На узкой лестнице

РАССКАЗЫ

НА УЗКОЙ ЛЕСТНИЦЕ

На диване маялась дурью беременная Наталья. Лежала на спине, согнув ноги, и читала пособие для практического врача. К изголовью был придвинут журнальный столик, и на нем лежали наручные часы с большой секундной стрелкой. Время от времени Наталья по этим часам подсчитывала пульс.

Муж ее, Василий, чинил транзисторный приемник. В электронике он ровным счетом ничего не понимал, но был глубоко уверен: если каждый проводок пошевелить, подергать, проверить надежность контактов, то что-то выправится и приемник заговорит.

— Тоска зеленая, — произнесла Наталья, прочитав очередную страницу, и потянулась за часами.

Василий отвлекся от работы и, прищурившись, молча посмотрел на жену, на ее устрашающих размеров живот, на синее платье в белый горошек, от которого рябило в глазах.

«Да за что же такое невезение, господи, — подумал он. — У других все по-человечески. Подошел срок — айда в родилку. Раз-раз — и готово… А тут…»

А дело было вот в чем: все сроки давно прошли, еще тринадцать дней назад Наташа должна была стать матерью. Из этих сроков исходил Василий, когда брал очередной отпуск. Жена родит, и он тут же отправит ее к теще в деревню, а сам, не мешкая, не тратя драгоценного времени, уедет к товарищу в Горно-Алтайск. Давненько зовет товарищ, обещает охоту, рыбалку, шашлыки и бочонок выдержанного самодельного вина.

Но жена не могла разродиться, и, похоже, пропадали и утренние зори, и барашек на вертеле, и бочонок вина.

Василий отодвинул от края стола газету, на которой был разложен разобранный приемник, и вытряс из пачки сигарету. Еще совсем недавно Наташа составила бы ему компанию. Но сейчас она люто возненавидела табачный дым, и поэтому Василий каждый раз выходил на кухню и высовывался в окно.

Тротуар закрывали деревья, и летнее буйство тополей, обилие открытого неба успокаивали лучше валерьянки, умиротворяли и пробуждали в душе светлые мысли.

А еще из кухонного окна хорошо просматривались балконы соседей. Что ни балкон — то яркая индивидуальность: один выложен кафелем, другой превращен в спальню, а на некоторых просто стояли пустые бутылки и ведра с мусором. Опрятен был балкон у старушки, жившей под ними, — чистенький, не забитый хламом.

Вот и теперь старушка дремала на своем мягком стуле с высокой гнутой спинкой, и под ногами у нее был сшитый из разноцветных лоскутов коврик. Василий уже знал: когда старушка отдохнет и уйдет в комнату, она унесет с балкона и стул, и коврик. И он всегда думал: тяжко быть на старости лет одиноким, за хлебом сбегать — и то самой.

Как-то Василию понадобилось разменять пять рублей, чтобы ублажить слесаря трояком. Время рабочее, и дома была только старушка. Она открыла и смотрела на Василия, и он должен был дважды повторить свою просьбу.

— А-а, — словно проснулась она, — проходите, проходите.

Василий зашел в комнату и удивился, как чистенько живет бабушка и как современно — мебельная стенка, палас, и даже эстампик на стене. А около открытой двери балкона — знакомый мягкий стул с гнутой спинкой, пестрый коврик и на нем валенки с черными нашитыми задниками.

Старушка тем временем беспорядочно вытаскивала из кошелька рубли, засовывала их назад и никак, наверное, не могла понять, зачем она достала кошелек и для чего перебирает эти бумажки.

Василий увидел ее растерянные глаза, морщинистые руки, сумятицу чувств, отразившихся на лице, и вдруг понял, как невозможно стар этот человек. И каждый благополучно прожитый день для него подобен подвигу. Два года он с Наташей живет в этом доме и ни разу не видел, чтобы к бабке кто-нибудь ходил. Впрочем, время сейчас какое-то странное, даже здороваются жильцы друг с другом случайно, когда уж встретятся глазами и отвернуться неудобно. А в гости друг к другу и подавно не ходят. Иной раз лучше без соли просидеть, но к соседу за щепотью ни-ни…

Днем невозможно жарило, а к вечеру небо обложило тучами. Дождь пошел ночью. Василий проснулся от звонкого дробного перестука капель, бивших в цинковый таз, оставленный на балконе.

Он встал и, пошатываясь спросонья, закрыл балконную дверь. Прежде чем глуше задернуть штору, взглянул на дома напротив, на верхушки тополей. Дома были без единого огонька и еле угадывались в темноте, а верхушки деревьев неистово раскачивало из стороны в сторону.

Он вернулся к постели, сел на край, сжал коленями ладони и стал думать, что лету, пожалуй, приходит конец; не успеешь глазом моргнуть, как погонят на картошку. А без него подобные мероприятия не обходятся, еще не было такого, чтобы про него забыли. Хорошо бы еще на день, на два, как в других организациях, так нет — вывезут недели на полторы, а то и поболе. Завод шефствует над совхозом, в котором не хватает рабочих рук, а у них, как видно, итээровцев девать некуда.

Наташка родит, и, может, вместе с ней поехать на недельку к теще, погостить? И снова впрягаться на целый год? Ждешь лета, ждешь, да так ни разу и не побываешь на природе.

Неделька у тещи — это тоже выход, это уже кое-что. Можно будет сходить за грибами, заготовить на зиму шиповник.

Тут Василия охватила тревога: чего-то не хватало в окружающем пространстве, такое ощущение бывает, когда внезапно прекращается тиканье ходиков. Недоумевая, он покрутил головой и вдруг понял: неестественно тихо лежит Наташа, как будто и нет ее, не шелохнется, не всхлипнет, даже дыхания не слышно. Он осторожно провел по ее лицу ладонью. Наташа отвернула лицо к стенке, а пальцы Василия стали влажными.

— Ты чего? — шепотом спросил он. — Что случилось? Может, вызвать врача?

— Мне страшно… боюсь, — проговорила она так, что он едва услышал.

Василий стал поглаживать ее волосы.

— Глупенькая, да чего тут бояться? Все проходят через это. Возьми, любая женщина.

— Я понимаю, а все равно страшно. Говорят, когда бабы рожают, то проклинают своих мужей.

— Успокойся, глупенькая, успокойся, проклинай и ты, если это поможет.

— Ну что ты… — сказала Наташа и прижалась влажной щекой к его руке.

— А бояться не надо, я же с тобой, я рядом, ты не одна, ты не как старушка, что под нами.

— А правда, — сказала Наташа, всхлипывая. — Случится с ней чего, так никто и не узнает.

— Не нагнетай ужасы, — мягко сказал Василий, укладываясь. — Ни с ней, ни с тобой ничего не случится. Сейчас у тебя просто нервы. Но это временно. Постарайся уснуть.

Оба затихли, и Василий уже впадал в полузабытье, когда видения теряют графическую четкость и, сливаясь друг с другом, рождают нечто фантастическое, как голос Наташи пробудил его, вернул на землю.

— Вася, а почему ты был против ребенка?

Теперь началось… Это воспоминание для него было сейчас самое неприятное. Что и говорить, он был неправ, когда сразу предложил Наташе лечь в больницу, а она — молодец — не согласилась. Плакала, но не соглашалась. Тогда ему казалось, что с рождением ребенка он перестанет чувствовать так полно, как сейчас, свою независимость, свою способность в любой момент начать, если потребуется, жизнь заново, и будет он, как трамвай, который идет только по заранее проложенным рельсам.

— Глупости говоришь, — сказал Василий. — Я никогда не был против ребенка, я только высказывал предположение: не преждевременно ли? Квартиру едва получили, да и то одна комната… Впрочем, теперь все это ерунда…

— Но ты был против! Вырастет наш ребенок, как ему в глаза посмотришь?

— Слушай, не используй свое положение, у меня нервы не железные.

— Я не использую. — Наташа теснее придвинулась к нему и затихла.

Уже засыпая, Василий думал: появится ребенок, и все пойдет по-другому — плавно и широко и, главное, полноводно. И еще он подумал: тихо-тихо, еле-еле, а капли на балконе все-таки слышны.

С утра Наташа отложила книги, которые так придирчиво читала накануне, и принялась за уборку. Ее лицо удивило Василия спокойствием и торжественностью, словно она приступила к самому главному делу жизни.

— Ты чего порхаешь, как бабочка? — обеспокоенно спросил Василий.

— Я тебе мешаю?

— Да в общем-то нет, но я на твоем месте все-таки лежал бы. Мало ли чего!

Наташа не ответила. Иногда наступали периоды, когда у нее проявлялась отвратительная способность выпадать из разговора: оттолкнется от какого-нибудь слова и начинает думать о своем. Вначале Василий переживал, бесился, но потом привык.

Одна мысль не давала ему последнее время покоя: вот когда мать была в положении им, Василием, интересно, отец требовал, чтобы она досрочно сходила в больницу? Требовал или нет? Может, требовал? А мать, наверное, как Наташа, плакала первое время по ночам и все-таки настояла на своем. А прояви она слабохарактерность, значит, не было бы его, Василия? Какая несуразная чепуха… Вот была бы глупость…

Василий поглядел на женину карусель, покачал головой, ушел на кухню и высунулся в окно. Да! Знатный прошел ночью дождище. Кусочек асфальта, который всегда был виден внизу, затопила мутная лужа, таз на балконе наполнился до краев, а вот у старушки было вообще что-то непонятное. Старухи всегда такие аккуратистки, такие чистюли — если бы из них действительно песок сыпался, они бы носили совок и щетку, чтобы тут же за собой убирать. А эта — умрешь от смеха — забыла вечером занести в комнату и стул, и коврик, и валенки; елки-палки, даже валенки… Сейчас они стоят набрякшие и напоминают не столько валенки, сколько сапоги из резины толщиною в палец. Ну и бабка… Вот начнет ахать и причитать. Сколько же ей сушить придется это хозяйство? Василий уже хотел было крикнуть Наташу, но она сама ворвалась на кухню, как азиатский смерч.

— Покурил? Давай в комнату. — В руках у нее была тряпка.

— Что за суета, что за надобность… Вот приспичило, — заворчал Василий и тут же забыл про старуху, про ее валенки-сапоги, опять его охватила тревога, потому что он почувствовал несоответствие мелкого дела, выполняемого Наташей, и торжественного, прямо-таки отрешенного от житейской суеты выражения ее лица.

Когда у жены лицо становится отрешенным, к Василию приходят грустные мысли. В последнее время ему все чаще казалось, что Наташа могла быть и получше: помягче, поласковей. Была же она другой! В те недолгие недели их первых свиданий все было чуть-чуть по-иному, проще, что ли, и спокойней… К большой радости, к святому изумлению, что в миллиардной толпе человечества, в бесконечной веренице эпох им выпало повстречать друг друга, добавлялась еще и маленькая радость: они были свободны, ничем не обязаны друг другу, не опутаны житейскими условностями, могли говорить о себе все что угодно, и о том, кого любили, и даже о том, как любили. Те недели и первое время после свадьбы они словно пребывали во хмелю от сознания сохранившейся свободы, от полной душевной раскрепощенности.

А потом, словно невзначай, даже как будто бы и без особого повода, стали сами собой случаться первые легкие щелчки, какие-то упреки…

Он удивился и обиделся, что эту кампанию начала Наташа. А она, в свою очередь, думала, что все начал он, и тоже обиделась.

К тому времени, когда Василий узнал, что у них будет ребенок и тут же предложил Наташе как самый удобный выход — больницу, для нее все было решено, отмерено по семи раз, предугаданы любые слова, которые может, исходя из мужской ограниченности и мужского эгоизма, говорить Василий, и на каждое из них найден убедительный ответ. Наташа не только мечтала о ребенке, она понимала — он необходим. Необходим, как столб в шатровой палатке. Слишком много своих дел появилось у каждого. Еще влюбится Василий в какую-нибудь сотрудницу… Теперь все пошли страшно деловые, даже романтики перековываются в рационалистов. Чтобы долго любить человека, нужно видеть, как он работает, как он живо и находчиво откликается на происходящие вокруг события.

Наташе с каждым днем все настойчивее хотелось знать — не чувствовать, а именно знать, — что Василий постоянно думает о ней. Но она убеждалась по разным мелочам: это не так. Взять последнее время. Она приляжет — он не спешит, как прежде, тут же к ней; он в это время может чистить мундштук, точить столовые ножи, перебирать коллекцию монет, делать все что угодно, чтобы только не подойти к ней, не присесть рядом, не прикоснуться. Наташа считала себя обворованной, тут и получались щелчки.

Василий тоже в долгу не оставался.

А ребенок будет цементировать…

В одну из перебежек из кухни в ванную Наташа задержалась и сказала с удивлением, словно сама себе задала вопрос:

— Старуха под нами зачем-то мягкий стул мыла и валенки…

— Не мыла, — ответил Василий. — Это они с вечера остались.

Василий потрогал ладонью лоб, вздохнул и дал себе слово сегодня же написать товарищу в Горно-Алтайск, извиниться и все прочее; сообщить, что судьба играет человеком, а человек играет на трубе.

Кстати, Наталья окончила музыкальную школу. Трудно сказать, чему их там учили и почему ей не привили особой чувствительности к музыке. Симфонические концерты по телевидению она не слушает, а приемник настраивает на волну «Маяка». В ее исполнении Василий только один раз слышал романс «Я встретил вас», было это в гостях, довольно поздним вечером, и Наташа не играла до тех пор, пока не выключили верхний свет и не поставили по бокам две зажженные свечи. Это было здорово и убивало наповал. Тогда они еще только встречались. Тогда же она под большим секретом сообщила, что хорошо знакома с известным московским композитором. И у них даже что-нибудь и получилось бы, будь композитор чуточку внимательней, а то — эгоист, дальше некуда. Тогда они вместе осудили его: уж эти знаменитые москвичи, так и думают они, что им все дозволено.

Сейчас-то Василий понимает, что Наташе до того композитора, как ему, Василию, до Софи Лорен, но тогда ему нравилась эта маленькая ложь, она поднимала его в собственных глазах.

А он ей, в свою очередь, рассказывал, как больше года бродяжничал по России, набирался жизненного опыта. Подрабатывал, как придется, и двигал дальше. Что ни день — то приключения, борьба — за жизнь, за право оставаться человеком. А на самом деле никогда он не бродяжничал: и надобности не было, и родители не пустили бы. Сейчас и вспоминать-то противно о своем вранье. Зачем это было нужно? Для чего? И это в то время, когда их ничто не связывало и оба они чувствовали святую душевную раскрепощенность. Вот и приходят сейчас иногда туманные мысли, что они, помимо своей воли, мелко мстят друг другу за прежние красивые неправды. Чем дольше они были в супружестве, чем ближе узнавали друг друга, тем откровенней происходило то, что происходит с бумажным рублем, когда он не подкреплен настоящим золотом.

От красивых сказок жить в дальнейшем веселей не стало. Когда они поженились, родители выдали им по пятьсот рублей с каждой стороны и отправили на частную квартиру. Старики сказали: дерзайте самостоятельно, под лежачий камень вода не потечет.

С мокрыми волосами, закрученными наподобие короны, Наташа вихрем прошла по комнате, и снова Василий почувствовал тревогу, словно смотрит она на все в последний раз. Он решил высказаться по этому поводу, но Наташа опередила его.

— Каша в духовке, — сказала она, — суп на плите. С едой все в порядке. Смотри, не опускайся, не зарастай грязью.

— Ну, знаешь ли, — возмутился Василий. — Я не слесарь дядя Федя…

— Тише! — приказала Наташа шепотом и подняла указательный палец. — Иди, вызывай «скорую помощь».

Василий от неожиданности так и присел.

«Это конец!» — промелькнуло в голове, да с таким сильным чувством, словно вплотную приблизилась всемирная катастрофа. Вместо радости — сколько они ожидали это событие! — предчувствие внезапного и страшного конца. И ноги ослабели, и в горле — как после стакана ледяной воды.

— Может, подождем? — вдруг попросил он. — Может, как-то образуется?

Тон был жалобный, и Наташа посмотрела на него с презрением:

— Вы-зы-вай «ско-ру-ю»!

С этого момента все закружилось, все завертелось… Он звонил, диктовал Наташкины данные, высовывался в окно, словно что-то мог увидеть за деревьями.

«Скорая помощь» прибыла очень быстро. В комнату вошла тучная пожилая женщина в белом халате, заметно напудренная, с большими красными губами; по груди у нее спускались резиновые трубки фонендоскопа, удерживаемые на шее стальной пружиной. Она тут же встретилась взглядом с Наташей и направилась к ней, задев тугой душистой волной Василия и бросив ему через плечо:

— А вы на кухню!

«Земля трещит, как пустой орех, как щепка, трещит броня», — вдруг вспомнилась старая песенка, и чтобы она не застряла в голове, Василий сказал вслух:

— Старик! Не суетись!

Он успел увидеть — стоит у горизонта свинцовая тучка, похоже, снова к дождю… Но тут его окликнули, и энергичная врачиха сказала:

— И вы с нами.

— Я понимаю, — покорно ответил Василий.

Он был готов делать все, что прикажут; сейчас для него две эти женщины были высшими командирами.

Василий и Наташа устроились в салоне микроавтобуса, а врачиха взгромоздилась на высокое неудобное сиденье рядом с шофером. Села она вполоборота, чтобы видеть Наташу; перегородки, разделяющей салон и кабину, не было, так что — одна компания.

— Что-то, наверное, случилось, — сказала Наташа и пояснила врачихе: — Старушка под нами живет, всю ночь у нее на балконе валенки и мягкий стул мокли.

— Ага, — охотно подхватил Василий. — Ночью так хлестало, а у нее все мокло.

— Старуха чего, одна живет? — спросила врачиха.

— Как перст, — ответил Василий.

— Совсем никого нет? — настойчиво уточнила врачиха.

— Соседи говорят, три сына, — ответила Наташа. — Но точно не знаем, живем здесь недавно, так ни с кем особенно…

— Все правильно, — удовлетворенным и враз потеплевшим тоном сказала врачиха. — Уж эти старые галоши… Одинокие несчастные эгоистки… Жизнь живут для себя, для своего личного удовольствия. Что, по-вашему, все три сына дураки? Все три — плохие, а она одна хорошая? Э-э, нет, так не бывает. Справляла, наверное, всю жизнь свои личные удовольствия, а страдали — дети. Вот и не хотят теперь, не берегут ее старость. Кому это нужно — беречь!

— Может, все не так, — слабо возразила Наташа. — Мы же толком ничего не знаем.

Врачиха посмотрела на нее сбоку и свысока:

— Да, пожалуй, все так. Именно так и бывает сейчас. За двадцать лет на «неотложке» чего не насмотришься.

И врачиха отвернулась.

Свинцовая туча прошла стороной, и район, где живет Василий, едва окропила несколькими каплями.

Все! Непривычная полная свобода — и странная удручающая пустота. Давно Василий мечтал о таком вот моральном отпуске. Но, к своему немалому удивлению, он обнаружил, что делать, в общем-то, нечего. Даже прогуляться к кому-нибудь лень. Часа через четыре уже можно будет позвонить Наташе. Все, казалось бы, хорошо, но вот что-то все-таки угнетало… Какой-то смутный, непонятный, давящий груз.

Кто-то постучал в дверь: звонок не работал. Василий открыл и увидел невысокого человека в темном костюме, наглухо застегнутом, с блестящими волосами, расчесанными на прямой пробор, со свернутым зонтом в руке, и рядом с ним парня, который был головы на две повыше.

— Прошу покорно извинить, — начал мужчина, — но дело вот в чем: я сын той женщины, которая живет под вами. А это, — кивнул он на парня, — внук ее, и мой, так сказать, сынишка. Мы звонили и стучали к бабусе, моей, так сказать, мамаше, но она нам не открыла. Мне сегодня приснился плохой сон, мы взволновались: может, чего случилось?

— Да, — сказал Василий, — вполне возможно, что-нибудь случилось. У нее на балконе мокнут мягкий стул и валенки.

— Вот видите, мы тоже беспокоимся. Мы даже в замочную скважину посмотрели, но ничего не увидели, в коридоре темно. Но зато из замочной скважины нам сильно надуло в глаз. Такой сквозняк… Думаем, дверь на балкон открыта. У вас, простите, веревочки не будет?

— Какой веревочки?

— Да любой. Какой-нибудь рулончик, бельевой хотя бы.

— Должна быть.

— Презентуйте на минуточку и разрешите пройти через вашу комнату: мальчик по этой веревочке спустится на бабушкин балкон и откроет нам дверь.

Василий тут же проиграл в голове заманчивую возможность немедленно проникнуть в тайну старухи и увидел всю несостоятельность метода.

— Нельзя, кто будет отвечать, если мальчик сорвется?

Карлик помолчал, пошевелил зонтом половик у порога, пробор на голове был ровный, словно прочерченный мелом по линейке.

«Гражданин из сферы обслуживания», — подумал Василий.

— Вы, пожалуй, правы, не стоит рисковать. Слишком дорогая цена. Мы еще попробуем позвонить и постучать.

Незаметно подошел вечер. На улице все так же светило солнце, но в косых лучах его уже не было яркости. Там, где залегли тени, исподволь накапливался сумрак; разнообразные звуки, приходившие с улицы, стали мягче, спокойнее, незаметней.

Василий позвонил в роддом и спросил: как дела? Через минуту девичий голосок радостно пропищал:

— Девочка, поздравляю вас! Родилась в семнадцать часов тридцать минут.

— Послушайте, это точно? Вы ничего не перепутали?

— Да точно же… Ох, какие вы все, папаши…

Сердце билось так, что дыхание стало прерывистым. Он прилег и попытался осознать свое состояние. В висках молоточками пульсировало: отец! отец! отец!

Василий посмотрел на часы — около восьми, значит, два с половиной часа он уже был другим, два с половиной часа он уже не принадлежал только себе, как это он чувствовал всегда. Теперь он принадлежал — Им! И в первую очередь — Ей! Дочке!

То, что он сейчас испытывал, можно было, пожалуй, сравнить только с первым утром супружеской жизни, когда он, рано проснувшись, мгновенно ощутил рядом прекрасное существо. И он вздрогнул всем телом, словно от удара током, и моментально и ясно осознал: нет теперь прежнего Василия, и все в жизни каким-то образом изменилось. Первая близость с женщиной, словно могучая волна, вознесла его на новую нравственную ступень, и окружающий мир многократно усложнился. То, что вчера казалось пустяком, сегодня пустяком уже не казалось. Он провел рукой по лицу жены, как будто удостоверяясь в подлинности, в реальности существования ее; прикосновение его было нежным и легким. Потом он ходил по комнате, разглядывал Наташкины вещи, развешанные на спинке кровати, разбросанные на стуле, и все время был в таком состоянии, словно через него пропускали электрический ток.

Тогда он даже не смел предположить, что это чувство не на всю жизнь, что вскорости многое пройдет, постепенно растворится в монотонном житейском потоке. И чем сильнее захватывал этот поток, тем все меньше верилось, что когда-нибудь еще будут возможны подобные минуты.

С частной квартирой оказалось не так-то просто. На объявления никто не откликнулся, и Василий после работы ходил по дворам, заводил знакомства с дворниками и всезнающими старухами. Нашел комнату в частном секторе, с отдельным входом, но без удобств. Вода во дворе и дровишки тоже; словно из гигантских спичек сложенная поленница, пахнущая преющим осенним лесом.

Не прошло и двух месяцев, как Наташа сказала задумчиво — она сидела на корточках перед открытой печкой и наблюдала, как медленно поддавались огню отсыревшие дрова:

— Еще одна девчонка из нашего класса выскочила замуж.

— Повезло, — сказал Василий.

— Да! Повезло! — с вызовом повторила Наташа. — Они тут же купили кооперативную квартиру. Двухкомнатную.

— Значит, жулики. Откуда сразу столько денег?

— Родители помогли.

— Ну, знаешь ли… Почему тебе не помогли? Ты же одна дочка.

— А ты один сынок. Ты работаешь младшим инженером за какие-то гроши, а у той муж защитил кандидатскую.

— Видали мы таких кандидатов, — сказал Василий и показал, что сплевывает.

На этом разговор прекратился, но у Василия долго еще скребли кошки на душе. Он и сам видел, как лезут, как работают локтями другие, и глубоко переживал, что у самого не получается. Спасибо армии, хорошего техника из него сделала, удостоверила это солидным свидетельством, а то бы только мечтать о чистой интеллигентной работе. Но будущего на ней, похоже, не сотворишь. Уйти же в простые рабочие — духа не хватает. А платят действительно мало. Хотя вообще-то человек существо такое: сколько ни плати, всегда будет мало.

Но теперь Василию будет везти! Он даже зубами скрипнул — обязательно должно везти! Отныне он обязан долго жить, хорошо зарабатывать, ставить на ноги существо, которому он даровал жизнь. Стоп! Стоп! А Наташкины слова: хотел ли даровать? Да! Хотел! Тысячу раз — хотел… И чего бы там ни бормотала Наташка, как бы ни казнила его в приступах плохого настроения, высшее благо, отпущенное природой человеку, — даровать и сохранять жизнь, чувствовать свою причастность, свое прямое пособничество в том, что вокруг все живет, расцветает и множится; в случайном миге бесконечного времени, наперекор всему! Именно так!

Василий почувствовал жажду деятельности, а поскольку дома делать было нечего, решил сбегать за угол, купить цветов, чтобы первый утренний визит к Наташе обставить как следует.

Итак — за цветами!

Дверь в квартиру старушки была приоткрыта. И с плеч Василия свалился тяжелый груз. Так вот что его угнетало…

«Действительно, чудят старые галоши, как хотят», — подумал Василий. И тут же забыл об этом.

Домой он вернулся около десяти: не выдержал, съездил к родителям. Те ахали, охали, настойчиво выпытывали подробности и никак не хотели понять, что Василий при сем таинстве не присутствовал.

Отец сказал:

— Пенсию принесут двадцать девятого, считай, она ваша, купите малышке, что требуется.

Василий промолчал: денег в доме было не густо. Раз он не поехал в Горно-Алтайск, надо окончательно рассчитаться за мебель, которую брали в кредит. Наташкины декретные разошлись на разные ползунки, распашонки и одеяльца. И коляску купили, импортную, с окошком, пусть лопнут от зависти дворовые обыватели.

Дома Василий бросил авоську на стол и навис над телефоном, соображая, кому бы позвонить; просто сил нет, как хотелось с кем-нибудь пообщаться. Пока он раздумывал, припоминая лица и номера, в дверь постучали, и Василий обрадовался и удивился: у кого же, интересно, такая интуиция?

Пришла соседка, живущая через стенку, женщина лет сорока, общительная и добрая. Когда Василий и Наташа вселились сюда, она первая объявилась, предложила свою помощь. Она все умеет: и щели зашпаклевать, и гардины повесить, и побелить, и покрасить. А может и за хлебом сбегать.

— Ну, как у вас? — весело спросила соседка.

— Дочка, — ответил Василий.

— Ой, радость моя! Ой, как хорошо! Все, теперь помощница есть. А я вот решила по квартирам походить, пока все дома. У нас на венок принято собирать, когда кто усопнет… Бабушка под вами умерла.

— Как? — только и смог сказать Василий.

— Да вот так, как и все… Мучилась — ужас, не дай бог такой смерти. Сын с внуком приходили, стучали, стучали, никто не открывает. Тогда дверь топором отжали. А она тут же, под дверью, и лежит. Сутки, наверное, ползла к дверям. Еще теплая была. Хоронить будут или завтра, или послезавтра. Жара, нельзя долго держать.

В первую минуту Василий не мог понять случившегося, не поверил. Он молча смотрел на соседку круглыми темными глазами, смотрел не мигая, и это, наверное, было неприятно, потому что она отвела взгляд и стала словно бы оправдываться:

— Так-то вот… Была — и нету… Тут и мы виноваты, все виноваты. Заметили же — не появляется… Кто-нибудь обеспокоился? Ку-уда-а там! А шутить — так все: жениха нашла, к жениху ушла. А чтобы подняться к ней, узнать в чем дело — нет. Это же надо подниматься, лишние шаги делать. А кто будет лишние шаги делать? Кому это нужно? Нам сейчас друг до друга… — Соседка покачала головой и замолчала.

— Извините, я ваших порядков не знаю, по скольку собираете?

— Твердого тарифа нет, кто сколько даст, — ответила соседка. — Кто и рублевку, а кто и ничего, есть кашалоты.

Василий достал из кармана сверкающий юбилейный рубль.

Соседка подбросила денежку на ладони, лицо ее расцвело, и было видно, как она прямо на глазах проникается к Василию еще большей симпатией.

Василий закрыл дверь и прошел на кухню. Не зажигая света, встал у окна. Беспросветная темень царила над городом. И таким Василий почувствовал себя маленьким, ничтожным, что горло перехватил спазм. После соседкиного сообщения все вдруг сместилось и перемешалось. Так исподволь накапливается электричество, и когда образуется излишек его, — в какой-то неожиданный момент сверкает молния. Вот и у Василия что-то накапливалось в тайниках подсознания, что-то тасовалось, выстраивалось в определенный порядок, и ему казалось, что все идет правильно, как и должно идти. Но вдруг вспыхнула молния, и распался четкий порядок, и как будто бы не было никогда этого порядка.

А он, Василий, уже не первой молодости. Это Наташке двадцать четыре, ей пока что проще, тут и спросить не с чего: школа, институт, теперь вот — ребенок… Жизнь Наташку еще не испытывала серьезными развилками. А ему через год разменивать четвертый десяток. Женился поздно, в двадцать семь лет; наивно полагал: чем дольше и тщательней выбор, тем надежней. Ерунда! Как повезет!

Ни городов, ни профессий Василий не менял. Подобно взвешенной частице, стоял на одном месте, жил, смотрел, как живут другие. Смотрел и слушал. И сама жизнь, условия ее учили Василия сохранять неподвижность, занимать одно и то же положение, какие бы там подводные течения ни возникали, как бы ни взбалтывали сосуд. По крупицам накапливал он золотой свой, бесценный опыт, выстраивал четкий нерушимый порядок. И уважал себя за то, что сумел-таки найти честный контакт — без унижений, без пошлых изгибов — между своей совестью и совестью окружающих.

Впервые о такой взаимосвязи он задумался еще в армии. Было тогда их три неразлучных друга: он, Боря из Горно-Алтайска и еще один из Рязани. Тайн между ними не было, касалось ли это домашних дел или служебных. Они вслух читали письма, делились посылками, выручали друг друга последней папиросой. Однажды Василий и Борис были в дозоре, и почта пришла без них, был пропущен жгучий момент, когда старшина запускает руку в рюкзак, достает письмо и выкрикивает фамилию. И каждый раз замирает сердце, потому что следующее письмо обязательно должно быть твоим. Тот, который из Рязани, весь вечер ходил молчаливый, какой-то подавленный. Василий и Борис решили, что он получил плохое известие. Но как ни пытались они узнать причину, ничего не получалось: все хорошо, все отлично, повода для переживаний нет. После отбоя тот сразу же накрылся с головой одеялом и затих. Василий и Борис поболтали немного о том о сем — койки друзей стояли рядом, — и показалось им странным, что товарища так быстро потянуло в сон. Постепенно казарма затихла, стали раздаваться первые храпы и первые злые советы:

— Сапогом его!

А этот, из Рязани, как умер. Может, задохнулся? Сорвали одеяло и обалдели: товарищ лежал в обнимку с огромной жестяной банкой джема; запускал туда палец, поддевал, сколько сможет, и отправлял в рот. Друзья растерялись и молча смотрели на него, а он смотрел на них перепуганно, инстинктивно закрыв банку растопыренными пальцами.

Дружба была самым позорным образом предана, растоптана, оплевана. Стали решать: как проучить подлеца. Избить? Нет, слишком все просто, к утру очухается. Не разговаривать? Других друзей найдет, таких же подонков, как и сам. И тогда они придумали самое жестокое наказание: пусть сейчас же, на их глазах, пятерней, пальцем, как угодно, съест всю банку. Тот вначале обрадовался, что так легко отделался. Но чем ближе становилось донышко, тем сильнее проступали на его лице му́ка и отвращение.

Василий, глядя на того, испытывал и злорадство, и ненависть, и зависть: жрет, скотина, не горчицу, а клубничный джем. Но потом отвел взгляд. Ему стало не по себе, как бывает не по себе сильному воину перед беспомощным врагом, которого все-таки необходимо уничтожить. Ему стало стыдно и за себя, и за того, и вообще — за людей. Самые умные — и самые жестокие! Что они делали? Они медленно казнили себе подобного, и, самое главное, — наслаждались этой медленной казнью…

А сегодня весь день? Старуха… Та, что под ними… Как ни утешай себя, как ни доказывай себе, что ты несообразителен до тупости, что закручен суетой, повязан беременной женой, — все это, в сущности, наивные и вовсе не успокаивающие отговорки. Все он видел, все предчувствовал. Просто боялся потревожить себя лишним движением.

А-а-а… Умирает тот, кому суждено умереть. И не нам судить природу.

Василий щелчком отправил окурок в окно, проследил, как огненная точка описала плавную дугу и пропала в черной листве тополя.

Узнать бы, как звали старуху, и этим именем назвать дочку…

Он долго не мог уснуть и слышал, что и под ним не спали: там передвигали мебель, глухо бубнили мужские голоса, женский, тонкий, плакал…

Утром Василий в белой рубашке, с коробкой конфет и бутылкой сухого вина — на всякий случай, может, кого удастся угостить — спускался по лестнице. А навстречу ему два грузчика, хрипло дыша, затаскивали гроб. За ними поднимался сын старухи. Его еще не было видно, но слышался ласковый голос, который, как несмышленышей, уговаривал грузчиков:

— Осторожненько, осторожненько, как бы не ободрать. Такая узкая лестница.

Василий остановился как вкопанный. Еще секунда — и появится ровный, словно прочерченный мелом по линейке, пробор. Что они скажут друг другу, когда встретятся взглядами?

И Василий бегом вернулся к себе, прикрыл дверь, стоял и ждал, когда утихнет возня этажом ниже.

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

Никогда еще не было, чтобы Викентий Викентьевич на пути к уважаемой им женщине Раисе Михайловне чего-нибудь не претерпел в городском транспорте. И пуговицы у него рвали, как ножом, выковыривали вместе с корнем; и чемоданчик открывался при выходе из автобуса, и просыпались оттуда на заплеванный асфальт, на грязный бумажный мусор всякие вещицы, необходимые в хозяйстве: от пакетиков лаврушки и зубной пасты до бельевых прищепок. Был случай, когда анемичная девица с наглым выражением лица продавила своим «гвоздиком» штиблет Викентия Викентьевича. И всегда какой-нибудь пассажир находил повод обругать его, сделать ему замечание. Викентий Викентьевич только втягивал голову в плечи, становясь от этого еще меньше и тоньше, но дух его в унизительных подобных ситуациях оставался тем не менее на высоте. В пустопорожние препирательства не вступал.

А в этот раз Викентия Викентьевича прихватило в метро. Он всегда спешил, постоянно несся чуть ли не бегом, ловко отыскивая зазоры в монолитном, на взгляд какого-нибудь приезжего, человеческом потоке. И вот когда он прыгал по ступеням на переходе и только хотел обогнать очередного — неловко повернулся, и в груди его с левой стороны что-то зажало, такое было ощущение, будто бы дьявольской резиной подтянуло плечо к бедру, и главное — изнутри. Не так это было больно, как страшно. Так и показалось, что пришел конец света. Но Викентий Викентьевич был по профессии психолог, поэтому тут же взял себя в руки и с иронией подумал: «Спазм? Очень мило! Откуда бы он мог взяться?»

Стараясь не делать лишних движений, он добрался до моста, оперся на низкие перила и стал массировать грудь.

Внизу остановился поезд. Здоровые, деятельные, не ведающие спазмов товарищи так стремительно хлынули на перрон, что создавалось впечатление: если бы они не хлынули, не вывалились на перрон, вагон лопнул бы наверняка.

Викентий Викентьевич поднял глаза и увидел группу иностранцев, кого-то, видимо, поджидавших. Пожилая женщина в очках в пол-лица наблюдала за Викентием Викентьевичем. Когда он встретился с ней взглядом, она положила руку на сердце, сделала скорбную мину и произнесла вопросительно и соболезнующе: «О? О?»

Викентию Викентьевичу стало так неудобно, хоть сквозь мостик проваливайся. Он покачал головой, сказал: «Найн», ему тут же стало легче, и он, не медля, припустил дальше. Он бежал и думал: надо же, только иностранцев и не хватало.

А Раиса Михайловна в это время пробовала вилкой свеклу и никак не могла сообразить: дошла ли она или еще пусть покипит? Женщина часто в последнее время ловила себя на мысли: куда же деваются прежние житейские навыки? За что ни возьмется, за любой пустяк, да вот, кстати, ту же свеклу для винегрета сварить, как начинают одолевать сомнения: холодной водой заливать ее или бросать уже в кипящую? С удивлением и даже с определенной гордостью думала тогда Раиса Михайловна: какой же она все-таки зряшный человек. Именно! Именно!

Жила она в хорошенькой однокомнатной квартире с просторной прихожей и большой кухней. В комнате на аккуратных полочках ровными рядами стояли книги. Было их не так много, как, допустим, у нынешнего торгового работника, но это были хорошие книги, и она ими гордилась. На трельяже и на длинной полированной тумбе удачно разместились красивые декоративные свечи. Одни напоминали крученые рога диких козлов, другие были круглые, как бомбочки, с язычками фитильков; были и квадратные, и одна даже треугольная, привезенная откуда-то из Прибалтики. В сосуде из голубого стекла всегда стояли живые цветы. А еще был балкон, там вызревали помидоры, посаженные Викентием Викентьевичем, и висела бельевая веревка, каким-то остроумным способом прикрепленная им же к бетонной плите. Веревка стоила Викентию Викентьевичу нервов.

Детей у Раисы Михайловны не было, но это ее мало волновало. Держалась она молодцом, особенно когда перехватывала скорбные жалеющие взгляды многодетных мамаш, живших с нею на одной лестничной площадке. Но это бывало редко, только в тех случаях, когда кто-нибудь из них приходил к ней одалживаться до получки. Раиса Михайловна приглашала в комнату, прямо затаскивала соседку за рукав. Ей хотелось, чтобы та видела, какими красками играют диковинные свечи, как свежи и очаровательны розы в голубом сосуде…

А у соседки, у глупенькой, так и стояло в глазах: ребеночка бы сюда. И Раисе Михайловне хотелось тут же объяснить, что ей, школьной учительнице, детей хватает так, как никому, наверное. Бывают минуты, когда хочется закрыть глаза и убежать от них куда-нибудь подальше. Вот и бежит она домой — отдышаться. При всем при этом удивительно только одно: почему же, когда приходят длинные праздники, Раиса Михайловна начинает маяться, уже на второй день в душе образуется такая скверность, словно ее заочно увольняют с работы.

А Викентий Викентьевич был уже на ближних подступах к дому Раисы Михайловны. Оставалось ему пробежать березовую аллею, обогнуть теннисный корт, и вот тогда бы он мог считать хлопотливый путь оконченным. Рядом с ним, не глядя по сторонам, спешил по своим жилищам трудовой люд. Озабоченное, а то и злое лицо трудового люда было психологу Викентию Викентьевичу и понятно, и близко: он многое знал о их душах, все научные толкования синдромов… А вот Раиса Михайловна ведет себя по-другому — легкомысленно и беззаботно, как не подобало бы вести себя в тридцать пять. Других учит.

Викентий Викентьевич не думал сегодня ехать к ней, но она позвонила к нему на работу — случай из ряда вон — и проинформировала, что четвертый день на больничном.

— С чем и поздравляю, — сказал он, посинев от злости: так поздно было доложено об этом.

Потом он стал выяснять симптомы, но она отмахнулась: а-а, обычное ОРЗ.

— Между прочим, после этих обычных, как выразились вы, оэрзэ людей отвозят в кардиологический центр.

— Что-то не слышала.

— Если не слышали, это еще не значит, что не существует.

— Я по другому делу, Викентий.

Так они и звали друг друга: она его по имени, а он ее еще и по отчеству. Язык не поворачивался сказать просто: Рая. Сначала «выкали» в шутку, а с некоторых пор как прикипело.

— Так вот, Викентий, нужен ваш совет: соседка предлагает взять собачку. Бедняжка потеряла хозяев. Сидит в подъезде.

Викентий Викентьевич разволновался.

— Раиса Михайловна, да погодите, умоляю вас, не порите горячку. Разве такие серьезные вопросы решаются с ходу? Дайте время обдумать. Я приеду сегодня к вам. Только без меня, ради бога, ничего не предпринимайте. Собачка-то хоть какая?

— Соседка говорит, хорошая.

— Я понимаю, а масть? Масть? Ну порода?

— Забыла, но знаете, что-то спортивное. Кажется, гимнаст, нет, наверное, борец.

— Боксер?

— Точно.

— О мама, — закатил глаза Викентий Викентьевич.

Вот такие, значит, были дела. Раиса Михайловна, не сразу сообщив о своей болезни, тем самым щелкнула Викентия Викентьевича по носу: знай, дескать, петушок свой шесток. А Викентий Викентьевич отводит в ее жизни для себя куда более достойное место.

Он уже огибал теннисный корт, когда его внимание привлек незнакомый предмет, лежавший на обочине, у деревянной городьбы. В общем-то, обыкновенная железяка, но было в ней нечто такое, что заставило пробежавшего было мимо Викентия Викентьевича вернуться. После внимательного рассмотрения железяка оказалась симпатичным решетчатым прямоугольником, размером с книгу, и покрыт он был черной эмалью, так и подумалось: какая-то внутренность от холодильника. А что? Прекрасная подставка, допустим, под горячую сковородку. Раисе Михайловне всегда недосуг заниматься подобными пустяками. Должна оценить!

Викентий Викентьевич достал из чемоданчика газету и завернул штуковину. Получился очень аккуратный сверток, как из магазина.

В подъезде Викентий Викентьевич прошелся взглядом по всем закоулкам. Боксера не было…

Сваренная свекла лежала в мойке, а Раиса Михайловна, примостившись рядом на табуретке, склонилась над толстенной книгой. Она хотела, пока стынет свекла, прочитать всего одну страницу. Но втянулась и позабыла обо всем на свете.

Это желание, странное для учительницы литературы с двенадцатилетним стажем — прочитать от начала и до конца «Войну и мир» Льва Николаевича Толстого, — пришло само по себе, без каких-нибудь там внешних толчков. И переросло желание в потребность, да в такую сильную, что Раиса Михайловна поставила на книжную полку вырезанный из журнала портрет Василия Макаровича Шукшина, которым и закрыла две большие книги. Пусть не смущают! Откуда возьмет школьная учительница столько времени, чтобы осилить их?! Выручило ОРЗ. Как будто свыше угадали ее желание и напустили на бедную женщину вирусы. Температура держалась недолго, и Раиса Михайловна наконец-то стала читать, да с такой страстью, с таким нетерпением, словно школьник под партой, как будто бы вот-вот кто-то подойдет и отберет книгу.

Когда раздался звонок, Раиса Михайловна вздрогнула, подняла глаза и увидела окоченевшие красные клубни в мойке, сразу же все поняла, где она находится и что происходит вокруг. Она заложила в книгу спичку и пошла открывать.

Едва Викентий Викентьевич ступил на порог, он тут же заговорил:

— Что вы делаете? Зачем вам собака? Это же новый член семьи, это же дополнительные хлопоты. У вас не хватит терпения гулять с нею дважды в день. В конце концов у собаки должен быть хозяин. Он найдется. Подумайте хотя бы о нем. Даже элементарная логика…

— Опять, Викентий, вы за свое. Да при чем здесь логика? Собака приобретается по порыву. Зов сердца, понимаете? Но успокойтесь. По вашему тону я поняла: или вы или собака. Вас-то я немного знаю, а с собакой еще знакомиться. Поэтому я выбираю вас.

— Всегда вы все перевернете, — тут же успокоился Викентий Викентьевич. — Ну да ладно, я вам не судья. А у меня, между прочим, вам подарочек. — Он присел на корточки, достал из чемоданчика газетный сверток. Раиса Михайловна тут же понесла его в комнату. Так и думала она, что это коробка конфет, вон как перепугался, что в доме появится еще собака, — конфеты принес. Никогда не приносил ни конфет, ни цветов, а тут, как миленький, мигом. И каково же было ее удивление…

— Что это за мерзкая железяка? — закричала она.

Он стоял рядом, выжидая момент, чтобы вручить ей упаковку хорошего лекарства «Бисептол» — пусть полечится как следует.

— Во-первых, это не железяка, а во-вторых, не мерзкая, как выразились вы. Это ваша помощница, это подставка под любую горячую вещь. Можете даже утюг поставить.

— Уберите ее немедленно. Вы слышите? Отнесите ее на кухню, в коридор, куда угодно.

— А напрасно!

Раиса Михайловна разволновалась; она хорошо переносила бестолковость детей, а взрослым… взрослым не прощала. Она встала у балконной двери, смотрела, как раскачивает ветер провисшую бельевую веревку, и представляла Раиса Михайловна на своем месте княжну Марью. Вот так же стоит княжна у открытого окна и с такой же, как и у Раисы Михайловны, болью думает о князе Андрее: сушит все-таки мужчин умственная работа. Раиса Михайловна не раз убеждалась: в женской душе мужчины совершенно не разбираются. Они судят по себе и не хотят понять, что у женщин-то все по-другому. Хорош психолог, приносит в дом женщины паршивую железяку и дарит ей, словно букет хризантем. Им только подарить, дальнейшее их не волнует, они даже не догадываются, бедной женщине ломать потом голову: а что они, мужчины, имеют в виду, делая тот или иной подарок. Любой пустяк, а уж тем более знаки внимания, женщины воспринимают чувствами. Женщина сильна своим особым женским эгоизмом, и это называется быть личностью. А иначе нельзя, иначе будет, как у Льва Николаевича: было за что ценить, не было за что любить.

— Болезнь совсем ослабила ваш организм.

— При чем тут организм… Мне хотелось бы знать, до каких пор вы будете носить в мой дом всякие болтики и шурупчики? Как видите, я прекрасно обхожусь и без них.

— Смотрите, какая смелая женщина.

На букетик цветов полку не повесишь и под холодильник не подложишь его, чтобы тот дребезжал не так звонко. И вот эти ее реплики лишний раз показывают несовершенство ее природы: полное отсутствие практичности. А она, когда стала задумываться, что же ее раздражает в Викентии Викентьевиче, уяснила, наконец, для себя: он несет в себе отпечаток среды.

Справедливости ради надо сказать: он в ней — несовершенство, она в нем — отпечаток обнаружили не сразу; поначалу все у них было как у людей. Познакомились они в читальном зале городской библиотеки. Раиса Михайловна забежала туда полистать иллюстрированные журналы, а Викентий Викентьевич — покопаться в справочной литературе. В кино ходили, бывали в Центральном парке культуры и отдыха. О себе рассказывали. У Раисы Михайловны оставался на всем белом свете единственный родной человек — мама в деревне. А у Викентия Викентьевича никого не было, воспитывался в детдоме. События они не торопили, проверяли надежность чувств. Загс, считали они, никуда не убежит. На счастье ли их, на беду ли, но шелестела тогда всеобщая молодежная дискуссия: загс — не старомодно ли это в век синхрофазотрона? На задорные письма в газеты отвечали почтенные ученые, они говорили, что не старомодно, и приводили цитаты из классиков. А кто сейчас читает цитаты? Могильщики загса и семейных отношений каркали как нельзя более кстати: они словно бы снимали квартирный вопрос. Молодые специалисты: психолог из НИИ и словесница средней школы жили тогда подселенцами в чужих семьях, занимали маленькие комнаты. А потом они прочитали открытое письмо какой-то женщины, которая рассказывала, как хорошо жить с мужем порознь, никакого тебе нижнего белья, никаких оскорбляющих душу постирушек. Каждая встреча превращается в праздник. Цветы и шампанское! Шампанское и цветы! Такое не может не запасть в душу, тем более что и Раиса Михайловна и Викентий Викентьевич считали себя людьми современными: она — без деревенских предрассудков, а он — без детдомовской ограниченности.

Викентий Викентьевич деликатно кашлянул.

— Может, выпьем вашего фирменного чая?

Раиса Михайловна вышла из задумчивости, отвернулась от балкона.

— Да, конечно… Я хотела вас, Викентий, угостить винегретом, но не успела. Вы так стремительно приехали. Вы что, на такси?

— С чего бы? Я еще утром сказал, что буду после работы.

— Да? Боже, все перепуталось.

И она пошла на кухню, высокая и стройная, и Викентий Викентьевич, следуя за ней, вдруг увидел белый волос в темных волосах. Но это был всего какой-то миг, и очень даже может быть, что ему показалось.

Фирменным чаем здесь назывался чай, приготовленный прямо в стакане, отдельном, заварочном. Вначале это было от спешки, казалось, что так быстрей, но потом понравилось; приятно было наблюдать, как расправлялись распаренные чаинки, медленно опускались на дно, исходя коричневым цветом, словно растворяясь. А со временем стало лень каждый раз мыть стакан, к старой заварке добавлялась новая, до тех пор, пока не приподнялся однажды над стаканом диковинный ноздреватый гриб. Вот и сейчас была такая же картина. Хозяйка умяла его столовой ложкой и перевернула стакан. И оттуда в посудину Викентия Викентьевича перебежала тонкая струя. Развели ее кипятком.

— Не могу отделаться от мысли, Раиса Михайловна, будто бы сам напросился на чай.

— Опять на любимого конька?

— Ну почему же… Если бы не эта паршивая собакенция, так и не узнал бы о вашей болезни.

— Хо-хо-хо, какая жалость.

— Хватит острить. Я, между прочим, любезная Раиса Михайловна, в последнее время не могу понять, есть ли вообще между нами какие отношения?

«Задал бы князь Андрей кому-нибудь такой вопрос…»

Читая «Войну и мир», Раиса Михайловна сделала неожиданное открытие: все люди разные, то есть это она, конечно, знала, но тут ощутила. Чувство было такое — будто подпрыгнула и встала на ступеньку повыше. А еще ей с некоторых пор стало казаться, что с десятиклассниками куда интересней, с ними есть о чем поговорить.

— Может, я перед вами вывернуться должна, как перчатка, или, допустим, как чулок, чтобы вы поверили в какие-то еще дополнительные отношения?

Лицо ее стало злым, на верхней губе собрались морщинки. Раисе Михайловне хотелось поскорей за книгу, а тут какие-то пустые разговоры: есть отношения, нет отношений. Даже трудно поверить, что беседуют два интеллигента; что бы Лев Николаевич сказал по этому поводу?

А Викентий Викентьевич, как только увидел эти ее морщинки на верхней губе, сразу же стал закругляться. Появление морщинок ничего хорошего в дальнейшем не предвещает.

— Успокойтесь, бога ради, никто на вашу независимость не покушается. Да-да… не покушается.

Викентий Викентьевич и свою гордость соблюдал. Ему вовсе не хотелось выглядеть так, словно оправдывается, поэтому он добавил:

— Между прочим, на следующее лето поеду в Болгарию на Золотые пески. Надо отдохнуть.

— Ее было за что уважать, ее не за что было любить…

— Не понял.

— А почему же это вы все должны понимать?

Викентий Викентьевич встал.

— Не забыть бы насчет собаки. Я консультировался: у этой породы постоянно слюни текут. А откуда у вас время ходить с тряпочкой? Это же нервы, любезная Раиса Михайловна, а нервы — штука оч-чень серьезная.

Он прошел в комнату, постоял у балкона. Раскачивалась на ветру веревка, по-прежнему надежными оставались крепления в бетонной стене. Викентий Викентьевич всегда, прежде чем уйти, проверял всякие мелочи, сделанные в этой квартире собственными руками, и это давало ему весьма острое ощущение сопричастности миру другого человека. Только последнее время до него стало доходить: отчего-то, где-то, как-то — правда незаметно еще, — но стал нарушаться привычный порядок вещей. Он подумал: «А могли бы общих детей иметь. Об-щих… Забавно…» И ему сразу же захотелось в свое сумеречное от северной стороны и никогда не мытых окон жилище. Постель всегда разобрана, в термосе не переводится крепкий чай, пусть не фирменный, как здесь, да зато такой, какой нравится. Нырнул под одеяло, раскрыл свеженький журнальчик, и будничная сиюминутная чертовщина тут же уносится прочь. И еще, что очень важно: младенец за стеной подрос, перестал плакать.

— Так я побегу, — сказал Викентий Викентьевич. — Надо бы к докладу готовиться. Доклад, понимаете ли, поручили.

И сам — за чемоданчик.

Раиса Михайловна, хоть и ждала с нетерпением этот момент, тем не менее вдруг оскорбилась. Ей показалось издевательством, что он уходит просто так. Впрочем, пусть катится!

С силой захлопнула дверь за ним Раиса Михайловна. Привалилась она к косяку, успокаивая дыхание. Дура, дура, что не взяла собаку. Подбежала бы сейчас собачка и лизнула бессильно опущенную руку. И оттого что ушел он просто так и собаку она не взяла, такая тошнота накатила, просто сил никаких.

И тут она увидела железяку.

Раиса Михайловна взяла ее с брезгливой осторожностью двумя пальцами и понесла к балкону.

А Викентий Викентьевич благополучно спустился вниз, вышел на крыльцо. Хорошо на улице: ветер стих, спала жара, вершины деревьев в лучах заходящего солнца кажутся седыми.

А может быть, рискнуть разок да взять такси? Если и в этом себе отказывать, то зачем тогда живем? Но тут плавные мысли его нарушил черный предмет, который прилетел откуда-то сверху и плюхнулся в центр клумбы. Викентий Викентьевич и шею вытянул, и на цыпочки привстал — так ему захотелось узнать, что же это такое прилетело? Но, к сожалению, высока трава была на клумбе и слишком густы заросли золотых шаров.

ЗАПАСНОЙ ВАРИАНТ

Евгений Александрович то и дело удивлялся собственной рассеянности: что бы ни делал он сегодня, как бы, на первый взгляд, ни уходил с головой в работу, он ни на минуту не переставал ощущать едва слышимую, почти незаметную боль внутри себя. Когда боль накапливалась и давала о себе достаточно ясно знать, Евгений Александрович, словно для того чтобы успокоить ее, откладывал бумаги и подходил к окну.

Погода была сумбурная. Еще минуту назад проносились у самого стекла крупные сырые хлопья февральского снега, и вдруг внезапно прояснялись небеса, и остатки туч, редкие, дырявые, похожие на сильно растянутую вату, в мгновение ока терялись, растворялись в солнечном свете.

Окно было большим, почти до самого пола, поэтому отсюда, с высоты четвертого этажа, хорошо просматривалась затянутая льдом и занесенная снегом Волга, ее высокий правый берег с темнеющим гребешком леса, к которому тянулась извилистая нитка санного пути.

К этому лесу, к деревушкам, доживающим век у порога его, Евгений Александрович часто приходил на лыжах, вставал на бугре, опирался на палки, отдыхал и думал, и мысли его в те минуты были просты и восторженны, как у ребенка. Его радовало всё: и то, что он живет, двигается, что может в полный голос затянуть песню и никто не посмотрит на него укоризненно; что гладок и надежен речной лед, и красивы деревушки под снежным покровом. И как будто бы нет за спиною печатных трудов, изнурительных научных баталий и всего, всего прочего, что с лихвою отпускается в жизни, прежде чем будет защищена кандидатская.

Евгений Александрович смотрел в окно и покачивал головой, и ему начинало казаться, что никогда на природу он не выбирался, а теперь уж и вовсе не выберется, и что лежит перед его окном совершенно незнакомая река, и неизвестно куда уходит тонкая нитка санного пути. И даже нет интереса узнать — а куда, действительно, уходит она…

Странная эта боль, и сравнить ее не с чем. Вчера чуть было не лишился отца. Но все обошлось. Однако же… Нет! Будем считать так — на этот раз все обошлось! Все обошлось! На этот раз!

И Евгений Александрович возвращался к письменному столу.

Было ему тридцать восемь лет, шестой месяц он занимал кресло проректора и пока что вникал в дела.

Дверь кабинета осторожно приоткрылась, показалась голова Вали Беловой, технического редактора из редакционно-издательского отдела.

— Можно к вам?

— Если нужно, то можно.

Тогда Валентина уверенно распахнула дверь и вошла в кабинет. Чувствовала она себя в официальном кабинете довольно свободно: ей приходилось бывать здесь чуть ли не каждый день по типографским делам. А поскольку в полиграфии, в своей специальности, она разбиралась больше Евгения Александровича, то пробуждала в его душе самые добрые чувства. Они даже перешучивались. Валентина как-то спросила:

— Вы, случайно, не знаете, как размножаются кактусы?

На что Евгений Александрович тут же ответил:

— Ни разу не видел. Ночью я сплю.

Пока Евгений Александрович читал и подписывал бумаги, Валентина разглядывала его. Она сказала:

— Вы сегодня плохо выглядите.

Вместо того чтобы ответить что-нибудь остроумное, Евгений Александрович снял очки и стал протирать линзы носовым платком.

— У меня с отцом плохо. Вчера отвез в больницу.

И оттого, что Валентина напряглась, ожидая каких-то еще подробностей, он добавил:

— А в палату не пускают, грипп, говорят, гуляет по городу.

Валя сочувственно кивнула:

— Да, грипп. Но я могу помочь вам: я могу достать пропуск в палату.

— Каким образом? — и в голосе его была не радость, а вежливое понимание невозможности этой затеи.

— Я знаю как. У меня есть знакомая, очень хорошая женщина.

— Буду благодарен, — только и сказал Евгений Александрович.

Несчастный случай, уложивший отца в больницу, поразил Евгения Александровича своей нелепостью, варварством, своей необязательностью, что ли. Вышел старик утром на кухню покурить — спичек под руками не оказалось. А мать чуть свет стирку затеяла — на плите в баке белье кипятилось. Хотел он бак сдвинуть, клочок бумаги зажечь, да и перевернул его на себя.

«Скорая помощь» тут же отвезла отца в больницу, а Евгений Александрович вдруг серьезно задумался о случайностях в жизни. Но уже не с благодушием и уверенностью много повидавшего ученого, а конкретно и образно, как дикарь, у которого преобладает первая сигнальная система. Это надо же — наше существование зависит от тысячи случайностей. И они, оказывается, закономерны. Мысль, конечно, стара, как мир, но одно дело доводить ее до сведения студентов, другое — знать: бак, поставленный на плиту руками матери, уготован для тебя…

А вечером он вспомнил Фета. Он достал из шкафа заветный томик и сразу же нашел нужные строчки. Евгений Александрович подозвал десятилетнюю дочь Светлану.

— Послушай, о чем писали сто лет назад.

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет и плачет уходя.

Понимаешь? Просиял над целым мирозданьем и в ночь идет и плачет уходя.

— Понимаю, папа, — сказала Света, глядя на отца серьезными глазами.

— Это гениальные стихи. Лучше не скажешь: «сиять над целым мирозданьем…»

— Понимаю, папа, очень хорошо понимаю.

Впечатлительная девочка, ученица третьего класса музыкальной школы, уже готова была расплакаться. Евгений Александрович притянул ее к себе и почувствовал, как и у самого глаза стали влажными. Он даже сам растерялся, столь неожиданным это было для него. Несчастье ли окрылило поэзию до невозможного взлета, вспыхнувшая ли внезапно жалость к дочери, такой маленькой, такой беззащитной… Только представить, сколько ей предстоит испытать в этой жизни… В самом деле, что жизнь и смерть? Главное — огонь души человеческой. Это страшно, когда, просияв над мирозданьем, он гаснет, но еще горше, когда он гаснет, не загоревшись… А Света сжала руку отца, и пальцы у нее были сильные, как у настоящего музыканта.

…В будничной суете, в заботах малых и больших Евгений Александрович незаметно, но крепко привязался к своему институту. Ему стал нравиться даже внешний вид здания, походившего на гигантский корабль. Стояло оно несколько в стороне от других домов, сверкало и переливалось окнами, стеклянными переходами, алюминиевой отделкой, декоративной облицовкой. Внутри же это был настоящий лабиринт. Среди преподавателей даже ходила шутка: если абитуриента завести, допустим, на третий этаж, и он сам отыщет выход, его можно смело принимать без экзаменов, за одну только сообразительность.

Души людей пока что были в тревожном состоянии. Евгений Александрович вникал в их дела, они, естественно, старались вникнуть в его, чтобы знать, чего можно ожидать от нового. Вот, допустим, не так давно приходил крупный седовласый мужчина в богатом темно-зеленом костюме — преподаватель с архитектурного. Он удобно расположился на стуле, положил ногу на ногу и сказал, что заглянул просто поздороваться.

— Спасибо, — сказал Евгений Александрович и привстал. — Ну, здравствуйте! — И тут же придвинул к себе кипу бумаг.

Посетитель сильно удивился, но правильных выводов не сделал. Он стал продолжать в том же тоне:

— Значит, вникаете, так сказать, окапываетесь…

— Не вам одним, — ответил проректор и так улыбнулся, что у почтенного гостя пропала всякая охота помогать советами.

— Я еще и вот зачем: как бы начальство посмотрело на мое совместительство?

— А как смотрит завкафедрой?

— Я, собственно, хотел сначала с вами.

— А вот вы сначала с ним.

— Как угодно, — сказал архитектор, вставая. — Как вам будет угодно. Деньги, их, знаете ли, всегда не хватает.

— Извините, один нескромный вопрос: вам сколько еще платить?

Седой мужчина в дорогом зеленом костюме слегка смутился:

— Смотрите, воистину, так сказать, вникаете. Но вы напрасно так, совместительство — это для пользы дела.

Архитектор ушел расстроенный, это и по лицу было видно и по походке.

«Не будет брать совместительство, — вдруг подумал Евгений Александрович. — Испугается. Обязательно подумает, что я доложу бухгалтерии. Э-хе-хе… Надо бы посмотреть, чем они там занимаются, на архитектурном».

Архитектурный факультет размещался на шестом этаже. В достаточно просторном классе сидели за мольбертами студенты, они старательно срисовывали пирамидку. Вдоль стен, в плоских стеклянных шкафах, стояли гипсовые головы, черепа, статуэтки — короче, весь тот пестрый набор, который собирается в каждом рисовальном классе.

Старичок художник, проводивший занятие, слегка кивнул Евгению Александровичу и продолжал свое дело. Он останавливался около каждого мольберта, сощурившись смотрел то на модель, то на работу студента. Затем, найдя какую-то неточность, брал карандаш и вносил поправки. Студент краснел и поспешно и часто кивал, и старался побыстрее вызволить карандаш из рук учителя. А старичок произносил фразу, каждому одну и ту же:

— А так — талантливо! Безусловно талантливо! Ах, какая мощная, свежая линия. Дерзайте!

Евгения Александровича сразу покоробила эта фраза. Что за массовый гипноз… Кому это нужно? Он подошел, посмотрел рисунки. Ничего особенного, и он бы так нарисовал. При чем же здесь мощность и свежесть линий?

На работы Евгений Александрович больше не смотрел. Он разглядывал студентов. А они, безусловно, чем-то отличались от своих собратьев, поступивших на другие, сугубо производственные факультеты. Здесь юнцы почти все бородатые, усатые, в джинсах и кофтах, и лица их, как показалось Евгению Александровичу, подернуты голубоватым дымком ранней усталости. Впрочем, подумал он, дело не в джинсах и не в излишней волосатости. Все гораздо сложнее. Первый легкий ветерок в лицо, и от голубого дымка не останется и следа. Все дело в том, насколько правильно и надежно закалят в этих стенах тот стержень, на котором держится личность.

Евгений Александрович дождался конца занятий и вместе с преподавателем пошел на кафедру.

— Как ваше мнение? — спросил старичок, разминая сигарету. Пальцы его дрожали.

А Евгений Александрович думал о том, сколь сложно положение у институтских художников. Еще несколько лет назад они были сильны и чиновны. Бог им судья, какое там было у них творчество. Только одно очевидно: они умели хорошо говорить и правильно, и создавали гигантские полотна. На гребне был тот, у кого картина была больше. Так появилась в те времена знаменитая работа «Весенний сад и статуя пловчихи». И жирная белая тетка, и масса деревьев, и заводские трубы на горизонте — все это по задумке творца олицетворяло вечную молодость. Картина была особенно большая, поэтому создавалась на даче. Туда и ездили смотреть ее ценители изящного.

А потом молодежь внезапно и быстро оттеснила ветеранов на второй план. А поскольку добровольно большие картины никто не покупал, пошли побежденные служить — кто куда: в торговлю, в рекламу, кинофикацию. Несколько их засело в институте.

Все эти сведения настораживали проректора.

— Ну и как занятие? — повторил художник.

— Я плохо разбираюсь в тонкостях художественного творчества. А что, по-вашему, здорово рисуют?

— Да что вы, — взмахнул сигаретой художник. — Какое там… Карандаш еще держать не научились.

— Тогда мне непонятен ваш восторг. — Проректор улыбнулся и пошутил и, что называется, надавил на любимую мозоль: — Со временем ваш авторитет подвергнется уценке.

Мгновенно лицо старика стало угрюмым, сигарета в пальцах стала трястись сильней. И тряска эта была не от старости и не от алкоголя — так сильно разволновался он. Он говорил о любви к людям, о том, что на долю человека выпадает множество испытаний. Дайте почувствовать человеку, как он хорош, говорил художник, и он станет вдвое лучше.

— Кто же против этого возражает, — сказал Евгений Александрович, когда художник немного успокоился. — Все правильно. Мне одно непонятно — ваш восторг. Похвалить человека можно и нужно, но зачем же захваливать?

А про себя подумал: «Как быстро вы, однако, перестраиваетесь — сменили дубинку на цветок. Гнать бы вас всех, да профсоюзы у нас сильны, заступятся — не курят, скажут, не пьют, примерные семьянины. А толку-то от вашей добродетельности?».

— Есть мнение, — холодно начал проректор, — что институт готовит специалистов. О судьбе гениального одиночки Леонардо да Винчи вопрос можно поставить отдельно. Человек обязан работать постоянно, в меру своих сил, своего, пусть даже среднего, дарования. Профессионально работать. Человек обязан осознать один раз и на всю жизнь — сияющие вершины мастерства практически недосягаемы. Чем выше вскарабкается человек, тем дальше будет вершина. Может быть, я не прав?

Художник подавленно молчал. И Евгений Александрович почувствовал необходимость разрядить обстановку.

— Странное дело, — сказал он. — Второй день не могу отвязаться от этих строчек:

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет и плачет уходя.

По лицу художника прошло грустное оживление.

— Есенин?! — полувопросительно сказал он.

— Почти, — ответил Евгений Александрович.

Валентина из редакционно-издательского отдела не подвела. На следующий день она зашла к Евгению Александровичу и доложила:

— Сегодня в обед, если у вас есть время, поезжайте в больницу. В регистратуре спросите Веру Ивановну. Она уже все знает и все сделает.

Евгений Александрович только руками развел.

— Да как же вам удалось?

Валя потупилась и шевельнула плечами.

— Так ведь, знаете, в жизни как… Только тогда и хорошо, когда друг за друга держимся, друг другу помогаем.

— Ага! — Проректор хитро сощурился и откинулся на спинку стула. — А вот бы интересно знать, любезная Валентина Алексеевна, а чем же я буду вам обязан? А с меня что причитается?

Валя покраснела и ответила сердито:

— Да бросьте вы, — но тут же спохватилась: все-таки проректор, величина недосягаемая. — Для хорошего человека — просто так…

— Как я понимаю, абсолютное бескорыстие?

— Да, — сказала Валентина. — Абсолютное бескорыстие. Это самое лучшее, что есть в жизни.

И посмотрела на Евгения Александровича чистым простодушным взглядом. Сама наивность, молодость и наивность. Интересно, давала ли жизнь свои суровые уроки этому юному существу? Евгений Александрович смотрел на нее и даже предположить не мог, что юные и непорочные существа нынче прекрасно разбираются в жизненной арифметике, а там, как известно, «услуга за услугу» идет первым правилом.

— Самое лучшее в жизни, — повторил он и покачал головой.

Ах, юное создание… И все-то оно пока еще знает, и все-то пока еще ему известно: где добро, где зло, что надо делать, а что — нет. Не знает Валентина Алексеевна только одного: со временем наступит час и весна будет восприниматься не как пора любви, а как период истощения организма; витаминов будет не хватать, а тут еще смена погоды, перепады давления и тому подобное.

Сильная тоска наваливается на Евгения Александровича, когда он думает о своих ушедших годах. Из публикаций психологов он знает, что именно в его лета наступает у человека период тревог и разочарований. Развивается этакий психозик под модным названием «внутренний дискомфорт». Тут все рушится и качается… Такой пересмотр закатываешь сам себе, что и врагу вроде бы желать неудобно. К счастью, всему есть научное оправдание. Но чертовски становится стыдно за раннюю седину: такой был размах — и какой же слабенький получается удар.

— А скажите, Валентина Алексеевна, вы довольны жизнью?

— Как вас понять?

— Вы всего достигли в жизни, о чем мечтали? И все ли складывается, как хотелось?

Валя подумала, но не так долго, как бывает, когда в первый раз и внезапно предаешь что-нибудь анализу.

— В общем-то, кое-чем довольна. Сын хорошо растет, работа приятная. Долго гонялась за ней, пока нашла. Во-от, устроилась, связи появились, могу наши рукописи без очереди проталкивать в типографии.

— Значит, все у вас очень хорошо?

— Нет, зачем же, я не говорю — все. Есть вещи, которые пока что недоступны нам.

— Например?

— Например, все никак не можем купить мебельный гарнитур, хороший, конечно, съездить самим в Прибалтику и привезти.

— Денег не хватает?

— Да и денег тоже. Но у нас есть запасной вариант.

— Срочный вклад, лотерейный билет, спортлото, артлото? — начал быстро перечислять Евгений Александрович.

— Бабушка умрет, мы по завещанию получим пять тысяч. Тогда, наверное, все будет в порядке. Но, впрочем, не знаю, может, еще что-нибудь появится.

Евгений Александрович опустил взгляд на бумаги, разложенные перед ним, пошевелил ногами, наткнулся на тяжелые лыжные ботинки.

— А скажите, Валентина Алексеевна, а бабушка у вас скоро умрет?

Валя по привычке шевельнула плечами, и вдруг, проступая через плотный умелый грим, лицо ее оживил естественный румянец.

— Какой ужас, — прошептала она, — неужели вы думаете… — и не закончила. — Я, наверное, большая дура, — стала продолжать Валентина, — я почему-то все вам говорю честно. И сейчас мне показалось: если  т а к и е  вещи говорить честно, то надо очень подробно, иначе все будет непонятно. Пятый год я и муж кормим бабушку с ложечки. Переворачиваем. Она уже давно двигаться не может. Это именно она каждый день напоминает нам, что после ее смерти у нас все будет лучше и по жилью, и вообще по деньгам. Она только этим и живет, чтобы наша жизнь после нее была лучше. Нет, я не могу так сразу все правильно передать. Только вы не придумывайте чего-нибудь такого…

А Евгений Александрович ничего не придумывал. Он просто думал о том, что все естественно, все закономерно. Но мысли его были тоскливы и неуютны, как зимний дождь, как весенний снегопад. Диалектика… Только одно и утешает: материя не исчезает и не появляется вновь…

В больнице, в регистратуре, женщина, к которой он обратился, Вера Ивановна, засуетилась, попросила немного обождать, куда-то быстро ушла. Она была вся в белом и напоминала снежинку, которая вдруг заискрилась: суета и смущение были для нее, словно солнечный луч.

Евгений Александрович отошел к окну и стал рассматривать бесхитростный больничный двор с грубыми беседками и навесами, топорными скамейками, и у него было ощущение, что все это строгалось, заколачивалось в грунт, скреплялось гвоздями весьма недобросовестной тупой силой. Как будто эти столяры-пекари отлиты из чистого железа, и родня их тоже, и не сидеть как будто бы им здесь…

К Евгению Александровичу подошел мужик в брезентовом плаще — не иначе где-нибудь сторожит трансформаторную будку, — расстегнутом, надетом на телогрейку. Он глухо стучал протезом, той самой деревянной ногой, которую теперь не особенно-то и встретишь. Похож протез на перевернутую, горлышком вниз, бутылку.

— Спичек не найдется? — спросил он.

— Нет, — ответил Евгений Александрович и почувствовал неловкость, что у него нет спичек.

— Ну, ладно, — сказал мужчина, пряча дюралевый портсигар. — Покурим в другой раз. Между прочим, какой вот год никак не могу привыкнуть к спичкам. Где достал коробок, там его и оставил. Когда сын у меня работал, — и незнакомец назвал очень высокую должность, — так вот, когда у меня сын работал… он мне каждый раз дарил газовые зажигалки. Всякие собирались — японские, австрийские, немецкие. Но знаете, я больше всего любил машину фирмы «Ронсон». Вот уж, вам скажу, маши-ина-а…

Было странно и нелепо слышать такие рассуждения от мужика в брезентовом плаще, надетом поверх поношенной телогрейки.

Евгению Александровичу сразу же захотелось задать ему десяток вопросов, которые вдруг, словно острия ножей, пронзили душу и причинили боль. Но он понимал: задавать их бестактно и жестоко. Сына или нет, или он в беде, иначе все выглядело бы по-другому.

А тут подошла медсестра, белая снежинка, и повела Евгения Александровича к служебному входу. Уже у самой двери он обернулся. Инвалид по-прежнему смотрел в окно. Деревянный протез напоминал бутылку, поставленную на горлышко. А еще он был покрыт лаком и блестел, как желтое стекло.

Пока поднимались по лестнице на пятый этаж, Евгений Александрович думал об отцах. Сколь мы в детстве бываем зависимы от них, и сколь потом, всю остальную жизнь, они зависят от нас.

Евгений Александрович считает, что ему повезло больше других. Отец его, Александр Матвеевич, до глубоких седин сохранил живость мысли и не размытую годами, не обесцвеченную ясность взгляда, ту его необъяснимую притягательность, когда помимо своей воли посторонний человек открывает перед ним сокрытую от других, затененную сторону души.

Отец прекрасно разбирался в житейских вопросах, хотя и не было в его биографии каких-то особенных, необычных поворотов. Трудился он в тиши уютного кабинета, занимался теоретической механикой, и жизнь его протекала спокойно, и кривая успеха плавно и надежно уходила вверх.

Евгений Александрович любил отца, а отец научил его любить точные науки. Вначале, в ранней молодости, Евгению Александровичу казалось, что влияние отца и не такое уж сильное — всегда была возможность для самостоятельных решений. И только где-то на четвертом или пятом курсе института он вдруг, словно бы впервые, ощутил, понял умом, а не сердцем, что значит направляющая рука отца. Какое это великое благо. Когда было трудно, отец всегда был рядом.

— Сюда, пожалуйста, — сказала сестра и открыла дверь в палату.

Евгений Александрович окинул единым взглядом эту узкую небольшую комнату, ее высокие бледно-голубые стены, окно с широким подоконником, на котором стояли красные и синие термосы.

Отец был укутан простынью и выглядел беспомощным и жалким. И это потрясло Евгения Александровича. К горлу подступил комок. Он приблизился к кровати, но так осторожно, словно каждый шаг его причинял невыносимую боль отцу. Опустился на стул. Разговор начинать было трудно.

— Как чувствуешь себя, отец?

— Хорошо, — ответил старик и поморщился.

Он еще некоторое время безучастно смотрел в потолок, и чувствовался в этом какой-то невольный горестный упрек всем, которые ходят и смеются, и делают по утрам гимнастику. Если бы можно было его боль перенести на себя…

— У вас-то как дела? Что дома? Как на работе?

— Так-то все в порядке. Ждем, когда ты вернешься. И на работе все хорошо, продолжаю воевать.

— Еще что-нибудь случилось? — Александр Матвеевич повернул к сыну лицо.

— Особенного ничего, вот с художником сцепился.

— Выводишь на чистую воду?

— В некотором роде, — Евгений Александрович не обратил внимания на иронию.

Он вспомнил, как тряслась сигарета в пальцах преподавателя тогда, на архитектурном, ноздри его шевельнулись от негодования, он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Я глубоко уважаю старость… Но уходить когда-то все-таки надо. Нельзя быть посмешищем, нельзя, чтобы на тебя указывали пальцем и улыбались. Надо иметь мужество уйти вовремя и с достоинством.

Отец молчал, притих и Евгений Александрович, потому что вдруг почувствовал, что отец все понял. И то, что было сказано, и то, о чем еще хотел сказать Евгений Александрович.

Чтобы молчание не затянулось, Евгений Александрович спросил:

— Может, чего принести тебе?

И старик ответил:

— Давно хотел поговорить с тобой, да все суета. Но, как видишь, и она имеет свои пределы, — и провел взглядом по белой простыне. — Так о чем же я? Да, так вот… Ты человек еще молодой, а у тебя в руках собралось много власти. Сотни, да какое сотни, тысячи — понимаешь? — тысячи человеческих судеб… Ты можешь карать, можешь миловать… Но скажи-ка мне, сын, откуда в тебе столько рациональности? Возведенная в степень, она оборачивается жестокостью.

Евгений Александрович прищурил глаза и плотно сжал губы.

— Отец, Соммерсет Моэм говорил: лучше быть лысым, чем носить завитой парик.

— Да плевать я хотел на твоего Моэма, — взорвался старик. — Ты меня цитатами не пугай, ишь, научился.

Александр Матвеевич был человеком добрым и покладистым, однако иногда в разговоре, что называется, взбрыкивал и вел себя так, словно бросался в атаку. Он повысил голос:

— Я тебе говорю о том, что ты молод! Я тебе говорю: ты теряешь гибкость! Ты можешь сломаться!

— Ну, это еще посмотрим. Когда сломаюсь, тогда и будем говорить.

— Тогда будет поздно.

— А почему я должен сломаться? Ты знаешь меня. Когда мои одногодки бренчали в скверах на гитарах и ударяли за прекрасным полом, я бегал не к ним, а в библиотеку. Я за книгами сидел до одури, я учился. Ты сам знаешь, кое-что я постиг. Это не хвастовство. Подчеркиваю: кое-что… Но и это образовало какой-то фундамент. Я не ветвь, и мне вовсе не обязательно сгибаться под тяжестью, допустим, снега, чтобы потом распрямляться вновь.

— Не кипятись, не кипятись…

— Я не ветвь. И какой есть, таковым буду до конца дней. Я не ворую, не беру взятки, не вступаю в денежные отношения с посторонними, не вхожу ни в какие группировки и дело свое знаю. Что еще надо? Все остальное предусмотрено в инструкциях. Впрочем, инструкции я к слову… Мы учим, мы не заполняем сосуды — мы зажигаем факелы.

Александр Матвеевич смотрел на сына с удивлением. Вот и все, и возразить ему нечего, и тревожно от его деловитости. Может, она вся такая, молодежь, пошла?

— Жалоб-то хоть нет пока? — круто повернул он мысль.

— Кто его знает? Пока вроде бы спокойно. Да потом, ты же знаешь, объективность…

— Странное дело, — перебил его Александр Матвеевич, — мы ведем такой разговор, словно десять лет не виделись. — И на лице его появилась непонятная гримаса: то ли он хотел улыбнуться, то ли сморщился от боли.

Евгения Александровича словно током ударило — так сильно и глубоко он вдруг почувствовал страдания отца, что ужаснулся собственной черствости, этим ненужным рассуждениям, нелепому в этих стенах пафосу.

— Прости, отец.

— Пустое. Я, наверное, слишком стар и потому плохой тебе советчик.

Когда Евгений Александрович уходил из больницы, он еще раз увидел Веру Ивановну и поблагодарил ее. Что и говорить, сделано действительно большое дело и для него, и для отца. Вон как ожил старик: попросил принести ему в следующий раз малосольных огурцов. Да! Теперь наверняка все будет хорошо.

И Евгений Александрович произнес дружелюбную, но ни к чему не обязывающую фразу:

— Случится бывать в наших краях, Вера Ивановна, заглядывайте непременно. Я ваш вечный должник.

…Пришлось поговорить с Букатьевым — местной знаменитостью. Такие люди обычно бывают до поры малозаметными, пока не пробьет их звездный час. А наступает он, как правило, когда ближние отрываются от земли и возносятся на сверкающее облако.

Прежнее руководство, конечно, знало свое дело. Все шло спокойно до той поры, когда все почувствовали необходимость давать интервью, и все от достигнутых успехов ходили окрыленные и даже здоровались друг с другом с особым значением. И почва под ногами казалась незыблемой, и все любили друг друга и свято верили во всеобщую любовь, необъятную, почти что космическую.

Итак, его фамилия была Букатьев, он преподавал. К нему подошло начальство и попросило одному студенту завысить балл. Букатьев балл завысил, но за услугу попросил трехкомнатную квартиру.

Квартиру он не получил, но шуму наделал достаточно. Таким людям уготовано в свой звездный час исполнить роль спички. И вспыхнули большие деревья, и горели они, весело потрескивая…

А Букатьев ходил гоголем. Он останавливал кого придется и говорил: подумать только, чего мне это стоило! Так вот, он и Евгению Александровичу нашел возможность сказать об этом:

— Представляете, чего мне это стоило! Чуть было сам не ушел из родного дома.

И услышал в ответ, к величайшему изумлению:

— А в чем же дело? Уйти никогда не поздно.

Букатьев подождал, пока взгляд его обретет подобающую твердость.

— Ну, знаете ли, если вы это серьезно… В мои-то годы… Я не Лев Толстой.

— Да, вы разные люди, — серьезным тоном сказал проректор.

Он в упор смотрел на длинного, худого, нескладного человека, у которого были длинные руки, широкие от природы кисти, видимо, крепкие пальцы. Эти пальцы надежно брали за горло. А природа, по всей вероятности, задумывала их, чтобы удобней обхватывать кирпичи и строить дома, детские садики и Дворцы культуры. А ведь была в жизни пора, когда ему можно было сказать об этом, и, может быть, жизнь его тогда сложилась бы достойней.

Грустно от всего этого, и в голове опять стоят навязчивые строчки:

…просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет и плачет уходя.

Валентина Алексеевна из редакционно-издательского отдела позвонила по внутреннему телефону необычно рано — еще не было и девяти часов.

— Когда можно увидеть вас, Евгений Александрович? — спросила она взволнованным голосом, даже забыв поздороваться.

Евгений Александрович взглянул на часы.

— Приходите сейчас.

В кабинете было пасмурно. Евгений Александрович подошел к окну и до конца раздвинул шторы. Волга была затянута сизой дымкой, санного пути вообще не видно.

Странными стали русские зимы. Куда подевались морозы, куда исчезли знаменитые непроходимые снега? Даже старики, если что и помнят, то смутно и зыбко. А когда Ломоносов пробирался в Москву на учебу, землею владел снег, да какой еще — ни пешего, ни конного было не видать. Ни деревеньки, ни городка, ни ближайшей церквушки…

Через несколько минут появилась Валентина, но пришла она не одна, а с какой-то женщиной. Проректор сразу же отметил: где-то он уже встречал эту женщину. Минуточку! Да! Больница, регистратура, белая снежинка Вера Ивановна. Сейчас ее трудно узнать: она в темных одеждах, и это значительно изменило ее внешность. Евгений Александрович увидел, что она далеко не молода, как ему показалось в первый раз.

Он приветливо улыбнулся, указывая на стулья.

Валя была явно встревожена. Она не стала говорить первые, общие вступительные фразы, не поинтересовалась игриво, каким образом размножаются кактусы, она торопливо сказала:

— Вот, Вера Ивановна к вам, С Александром Матвеевичем все в порядке.

— Да, — вступила в разговор Вера Ивановна. — Александр Матвеевич у вас такой мужественный человек. Вы знаете, просто поразительно. Когда надо было гнойники срезать, а это, знаете, без обезболивания… все так кричат… А он — ничего, только зажмурился.

Евгений Александрович побарабанил пальцами по столу и посмотрел в окно, в сизую водянистую муть. А в душе нарастала тревога: неспроста этот ранний визит.

— Вы не беспокойтесь, — сказала Вера Ивановна. — Каждую свободную минутку я забегала к нему. Я даже сегодня уже звонила. У него сейчас все хорошо.

— Спасибо, — только и сказал Евгений Александрович.

И почувствовал он вдруг необходимость тут же, немедленно, сказать ей что-нибудь доброе. Но Валентина опередила его:

— Мы тут с Верой Ивановной, — но осеклась, потому что увидела, как стали вздрагивать губы Веры Ивановны, как необычно заблестели, наполнившись влагой, глаза ее, как она прикусила нижнюю губу, но сделать с собою уже ничего не могла и разрыдалась.

— Вера Ивановна, что с вами? Успокойтесь! В чем дело? — засуетился Евгений Александрович.

Он было поднялся, отыскивая взглядом графин с водой, но Валентина остановила его успокаивающим жестом:

— Евгений Александрович, у нее беда.

— Что за беда?

— У нее сына выгоняют из института.

— За что выгоняют? Из какого института?

— Из нашего. За драку.

Евгений Александрович сел, нащупал в кармане носовой платок, чтобы протереть очки. Кое-что до него стало доходить.

— А я и не знал, что ваш сын в нашем институте.

И тут Валентина стала зачем-то оправдываться:

— Вы простите, что мы к вам без предупреждения. Я подумала: может быть, так даже лучше. Хотя, может быть, и надо было предупредить. Но парень такой хороший. Вы даже представить не можете, какой хороший.

Вера Ивановна вытирала глаза и кивками подтверждала слова Валентины.

— Та-ак… А что за драка? Суть драки?

— Понимаете, Евгений Александрович, — начала объяснять Валентина. — Там все очень сложно. Но, в общем, трое напустились на сына Веры Ивановны.

— Значит, избили трое одного?

— Да не совсем. Он сопротивлялся, и те трое тоже сильно пострадали.

Евгений Александрович уже понял, о чем шла речь. Действительно, несколько дней назад в одной из аудиторий была групповая драка. По всем четверым словно молотилка прошлась. Когда он с ними разговаривал, они вели себя дерзко. Ну, что ж, раз не дорожат институтом, было решено отчислить их.

— Что же вы предлагаете? — спросил Евгений Александрович, уже с тоскою предчувствуя ответ.

— Только вы один можете помочь, — прошептала Вера Ивановна, и вновь по ее щекам покатились слезы.

Евгений Александрович вдруг ощутил такую же внутреннюю боль, как тогда, в первый раз, в больничной палате у отца. Но чужая боль — есть чужая боль, и ей, к сожалению, можно только сочувствовать.

Он хотел сказать этой милой, доброй, заботливой женщине, что, увы, ничего тут не поделаешь: закон для всех одинаков. Что нельзя для кого-то делать исключение — это несправедливо по отношению к другим. Человек обязан отвечать за свои поступки. Но после продолжительного тяжкого молчания он произнес:

— Даже и не знаю, Вера Ивановна. Возможно, тут от меня мало что будет зависеть.

И Вера Ивановна, и Валентина ничего не говорили, и Евгений Александрович почувствовал необходимость сказать что-то еще.

— Во всем нужно тщательно разобраться. Поймите меня: я человек в институте новый.

— Евгений Александрович, — горячо воскликнула Валентина. — Надо помочь. Просто надо. В институте десять тысяч студентов. Что, все десять тысяч лучше? Все прямо кристальные? А тут за себя стоял. Что, в конце концов, мужик он или не мужик?

Она сама растерялась от своей горячности.

— Я обещаю вам, — сказал проректор, — лично во всем разобраться. Самым серьезным образом во всем разобраться, — и, мучаясь от сознания, что делает что-то стыдное, добавил неожиданно для себя: — Может, что-нибудь придумаем.

Вера Ивановна пустилась благодарить его, а он, кивая ей, думал об одном — как бы побыстрее выпроводить их из кабинета.

Ну и положение, черт возьми…

Проректору было тридцать восемь лет, и судьба его пока что складывалась удачно. Когда он был помоложе и чувствовал еще не пройденную, необозримую дорогу впереди, ощущал свое движение вперед и способность оставить вмятины следов, он любил говорить: «Если наша жизнь сложится скверно, не будет на нашем пути великих открытий, мы сможем найти утешение в свой последний час в том, что не совершали поступков против своей совести. Мы будем радоваться этому».

А годы — словно равнодушные корректировщики. Не пройденная, не тронутая еще никем дорога по-прежнему уходила за горизонт, а сам горизонт все сильнее затягивался дымкой. Да и дорога тоже теряла четкость границ, становилась как будто бы шире и шире, а это никогда не приводило к хорошему.

Приход Веры Ивановны и просьба ее окончательно вывели Евгения Александровича из равновесия. Прекрасный финал принципиальной независимости…

Евгений Александрович вспомнил, как было однажды летом, наверное, дней через десять-пятнадцать после приказа о его зачислении. В институте стояли горячие дни — принимали вступительные экзамены. В длинных коридорах редкостная тишина. Торжественность чувствовалась во всем, даже в осанке преподавателей, в той значительности, с которой они обменивались мнениями (вот уж, поистине, каждое слово на вес золота).

…Евгений Александрович зашел в одну из аудиторий. Экзамены принимал незнакомый ему математик; он был кругленький и розовенький весь, словно питался только сливками, а умывался — молоком. Он, видно, долго дожидался ответа от абитуриента, но, судя по всему, напрасно. Парень с широкими крутыми плечами тоже сидел розовый. Набычившись сидел, но явно не желал сдаваться.

Было в его взгляде, во всей его фигуре что-то такое, что Евгений Александрович не мог пройти мимо, и только потом, некоторое время спустя, понял: от парня веяло спокойной уверенной силой, которая не привыкла сдаваться. Евгений Александрович пододвинул свободный стул и некоторое время наблюдал за парнем.

— Во-от, — сказал преподаватель и тяжко вздохнул.

Евгений Александрович не разделил его печали. Он спросил парня:

— Давно из армии?

— Два месяца как, — ответил парень.

— Сам откуда?

— Из села. — Он поднял голову и доверчиво посмотрел на Евгения Александровича. — Учил, учил, вроде все нормально, а вот забыл.

— Мало занимались.

— Да и так все ночи аж до утра, и сразу в поле. На весь день. Жатва. А колхоз-то свой, как же иначе…

— А строителем быть хотите?

Парень ответил не сразу.

— Еще бы…

— Вот видите, — сказал проректор экзаменатору. — Я думаю, из него хороший строитель получится.

И парню:

— А вы уж не подкачайте. — И встал.

После экзаменов цветущий кругленький преподаватель остановил в коридоре Евгения Александровича и сказал ему посмеиваясь:

— А вашему про-те-же я поставил четверку.

— Моему протеже?

— Да. Тому, из деревни.

— Это не протеже, это просто абитуриент.

Но толстячок не поверил Евгению Александровичу.

— А чем же тогда объяснить, — спросил он игривым тоном, — ваше, мягко говоря, вмешательство?

— Просто парень понравился. Не пижон.

— И только-то? — протянул разочарованно преподаватель. — Маловато.

— Маловато? — Евгений Александрович взял его под локоть и сказал шепотом, словно по большому секрету: — Знаете, такая штука… когда вас будут бить хулиганы, допустим, в трамвае, все интеллигентно отвернутся, а этот — заступится.

— Вполне убедительно, — сказал толстячок после некоторой паузы и неожиданно шмыгнул носом.

Вечером дочка разучивала на пианино довольно приятную мелодию. Звуки пока что были неуверенны, медлительны, словно шла дочка по темной лестнице и, прежде чем поставить ногу, нащупывала ступеньку.

Евгений Александрович отодвинул доклад, который писал, и прислушался. Он стал поторапливать звуки, и в его голове они побежали живей.

И он вдруг вспомнил… И ему захотелось подойти к дочери и сказать:

— Мой друг! Человек, сочинивший эту прекрасную мелодию, был плохой человек. Он обожал чины, он пресмыкался перед старшими по званию. Он совершал поступки, которые шли вразрез с его убеждениями. Он был в разладе с собственной совестью.

Евгений Александрович уже готов был встать и потянулся застегнуть верхние пуговицы на рубашке. Он застегнул пуговицы, но властная неведомая сила держала его на месте.

Наверное, вечность сидел Евгений Александрович, уставясь в одну точку. И ему становилось ясно как божий день, что ни сейчас, ни завтра он уже не сможет работать, как вчера. И это ему совсем ни к чему. Человек — не ветка, и если пригнуло случайным снегом, он должен скорей распрямиться…

ПРИВЕДУ ТЕБЕ МУЖА

Прораба Василия Васильевича Ситникова найти было нелегко: словно ходячее облако, кочевал он по ремонтно-строительным точкам города. А их много, их сорок, не меньше. Путь свой он каждый раз прокладывал таким образом, чтобы особенно не отрываться от дома, прилегающего к конторе, ибо там находился единственный на два дома телефон. Если кому-то требовался прораб Ситников, то спрашивали Васю. Вася — и все! И никаких причиндалов. Служащие молодежной организации бегали по коридорам и кричали на все лады:

— Ва-ся! Ва-ся!

И часто бывало, что Вася появлялся едва ли не из-под земли, прямо-таки угадывал звонки. Он брал трубку и солидно говорил:

— Вас слушают.

Если Васю звали к телефону, значит, о чем-то договориться, что-то попросить, поэтому он уже заранее доставал сложенную пополам школьную тетрадь и снимал наконечник с карандаша.

Когда увидишь Васю, то с облаком, даже ходячим, его никак не сравнишь. Это был крупный мужчина с большой, гордо посаженной головой. Зеленые глаза придавали лицу мягкость и некоторую плутоватость. На тыльной стороне его ладони могла уместиться татуировка из фразы любой длины.

Он ходил по объектам, вполглаза смотрел, как продвигается работа, вполуха выслушивал объяснения по поводу вчерашних недоделок. А чего особенно напрягаться? За двадцать лет он и насмотрелся, и наслушался, и все он уже знает с первого дня.

Каждую площадку Вася рассматривал как маховичок: уж если запустили его, пусть себе крутится, пока не остановится сам.

В какой-то день, когда Вася вышагивал по одному из сорока своих объектов, в город возвратилась на постоянное жительство высокая тонкая дама с мальчиком двенадцати лет, кучерявым и черноглазым. До этого, закрыв здешнюю квартиру на два замка, они проживали в Москве, и проживали так долго, что уже думали — останутся там навсегда. Татьяна Викторовна училась в аспирантуре, постигала русский язык, тонкости в использовании знаков препинания. Здесь она достигла больших высот.

Виталик ходил в школу, а по субботам и воскресеньям они с мамой обязательно посещали: то театр, то филармонию, то какую-нибудь выставку. Часто гуляли просто так, — в Москве, как известно, и афиши образовывают.

Но всему приходит конец. Как ни старались многочисленные друзья Татьяны Викторовны, с пропиской ничего не получилось. Некоторые варианты, правда, были, но Татьяна Викторовна на них не согласилась, потому что считала их авантюрными.

В родной город вернулись они с опущенной головой. Если быть точным: голову опустила Татьяна Викторовна, Виталик, наоборот, испытывал душевный подъем, как бы предчувствуя, что здесь он совершит более достойные и значительные дела.

Виталик сам отомкнул замки, и они крякнули под его рукой. И уже через час, отдохнув и попив кофе с поджаренными ломтиками хлеба, он, нахмурившись, ходил по комнатам, переставляя мелкие вещи, трогал выключатели — крепко ли сидят, и по лицу его, по тому, как запускал он пальцы в свои кучерявые волосы, можно было догадаться — что-то Виталика в этой квартире основательно не устраивало.

А когда отдохнула и Татьяна Викторовна, когда она, не вставая с тахты, взяла какой-то журнальчик и углубилась в текст, Виталик сел рядом и сказал:

— Маман, — как настоящий француз, с прононсом — все-таки умеют в Москве преподавать языки. — Маман, я все обдумал и могу доложить: наша квартира нуждается в другой планировке. Вот эту дверь надо сюда, а здесь проложить новую стенку. Тогда у нас будет две изолированных комнаты. Одна — моя, другая — твоя.

Татьяна Викторовна пригладила сыновние вихры:

— Ну, что ты так сразу…

— Дальше будет тяжелее.

— Может, еще меняться будем.

— Нет, — покачал головой Виталик. — Я уже думал. Нашу квартиру ни на что не обменяешь. Во-первых, дом угловой, а этаж последний. Во-вторых, с двух сторон трамваи. Ты пошла бы в этот адский грохот? Я — тоже. А перегородку сделать можно. Помнишь, мы видели у Евграфовых? Главное, найти хороших строителей.

Татьяна Викторовна смотрела на Виталика сквозь легкую дымчатую пленку, которая иногда появлялась, когда женщина вплотную соприкасалась с интеллектом сына, его житейской цепкостью — одинокая женщина может себе это позволить — и еще раз порадовалась, какой разумный у нее сын. В доме настоящий мужчина.

Стали искать хорошего мастера и, после долгих мытарств, вышли на Васю.

В помощи Вася никому не отказывал и, как только Татьяна Викторовна дозвонилась до него, тут же приехал посмотреть, что там у них за работа.

Он повесил в прихожей берет, достал из кармана круглую рулетку.

— Какой хороший карапуз, — потрепал он вихры Виталика. — Сынишка, поди? А мамка сама еще девочка.

Этакая бестактность электрическим током прошла через Татьяну Викторовну, и ее узкие прямые плечи, обтянутые рубашкой «сафари», качнулись.

— Виталик, покажи дяде, что мы хотим.

— Вон, у меня план, — сказал Виталик.

Вася бросил в бумажку беглый взгляд.

— Сам чертил?

— Да-а…

— Светлая головка, — снова притронулся он к Виталикиным вихрам. И сердце у Татьяны Викторовны чуть-чуть отпустило.

Потом Вася прошелся по всем комнатам, заглянул в ванную и на кухню, что-то замерял своей шуршащей рулеткой, записывал в тетрадку какие-то цифры. Все так деловито и быстро, что Татьяна Викторовна и Виталик едва успевали поворачивать головы. Сосредоточенность мастера их парализовала, как будто бы он заиграл на волшебной флейте.

— Ясненько, — сказал он, пряча тетрадь. — А что у вас есть из материалов?

— Ничего! — с достоинством ответила Татьяна Викторовна. — Может, вы поможете?

— Материал изыскивать — не книжки читать, — добродушно сказал Вася, и ничего обидного в его словах не было, потому что в тембре Васиного голоса прорезалась та желанная струна, которая заверяла: и материал изыщет, и в дело его пустит.

— Завтра приступим.

И тут Татьяна Викторовна сформулировала самый трудный для себя вопрос:

— А сколько все это будет стоить?

— Сколько? — Вася поднял плутоватые глаза к потолку, сложил губы бантиком. — Нет, просто так не могу, вечером покумекаю над калькуляцией и выложу точную цифирь.

После первого своего явления Вася неожиданно пропал, на телефонные звонки не отзывался, и Татьяна Викторовна потеряла покой. Ей все определенней казалось, что она чем-то обидела этого большого добродушного человека, производственного мастера. Может, неверием своим, скептицизмом, что ли; вот и про стоимость ремонта спросила. А вдруг с точки зрения ремонтника это бестактно? Татьяна Викторовна была глубоко убеждена, что простые люди интуитивны, у них сильно развиты простые чувства, которыми они чуют добро и зло. Мощный пласт подсознания. До чего же обидно… Что теперь делать одинокой женщине: искать ли новых мастеров или все-таки дожидаться Васю? И опять сложности: если дожидаться, то сколько? Если искать новых, то где их искать? И время поджимает — надо готовиться к лекциям. Одно к одному! Одно к одному!

У Татьяны Викторовны был такой характер — если в жизни ее случались неполадки, винила в этом она только себя. А поскольку всегда где-нибудь что-нибудь не складывалось, то и лицо ее постоянно было печальным. Большой промышленный город вселял в нее какой-то смутный первозданный страх. Ей казалось, что даже одеваются люди одинаково, И ни одной родственной души, не к кому зайти поплакаться. Единственное, что в этих условиях сделать было просто необходимым: определить Виталика в так называемую «иностранную» школу. Учиться надо с детства, чтобы быстрее приступить к созиданию.

Переживания Татьяны Викторовны насчет ремонта были напрасны. Вася появился, и, как он обещал, с товарищем. В руках у товарища была старомодная брезентовая сумка, и когда он ставил ее в прихожей, получился глухой звук, словно в сумке был булыжник пудика на полтора. Не мешкая, не тратя лишних слов, они сдвинули мебель в одну сторону, покрыли мягкие предметы газетами и приступили. На тот кусок стены, который нужно было убрать, они набросились с энергией голодных тигров. Они рвали ее на части, и у Татьяны Викторовны было четкое ощущение, что каждый хочет урвать кусок побольше. Виталик постоянно заглядывал в свой чертежи был весьма доволен, что все пока шло так, как он определил. Заодно специалисты вынули прежнюю дверь вместе с косяком.

— Она еще может пригодиться, — сказал Вася. — Если на складе нет, приспособим эту. Покрасим и стекло заменим на узорчатое.

Товарищ использовал любую паузу и вытирал обильный нездоровый пот.

А после мастера убрали за собой мусор, вынесли его в мешках, которые Татьяна Викторовна нашла на антресолях. С последней обратной ходкой они принесли с собой бутылку, завернутую в пустой мешок.

— Дай, хозяюшка, кусочек хлебца, — попросил Вася. — Мы немного посидим на кухне, обсудим дальнейшие дела.

Она приготовила стол.

— Прошу, к нашему, так сказать, шалашу, — пригласил Вася.

— Что вы, спасибо, — содрогнулась Татьяна Викторовна. Эту большую бутылку как будто коптили над свечой, на ней были видны прилипшие ворсинки от мешка.

Татьяна Викторовна вышла, и едва она успела закрыть дверь, как послышался голос товарища:

— За ваше здоровье. Ну, будем, — и сдавленный, задушенный на корню вопль облегчения.

— Гаражи стали дороже, — сказал Вася.

— Мечтаю еще! Сразу! За ваше здоровье!

— Куда гонишь? Если опять заболеешь, учти, я буду думать, что ты не умеешь работать, и нам придется расстаться. Так вот, гаражи стали дороже. И хорошее место под гараж… Н-нда, не дешево… Кажется, цены и винтить больше некуда, а как посмотришь, все винтятся.

— Слушай, Вася, а мы ей полы будем перебирать?

— Мы ей предложим паркет.

— Дорого, Вася, она не потянет.

— Надо убедить, живем-то один раз. А паркет — он на всю жизнь. Кстати, интересная мысль: а вот гараж — не на всю жизнь. Стоит он, допустим, и думаешь — сто лет простоит, и вдруг — бах — застраивают площадку. С архитектором не поспоришь, а он — первый вредитель. У одного мужика, я знаю, три гаража. Сам он живет в частном секторе, ждет, когда снесут, а вот где получит квартиру — не знает. Держит на всякий случай.

— Вот ешкин корень, — возмутился товарищ. — В органы на него. Тоже мне, король египетский.

— А я его понимаю, — сказал Вася солидно.

Когда строители ушли, Татьяна Викторовна в сильном волнении прошлась по квартире. Она чувствовала — еще чуть-чуть, и расплачется. И никак не могла понять женщина причину своего беспокойства.

Угловая комната хорошо освещалась тремя окнами. Жидкие штапельные шторы были бессильны перед мощью яркого летнего дня. На полу, наспех протертом, чередовались темные и светлые, известковые, полукружья, будто застывшие волны от брошенного в воду камня.

Так чего же? Так чего же… Прошлой ночью Татьяна Викторовна плохо спала. Она лежала с закрытыми глазами, вздрагивала от трамвайного грохота и вспоминала, перебирала пережитое. В том числе вспомнился и отец Виталика, ее бывший муж. Этот слабый человек, целиком зависящий от чужой воли, тем не менее проявил неожиданную решительность: или семья, или аспирантура. А когда касались этого вопроса, Татьяна Викторовна становилась чересчур резкой. А потом, она рассчитывала, что навсегда подавила самостоятельность супруга, что он уже и мыслит, как она; ее серьезно раздражала подобная несамостоятельность. И вот на тебе: грабли выстрелили. И тогда срочно было многое пересмотрено и найдено успокаивающее решение: все, что ни делается, все к лучшему. Сына она поднимет и одна, и это гораздо удобней и приятней, потому что не нужно тащить на себе никому не нужный балласт. Но подрастал Виталик, и она все чаще задумывалась — а не погорячились ли-они тогда?

Сейчас Виталик с упоением, так что судорогой сводило губы, рисует эскизы к интерьеру будущей квартиры. Трудился он фломастерами, и в цвете у него все должно получиться красиво, — Виталик любит яркие красочные пятна. Остались бы в Москве, водила бы его в художественную студию. А здесь — она не знает, — может, и художников талантливых нету?.. За московские годы Татьяна Викторовна так повзрослела, что ей теперь кажется, будто бы и не было у нее прежней жизни, смутны и расплывчаты представления о родном городе. Словно смотрела она тогда на улицу сквозь запотевшее стекло.

А в доме, как после Мамаева побоища, — растерзанный кусок стены! Там, где стояла дверь, — подобие пустой глазницы, с неровными оббитыми краями. У Татьяны Викторовны было такое ощущение, будто бы разруха сопутствует ей всегда и не видно конца разрухе. И вдруг до Татьяны Викторовны дошло: этот ремонт, эта перестройка подводит под прежней жизнью жирную линию, перечеркивает мечты и надежды. Чуда больше не будет! Все!..

— Маман, тебе нравится? — подошел Виталик с эскизами.

— Очень, — сказала она, хотя набежавшие слезы мешали толком рассмотреть рисунок.

— Мы с тобой заживем… Ты мне купишь гитару?

— Торжественно обещаю.

И тут раздался звонок. На пороге стоял Вася.

— На минутку, — поманил он пальцем Татьяну Викторовну на лестничную площадку. Состояние Васино было такое, словно его обязали вручить награду.

— Слушай, — сказал он, когда они остались одни. — Ты мне нравишься, прям сразу. Такая самостоятельная, умная женщина. Ты сама еще ребенок. Жить да жить бы. Ты вот чего… Если сейчас чего там не клеится, давай не грусти. Выше нос давай! Я приведу тебе мужа. Во! — и Вася поднял большой палец.

Татьяна Викторовна увидела, как в лестничное окно влетела шаровая молния, мгновение постояла неподвижно и взорвалась. Больше Татьяна Викторовна ничего не помнит.

ИТАЛЬЯНСКОЕ КОЛЬЕ

1

Солист оперного театра баритон Зиновий Константинович, тридцатилетний полный ухоженный человек, шлепнул себя по ляжкам.

— Да что ты будешь делать!

Случилось это после того, как Зиновий Константинович перерыл в шифоньере все три ящика с бельем.

Жена его, Валентина, сидела, подобрав ноги, на диван-кровати. Приоткрыв от напряжения губы, она смотрела на белые пальцы мужа, которые ловко разбрасывали розовый и голубой трикотаж.

— Ты чего ищешь, может, я знаю? — не выдержала Валентина.

Спросила она так, словно он искал любовные записки от других мужчин и должен был их вот-вот найти, и она, Валентина, к раскаянью готова.

Зиновий Константинович ничего ей не ответил; он промокнул какой-то тряпицей, валявшейся на столе, пот со лба, еще он протер шею, а потом неожиданно вытащил на середину комнаты чемодан.

Такое бывало не часто, чтобы из угла выдвигалось это крупное сооружение, кстати, подарок отца Зиновия Константиновича, — штука трофейная, за десятки лет порядком ободранная, под названием «гросс Германия». «Гросс Германия» была в доме филиалом шифоньера; а еще она, накрытая тем же трофейным гобеленом, служила комодом, на котором Валентина держала кремы, губную помаду, круглое зеркальце, расческу и заколки.

Вещи, уложенные в чемодан, предназначались для длительного хранения — это был кусок хлеба на черный день: мотки мохера, дорогой материал на платья и костюмы, два кофейных и один чайный сервиз из саксонского фарфора, в жестких фирменных коробках, привезенные из Швейцарии.

Обычно чемодан доставали, когда Зиновий Константинович возвращался из-за рубежа с гастролей. Он уже полсвета объездил; пел в странах первого, второго и третьего мира; фотографировался на фоне Эйфелевой башни и развалин Анголы; в его перстне-печатке отражались волны и Атлантического и Тихого… Но ездил он, естественно, не со своим провинциальным театром, а в бригаде по налаживанию культурных связей, от всесоюзного гастрольбюро. В Москве его любили больше, чем у себя дома.

Голос у Зиновия Константиновича был красивый, переливчатый, но не сильный. Но если дать ему в руки микрофон, он может властвовать даже над толпой на площади. На гастролях он всегда пел «Катюшу». Пел самозабвенно, хоть пятый раз подряд, закрывая глаза, покачивая головой, разводя руки то в одну сторону, то в другую. Иностранцы хлопали ему так же самозабвенно и с эстрады отпускали с трудом, уже когда он, улыбаясь, трогал средним и большим пальцами шею, намекал, извинялся.

В театре за ним прочно удерживалось прозвище: «Мистер Катюша».

Когда чемодан был наполовину разобран и с одного края просвечивало дно, Зиновий Константинович прошептал: «Да что ты будешь делать…» — и поднялся с корточек.

— Ты мне скажи, что ты ищешь…

Она сидела на прежнем месте все в той же позе. За восемь лет супружеской жизни Валентина хорошо усвоила: нельзя лезть под горячую руку.

— Никак не пойму… было же где-то колье… Помнишь, из Италии?

— Помню. Оно мне очень нравилось.

Зиновий Константинович ослабил галстук и посмотрел на жену пристально.

— Это же не иголка в сене… Может, в квартире завелся домовой?

— Ладно придумывать-то, — слабо возразила Валентина, потому что Зиновию Константиновичу возражать бесполезно. — С чего бы ему появиться?

— А с того! Лежало колье, а теперь не лежит, — и он снова пристально посмотрел на жену и вдруг взорвался: — Черт возьми, живешь, работаешь на износ, думаешь, что оно лежит, а оно уже не лежит. Спрашивается: кому и зачем понадобилось?

— Да где-нибудь там.

— Такой ценой, такой ценой… Ты-то хоть понимаешь?

— Да, — кивнула Валя.

Так было всегда, как говорит Зиновий Константинович, от Гомера и до наших дней — все стоит денег. Особенно хорошо она это поняла, когда стала жить с Зиновием Константиновичем. С родителями было проще. Они работали на заводе, отец — сменным мастером, мать — станочницей. И еще брат на три года младше Вали. Сколько там родители получали, этого они с детьми не обсуждали, но, как помнит Валя, в доме особой нужды не ощущалось.

А с мужем это чувство было постоянным. Она ни на минуту не должна была забывать, что деньги собираются на машину, и не какую-нибудь там безделушку «Запорожец» — солисту областного театра подобает ездить на «Волге». Хорошо, если подфартит и достанется черного цвета. Кстати, из-за этой машины и ребенка не было.

2

Поездки за рубеж были раз в году, в июне, но готовился к ним Зиновий Константинович заранее, чуть ли не с Нового года. Приблизительно с этого времени ему начинало казаться, что администрация театра стала хуже к нему относиться. Возвращаясь с работы, он говорил жене: главный режиссер Соломон Моисеевич смотрел на него сегодня так, как будто он, Зиновий Константинович, сотворен из прозрачного стекла; а когда он, Зиновий Константинович, остановился возле курилки, там перестали рассказывать анекдоты. Вокруг одни завистники. Ну скажи, как тут жить дальше?

А потом Зиновий Константинович впадал в другую крайность. Каждый раз он просыпался с мыслью: что бы такого им сделать приятного, недоброжелателям своим, тому же Соломону Моисеевичу, тому же Ивневу, который был любимчиком Соломона Моисеевича и поэтому на каждом конкурсе снимал пенки. Да, да! Именно снимал! Именно пенки! Подойти к ним — мечтал Зиновий Константинович, лежа в постели, — подарить какой-нибудь сувенирчик; Ивневу, допустим, бронзового индийского божка, а Соломону Моисеевичу французскую газовую зажигалку.

Но и это нервное состояние благополучно разрешалось; божка он не дарил, зажигалку тоже. И все, как и всегда, устраивалось самым лучшим образом: Москва вызывала, здесь отпускали…

Когда уже точно было известно, что обратный ход машина не даст, начиналась великая погоня за пищевыми концентратами. Пакеты с кашей, брикеты супов сначала заполняли все полки на кухне, а за несколько дней до отъезда Зиновий Константинович сам укладывал их в чемодан, да с такой изобретательностью и сноровкой, что не оставалось и миллиметровых зазоров.

Когда закрывал чемодан, давил на крышку коленом, защелкивал замки, а потом еще стягивал для надежности ремнями. «А ну-ка, попробуй подними», — с гордостью говорил он Валентине. Та ахала, восхищенная, — чемодан был тяжелый, как выросший до чемоданных размеров брикет горохового супа.

В первый мужнин отъезд — несколько лет назад — Валентина нервничала, никак не могла найти себе места. По ночам, проснувшись, представляла всякие ужасы, на которые способны «капиталистические акулы»; и еще она, словно наяву, видела, как он, бедненький муженечек ее, глухой порой, после спектакля, ставит у себя в номере кастрюльку на электроплитку и разогревает кашу, помешивая заклекшую массу. И кастрюлька почему-то именно помятая, жалкая, аж слеза прошибает.

Но уже на второй и тем более на третий раз она его не жалела и командировочным аскетизмом не восхищалась. Все эти пакетики и брикетики вызывали в ней насмешливые чувства, а самодовольное выражение его холеного лица рождало неприязнь и мучительное беспокойство. На то были свои особые причины. После первых гастролей мужа жизнь ее неожиданно осложнилась, да так, что на первых порах Валентина не видела выхода.

В те годы, когда ездил Зиновий Константинович, все помешались на мохере…

— Валя, что ты скажешь на это? Нет колье… — и выражение лица было, как у младенца, который уронил погремушку.

Зиновий Константинович присел возле жены, оперся локтями о колени, безжизненно обвисли белые кисти рук его.

Но Валя не расслабилась, не потянулась к его волосам, чтобы пригладить распавшиеся пряди. Нет — она была настороже. Вот так же он сидел однажды. После первого своего приезда. Откуда же он прибыл тогда? Ах, да! Из Анголы. Они еще по пути где-то останавливались, где-то в Европе… Он втащил в комнату два чемодана, снял с плеча большую спортивную сумку, не спеша, с определенной даже торжественностью прошелся взглядом по стенам, словно искал куда бы повесить сумку, и только потом протянул руки к жене.

— Ну здравствуй, здравствуй, дорогая!

Когда Зиновий Константинович распаковал чемоданы, Валентина обомлела. Она ожидала много, но там было больше, чем она ожидала. Чего только не было в этих кожаных емкостях… Но больше всего там было мохера. Утрамбован он был до твердости книги.

Валя ахнула, забралась на диван и смотрела на чемоданы издали и со страхом. А Зиновий Константинович, вот как сейчас, присел рядом.

— А что, Валюха, — сказал он уставшим голосом, — может, бросить тебе работенку? Это же все нуждается в реализации. Впрочем, с работой, пожалуй, и лучше… Да, с работой, пожалуй, лучше. Шантрапы там у вас шляется…

Валентина не вникала в смысл мужниных слов. Она чувствовала тоскливое одиночество, какое находило на нее в вечерние часы, когда она ожидала мужа; сыро и холодно становилось в комнате, у старого дома была особенность: зимою не держать тепло, в летнюю жару накапливать промозглость. Валя вдруг ясно поняла: с этого вечера жизнь ее пойдет по-другому.

— Тебе придется реализовывать, — ударяя на первое слово, кивнул Зиновий Константинович на разноцветные мотки.

Утром следующего дня он пошел по редакциям газет — преподнести, кому надо, подарки, узнать, можно ли напечатать путевые заметки, и если можно, то какой длины писать.

Домой вернулся он окрыленный. У кого ни спрашивал, где достать мохера на шарф, ему отвечали: чего захотел, да знаешь ли ты, сколько лупят за него спекулянты?! «Неужели нет в магазинах?» — входил в образ наивного человека Зиновий Константинович. На это ему отвечали: ты с ума сошел!

Зиновий Константинович отложил двадцать мотков и сказал жене:

— Предлагай. Говори, сама купила у барыг, да не понадобились. И деньги, говори, нужны. Увидишь, как хапать будут, только треск пойдет. И еще — не уступай, считай, что не частная лавочка. — И пошутил: — Это придаст тебе силы. Психология.

Было невозможно стыдно каждый день носить на работу проклятые мотки. Ну как их предлагать? В областном доме народного творчества все люди тертые, видящие друг друга насквозь. Они, конечно же, все сразу поймут. Но делать было нечего, и в конце концов Валя решилась предложить…

3

— Колье мог взять только свой! Ты меня-а пони-ма-аешь?

Зиновий Константинович резко повернулся к жене, скрипнула под его ногой половица, звякнула в недрах дивана пружина.

— Не-ет! Ты меня понимаешь? — повторил он.

Зиновий Константинович положил ладонь на Валино колено, пошевеливал пальцами, как в молодости, как будто бы заигрывал.

— Вот что, — сказал он, все обдумав. — Нет смысла тратить друг другу нервы, себе же дороже выйдет. Ищи, Валя!

— Никак не соображу, о чем ты? — И не тогда, когда впервые Валя предложила свой товар, а именно сейчас горько пожалела с особой пронзительностью и откровенностью, что она, так успешно окончившая Пензенское хореографическое училище, поддалась на мужнины уговоры и ушла из театра. И сразу же не стало самостоятельности.

— Все-о хорошо понимаешь… Ты хозяйка, ищи! Приду со спектакля, чтобы оно вот здесь лежало, в блюдечке.

— Ты много берешь на себя.

Зиновий Константинович и ухом не повел. Оттолкнувшись от Валиного колена, легко для своего полнеющего мягкого тела вскочил с дивана. И тут же стал насвистывать арию…

Из дома Валя вышла, когда начинало темнеть. Вправо и влево уходили набирающие сумрак переулки. Звезды еще не бросались в глаза, но фонари уже горели; удушливо-пряным духом тянуло с газонов, и перебивал он ядовитый чад машин.

«Только бы застать, только бы застать…» — непрерывно прокручивалось в Валиной голове. Она еще не знала, что будет говорить; все решится на месте; и слова найдутся, все найдется. Только бы застать…

Валентине повезло: подруга была в хорошем настроении. Она только что оторвалась от телевизора, смотрела вторую серию «Семнадцать мгновений весны».

— А ба-а! — обрадовалась она. — Кто к нам пришел. Ну заходи, разуваться не надо. — На подруге был атласный зеленый халат до пола, на груди тонкая цепочка удерживала золотой декоративный крест. — А мы уже думали… — Это подруга о себе во множественном числе. — Сколько, думали, лет, сколько, думали… Погоди, что случилось? Лицо аж пятнами…

Валентина вобрала полную грудь воздуха, похоже, здесь пекли пироги.

— Выручай, — сказала она.

Вот и не понадобились особые слова.

— Что такое? — подруга тоже взволновалась, крест на ее груди прямо-таки заходил ходуном. — Так говори же, не терзай.

— Я пришла за итальянским колье. Я хотела тебя просить… Ну, в общем, мне нужно то колье…

Подруга тут же успокоилась, и крест затих, едва заметно покачиваясь на красивой груди хозяйки. Но лицо подруги подернулось красноватой пеленой. Глаза сощурились.

— Странно, ты говоришь таким тоном, словно ставишь ультиматум. Как Штирлиц.

— Прости, но, понимаешь, мне это колье очень, очень нужно.

— Вот опять «нужно». Что значит — нужно? Ты же продала его?

— Да…

— Значит, прости… Купленные вещи назад не возвращаются. Может, я его продала? Ты же торгуешь, а мне тоже охота торговать. Если у тебя мужик в загранку мотается, то тебе можно, да? Тебе деньги нужны, а другим — нет? Ты получила, сколько оно стоит, так где же у тебя денежки? — Лицо у подруги было злобное, губы расползлись в ядовитой усмешке. Валентина никогда не могла бы подумать, что так быстро и столь разительно может измениться человеческое лицо. А знакомы они лет пять, не меньше.

— Чего же ты молчишь, стыдно, да? — уже тише и снисходительней поинтересовалась подруга. — Да, — спохватилась она, — чего это мы расквакались прямо на пороге. Давай проходи.

Валентина чувствовала, как опустошалась душа, такое ощущение, что ничего ей больше не надо на этой земле. Все какая-то суета… И подруг никого не осталось. И муж не товарищ…

— Я не буду к тебе заходить, — сказала она. — И вообще жалею, что пришла.

Подруга усмехнулась, но промолчала.

— Скажи-ка честно: тебе колье обошлось дороже, чем в комиссионке? — спросила Валентина.

— Да нет, пожалуй, я узнавала.

— Ты очень хотела такое колье?

— О чем разговор, дорогая. Ты же прекрасно знаешь…

— Вот и хорошо. Я пойду.

Подруга, опершись плечом о дверной косяк, смотрела, как Валентина спускалась, звонко стуча каблучками. На лестничной площадке она обернулась и, не в силах сдержать себя, крикнула:

— Ты запомни: ни одной тряпки, ни одного мотка я не продала с рук. Все через комиссионку. А вот твоим колье я и добавляла, чтобы отчитаться перед мужем.

В ДОМЕ ЖИВЕТ ОТЕЦ

Когда умерла мама, отец перестал выпивать. Как отрезало… Он и при ее жизни не злоупотреблял, не шумел, не качался, не терял своего достоинства, хотя исправно отмечал красные числа календаря, а также дни получек. Горькое его увлечение беды в дом не приносило, семейного достатка не подтачивало. И мать и Леонид были слишком погружены в свою работу, и отец, молча сидевший вечером на кухне, словно был отделен от них полосой тумана.

Мать преподавала литературу в педагогическом институте, Леонид читал будущим строителям лекции по сопромату. Мать и сын каждый вечер, наскоро поужинав, продолжали обсуждать дела своих кафедр или же смотрели телевизор.

Отец работал тоже в институте, но в научно-исследовательском, столяром. Чем он там занимался — строгал или пилил, а может, делал табуретки, — поинтересоваться не приходило в голову: слишком далекая отрасль человеческой деятельности.

Но вот мамы не стало, и отец перестал сидеть по вечерам на кухне. Теперь он все больше пропадал в своей комнате, лежал на диване и читал без всякого разбора, что попадет под руку. От этого своего тихого занятия он стал совсем незаметен, как будто надевал шапку-невидимку. И Леониду порой казалось, что он вообще живет один.

Зимний месяц декабрь перевалил за половину, а погода была, словно продолжалась осень. Дожди перемежались снегопадом, набрякшие торопливые хлопья, не ложась на землю, ныряли в грязную жижу, придавая ей дополнительную силу; и деревья покачивал неизменный юго-западный ветер.

Но внезапно за одну ночь все переменилось: побелел воздух, деревья и провода покрылись толстой мохнатой шубой. Человеческому взору открылось торжественное великолепие природы. И у каждого в душе заиграли скрипки.

Вот с таким настроением возвращался из института Леонид в свой, как считал он, пустующий дом.

В прихожей Леонид увидел чужое пальто, кроличья шапка прикрывала поношенный матерчатый воротник. Это было так неожиданно, что он, не раздеваясь, прошел на кухню. Так и есть: за столом, напротив отца, сидел незнакомый мужик. Голова его была наклонена, полностью открывая продолговатую, похожую на башмак, коричневую лысину, а из-под стола торчали длинные, как лысина, башмаки, тоже коричневые. Это неожиданное наблюдение вновь вернуло Леониду хорошее настроение.

— Мой сын, — сказал отец уже заметно потеплевшим голосом.

— А-а, — поднял незнакомец голову и мелко-мелко затряс ею. Приветливо.

— А это старый товарищ.

— Воевали вместе…

— Мой самый старый товарищ — Михаил Кузьмич. Посиди с нами, сынок.

Приглашение такого рода от отца исходило едва ли не впервые.

Раздеваясь в коридоре, он услышал, как отец пояснил:

— Семья у Леньки не получилась.

— А-а… ничего, — включился глуховатый, но еще красивый, с низким бархатистым дрожанием, голос Михаила Кузьмича. — У кого она теперь получается? У тебя, что ли?

— Ну-у, ты даешь… — протянул отец.

— Не обольщайся, батенька мой, — прокатилось на низах. — Со всех сторон счастливыми могут быть только идиоты. — И без всякого перехода: — Я только из колхоза, технику им налаживали. А как там у них дела идут, я и сам не разобрался. Все ходят чего-то, ходят… Да и наши тоже хороши… Двадцать лбов, это же сила! Давайте, говорю, ребята, в свободное время поможем овощи отгружать городу. Откликнулся кто? Ха-ха… держи карман шире. У одного живот заболел, у другого кости, а третьи так вообще ничего не расслышали. Ты ответь мне, как дальше жить, а?

«Что за времена пошли? — подумал Леонид, придвигая стул к столу. — И юноша и пенсионер ищут один и тот же ответ: как будем жить дальше? Завтра, между прочим, жить будем лучше, чем сегодня».

— Когда мы встретились, — сказал отец, — вдруг такое появилось желание махорки закурить… Давно не курю, уже и забыл, как он пахнет, дым-то.

Михаил Кузьмич засмеялся: правильно, дескать, правильно, от прошлого никуда не уйдешь.

— Вы сидели в одном окопе? — влился в общий разговор Леонид.

— Не сидели, а лежали, — уточнил Михаил Кузьмич.

— Странные окопы, — удивился Леонид. — Первый раз о таких слышу.

— Не в окопе, а в госпитале.

Шутливость гостя не давала повода, а Леонид все-таки покраснел. Чушь, конечно, но у него возникло ощущение, будто он давно позабыл, что отец не просто фронтовик, а инвалид войны. Вот и госпиталь всплыл… Интересно, сколько отец там пролежал? Но тут же успокоил себя: отец никогда не жаловался, а если и болел, так самым обычным — грипп, ангина… впрочем, кашляет по утрам, хотя и не курит.

— А вы, как я полагаю, связаны с производством? — Леонид попытался разрядить обстановку.

— Правильно полагаете, батенька мой, как в воду смотрите.

— Интересно. Мы, значит, в институте вам кадры куем? Мда-а… Отец, ты что сала не нарезал?

Содержательного разговора не получилось. Он не представлял, какие удобно задавать вопросы этим людям, пережившим свою эпоху, — плотины, насыпанные лопатами, заводы, поднятые чуть ли не голыми руками… Фантастика… В наш стальной и синтетический век — отголоски времен Лошади! Существа практически из Красной книги. Они и мир воспринимают, и чувствуют по-иному. Леонид и сам не знает, откуда у него это дикое представление: будто бы у них сейчас все происходит, как в кукольном театре, где жизнь разыгрывается в уменьшенном и пестром кукольном варианте, да с такой еще бездной многозначительности.

Но отцы под защитой своих сынов и должны быть спокойны. Доживайте, родные, отпущенный вам остаток, как доживают… Лошади… Именно, именно, святые существа… И стоило только напасть Леониду на эту прекрасную мысль, — встрепенулись умолкшие было скрипки. Он встал и зажег свет.

Потом Леонид ходил в другую комнату, еще раз посмотреть телевизионную программу, а вдруг, как нынче говорят, «зевнул» интересную передачу. Но повсеместно шел хоккей. Стихийное бедствие, горный обвал…

Леонид постоял у окна; смотрел на фонарь внизу — кружились вокруг него снежные хлопья, и не с неба опускались они, а словно прилетали с земли.

«Бессмысленное занятие — хоккей, — думал Леонид. — Потерянный вечер. И сходить некуда».

Когда он вернулся на кухню, старички продолжали разговор, начатый еще, наверное, до него. Говорил отец, а Михаил Кузьмич, подперев подбородок кулаком, «дадакал».

— Так у меня ничего и не получилось. И холодильник заставил убрать, и радиоточку обрезал.

— Да, да… Радио — куда ни шло… А вот холодильник — безобразие.

— Безобразие, — согласился отец. — Не я же один пользовался, другие рабочие тоже. Молоко, допустим, где держать?

— О ком это вы?

— О его начальнике, — отозвался Михаил Кузьмич.

Леонид вдруг разволновался.

— А должность какая этого начальника?

И опять пояснил Михаил Кузьмич:

— Должность-то большая — завгар. Молодой еще, а уже такое место, — это он пояснил Леониду. Отец усилил данную характеристику:

— Недавно повысили. А так — шоферил на вахтовом рафике. И сразу — нос кверху, и руки не подает.

— Ну надо же, — не мог успокоиться Михаил Кузьмич. — Холодильник запретить… Прямо террорист какой-то. А может, тебе как инвалиду войны свежие продукты необходимы! И молодой, да-а… Конечно, все мы понимаем — не его вина, что он не успел созреть, чтобы защищать. Но наше право обсудить: почему человек, которого спасли, делает невозможной жизнь своему спасителю. Ты его на партсобрании…

Но у Леонида возникло более дельное соображение.

— Товарищи, товарищи, — взволнованно заговорил он, как будто бы уже шло это самое собрание или же словно досталось ему подводить черту под студенческим остросоциальным диспутом. — Хотите, поговорю с Олегом Николаевичем? Кандидат наук, почти что доктор. У него должны быть хорошие отношения с вашей фирмой. Он позвонит, и все тут же устроится.

Старички озадаченно посмотрели друг на друга и уткнулись в столешницу. Леонид нетерпеливо ждал, чего там надумают умные головы. В принципе, конечно, хорошо, что нет у них серьезных душевных затрат; ему бы их заботы. Но было страшно неприятно, что так бездарно унижается собственный отец. И кем? Микробом, которого и в микроскоп не разглядишь.

— Нет, не пойдет, — сказал отец. — Как же ты будешь вмешиваться? Я же работаю не один… Что другие подумают?

— Да тебе-то какая разница? Тебя оставят в покое, вот и все. Пусть каждый решает за себя.

— Нет, сынок, так дело не пойдет.

Леонид пожал плечами, и лицо его выражало обиду и даже некоторую злость. Ладно, было бы предложено…

— А я твоего отца понимаю. Тут механика хитрая. Тут или всем, или никому.

— Да дело-то пустяковое.

— А у каждого, батенька мой, свои пустяки.

Тоска зеленая… Кому нужно это нелепое братство? А еще туда же — как жить сегодня, как жить сегодня…

Леонид оставил старичков, пусть себе решают мировые проблемы, если это им так нравится. А лично с него — хватит.

В своем кабинете он разобрал постель, снял с запястья часы.

Снегопад за окном усиливался — крылатые хлопья проносились у самого стекла. Благодать, а не погода… Нет ничего прекрасней безмятежно падающего снега.

Но отчего же так неспокойно на душе? И день сегодня легкий, без лекций; завтра должен сложиться не хуже — библиотечный день. А вот сосет и сосет беспричинная тревога. Корежит и ломает! Будто бы к зубному врачу предстоит идти; будто конкурс в институте приближается, а он еще не отчитался по науке; будто бы опаздывал на свой поезд и уже точно знал, что не успеет… Да что ты будешь делать — никак, рефлексия… А мама учила, мама предупреждала: если хочешь чего-то стоить в жизни, достичь каких-нибудь высот — беги от этих рефлексий как черт от ладана. Не самоедствуй, не копошись в своей душе, не доставляй радость врагам своим.

«Все будет в порядке, — сказал себе Леонид. — Это просто меняется атмосферное давление. Сейчас все себя должны чувствовать плохо. А больше ничего нет и быть не может!»

Леонид лег и включил бра.

С тех пор как умерла мама, двери в комнатах не закрывали, словно таким образом сохраняли ее присутствие. Когда Леонид затих и на полках в углу стали проступать из темноты книги, — разобрались и звуки, на свои и чужие, проникающие сквозь стены и потолок.

На кухне разговаривали погромче обычного. Леонид прислушался. Голоса, как и книги, проступали все явственней. Старички, кажется, закруглялись. И тут Михаил Кузьмич спросил у отца:

— Я у тебя переночую? Уже одиннадцатый, пока доберешься… А там дома вцепятся. Знаешь, батенька мой, как трясти начнут. Начнут трясти и раскачивать. Мда… Чем надежней семья, тем крепче раскачивают… И дольше…

— Понимаю, — ответил на это отец, и Леониду показалось странным, что он не стал переубеждать приятеля. Будто самого трясут. Всегда ведь жил в свое удовольствие, если на работе задержится — никто дома и не заметит.

— Слушай, Кузьмич, — снова начал отец. — Все хочу спросить: а ты в Карпатах бывал?

— А как же, после госпиталя туда направили бендеровский бандитизм ликвидировать.

— А в Будапеште?

— Освобождал.

— А в Кенигсберге?

— В Кенигсберге, батенька мой, в жуткую историю попал. Могу рассказать…

— Погоди, а в Берлине?

— Спрашиваешь, откуда же мы с тобой в госпиталь попали?

— Кузьмич! — судя по поднявшемуся голосу отца, он приготовил главный вопрос. — Кузьмич, а в Москве ты бывал?

Леонид тоже напрягся, ожидая ответа, он, как это говорится, весь ушел в слух. «Так-так, так-так», — что-то подгоняло внутри.

— Нет, ты знаешь, нет. Вот дела-то, а? Не был в Москве… Все времени не нашлось… Да ты подумай!

Леонид закинул руки за голову, зажмурился. Снова охватила его тревога, самая настоящая жалость к себе, даже в носу защекотало. Так чего же это вы, милые, прошедшие полмира… Так чего же это вы?.. А чего — он и сам не знал. Удивительно ненормальное состояние души…

ТАКСЕНОК

Наконец, к исходу месяца, душа Андрея Ивановича затосковала, все вокруг стало не то чтобы раздражать, а как бы настойчиво подчеркивать — лучшее, что могло быть, уже было и больше не повторится. Стыдно становилось Андрею Ивановичу своих седеющих волос, одиночества, комнатки в коммунальной квартире, умения держаться на людях с достоинством… И тогда он звонил одиннадцатилетнему сыну, который жил на другом конце города.

И сейчас Витя его сразу узнал.

— Папа, здравствуй.

— Здравствуй, маленький. Как живешь?

— Хорошо.

— Учишься?..

— Хорошо.

— Никто не обижает?

— Никто. Папа, а когда ты к нам приедешь?

— Да вот, маленький, выберусь как-нибудь. Только чуть-чуть освобожусь, так и приеду. У тебя фломастеры есть?

— Есть. Ты с мамой поговорить хочешь?

— Ну зачем это с мамой, — мгновенно вскипел Андрей Иванович. — Я же тебе звоню. Мы с тобой…

Но трубку уже выхватила бывшая жена Марина.

— Ты чего это, как я поняла, не приедешь?

— А тебе-то чего!

— Мне? Не обольщайся! Танечка проездом на два дня. Танечку ты не хотел бы увидеть?

Андрей Иванович растерялся: дочка жила в другом городе у бывшей тещи.

— Два дня, говоришь?

— Два. То есть сегодня и завтра. Если хочешь увидеть, то лучше сегодня.

Андрей Иванович стал лихорадочно прикидывать время. Сейчас было утро, за окном шел снег, и видневшаяся улица бела и пустынна. Воскресенье потому что. И столько напланировано на этот несчастный выходной…

Марина его молчание поняла по-своему, наверняка подумала, что он ищет повод увильнуть.

— Танечку ты не узнаешь, такая большая стала… И очень своеобразная. Вся в себе, а это ужасно.

И Андрею Ивановичу показалось, что бывшая жена хихикнула, и он тут же представил ее лицо, как, обнажая роскошные зубы, приподнимается верхняя губа, на которой сразу становится заметным загадочное утолщение, всеми принимаемое за давний шрамик, — и поморщился.

— В семь часов буду, — и непонятно для чего уточнил по-военному: — В девятнадцать ноль-ноль.

Огромен город, в котором жил Андрей Иванович, и ехать ему было с одной окраины на окраину противоположную. Из трамвая он пересаживался в автобус, из автобуса в троллейбус, уйма времени уходила у него всегда на эту поездку. Но и то правда: все-таки это случалось не каждый день и даже не каждую неделю. Много было тому причин. И уставал: работа почище насоса выкачивала силы, и здоровье, как постепенно выяснялось, далеко не железное. Не вскочишь уже и не побежишь… А потом вот еще что: Андрей Иванович, как большинство одиноких мужчин, непоколебимо верил: дети, воспитанные под другой крышей, уже не твои, в их головы не вобьешь свои главные мысли, и дела твоего они не продолжат.

Так и утекало время в песок. Но в какой-то момент вдруг накатывала невозможная тоска, и так тревожно делалось на душе, словно пришла пора подводить итоги, а подводить-то нечего.

И вот в какой-нибудь такой день Андрей Иванович звонил сыну.

На этот раз транспорт складывался на редкость удачно: Андрей Иванович только и успевал добегать до остановок да запрыгивать в салоны; катил Андрей Иванович прямо-таки экспрессом по городу, и все на зеленый свет. Вот и вышло, что приехал он минут на тридцать раньше обещанного. По бетонным плитам, уложенным вместо асфальта, он прошел сквозь густую заросль берез, удивительный клочок дикой, никем не тронутой природы. Проходя здесь, он всегда думал: не тронули только потому, что деревья тесно прижались друг к другу, как это делают люди в минуты смертельной опасности и, бывает, выживают.

Поднялся на четвертый этаж, позвонил. Тишина. Позвонил еще, взглянул на часы — половина седьмого. Черт те что! Знали же, что тащится человек с другого конца города. Могли бы вообще никуда не уходить… Нет, он не будет ждать. Он оставит знак — был, дескать! — и немедленно в обратный путь. Андрей Иванович достал маленькую шоколадку и засунул ее в щель между дверью и косяком. Когда они будут открывать, шоколадка упадет, и не увидеть ее будет никак нельзя.

И на душе наступило деловое спокойствие. Спускался по лестнице он медленно, на площадке второго этажа курил какой-то тип в расстегнутой рубахе и домашних тапочках, и смотрел он на Андрея Ивановича так, словно у него в дипломате краденые вещи.

На улице было тихо, предвечерне торжественно. Солнце ушло на запад, но светлы были еще верхушки березовой рощицы, но между стволов стояла чернильная мгла.

Андрей Иванович поставил дипломат на скамейку. Надо бы, конечно, идти, но он мешкал чего-то. Такая апатия, что и шага ступить не хочется. И тут он услышал: па-па… Обернулся — и увидел: огибая застывшую лужу, шли к нему все трое — Витя впереди, похлопывая по ноге прутиком, следом Марина в каком-то немыслимом манто и отставшая от всех Танечка. Такой маленькой показалась она сразу ему, в красной шапке, в пестрых чулочках, и к груди она прижимала какой-то сверток; Андрей Иванович так и подумал: не иначе запеленутая кукла.

Все он увидел единым взглядом, каждая мелочь тут же запечатлелась в сознании, словно на фотопленке. Больше всего его поразили пестрые вязаные чулочки на ногах дочери. Что-то тревожное было в этой пестроте.

— Папа, здравствуй, — сказал Витя. — А нам подарили таксенка.

Танечка молча положила сверток, и Андрей Иванович увидел продолговатую коричневую голову щенка.

— Он еще маленький и все время скулит, — сказала Танечка.

Разувались в коридоре. Витя, кряхтя, расшнуровывал спортивные ботинки. Он как будто бы еще сильнее поправился с тех пор, пока не видел его Андрей Иванович. Надо… — и животик, как начальник в миниатюре. Марина бросила на журнальный столик диковинный платок, густо прошитый серебряной нитью.

В комнате было зябко, так и шла холодная струя в приоткрытую форточку. Щенок, которого положили на диван, поднял голову и тихонечко заскулил.

— Как поживаем, детки?

— Хорошо, — сказал Витя.

Он уселся за свой стол, придвинул лист бумаги и снял колпачок фломастера.

— Хорошо, — эхом повторила Танечка и склонилась над щенком.

Марина фыркнула и ушла на кухню.

— Я нарисую для бабушки корабль.

— Ага, — кивнула Танечка. — Я передам.

— И подводную лодку.

— А у нас живет снегирь, — сказала Танечка, и Андрей Иванович понял: это относилось к нему.

— А учишься как, маленькая?

— Хорошо. — Она продолжала освобождать щенка от каких-то тряпок. — А Витя плохо, — добавила она, — у него есть двойки и даже кол.

— Это правда, Витя?

— Вроде есть, училка влепила. Но она у нас того… Все равно ее скоро выгонят.

— Как ты говоришь об учительнице, дубина? — возникла на пороге Марина. — Чтобы слышала в последний раз. Ты лучше покажи отцу дневник, порадуй, если ему, конечно, это интересно.

— Почему же нет. Очень интересно.

— А я тоже привезла дневник и тетрадки.

— Вот как? С кого же начнем?

— С меня, с меня, — закричала Танечка, — сейчас только таксенка раздену.

— Хороший таксенок, — сказал Витя. — Умный. Но один жить еще не привык, всю ночь скулил. А знаешь, какой породистый: у него родители настоящие охотничьи таксы. В любую нору запросто залезают.

— А вот и не в любую, — сказала Танечка. — К суслику не залезают.

Витя взглянул на сестру взглядом взрослого, хмыкнул, но промолчал и уткнулся в свой лист.

Танечка наконец-то распеленала щенка; длинный, на коротких лапах, с большой, наверняка сообразительной головой, он сразу же отправился в свой угол, где лежала подстилка, а Танечка стала аккуратно складывать его одежду. А это, как увидел Андрей Иванович, была самая настоящая одежда: некое подобие кофты, что-то еще, напоминающее поддевку, и, наконец, попона с темно-вишневым подбоем.

— Одежды, как у царевича, — сказал Андрей Иванович. — Надо же, сколько всего.

— Много, — согласилась Танечка. — И все импортное.

— Французское, — обронил Витя, не отрываясь от рисования.

— А вот и нет, из Англии. Дядя Армен говорил же.

— Ты что, лейблы не видишь? Дядя Армен может уже и не разбираться, его сейчас в Европу не пускают.

— А вот и нет, бабуля говорила: пускают.

Дядя Армен был личностью во всех отношениях необыкновенной. Над любой толпой его седеющая, модно подстриженная голова возвышалась, подобно маяку. И в житейском водоеме он скользил изящно и легко, и никаких бурунов за спиной, царь-рыба, да и только. Вот что значит сменить много профессий, а начинал дядя Армен с перепродажи джинсов, но сейчас уже никто не помнит об этих детских шалостях. Сейчас он директор едва ли не самого крупного в городе Дворца культуры.

А женат дядя Армен был на сестре Марины. А Марина была в сто раз привлекательней своей сестры. И дядя Армен устроил так, чтобы сестры жили в одном дворе.

Таксенок обошел свое место, но так и не прилег, по всему чувствовалось: тяжело у него на душе.

— Опять скулит, — сказала Танечка.

— А ты как думала, — откликнулся Витя. — Круглый сирота, ни мамы у него, ни папы.

И дети вдруг, не сговариваясь, взглянули на Андрея Ивановича, как бы убеждаясь в его присутствии.

— Жалеть собачку надо, — пробормотал он.

— Вот забирай его и жалей, — появилась Марина. — Почему бы тебе не взять сиротку?

И по тому, как неожиданно появлялась Марина, Андрей Иванович понял — совсем не кухонными делами занята она, а стоит за дверью и все происходящее в комнате держит под контролем.

— Кстати, я вам что-то принес, — Андрей Иванович достал из дипломата пакет с кедровыми шишками, их он привез из недавней командировки в Сибирь.

— Как здорово, — обрадовались дети, — самые, самые настоящие.

— Пять — маленькой, — сказал Андрей Иванович, — а пять — маленькому.

Танечка стала с недоверчивостью рассматривать шишку:

— Это правда, орешки в ней самые настоящие?

— Отколупни один и посмотри, если не веришь, — это Витя.

Танечка тут же стала складывать шишки в свою сумочку.

— Витя, я тебе оставлю четыре, а себе возьму шесть. Одну я положу в кормушку снегирю.

— И заведется у тебя белочка, — сказала Марина.

Она села в сторонке, мерзла, наверное, обхватила плечи руками. Серым и припухшим показалось ее лицо Андрею Ивановичу. Еще лет пять назад, в период их развода, даже после болезни она выглядела куда лучше. По низу, по травянистому вьетнамскому паласу, шел сквознячок — ощутимо прихватывало ноги.

— Можешь еще одну шишку забрать, — благодушно взмахнул фломастером Витя. — Мне вон отец, может, еще принесет, а ты где их там возьмешь, в деревне.

— Не деревня, а город. Автобусы ходят, какая же это деревня? Тоже, Витя, скажешь.

— Все равно бери.

— Бабуля говорит: летом снегирь улетит.

— А у нас таксенок останется.

Танечка поджала губы, что-то прикидывая; ясный и высокий лоб ее покрылся смешными морщинками, руки лежали на коленях по-старушечьи безвольно — такое вот серьезное раздумье одолело ее.

— Витя, подари нам таксенка, я буду ему мамой.

Витя вдруг разволновался, живо повернулся на стуле к сестренке.

— Да? А вот и нет. Вы и так живете, как буржуи.

— А вы тоже, а у вас цветной телевизор.

— А он, если хочешь, давно перегорел.

— Дети, ну хватит вам, неужели поговорить больше не о чем, видитесь-то раз в год. И отец вот пришел. Танечка, покажи отцу новый танец.

— Да ну-у…

— Станцуй, маленькая, очень интересно, — попросил Андрей Иванович.

Танечка покраснела, опустила взгляд, было видно, как хочется ей станцевать и как стесняется она.

— Пам, пам, пам, — захлопала Марина в ладоши.

— Ладно, давай, — сказал Витя.

Танечка вышла на середину комнаты и, сама себе подпевая, стала покачивать плечами и медленно приседать. Потом отставляла то одну ногу, то другую, движения ее становились все быстрей… Трогательно было смотреть на танцующую малышку в полупустой холодной комнате, да так, что спазм перехватил горло. Андрей Иванович всматривался в ее лицо, искал свои черты, которые он хорошо знал по детским фотографиям. И каждая найденная черточка — прямая линия рта, такие же маленькие уши, волнистые густые волосы — отзывалась в сердце болевым импульсом. Совсем некстати, но только сейчас он вдруг понял: оказывается, всегда раздражала его голая противоположная стена — там должны быть стеллажи с книгами. Интересно, Витя действительно читает или только говорит, что читает. Надо бы позаботиться о книгах.

Танечка закончила танец, резко вскинула ручонки, разжала кулачки и воскликнула: «Хэлло, олл райт!» Все даже вздрогнули, а Марина вскочила, обняла дочку, прижала к себе и запричитала:

— Какая молодец! Ай да дядя Армен, смотри, как быстро научил, всего за один час.

Танечка освободилась от ее рук, и Вите:

— У дедули есть ружье. Когда таксенок вырастет, дедуля возьмет его на охоту.

— Ха-ха, когда я вырасту, у меня тоже будет ружье. Шишки отдал? Отдал. А таксенка не получишь и не думай. Он у нас импортный.

— Да господи… Дети, отец пришел. Неужели отцу нечего рассказать? Может, ты действительно заберешь эту паршивую собачонку? — обратилась она к Андрею Ивановичу. — За этот день она мне всю душу вымотала. А чего, возьми, возьми, тебе тоже надо о ком-то заботиться. Красивая будет старость.

— У тебя тоже не тусклая…

— Витя, Витя, смотри, что таксенок делает…

— А ты как думала, это делают все, даже львы.

— Ну что ж, пожалуй, пора, — сказал Андрей Иванович и встал.

— Посиди еще немного, — попросила Марина.

— Надо. И добираться долго, и на работу рано.

Когда он целовал детей, они сильно смущались и цепенели, как перед уколом.

На улице светло было только под фонарями. Андрей Иванович с трудом различал бетонные плиты. Поднимался холодный ветер, но березняк не шумел, словно на него набросили сеть или же связали кроны общей веревкой. Бездарный, промозглый декабрь. Но послезавтра день начнет прибавляться. Скорей бы, что ли…

В первом же автобусе, в пустом салоне, он увидел женщину с двумя детьми. И надо такому оказаться: все как у него, Андрея Ивановича, мальчик лет двенадцати и девочка лет семи. Он устало подумал: счастливая женщина. И даже сухое птичье лицо ее, как показалось ему, таило в себе зародыш терпеливой доброты. Она перехватила его взгляд и тут же превратилась в хищную птицу, и, словно мстя ему за что-то, она двинула девочку, сидевшую спереди, локтем. Малышка вобрала голову в плечи и промолчала. Снова к горлу подкатил комок, и Андрей Иванович отвернулся. Все живое взаимосвязано, и все вовлечены в какой-то чудовищный трагический эксперимент.

И вдруг Андрей Иванович вспомнил: а никто не видел, как вытащила Марина шоколадку из двери. Сказала бы, что ли… Одно-единственное человеческое слово, а вдруг его и не хватало? И тетрадки забыли посмотреть и дневники. А теперь когда? В следующий раз все будет другое, и дневники в том числе.

ИНТЕРВЬЮ

Я как раз бежал за фрезами в инструментальную кладовую, когда на дороге возник мастер.

— Ты куда, — говорит, — летишь?

— За фрезами, куда же еще, сами знаете, как вас просить.

— Фрезы не волки, в лес не убегут. Рули-ка, Дима, в мою конторку. Там тебя корреспондент дожидается.

— Чего еще случилось?

— Не знай, не знай. Тебя спрашивает. А фрезы я сам получу.

Захожу в конторку, а там корреспондент, уже как дома расположился, куртку расстегнул, блокнотик на стол положил, зажимом авторучки пощелкивает. Я сразу к нему — с лицом открытым и доброжелательным. Помогая начать разговор. Я ему говорю:

— Многие ко мне корреспонденты приходили, а вас я вижу в первый раз. А с другой стороны, — говорю, — разве можно всех упомнить: мы живем богато, газет у нас много. А тираж какой, шутка ли, первое место в мире занимаем. Та-ак… А о чего мы начнем? С трудовых побед или с культурного отдыха?

Я уже хотел было про теннисный корт, как он мне говорит:

— Расскажите о себе.

— И это можно, — говорю, — а что именно? Как внедрил рацпредложение или как во время пожара спасал народное имущество?

А он, чудак, мне говорит:

— Расскажите о своей семье.

Ого, куда гребет, я даже удивился.

— Ну, — говорю, — какой хороший вопрос. Если вникнуть, он может на многое пролить свет. Семья и производство, — говорю, — сейчас едины. Общий порыв… А чего бы тут говорить, — спрашиваю. — Уж не про женитьбу ли свою?

— Вот, вот, — говорит, — для начала то что надо.

— Ладно. Сейчас. Дайте, — говорю, — вспомнить. Однако странный вопросик у вас. Значит, так… Как поженились… О-о! Это целая глава и, может быть, самая лучшая глава из еще не написанной книги. Значит, так… Дело получилось следующим образом. Она, то есть моя жена, стала в моей жизни как плотина, и речка потекла по другому руслу. Речка — это моя жизнь. Мне, — говорю, — не хотелось бы вас разочаровывать, но события неслись как бурный поток. А началось с милиции. В самом хорошем смысле.

Я все свое сознательное детство очень сильно мечтал поступить в милицию. Сами понимаете: форма, погончики и прочий моралитет. Если брать по цвету шинели, то это была моя дымчатая мечта.

Так вот, когда я пришел из армии, а это было три года назад, я устроился на завод, получил общежитие, сразу зарекомендовал себя с положительной стороны и пошел в областное управление милиции. Мне уже говорили, что там есть полковник, который ведает кадрами и всякими там училищами.

А день был… Ну и жара, скажу вам. Пот глаза выедал. Но ничего… Иду и, как сейчас помню, думаю: это хорошо, что жара, славно поработают хлеборобы на уборке урожая.

Пришел, а полковника нет. Все правильно, думаю, какой же дурак будет сидеть в такую жару. Пока туды-сюды, сюды-туды, разговорился там с одной тетушкой. Хорошая такая была, вся седая, кожа на лице морщинистая и в шрамиках, как у хоккеиста. Сразу понял — жизнь знает. Она так сердечно поговорила со мной, сто лет буду помнить. Она, понимаете, стала разубеждать — да зачем, говорит, поступать к нам, да не нужно, говорит. Работа тяжелая, вечно в нервах весь. Одним словом, сплошные неприятности. А полковник, говорит, в командировку уехал, через четыре дня будет.

Вышел я оттуда, утер пот со лба и подумал: а ведь нарочно отговаривает, чтобы монолит мой проверить, как, вроде того, тонка кишка у меня или нет.

С моей женой я в тот день и познакомился. Иду по улице и думаю: дай-ка зайду в сквер, передохну немного и погляжу на пенсионеров, потому как пива нигде нет и газировка чо-то ни на одном углу не работает.

Сижу, наблюдаю за старичками, потешные такие, как дети, старой еще закалки. И вдруг — редкостная кадрина устроилась рядом… Я как взглянул, так и не выдержал — представился. Она тоже представилась. Наталья, говорит.

— Пойдем, — говорю, — Наталья, на пляж сходим.

Пришли. К воде спустились по каменной лестнице. Я сразу стал раздеваться. Брючки уложил (я в светлых был тогда), по карману похлопал: там у меня денежка была, рублей шесть с мелочью, и документы все, которые я полковнику нес. Ну, и в заплыв сразу… Надо видеть, как я плаваю, цех каждый раз выручаю. Так вот, я сразу поплыл за буи. Плывя, смотрю на нее искоса, думаю. А она стоит около моих брюк и смотрит за мной. Ни черта себе, думаю, девушка… А ведь могла сбёгнуть с документиками-то. Там у меня паспорт был… все личные, все мои удостоверения, даже свидетельство о рождении. Если бы она, конечно, ушла, я бы остался господином козлом, правда?

А корреспондент тупой попался, он меня чего-то спрашивает — а зачем ей, вроде того, эти документики нужны?

— Ну, дорогой друг, прости и подвинься. А черт ее знает… Может, хобби имеет. Словом, тот еще фильм… Кричала, между прочим, чтоб я не утонул и плыл назад.

А потом я как-то заболел. Был этот… гнойный аппендицит. Но медицина у нас на должной высоте. Отремонтировали. Кстати, и тут моя сегодняшняя жена, а тогда еще подруга и товарищ, крепко замешана. Но это как следствие. Я люблю привязываться к людям, но все равно не брал во внимание, как она относилась ко мне в первый день нашего знакомства. Мы встречались еще месяц, ну, два, не больше трех-четырех… В общем, полгода… ну, может, чуть побольше… Это время мы использовали, как и положено, — для оформления чувств на подачу заявления.

Так вот, о Наташке. Это надо же, каждый день приходила в больницу, разные платочки чистые приносила, ягоды, бульончики в термосах. У меня, как ни у кого в палате, термосов было. Такой оазис на окне образовался из термосов, прямо смотреть приятно. Дурак, что раньше ими не пользовался, все думал — не для нашего брата эти штучки.

И еще вот, чтобы закончить это дело: какой все-таки факт повлиял, что мы стали супругами. Когда меня выписали из больницы, я никому не сообщил. Зачем, думаю, в рабочее время людей тревожить. Пришел один, сразу лег, лежу, думаю. Неужели судьба такая, чтобы вся жизнь здесь прошла? Общежитие, оно и есть общежитие. Кто там живет? Юношество, холостяки… Я однажды дяде сказал, что у нас в общежитии выдающаяся личность живет, ну прям не парень, а зеркало, смотреться можно. А дядя спросил, сколько ему лет? Лет, говорю, тридцать, тридцать пять. Это не выдающаяся личность, сказал дядя, и смотреться там не во что. В тридцать пять у человека должна быть хорошая квартира, дети, полный достаток и на груди орден за высокий труд. А дядя знает, что говорить, у него у самого этих орденов — груди не хватает…

Лежу, значит, смотрю в потолок. И вдруг — она залетает… Наташка… И начала: ах, ты никого не предупредил, ах, ты в трамвае ехал, ах, как ты мог… да с твоим здоровьем… Лицо ее аж пятнами пошло. А мне все эти ее качества очень понравились. Сразу суммировал все. Чувства-то, думаю, хорошие она ко мне проявляет.

А тут подошли ребята. Но она так умело поставила вопросы, что все сразу ушли. Тут уж я к вечеру не выдержал и сказал:

— Давай, Наташа, с тобой поженимся.

Тут опять корреспондент свою эрудицию показал: как, вроде того, мои родители отнеслись к свадьбе.

— Какие-то странные вопросики, — сказал я ему, — мало ли к чему как относятся родители. Как я понимаю, вас интересует мое поведение на пожаре?

А он оказался настырный, он сказал, что его интересует все, вплоть до размера моей обуви.

— Да, — сказал я, — смотри-ка, и у вас, оказывается, трудности бывают. Хм… Размер обуви… Как я понимаю, это художественный образ? Если очень хотите, так пожалуйста — сорок четвертый размер обуви. Так и пишите: багровые отблески играли на его лице, а он бегал по пылающему складу в обуви сорок четвертого размера. Но это я красиво пошутил… Как, значит, родители к свадьбе? Да… Настырный вы, — говорю я, — ничего не скажешь. Я, между прочим, люблю таких. Если быть тихим, мне кажется, не проживешь. А уж в газете про них и подавно писать не станут. Тут меня не агитируйте, сам три газеты выписываю. Жестоких не люблю, жестким быть надо, иначе ничего не сделаешь. Но, между прочим, и хитрость признаю.

Тут корреспондент развеселился: как, вроде того, носить сорок четвертый размер обуви и — хитрить… В его понимании это якобы не вяжется.

— Все, — говорю, — вяжется нормально. Посудите сами, — говорю. — Однажды не было работы. Бывают у нас такие глупые перебои в начале года да еще в начале месяца. Все подсовывают шелуху какую-то, семечки, только бы занять чем-нибудь. Я ходил-ходил, болтался-болтался, добивался-добивался и как-то незаметно бородой оброс. Быстро растет, зараза, прямо на глазах. Смотрю, подходит ко мне начальник цеха Артюхин.

— Слушай, — говорит, — ты же молодой. Зачем тебе это нужно?

И меня за бороду подергал.

Я быстро оценил его слова и на них же смотивировал.

— А нечего делать, — говорю, — работы нет никакой.

Артюхина аж лихорадка затрясла. Начальники, они же никогда не поверят, что нет работы.

— Ладно, — говорит, — иди.

А через пять минут ко мне мастер подходит.

— Топай, — говорит, — бородатый, получай работу. Но чтоб завтра морда была босиком.

Вот и весь фокус. Хотя, казалось бы, что может быть приятней — сидеть просто так, сложа руки. Но это все-таки на любителя. А я не могу — некуда себя деть. С деньгами-то уж ладно, было бы интересно. А интерес только в сложности работы. В сложности и ни в чем больше, хоть тресни.

Ну, а к свадьбе мать нормально отнеслась. Все было очень просто, даже рассказывать нечего. Приехал домой и говорю: мама, такого-то числа я женюсь. А она — ой! А она — ах! У меня, говорит, ничего не готово. Да как я людям в глаза смотреть буду? Ничего, говорю, смотри нормально, держи, говорю, хвост пистолетом. И смотри у меня, предупреждаю, не беспокойся, чтобы никаких волнений. Все, что нужно, у меня есть. Главное, говорю, имеются деньги в отложениях. Ты, говорю, просто приедь как мать.

С тех пор в своей деревне не был…

Надо же…

Мать пишет — каменные дома строят. А тогда была всего одна улица. И уже в конце этой улицы лес начинался. Лес смешанный. Все основное детство мы проводили там. И еще оврагов было много, а самые глубокие считались нашими, мальчишкиными.

Помню еще, каждую субботу ходили на могилку отца. Рано умер отец, и остались мы полусиротами. Это я сразу почувствовал — как оно быть без отца. Один сосед у нас был — нехороший мужик, челюсть полностью стальная. Не зубы, а хромированная подкова. И подумал он раз, — а дело было зимой, снег почти полностью завалил заборы, все сады стонали от снега, — будто бы я обломал ветки у его яблонь. Взял он топор и пришел к нам отношения выяснять. Оробели мы тогда с мамкой до ужаса. До сих пор спина выпрямляется, как вспомню. Мы вдвоем с мамкой, а защитников нет никого. Эх, мамка тогда и посмотрела на меня, только потом, уже в армии, дошел до меня этот взгляд — все-таки я был мужичишка. А у соседа и топор блестит, и челюсть блестит, и день, как назло, солнечный… Но все обошлось, елки-палки, слава богу… Но мать сказала тогда, держись, Димка, твердо на земле, иначе сшибут и не встанешь. Так и пронес я через всю жизнь эту, если можно так сказать, заповедь.

— А сейчас, — говорю я корреспонденту, — наверное, пора кончать всякие личные неинтересные дела. Пора бы, — говорю, — перейти к трудовым победам.

А он взял да и перевел все опять на первый вопрос. Почему, вроде того, с моей дымчатой мечтой детства, с милицией, ничего не получилось?

— Ну и память у вас, все вы помните, — сказал я корреспонденту приятные слова. — Надо же. Только вы не правы, у меня все получилось, да и как может не получиться, если я за это дело взялся серьезно. И к полковнику ходил, только он оказался не полковником, а майором. Долго так беседовали с глазу на глаз. Он еще почище ваших задавал вопросики, так что вы не переживайте. Это я опять красиво пошутил… Потом еще встречались, и выписал мне майор направление в училище. Через неделю вызов получил. Вечером ребят собрал на радостях. Гудели, как только могли. Даже магнитофон «Днепр» перестал работать, а казалось бы, такая надежная отечественная конструкция. Апробированная, между нами говоря.

А утром понес заявление на увольнение и вызов из училища приложил.

Мастер прочитал заявление, сел за свой столик, сжал виски ладонями и сказал:

— Дмитрий Афанасьевич, Борьку Сорокина на операцию сегодня ночью увезли, только сейчас жена звонила.

Я вначале удивился и пожалел Борьку, а потом до меня дошла вся трагедия. Борька — мой сменщик, и только мы вдвоем умели делать одну очень хитромудрую работу. Борька и я — два задрипанных вчерашних гепетеушника… Да и мастер тут ничем не поможет: сам второй год как из техникума, еще порядком не обнюхался. И это когда в цехе столько корифеев водилось, которые себе такие животы отрастили на всяких хитростях ремесла… Надо же… А работа была очень срочная, просто необходимая в данный момент. Мягко выражаясь, правительственный заказ…

Мастер сидит бледный-бледный, а лицо у него такое, что не хочешь, а заплачешь.

— Не имею права, — говорит, — отказывать тебе в увольнении. Наши советские законы, — говорит, — на твоей стороне. Иди к начальнику цеха да прихвати с собой пузырь валерьянки.

С глубокой грустью я смотрю на мастера, а у самого голова шурует, как электронно-вычислительная машина. Ну, приду к начальнику, а он чего? Сам же не встанет к станку?! А-а, думаю, тоска одна… И Борька еще… Не вовремя как-то…

— И чего же теперь, — говорю мастеру, — мне по десять часов пахать?

Он вначале подумал, что ослышался, а потом как подпрыгнет на табуретке.

— Слушай, — говорит, — мы можем договориться, я тебе вдвойне платить буду.

— Дурак ты, — говорю, — Степа. Меня бледность твоя сильно раздражает. Нельзя мужчине так пугаться.

Это был единственный случай, когда я мастера назвал просто по имени. Как-то запросто вышло. Словно мы друзья какие. Кстати, а вот и он. Легкий, однако, на помине. Теперь не побеседуешь. А душу мою вы, надо отметить, раскачали основательно.

— А знаете что, — говорю я корреспонденту, — приходите-ка вечером к нам, домой, я вам Наташку покажу. Работает она в соседнем цехе. Передовик! Ударник! Рационализатор! Туфли у нее, для краткого сведения, тридцать шестого размера.

СТРАТЕГИЯ

Георгий вышел из машины, до боли заломил, потягиваясь, руки за голову; покачиваясь бедрами, тряся коленями, присел и почувствовал, как со щекотной сладостью распустилась в теле острая пружина. Распустилась и пропала, и тут же прояснилась голова, вечерний воздух вошел в ноздри, пресной прохладой своей освежил гортань и заполнил легкие. И только потом уже он нашел свои окна на восьмом этаже. В спальне горел ночник.

Георгий вытащил из гнезда магнитофон, закрыл дверцы и, как всегда — это стало привычкой, посмотрел на догнивающий «Москвич» капитана дальнего плавания. Сам себя спросил Георгий: вот чего не продает, если не нужен? Сам себе и ответил: а теперь и продавать-то нечего.

На восьмой этаж он двинул своим ходом, взлетел на одном дыхании, пропуская ступени, с удовольствием ощущая, как вздрагивают от каждого движения и напрягаются крепкие мышцы. Была бы квартира на двадцатом, и туда бы взбежал играючи. И сердце так работает, что Георгий толком и не знает: есть ли оно у него. Но быть должно, потому что есть у всех.

А едва достиг он двери, она тут же бесшумно приоткрылась. Эту картинку Георгий называл так: оставили действие, но убрали звук. Заинька, выходит, нюхом чуяла его, если ни разу не созналась, что подглядывает в окно или слышит шум подъезжающей машины. Гордой была женщиной его Заинька, его верная жена, со своими маленькими чудачествами.

На кухне уже горел свет, Зоя вытирала стол. Лицо у нее было деловое и неприступное. Как будто бы не она сейчас открывала дверь.

— Добрый вечер, Заинька.

Зоя в ответ так передвинула чашки, что они стукнулись полукруглыми боками, издали костяной звук.

Георгий наскоро принял душ и появился на кухне в тяжелом кабинетном халате. А Зоя все подправляла чего-то, хотя вряд ли в том была необходимость. У нее всегда такой порядок, что когда Георгий бывал в других семьях — чужие жены казались неряхами.

— Заинька!

— Что, ки-иса? — с той же надменностью и вызовом.

— Ну, не сердись, ну, задержался.

— А мне как-то все равно, хоть бы совсем не приезжал. Мне даже лучше. Один раз переболеть, а потом будет легче.

Зоя поставила перед ним тарелку, хлеб на блюдце, нарезанный тонкими кусочками.

Георгий окинул жену внимательным взглядом. Волосы убраны под косынку, может быть, свет такой, но все же скорее всего — лицо отекло, глаза припухли, словно она только что перестала плакать. Хорошего мало, если говорить коротко. Он опустил взгляд на тонкие хлебные куски. Она помешивала, разогревая, в кастрюле борщ. В том-то и беда, что Зоя не плакала.

— Как поздно, а как хорошо ты выглядишь, — сказал Георгий, подавляя вздох. — Знаешь, гораздо лучше, чем утром.

Зоя промолчала, но дыхание ее участилось, грудь вздыматься стала веселей.

— Какая ты сегодня подобранная, как будто только с юга приехала. Мда-а… Я, между прочим, давно тебя такой красивой не видел.

— Правда?!

Зоя выронила половник, и над кастрюлей взлетели красные брызги, домашний фейерверк.

Он подошел к жене, разгладил пальцем морщинки на лбу, чуть сдвинул косынку, и упала на лоб русая прядь, уже заметно поседевшая. Как странно всегда ему видеть эту раннюю седину — Зое всего-то двадцать восемь, на семь лет он старше ее, а тьфу, тьфу, только один белый волос нашел у себя и тот выдернул.

Поправил Георгий прядь и подумал: а она еще все-таки держится, молодец баба, и красива, как была когда-то, с тонкими удлиненными чертами лица.

Он ел, а она присела рядом, и глаза ее светились нежностью.

— Начальника отвозил на дачу. Сильно как-то попросил. Я так и так, а он меня в угол. Тут, знаешь, Заинька, я понял, что такое чиновник-профессионал высокого класса. Школа — во! — Георгий поднял над тарелкой кулак. — Против такой силы пока никак. Я-то в системе совсем недавно.

— Пять лет.

— Пять лет, а что такое пять лет? А он уже в системе — сорок.

— Да, конечно, — вздохнула Зоя, и Георгий не понял: верит она этому или не верит. А тень по лицу прошла. Интересный, кстати, момент, природу которого он пока не мог разгадать: то ли в эти мгновения она пугалась каким-то своим мыслям, то ли в ее душе поднималась такая сильная ненависть к нему.

— Была сегодня у врача.

— Так, так, Заинька, а что врач?.

— Да в общем, как я и думала, анализы плохие. Кровь, Киса, плохая, вот что плохо.

— Купим гранаты. Ну, и…

— Ну, и! Аборт, что другое… Третьи роды не вынесу. Вот так, Киса.

— Постой, постой, это ты так считаешь или врачиха?

— И я и врачиха. Кровь, Киса, плохая и кардиограмма.

— А что она предлагает?

— Аборт. И направление выписала. Все как и положено. — Зоя убрала грязную посуду. — Вымою завтра, не возражаешь?

— Ради бога…

— А чего у тебя сразу тон такой? Будто я в чем виновата.

— Не говори глупости. Просто, понимаешь ли, какая-то тоска навалилась. В машину бы сейчас и гнать, гнать куда-нибудь сломя голову. А может быть, и сломать.

Он встал у окна. Унылой виделась улица без пешеходов. И там — пустота, и в душе — пустота, и такое ощущение, будто бы люди пропали навсегда. Чем не конец света?

— Может, машину продать?

— Что с тобой, Киса?

— Понимаешь, не вижу дальнейшего смысла жизни. Ты прости меня, но порой не хочется ехать домой. Ты здесь, естественно, ни при чем. Какое-то общее состояние. Я мог бы не говорить это, а думать молча, но считаю гораздо честней сказать.

— А если я не вернусь, тебе будет легче?

— Ты берешь крайности. Ты думаешь, так просто не вернуться человеку? Напрасно. Человеку не вернуться не так-то легко. Ужасно живуч человек.

— Я-то вернулась чудом! Тебе ли рассказывать. Два раза рожать мертвых. На третий — меня не хватит.

— А я хочу сына. В баню ходили бы вместе. Жить и знать — есть кому намылить спину.

— И шею, — добавила Зоя.

— Спину, Заинька, спину. Ты меня совершенно не понимаешь.

— Но это же невозможно. Да никто и не разрешит.

— А кто тебе должен разрешать?

— Врачи, разумеется. Их, Киса, не уговоришь.

— Я бы на твоем месте послал их… А потом уже перед фактом. Куда они денутся, выполнят свой высокий долг. Г и п п о к р а т ы.

— Ты уже так говорил однажды.

— Не помню, но если говорил, значит, была необходимость.

Кто-то в доме включил приемник, раздался торжественный бой Кремлевских курантов, удары падали, как большие капли, удивительным образом замедляя свое движение. Георгий откинул манжет, а часов не было, опять забыл в машине, — дурацкая привычка со студенческих лет, когда подрабатывал лекциями в обществе «Знание». Нервничал тогда сильно, все снимал и надевал часы. Полночь.

— Сейчас таких страхов напридумывали, — сказал Георгий. — То нельзя, это… Резусы какие-то нашли, факторы, аллергии. А зачем? Да чтобы снять с себя ответственность. Раньше в каждой квартире кошка жила, тысячу лет жила, и как? А ничего! А сейчас не живет, гонят кошку — ребеночек идет пятнами, чешется, отекает. Кошку превратили в аллерген.

— Но если это так?

— Жить хотим любой ценой, вот что я тебе скажу.

Зоя легла не сразу. Она ходила по комнате, снова что-то поправляла-расправляла. Может, это последствия неудачных родов? Раньше она как-то шире жила, натура у нее бесшабашная была, как у гусара. Но вот стала копошиться, увязать в мелочевке: а тю-тю-тю-тю… Присела к туалетному столику, стала смотреть на себя в зеркало, разглаживать мешки под глазами Возможно, Зоя и не видела мешки, а таким способом прогоняла сонливость.

— Правда, я хорошо выгляжу?

— Я люблю тебя, для меня всегда и во всем ты хороша. Но сегодня все-таки еще лучше.

— И ты думаешь, я в состоянии вынести третий раз?

— Нет сомнений. Ты очень хорошо выглядишь.

— А может, подождать год, два, окрепнуть?

— Ты можешь выдвинуть тысячу вариантов. — И он стал говорить, а она стала слушать его, как школьница, приоткрыв рот.

— Везде, Заинька, свои чудачества, с которыми надобно считаться. Холостому попу — приход не дадут. Мне ребята рассказывали — где-то на юге не занимать командный пост, если нет живота, с тощим никто считаться не будет. У нас в системе нравственная обстановка тоже накалена. И со мной, то есть, со мной и с тобой, что-то нащупывают. Молчат, правда, но что-то нащупывают. Голову кладу, но у них какое-то ощущение, будто у нас неблагополучие. Начальник сегодня прямо-таки изнасиловал: почему нет детей, что у вас происходит?

— Их-то какое дело? — разозлилась Зоя.

— Система, Заинька! Система — это очень серьезно. Это не средняя школа, не твои уроки французского. В системе, Заинька, каждому до каждого есть дело. И до всего. Тебе трудно понять, но поверь на слово. На мое место попасть невозможно, а вылететь — дважды два. Вот и начальник сегодня. И знаешь — на меня произвело впечатление. Мне сейчас удержаться бы, а каково расти? Нет детей, значит, непорядок. Система этого не простит.

— Ну, объяснил бы!

— Это я тебе могу объяснить, а там не объяснишь. Там и не нужны объяснения. Там — наотмашь.

— Не поверю, чтобы такие серьезные люди и, как ты говоришь, наотмашь. Они должны разобраться. — Но в голосе Зои не было прежней твердости.

Они уже лежали, и горел над деревянным супружеским ложем крохотный светлячок ночника. И снова где-то радио передало сигналы точного времени. Было уже два часа новых суток.

— Кто-то тоже не спит, — сказала Зоя. — Всегда волнение на душе, когда знаешь, что кто-то не спит.

— Нам бы их заботы… Заинька, может, еще раз рискнем?

— Боюсь.

— Но когда-то же еще рисковать придется.

— Когда-нибудь потом.

— А вдруг потом будет поздно? Смысл потеряется. Если я начну падать, значит, это мы начнем падать. Мой проигрыш — наш проигрыш! А если проигрыш — что предложим сыну? А сейчас я могу делать его судьбу, за моими плечами система. Для этого, собственно, может, и живу.

Зоя вздохнула и не ответила. И Георгий понял: его слова для Зои не звук пустой. Она спросила:

— Может, сходить к другому врачу? К платному.

— Чепуха, все они перестраховщики. Им только бы ужасы накачивать. А жить-то нам.

— А как же?

— Да опять говорю — порви это дурацкое направление.

Она прижалась к его плечу, он обнял ее и уткнулся лицом в шею. Почувствовал он, как вздрогнула Зоя от его прикосновения, как всем телом подалась к нему, словно хотела слиться с ним, как сливаются две капли ртути.

— Ты любишь меня? — прошептал он.

— Да! Да!

— У нас будет сын?

— Я боюсь.

— У нас будет сын?

— Я не знаю.

— Ты любишь меня?

— Безумно, — дыхание ее стало таким частым, что Георгий подумал: не задохнулась бы.

— У нас будет сын?

Она не ответила, она все тесней прижималась к нему.

— У нас будет сын?

— Да…

— Повтори!

— Да…

— Ты отдаешь отчет своим словам?

— Да! Да!

— У нас будет сын?

— Да!

— Ты не передумаешь?

— Нет!

— Я могу быть спокоен?

— Да.

— У нас будет сын?

— Да! Да! Да!

Тогда он сказал: Заинька, миленькая маленькая Заинька… Он сказал, не зная, что еще сказать: ах, Заинька, чего хочешь! Я тоже для тебя все!

Утром Георгий поднялся без будильника. Железное здоровье распирало его изнутри, аж до звона в ногах, до боли в ребрах. Грудную клетку как будто бы стягивал гипс или за ночь прихватило морозом. Хотелось немедленно двигаться, ворочать пуды, приседать и приседать без конца у открытой балконной двери. И радовался он своему такому утреннему самочувствию, потому что знал: играючи, в трудах, промелькнет день, а там… а там… Даже загадывать боязно. Все должно быть прекрасно, и не надо ложной скромности — на долгую жизнь задумала его природа, скроила по самым совершенным своим чертежам, из лучших деталей собрала.

И народу на улице…

И праздничные все, даже подумалось, что не на работу они спешат, а просто гуляют, как на Первомай, вот за руки сейчас возьмутся, вот петь начнут.

Георгий нашел свое окно и увидел Зою. Тонкой и далекой показалась она ему отсюда. И не реальной, а словно бы тенью с небес. Жутковато стало ему, и сладкая боль шевельнулась в груди, и подобно тонкой змейке сложилась спиралью, и опала кольцами, и пропала в дремучих пучинах души.

Плавно двинулась машина. Траурный полукруг: салют догнивающему «Москвичу», чистой воды тебе, капитан дальнего плавания.

Улица. Проспект. Поворот. Еще поворот. Наконец, булочная с широкими белыми ступенями, торжественным и серьезным входом, словно во Дворец культуры. Георгий затормозил и прошел к телефону-автомату.

— Здравствуй, — сказал он, когда ему ответили. — Такое чудесное утро.

— Да? Очень интересно. А я еще сплю. Какой-то сон странный, будто столько цветов вокруг и я задыхаюсь.

— Она будет рожать.

Образовалось такое молчание, что Георгию показалось — толпа за стеклянной дверью замедлила свое движение, сгустилась вокруг его кабины.

— А как она чувствует себя?

Он не ответил.

— Господи, надо же… Бедняжка… А какая живучая, однако… Кстати, ты забыл у меня часы.

— Да? — Георгий потрогал пустое запястье, и когда он трогал пустое запястье, сильное биение крови ударило по большому пальцу.

В МИНУВШИЕ ДНИ

Они поднимались на третий этаж: бабка Таня в суконном глухом пиджаке, в новой косынке, на которой красными и желтыми цветочками по зеленому полю пестрели слова «велоспорт, велоспорт…»; и на полшага впереди внучек Митенька с чемоданом, обмотанным бечевой, и с раскладушкой.

— А вдруг не пустят? — уже в который раз с тревогой спрашивала бабка.

— Еще чего. Куда они денутся.

— А вот возьмут и не впустят.

— Ладно тебе, и ордер на руках, и ключи. Ты их сама можешь…

— А вдруг не поверят?

— Не дрейфь, бабулька, всунемся.

Перед наружной дверью Митенька поставил чемодан и позвонил.

— Вам кого? — выглянула женщина средних лет; была она непричесанная и как будто бы чем испуганная.

— А никого! Нового жильца привел. Проходи, бабулька. Так где у вас освободившаяся комната?

Тут Митенька увидел, как вздернуто платье высоким животом женщины, и оробел.

— Мы с ордером, вот и ключи.

Они стояли в маленькой прихожей, прямо комната и налево — двухкомнатная квартира, — и обе двери открыты.

— Все-таки подселили…

— Как видите, так куда нам?

Откуда-то приполз карапуз, держась за мамкину юбку, поднялся на ножки, заревел.

— Да заткнись ты, горе мое, — женщина подняла его на руки и словно посадила на живот, шлепнула по ходу дела, малыш загудел основательней, на одной ноте.

— Идите, проходите, вон она, — кивнула женщина на маленькую комнату, что налево. — Да чтоб вы подавились!

В комнате были составлены детские вещи: кроватка, взятый впрок, непротертый еще от смазки велосипед, устрашающие пластмассовые и надувные игрушки — каждая больше ребенка, какое-то тряпье.

— Куда бы выкатить это все? — спросил Митенька.

— А куда хотите, можете мне на голову.

— Митенька, пойдем отсюда?

— Еще чего. Наоборот, обживайся. Здесь поставим раскладушку, а табуретку одолжим у хозяйки. Хоть стакан с водой поставить.

А хозяйка сидела в другой комнате, прижимала к груди орущего ребенка и выглядела безучастной, пока Митенька выносил вещи, рассовывал их по свободным углам.

— Вот и все, а ты, бабулька, боялась. Давай, отдыхай. А выберу время, притащу остальное.

— Да все есть, Митенька. Вот гвоздик вбил бы.

— А вон какой-то… Хватит пока.

— И то верно, а я и не заметила.

— Ну давай, в общем, отдыхай. А мне бежать. Я и так уже чегой-то.

— Конечно, Митенька, тут уж я сама, и покушать есть что. И окно опять же во двор выходит, шуму поменьше.

— Давай, бабуля, кимарь.

И подмигнул ей с порога.

Бабка Таня прошлась по комнате туда-сюда, цепко запомнила скрипучие половицы. Повесила на гвоздик пиджак, гвоздик отвалился, из дырки струйкой посыпалась штукатурка. Вот жалость-то какая: больше гвоздиков не видать.

Расстелила она у стены газету и стала раскладывать содержимое чемодана. Два байковых одеяла — на раскладушку, одно сверху будет, другое — снизу, вместо матраса. Так продумала Зоя, жена среднего сына Павла. У них и жила бабка Таня в однокомнатной квартире, за шифоньером. Когда кто-нибудь приходил к ним в гости, Зоя обрызгивала бабкин угол душистой жидкостью. Бездетными жили сорокалетние Павлуша и его новая жена Зоя, но от этого бабке было не легче. А податься некуда: у Ивана трое. А меньшой погиб при исполнении служебных обязанностей.

Бабка слышала, как по ночам нашептывала Зоя Павлуше: давай определим мамашу в приют, там ей куда будет лучше, а то чего ей мытариться на старости лет. Бабка при этих словах замирала, вся обращаясь в слух: а что ответит на это сынок? Доломает она его или как? Но Павлуша держался молодцом, он шептал ей в ответ и тверже, чем она ему: это не дело — живую мать при живых детях. Неизвестно, как аукнется на работе, да и соседи опять же… Не в космосе живем, контачим.

А потом они стали хлопотать о комнатке на отселение. Вот у них и получилось. Хорошим людям всегда идут навстречу — и слава богу! Все не богадельня.

— Ничего, мать, поживи немного, мы тут подразберемся со своим, а там и съедемся, — сказал Павлуша и втайне от жены дал ей пять рублей.

В общем, так-то все складывалось хорошо. Баба Таня постояла у окна. В саду на скамейке сидела молодая полная женщина, на коленях она держала гладкую куцую собачонку. Так им было хорошо, что у бабки Тани защекотало в носу.

День медленно шел на убыль, в комнате появилось солнце. Бабка подумала, что надо бы сказать, пусть Зоя пришлет какие-нибудь шторки. И поскольку больше делать было нечего, бабка Таня прилегла. Само собой, сделала она это аккуратно, даже не дыша совсем, но подлая раскладушка хрястнула, словно на грецкий орех наступили. И сразу же из-за стены донеслось:

— Ты мне там не ворочайся, я ребенка укладываю.

Да так хорошо было слышно, что бабке сперва показалось: радио включили.

А вскоре кто-то пришел, раздался сильный стук — это дверь, открытая с силой, ударилась о стенку. На пороге стоял рослый мужик и смотрел на бабку Таню, как на какое чудо-юдо.

— Ты откуда здесь такая?

— По ордеру.

— Опять наелся, скунс проклятый, — возникла за спиной мужика хозяйка и потянула его за рукав в коридор. — А ну выдь отсюда! Выдь отсюда, говорю. Допрыгался. Доигрался. Нет чтобы к директору сходить, в райисполком. Сколько тебе говорили, иди а райисполком, в горисполком, хлопочи, добивайся, все права на твоей стороне. А он, как последний скунс, чеколдыкнет, и хоть трава не расти. Куда новое дите денешь? А? Ты об этом хоть раз подумал? Ты его чо, в кармане держать будешь? Смотри, какой карманистый.

Они уже были в коридоре, на ничейной стороне, и она его плечом заталкивала на кухню. И вот, когда бабка пропала из виду, хозяин оборвал хозяйку:

— Аборт надо было делать. На что она ответила:

— Абортами медаль не заработаешь.

Тут и малыш загудел, и что-то разлетелось со звоном, как бабка поняла: мужик посудину колотил.

Ни жива ни мертва лежала бабка Таня. А что же дальше будет? Жить-то как? Это когда еще с Павлушей съезжаться? Этак она и не дотянет. И, словно подтверждая бабкины мысли, на пороге возникла хозяйка.

— А тебе я устрою, ты у меня повселяешься, — нащупала ручку и так хлопнула дверью, что по лицу бабки Тани пробежал ветер.

Темной ночкою, в глухой час, когда выходят на крыши кошки и сверчки затевают свои песенки, бабка Таня прокралась в туалет.

Хозяин уходил на работу рано, а бабка уже не спала. Она слышала, как его напутствовали:

— Если и сегодня выпьешь — лучше не приходи домой. Последний раз говорю. Терпение мое лопнуло. Ты мне противен. Так что помни. Куда понесся, завтрак забыл.

Проводила и заглянула к бабке. А та уже сидела у окна на табуретке и наблюдала, как женщина в садике нянчит гладкую собачонку.

— Вчера все было некогда, а сейчас давай знакомиться. Ты чего здесь делаешь?

— Во-от, смотрю.

— А теперь давай я посмотрю. Я тоже очень хочу посмотреть. Ты чего вчера болтала про ордер. Я тут всю ночь думала, откуда у тебя может быть ордер? А ну предъяви! — Хозяйка дышала все тяжелей, и живот ее ходил, и ноздри шевелились.

— Ну а как же, конечно, — кинулась бабка к чемодану. — Вот он, а как же… Тут все как положено. Да разве можно без ордера? — и протянула хозяйке жесткий листок.

— Так это что, по-твоему, ордер? Ну, ст-тарая, даешь! — Хозяйка выхватила бумагу и стала рассматривать ее на свет. — Надо же, какой красивенький, с красненькой полосочкой. А это вид-дела?

Раз! Раз! Раз! Ловкие пальцы хозяйки растерзали документ на мелкие клочки и сунули их в рот. Бабка Таня проморгаться не успела, как хозяйка дернулась всем телом и сказала:

— Вот и все! Теперь ты кто? Теперь ты никто! Теперь ты уголовница. Как запру тебя сейчас и еще милицию вызову.

Бабка осталась умирать от страха, а хозяйка с той стороны вбила в косяк здоровенный гвоздь и прикрутила проволокой к ручке. Откуда только силы взялись у женщины на проволоку, которой чистили водопровод. Ребенок и тот притих.

— Будешь знать, как разрушать чужую жизнь, — донеслось из-за двери. — Ты у меня от голода высохнешь.

А бабка, словно птичка в клетке, из одного угла — в другой…

Остановилась у окошка, а высоко-то, третий этаж, верхушки рябин едва дотягиваются самыми кончиками. А внизу, как ни в чем не бывало, сидела на скамейке женщина со своей собачкой.

— Эй, — крикнула ей перепуганная бабка, но голос получился слабый, женщина не шевельнулась. Зато немедленно проговорило «радио».

— Я тебе покукарекаю.

Бабка поняла: это конец. Теперь будь что будет. Она легла на раскладушку, поглубже, сколь могла, вздохнула и закрыла глаза.

И нашла на нее тень от облака небесного, и замутилось бабкино сознание. И сон не сон, и явь не явь. Мешанина в голове, как в глубокую бессонницу. Ворона каркнула за окном, а показалось, сухую ветвь от дерева отломили… И сама надломилась и не заметила когда. Митенька ли народился, и ушли на него последние силы? Или же когда Павлуша развелся во второй раз и каждый день стал заглядывать в бутылочку… Покочевряжился он тогда, поиздевался… Но что возьмешь с пьяного? В лежку лежал, когда меньшого хоронили. И, может, не ветвь сухая треснула, а солдаты палили вверх над могилою? Болит и стонет бабкина душа: недолюбливала меньшого, да, недолюбливала. Все казалось ей, уж больно он правильный был, а нельзя быть прямей прямого…

А когда Павлуша снова женился и поместили ее за шифоньер, с той поры стала всего пугаться. Тогда и поняла она, что опасности меньше, если за дурочку считают. Пусть думают, будто мать в младенческое состояние впала. Пусть себе, пусть! Лишь бы дожить спокойно. Нет больше Татьяны Максимовны, есть бабка Таня. А оно и к лучшему.

Не знает бабка, сколько пролежала в забытьи, только очнулась она от осторожного голоса:

— Ты чего там затихла? Ты чего там делаешь?

Страшно стало, чего еще придумает хозяйка, какую казнь?

— Ба-буль-ка, подай голос.

Какой тут голос, когда все внутри застыло.

— Ты чего, разговаривать не хочешь?

Деликатно постучали в дверь.

— Я тебя сейчас выпущу прогуляться. Хочешь прогуляться, а? Ты чего молчишь? Баб-ка!

А уже к обеду, наверное, подошло: кусок стены у потолка окрасился солнцем. Затекла спина на продавленной раскладушке, и бабка Таня, Татьяна Максимовна, повернулась на бок.

— Скрипишь, антилопа? — обрадовалась хозяйка — Сейчас я тебя выпущу погулять… Щас… Минуточку… Да что за чертов провод, как же я его закручивала? Ты потерпи там, я щипцы найду.

Бабка повеселела: это хорошо, что дадут погулять. Вот и солнышко на стене появилось. А там, глядишь, придет кто-нибудь, а свои в беде не оставят.

— Где же эти вонючие щипцы? Это же что за дом такой, нужной вещи никогда не найдешь. Терпи, бабуля, сейчас шваброй поддену.

Сильно хрустнуло с той стороны, видно, у швабры сломалась ручка. Потом чем-то стучала, колотила изо всей силы. Но не получалось.

— Да как же это я, господи? Да что же такое, топором, что ли… Ты там потерпи, а ты не лезь, паршивец.

В голосе ее были и слезы, и испуг, того и гляди нервный припадок начнется.

— Ничего не могу! Кого-то из соседей надо. Мужика.

Входную дверь она не прикрыла, слышно было, как звонила ко всем подряд.

А бабка стояла у окна, готовая ко всему. И снова подумала она про меньшого, потому что не было у нее другой возможности успокоить себя; только тем и могла успокоить себя, что мучается, и справедливо, виновата перед ним. И под эту свою материнскую боль все можно вытерпеть.

Сосед в два счета разметал хозяйкины укрепления, открыл дверь, посмотрел на раскладушку сурового военного цвета, потом на вещички, разложенные у стенки, на хозяйку. Молодой парень, чуть постарше Митеньки. Вот и отвел взгляд, и вместо каких-нибудь слов пропел тихо и грустно, почти пробормотал: «Миллион, миллион, миллион алых роз…» — и пошел восвояси. «Из окна, из окна видишь ты…»

— Прости, бабулька, в сердцах было… в обмороке… Не злодейка, поверь, не душегубка. Сама врач… Не о себе думала… — Молодая женщина обхватила руками живот, лицо ее, искаженное сильными чувствами, пошло пятнами.

Поднялся на ножки малыш, не плакал он, глазенки серьезные, ну точно все понимает.

А бабка смотрела на эту, плачущую, на малыша, на разбросанные в коридоре страшные игрушки и вдруг заплакала сама, торопливо смахивая быстрые слезинки. И себя было жалко, и этих, тоже неприкаянных, но еще больше стало жаль меньшого своего. К ним тогда прибилась бездомная кошка, худущая, но ласковая, как ребенок. Так вот Павлуша, забавляясь, утопил ее в бочке, что стояла под водосточной трубой. А меньшой впал в ярость и ударил Павлушу палкой, и сильно так, что Павлуша упал, лежал и стонал в голос.

И она избила тогда меньшого за жестокость. Уж как она била его… С тех пор рука ломит к непогоде.

— А-а! — неожиданно закричала хозяйка, оседая и заваливаясь на спину. Глаза ее закатились, и тело ее всколыхнула первая судорожная волна.

ЩЕНОК И ГОЛУБЬ

Мите приснился сон, будто бы у его кровати на красном вязаном коврике, положив длинную тонкую морду на вытянутые лапы, спит щенок. Митя свесил с кровати голову и смотрит на него. Какой он красивый, шелковистая коричневая шерсть с белой полосой вокруг шеи, и хоть он маленький еще совсем, но если укусит, так укусит, только держись. И слушается он только Митю, и Мите захотелось незаметно погладить его. Осторожно, избегая лишнего шороха и скрипа, он приподнялся на локоть, но щенок вздрогнул ушами и открыл глаза. Митя был очень доволен, что щенок такой чуткий — никак его не обхитришь, это уж точно, никак не застанешь врасплох.

А проснулся Митя — нет никого. И так тяжело стало у него на душе, что жить не захотелось.

Вот с утра и стал приставать к матери.

— Купи собачку, сама же обещала.

— Да-а? От паршивого котенка еле избавились.

— Паршивый, паршивый, никакой он не паршивый.

— Ты уже забыл, как он на ковер оправлялся.

— И ничего ковру не сделалось. Ты сама говорила, если выкинешь котенка, купите щенка. Я его учить буду.

— Тебя самого надо учить. Вчера опять шортики где-то извозюкал. Буду я тут еще за собакой ползать.

— Я сам буду ползать, вот честное слово.

— Все, кончили! Дай мне отдохнуть.

С тех пор как мама бросила работу, чтобы все силы отдавать воспитанию сына, она, как проводит утром отца на работу, так опять ложится.

— Купишь щенка?

— Я сказала, иди отсюда.

— Вот скажу папе, что ты спишь до обеда.

— Испугалась я твоего папу.

— Вот посмотришь! — голос его задрожал. И он вылетел из квартиры, хлопнув дверью.

На лестничной площадке было весело. Тети в синих комбинезонах красили стены. Густой едкий запах защекотал глаза.

Во дворе за ночь накопилась прохлада. Старые высокие деревья сомкнулись кронами, и там, в вышине, удерживали зной зеленым щитом. На лавке, лицом к подъезду, уже сидели старушки, слабенькие до смехотворного; как их выводили утром, так и сидели они и друг с другом даже не разговаривали.

Сложные заботы тут же навалились на Митю: надо было немедленно узнать, какие изменения произошли в окружающем мире за истекшую ночь. Как чувствует себя голубь со сломанным крылом, которого Митя спас от кошки и вот уже несколько дней держал в большом ящике из-под фруктов. Жаль, быстро убежал из дома, надо было бы хлеба прихватить.

В отдалении, прямо напротив арки, стояли железные бочки. В них рабочие разводили известь. Мальчишки во дворе уже обсуждали, как их приспособить для своих забав, но пока ничего стоящего не придумали.

Пока Митя раздумывал, где раздобыть кусочек хлеба, откуда-то взялся Щелбан, длинный парень с большими руками и всегда мокрыми, словно в слезах, выпученными глазами. Малышню во дворе он держал в строгости.

— А я давно здесь, — сказал Щелбан. — Чего-то и нет никого. Чего это спать все стали… Дрыхнут чего-то.

— Я рано встал, только с матерью долго ругался. Я ей одно, она мне другое.

— Не говори-а, они, как вредители. Моя хорошо хоть рано уходит, жратву на столе оставит и адью.

Мите хотелось двигаться.

— Может, сходим на чердак?

— Па-ашли. — Щелбан достал жевательную резинку и разорвал ее на две части. — Жуй, мамкин хахаль вчера оставил.

На пути им встретился второклассник Семка.

— Рыба, — обрадовался Щелбан. — А ну вытри мне ботинки, чтой-то пылиться стали.

Громоздкий, неуклюжий Семка качнул плечами и потупился.

Щелбан выбросил вперед руку, как для удара прямой, но вместо удара такой влепил щелбан, что Митя содрогнулся: как только Семкина голова выдерживает!

— Ладно, пошли с нами.

Семка тупо поплелся следом.

Подъезд, в который зашли они, был уже отремонтирован, блестел голубыми стенами, коричневыми перилами. Но под ногами, в щербинах пола, в стыках облицовочных плиток еще белела неотмытая известь. Пока ждали лифт, Щелбан прилепил резинку на решеточку диспетчерского микрофона. Митя сделал то же самое и пальцем еще вдавил, чтобы выковыривать было труднее. Щелбану это понравилось. А Семка ничего придумать не успел: открылся лифт.

Они не были на чердаке с тех пор, как начался ремонт дома. Соскучились уже по темным паутинистым углам, слуховым окнам, из которых далеко просматривался город, по узким бетонным перекрытиям; ходишь по ним, как по бревнам, взмахивая для равновесия руками. И еще вот что: мало таких закоулков на земле, где можно чувствовать себя защищенно и легко — чердак вот да подвал. Привалится Щелбан к стене, вытянет ноги и, жмуря блестящие в чердачной хмари глаза, полезет в карман за сигаретой.

Когда они вышли на последнем этаже, все так незнакомо показалось Мите после ремонта, такая чужая стала площадка — ни обычных надписей, ни царапин. И даже на душе стало тревожно, словно ожидала их в этот раз на чердаке засада. То-олько они поднимутся, а их — цап!

И тут Щелбан выругался ноющим голосом, как будто бы в кармане его расстегнулась булавка и впилась острием в тело. Все посмотрели на Щелбана, а потом наверх, куда смотрел он, и увидели на чердачном люке черную бородавку замка. Вот так номер! Жестокости взрослых нет предела.

На этом же лифте спустились они вниз, молчали, не смотрели друг на друга, а лица их становились жестче: не иначе в каждом вызревала и искала выход неведомая энергия. Почему-то каждый чувствовал себя виноватым.

В подъезде они потоптались, не зная теперь, чем заняться. Митя подумал о голодном голубе.

— Мне домой надо, — сказал он.

— Нет, ты гляди! — снова возмутился Щелбан. — Думают, замок, так это все? Замок — это фигня. Ломика не было. А так бы его ломиком, вот тебе и замок. — Щелбан обхватил живот и стал трястись, показывая, как ему смешно.

Семка тоже стал трястись, а потом достал спички и устроил салют: зажигал и бросал, и все стали смотреть, как вспыхивают они на лету.

— А бумага горит еще лучше, — сказал Щелбан. — Запалим рейхстаг.

Семка хлопнул себя по лбу: опять не догадался. Он метнулся к почтовым ящикам; от большого усердия несколько спичек сломал. Но, наконец, желтое пламя поползло по хвостикам газет. Дохленькое было оно, словно газеты подмочили, но зато вскоре дым повалил, как из заводской трубы.

Красиво было. Вначале он, густой, как молоко, поднимался вверх, но до потолка не доходил, переламывался и двигался в сторону ребят. Митю охватил внезапный восторг, и он подумал: жаль, что в подвале нечего поджечь, а то было бы, как на войне.

Очень близко, на втором, наверное, этаже хлопнула дверь, и тут же раздался тонкий женский голос:

— Ваня-а, горим!

Щелбан вскинул голову, и уши у него прижались, взмахнув командирски рукой, он первый ринулся к выходу.

Остановились они за подстанцией — кирпичным строеньицем напротив арки, возле него ремонтники разводили в бочках известь. С глухой стороны, которая смотрит в глубину двора, громоздились пустые магазинные ящики; из досок высовывались, изгибаясь, ржавые черви гвоздей. Даже в самый жаркий день здесь было прохладней, чем в другой тени. Как будто бы подстанция была набита льдом.

— Как им устроили!

Семка, радостный, словно его поздравили с днем рождения, подтвердил:

— Конечно! Дым! Пахнет! Одеколон моей бабушки! — Он растопырил крылья носа и начал шумно и часто дышать.

Некоторое время все уважительно смотрели, как Семка дышит, Семка заслужил это.

— А ты чего недоволен? — спросил Щелбан Митю. — Чо дергаешься? Может, тушить побежишь? У них газет мног-га…

— Идемте на пустырь, — жалобно сказал Митя, он крутил, нервничая, на рубахе пуговицу. — Айдате! Вон и кричат уже.

От подъезда доносилось: «Чертово семя… Бошки пообрывать…»

— А мне и здесь хорошо. — Щелбан поддал ногой ящик, и тот отлетел шага на три. — Не трухай, мужики.

— Шебуршится чего-то, — кивнул Семка на ящики.

— Крыса, — тут же определил Щелбан. — К нам такая приходила, хахиля в потемках перепугала.

Шорох в глубине ящичной горы не прекращался, и похоже было, что, действительно, острые зубки подтачивают дерево.

— Пойдемте на пустырь, — вновь принялся за свое Митя.

— Пустырь, пустырь, мы сначала эту тварь шарахнем.

Когда Щелбан сбросил несколько ящиков, а Семка поднял кусок кирпича, все вдруг увидели сквозь планки очередного, как внутри там из одного угла в другой метнулось нечто черное.

— Бей гада, — истерически выкрикнул Щелбан, отшатываясь, освобождая Семке место для удара.

Семка тут же хотел грохнуть кирпичом, но Митя оттолкнул его.

— Там голубь.

Сердце у Мити бешено колотилось, и страшно было ему, даже ноги ослабели, но и насмерть готов он был стоять в эту первую минуту.

Щелбан присел на корточки, осторожно отодвинул незакрепленную дощечку и сунул в нее руку.

— У него крыло сломано.

— Крыло-мурло, крыло-перло, много ты знаешь. Ех ты, кусаться.

— Это мой голубь, я его нашел между стеклами в подъезде.

— А на фига он тебе? — удивился Щелбан. — Отдал бы кошке.

— Ну он больной…

— Хахиль сказал: все мы больные в этой жизни.

Семка качнул кирпичиной.

— Дай трахну.

Щелбан взглянул на него с презрением и отвесил легкого пинка. Семка на пинок ноль внимания, только задом передернул, но, однако, понял, что нужно сменить пластинку. Чутко следя за лицом Щелбана, спросил гундяво-заискивающе:

— А чего он пасть открывает? Может, пить хочет?

Щелбан уставился в одну точку и задумался.

Митя опять, как утром при разговоре с матерью, ощутил опустошение в душе. Жить противно, вот что! Наступит ли когда-нибудь время, когда он станет взрослым и будет делать, что захочет? В первую очередь он никого не будет бояться.

Щелбан что-то решил, улыбнулся той самой своей улыбкой, когда не поймешь, что будет дальше: веселое или страшное, покачал в вытянутых руках голубя. Белое перо, не спеша, как парашютик, опустилось к ногам.

— Надо напоить его.

— Может, стакан принести? — тут же предложил Семка со зловещей угодливостью.

А Митя понял: сейчас чего-то такое будет… ох и будет сейчас чего-то такое, чего лучше бы и не было.

— Не-е, мы ему водопой устроим по всем правилам. А то еще обидится. Пошли.

Они обогнули строеньице. Митя с невольной надеждой посмотрел на тротуар, на лавки у подъездов — ни одного взрослого, только три старушки да еще брел к ним откуда-то из глубины двора четырехглазый Валя, то есть Валя в очках. Так-то человек он был свой, но последнее время его сторонились: уж очень много он раньше говорил, как поедет в пионерский лагерь, а теперь без конца рассказывает, почему отец не выкупил путевку. Митя тоже, например, мог бы поехать в детский санаторий, но возмутилась мама. Хорошенькое дельце, сказала она, семилетнему начинать с этого самого казарменного положения; Митя знал от мамы: ничто не заменит домашнего воспитания; раньше даже в школу не надо было ходить: купят родители учителя, вот он и учит; в ответ на это папа, правда, всегда предупреждал: во дворе не ляпните что-нибудь подобное, дойдет куда не надо — на работе начнутся неприятности.

В общем, у каждого были свои причины не слушать Валину болтовню. Но и гнать его от себя не гнали, куда ему деваться — двор один.

— Пить мужик хочет, — снова сказал Щелбан. — А вот и бражка.

В железной бочке лежал белесый равнодушный глаз разведенной извести; застывшим казался он, пестрели по верху вкрапления сора.

Щелбан занес голубя над бочкой. Все замерли, а птица, еще ничего не понимая, крутила головой и раскрывала клюв, как будто бы ей действительно не терпелось…

— У него крыло болит, — сказал Митя пересохшим языком.

Щелбан покачивал голубя, чего-то ждал, и снова медлительным парашютиком опускалось перо.

— Твой голубь, вот ты и давай, а я хочу посмотреть, как в театре.

Митя не двинулся. Семка легонько толкнул его в шею. Валя хотел что-то сказать, но передумал: слишком серьезный был момент.

— Я не могу.

— Сможешь. Я могу, а ты не сможешь? Сможешь!

Выкаченные глаза Щелбана заволокло белой мутью.

— Чего это вы? — все-таки подал голос Валя.

— А ты заткнись, а то как дам, так очки в два кармана положишь.

И снова к Мите:

— Ну?

— Давай. — Не на шутку обнаглевший Семка поддал бедром, и Митя чуть не врезался в Щелбана. А тот обхватил его сзади, сунул в руки голубя и зажал их так, что никаких других выходов у Мити не оставалось.

Митя почувствовал над ухом сильное дыхание Щелбана, увидел, как все ниже и ниже наклоняется голубь к раствору… И такой большой показалась Мите эта белая поверхность — ничего другого не оставалось вокруг.

— Спокойно… Страшно только первый раз…

Митя откинул голову, хотел стукнуть Щелбана затылком, но тут сзади ударили по коленям, ноги подогнулись; падая, Митя успел заметить, как отвернулся Валя — блеснула железная дужка очков, как страшно захлопала в последний раз птица. И словно сам захлебнулся — горячая волна прошла по горлу, свет померк, и закружились, замельтешили на черном фоне белые снежинки.

А потом он плохо воспринимал окружающее. Вернее, он все понимал, но так, как будто между ним и всем остальным поставили мутное стекло. Когда он открыл глаза, вокруг никого не было, подумали, наверное, что он ударился о кирпич и умер; вот от страха все и разбежались.

Кое-как Митя дошел до дома, постучал в дверь ногой. Мать вначале раскричалась, зачем он грязными сандалиями пачкает чистую дверь. Но, приглядевшись, ойкнула, схватилась за сердце, потом обняла сына и тихо и легонько довела до дивана. Так и уложила, прямо в обуви. Потом она звонила в «Скорую помощь», потом села в ногах, стала трогать лоб. А его морозило, так что челюсть тряслась. Мать все спрашивала: что же такое с ним произошло? Она целовала Митины руки, согревая их. А он смотрел на нее спокойными, равнодушными ко всему глазами. И от этого взгляда ей было вдвойне не по себе.

— Я уже решила, — сказала она. — Точно тебе говорю, честное-честное слово — с первой же отцовской получки покупаем тебе щенка.

И слезы у нее текли по щекам, и улыбалась она.

Что-то шевельнулось в Митиной душе, но так, самую малость. Будто бы щенок у него уже когда-то был…

— Какого захочешь, такого и купим. Ты рад?

Митя едва заметно пошевелил плечами и отвернулся.

БРАТЕЛЬНИК И ЗИНКА

Виктор выскочил на звонок, отдернул задвижку и обомлел: перед ним стоял брательник Георгий.

— Лю-уда-а, — завопил Виктор в комнату и бросился обнимать Георгия.

— Вот уж, — приговаривал он. — Вот уж… Ну никак… даже в смелых мечтах… Хоть бы телеграмму. Я бы, знаешь ли…

Виктор подхватил чемодан и, ширкая им о колено — тяжел, собака, — втащил в прихожую.

А навстречу шла Люда, в домашнем халате до пят и в талию, и поправляла ладонями бигуди.

— Жор, — все никак не мог прийти в себя Виктор. — Как же ты надумал? А я тебе хотел письмо писать.

— Вы сразу нашли? — спросила Люда.

— Таксист искал, так что сразу.

— Да, — согласилась Люда. — Что верно, то верно: таксисты нынче знают все.

Георгий прошелся по комнате; тяжело, словно на последнем усилии, прогнулась древесно-стружечная плита, ахнула, охнула, хрюкнула, квакнула под ногами Георгия.

— Концерт, — сказал Георгий.

— Концертино, — подхватил Виктор. — Под тобой скрипит, как под Людой. Когда-нибудь продавите.

— Скажешь еще, — не согласилась Люда.

Георгий был высок, на полголовы выше Виктора, массивен в плечах — вон как натянулась безрукавка; и мышцы, словно он регулярно занимается гантелями. Вообще-то для тридцати пяти лет — очень хорошо сохранившийся человек. А такой он сохранившийся оттого, что держит его в жестких лапах работа. Георгий — капитан спасательного судна, и служит он на Курильских островах.

— Вы надолго? — спросила Люда.

Полнокровно жить она могла только тогда, когда все знала точно.

— На денек, на два. Я — в Пицунду на полтора сезона.

— Пицунда — это престижно, — сказала Люда и задумалась. — Нам это не светит, по крайней мере, в ближайшее время.

— Ерунду говоришь, — немедленно рассердился Виктор, ибо увидел в этом ущемление своего достоинства. — В принципе, нам светит все.

— Ти-ишша-а… — утихомирил поднятой ладонью начавшиеся было страсти Георгий. — Приезжайте ко мне, всего делов-то…

— Гм, спасибо, мы давно с Витей не катались. — Людин тон был ироничен.

После ужина, когда гоняли крепкие чаи и говорили о том да о сем, Георгий неожиданно спросил:

— Слушай, а откуда у тебя рубашка такая?

Виктор наклонил голову, скосил глаза и посмотрел на нее, на свою рубашку: редкие тонкие красные полосы шли по желтому фону, полосы пересекались и образовывали решетку. А пуговицы обыкновенные, перламутровые.

— А я даже и не знаю, Люда все…

— Да! Это я ему купила, — подтвердила Люда. — В нашем газетном киоске.

— Неужели? — удивился Георгий.

— Совершенно точно. Я говорю ей: пачку сигарет, а она мне: только рубашки остались.

— Всю жизнь мечтал о такой рубашке.

— Да ладно… Чего в ней особенного? — сказал Виктор.

— Если хотите, посмотрю в магазинах, — предложила Люда.

— Не-ет, именно эта.

— Считай, что имеешь. Дарю. — И Виктор стал расстегивать пуговицы.

— Только на обмен, — решительным тоном заявил брат.

Он достал из чемодана прекрасный, совершенно новый коричневый костюм и бросил его на диван. Ткань укладывалась плавно и упруго, как змея.

— А что финский — не обращай внимания, — сказал небрежно, сказал пижоня, Георгий. — Финны тоже умеют делать, если захотят.

— Ну как живешь, брат? — спросил Георгий, когда Люда ушла спать.

— Как тебе сказать, жаловаться вроде грешно. Ты приехал, и мы тут же открыли холодильник, и он не пустой. И бутылка даже нашлась.

— Ну что ж, это в какой-то мере показатель.

— Да! Тебе спасибо, что с мебелью помог.

— Чепуха, сам знаешь, для меня ничего не стоило.

— Все-таки…

А дело было вот в чем: два года назад Виктор и Люда получили эту самую квартиру и тут же дали Георгию телеграмму, пригласили на новоселье. В письме, которое ушло следом, Виктор поинтересовался: нет ли у брата сотенки, другой на самое короткое время. Георгий немедленно прислал триста, а через месяц пришел от него контейнер с мебелью. Этот жест Георгий объяснил так: себе-де он купил новую, что эта ему порядком надоела, но не выбрасывать же ее из-за этого. А она и не была старой. Виктор и Люда тогда еще гадали: зачем Георгию понадобилось менять шило на мыло. А вообще-то… надо же… от самих Курил тащилась.

Вспомнили про сестру Валю. Живет она в Ленинграде, и они давно не виделись. Виктор сказал:

— Тут Валюха кочегарит вовсю: свитера мне вяжет, кофты всякие, зимние ботинки недавно прислала. Потешные такие — подметка полукруглая, как у кресла-качалки. Попробовал пройтись в них — как скороходы, сами несут.

— А с работой как? И с этими, твоими стишками?

Виктор попытался отмахнуться.

— Пока вроде бы нормально. Это же не производство, тут сам не знаешь, когда найдешь. Одному повезет и в девятнадцать, другому — в пятьдесят.

— Да-а… Сложно все…

Георгий был на семь лет старше Виктора, был он ему и товарищем и нянькой. Так сложилось! Дрожал над малышом, как клушка над цыпленком.

Витя подрастал, и Георгий не переставал удивляться, какие способности открывались у брата. Лет до семи или даже до восьми — так по крайней мере помнил Георгий — Витю ничего в жизни не интересовало, кроме рисования. Какое поразительное терпение: откладывал карандаши, чтобы только поесть. Конечно же, это у Георгия вызывало уважение, поскольку сам он любил улицу, ватажную мальчишескую жизнь. Прикладывая пятаки к новым синякам, он успокаивал душу тем, что а вот брательник будет художником… и наверняка шишки и синяки он получает вдвойне — и за себя и за брательника.

А в третьем классе Виктор после очередной простуды вдруг написал стихотворение: «Когда болеешь гриппом — всегда находит лень. В постели на подушке валяешься весь день. А ночью плохо спится гриппозному всегда. В постели не лежится и не идет еда».

Все, даже родители, поняли: перед Виктором открывается новый горизонт. Новое неожиданное увлечение тут же связали с будущим.

А Георгия вскоре призвали в армию; попал он на Северный флот, так на флоте и остался. Палуба, койка, полубак; до конца дней своих называть ему теперь табуретку — банкой, а обыкновенный половник — чумичкой. Семьей не обзавелся…

Виктор окончил строительный институт, но по специальности почти не работал: в управлении открылась многотиражная газета, и он ушел в нее литсотрудником. Сначала думал, ненадолго: планы у него были большие, в общем-то серьезные реальные планы. Многотиражка — плацдарм, затем — областная газета, книжка стихов и так далее, и все по восходящей.

С первого же дня Виктор окунулся в странную среду, которая, вместо того чтобы оказаться мощным магнитом и еще сильнее намагничивать, оказалась вообще антимагнитом.

По вторникам в типографии, в специально отведенной комнате, собирались выпускающие — сотрудники многотиражных газет, такие же ребята, как и он сам. Только постарше, может быть. И странно было поначалу наблюдать их всех вместе: пронырливые, тертые, зашмыганные, битые, бесшабашные, на все явления жизни имеющие собственное, единственно правильное мнение. Каждый из них дудел в свою дуду, каждый считал, что газету «тянет» только он один. И каждый о своем редакторе думал как об окостеневшей бездарности. Иногда Виктору казалось, что он находится в мире теней: любой из сотрудников — «бывший», то есть у каждого за плечами хоть одна, но серьезная взятая высота. Все они многое бы могли, но у каждого жизнь не задалась, и в самом начале. И причины у каждого были свои — или семья, или водка. В общем-то, все-таки, наверное, водка, потому что каждый из них считал, что организм нуждается в разрядке, а разряжает только алкоголь.

Временная ступенька оказалась для Виктора пятачком трясины: чем больше суетился, тем больше увязал. Как впрягся, оцепенел от нахлынувшего неотложного, так с тех пор и не было времени открыть глаза и не спеша, с обстоятельным анализом сложившейся обстановки осмотреться. И вот что стало очевидным, к его ужасу: многотиражка, оказывается, не что иное, как огромная, беспощадная, невероятно прожорливая мясорубка. Каждый день бросал он в нее куски своей души, своего сердца, своего тела — все бросал туда, но ни разу не было ощущения, что насытил ее, прорву окаянную. И ни разу не почувствовал он себя счастливым. Как принято говорить: на себя ничего не оставалось.

Люда к девяти ушла на работу. Виктор попросил позвонить в редакцию, сказать, что он заболел.

— Болейте, болейте! — Волосы ее после бигудей лежали на плечах красивыми полукольцами.

Когда щелкнул замок входной двери, Георгий потянулся в постели, напряглись на руках мышцы, о которых можно было сказать только: железные.

— Пивка бы, — мечтательно сказал он.

— Га-а, пивка… Откуда оно, Жор…

— Так у вас же свой пивзавод.

— Так ведь у нас всего, сам знаешь. Только толку…

Виктор стал протирать очки и напряженно при этом раздумывать: чем бы порадовать Георгия, как бы разнообразить сегодняшний день? Чтобы памятным он остался для Жоры. Этот день или два должны быть как праздничный салют.

— А минералка у вас бывает? — не унимался Георгий.

— А я даже и не знаю, на минералку никогда внимания не обращал. А вот «Байкал» бывает. Хорошо тонизирует. Говорят, на элеутерококке.

— Можно и «Байкал».

— Тогда я быстренько в магазин, он прям в нашем доме.

Виктор остановился перед отделом «Соки — воды». Полная крашеная продавщица, сложив кренделем руки на груди, стояла у служебного входа. Стояла просто так. На ней был строгий, как у врача, халат и мужской галстук с брошкой-пауком. Виктор перевел взгляд на полки и ахнул: такого винного ассортимента он давно не видел. Особое впечатление произвела на него пузатая бутылочка, оплетенная разноцветными ремешками. Он сразу подумал, что ее можно носить через плечо, как фотоаппарат. Называлась она «Гамза». А «Байкала», конечно, не было. Но не беда, «Гамза» настолько красива, что с такой не стыдно предстать перед брательником. Предстать, раскачивая ее на ремешке.

— Хорошее вино «Гамза», — сказал Виктор продавщице тоном, приглашающим к разговору.

Продавщица обратила к нему полное скучающее лицо, губы ее образовали странную улыбку: внешне — посылающую привет, внутренне — куда подальше. Продавщица не унизилась до слов, и взгляд ее был такой, что Виктор почувствовал потребность сказать что-нибудь хорошее. На щеке у нее было родимое пятно, оно, например, весьма гармонировало с галстуком. Но Виктор сказал:

— И народа чего-то нет.

Продавщица молчала.

— А сколько она стоит?

И уста разверзлись:

— А какая разница?

— Как, то есть? — удивился Виктор.

— Так и то есть. Сколько?

— Это я вас спрашиваю — сколько.

— Сколько, говорю, времени? Виктор вскинул руку.

— Без пяти десять.

— А торгую с одиннадцати, так что катись покеда, — взгляд добавил: бестолочь.

— Ну, знаете!

— А что знаете? — продавщица быстрым движением перевернула галстук, получилась петля. — Я этого не хочу. Тем более из-за тебя.

Виктор отошел в сторону, сдерживая бешенство.

В дальнем конце зала раздался лязгающий металлический шум, который приближался: это рабочий катил пустую тележку, у которой вместо резиновых колес были подшипники. Тонкое бесстрастное лицо рабочего с высоким белым лбом показалось Виктору знакомым. Рабочий ответил на кивок Виктора, остановился, стал закуривать.

— Почему у вас продавщица такая грубая?

— Зинка, что ли, из винного? Зинка такая… Как сказал Сенека: «Сильнее всех — владеющий собой». Не дала, что ли?

— Нет, и отлаяла еще.

— Страхуется. Ты же в очках. Подумала, что обэхээсэсник. Нас сейчас трясут, как груши.

— И чего это раскурился в магазине? — спросила проходившая мимо женщина.

Высокий белый лоб тронулся тонкими сухими морщинками; ответ последовал такой:

— Не квакай, мамаша, а то волосы вылезут. Вы здесь как бы на прогулке, а человек работает. — И к Виктору: — Ну что ж, гони пятерку, как говорили древние греки, «о тэмпора, о морес», о времена, о нравы. Выручу.

— Да нет, ладно, возьму вон сигарет в газетном киоске.

— Как знаешь, мое дело предложить, твое — отказаться.

Он выпустил клуб дыма и, словно паровозик, покатил тележку дальше, постукивая на стыках плит.

Георгий был уже одет, выбрит, стоял у кухонной плиты и смотрел на носик чайника, караулил, когда повалит пар. Рассказ он выслушал спокойно.

— Жизнь, Витек, трясет и утрамбовывает, это тебе не стишки писать.

— Трясет, — согласился Виктор. — Только не надо о стихах. Поэзия — грозное оружие. Я об этой Зинке еще напишу.

— Твои стихи Зинке знаешь… Это первое, а второе — если Зинка хамит, значит, можно хамить. Копай глубже.

— Хамить никому не можно.

— Пацан ты еще, Витек, — сказал Георгий; по всему чувствовалось: хотел-таки позлить брата. — В твои-то годы уже должна быть другая схема: ты снимаешь телефонную трубку, и через двадцать минут к тебе затаскивают ящик нарзана да еще извиняются за беспокойство.

Виктор посмотрел на брата, как на морское чудище, и вдруг понял, дошло до него — Георгий не меньше Виктора уязвлен событиями в магазине. Да! Унизили. А близким друзьям Виктор не устает проповедовать: пора уважать себя на всю катушку. Если не сам себя, то кто же… А что выходит на самом деле? Редактор распоряжается как собственностью; как мальчика гоняет партком; по разным пустякам теребит постройком; заставляют управляющему то речи писать, то доклады, хотя есть ставка референта. Ставка-то есть, да взяли на нее какого-то своего человека, и тот занимается неизвестно чем.

— Жор, а тебе сейчас приходится самоутверждаться?

Георгий накрыл заварочный чайничек полотенцем.

— Как тебе сказать… Самоутверждаться, наверное, необходимо каждый день. У человека только два состояния: или карабкаться вверх, или катиться вниз. Я правильно тебя понял? Но у меня лично — другое положение. Я же спасатель. Я, наверное, утверждаюсь тем, что спасаю других. Да, пожалуй, именно в этом и проявляется мое самоутверждение.

Вполне убедительно, скорее всего именно так, хотя Жора немного кокетничает. У него железные нервы. Он любил повторять, что на Большой земле чувствует себя Гулливером среди лилипутов.

Ровно в пять пришла с работы Люда. По ее приходу можно проверять часы. Она устала. Она села на кухне, вытянула ноги и откинулась к стенке. Рядом она поставила рулон, с обоих концов упакованный газетой.

— Люд, а что там такое? — спросил Виктор.

— Эт-то? Эт-то мне подарили. Это афиша с фотовыставки Евтушенко. Из Прибалтики. Мы ее повесим в прихожей. У зеркала.

— Но там уже висит: «Летайте Аэрофлотом».

— А ту мы в ванную, а ты ее покроешь лаком, чтобы не отсырела.

Брат развел руками:

— Столичный шик.

— Люда умеет.

Потом был вечер, кстати, какой-то удивительно спокойный, творческий! Необычайно светлый! Когда все время знаешь что к чему. Немножко выпили. Посмотрели телевизор. Георгий рассказал, как его перед самым отъездом чуть не смыло волной за борт.

— Была бы Пицунда, — заключил он. — Сидели бы мы сейчас вот так.

— Вытащили бы.

— Как повезет, Витек. Условия были сложные. Это только в газетах всегда спасают.

Виктор промолчал, хотя мог бы возразить брату, привести в пример десятки очерков с драматическим исходом… Но в ближней памяти их не было, а напрягать голову не хотелось.

Потом решили сыграть в подкидного, но не нашли карты.

Люда удалилась. Она читала перед сном письма Чехова! Как раз очередной том пришел по подписке. Георгий пожелал посмотреть по телевизору концерт мастеров зарубежной эстрады. И только Виктор оказался не у дел. Он вспомнил, как обидели его в магазине, и решил тут же рассчитаться с Зинкой. Был тут еще важный момент — надо было каким-то образом подняться в глазах брата, чтобы не было у того в мыслях, будто бы он, Виктор, слабак в этой жизни.

Виктор устроился на кухне, разложил бумагу, расписал шариковую ручку и стал вспоминать подробности. Перед глазами засиял высокий лоб рабочего, и он мешал Виктору сосредоточиться. Жаль, не поговорил с рабочим основательней. Представлял Зинкино лицо, родинку, которая по цвету совпадала с галстуком… За что им только дали такую власть над населением! «Зина… Зина… магазина…» Надо же, как укладывается.

А вскоре получилась первая строфа: «Толпятся пьяницы с утра понуро возле магазина. Там продавщица тетя Зина — милосердия сестра».

Дальше пошло легче: «Подаст бутылочку вина из-за прилавка незаметно, хоть и рискует, но за это берет по-божески она. Каких-нибудь копеек тридцать, на чай, уж так заведено. Но как потом светлеют лица у тех, кто ухватил вино».

Виктор наполнялся нутреной мощью, он уже забыл про свою обиду, он жалел ту часть человечества, которая пропадала, потому что ходила на поклон к зинкам, унижалась, юлила. Впрочем, не надо их жалеть. Виктор знал повадки этих пигмеев: издеваются дома над слабыми близкими, куражатся, такая своеобразная компенсация.

Потом он пошел к брату, убрал у телевизора звук, взглянул, хорошо ли укрыта Люда от света и шума газетами, и ровным тоном, словно бы это так себе, — ничего особенного, прочитал.

Брат  о б а л д е л…

— Однако, — сказал он, — однако!

— Я не стал мельчить, — пояснил Виктор. — Тема вывела. Главным оказалось не сведение счетов, а наказание порока. Обратил внимание: «Один стакан на всех по кругу — теплее сразу на душе. Тут знают все давно друг друга в своем обжитом курмыше. Пьют понемножку и помногу. Пьют и в мороз, и в дождь, и в снег. И ищут истину в вине, а вот найти никак не могут».

— Выходит, ты поднялся над личной обидой?

— Понимай как хочешь… Хотя эту Зинку пошмыгать бы носом об стенку.

— Все правильно, русский характер. Ему на шею сядут, обидят вовсю, а он, вместо того чтобы тут же дать отпор, пыхтит от обиды и придумывает разные оправдания обидчику.

— Наверное. Еще Гоголь писал…

— Я, Витек, не знаю, что писал Гоголь. Я, Витек, иду от той жизни, которой живу. Я, Витек, тебе не в укор… Хотя, может быть, и в укор. Но знаешь, что я скажу тебе, Витек…

Шел второй час ночи; к этому времени человеческие нервы, испытав все перегрузки минувшего дня, переходят на второе дыхание, раскрепощаются, становятся совершенно незащищенными. В такие минуты хочешь ли, не хочешь ли, но выкладываешь сокровенное, о чем уже наутро можно пожалеть. Наверное, это хорошо, потому что человек не механизм.

— Я тебе не судья, Витек… У меня у самого… Вот без семьи остался. Не дано, хоть тресни! Хоть прыгай за борт… Закрываешься иногда в каюте, и такая тоска наваливается… Просто жуть какая-то… Да за что же, господи, ты наказал неполноценностью. Хотя не нытик, ты сам знаешь. Но наваливается.

— Ты придумай какое-нибудь хобби, может, отвлечет.

— Витек, — сказал Георгий после некоторого молчания, тоном почти что умоляющим. — Бросай свою шебурдень… Все хорошо до двадцати пяти лет. Я так понимаю. А дальше надо о землю твердо опираться. По-мужски стоять, понимаешь? Хочешь, возьму тебя матросом к себе? Ты только пойми меня правильно. Подстрахую на первых порах. А? Я очень серьезно. У тебя будет дело в руках. Ты еще молодой, акклиматизируешься в наших краях.

Виктор взглянул на исписанный лист; зыбкая отрешенная улыбка прошла по его губам. Перед ним, перед его взором, проникающим сквозь стены, расстилалась бесконечная степь, некое уходящее за горизонт поле, разумно засеянное и цветами, согревающими душу, и злаками, дающими продолжение жизни живущему. Имя этому загадочному пространству — поэзия. Виктор шел к горизонту, он старался, он не утирал пот с лица, по ночам над ним вились черные птицы, они кричали, заставляли идти быстрей, кто-то подталкивал в спину. Но было все как во сне, как в пантомиме — он шел и в то же время стоял на месте. Но велико было желание идти. Это желание ни с чем нельзя сравнить. Ни с чем не сравнимо. Ни с чем!

— Жор, если я уйду к тебе — буду всю жизнь считать себя предателем.

Георгий промолчал. Понял он чего или нет?

— Раз пошел, — сказал Виктор, — надо идти до конца. Ну пока в стенку не упрешься.

— Стенка может быть в конце пути. А вдруг, Витек, упрешься, а уже будет поздно. Вылезут к тому времени волосы, выпадут зубы. Захочешь чего-то предпринять, а что предпримешь?

— Согласен, а что прикажешь?

— Тебе самому решать.

Георгий взглянул на спящую Люду; газета на ее лице мерно колебалась дыханием.

— Спит, — успокоил Виктор. — Еще нет такой пушки, чтобы разбудить ее.

— В детстве, Витек, я грудью шел…

— Все прекрасно помню, память не иссякает.

— Ты всегда был одно, а мы всегда были другие… Мы, другие, всегда были реалистическим народом… И вот мы не виделись с тобой много лет… Витек, ты понимаешь меня?

— Жора, я прошу — дай дойти до конца…

— Но ты же в конце по миру пойдешь. Подумай, Витек, мне нужны спасатели, которые все берут на себя.

— Ладно… Вернемся к нашим баранам. Стихи ничего, да?

— Ничего. Ты и мне отпечатай экземплярчик.

Утром Виктор сделал несколько копий. Он надел костюм, который брат выменял у него на рубашку, и пошел в магазин. Не сразу, правда, но все-таки разыскал он там знакомого рабочего с высоким белым лбом. Тот был при тележке, часто и глубоко вздыхал.

— Дикси, как говорили древние греки, — начал Виктор. — Я сказал, я высказался. Послушай-ка, — и достал листок.

Рабочий снова вздохнул, по лицу его было видно, что он желает как можно скорее избавиться от этого недуга. Остановка с Виктором ему была явно ни к чему. Но гомо сапиенс знал латынь и проклятая интеллигентность заставляла делать то, чего бы не хотелось.

— Валяй, — сказал он. — Только не долго, ладно?

Виктор прочитал, и рабочий проникся, даже дышать стал ровней.

— Давно не подкладывали такой бомбы, — сказал он задумчиво. — Нейтронная: Зинки — нет, а ассортимент остается. И директора нет, — пошел он дальше. — Их нет, а в то же время все есть. Никогда бы не подумал, что ты Шарль Азнавур. Ты мне можешь дать переписать?

— Го-осподи, — растаял Шарль Азнавур. — Да бери их вообще. Мы же сохраняем копии.

— Гран мерси. — И рабочий покатил тележку дальше.

Признание! А что тут еще скажешь? Спасательной службе, пожалуй, придется погодить.

Брат улетал в семь, а в пять ноль-ноль пришла с работы Люда. Будничным ровным голосом, каким иногда любят говорить о вещах далеко не обычных, и в любом уж случае — редких, она сказала:

— Мне сегодня повезло: достала три билета на «Лебединое озеро».

Виктор посмотрел на нее, покачал головой, словно давал согласие.

— Очень прекрасно. Это во сколько же?

— Как всегда, в девятнадцать тридцать.

— Золотце, но в девятнадцать ноль-ноль у Георгия самолет. Ты, возможно, этого не знала?

— Ну как же не знала. Не глупей тебя. Просто я подумала: все как-нибудь обойдется и устроится. Может, успеем сдать билет и вы полетите завтра? «Лебединое озеро» — это же знаете что такое… В наш театр и в Москве билеты достать не могут.

— Может, ты думала — рейс отменят?

— Пошел-ка ты… — рассердилась Люда.

— А ничего страшного, — вмешался Георгий. — Люда пусть идет, а два билета всегда можно продать.

— Ну вот еще. Стану я…

Но Люду уговорили, доказали, что и Георгий не последний раз приезжает, да и перед сотрудниками ей будет неудобно. Скажут сотрудники: хапнула три билета и не пришла. Это Люду убедило.

— Эх вы, — сказала она и пошла приводить в порядок выходное платье.

— А может, плюнешь на все и айда…

Ах это «айда»… Прижилось, когда они жили в Казахстане. Теплом и добротой отозвалось это слово. И момент Георгий выбрал странный: когда очередной самолет, оглашенно ревя, с большим изяществом покачиваясь на неровностях асфальтовой полосы, словно специально показывал, что нечеловеческой мощью своей он с лихвой покроет хрупкость и ненадежность своего тела. Виктор поймал себя на мысли, что называет самолет «серебристым лайнером», и противно стало ему. Еще чуть-чуть — и он разучится мыслить нормальными человеческими словами.

«Серебристый лайнер ушел в поднебесье и медленно растворился в сверкающих облаках».

Виктор смотрел, как подруливает самолет, и в душе его шла сложная борьба. Что есть жизнь, в которой он оставался? Прокуренная редакция, столетней давности пишущая машинка, чугунная, которую словно специально отливали затейливо, чтобы в случае чего она могла служить дополнением к решетке Летнего сада. С редактором Юркиным… Он прихромает на покалеченной в детстве ноге ровно к девяти, кивнет своим двум сотрудникам и посмотрит на них так, словно они, дожидаясь его, успели нашкодить; а потом битых два часа будет ошиваться по начальству, и одному лишь богу известно, что он делает там, совершенно бесполезный, у строительного руководства, да еще в нервные утренние часы.

Вид самолета, просторного аэродромного поля, бесконечной темной сини небес — простора, которого давно уже не видел Виктор, а точнее, чего давно уже не ощущал Виктор, — неожиданным образом подействовал на его нервы. Ему вдруг подумалось: а что это за рабская зависимость от места, от клочка земли, на котором проживаешь. Что за дела! А может, на другом клочке лучше? А действительно, а вот махнуть на все рукой — живем в конце концов не десять раз, билеты в кассе есть, только что по радио объявляли. И вещей не надо: новое всегда начинают на новом месте. Люде — телеграмму, она поймет, она и на его службе все уладит. Люде, кстати, тоже надо менять обстановку. Перемены всегда прогрессивны.

Но прокатил рядом автокар с тележкой, на которой были как попало навалены разноцветные чемоданы и сумки. Посмотрел он на тележку и подумал, что она, наверное, родственница той, которую катает рабочий по магазину. И вернула тележка Виктора на родную землю. «Мечты, мечты, где ваша сладость…»

— Нет, Жор! Все это нереально. Я напишу тебе, Жор. Не обижайся…

— Да ладно, чего там, — сказал Георгий. — Ежа под черепок запустил — и то ладно. А так — все-таки приезжай.

Когда самолет устремился в небо, было ощущение, что по земле он бежал куда быстрей; но очень скоро алюминиевая птица, уносящая брата, превратилась в точку, а потом и вовсе исчезла.

Виктор вышел из автобуса. На душе было не то что тяжко, на душе было как-то непонятно муторно, словно потерял что-то, а что — никак не мог вспомнить. И еще — как будто бы что-то случилось. Ну а так-то ведь не случилось ничего… Брательник улетел? Так за тем он и прилетал, дорогой спасатель, чтобы улететь. Люда смотрит «Лебединое озеро». А вон и кот у магазина смотрит на него, Виктора, жмурится, но как-то странно — будто ему подбили один глаз.

Все вокруг здесь было по-прежнему, как то и должно быть. Газоны пестрели цветами, шли люди, кто-то выставил на окно динамик, и на всю окрестность звучал под перебор гитары хриплый голос Высоцкого. В это время в их микрорайоне всегда много музыки: то Алла Пугачева, то Джо Дассен. Но что-то сейчас для Виктора неуловимо изменилось. Он подумал: и улица эта, и желтая кирпичная стена кинотеатра, которая видна сквозь редкие деревья детского скверика, и все, все, что видит он сейчас, — будет окружать его до конца жизни. Вот по этой улице и гроб понесут. А еще не издано ни одной книжки. И ничего у него, может быть, и не устроилось, если бы не помощь брата, если бы не помощь сестры. Чушь какая-то… А у него желание — наоборот, им помогать бы… Хотя бы коробки конфет высылать по праздникам… Огромен город, но что толку зря коптить небо. Может, действительно уехать куда?

У некоторых домов, которые были повернуты в сторону заходящего солнца, цвет окон был кровав и влажен. Кот потянулся, выгнувшись полумесяцем, и не спеша пошел в магазин.

«Сока, что ли, выпить? — подумал Виктор. — И хлеба наверняка дома нет. Придет супруга с «Лебединого озера»… Надо к ее приходу картошки пожарить. Вот будет сюрприз».

Так же не спеша, как тот котяра, он зашел в распахнутые и заклиненные, чтобы не закрывались, двери. И едва он переступил порог, как увидел ее. Ее белые-белые волосы, ее сверкающий белизной халат и тот же черный галстук, имевший свойство переворачиваться. Народа в этом отделе не было: спиртным торговать перестали.

Зинка его тоже увидела и тут же стала делать движения из индийского танца, и плечами покачивать, и головой.

«Читала», — сразу догадался Виктор. И теперь не подойти к ней было нельзя — таковы законы писательского мужества. И он подошел, и она взяла тряпку и провела ею по прилавку.

— Ну чо? — сказала она как старому знакомому. — Отовариваться пришли?

— Это точно, отоварьте, м-м-м… — Он пробежал взглядом по графинам, в которых Зинка держала сок. — Вот стаканчиком апельсинового сока.

— Так уж и апельсинового, — в голосе ее прозвучали материнские нотки.

— Да! Не откажите в любезности.

— А я думаю, чего не заходят. Неужто, думаю, обиделись. Жизнь-то какая: наше дело — отказывать, ваше дело — настаивать. Так вам чего?

— Стакан апельсинового.

— Значит, портвейна? А может, чистенькую? Есть и чистенькая для хороших людей.

Наполняясь злостью, Виктор подумал: вот она, действительно, жизнь — умей ждать, и все придет. Все, все придет. Только придет, когда это будет совсем не нужно.

Зинка терпеливо ждала, и это ее терпение было подобно пригоршне воды на раскаленный камень. Он почти закричал:

— Время! Время… Ты посмотри, сколько время…

— А это тебя не касается, — сказала Зинка и подмигнула ему.

ЗАБОТЫ ПАССАЖИРА КОВЫЛКИНА

К поезду Ковылкин пришел минут за сорок. Пуст еще был перрон, закрыта дощатая продовольственная будка, такое ощущение, словно опоздал и все давно разошлись. Порыв ветра ударил по лицу песком. Когда Ковылкин протер глаза, свет послеобеденного солнца показался ему жестяным.

А потом подъехал электрокар. Буфетчица — ее сразу узнать по красным волосам и прокуренной физиономии — открыла тамбур и вместе с водителем перенесла туда ящики с продуктами. Чего-то она, видно, сунула за труды водителю: когда он двинул в обратный путь, спецовка на его груди отторбучивалась.

Люди вокруг появились как-то сразу, будто из-под земли вышли или сняли шапки-невидимки. Тесно и галдежно стало на перроне. А проводников еще не было ни у одного вагона. Скорей всего, они собрались у начальника поезда на пятиминутку. И речь там идет наверняка о культуре обслуживания, о чем еще им говорить, собравшимся вместе?

Ну насчет культуры Ковылкин кое-что знает…

А когда, наконец, разобрались по вагонам, Ковылкин почувствовал: не остыл еще вагон от прежнего рейса, пахло в купе, несмотря на приспущенное окно, распаренной синтетической обивкой, разогретой пылью. Что поделаешь, неистребимый аромат местного поезда!

Следом вошедшие две девушки бросили на полки спортивные сумки и ракетки в чехлах.

— Какой вонизм, — сказала одна.

— Элементарно, — ответила другая.

Третью полку занял мужчина с крупным вытянутым лицом. На каждое свое движение он направлял в сторону Ковылкина: «Простите, пожалуйста. Простите, пожалуйста». Умрешь со скуки!

Время до отправления еще было, и Ковылкин пошел покурить. Проводница мельком взглянула на него: кто бы это вышел, свой или чужой? — и повернулась к ветру спиной. Значит, спиной и к Ковылкину. И это его отчего-то сильно задело.

Он стал ходить около вагона, покуривать, бросать на проводницу внезапные и, как ему казалось, пронзительные взгляды. Они, как тайно надеялся Ковылкин, должны были встревожить проводницу. Должны… Но, увы, отскакивали они от нее, не причиняя никакого душевного ущерба. Тогда он подошел и спросил:

— А с бельишком как? С постельным?

Проводница удивленно посмотрела на него.

— С постельным бельишком хорошо. А что вас волнует?

— Когда сюда ехал, бельишка не хватило. Это ужас какой-то, на весь вагон всего четыре комплекта. Пока я в тамбуре курил, мне и не досталось.

Проводница не ответила и стала смотреть в сторону.

— Но я все материалы собрал. — Ковылкин достал из заднего брючного кармана бумажку. — Вот тут у меня: старший контролер Веремей Николай Семенович. Вам ничего не говорит эта фамилия?

Проводница промолчала, но смотрела уже на Ковылкина.

— Есть у меня и начальник поезда — Лунева.

Взгляд проводницы сделался высокомерным.

— А вы, собственно, кто?

— Вы не так меня поняли. Я не жалобщик. Просто хотел написать в редакцию, чтобы как-то помочь вам. Вы же не виноваты, раз не хватает постелей. Мы, пассажиры, на вас кричим, а вы здесь ни при чем.

— Тут многие писали, — философским тоном, и не очень-то любезным, сказала на это проводница. — Писали, писали, только толку от этих писаний.

И снова Ковылкин, покуривая сигарету, стал ходить вдоль вагона, а проводница опять повернулась к ветру спиной. Но теперь Ковылкин чувствовал: завязалось между ними нечто, нечто этакое… И они теперь не посторонние друг другу.

Едва тронулся поезд — девицы пошли в ресторан, а к товарищу, который все извинялся, откуда-то прибежал мальчик.

— Давай поихраем, — сказал он, припадая на букву «г».

— Давай.

Мальчик сел рядом и постучал кулачком по голове мужчины.

— Тук-тук! Хозяин дома?

— Дома!

— Хармонь хотова?

— Готова, — с непонятной радостью закричал мужчина.

— Можно поиграть?

— Только не сломать!

Мальчик схватил дядю за уши и стал их растягивать в разные стороны — ага-га-га-га…

Им было так весело, что Ковылкин тоже засмеялся. Вот она, простейшая форма бытия: чего не жить да не радоваться. «Гармонь готова»? — и никаких проблем. Так думал Ковылкин, направляясь в нерабочий тамбур, покачиваясь вместе с вагоном, погромыхивая спичками.

В эту командировку Ковылкина послали почти что насильно. Сам он ехать не хотел: побаливало сердце и на душе который день была непонятная смута. И муть эта не осаживалась, возможно, еще и потому, что ему казалось, даже скорее всего это было именно так, — начальник догадывался о его плохом самочувствии и старался посильней досадить. Такой уж у него характер: чем лучше человек работает, тем труднее условия создавать ему. Один из сотрудников вылепил из пластилина бюст начальника. Начальнику, естественно, тут же кто-то доложил. Он пришел и потребовал показать. Долго рассматривал. Хмыкнул. Ничего не сказал, видимо, пришлись по душе и наполеоновский треух, и ладонь, засунутая за борт пиджака.

А в городе, куда приехал Ковылкин, как будто почувствовали его душевный разлад, дали понять — они будут не против, если он переберется к ним. С обменом квартиры помогут.

Сразу же, не подумав еще как следует, Ковылкин восхитился этой мыслью. А что, ну и пусть — город небольшой. Небольшой, да зато древний. Архитектурные памятники… Университету почти двести лет, другим вузам лишь мечтать о таких традициях. И его, Ковылкина, личные проблемы разрешатся сами собой — все сразу уйдет в прошлое, неудачная женитьба в том числе.

Два командировочных дня Ковылкин прикидывал город на себя. И совершенно неожиданно открылись удивительные вещи. Ранним утром, когда он бежал в газетный киоск, остановился посередине центрального проспекта, и слева он увидел близкую окраину, и справа — обоими концами упирался проспект в зеленые высокие холмы, и таким коротким показался он, и так тесно был застроен пятиэтажками, что Ковылкин тут же почувствовал себя стоящим на дне траншеи. Это ощущение в дальнейшем не проходило, было неприятно оно, какое-то вязкое, дух стесняло. Вот, оказывается, как… Надо же! И толпы на улицах пестрят не так, как в его большом промышленном городе. К концу командировки Ковылкин нет-нет да и подумывал: не такой уж в сущности зверь — начальник. Рано или поздно все образуется. Начальника обкатают крутые горки. Бывшая жена отстанет со своими нелепыми и вечно новыми притязаниями. Там могила отца, а это очень серьезно!

Когда основной пассажир, плотно закусив на сон грядущий, полез на свою полку, поезд, словно оберегая его покой, сбавил ход, а вскоре и вовсе остановился. В вагоне еще продолжали ярко гореть лампочки, от этого окна были черными зеркалами, что там за их пределами — не разглядеть. Ковылкин отправился узнать, почему так долго не трогаемся.

У распахнутой двери стояла проводница. Она взглянула на Ковылкина и чуть подвинулась.

С улицы веяло свежестью. В чистом лазурном сумраке и деревья, и строения, видневшиеся между ними, и белая стрела обелиска были значительны и рельефны, словно воздух обрел свойства увеличительного стекла.

— Вот что значит лес, — начал Ковылкин. — Чувствуете, живая прохлада.

— Это не настоящий лес.

— А что же тогда?

— Обыкновенная лесопосадка, только давняя, потому так и разрослась, затянула все.

— Вы из тех мест?

— Нет, но здешние края немного знаю, — проводница нервно и недобро засмеялась. — Мне очень даже хорошо знакомы здешние края.

Перед самым лицом Ковылкина лежала на поручне ладонь проводницы. Только на секунду он задержал взгляд на массивном обручальном кольце, но проводница, хоть и стояла боком к нему, звериным чутьем определила его взгляд.

— Все. Снять не могу. Сама вроде и не растолстела, а оно как впаялось.

— Ну и пусть, — сказал Ковылкин.

— А зачем оно теперь? Мужа-то нет. Нету-у… А какой был мужик, первые два года так сплошной праздник. На руках разве что не носил. — И она заглянула в глаза Ковылкина, и ему показалось — с каким-то злобным торжеством, словно тем самым, что ее носили на руках, она причиняла ему боль. И он спросил грубо:

— От болезни помер или в катастрофе погиб?

— Если бы, — снова с непонятным злорадством сказала она, — Видите тот вон березнячок, такой милый? — повела рукой с кольцом правее обелиска. — Так вот, за тем милым березнячком — лагерь заключенных, и мой любезный супруг находится в этом лагере. Сидит, зверюга.

И оттого, что смысл проводницыных слов не сразу дошел до сознания Ковылкина, он растерялся. Не вязались проводницыны слова с так называемой окружающей действительностью. Рощица в темноте различалась уже с трудом; над нею стояли высокие облака, и светились они то ли от последнего луча ушедшего на покой солнца, то ли освещались вышедшей в свой час луной. В сказочную красоту был погружен полустанок. И обелиск стоял, как белое голубиное крыло.

Если за тем леском, значит, и заключенные видят сейчас эти блистающие облака?.. И думают о чем-то, и страдают, и вспоминают деньки золотые. И у каждого они свои.

— А почему его посадили?

— Так… Очень много стал знать о себе. Работал в клубе, сначала баянистом, а потом стал руководить хором. Когда баянистом — куда ни шло. А связался с хором, как подменили человека, только и слышишь: да их у меня… да я их… Он вообразил себя гением. А это слишком…

Если бы полустанок утопал в метели или же заливался злым осенним дождем, тогда, вполне возможно, и настроение Ковылкина было бы под стать погоде, но сейчас душа его была спокойна и умиротворена. Всем хотелось добра и тому парню тоже. Жалко было того парня, гения.

— Может, еще все наладится. Жизнь штука загогулистая.

— С ним? Никогда! Простить себе не могу слезы, пролитые здесь.

— Вы ездили на свидания?

— Ездила, но туда не ходила. Приеду, и тяжесть на душе — ногой не ступить. Знаю, что надо, но вот… Ночь просижу на станции, а утром обратно. Великолепно, да? — И она снова засмеялась сухо и надменно; так смеются несчастные женщины, когда захмелеют и если их когда обидят, а они захотят показать себя сильными, стоящими над житейской суетой.

— А уехать не пытались? Чтобы сразу груз прошлого с плеч долой?

— Не выход, — покачала она головой. — Тут жить-то осталось.

Ковылкину показалось: кокетничает молодая женщина. Есть у человека такое в крови, когда он полон сил и здоровья. Поэтому и сказал Ковылкин с глубоким убеждением:

— Чепуха!

— Дочку ставить на ноги — не чепуха. А тут печень совсем никуда. Скотина. Ногою ведь… Теперь-то я понимаю, почему так запеклась обида. Когда он бил, он думал обо мне, это естественно… Может, самую малость, о себе. А я переживала за него, за себя и еще за дочку. Если убьет, думаю, а как же она без меня?

Вышел в тамбур некто заспанный, на щеке которого отпечаталась пуговица.

— Чего стоим? — спросил он.

Лицо проводницы мигом подобралось.

— Раз стоим — значит надо.

— Чтобы я еще ехал железной дорогой, — пригрозил пассажир и ушел досматривать прерванные сны.

— А вы не наш, — сказала проводница.

— Почему вы так решили?

— Если бы наш, не получилось бы разговора. Не знаю почему, но со своими не получается.

— У вас прекрасный город.

— В общем-то, ничего, жить можно. Только маленький. Если что серьезное — конечно, к вам. Хотя и у вас не всегда повезет. Платье у вас заказала. Отрез осилила и босоножки к нему, точно в тон, золотые. Как у Золушки. Полгода шьют, а я уже скоро босоножки доношу. Знаете как обидно. На себя хоть раз посмотреть, пока молодая.

— А какое ателье?

— В центре.

— Дайте-ка потом адресок, может, чем и помогу, все-таки свой город.

— Ой, — воскликнула проводница. — Правда? Я даже не мечтаю.

— Все нормально, все нормально.

И вот наконец-то состав лязгнул и, набирая скорость, продолжил путь к пункту назначения. Остались позади обелиск, березовая рощица, случайный в судьбе Ковылкина полустанок.

Когда он укладывался спать, одна из девиц неожиданно спросила:

— А вы, простите, не лунатик?

— К сожалению, нет.

— А то был у нас один в команде, проснешься, а он стоит.

Заснул Ковылкин не сразу. Он лежал и думал: а действительно, как помочь проводнице? И женщина достойная, и за родной город обидно. Если бы жил отец, все было бы проще: он попросил бы его пошевелить сферу обслуг своей инвалидской книжкой. А выручить несчастную женщину надо обязательно. Любой ценой, любой ценой. И то и другое прикидывал Ковылкин до тех самых пор, пока не увидел себя, идущего по широкому центральному проспекту. И солнце яркое, и клены шумят на обочине. Он находит нужное ателье. И встречает его на пороге румяная заведующая, и проводит в свой кабинет. А там, словно застывшие водопадики, затаившиеся, ждущие своего мгновения, потоки тканей по стенам. А сама заведующая в длинном парчовом платье. Удивленный Ковылкин опустил взгляд и тут же увидел кончик золотых башмачков. И раздался голос откуда-то из пространства:

— Чего стоим?

И другой голос ему что-то ответил…

О ВЗГЛЯДАХ, ЧАСАХ И ЗМЕЯХ

Виталий заехал в Дом творчества в среду, а в воскресенье к нему обещали нагрянуть гости — Мария Владимировна и Леонид. Хотели еще прийти супруги Запекановы, но позвонили накануне и отказались, сказали, что вот в следующий выходной будут обязательно.

Ладно, сами себя наказали: копченый волжский лещ их дожидаться не будет.

С утра погода обещала… Но уже после завтрака косо пошла снежная крупа. Когда Виталий шел из столовой в коттедж, она шуршала на полушубке; шумели сосны и что-то там вверху, в кронах их, покряхтывало и поскрипывало.

В номере у него было два окна. Одно выходило в глубину двора, там еще сохранялось относительное спокойствие, еще перебегала от дерева к дереву белка в поисках корочки хлеба; другое — на тропинку, по которой он шел. Там уже наметало на асфальт.

Виталий прилег на кровать, и она, деревянная, застонала всеми десятью суставами; сколько, должно быть, испытала старушенция на своем веку. Вот кому бы писать воспоминания, цены бы им не было.

Виталий засунул руки за голову и стал думать, как бы удачней провести здесь отпущенный месяц. То, что работать надо каждый день, тут и разговоров никаких. Но пошел четвертый, а результатов пока — увы… Какое-то беспричинное беспокойство, и никак не дает оно сосредоточиться.

Потом он стал думать о привычном, о том, что в последнее время ему мешает жена. Раньше как-то обходилось, но теперь она помогает сыну-первокласснику готовить домашние задания и кричит на ребенка высоким завывающим голосом, который, как ночь ото дня, отличается от того низкого, грудного, исключительно сердечного, которым она разговаривает по телефону с его знакомыми. Виталий пытался объясниться с ней, но куда там! Она и на него закричала: в других семьях мужики как мужики — и по магазинам бегают, и детей воспитывают, и деньги в дом приносят. Да! Да! И деньги приносят! Ответить было нечего. Эти деньги — сущее бедствие: сколько ни приносишь, все равно не хватает.

Прошлым летом на юге одна старушка, так давно закончившая литературную деятельность, что даже не верилось, что она была, сказала Виталию:

— У вас удивительно обаятельная жена. Хотите, дам совет: никогда никому не говорите, что не можете жить с ней. И уж тем более не судитесь.

— Это еще почему? — Виталий был сбит с толку.

— Потому что в чужих глазах вы всегда будете неправы. Вы даже не представляете, какой чарующий взгляд у вашей жены.

Накануне его отъезда жена сидела возле сына с ремнем. Время от времени сын орал. Виталий вышел из своей комнаты навести порядок и увидел глаза сына — покорно отупевшие. Тот смотрел на мать и пытался угадать ответ, который бы ее удовлетворил. Но промахивался, неспешный по натуре человечек. Увидев отца, сын заревел.

— Ты чего ревешь?! Отца увидел, да? А ну прекрати немедленно!

— Послушай-ка, пятый час без перерыва…

— А это не твое дело! Вот садись сам и занимайся!

Крыть было нечем: как бы Виталий помог сыну? Учили сейчас по-новому, и если помогать, то надо было вникать с первого дня. А где такая возможность? А кто кормить их будет — орущих и плачущих?

Когда они закончили, был вечер, без пяти девять.

— Готовь портфель на завтра и разбирай постель.

— Мама… А вечерняя сказка?

Тело ребенка дернулось и замерло на секунду, руки прижаты к груди, лицо поднято… И этот просящий, умоляющий взгляд, унизительно покорный, преданный, как, наверное, у раба в последнее мгновение перед дарованием свободы — отчаянье и страх: а вдруг откажут.

— Никаких сказок, бестолочь!

В косом свете настольной лампы глаза жены горели, как два кругляша, выпиленных из раковины перловицы.

В принципе можно было бы написать семейную повесть. Плохо ли? Семейная повесть! В наше время это как раз то, что нужно. Хорошо! А кто там будет положительным героем? Кто будет нести заряды тепла и доброты? То-то и оно! Не в нашем характере перекладывать ответственность с широких плеч на хрупкие и нежные.

В номере не светлело, стоял все тот же рыхлый полумрак, и словно не к полудню время идет, а к ночи, самая пора включать электричество. Сосны гудели вовсю на одной низкой непрерывной ноте, будто за стенами кто-то тащил нескончаемый смычок по толстой медной струне.

Виталий выглянул в окно и присвистнул: ну и раскружилось, разгулялось декабрьское ненастье! Годна еще, оказывается, на что-то ушибленная преобразованиями природа. Снег валил сплошной стеной, тяжелый, набрякший, а понизу — мело. Там, где была тропинка, стремительно развивались белые космы. И это здесь так, почти что в лесу, в тиши. А что тогда делается на дороге от станции до Дома творчества? Там, наверное, только на вездеходе и можно пробиться. Странные дела: а ведь ночь накануне была тихой и теплой, с крыш капало…

Вдруг Виталий, к своему изумлению, увидел темное пятно, движущееся по направлению к коттеджу. Вскоре не оставалось никаких сомнений, что это Мария Владимировна, и движется она спиной вперед, воротник ее шубейки поднят. Вот она достигла крыльца. Постучала.

Он помог ей раздеться, налил из термоса горячего чая.

— Никак не ожидал, — суетился он, не зная за что схватиться. — Может, коньяку добавить в чай?

— Погодите, Виталий, дайте отойду.

Марии Владимировне как будто неловко было, что она пришла в такую погоду, и она сочла необходимым оправдаться:

— Все электричка, два часа стояли на подступах к вам.

— Запекановых не будет, вчера отказались.

— Это ладно, я вот думаю, Леонид не придет. Как вы считаете? Разве он пойдет в такую погоду?

Виталий пожал плечами.

— А с другой стороны, — не успокаивалась Мария Владимировна, — сильный, здоровый молодой человек. Что бы ему погода?

— Тоже верно…

Виталий убрал со стола бумагу и постелил газету.

— Да. Леонид может не прийти, — не унималась Мария Владимировна. — Вы обратили внимание, как он заботится о своей персоне? Летом на юге мы оказались в одном заезде, я еще смеялась — в воду он заходил только по грудь. Наверняка боялся утонуть. Такая потеря для человечества.

Виталий промолчал. Жил он в другом городе и в тонкостях здешних отношений не разбирался. Мария Владимировна и Леонид работали в одном жанре. Может, у них принято оказывать друг другу повышенное внимание?

Мария Владимировна была высокого роста, хорошо сложена, и лишь в последнее время, когда позади остался скромный сорокалетний юбилей, у нее наметилась некоторая склонность к полноте. Нос и подбородок у нее крупные, на правой щеке глубокая вертикальная морщина. Почти мужское лицо, если бы не глаза и не удивительные волосы. Густые были они, ровные, как раз до плеч, и на лбу — челкой. Качнет Мария Владимировна головой — и пройдет по волосам шелковисто-коричневатая волна. Лицо, обрамленное ими, выглядело тоньше и нежней. Когда она говорила, то смотрела на собеседника не отрываясь, и казалось, что она не моргает. И через минуту уже ничего не видишь и не замечаешь, кроме этих глаз, и следишь не столько за разговором, сколько за их выражением.

— Хорошая комната, — сказала Мария Владимировна. — Представляю, как вам здесь поработается.

Она стояла у окна, всматриваясь в снежную кутерьму, и на прямых волосах ее лежала дорожка света.

— Да. Он, конечно, не придет. Собственно, зачем ему рисковать? Вы же не главный редактор какого-нибудь журнала и не директор столичного издательства. С вас и взять-то нечего.

— С меня можно взять копченого леща, — ответил Виталий и развернул газету. Рыбина была словно отлита из бронзы. Античный лещ, каждая чешуйка — с ноготь большого пальца.

— Почти равноценная замена… Виталий, а можно чаепитие немного задержать? Посидим еще просто так.

«Все-таки надеется, — подумал Виталий. — Какая, однако, привязанность». Он хотел пошутить на этот счет, но не успел. Сильный стук раздался в дверь, она с силой распахнулась так, что ударилась ручкой о стену. И в комнату ввалилась незнакомая женщина и следом за ней Леонид.

— Привет варягам, — закричал он. — Думали, не приду? Радовались, поди… Где можно просушить одежду?

Их шубы были плотно забиты снегом, а лица — оглушенно бестолковые…

— А я вас не заметила. Вы что, по воздуху?

— Мы через дыру. Надо было смотреть в другое окно.

— Оригинально, — сказала Мария Владимировна; она то поглядывала на спутницу Леонида, то вопросительно глядела на Виталия. Виталий отвечал ей. Их взгляды, как сейчас стало принято говорить, были вполне материальны. Беззвучный диалог можно было передать так: «Вы что, знали, что он придет с дамой?» — «Ну что вы, нет, разумеется». — «Зачем ему надо было? Так хорошо посидели бы». — «Сам удивляюсь». — «Жаль, что метет, а так — ушла бы». — «Да ладно вам…»

Леонид был коротко подстрижен, высок, в меру широкоплеч, в прилегающей куртке — спина из темной кожи, перед из светлой замши. Фигура у него была подобрана, как у пловца-разрядника. Кстати, плавает он хорошо, так что зря Мария Владимировна про купанье-то…

Даму свою Леонид, разумеется, представил, но имени никто не запомнил, и все простодушно решили — невеста. Так вот, вначале невеста показалась Виталию некрасивой, с какой-то стремительной вытянутостью черт, с выражением лица, какое бывает у человека, когда он поднимается на цыпочки, чтобы из-за чужих спин разглядеть: что же там? Возникло даже недоумение насчет Леонида: чего же это он, сам такой представительный, с прочным положением в обществе. Однако тепло на невесту подействовало положительно. Она отогрелась и расцвела. Об этом можно было судить по Марии Владимировне: все задумчивей и темней становились у нее глаза. А еще Виталий обратил внимание, какая тонкая талия у невесты, что подчеркивали неожиданным образом неуклюжие унты из пятнистой шкуры.

Невеста же на всех посматривала доброжелательно, а на Леонида с обожанием.

Когда заканчивали античного леща, разговор зашел на профессиональные темы.

— Мельчает молодой писатель, — начала Мария Владимировна. — Тут один упросил роман прочитать. Читаю — ну что ты будешь делать! — ну тяп-ляп… Небрежность просто удивительная. Герой там с двойной фамилией, Мамин-Сибиряк, допустим. Так он пишет эту фамилию через запятую. Я ему сказала, а он мне: какая разница, говорит, это в содержании, говорит, ничего не меняет. Вы, говорит, главное — на обсуждении поддержите.

— Точно, точно, — оживился Леонид. — Главное для них — издать книгу. И мыслят они теперь особыми категориями. Вот эта книга, допустим, идет под кодовым названием «Подвал». На этот гонорар они благоустраивают на даче подвал, там же и бильярдная. Следующая книга — «Котел»: как без своей котельной? Потом пойдут антресоли, чердак…

— А часы у тебя действительно отличные, — бесцеремонно вмешался Виталий. — Сразу не поймешь, что электроника.

— В этом-то и весь шарм, — сказал польщенный Леонид. — Внешне как ширпотреб, а изнутри — японская электроника.

— Из одного комплекта, — протянула руку невеста. На ее запястье тоже были желтые часики с белым, как будто слегка подпаленным циферблатом.

— Если Японию рассматривать как комплект, — быстро уточнил Леонид.

Невеста ничего не поняла и кивнула.

Виталию отчего-то стало неловко. Он приподнял термос. Тяжелый. Значит, новый чай готовить рано.

Ох уж эти часы, ох уж эти бесконечные вариации человеческих странностей…

Виталий как-то был включен вместе с Леонидом в писательскую бригаду, ездили к строителям атомной станции. Виталий обратил тогда внимание на старенькие, обшарпанные часы Леонида, с циферблатом в мелких трещинках, словно не одна, а сразу четыре паутинные сети наложились друг на друга.

Леонид перехватил взгляд Виталия, выше поддернул рукав пиджака и тоже посмотрел на часы.

— Старье, — сказал он и покачал рукой. — Правда, ходят неплохо. Но дома есть хорошие, приятель достал через «Березку». Последняя модель «Сейко», электроника. Три с половиной сотни отдал. А фирменное клеймо знаешь где? На ремешке, скромненько так, на самом хвостике. «Сейко» — и все.

— А зачем тогда эти нужны?

— Ну, милый, четыре сотни таскать за здорово живешь, это, знаешь ли… Если бы какая надобность была. Старье беру в отпуск, в командировки, когда на велосипеде катаюсь. А те — при спокойной жизни. В редакцию, допустим, в журнал.

Такого Виталий еще не слышал, чтобы иметь повседневные и выходные часы.

Виталий вспомнил рассказанную кем-то к слову историю, тоже связанную с часами.

Довольно известному, но еще молодому по возрасту писателю жена подарила на день рождения часы. Потом случилась домашняя руготня, и писатель в порыве гнева в знак протеста выбросил подарок в окно.

Виталию этот жест понятен. Кто из мужской братии что-нибудь не бил, не ломал, не выбрасывал в окно в момент особого настроения…

А утром, когда душа поостыла, писатель спустился во двор и нашел эти часы.

Ну и что? Все правильно! Как понимает Виталий, каждый поступил бы так же; буря утихает, и нужная вещь прибивается, склеивается, а брошенная — поднимается.

Но часы были все-таки обречены. Есть вещи, приходящие к человеку уже под этим знаком; особая мета на них, тайный росчерк…

Так вот, как-то писатель гостил в Сибири у собрата по перу. Радушный хозяин не мог не показать свое сокровище, свое чудо — голубую чашу, воды которой столь же глубоки, сколь высоки своды небес. Шли они на катере, и нужно было по традиции бросить за борт монетку на счастье. А монетки-то как раз и не нашлось. И тогда писатель, не задумываясь, отстегнул браслет, и сверкающая никелем вещица — дорогая, и не потому, что электроника, а потому, что подарок любимой женщины, — загорелась последний раз в солнечном луче, соскользнула с руки и скрылась в студеных водах, и теперь уже навечно.

И никто вокруг не сказал ни слова. И Виталий, если бы он был рядом, тоже правильно бы оценил этот жест. Но вот что значит иметь часы выходные и повседневные — этого он понять не мог.

Лет пять назад он стал бы думать, искать причины столь немужских пристрастий. Если бы не нашел их, то придумал бы. Но жизнь меняется стремительно по всем направлениям. Другими стали и обувь и дома; другие вузы считаются престижными, и вовсе не какие-нибудь там строительные или авиационные… И чувства тоже, разумеется, изнашиваются.

Себя Виталий относил к консерваторам. В провинции особо не разгуляешься, не эмансипируешься. Да и биография тяжеловата: армия, завод со строгой пропускной системой. Кто этого не знает, тому не объяснишь. Но и это, разумеется, не все: с годами у Виталия все отчетливее обозначалась потребность разобраться в самом себе. Мало радости приносило сие занятие: такие открывались колодцы — заглядывать в них было не только боязно, но и неприятно. Как тут упрекнешь другого, когда в самом себе столько всего… В домашних делах запутался, а еще хочет над семейной повестью работать. И винить некого. Сам женился, никто не гнал. Попала под руку девчонка с часового завода, сборщица с конвейера. Поразила ее внешняя недоступность — нервное, страдающее, с оттенком легкого высокомерия лицо, привлекла ее модная одежда, джинсы, которые только начали свое победное шествие. Склонность к высокомерию поначалу воспринималась как неординарность, как чуть ли не причастность к избранным судьбой. Виталий стал чувствовать некую виноватость перед ней, необходимость взять на себя какие-то обязательства в отношении ее дальнейшей жизни. Она должна считать, что не промахнулась, что он тот самый. А время шло, и все вместе с ним шло своим чередом. В положенный срок издавалась книга, через положенный месяц в областной газете появлялась положительная рецензия; таким образом, завоевывалась еще одна положительная ступенька. Мысль насчет собственной избранности не пропадала, а несколько отодвигалась, приходилось ждать. А кто настроен на ожидание в наш стремительный век? Теперь каждый знает, что живет один раз, что он — личность, что обязательно надо сохранять себя. Даже если и нечего сохранять. И лучшие силы ума уходили на дела малостоящие — на увязывание всяких несоответствий между разумом и мелкими житейскими неустроенностями. И у нее и у него.

Виталий продолжал думать о своем, но ни на секунду не выпускал из виду того, что происходило в комнате. За окном стало светлее, погода менялась стремительно, как настроение неврастеника. Леонид рассказывал о рецензии, которую он недавно писал:

— Читаю начало — неплохо, дохожу до середины — хорошо, заканчиваю — совсем хорошо! После этого открываю книгу Анатолия Кима, а там — то же самое, но еще лучше.

Невеста засмеялась, захлопала в ладоши:

— Браво!

Леонид посмотрел на всех гоголем.

— Д-д-а-а, — прокряхтела Мария Владимировна. — Дела… А что, Виталий, по-прежнему водятся белки за окном?

— Водятся.

— Значит, не истребили еще… А дятел прилетает?

— Не видел.

— Прогнали, наверное. У нас это быстро делается: любой дурак запустит чем попало. А кто вам, Виталий, больше всего нравится из животных?

— Волк и ворона, — сказал Виталий не задумываясь. — Ворона — так это вообще что-то непонятное. Почему именно ей определена столь долгая жизнь? А вдруг тут есть какая-то связь с запредельностью? Это же не черепаха, это же ворона. Умна! А волк — почти демонстративная независимость. Это личность, которая все берет на себя.

— И еще змеи, — подхватила Мария Владимировна. — Змеи тоже большая загадка.

— Но взгляд волка никто не выдерживает. Конечно, конечно, если на равных, в поле. Встретились, допустим…

— А змеи тоже, будьте спокойны. В тех же условиях взгляд змеи вообще непереносим. Я была в Средней Азии, подтверждаю. Кстати, могу подарить сюжет. Эту историю я слышала от человека, которому можно верить. К одному солдату, когда он стоял на посту, стала наведываться змея. Свернется кольцом в отдалении, поднимет голову, и смотрит на него не отрываясь. Один, другой, третий раз. Уже система. А у солдата каждый раз, когда на него смотрела змея, все тяжелей и тяжелей становилось на душе. Чем дальше, тем хуже. Прямо тоска, хоть в петлю. Он рассказал о змее командиру. Сходили, проверили — нет никакой змеи. Посмеялись над солдатом, сказали: держать себя в руках надо. У нас ведь как — чужую беду руками разведу. Но только они ушли — тут же и появилась она. И смотрит, смотрит на него, не отрываясь. У солдата сдали нервы, он расстрелял все патроны и не попал, а змея и не шелохнулась. Тут начальство, конечно, поняло: с человеком что-то происходит. Перевели его на другой пост, километров за десять. Когда он остался один, сразу посмотрел в ту сторону, где должна бы находиться змея. И — я его понимаю — оцепенел, наверное, бедняжка: там лежала та же самая змея и, подняв голову, смотрела на него.

— Забавно, — вмешался Леонид.

Невеста тоже что-то хотела сказать, но Мария Владимировна продолжала:

— Вам, Леонид, возможно, и забавно. Вы отчего-то только в своих произведениях неблагополучны. Но не в этом дело. Концовка такова: солдат заболел и умер. Его отвезли на родину, там и похоронили. И люди потом видели: когда становилось тепло, пригревало солнце — на могильной плите несчастного лежала, свернувшись кольцом, змея.

— Именно кольцом, — Леонид поднял указательный палец.

— Добивалась камня под солнцем, — сказал Виталий и покраснел: ему вдруг стыдно стало под темным грустным взглядом Марии Владимировны. Не мастер экспромтов, не мастер! И, что совсем позорно, — занесло на леонидовскую орбиту. Откуда берется в нем, Виталии, эта лакейская несамостоятельность? По-другому же думал во время рассказа.

— Сюжет действительно хороший, — сказала Мария Владимировна. — Жаль, Виталий, что вы не фантаст. Тут есть о чем подумать. Взгляд змеи — это нечто особое. Сейчас принято говорить о связи времен; так вот, во взгляде змеи этой связи такая избыточность, такая, я бы сказала, спрессованность, что действительно становится не по себе.

— Мне папа рассказывал, он долго жил в Тибете… — начала невеста.

— Извините, голубушка, а то забуду… Опытные тибетские врачи в день рождения ребенка могут точно предсказать год его смерти, чуть ли не число. Видите? Все-таки есть нечто загадочное. А мы отмахиваемся: куда там! Все такие целеустремленные и знающие, как будто своими собственными руками сотворили эту землю.

— Так не только тибетские врачи определяют возраст. Мой папа тоже определяет.

Мария Владимировна и Виталий обернулись к невесте, а Леонид встал и подошел к окну.

— Он у меня медик, профессор, — оживилась невеста от всеобщего внимания. Волнуясь, она облизала губы. Миленькое личико хорошо воспитанной девушки лет двадцати восьми. Всем стало ясно — нет, Леонид не промахнулся. Не может порядочный человек пройти мимо такой девушки.

— Мой папа точно определяет у новорожденных срок жизни. Если, конечно, никаких незапланированных происшествий… под машину там, в речке не утонет.

— В огне не сгорит, — подсказал, не оборачиваясь, Леонид.

— И что, совпадает? То есть каким-то образом это проверено? — Мария Владимировна была заметно возбуждена.

— Да, проверено. Папа говорил… — и невеста вдруг замолчала.

— Так он жил в Тибете? — напомнил Виталий.

— Да, он долго работал в условиях Тибета. Он тоже рассказывал о встречах со змеями. Их, конечно, было очень много. Но больше всего ему запомнилась одна. Это как раз о взглядах. Папа рассказывал, как он заблудился. А день уже угасал. Но папа человек смелый и решительный, Леня знает.

— Кхм, кхм, — подал голос Леонид.

— Папа присел отдохнуть. И тут перед ним на соседнем камне появилась змея, совсем так же, как вы рассказывали. Она свернулась кольцом, а голову подняла и стала смотреть на папу. А папа стал смотреть на нее. Он говорил: зрачок в зрачок. И папа вдруг ощутил некую вину, плохим человеком почувствовал себя, совсем никуда не годным. И будто бы змея знала это и выступала в роли судьи. Папа не выдержал и отвел взгляд. Но он успел увидеть, и говорит, что ему не показалось, он говорит, что ошибки быть не могло — змея качнула головой и усмехнулась. И уползла. А вскоре появились собаки и вывели папу из ущелья.

— Лучшие змеи, которых я знал, живут в нашем зоопарке, — Леониду надоела мистика, кроме того, он многозначительно взглянул на часы, а потом на невесту. — Сквозь толстое бронестекло мы видим этих сонных добродушных тварей. Они свешиваются с декоративных сучьев, копошатся в тепленьком песочке. Солнце им заменяет электрическая лампа, пустыню Сахару — горсть подогретого песка. Живут и не знают, что пойдут на чучело.

— Напрасно вы так, Леонид.

— Да ладно вам. Тише! Слушайте…

Все затихли.

Монотонный плотный шум заполнил комнату: то раскачивались под ветром верхушки сосен. И вплетался в этот общий шум еще другой — шелестяще-шуршащий. Все подошли к окну. Метель кончилась, и с неба сыпалась мелкая сухая крупка.

А у Виталия тоже была своя змейка. Он не успел рассказать. А может быть, и не стал бы: у всех случаи серьезные, так и тянущие на философские обобщения. А у него, как он считал, все было простенько. И только сейчас все как-то по-новому осветилось…

Когда-то в юности он работал одно лето воспитателем в пионерском лагере, и к его отряду привязалась невесть откуда взявшаяся змейка. Все время она была где-то рядом. Они в столовую — и она следом; они купаться — и змейка ползет, оставляя на песке синусоиду. Устроится возле одежды и словно караулит. Тогда о ней много говорили, считали, что это неспроста… Ждали происшествий, как после встречи с черной кошкой. И тронуть ее боялись — так и чувствовалось, что за этим что-то стоит, и вот это «что-то» действительно может наказать. Но разъехались по домам и вскоре позабыли о змейке…

Выходит, это тоже было чудо!

С некоторых пор Виталий стал замечать: между человеческой добротой и верой во всевозможные чудеса, чепухой, с точки зрения строгой науки, есть четкая зависимость. Тот, кто верит, обязательно добрый. Виталий помнит, как у одного лирического поэта, человека доверчивого, слезы навернулись на глаза, когда его стали убеждать, что Луна — искусственное тело, не что иное как сплав железа, алюминия и титана. Этот разговор происходил поздним вечером на троллейбусной остановке. И как раз прямо над их головами стояло это самое искусственное тело во всей своей красе — пылающая красная медь с легкой дымчатой чернью в серебряной воздушной оправе облаков.

— Может, побежим, товарищи? — предложил Леонид. — Пока спокойно на улице. Вон и вахта от главного корпуса отгребает завалы.

— Да-да! — подхватила невеста. — Завтра на лыжах. Еще Жучку надо покормить.

— О! У вас и Жучка есть? Леонид, я поздравляю вас.

— Ой, вы не подумайте, — опять невеста. — У нас не такая Жучка, как у Чехова в «Каштанке». У нас китайский пекинес. Папа подарил.

— Ей надо покормить пекинеса… — в крайнем смущении пробормотал Леонид. — Тогда тем более есть смысл двигать. Мадам, — сказал он невесте, — от вокзала мы возьмем такси. Ваша Жучка будет довольна.

— Такая же наша, как и ваша.

Мария Владимировна слушала этот разговор, кивала, словно тоже принимала участие в нем. И показалась она Виталию древним вороном, а взгляд ее был тяжелым и тоскующим.

Едва добрели до шоссе, ведущего к станции, — сплошной стеной упал дождь. Шли, с трудом вытаскивая ноги: снег лежал высоко и рыхло и не растворялся в дожде, а впитывал капли и словно разбухал, тяжелел.

Двигались гуськом, след в след, Виталий замыкал шествие. Время от времени оглядывалась лишь невеста. Молча быстренько зыркнет, убедится, что все в порядке, — и снова вперед. А другим это было не нужно. У них души лидеров: сами идут — значит и другие идут. Другие просто обязаны идти. Виталий подумал: у жены тоже характер лидера. Если та будет идти — тоже не обернется. На это он обратил внимание еще когда встречались. Он провожал ее до дома, а она сажала его в трамвай. Зайдет он в салон — и сразу же к окошку, чтобы помахать рукой. И всегда видел удаляющуюся спину. И ни разу не было, чтобы дождалась, когда вагон тронется. Между прочим, и теща всегда ходит на полшага впереди мужа.

Когда наконец добрались до станции и отдышались под навесом, Леонид уставился на группку девушек, таких же мокрых до ниточки, но веселых и громкоголосых. Они пытались прижечь сигаретку, ломали отсыревшие спички. Потом хохотнул, обернулся:

— Ну и бестии, девчонки! Додумались — сигарету по кругу.

— Спасибо вам, — сказала невеста Виталию. — Было очень интересно.

— Когда еще попадешь в этакую круговерть, — поежилась Мария Владимировна, глядя на густую сетку дождя. — Это ведь кому расскажешь, и не поверят. А все из-за вас, Виталий. Вы прямо как магнит.

— Все правильно, — подтвердил Леонид. — Так и должно быть — провинция еще держится. Они еще встречаются.

— Да-а, — протянула Мария Владимировна. — Провинция пока держится. А мы превращаемся в функционеров… Это надо же — все традиции порастеряли.

— Чего-то порастеряли, а чего-то приобрели.

За две минуты до электрички, когда затрещал предупреждающий звонок над путевой будкой и шлагбаум строгим пальцем перекрыл переезд, Виталий, превозмогая вдруг возникшую усталость, сказал Леониду с равнодушным видом:

— Все забываю: ты же член редколлегии? Будешь в редакции — узнай, если не обременит, что там со мной. Второй год водят за нос.

— Старик, некоторых всю жизнь водят.

— А у Лени есть что-нибудь ваше? — спросила невеста.

— Должно быть, если не выбросил, — пошутил Виталий.

— Я сама все найду и прочитаю. А вашу просьбу лично возьму на контроль.

Мария Владимировна отвернулась.

Когда отошла электричка, Виталий увидел, как на противоположной стороне в некоторых дачных домиках, видневшихся между деревьями, зажглись огни. Зимой там жили студенты и, как слышал Виталий, наиболее жизнестойкая творческая поросль, которая со временем, возможно, дорастет до кормила, а сейчас занята пробиванием московской прописки.

Было еще светло, и видны были черные плешины на буграх и тропа, уходившая к домикам, ее темный ледяной панцирь.

ВЕЗЕНИЕ

Я отвела Витьку в садик и хотела заняться стиркой. Пятница, лекций моих в училище нет, впереди два выходных, так что самое время для стирки. Но тут позвонил Гриша и сказал, что он внезапно выезжает в Москву. Сейчас он и сам не знает — надолго ли, вполне возможно, что и на месяц.

— Будешь проходить мимо — заскакивай, — пошутил Гриша, и я уловила столько ликования в его голосе, что захотелось разреветься.

Но я держалась, поэтому пошутила:

— Может, и меня возьмешь?

— Взял бы, но нет подходящего чемодана. Так что привезти?

— Себя привези.

Вот и все, а какие строились планы… Только один раз в жизни у одинокой женщины могут быть такие планы.

До обеда я ходила какой-то затурканной — какая теперь стирка! — и с каждым часом мне становилось все более понятным: дальнейшие годы ничего хорошего не принесут. И, наверное, от этой безысходности на меня нашло затмение. Я позвонила маме и попросила взять на субботу и воскресенье Витьку, я ей сказала, что меня срочно отправляют в район, членом жюри от нашего училища, надо бы срочно посмотреть молодые дарования. Мать ничем не удивишь. Она вздохнула и сказала:

— Ладно.

Денег у меня было семьдесят пять рублей. Хватит. Не за покупками. Гришин московский телефон я знала. Я все знала. И гостиницу их актерскую, где-то там, в Останкине. Гриша поет в нашем оперном, терпимо поет, только завистников у него много.

К вечеру я была уже в аэропорту. Народу у кассы на Москву — тьма. Встала в очередь. Долго стояла, как вдруг по радио объявляют: билетов нет. Все стали потихоньку расходиться. Почти все разошлись, а я продолжаю стоять.

«А вдруг, — шепчу, как заклинание, — а вдруг…»

Дошла до окошка. Говорить нечего, только смотрю на кассиршу, а она смотрит на меня. И вдруг, даже глазам не верится, кассирша вздыхает и выписывает мне билет.

Перед вылетом я дала Грише телеграмму — рейс такой-то, прибываю во Внуково. Но приземлились мы в Шереметьеве. Время позднее. Ну, думаю, проклинает меня Гришка на чем свет стоит. На всякий случай позвонила ему. И опять адское везение: трубку взял сам Гриша.

— Привет, — говорит. — Ты откуда?

— С Шереметьева. А я думала, тебя нет дома, меня встречать пошел.

— Нет, — ответил Гриша. — Когда я получил твою телеграмму, сразу позвонил во Внуково и узнал, что такого рейса нет. Решил — ты меня разыгрываешь. Что теперь делать будем?

Какой курлыкающий голос у Гриши, прямо журавлиный. Ну, я, конечно, тут же спросила, почему у него такой курлыкающий голос, а он тут же взорвался и сказал, что шутить некогда: надо думать, что делать.

— А ты не думай. Мне номер в гостинице дали.

Гриша помолчал.

— Это точно?

— Чтобы тут же провалиться…

— Ясненько, ясненько… Тогда вот что… тогда давай встретимся завтра. Все равно гостиницы нынче забиты, — и Гриша хохотнул.

— Ладно. Давай в десять в скверике перед Большим театром.

Договорились. Повесила трубку. Что же, думаю, делать? Ночь только началась. Пошла в зал ожидания, выбрала отдаленную скамейку, села и стала думать о всякой чепухе.

Подходит ко мне парень.

— Слушайте, девушка, вам дамские сапожки не нужны?

— Нужны.

— Зимние?

— Именно зимние.

— На меху?

— Желательно.

— Есть тридцать шестой размер.

— Что вы говорите! Как раз мой.

— Могу достать.

— А у меня нет денег.

Казалось бы, все. А он не уходит.

— Можно я с вами немножко посижу?

— Можно.

— Я одну штуку предложил бы, да боюсь — вы обидитесь.

— Шампанского, что ли?

— А как вы догадались?

— Тащи.

Он сбегал в ресторан, принес бутылку шампанского.

— Пусть у вас полежит, а я пойду в буфет еще посмотрю.

Он ушел, а я подумала: дело к ночи, холодно будет, надо бы брюки надеть. Переоделась в туалете. Выхожу, а мой дружок с постным лицом по залу ходит и не может понять: куда же я делась. Я стала ходить за ним следом, пока носами не столкнулись. Как он обрадовался…

И конечно же, пустился паренек в откровения. Сказал, что работает здесь же, в аэропорту, вечером поругался с женой, решил ее проучить и заночевать на вокзале, поскольку никакие другие знакомые лица он видеть сегодня не желает.

— А у вас, — говорит, — круги под глазами. Наверное, устали? Пойдемте, если хотите, в гостиницу устрою. У меня тут все свои.

Идем, а темнота ужасная. Какой-то лесок, сквозь деревья что-то просвечивает, какие-то огоньки. А мы совсем одни.

— Еще разденешь, — говорю ему. А он обиделся.

В гостинице для меня нашли свободный диван. Паренек стал прощаться. Он сказал: пожалуй, хватит, жена, пожалуй, достаточно проучена, а то еще искать пойдет.

— Слушай, ты послезавтра уезжаешь, а денег, как я понял, у тебя не густо. Давай вот что: приходи послезавтра сюда же, обещаю отправить тебя на самолете бесплатно.

— Спасибо, — говорю. — Буду иметь в виду.

В назначенное время приехала к Большому театру, а там меня уже Гриша ожидает, в сквере. Или чувствовала я себя стесненно, или придиралась, но Гриша мне показался каким-то растерянным, прямо лица на нем не было.

«Ну, — думаю, — крепись, Гриша: дела у тебя в Москве безусловно серьезные, а тут я, словно снег на голову».

Сели на лавочку, а говорить-то не о чем. Я-то знаю — голова у него кругом идет: как быть со мной? И тут мне стало жалко Григория.

— Гриша, — говорю. — Ты не мучь свою бедную голову. Времени мне уделять не надо, возиться со мной тоже не надо. Я увидела тебя, и этого вполне достаточно.

— Как бы не так… А где, допустим, ты остановишься? Учти, я живу в закрытом общежитии.

— А где я останавливалась эту ночь?

— Ну, если верить тебе, — в аэропорту. Но не хочешь ли ты сказать, что снова поедешь ночевать в аэропорт? Это при мне-то, живом.

И опять — вдруг! Вдруг словно молния осветила меня. Я вспомнила Владика Обоимова, с которым когда-то вместе учились в университете; потом я слышала, что Владик поет в Большом театре. Владик с детства пел, и в университете пел… Так вот, всю жизнь поет, но, если его сравнить с Гришей, у него всегда мало было завистников.

— Гриша, подожди меня, я на одну минутку.

Захожу с актерского хода в театр, спрашиваю вахтера:

— У вас Обоимов работает?

— А как же, — отвечает вахтер. — Заслуженного артиста республики Владилена Ивановича Обоимова я видел не позже чем вчера.

— А где он сейчас может быть?

— Как где, конечно, дома.

— Вы не могли бы дать его телефон? Я проездом, мы вместе учились.

Звоню:

— Мне товарища Обоимова, пожалуйста.

— Он самый у телефона.

Голос густой, такой спокойный-спокойный и незнакомый, так что я даже растерялась.

— Здравствуйте, Владилен Иванович. Это вас беспокоит Чижова. Помните, вместе учились в университете, восемь лет назад?..

— Чижик! — взревела трубка. — Чижик, елки-палки, ты где сейчас? Ты откуда? Але, Чижик…

У меня аж дыхание стеснилось в груди. Такое нашло, ну, думаю, сейчас разрыдаюсь. Кто бы я ему была? Да нет никто, какая-то провинциалочка… Подумаешь, вместе когда-то учились. Мало ли таких, как я, по великой России? А он — звезда первой величины. Да сказал бы он: и не помню такую, и катись к черту, и я на него нисколько не обиделась.

— Немедленно приезжай, Чижик! — кричал Владик. — Немедленно, слышишь? Хватай такси и жми.

Тут я вспомнила про Гришу.

— Я сейчас не могу. Если чуть попозже.

— Ага! Тогда вот что: сейчас одиннадцатый, я тогда кое-какие свои дела справлю, чтобы совсем быть свободным. А в два часа буду ждать тебя. Ровно в два часа у метро «Новослободская». Устраивает?

— Да, Владик.

А Гриша совсем загрустил, сидит и то одну складку на брюках пальчиками оттянет, то другую. Кругленький такой. И первый раз я о нем подумала вот так: хорошо питается, регулярно, три раза в день.

— Гриша, ты по утрам спортивную гимнастику делаешь?

— Слушай, Чижова, ты остроумная женщина, но пойми меня правильно… Вот ведь как… Пока ты куда-то ходила, я все возможные варианты перебрал… Голова идет кругом…

— А ты останови ее. Все в порядке, Гриша. Я устроена.

— Я понимаю. И все-таки, где же тебя устроить? Вот незадача. И бежать надо срочно.

— Гриша, а ведь и мне нужно срочно бежать.

— Опять шутишь?

— Нет, серьезно. Вставай, пойдем, я посажу тебя на общественный транспорт. Ты на чем ездишь в столице: на троллейбусе, автобусе, такси? И давай побыстрее, Гриша, я очень спешу.

Он особенно не противился, так только, самую малость, для вида.

Я посадила его в троллейбус, посмотрела, как он устроился у окна, помахала ручкой… Прощай, Гриша, хороший ты человек, но не надо мне было, наверное, бежать за тобою следом. Ну, ладно!

До двух времени было еще много. Дай-ка, думаю, зайду пообедаю в ресторан. Черт с ними, с тремя рублями, зато поем по-человечески.

Народу было мало. Села за столик, только стала разглядывать люстру, ко мне — хлоп! — сразу подсаживается дядька. Со своим графинчиком, сыром, двумя чистыми стопками.

— Можно, я вам тоже налью?

Я, как взглянула на графинчик, вспомнила ночь, вокзал, Гришки постное лицо, и меня сразу повело в сторону. Откровенно, наверное, повело, потому что мужичок больше мне не предлагал, выпил свой стаканчик, съел сыр и тоже захотел поговорить.

— Я, — говорит, — приехал из Ташкента. Первый раз, — говорит, — приехал в Москву. Хочу, — говорит, — отдохнуть по-настоящему.

— Кто же, — спрашиваю, — отдыхает в Москве? Здесь люди, наоборот, выматываются до последнего.

— А у меня, — говорит, — много денег, очень много денег. С такими деньгами, как у меня, везде отдыхать можно, хоть в Магадане, хоть в Нью-Йорке. Для начала я могу предложить вам небольшую игру: вы будете заказывать, что хотите, а я буду платить.

— Хорошая игра, — говорю.

Наелась я так, что думала — из-за стола не встану. Посмотрела на часы — до двух еще тридцать минут.

— Не надо смотреть на часы, — сказал он. — Сейчас я вам Москву показывать буду.

— Очень интересно! Тем более вы здесь первый раз?

— Зови меня на «ты», просто Геной, теперь уже можно. А какая разница — первый раз я в Москве, второй или третий, если есть деньги? Я спрошу у таксиста: ты, сукин сын, Москву знаешь? Скажет — нет, я не буду узнавать почему, я просто скажу ему — ты нам не подходишь.

…Гена открыл дверцу легковой машины, которая стояла около подъезда. Шофер, видимо, сразу попался понятливый, он всего несколько секунд, оцепенев, смотрел на Гену, а потом сразу потеплел и сказал, что не только хорошо знает Москву, но и сильно любит ее. И даже более — каждый год выходит на воскресники по благоустройству.

— Воскресники — хорошо, — сказал Гена. — Жалко только, что за них деньги не платят.

По Ленинградскому проспекту, наверное, гнали, когда я сказала, что хорошо бы купить сигарет.

— Это уж позволь мне. Ты чего куришь?

— Если есть, то «Родопы». Только возьми, Гена, сразу две пачки, чтобы не мучиться.

— Хорошо. — Он пошел было, но вернулся. — Забыл спросить: может, еще что купить?

— Купи кофточку.

Гена посмотрел на меня и засмеялся.

— Да ты что, где же ты видела, чтобы в папиросной будке женские кофточки продавали?

— Тоже верно, тогда просто сигарет.

«Вот была бы я нахалка, — подумала я о себе с хорошими чувствами, — могла бы обобрать Гену до ниточки. Какие они все же бесстрашные, провинциалы! И человек-то вроде ничего, доверчивый какой-то».

А стрелки на часах приближались к двум.

— Сейчас — налево, — прошу шофера. — Направо… Снова налево…

— Смотри-ка, а ты, оказывается, умеешь водить машину, — сказал Гена. — Куда же это ты так едешь, если не секрет?

— Меня в два часа должен ждать один человек.

— Вот как?

Гена помолчал.

— Слушай, а если я буду с вами — это, наверное, неудобно?

— Наверное, Гена.

— Да-а, вот задачка со многими неизвестными.

— Здесь остановите, — попросила я.

— Вот тебе двадцать пять рублей, — сказал Гена шоферу. — Купи детишкам молочишко, а сдачу привезешь. Я, возможно, по Москве гулять буду.

— Бузде, — козырнул шофер.

— Чижик, — слышу, — ты ли это? Повернулась и чуть не упала от слабости в ногах.

Высокий, плечистый, красивый мужчина, в темном костюме, с букетом алых гвоздик, шел ко мне, словно крылья, раскинув руки.

— Владик?..

А он уже обнимал меня.

— Едем ко мне, жена ждет. Я тебя с женой познакомлю. Черт возьми, как здорово, что ты объявилась!

Но в это время подошел Гена.

— Извините, — обратился он к Владику. — Можно ее на минутку?

Он осторожно взял меня за локоть и отвел в сторону.

— У меня есть идея, — сказал он. — Может, мы купим или снимем какой-нибудь особняк под Москвой? Так, дня на три или на неделю?

— Гена, с удовольствием, только мне очень некогда.

— Ну, как хочешь, — сказал он со странным облегчением. — У тебя, значит, все в порядке. А то утром на тебе лица не было. Еще, думаю, под поезд бросится. Ладно, я пошел, мы машину не там поставили, еще моему Сашке прокол сделают, а нам ехать да ехать. Командировка только начинается. Захочется — пиши: Ташкент, богатому Гене.

Он подмигнул и пошел к машине, и шофер навстречу ему дверцу открыл.

— Что за тип? — спросил Владик.

— Господи, ты даже не знаешь, какая я дура. Восемь лет преподаю в культпросветучилище, воспитываю других, учу их понимать людей…

Владик улыбнулся. Но я свою мысль досказала:

— Да! Да! А надо бы гнать меня, надо бы сказать: бездарь, занимайся делом попроще.

— Ну, ну, не комплексуй. Сейчас придем ко мне, отдохнешь немного. Я тебе одну штуку покажу. Такая партия! Две жизни, Чижик, я мечтал о такой партии. Вот она, родимая, — и Владик похлопал сверток, распиравший карман пиджака.

— Давай положим ее в мой портфель.

…И был день…. И был вечер…

Все получилось настолько здорово, что невольно думалось: если в жизни и бывает лучше, то очень редко. Я уж забыла чувство подобной удивительной легкости. Все эти проклятые мелочи, глупые неприятности, которые тончайшими нитями все надежней опутывали изо дня в день, изо дня в день, стали просто чепухой, просто ерундой на постном масле.

А еще вчера какими прочными казались эти нити!

Что-то подобное я испытывала в детстве, когда родители подарили мне на день рождения радиоприемник. По вечерам все затихало в доме и я оставалась одна в своей комнате, и гасила верхний свет, и включала маленький красный ночничок, и крутила блестящую шершавую ручку. И неведомо откуда приносились всякие таинственные шумы, чья-то непонятная речь будоражила воображение. Мне тогда казалось, что нет комнаты, нет ничего, а только я одна, плывущая где-то в бесконечном космическом океане. И из этой глубины я видела голубой шар земли и задыхалась от просыпавшейся нежности к этому такому хрупкому, такому маленькому шару.

Вечером Владик пошел в театр что-то уточнять, а я поехала на вокзал купить билет. Дорогой позвонила Грише. Сначала незнакомый голос спросил:

— Кто?

Потом что-то долго молчал, или ходил куда-то, или спрашивал там чего-то, прикрыв трубку ладонью, чтобы я особенно не расстраивалась. А потом сказал, что Гриши нет. Я спросила:

— Будет ли?

— Вообще-то должен, а впрочем, не знаю.

Все ясно. А мне совсем не больно. Если бы Гриша знал, что мне совсем не больно, он обязательно подошел бы к трубке. А если бы он был умнее, он понял бы, что не вечны роскошные командировки, но вечен родимый угол. Конечно же, он еще придет, чтобы со слезами на глазах рассказать, как ему плохо живется, как не любят его все и как бездарен он при всем при этом. Он будет говорить о себе страшные вещи, потому что знает, что уйдет от меня с глазами спокойными и душой, способной к работе.

Боже мой, а он ни о чем не помнил…

У кассирши я спросила один билет.

— Если на сегодня, — сказала она, — то вам крупно повезло: один-единственный билет, только что сдали. И отправление через десять минут.

Это судьба!

— Давайте!

И все возвратилось на круги своя.

Прошла по притихшей комнате. У мамы, наверное, пироги. Почему-то всегда так бывает: как только я уезжаю, у нее пироги.

А все-таки здорово… Свой угол… Разбросанные Витькины игрушки… Тишина… Синие сумерки за окном. Можно сварить кофе, и никакой тебе суеты, никуда не надо нестись сломя голову и думать, что такая гонка ведет не иначе как к инфаркту. Завтра приду на занятия. Мои мальчишки и девчонки будут смотреть на меня наивными глазами и задавать каверзные вопросы. В сущности, все это прекрасно! И в жизни мне, наверное, крупно повезло!

Я открыла портфель, чтобы выложить лишнее, и чуть не упала без чувств: первое, что я увидела, была Владикина партия. А завтра у него репетиция.

Не помню, как добежала до вокзала, как уговорила проводника, убывающего в Москву, взять сверточек, как по междугородке звонила Владику.

— Слушай, Чижик, нельзя так теряться. Мы и думать не знаем что. Все бросай и немедленно приезжай. Ты где сейчас?

— Дома.

— Как дома? Как это понимать?

— Дома, в своем родном городе областного значения. Роль отправлена проводником. Точка. Встречай. Точка. Не сердись. Точка.

— Ну ты даешь… Да черт с ней, с ролью, тоже мне забота! — Владик помолчал. — Слушай, Чижик, я и раньше любил тебя, а теперь люблю еще сильнее. Ты только, знаешь, работу не бросай, там это свое… культпросвет…

— Да разве ее бросишь?

НАТАША

Когда умерла мама, Толя был в командировке. Наташа дала ему телеграмму, но приехал он только на четвертые сутки.

В эти спешные печальные дни Наташа ничего не понимала и никого не видела. И то, что не было рядом Толи, задело ее не так остро, как могла бы она представить ранее. Но когда душевная боль потеряла остроту от вновь насевших служебных неурядиц, явился Толя, потому что командировки не вечны. Когда он пришел, Наташа посмотрела на него как на постороннего, и ей показалось: грусть его ложная, движения ложные, взгляд ложный. И сам он чувствовал себя неуверенно и тяготился этим. Слава богу, у него хватило ума ни о чем не говорить.

— Ну, вот что, — наконец решила Наташа, когда ей надоело переставлять безделушки на книжной полке, — давай-ка собирайся, походим по улице.

На улице подморозило. Асфальт был скользкий, словно натертый мылом.

Некоторое время Толя брел следом и опять же молчал.

«Говорить разучился, — со злостью подумала Наташа. — Ха-ха, совесть проснулась. Надо же…»

И Толя заговорил.

— Ты ведешь себя, будто я в чем-то виноват перед тобой. Ты совсем не думаешь, что обстоятельства иногда бывают сильней нас.

— Да-а? — спросила Наташа тем неестественным высоким тоном, который вовсе не располагает к разговору.

— Я чувствую, с тобой сейчас говорить бесполезно. Ты — как неуправляемая ракета. Телефон мой знаешь. Звони, если понадоблюсь.

И Толя отстал.

Тихо постукивали голыми ветвями тополя, блестел асфальт, редкие машины хрустели тонким мартовским ледком. Возвращаться домой Наташе не хотелось. Она вспомнила об Ольге, с которой дружила, когда работала в цехе. Живет она недалеко, и Наташа решила заглянуть к ней на минутку. Дверь открыла Ольга.

— О-о, — сказала она. — Ну, проходи, вот кого не ожидала. Миша, иди познакомься.

Пока Наташа раздевалась, из комнаты вышел невысокий, лет сорока, мужчина в синих спортивных брюках и цветастой рубашке, полы которой были завязаны пышным узлом на животе, как это делают юноши на пляже. Миша обрадовался гостье.

Наташу проводили в комнату, усадили на диван, включили телевизор, налили три фужера шампанского.

— Ну, — сказал Миша с улыбкой, — давайте трахнем.

Все выпили, а Миша — нет. Он держал чашечку фужера в ладонях, словно согревал ее. Наташе стало неудобно, она посмотрела на Ольгу.

— Ты его должна уговорить выпить, — ответила та, — а он будет отказываться. Он у меня пить бросил, но любит, когда его уговаривают. Такой озорник…

Черная Мишина челочка аж искорками пошла от удовольствия. Он потупился и засопел, как ребенок.

Наташа вспомнила поникшего, бредущего следом Толю и подумала, как противен бывает человек, когда он чувствует потребность оправдаться и не может.

А Миша тем временем незаметно передвинулся к пианино и, то заглядывая в ноты, то подмигивая дамам, стал выстукивать «Летку-енку». И Ольга откровенно любовалась мужем.

А Наташе захотелось разреветься — как все хорошо и удачно складывается у других. И как судьба несправедлива к ней.

Когда Наташа уходила, Миша вызвался проводить ее.

Шли они рядом, и Наташа отметила — рост у них одинаковый. И совсем не похоже, что Миша почти вдвое старше ее. Бывают же счастливые люди, которые выглядят на сколько хотят.

— Вы сегодня что-то грустная. Можно, я буду звать вас Наташенькой?

— Конечно, можно. Радости мало в жизни. И еще с работой что-то не клеится.

— Я очень хорошо понимаю вас, Наташенька. Я сам часто испытываю подобные неудобства. Начальник у меня — вошь, по сути дела, а туда же, грызет. Бывает ощущение, будто ходишь на цыпочках, а это знаете как тяжело, до инфаркта один шаг. Так что крепитесь, Наташенька.

И он прикоснулся к ее руке.

Когда автобус тронулся, Наташа видела, как Миша сделал несколько скачков вослед…

Утром Наташа, едва пришла на работу, сразу наткнулась на Гену Лапшина — замсекретаря комитета комсомола завода, своего начальника.

Хмуро взглянув на темные круги под глазами Наташи, Гена Лапшин сказал:

— Тебе вчера русским языком было сказано — сдать отчет в райком. Ты и этого не смогла.

И прошел мимо, в свой кабинет. Наташа следом.

— Вчера не было двух комсоргов.

— Ну и что, без них нельзя?

— Сам же знаешь, что нельзя. Ну ты даешь… Слушай, Гена, надоел мне твой канительный характер… Отпусти в цех. Не отпустишь — так уйду.

И хлопнула дверью.

Наташа пошла к своему стальному сейфу, в свою комнатушку, к письменному столику, к узкому высокому окну, из которого была видна вечно пустынная полоса асфальта и глухая кирпичная стена с тремя белыми буквами «ить» — полностью это означало: «Не курить».

«А Толя говорит, что во всем виновата только сама. Научилась говорить».

Наташа защелкнула замок на двери и заплакала.

Возвращаясь с работы, Наташа купила пузырек валерьянки и таблетки валидола. Сердце не болело, но она стала постоянно чувствовать, что сердце есть.

В поликлинику обратиться все же пришлось, как ни убеждала себя Наташа, что нездоровье временно, от нервов, и скоро пройдет. Не проходило.

В больницу ее положили с другим заболеванием, которое к сердцу и нервам никакого отношения не имело. Врачи сказали: ничего страшного, но полежать придется. Назначили микстуры и уколы. Но главное, сказали, конечно, спокойствие. А какое спокойствие может быть в больнице, в общей палате, где каждый страдает на виду.

Первые дни Наташа разглядывала рыжие разводы на потолке. Если долго смотреть на бесформенное пятно, оно принимает определенную форму, например, мужской головы, и видна густая шевелюра, и горбатый грузинский нос, и крутые надбровья… Это как-то развлекало, потому что в общих разговорах Наташа не участвовала, на вопросы отвечала односложно, и от нее быстро отстали палатные говоруньи.

Очень скоро Наташа поняла, что в больнице приходят самые тяжелые мысли. Ко всему прочему, она никак не могла успокоиться, что, ложась в больницу, не подала заявления о переводе на старое место. В цех!

Толя с тех пор не появлялся.

Разглядывая разводы на потолке, Наташа уже спокойно думала о нем. Не так-то много бывает в жизни моментов, когда необходима помощь другого человека. И если есть человек, но нет от него помощи, может и такое случиться, что он перестает существовать для нас. Жалко только, что другие завидовали, какая они хорошая пара. И жалко еще Толиного хорошего положения в обществе. Конечно, это не самое главное. И думать о том, что положение играет какую-то особую роль, было совестно. Если, конечно, только об этом думать. Но считаться безусловно приходилось. Мама, когда была жива, всегда говорила: держись за Толю…

Когда врач, совершавший утренний обход, разрешил Наташе прогулку по больничному саду, она сразу же, едва он вышел из палаты, закуталась в стеганый халат, который доходил ей чуть ли не до пят, и побежала к выходу. Какая-то женщина, стоявшая в коридоре у окна, крикнула ей:

— Куда несесси?

На улице Наташа глубоко вздохнула, ладонью погладила теплые от солнца шершавые деревянные перила крыльца и зажмурилась. Когда открыла глаза, первое, что увидела, — выпустивший желтоватые листочки тополь, а под тополем, у первой ступеньки крыльца, улыбающегося Мишу, Олиного мужа, который в одной руке держал раскрытый кулек с мандаринами, а в другой — в целлофановом мешочке десятка полтора яиц.

— Привет, Наташенька, — сказал он. — Ты извини, но я только вчера узнал, что ты в больнице. Раньше прийти не мог. А найти тебя мне знаешь чего стоило… — Он говорил и поднимался по ступеням. — Все больничные справочные обошел, мотался, в общем, как футбольный мяч. Ну, что нового? Ты словно птичка в золотой клетке. Здравствуй, Наташенька. — Миша стоял рядом. — Это тебе от меня, — протянул мандарины и мешочек с яйцами.

Наташа чувствовала себя очень неловко: вот уже сколько дней не приводила лицо в порядок. Она с брезгливостью думала, что выглядит, наверное, синей и зеленой, и халат еще дурацкий — при свете дня он выглядел замусоленным и обветшалым. А потом, Миша не друг никакой, ни по работе, ни так…

Пока Наташа в растерянности думала, как вести себя, Миша, по-мальчишески шмыгнув носом, сказал:

— Когда я узнал, что тебя положили в больницу с желудком…

— С печенью.

— Неважно, все равно с желудком. Я, конечно, сразу решил, что нужно идти. А вот что можно принести из еды — не знал. Полез в медицинскую энциклопедию, а там ничего нет. Я в другие хитрые книги. Ага, читаю, яйца можно. Ну, я сразу — р-раз — из холодильника десяток… Выложил на стол. А они грязные какие-то. Все в этом… в общем, как над коптилкой держали. Ну, думаю, так не пойдет. Налил в таз теплой воды, насыпал стирального порошка и каждое яичко, значит, с мочалкой…

Если бы Миша говорил о другом, Наташа, возможно, оставалась бы с лицом растерянным и некрасивым от болезни, желтым, с темными провалами под глазами. Но сейчас, представив, как Миша разводит стиральный порошок и каждое яйцо моет мочалкой, она расхохоталась, первый раз, может быть, за последние месяцы. Миша даже оторопел, как удивительно изменилось ее лицо.

И тогда Миша сказал то, о чем он, может быть, и не хотел говорить:

— Все очень странно. Виделись мы один раз, но после у меня было такое ощущение каждый день, словно вот-вот откроется дверь и войдешь ты, Наташенька. Ах, боже мой, говорю и сам чувствую — как-то банально все… Но поверь мне, Наташенька, увы, это так.

И стал Миша ходить в больницу к Наташе каждый день. Для этого находил он тысячи причин. Вначале Наташе было не по себе от внезапного Мишиного внимания. Но потом она стала задумываться: а почему, собственно, не Миша? Ну и что, если женат и семья у него? Мария Ивановна, соседка по дому, тоже вышла за женатого и пожилого. Все тогда осуждали, в глаза говорили: семью разбила, старика взяла. А жить они стали — всем бы так. Каждый вечер он выходил во двор коврик выбивать. Мария Ивановна тоже не жаловалась, одеваться стала лучше. И Наташа подумала, как она — Наташа — теперь понимает одиноких женщин. Это ужасно — быть в одиночестве. А еще ужасней — быть одинокой и больной. С тех пор как стал приходить Миша, Наташа перестала чувствовать себя одинокой.

Особой симпатией к Наташе в больнице прониклась дежурная сестра тетя Зоя. Она не была старой. Как узнала потом Наташа, было ей сорок пять лет; но ей можно было дать вое пятьдесят пять. Какая-то она всегда была чистенькая, хрустящая крахмальцем, все на ней подогнано и в то же время старомодно… Так и чувствовалось, что потягивает от тети Зои нафталином. Больные любили ее за спокойствие, за умение мастерски делать уколы.

Вечером, часиков в девять, десять, когда другие отходили ко сну, Зоя приглашала Наташу к своему столику в коридоре.

— Вот и ладненько, ночь, кажется, пройдет спокойно, пьяных нет, — обычно начинала тетя Зоя, хотя какие тут могут быть пьяные, — хорошо хоть себя передвигают от койки до туалета. Но тетя Зоя всегда начинала именно так.

Вечерами в больничном коридоре желтый успокаивающий свет. Неподвижные листья двух больших раскидистых фикусов кажутся неживыми, вырезанными из картона и облитыми темным лаком.

Тете Зое очень понравился Миша, и, рассказывая о своей жизни — а делала она это умело: или говорить раньше много приходилось, или думать, — рассказывала так, словно прикидывала на Мишу.

— Он постарше тебя, это хорошо. Это, значит, и сам на ногах стоит, и тебя поддержит, когда надо. А вот меня никто не держал, я сама держала. Я с моим — одногодки. Вначале-то шло все ничего, а вот когда этак к тридцати стало — и рюмки заглатывать стал, и по чужим шастать. По молодым. И ребенок для него не спасение… А твой не пошастает. Отшастал.

— Ничего не вижу в этом хорошего, тетя Зоя. В какой-то мере это ужасно. У него и тепла никакого для меня не осталось. Вот я, допустим, встречалась с одним, все же долго встречалась. Если мы шли по улице и вдруг лужа какая-нибудь или ручей после дождя, он сразу же брал меня на руки. Или, допустим, остановится прикурить, а я специально иду дальше и даже убыстряю шаги. Так он меня каждый раз догоняет и целует прямо при всех, и еще извинения просит, что задержался.

Тетя Зоя пылко перебивала:

— Не верь этому. Постучится беда — тогда поймешь, кто носит на руках, а кто пешком ходит. Теперь мамки у тебя нет, одна теперь ты, так что думать должна вдвойне строже, и в друзья себе отбирать не кого попало. Этот, кто ходит к тебе, — много выдюжит. Помяни мое слово. И не такой уж он избалованный, это же сразу видать.

«Пожалуй, тетя Зоя права, — думала Наташа. — Миша хороший, и сорок четыре года ему никогда не дашь. Лет тридцать, не больше. И мне тоже никто не дает тридцать — года двадцать четыре, не больше.

А шесть лет разницы — вполне нормально. А Толя — это ненадежно. Это каждому ясно, что совсем ненадежно. Надо же, ни разу не пришел…»

Как-то Миша сказал:

— Всю жизнь, Наташенька, я искал, ну, как сказать тебе… девушку… на которую можно было бы опереться, которой я мог бы уткнуться в грудь и всплакнуть. Но найти эту, как ее, девушку никак не мог. Все они, которые встречались в моей судьбе, сами стояли на земле не твердо, сами нуждались в поддержке, им самим бы кому поплакаться. И вдруг встречаю тебя.

Наташа слушала Мишу, разглядывала первую седину на его висках и думала, какой он все-таки порядочный: никакой грязи на жену. И еще думала Наташа, что плакаться не будет. Раз он не любит, чтобы плакались, — значит, не будет. Толе, например, все равно…

А перед самой выпиской Миша заявил, и вид у него был торжественный, и голос хрипловатый:

— Что меня связывало с женой, Наташенька, это сынишка. Авось, думал, оправдаются в нем мои несбыточные надежды. Сынишка сейчас подрос, на ногах крепко стоит, в пятый класс перешел. В какой-то степени я о нем позаботился…

Наташа ничего не ответила. Наташа кивнула.

О том, что ребенок останется без отца, Наташа как-то не думала, хватало своих собственных переживаний. Что тут особенного — ну, переехал отец на другую улицу, в другой дом… Много ли это меняет? Не в другой же город. Сколько угодно растет без отцов. И она вот осталась без мамы… Миша человек порядочный, он будет навещать сына, приносить ему подарки, гулять с ним.

Из таких мальчиков крепыши вырастают — всем на зависть…

Самое главное, конечно, Мишин возраст. Но она найдет в себе силы не замечать насмешливых взглядов, она все больше понимает, что это от зависти.

Из больницы ее выписали в середине апреля. Шла она домой и на руке несла ненужное теперь пальто. Ярко светило солнце, Наташа щурилась и вспоминала, где у нее лежат темные очки. Из первого же автомата позвонила в комитет Гене Лапшину.

— Приходи, — сказал Гена. — Возьмем шампанского и достойно, на высоком уровне, проводим тебя в цех на прежнее место.

— Спасибо, — сказала Наташа, и ей захотелось обнять и расцеловать Гену.

Как чу́дненько все складывается. Снова будет у нее свое место за конвейером. Будет она закручивать три болтика. Закрутит — возьмет следующую деталь. И у этой закрутит… и у этой… и так до бесконечности… И жизнь снова наполнится смыслом.

Вечером неожиданно, как снег на голову, свалился Толя. К своему ужасу, Наташа почувствовала, как словно бы остановилось сердце и прекратилось дыхание. Чтобы не упасть, она вцепилась в дверной косяк.

— Здравствуй, — сказал Толя и шагнул в комнату.

Наташа пискнула, протестуя, или ей показалось, что она пискнула.

— Я слышал, — сказал Толя, — к тебе какой-то другой привязался. Совсем ни к чему.

— Ну, знаешь, это тебя не касается.

— Касается, — сказал Толя, — самым прямым образом касается. Ты вот что — не суетись, сядь-ка к столу, давай поговорим.

Толя снял пиджак, повесил его на гвоздик у двери, как он это делал всегда.

Наташа села покорно к столу, и не проходило ее оцепенение, и продолжало бешено биться сердце…

Когда в оговоренный час задребезжал звонок, сообщая о приходе Миши, дверь открыл Анатолий.

Миша целую минуту оторопело смотрел в жесткие глаза молодого человека, потом, заливаясь краснотой, хихикнул, погладил свою седеющую челку.

— Извините, пожалуйста, — сказал он. — Я тут мандаринчиков принес.

ШАР ГОЛУБОЙ

Автобус притормозил на моем перекрестке. Я крикнул всем: «Счастливо оставаться!» и выпрыгнул на асфальт. Неожиданно вместе со мной выпрыгнул художник Слепцов. Я видел его картины в музее, но лично мы знакомы не были. И в этой дурацкой поездке — обязательная экскурсия творческого актива на пригородную свиноферму — тоже не познакомились. В Слепцова бульдожьей хваткой вцепился наш известный поэт, наверное, просил что-нибудь выделить для своей новой квартиры.

Слепцов был хорошо известен, и не только в области, поэтому, я полагал, жить он должен в центре, где особенно красочны витрины магазинов, от уличного людского потока веет большей интеллигентностью; и, самое главное, рядом Волга, вдохновительница всех работ Слепцова. Уж если не ему жить в центре, то кому же?

Но, оказывается, нет! Никакого центра. Мы были соседями, и наши блочные пятиэтажки образца пятидесятых годов скрывались за широкими спинами юных двенадцатиэтажных.

И вот мы оказались лицом к лицу, стояли в одной луже, образованной поливальной машиной, и говорили друг другу хорошие слова.

Никита Иванович, это я понял сразу же, домой не спешил, и я предложил зайти ко мне.

— Ну вот еще! Последнее дело сидеть в квартире. Надо либо гулять, либо работать. Впрочем, если хотите, у меня мастерская рядом.

Заметив мое удивление — все мастерские, насколько я знал, опять же были в центре, в красивом желтом доме с лепными украшениями, большими окнами — пояснил:

— На чердаке соседнего дома. Сам построил к даже справку получил. Разрешающую. Так-то!

Странным голосом сказал он об этом, непонятным — то ли торжествующим, то ли злорадным. Взглянул на его лицо, оно было непроницаемым; глубокая складка на щеке, плотно сжатые губы, голубые глаза, зоркие, и почему-то такое ощущение — немигающие.

Говорил Слепцов неторопливо. Создавалось впечатление: либо он с таким трудом подбирает слова, или же припоминает готовый, множество раз продуманный текст.

Слепцов шел шага на три впереди. Несмотря на установившиеся ясные дни и распрекрасные обещания синоптиков, он был в сапогах, толстом пиджаке. На голове шапочка с большим козырьком, такие носят на пляже, но у Слепцова она была сшита из брезента. Такую добротную вещь можно передавать по наследству. В руках у него была жесткая папка с тесемками. На протяжении всей экскурсии Никита Иванович все рисовал и рисовал, наверное, подряд, что попадалось на глаза. Это выглядело даже нарочитым: будто бы преподает окружающим трудолюбие и прилежание.

Судьба Слепцова складывалась нелегко. Всякие ходили слухи. И в общих чертах это выглядело так: много лет тому назад накатила на город волна молодых художников. Они были хорошо образованы, учились в Москве да Ленинграде. И каждый из них искал: кто свой цвет, кто свою неповторимую линию. Все усложняли и усложняли они форму и свой взгляд на простые вещи и достигли в этом деле такой глубины, что глаза у них в споре загорались фосфором.

А Слепцов писал пейзажи, тихие речные заводи, где к самой воде подходили могучие дубы, в тени их на плоской гальке сушили свои бока смоленые рыбацкие лодки. И низкое небо влажной синевы, и рабочие суда, словно острова, возникающие из водной пучины, и Жигулевские горы, и Молодецкий курган — на крутой вершине его думал свою думу Степан Разин. И каково же было тридцатилетнему Слепцову в окружении нетерпеливых юных максималистов? Представляю, как им немедленно хотелось мировой известности, какая уверенность была в их словах, какая вера, что к ним прислушиваются, мотая на ус, все пять континентов. А над Слепцовым открыто смеялись, обзывали передвижником. Тогда Слепцов обиделся и обменял квартиру на Москву. И сразу все стали гордиться тут, что жил среди них известный земляк.

Мы поднялись на верхотуру и остановились перед лестничной решеткой во всю стену, она напоминала тюремную из итальянского кино. Замок на двери — словно сплюснутая двухпудовка. Слепцов пошевелил его, он сам и открылся.

— Замки от хороших людей.

— И решетку сами мастерили?

— Нет, решетка родная.

А мастерская как мастерская, говоря языком канцеляриста: выполненная уже на базе ранее имевшегося помещения. Может, архитектор планировал здесь танцевальный зал? Охочи в свое время были мы до всяких экспериментов. В мастерской было душно, в центре какие-то тюки, ящики, старое тряпье. Сразу понималось — духота тут установилась неистребимая, просто невозможно проветрить столь захламленное помещение.

— Такое ощущение, будто вы здесь хозяин временный.

— Возможно. Хотелось бы так думать. Много за свою жизнь совершил неразумного, и самое неразумное, как все больше понимаю, возвращение в родные края. Звучит?

— Звучит.

— И обменялся-то, дурак, удачно. Двухкомнатная квартира неподалеку от ВДНХ. Арендовал помещение под мастерскую. И жизнь-то началась удивительная, необычная спрессованная жизнь. С новыми товарищами было легко: с ними делить было нечего, у них у самих все спрессованно, и хоть разные все они, но друг друга признавали и к труду относились уважительно. Чего-то, конечно, добился. Два моих пейзажа купила Третьяковка. Тоже, кстати, звучит, не зря, выходит, небо коптил. Н-нда… Иногда первые и в общем-то к делу не относящиеся впечатления оставались в душе самыми сильными и, поверите ли, — единственными. И не те даже, когда взяла работы Третьяковка, а когда первый раз ступил на платформу Казанского вокзала хозяином. Увидел башенку с часами и вдруг понял: каждый день могу приходить и смотреть. И тщеславие растеклось теплой лужицей: где теперь нахожусь? А нахожусь-то в самом центре. Все круги теперь от меня расходятся. Все вокруг начинается от меня. Понимаете? Башенка с часами! Фантастика.

Слепцов пододвинул мне табурет, обмахнул его жесткой от засохшей краски тряпкой.

— Вот хозяин, гостя не посадил. Садитесь, устанете стоять.

Тут я и подумал: вечер пройдет по обычной схеме. Начнется бесконечный разговор о смысле жизни, об искусстве, которое стремится материализовать сей мираж. Но неожиданно Слепцов перевел на другое.

— Вы верите в чудеса?

— Смотря в какие. В Василису Прекрасную не верю, Кащея Бессмертного допускаю, но сугубо символически.

— А внеземной разум признаете?

— Признаю. Даже видел, как что-то летает. Это что-то два года назад зависло над редакцией газеты. Все выбежали на улицу, и я вместе с ними. Сомнений, конечно, быть не могло — и не облако это, и не мираж, и не чей-нибудь силуэт. Редактор потом узнавал, в чем дело, и ему сказали, что по недосмотру сборщика улетела с конвейера какая-то деталь. Вот она, наверное, и была.

— А вы как себя чувствовали потом?

— Тревожно.

— Точно! Точно! А у вас есть такое ощущение, что все вокруг нас имеет разум? Допустим, мы смотрим на предмет, а он тоже смотрит на нас и думает. Вот этот гвоздь хотя бы.

— Знаете, Никита Иванович, все это страшно. Одинокому человеку невыносимо. Лучше бы и не знать.

— Но возможно? Вы допускаете, что возможно?

А что мы знаем? И чего только не допускаем… Сегодня разрушаются некоторые, казалось бы, незыблемые истины, превращаются в пыль. Я посмотрел на гвоздь, и мне показалось — он согласно качнулся.

— Главное, — сказал Слепцов, — вовсе не в том, что летает нечто неопознанное, дело в тесной взаимосвязи и согласованности миров: нашего внутреннего и космического. Говорю я, может быть, путано. Единство природы, вот что! Вы меня понимаете? Я тоже был свидетелем чего-то загадочного, потерпите немного, и расскажу весьма подробно и точно. Все считают, и вы, наверное, тоже, что я годен только на пейзажи. Дерево, лодка, река. Река, лодка, дерево. А никто не знает другого.

А Слепцов и не предполагает, что у него репутация баламута. Все как будто бы даже искренне переживают: такой основательный по дарованию, в самый раз возглавить бы ему областной союз художников, да много такого болтает, о чем в газетах не пишут.

Он поднялся по деревянной лестнице на антресоли и спустил оттуда большую картину. Он приставил ее к стене и включил яркий верхний свет. И буквально впился в меня взглядом. А я растерялся от неожиданности — ожидал чего угодно, только не этого. На зеленом холме на раскладном стуле сидел перед мольбертом сам Никита Иванович Слепцов. Доброе выражение русского лица, грустные глаза много повидавшего человека, глубокая складка на щеке. Но принял на этот раз Слепцов образ Пана — мифического существа, друга и покровителя природы. И палитру он держал в копытцах, и кисть — отведенной в сторону. Было все, что полагалось Пану: и рожки, и густая каштановая шерсть на козлиных ногах. На заднем плане, преломляясь, как в кривом зеркале, блочные многоэтажки уходили в небо, где а растворялись последние этажи. А у подножия — бараки с пивными киосками, те самые, которые были снесены в пятидесятых. И река, и пестрый люд на берегу, красивые удалые волгари — таких теперь уже нет, но мы таких еще застали. И толпа, ползущая на холм; руки, простертые к художнику; у кого мольба в глазах, у кого — ненависть. А он, как судия, и перед ним, судией, пока что еще чистый холст. Впрочем, чего же это я — словами живописную работу, так же, как и музыку, не передашь.

— Мои герои, — сказал Слепцов. — Моя стихия.

Был он задумчив, и картину он рассматривал так же внимательно, как и я.

— Ради них убежал из Москвы, точнее, выманило местное начальство. Золотые горы были обещаны. А мне, в общем-то, и Жигулевских хватает. Но приглашение вернуться было последней каплей. Плохо стало мне, тоска охватила страшная. Сплю и вижу, и сны эти вытягивали все силы. Нет жизни без родимых мест, и точка. А вообще-то что происходит? Если я настоящий художник, то все равно обязан работать. И хорошо работать. Но какая, однако, зависимость от среды. Ну я понимаю, в двадцать лет, когда формируешься. А сейчас-то чего?! Там тосковал, а здесь после Москвы оказалось еще хуже. Воздуха теперь не хватает. И натура, близкая мне, рядом, но чувствую себя, как в паутине.

Я понимал Слепцова. Областной союз шагает единой шеренгой. Вчерашние крикуны и новаторы ушли кто куда: в иллюстрации, оформители, наиболее сильные из них — на педагогическую стезю. И уж они-то, начинавшие столь бурно, нынче зорче других следят за равнением в шеренге.

— Эта — завершающая. Цикл замкнутый, десять работ. Единая мысль — взаимосвязь всего живого. Когда приступал, странно было. Но попалась мне книга Владимира Алексеевича Чивилихина, и я понял: думаем одинаково. Значит, правильно думаю. Мы рушим природу, память нашу, а она нас держит, все сносит терпеливо. А сколько это может продолжаться! Только не знаю, куда дену эти свои работы. Стыдно говорить, нищета заела. Кстати, болгары покупали, но что-то не вышло.

— И здесь купят.

— Купят-то купят… Всё покупают рано или поздно. Но чтобы купили — на земле должен остаться верный человек, который способен сохранить и, более того, способен обивать чиновничьи пороги. Даруй судьба верному человеку долгую жизнь и железные нервы. Не каждый может рассчитывать на подобное везение. Так вот, когда уже подходил к концу мой труд, увидел я нечто необъяснимое. Ну точно — награда за искреннюю веру, за бескорыстное служение ей. Иначе и не скажешь. Над нашими домами стоял голубой шар.

И тут я перебил его, потому что со мною был портативный магнитофон — взял в поездку на всякий случай, вдруг, думаю, подвернется что интересное записать для памяти. Вот и запишу перед уходом рассказ Никиты Ивановича. Говорить будет заслуженный художник, с которым считаются даже недоброжелатели.

— Как я понял, опять в Москву, на перрон Казанского вокзала?

— А другого выхода нет. Нелепо, но что поделаешь, если все сейчас сосредоточилось там. Когда-нибудь этого не будет. Но когда? А сейчас надо дышать полной грудью, пока есть на то желание.

— В принципе, так. Но я слышал, с каждым днем наши передвижения усложняются.

— Тоже слышал. Но мне это не грозит. У меня есть план, только между нами, ладно? Я думаю так: приеду в Москву, найду Владимира Алексеевича Чивилихина, приду к нему и поставлю вот эту хотя бы картину с дарственной. А? Как? И скажу ему, что мыслим одинаково и болеем одной болью. На него произведет, а? Вот она, скажу, ваша мысль! Я думаю, он расцелует меня, и мы тут же поклянемся в вечной дружбе. Неплохо, правда? А уж Владимир Алексеевич, как я понял по его книгам, в беде не оставит, и о прописке моей похлопочет, и обо всем прочем. Все-таки сам Чивилихин!

Пока говорил Никита Иванович, все тяжелей становилось у меня на душе. Поседевшая голова у него, и складки на лице вылеплены дьявольской рукой. Так отчего же у него до сих пор столь романтическое движение мыслей?

И о себе подумал: сам копошусь чего-то… И уже чувствую, с какой стремительностью уходят отпущенные на мой век силы. Сквозь пальцы и в песок… И Москва далеко со своим Казанским вокзалом. Да и поздно, наверное? Уходить в Москву-то… Слишком долго тратил себя направо и налево, жил так, как будто впереди еще триста лет.

Никита Иванович затащил картину назад на антресоли, руки от пыли протер ветошью.

— Владимир Алексеевич Чивилихин, думаю, будет доволен.

— Вы хотели рассказать о чем-то загадочном…

— Да, сейчас расскажу.

Я приготовил магнитофон, а Слепцов закурил. Вспыхнувшая спичка слегка дрожала в его узловатой согнутой ладони, и морщина на щеке, словно русло высохшего ручья, сбегала в согнутую ладонь.

Через несколько месяцев Владимир Алексеевич Чивилихин скончался от сердечного приступа.

Полный текст рассказа художника Слепцова Никиты Ивановича прилагаю.

«Я ехал на троллейбусе номер четыре из центра. Вышел на остановке «Седьмой микрорайон». Она была около длинного дома, чуть ближе к дальнему концу его. Я взглянул и увидел сияющий сегмент. Расстояние от остановки до этого дома метров триста. Я быстро, значит, сориентировался. Дело в том, что на соседнем доме, который выходит к шоссе, горит неоновая реклама. Но на этом доме никаких букв раньше не было. И сегодня утром их не было, но, может быть, за этот день их поставили и зажгли? Бывает все. Но никаких букв не оказалось. С расстояния трехсот метров машинально пересчитал этажи — девять этажей. Стал считать окна. Пропустил от конца дома три окна и насчитал одиннадцать окон следующих. Вот такой был сегмент, сияющий над домом. От третьего окна до одиннадцатого. Я прикинул, что, судя по всему, это часть шара или круга. Если прочертить ту часть окружности, которую я не видел, и если это действительно шар или круг, то нижняя часть должна находиться между шестым и седьмым этажами. Так мне казалось, когда я смотрел с остановки.

Я быстро побежал к торцу этого дома, эта дорожка и сейчас есть, вы ее должны знать. И с торца я увидел четкий круг голубоватого неона. Небо было черным, пасмурным, звезд не было. Начало июля, в этот месяц закат очень поздний. Но — двадцать три часа. О закате уже не могло быть и речи, плюс была облачность, наволочь такая. Темно было, очень темно. Еще раз подчеркиваю — вечерней зари не было. А стоял я примерно в двадцати пяти метрах от торца этого дома и смотрел вдоль дома туда, где тротуар идет и дорога.

Так что теперь уже с другой стороны дома я увидел этот, ну, как бы сказать, этот предмет. В общем, было ощущение, что это шар, потому что я видел его с двух позиций, я его пеленговал фактическим, своим собственным передвижением.

Круг висел метрах в одиннадцати от крыши дома. Это был шар. Сияющий.

Около меня остановился мужчина, я его спросил: а вы что видели? А он ответил: иду я с работы, обернулся, совсем даже не понимаю, что меня толкнуло обернуться, и увидел этот голубой шар, в котором вращался цилиндр бледно-лимонного цвета. Он так и сказал: похоже на лимон, по цвету именно. А по форме похожий на баночку из-под зеленого горошка, венгерскую или болгарскую, он мне сказал. Цилиндр — а рабочий хорошо знает, что такое цилиндр, — быстро вращался, но тут же исчез.

Потом он меня спросил: а вы, когда бежали, видели этот цилиндр? Я говорю: нет, не видел. А он говорит: я так и подумал. Я говорю: а почему вы так подумали. А он говорит: потому что мне казалось, что оно висит от торца дома дальше, вглубь от нас, и середина этого шара ниже крыши, поэтому вы не могли видеть.

На нас из-под шара этого шла по тротуару женщина с двумя сумками. Я сказал ей: вы бы остановились и посмотрели вверх. Она сильно перепугалась нас и шарахнулась в сторону.

Этот шар висел от дома в девяти-одиннадцати метрах, и сначала, когда я подбежал к концу дома и наблюдал его, он еще не двигался, потом тронулся с места и пошел вдоль дома и вдоль крыши. Он летел, медленно поднимаясь над крышей. Начал он двигаться, как я сказал, очень медленно. Шар был неонового цвета, бледно-голубой, границы не сильно размыты, но нельзя сказать, что они броские, как вырезанные из листа бумаги, наложенные на темную, допустим, скатерть.

Движение шара убыстрялось на глазах. И с большой скоростью он стал удаляться и, естественно, уменьшался в диаметре. Затем шар сделал крупный вираж налево, домов там не было, но вверх поднялся только на одну дольку. А затем, все удаляясь, превратился в линзу, в огурчик, в чечевичное зерно. Линза сбоку. Светящаяся линза. Неоновая. Потом, на моих глазах, эта линза окрасилась в светло-фисташковый цвет, прогнулась правым концом вниз и стала похожа на знак вопроса или рыболовный крючок. И погасла. И в глазах остался знак этого вопроса темно-изумрудного цвета. Реакция глаза. Давление на сетчатку.

Все, что я видел, произошло в течение двух минут, не больше. Если жить напряженно, это очень много. И еще раз повторюсь: я видел не круг, а голубого цвета шар диаметром что-то около шести метров. И я видел движение этого шара. И скорость его нарастала. А когда он исчез, на душе образовалась такая смута, словно этот крючок подцепил душу изнутри».

ПРОДАЕТСЯ ХОРОШИЙ ШКАФ

1

Инвалид Саврасов приковылял домой с увесистым свертком под мышкой.

— Что это? — высунулась с кухни жена.

— Что надо, — ответил Саврасов и, раздевшись, перенес сверток в свою комнату.

Там он развернул на кровати шуршащий лист оберточной бумаги и долго смотрел на новенький вишневого цвета телефонный аппарат. Четкими и выпуклыми были черные цифры на белом диске. Саврасов осторожно просунул палец в дырку и погладил цифру. Шершавая…

Потом он набрал девятку, и диск поехал назад с едва слышимым шорохом.

2

С той самой поры как заселили дом, Саврасов стоял в очереди на телефон и вообще значился под номером один. Но обскакивали его люди умелые: Лешка из таксомоторного, Клавка из продмага. В последние годы, слава богу, стали условия создавать, телефон вот провели, к магазину прикрепили. Чтобы питался лучше, чтобы жил дольше. И еще много всяких льгот. И он радовался — ведь до этого он считал, что испортил жизнь окружающим. Много ли проку от безногого, да еще с больным сердцем? Хорошо хоть в переплетной мастерской прижился, спокойная работа, от дома недалеко, в общественном транспорте давиться не надо. А жене и дочке от его работы… Им чего-то особенного хочется, а что можно сделать, если сидишь в переплетной мастерской? Где достать разные гарнитуры да паласы, да синие штаны для Машки? Штаны грубые, похоже, сшитые из мешковины, но работать за них Саврасов должен полтора месяца.

3

Дело было зимой, как сейчас помнит он покрытую инеем входную дверь и тогдашние свои раздумья, пока поднимался на пятый этаж: почему дверь не бухнула, как всегда, с треском и дребезжанием? Ему и хотелось пройти тихо-тихо: час был поздний, а он, Саврасов, был подогрет «пшеничной». Но дверь он не придержал, а она вдруг закрылась без грохота… Только одно могло быть объяснение: заледенели края и порог.

Саврасов долго звонил домой, потом стучал, потом снова звонил, даже испугался, не случилось ли чего с ними там? А вдруг забыли газ перекрыть? Но заскрипели наконец половицы, и в получившуюся от дверной цепочки щель он увидел половину лица жены, припухшее от сна веко, ее злобный глаз.

— Ты чего это растрезвонился?! — напустилась она, не снимая, однако, цепочку. — Ты чего это весь дом ставишь на ноги?!

— Давай открывай, не дури, — как можно добродушней сказал Саврасов.

— Вона чего? А ты ночуй, где был!

И дверь захлопнулась. Сначала Саврасову показалось, что жена просто шутит из воспитательных соображений. Но тут же он перепугался так, что вспотела спина и лицо обдало жаром. Он пустил звонок на всю длину, пока не занемел палец, а потом еще поддал протезом.

Дверь снова приоткрылась, из темной щели ему выбросили несколько газет, как это делала соседка этажом выше. А потом волчьей челюстью клацнула задвижка и на два оборота прокрутился замок. И Саврасов понял: стучи теперь, не стучи — все без толку.

Он собрал газеты, согнул их вдвое, чтобы стопка была потолще, и сел, спиною привалясь к стене.

Сквозь опущенные веки Саврасов чувствовал свет — невозможно яркая лампочка горела на лестничной площадке. Он успокоился: что произошло, того не поправишь, а значит, зачем попусту тратить нервы?

В последнее время он начал часто вспоминать Сашу Семенова, которого теперь уже нет. Бок о бок прошли они всю войну, а потом писали по праздникам друг другу открытки, все мечтали встретиться. Саврасов даже не мог представить, каким теперь стал Саша.

А потом Саша написал, что сильно заболел. Саврасов совсем было собрался к нему в Ярославль, но жена сказала:

— Ладно-то дурью маяться. Без тебя разберутся.

И на работе тогда людей не хватало.

Не поехал Саврасов и до сих пор простить себе не может этого, и никогда не простит, потому что вскоре после письма Саша умер. А ведь они вместе выходили из окружения, вместе били немца на Украине и в логове его. Адреса друг друга носили в карманах гимнастерок: мало ли, а вдруг не повезет кому…

И вот впервые в ту ночь, когда от ледяного бетона спасала пачка пожертвованных газет, Саврасов подумал: надо бы завести сберкнижку, хорошо защищенный тыл — великое дело, тогда жить будет не в пример спокойней, тогда, может быть, не придется прозябать вот так.

Вечером он врезал замок в дверь своей комнаты. Когда сгребал на бумажку мусор, жена уже устала, — не шумела она, не наскакивала на него лохматой собачонкой, лишь испуганно следила за ним издали, от телевизора.

А Машка ушла гулять.

4

Субботним утром, когда все были дома, пришел шустрый парень с чемоданчиком, в каких обычно носят инструмент.

— Здесь живет инвалид войны товарищ Саврасов?

Жена и дочка кивнули, очень удивленные осведомленностью парня, а Саврасов, который вышел на звонок, сказал:

— Это я.

— Я к вам из атээс. Телефон будем ставить. — Парень снял красивую куртку с многочисленными замками «молния», с россыпью сверкающих никелем пуговиц и остался в спортивном свитерке. — Куда вести проводку? — тут он обратился прямо к Саврасову.

— Ко мне в комнату, — ответил Саврасов.

В свою комнату — показать место для проводки — он пропрыгал, подобно птице; было еще утро, и он не успел прицепить протез.

— Вот сюда его, — кивнул Саврасов на тумбочку у кровати, поскольку мебельных излишеств в комнате не было. Парень пожал плечами: ему-то какое дело, хоть на потолок. Потом ушел на лестничную клетку и занялся с распределительным щитком.

И тут к Саврасову подступили жена и дочь.

— Ты чего же это делаешь, а? — начала жена и уперла кулаки в бока.

— Между прочим, телефон — общее достояние семьи, — сказала Машка.

— Щас пойду и скажу мастеру: пускай ставит в коридоре на трельяже.

— Или на кухне, — поддержала Машка. — Кухня у нас — как третья комната. Всем будет хорошо.

5

Саврасов нервничал, раскачивался на кровати…

Им уступать нельзя — тут же сомнут, как танки.

Когда обнародовали дополнительные льготы инвалидам Отечественной войны, сколько у них сразу появилось соображений. Они додумались даже до того, что решили через него, Саврасова, достать мебель каким-то Машкиным приятелям.

А первый раз в продовольственный магазин, как он ни отнекивался, заставили идти самого.

Дорогой он вздыхал и думал: как там все обойдется? Не мог отделаться от чувства, что идет с черного хода, да еще за счет других.

Но обошлось. Заведующая, к которой послали продавцы, встретила его с энтузиазмом. Сверкнув серьгами, она пожала ему руку, сказала, что давно пора обратить внимание на таких, как он, тем более что таких, как он, остается все меньше и меньше.

А еще она сказала: сегодня завоза, к сожалению, не было, а что есть за прилавком, уважаемого клиента вряд ли заинтересует. Лучше зайти завтра.

Саврасов не обиделся, понимал: дело новое, нужно время, чтобы раскачать маховик.

Жена приняла из его рук пустую сумку и, не дожидаясь разъяснений, назвала его размазней.

— Как кровь проливать, — ворчала она, — так пожалуйста, а как придавить этих жуликов, так простите…

— Ты бы снял протез да их по головам. Тебя не посадят. Зато в следующий раз достанут что-нибудь вкусненькое, — сказала Машка.

Саврасова затрясло. Многое захотелось сказать ему любезной доченьке, но он сказал лишь:

— Яйца курицу не учат, — и пристукнул самодельным увесистым костылем.

— Подумаешь, — передернула Машка плечами. — Тоже мне Сент-Экзюпери.

6

Машка — позднее дитя, и на свет появилась она на восьмом году его инвалидности, в пятьдесят втором, когда Саврасову было под тридцать, то есть столько же, сколько сейчас самой Машке.

Родилась Машка, и он понял: в техникум поступать поздно. И в одночасье успокоился. До этого жил он на пенсию, теперь ее стало не хватать. Тогда-то и нашел Саврасов переплетную мастерскую. Спасибо Машке, а то до конца жизни не знал бы, что живет и здравствует эта уютная контора, пропитанная духом казеинового клея и щекотным дешевым папиросным дымком.

В том же пятьдесят втором снесли барак, в котором они жили, дали хорошую двухкомнатную квартиру.

Едва обжились, как до жены дошло — ничего ей лучшего в жизни теперь не светит, и стала она помаленьку закусывать удила. Прямо какой-то потребностью стало у нее показывать, что вдвоем с дочкой им было бы не хуже. Зарабатывала она тогда, правда, больше. А Машка что? Машка подрастала и отбивалась от рук. Сколько помнит Саврасов, каждый жил своей жизнью, каждый смотрел свое кино.

7

Мастер шустро раскручивал провод, приколачивал его к плинтусу, тянул в комнату Саврасова. Под конец достал из своего неожиданно емкого чемоданчика телефонный аппарат, подключил его, набрал номер:

— Клава? Это я. Запускай пельмешки, минут через двадцать буду. Да… лавровый листик не забудь.

Потом мастер попросил Саврасова расписаться — где «птичка», оставил квитанцию для оплаты, щелкнул замочками на чемодане и ушел.

— Чего же это ты делаешь, а? — вновь подступила жена. — Срамота какая, люди засмеют. Хоть бы людей постеснялся!

— Не твое дело, — коротко ответил Саврасов.

— Давай, мам, напишем ему на работу, пусть все знают, как он ведет себя дома.

— И напишем. Там с тебя спросят.

У Саврасова мелко-мелко затрясся подбородок, и он никак не мог совладать с ним. Голова его словно заполнилась туманом. Он вдруг перестал понимать, что нужно от него этим людям, зачем они мельтешат здесь, размахивают руками… А когда увидел, как что-то с тумбочки нырнуло в руки жены, чужим голосом закричал:

— Убью!.. — и вскинул над головой свою палку.

Телефонный аппарат выскользнул из рук жены, грохнулся и развалился на несколько частей. Что-то задребезжало там, в обломках…

8

После этой вспышки Саврасов долго чувствовал себя плохо. Лежал, тяжело дыша, казнил себя, думал: кто ты есть такой, чтобы срываться? Нет такого права ни у кого. Они тоже несчастные… К чему тут мелочные обиды? Их бы тоже пожалеть.

Супруга не теряет надежды перестроить, переиграть судьбу, а вот зачем и для чего — сама не знает. Она совсем забыла, что суетиться надо в молодости, когда перед тобой открыт еще широкий и ясный путь. Машка уже раза три пыталась рожать — и все не получается.

Вот и Саша. Саша, Саша, друг закадычный… Хоть завтра взял бы отпуск за свой счет и поехал в твой далекий Ярославль. Тридцать лет собирались встретиться, да где тридцать — тридцать семь. Тридцать семь лет!

9

В обеденный перерыв работники переплетной мастерской разбрелись по углам и развернули свертки с едой; ближняя столовая была им не по карману — блюда туда завозили из ресторана. Саврасов поел быстрее всех и пошел к секретарше.

— Люда, ты не могла бы отпечатать объявление? — чувствовал себя Саврасов неловко: не умел он просить. — У меня немного, всего одна строчка: «Продается хороший шкаф». И еще номер телефона.

Людочка развернулась вместе с креслом к машинке, и десяток автоматных очередей вспорол спустившуюся обеденную тишину.

После работы Саврасов зашел в сберкассу и снял тридцать рублей: двадцать семь на телефонный аппарат, а троячок — Людочке на конфеты.

10

В тот же вечер раздался резкий требовательный звонок.

Саврасов провел рукой по взмокшему лбу и снял трубку.

— Да! — сказал он. — Але! Да! Але!

— Это насчет шкафа. Вы продаете шкаф?

— Одну минуточку, — попросил Саврасов.

Он положил трубку на кровать, доковылял до двери, проверил, плотно ли она закрыта.

— Слушаю вас, — сказал он, вернувшись. Сердце билось как угорелое. — Слушаю вас! — Дышать стало легче. — Вы только трубочку не кладите, сейчас все обсудим…

ЖЕЛАННЫЙ ГОСТЮШКО ДИМИТРИЙ

Когда с утра пораньше Полина Филипповна занялась кухонными делами, со стола упал нож — как будто сам спрыгнул, громко ударившись тяжелой деревянной ручкой. Полина Филипповна подняла его и некоторое время стояла в задумчивости, затем подошла к настенному календарю, взглянула и удивилась — будто теперь только узнала, что на дворе стоит ранний сентябрь.

«Пора бы приехать, — подумала Полина Филипповна, — пора бы ему приехать, пока не зарядили дожди. Вот и нож упал. Не иначе к приезду упал. Не иначе…»

И тут ей показалось, что прошумела колесами возле дома машина.

— Ну и слава богу, — сказала она и быстро вышла на крыльцо.

Но пустынна была дорога перед калиткой, а шуршал, видно, ветер, собирая у забора листья.

Нет никого!

Сына она не ждала. Занятый серьезной работой, он уже который год сидел безвылазно в своей Сибири. Зато каждую осень, в самом начале сентября, пока тверда сухая земля, приезжал на один денек товарищ сына, Дима Самохин. Приезжал на черной легковой машине, сам за рулем, руки в тонких кожаных перчатках.

Полина Филипповна кормила его чем могла, радовалась, какой он веселый и ладный, как легко носится по саду, лазит по старой лестнице на чердак, ведет себя как мальчишка, которого отпустили минут на пятнадцать погулять. И не верилось ей, что прошло уже тридцать лет.

Полине Филипповне было далеко за пятьдесят, но выглядела она моложе. Тело ее не расползлось, руки не дрожали от душевной слабости, глаза сияли добротой и спокойствием. Правда, к ночи, особенно часто в последнее время, стало напоминать о себе сердце, и тогда накатывал на Полину Филипповну неведомый ранее страх: а вдруг что случится? Тогда один конец! Нет никого в убогой развалюхе, только увертливые усатые тараканы да мыши. Но больше всего досаждали ноги — отказывались ходить, окаянные, ныли и стонали, словно обжигали их изнутри медленным огнем. Она и к врачам уже не обращалась — что толку? Так и жила от пенсии до пенсии, от праздника до праздника, когда ранним сентябрем остановится за калиткой черная машина, и выйдет из нее дорогой Димитрий, и побежит ей навстречу, размахивая руками.

Это сейчас он может за один день, пока бывает здесь, два костюма сменить и тремя рубашками похвастаться. А тридцать лет назад, когда Максим, сын Полины Филипповны, и Димитрий поступили в институт, ничего у Димы не было, кроме голодных глаз. За то и пожалела его, приезжего, Полина Филипповна, пустила жить в свой дом.

С тех пор каждый год, каждую осень, в самом начале сентября, где бы ни находился доктор наук Дима Самохин, он выкраивал денек заскочить сюда, чтобы, ахая и восторгаясь, полазать по дому, побегать по приусадебному участку. Впрочем, и от дома, и от сада мало осталось такого, что могло бы вызвать восхищение.

В прошлом году он приехал не один. Опережая его, из машины выскочил мальчик лет десяти, худенький, чернявый. Дима придержал его за плечо и сказал Полине Филипповне:

— Это мой младший. А старший сбежал.

— Батюшки, как это сбежал? — всплеснула она руками. — Куда же?

— А кто его знает? Если верить записке — на Байкал, отдыхать. С женой, говорит. Жена тут, оказывается, появилась. Я в командировке был, в Париже. Трех дней, стервец, не дождался. Кое-что в ломбард отнес. Хорошо, хоть квитанции оставил.

Мальчик смотрел на отца большими черными глазами, и у него от нетерпения вздрагивали ноги. Полина Филипповна спохватилась:

— Чего ж это мы стоим? Милости прошу в дом! Сейчас корыто отодвину, удобней будет проходить. Вот уж не думала, что приедете, стирку тут затеяла.

Дмитрий Иванович бросился помогать.

— Ого! Как вы одна такую тяжесть ворочаете?

— Да ничего, куда ж деваться?

— Бабья доля… извечная… — говорил Дмитрий Иванович, с трудом передвигая корыто.

Потом он прошел в комнату.

— Колька, иди сюда.

— Ну?

— Ты мне не нукай. Ты смотри и запоминай: в этом доме жил твой отец.

Дмитрий Иванович развел руками, словно он находился на сцене, глаза его повлажнели.

— А вот здесь была комнатка, в которой спал твой отец. Полина Филипповна, а куда девалась моя комнатка?

— Весной, Митя, разобрали стенку.

— Смотрите-ка… И кладовки нет.

Колька подошел к картине: серый волк увозит прекрасную царевну. Цветная бумага была сплошь засижена мухами, от этого она приобрела суровый коричневатый тон и напоминала древнее полотно. Колька пожал щуплыми плечами и с улыбкой, как на маленького, посмотрел на отца.

Дмитрий Иванович нахмурился.

— Это тебе не Лувр. Но запомни, когда твой отец недосыпал и недоедал, она висела здесь же и он любовался ею. А теперь, дружок, иди-ка в сад и займи себя чем-нибудь. Мы тут о своем поговорим.

Колька, несмотря на то что был весь крученый и верченый, из комнаты удалился с достоинством, не проронив ни слова.

Полина Филипповна накинула косынку.

— Мне бы, Митя, до магазина добежать, колбасы взять, пряников да заварки.

— Вечно вы беспокоитесь, тетя Поля, — сказал Дмитрий Иванович. — Есть мы не будем, мы сейчас в столовую заезжали. А вот чайку бы… со смородиновым листом, как тогда, помните?

— Ну что ты, Митя, совестно, что мы, хуже других?

Полина Филипповна ушла, а Дмитрий Иванович стал подробно осматривать дом.

Все здесь оказалось не таким, как было. Громче обычного пели под ногами половицы. Там, где стояла большая шершавая печь, теперь выделялся на полу лишь глиняный прямоугольник. Навсегда исчез огромный, как зонт, абажур с проволочным каркасом. Дмитрий Иванович помнит, что был он вишневого цвета, на гладко натянутой поверхности выпирал уголок, образованный отпаявшейся проволочкой.

От прошлого остался лишь сладковато-сухой, едва уловимый запах тлена. А может, этот запах появился позднее? Но как бы там ни было, он неразрывно связан с этим домом, присущ только ему одному.

Да! Именно здесь была комната, четыре шага в длину, три в ширину, словно специально размеченная для железной кровати и старого стула с высокой спинкой.

Когда Дмитрий Иванович поселился здесь и достаточно освоился, его вдруг стала тяготить постоянная заботливость Полины Филипповны, а Максим со своими разговорами просто раздражал.

Сам он рассчитывал каждую минуту, потому что твердо знал: за плечами не десять жизней, и нужно торопиться, чтобы успеть кое-что сделать. Надеяться он мог только на себя, тылов у него не было. Отец погиб на войне, мать с горя стала пить. Пить и плакать. И чем больше пила, тем неудержимей были слезы.

Максим, наверное, рассказал Полине Филипповне о нем. Добрая женщина денег с Димы не брала ни копейки все шесть лет.

А времена были трудные!

На первую стипендию Дмитрий купил большой черный портфель с двумя ремешками, двумя блестящими латунными замками, которые густо белели, когда Дима на них дышал.

Он любил вспоминать, как первую неделю вскакивал по ночам взглянуть на стоявший у кровати портфель, провести ладонью по теплой бугристой коже. Как несколько лет подряд пил тайком по чайной ложечке постное масло, чтобы дополнительными жирами поддержать дух и тело.

С возрастом сознание удивительным образом перестроилось. Успех и обеспеченность словно наизнанку выворачивают память. И многие подробности далекого прошлого, о которых, казалось бы, и вспоминать-то не надо, чтобы не унижать себя в собственных глазах, вдруг получают вторую жизнь.

Вот так и с маслом.

Постное масло в доме свято экономили. И никто не знал, что Дима каждый день берет масло из общей бутылки… Да, много всякого припоминалось неожиданно в каждый приезд.

Когда возвратилась Полина Филипповна, он почувствовал себя застигнутым врасплох, словно только что встал с постели, был не одет и не умыт. И он сказал голосом более звонким, чем всегда:

— Вы зря сломали печку, тетя Поля, все же оживляющая деталь. И здорово поддерживала прежний уют.

Полина Филипповна, выкладывая на стол кульки, мельком глянула на глиняный прямоугольник.

— Поддерживала, Митенька, да перестала. Тяжело мне одной. Сам помнишь, сколько она дров съедала.

— Помню, — сказал Дмитрий Иванович. — Мы с Максимом по три охапки приносили, день — он, день — я.

Из сада пришел Коля, увидел в руках Полины Филипповны связку сушек и оживился.

За столом разговор не клеился. Мальчик хрустел сушкой и смотрел по сторонам, Дмитрий Иванович, опустив глаза в стакан, помешивал ложечкой душистый чай из листьев смородины, часто вздыхал и говорил с продолжительными паузами:

— Сколько лет… Да… Все изменилось… Да…

Полина Филипповна подливала чай и думала: всегда он такой неразговорчивый, дорогой гостюшко Димитрий. И в детстве, и сейчас. Лишнего слова не скажет, а ровно столько, чтобы не обидеть человека молчанием. И на уме у него всегда свое: то учеба, то работа. Поддерживал себя в молодости, постное масло пил. Это Полина Филипповна узнала сразу — одна ложечка утром всегда жирная была, холодной водой не ополоснешь. «Господи, только бы на пользу», — подумала тогда. У самой жизни не получилось, так пусть получится у детей ее.

Колька поерзал на стуле и вдруг спросил:

— А почему вы не отремонтируете дом?

Дмитрий Иванович удивленно посмотрел на Кольку.

— А ты, брат, материалист.

— Чаю подлить? — спросила Полина Филипповна вместо ответа.

— Нет, спасибо, тетя Поля. — Дмитрий Иванович встал. — Пожалуй, пора. Вы даже представить не можете, как успокаивается душа, когда побываю у вас.

— Да полноте, Митенька, у меня, наоборот, ощущение — ты приезжаешь, чтобы быстрей уехать.

— Ну, ну, ну…

Прощались в саду. Колька с нетерпеливым видом стоял у калитки.

— Все время думаю, тетя Поля, что бы вам такое хорошее сделать? И ничего не могу придумать. Слушайте, тетя Поля, хотите, я вас на машине покатаю? А?

— Нет, нет, вот еще, додумался… Помни, Митенька, пока жива, всегда рада видеть тебя.

И тогда Дмитрий Иванович привлек к себе старушку, троекратно, по-русски, расцеловал ее.

Аккуратно выводя машину на трассу мимо проулочных колдобин, местных футбольных команд, досок с гвоздями, безобидных на вид клубков проволоки, Дмитрий Иванович вспомнил Колькины слова о ремонте.

Вспомнил и подумал: это стихия, а стихия должна быть незыблемой. До тех пор, пока будет стоять этот дом и будут шуметь вокруг него вишни и яблони, другой, красивый и сложный мир, никоим образом не напоминающий это милое сердцу убожество, будет цениться во сто крат больше. Как награда, доставшаяся в тяжелом бою.

Как всегда после приезда Дмитрия Ивановича, Полине Филипповне несколько ночей спится плохо. Она лежит, натянув до подбородка теплое одеяло, и думает о Максиме.

Лунный свет замечательно преображает комнату и придает особую выпуклость и значительность думам.

Все же надо как-нибудь решиться, продать дом и сад и уехать к сыну.

К рассвету резче становятся тучи, тускнеет и пропадает голубой лунный свет и на смену ему приходят ослепительные солнечные лучи. Полина Филипповна встает, собирается в магазин за хлебом. Она идет по улицам, не замечая неровностей дороги. Иногда она внезапно останавливается, улыбается, покачивая головой. В эти минуты она вспоминает, как троекратно, размашисто, по-русски разудало, целовал ее, прощаясь, дорогой гостюшко Димитрий.

ДВЕ СТОПКИ ЧИСТОГО СЕРЕБРА

Раз или два в месяц, чаще всего по субботам, Иларион устанавливает в портфеле бутылку кагора — только его и пьет отец — и отправляется проведывать родителей. Делать это он старается с утра пораньше, чтобы вручить ее до завтрака.

Погромыхивая медяками в кармане, он толкается на трамвайной остановке, игриво поглядывает на красивых девушек и подумывает: а что, елки-палки, может быть, и жениться пора?

Но по мере приближения к родительскому дому добродушное настроение улетучивается, и мысли становятся малоподвижными.

Дверь, как всегда, открывает мать.

Она плохо видна в коридорном сумраке, блестят лишь очки да седина.

— Приветствую, — говорит Иларион и, как будто он находится на трибуне, поднимает для приветствия руку.

— Привет, привет, — отвечает мать.

— Молодежь дома? — Иларион имеет в виду сестру, ее мужа и детей.

— Ушли куда-то, да ты проходи. Лучше в нашу комнату, отец там.

В это время из первой комнаты выезжает на машине четырехлетний Сергунька. Одной рукой он держится за руль, другой — бьет гаечным ключом по железному капоту да еще вопит дяде что-то радостное.

— Тише ты! — кричит на Сергуньку мать. — Вот еще навязали на мою голову. Самих по суткам дома не бывает… И когда все это кончится?!

Начинается старая песня, слушать которую Иларион не может без душевного содрогания. Сразу хочется чем-то помочь старикам. А чем поможешь?

Он опускает глаза и прошмыгивает в комнату родителей.

В этот последний приход Илариона отец стоял возле письменного стола и что-то делал. Он кивнул Илариону и продолжал свое занятие.

Отец был в синих сатиновых шароварах, висевших на нем наподобие цыганской юбки, и в застиранной майке, которая подчеркивала неестественную белизну кожи и старческий бархатистый жирок на плечах.

Несмотря на пенсионный возраст, он еще работал, имел несколько приемных дней в заводской поликлинике. Всю жизнь, сколько помнит Иларион, отец с первым светом уходил к своим больным и возвращался, когда в доме уже горело электричество.

Однако на склоне дней, при полном уме и ясной памяти, им овладело более чем странное увлечение: он стал мастерить картонные коробки и обклеивать их цветными картинками из журналов.

Железные шумы в коридоре и пронзительные вопли наконец-то смолкли, и в комнату вошла мать. Ее лицо еще сохраняло суровое выражение укротителя.

— Ты не спешишь? Сейчас запущу пельмени, через десять минут будут готовы.

— Да нет, завтракать я не буду, нет времени. Я просто забежал поздравить вас с праздником.

И посмотрел на мать: какова будет ее реакция?

Мать с каждым приходом Илариона выглядела все хуже и хуже. Под глазами надежно залегли темные водянистые мешки, седые волосы совсем поредели, и трогательно и печально было видеть теперь ее стрижку «под мальчика». А на стене над зеркалом висела увеличенная фотография: ОН и ОНА. Оба молодые и красивые, лица слегка тонированы розовым, фон слегка тонирован голубым. Смотрели ОНИ оттуда на забитую старой мебелью северную комнатку в семнадцать квадратных метров величиною, на старика, клеющего коробки, на старуху, безуспешно воюющую с жизнерадостным мальцом, и чему-то легко и светло улыбались.

Мать часто рассказывала: семья жила в Актюбинске, Илариону было пять лет, а Людмиле — его сестре — три года. Отец тогда заведовал городской больницей и безумно ревновал мать. Ей приходилось по два раза в год менять место работы. И все сводила мать к тому: не стыдно ли отцу — двое детей на руках.

Слушал эту историю Иларион не один десяток раз. Но только последнее время стал смотреть на нее несколько по-иному.

— Значит, поздравляю вас, — торжественно произнес Иларион, демонстративно кряхтя, нагнулся к портфелю и достал бутылку.

— Хотел какой-нибудь сувенир, а потом подумал — на кой он шут? Пусть хоть какая-то польза, хоть на минуту, да праздник.

У матери на глазах выступили слезы.

— Какой уж тут праздник! — сказала она дергающимися губами. — Эти уходят с утра и до вечера, а ребенок на мне. Ни сил, ни здоровья нету. Завязать глаза и бежать куда-нибудь на край света…

— Тише, тише, тише, — вмешался отец, оторвавшись наконец от своих картинок. — Ерунду говоришь, слушать неприятно.

— Ладно, — сказала мать, вытирая глаза, — это я так… нервы… Мальчишка-то хороший, только все жилы повытянул.

Она взглянула на бутылку, которую Иларион продолжал держать в руках.

— Зачем ты тратишься? Сам, наверное, сидишь без копейки.

— Ерунда, — храбро сказал Иларион, — вчера у соседей перехватил.

— Ну, спасибо, друг, — сказал отец.

— Ему твое спасибо, знаешь… Ему бы сейчас десяточку подбросить. Вот бы ему что, а не спасибо.

— Все будет, — сказал отец, но таким тоном, что Иларион тут же сообразил — деньги в настоящий момент в этом доме отсутствуют. И как только это сообразил, сразу почувствовал, как раскрепостилась его душа, появилась свобода и легкость в мыслях. В последнее время, когда возраст Илариона почти вплотную подкатил к тридцати, все чаще стал задумываться он, глядя на фотографию молодых родителей, и все дотошней переводить их возраст на свой собственный. Вспоминал, допустим, себя пяти или восьми лет и прикидывал: а сколько отцу было тогда, чем он занимался, как они жили? Выходило так: отцу тридцати не было, а занимал он уже хороший пост, и семья была большая, и жили не бедно.

Отчего же он — молодой толковый инженер, в общем-то не пьющий — не только не может обеспечить спокойную старость своим родителям, а наоборот, продолжает тянуть с них, не по крупному, правда, счету, но тянуть. А казалось бы, — самое время заботиться о них, скрашивать их старость. Да что тут говорить…

В соседней комнате снова грохнуло, следом раздался плач Сергуньки.

— Опять началось, — сказала мать, вздохнув, и пошла наводить порядок.

— Ничего, ничего, — сказал отец добродушно, — всякое бывает, и ты падал, и ты разбивал что-то.

Иларион сидел притихший, поглаживал висок.

— Скажи-ка, отец, а сколько мне было, когда вы мне подарили зеркальные шашки, помнишь: клетка — зеркальная, клетка — матовая?

— Не помню.

— Тогда мы жили в каком-то большом дворе. Склады помню… Еще — пожар, черный дым валил.

— Актюбинск, — сказал отец, — тебе тогда три года было.

— И у нас дед гостил?

— Мой отец. Тогда он ездил в Москву за орденом, а на обратном пути к нам заехал.

— А за что он получил орден?

— Заслуженный учитель республики.

— А прадед?

— Донской казак.

— Надо же, — удивился Иларион. — А мне сколько раз говорили, что я похож на Григория Мелехова. Смотри-ка, через сколько проявились гены.

Столь длительный семейный разговор был, видимо, отцу не под силу. Он молча прошелся по комнате, зорко поглядывая на каждый предмет, нагнулся и вытащил из-под стола небольшую коробочку. Коробочка имела черный цвет, по черному были разбросаны там и сям белые ромашки, вырезанные отдельно и наклеенные.

— Вчера сделал, — с гордостью сказал отец, постучав ногтем по крышке. — Бесцветным нитролаком покрыл. Пять слоев. Смотри как здорово получилось!

— Ничего, — вежливо сказал Иларион. — Приятная вещица.

— Бери на память.

— Да ладно, отец, у меня их дома уже десятка два.

— И эту возьми. Смотри, можно и сигареты хранить, и карандаши, и скрепки, вообще любую мелочь.

Илариону стало нестерпимо жаль отца. Он взял коробок, повертел его в руках и, положив на стол, подошел к окну.

Отсюда хорошо просматривались девятиэтажки нового микрорайона. Маленькие люди гуляли в маленьком сквере, катили перед собой маленькие детские коляски, а перед одним домом стояли две красные пожарные машины, хотя не было там ни дыма, ни огня.

Иларион подумал: странное дело — у любой породистой собаки прародители до десятого колена известны, а тут про деда узнаёшь лишь кое-что, и то случайно. Если бы каждый человек к концу жизни писал о себе, было бы здорово. Мы-то еще ладно, хоть поздно, да приходит к нам необходимость знать — а от кого мы сами? Кровь землепашца или моряка бьется в наших жилах? Но ведь и нам достаются крохи, а что сможет узнать Сергунька, когда придет пора?

Внезапный сквозняк взбил волосы, Иларион повернулся — так и есть, отец ушел на подмогу матери.

В открытый коробок уже были брошены две пачки сигарет «Прима» и горсть недорогих, но любимых здесь конфет в ярких восковых бумажках.

Так его собирали всегда, еще не было случая, чтобы он уходил с пустыми руками. Сейчас достанут банку тушенки, будут предлагать хлеб, чтобы ему в магазин сегодня не бегать. И он все берет, хоть и отказывается. И все пригождается…

Мать и отец зашли в комнату одновременно. Мать сразу открыла верхнюю стеклянную дверцу буфета и стала что-то искать, шурша бумагой и позванивая стеклом, а отец уселся в кресло около телевизора.

Наконец мать поставила на стол две серебряные стопки, шершавые бока их светились матово и ровно.

— Мы с папой посоветовались, — начала она, — и решили подарить эти стопки тебе. Чистое серебро, а изнутри — позолота. Посмотри, как зеркало.

— Ладно вам чудить, — обиделся Иларион. — Еще не хватало… Даже разговоров быть не может.

Как всегда в задумчивые или трудные минуты, он поглаживал висок.

— Не спорь, — сказала мать. — Во-первых, они нам совершенно не нужны, а во-вторых, будет трудно — отнесешь в комиссионку.

— Все правильно, — кивнул отец.

Он сидел и щурился. Сразу не поймешь — то ли улыбался, то ли хотел получше рассмотреть Илариона.

Стопки уложили в черную коробку с белыми ромашками, поспешно, словно времени было в обрез.

— Теплой водой с мылом помоешь, — сказала мать на прощанье, — и они заблестят как новенькие.

Дома Иларион разобрал коробку, бросил в рот конфету, которая, как и все, хранившееся в буфете родителей, пахла сосновой стружкой, и подумал, что люди, пережившие войну, имеют обыкновение создавать запасы и подолгу хранить их.

Серебряные стопки были тонки и одновременно приятно тяжелили ладонь.

Иларион подошел ближе к окну, чтобы лучше рассмотреть подарок. Он крутил стопочки и так и сяк, поглаживал литые стенки, пытался рассмотреть пробу. И тут увидел, что внутренняя поверхность заметно поистерлась, снизу доверху шли тонкие светлые круги, словно по позолоте прошлись мельчайшей наждачной бумагой. С чего бы это?

Вдруг он понял: их протирали изнутри. Значит, не просто стояли они в буфете, значит, были торжественные дни, вечера были, какие-то свои, сокрытые от глаз детей, когда сходили с портрета двое молодых и красивых… И были они розовы от волнения, а все остальное закрывал голубой фон.

ТРИ БАНКИ РИСОВОЙ КАШИ

С некоторых пор Иван Петрович просыпался в странном для него настроении.

Просыпался он, открывал глаза, видел темное пятно на потолке, которое не взяла побелка, и вместо того чтобы тут же нахмуриться, как это бывало раньше, собрать себя, переключить мысли на предстоящий трудовой день, он легко улыбался, прислушиваясь, как зарождается внутри его теплая волна, как растет она, поднимается, заполняет каждую клетку. Дожидается Иван Петрович дивного состояния, когда все возможно, ибо все доступно.

А он-то думал, такого после сорока не бывает: чтобы даже бывшим врагам своим хотелось сделать нечто этакое приятное: галстук, допустим, поправить, по плечу похлопать: правильно, дескать, шагаешь, товарищ, — сказать!

Иван Петрович отхлебывает из высокой фарфоровой чашки приготовленный с вечера кофе, и настроение становится еще лучше. Он представляет себя со стороны, рассматривает себя, как узор на орнаменте: по частям, по частям… Вот он лежит на диване — крупный седеющий человек, мышцы его еще упруги, хотя давно уже не занимается он ни физическим трудом, ни домашней гимнастикой. Пришла пора спокойных раздумий, надо же выяснить, наконец, кто ты есть, откуда взялся и зачем!

Что видел и пережил Иван Петрович, вполне хватило бы еще на одну жизнь. Если сказать высоким слогом, то и под облаками парил (увлекался парашютным спортом), и на дно морское опускался (служил на подводной лодке). И на заводе поработал много лет и, кажется, неплохо поработал. Когда увольнялся, старший мастер сказал ему: если вдруг наступят для тебя тяжелые времена, вспомни о нас и знай — у тебя есть второй дом.

И в жены Ивану Петровичу досталась самая красивая женщина из всех, которых он встречал и каких приходилось видеть его знакомым. Но получилось, правда, как в гусарском фольклоре: довольно быстро эта красивая женщина перебежала к любовнику, и вместе они, чтобы не мозолить глаза Ивану Петровичу, переехали в другой город. К тому времени Иван Петрович, к счастью, понял: с лица воду не пить. А лучший друг Володя Сальников сказал на это:

— В сущности, прекрасно, когда не мы бросаем, а нас. Хорошо, детьми не обзавелся.

— Кто бы говорил, у самого двое, а жену в кино одну не пускаешь.

Лучший друг Володя Сальников был на десять лет моложе Ивана Петровича и на две головы подлиннее, в очках, с эйфелевой башней на лацкане пиджака. Когда костюм изнашивался, Сальников пересаживал башню на новый. У Володи была чудовищная память: он запоминал все подряд. Но этого мало: все, что он видел и слышал, разбирал до мельчайших косточек и не успокаивался, пока не откапывал корни. Поэтому и события он предсказывал точно, и поступки знакомых предвидел, словно колдун.

…Потом Иван Петрович ходил за газетами и пока поднимался по лестнице, вдыхал свежий дегтярный запах типографской краски; будоражил он Ивана Петровича и как будто бы даже молодил, всякое тут накатывалось: и тайга, где полгода в молодости лес валил, и сельская тележная мастерская, и роскошные лопухи вокруг мастерской, когда каждый лист размером с одеяло, и ощущение непознанных просторов, которых, увы, никогда уж теперь не увидать. А потом Иван Петрович центральные газеты отложил на вечер, а за местную принялся сразу. На первой странице красовался, как всегда, крупным планом портрет передовика производства, и стихотворный текст под ним принадлежал Володьке Сальникову. Иван Петрович мимоходом позавидовал: умеют же люди ни от какой работы не отказываться, и все-то у них получается весело и красиво. Ему же самому этого не дано, всегда сидит только над одной работой, нервничает, кофе пьет и считает себя бездарью и тупицей. Потом как-то что-то получается, но это — потом….

Ближе к обеду затрещал телефон: странно, что в столь неурочное время; выходит, нечто стряслось, коль он, рак-отшельник, кому-то понадобился. С Володей Сальниковым обычно перезванивались минут за сорок до программы «Время». Иван Петрович чуть шею не сломал, когда, игнорируя благородные, честно заработанные седины, несся из кухни в кабинет.

С тех пор как у него стало что-то получаться и его заметили в Москве, местные административные товарищи словно позабыли о нем. Но страшного в этом ничего нет: у них свои игры, и еще неизвестно, кому трудней…

Но звонил Володя Сальников.

— Ты чего? — вдруг заволновался Иван Петрович, хотя, казалось бы, чего тут особенного: ну позвонил, может, затосковал мужик.

— Накрылось наше лето, — сказал Сальников. — Сегодня день Самсона, а на улице дождь, значит, по народной примете, шесть недель будет дождь.

— Обидно.

— Еще бы, каждый день чистить ботинки.

— Ходи меньше, больше за столом сиди.

И тут Сальников спросил:

— А ты кашу берешь?

— Какую еще кашу? — удивился Иван Петрович, не иначе какой-нибудь подвох. — Что еще за каша, радость моя?

— Обыкновенная, рисовая, с мясом, консервированная, каковая в магазинах если и появляется, то ее и не поймаешь. А у нас в конторе по три банки дают. На дачу такую, представляешь?

— Во-первых, это у тебя дача, а во-вторых, терпеть не могу все эти баночные супы да каши.

— Напрасно. Ты одинок, у тебя большие дела, а тут на скорую руку, с маслицем на сковородку.

— Увы, мой друг, увы…

— А ты-то хоть знал, что дают?

— Нет, не знал.

— Странно! Они всех обзванивали, а тебе, выходит, не позвонили.

— Выходит.

— Вот, гады, что делают. Делают, что хотят. Оборзели.

Иван Петрович молчал.

— Ты понял, Ваня, в какие игры они играют? Тебе — и не позвонить… Нет, это вообще…

— Что за паника, тоже мне, нашел повод.

— А то нет. Мне, например, позвонили. А я сразу тебе. Хотя мне могли бы и не звонить или в последнюю очередь. Что я перед тобой?

— Вот еще, скажешь…

— Да ты и сам все понимаешь. Ты, Ваня, выломился из общего ряда. Кто тогда пашет, если не ты? Такой пласт отвалил.

— Ладно, ладно…

Хорошо говорит Володя Сальников, приятно. А то совсем искрутились: открыто выражать добрые чувства стало дурным тоном. Обругать — пожалуйста, ни к чему это не обязывает и даже, пожалуй, уже не обижает; но если хвалит — значит чего-то добивается. Цену себе Иван Петрович знал, никто другой не доведет его работу до конца; лучше — возможно, но все равно — иначе. И сознание это укрепляло дух. Главное, не суетиться! Если что-то хочешь в жизни — все жди, придет в свой час.

— Ну и как ты решил? — спросил Володя Сальников и в ожидании ответа перестал дышать, так что в трубке установилась влажная, словно бы заволоченная туманом, тишина.

— А чего решать-то? Чего решать-то я должен?

— Отреагируй каким-нибудь образом: почему тебя с кашей не предупредили. Это же свинство. Се-гре-га-ция… Только так… Обидно, что сами жрут. Вот что обидно, Ваня. Они все помнят…

— А что им помнить?

— Мало ли, в их головы не залезешь. Семья, допустим, развалилась. Тут, знаешь ли, как посмотреть.

— Ну это уже слишком.

Иван Петрович вытянул шею, посмотрел на себя в зеркало, поиграл бровями, подмигнул — общественность озабочена какой-то паршивой кашей. Смешно! И печально!

— Володя! Ты кинофильм «Чапаев» смотрел?

— Ну…

— Помнишь, как там сказал Василий Иванович: наплевать и забыть.

— Ты чего-то не так понял, — искренне огорчился Володя Сальников.

— Наплевать и забыть! — торжественно пропел Иван Петрович и повесил трубку.

Иван Петрович положил трубку, некоторое время задумчиво смотрел в окно. Было ощущение ясного дня: четко и ярко выглядел тополь напротив, и дом, возле которого он рос, ослеплял белизной, и полоса неба была хоть и не очень синяя, но, однако, и не свинцовая, и тем забавнее было видеть, как редкие крупные капли бьют в стекло.

Лето стояло странное, с внезапными стремительными дождями; проливались они вдруг и тут же затихали, даже луж не оставляя после себя. Соседская малышка сказала, что капли подскакивают на асфальте, как воланчики от бадминтона.

Володин звонок выбил Ивана Петровича из обычной рабочей колеи: тут же появилась потребность и курительную трубку почистить; и подклеить растрепавшийся блокнот, и авторучку промыть. Мелочевка, конечно, что и говорить, но удивительно то, что приятной стала эта суета с некоторых пор, — мысли в это время приходят какие-то вечные, не требующие быстрого решения, возбуждающие и успокаивающие одновременно.

Вот и уходит помаленьку поколение Ивана Петровича, досрочно уходит, ничего толком не совершив, намертво затянутое трясиной повседневности. Правда, много строили, много пили, чем даже как будто бы гордились вначале; инфарктами расплачивались за каждый мост над пропастью, которую сами же до этого углубляли под барабанный треск и оглушительно торжественную медь. Все посадили по дереву, по десять при этом уничтожили. Да что там говорить… Велик твой разум, человек, но и жесток безмерно. Сумели землю пробуравить почти насквозь, в космос оружие завезли, а «Братьев Карамазовых» — не создали, «Лунной сонаты» — тоже. И тогда Иван Петрович думает: а может быть, вершина человеческого духа в прошлом? Множим сейчас до бесконечности бледные копии… Копии! Копии… Но на этом месте душа Ивана Петровича начинает противиться холодному рассудку. Столетие еще не завершилось, и не надо преждевременно подбивать бабки. Еще самому до пенсионного возраста целых пятнадцать лет. Полтора десятилетия общество вправе рассчитывать на него. Это как минимум!

Седые современники говорят: искусство, как и спорт, движется злостью. Иван Петрович в этом не уверен. Лично у него истинной злости никогда и ни к кому не было. Если обижали его, то он как бы даже и не понимал этого в полной мере, это как будто бы другого обижали, а сам он на все эти дела смотрел как бы со стороны. И даже более того: Ивану Петровичу страшно жалко было всегда тех, кто пытался комкать и мять его, ибо в их действиях он усматривал и слабость, и болезненную неуравновешенность, и неуверенность в себе, и множество кой-чего еще, свойственное тем, беспородным. По крайней мере, так было. Они почему-то думают, что он перебегает им дорогу. Простите! Почему же тогда ему никто не перебежит? Вот и кашу делят! И для кого-то это очень важно… Банка на уровне ордена! Дали и как будто бы тем самым подтвердили участие в общем жизненном процессе. И даже Сальников, неглупый, одаренный человек, ироничный и тонкий, и тот чего-то засуетился. Интересно, отчего так зашевелился Сальников?

И неожиданно для себя Иван Петрович позвонил самому молодому литератору, пацану еще несмышленому, который отсиживался дома, но числился в организации завхозом.

— Дима, ответь, пожалуйста: ты кашу получил?

И почувствовал Иван Петрович, как на том конце провода произошло замешательство. Ему так и показалось — Диму прихватила внезапная одышка.

— Да, Иван Петрович, три банки. Сказали, бери еще, но я не стал.

— Ясненько, Дима, ну и хороша кашка?

— Для меня это что надо, Иван Петрович. Я же одинокий. Как жена ушла, еда сразу закабалила, делать больше ничего не успеваю. А здесь на скорую руку.

— Шизеете, братва. Как погляжу, для вас самое важное: на скорую руку. Так и жизнь пролетит на скорую руку.

Сказал спокойным тоном, хотя Димино замешательство очень ему не понравилось: жизнь какая-то вокруг тайная, как в Ватикане.

В пятом часу пополудни Иван Петрович вышел на балкон подышать свежим воздухом. Дождя не было, как не было и сплошного свинцового покрова на небесах — там сейчас, набегая друг на друга, проносились тучи; в короткие прорехи неожиданно выглядывало солнце, и ослепляло, и резко обозначало тени.

Возвращались, отработав первую смену, жильцы, пересекали двор по диагонали, не обращая внимания на раскисшую землю, давя и уплотняя грязь. И опять здесь быть тропинке, четко делящей двор на два треугольника, ибо это самый короткий путь к дому. Смешно вспоминать, сколько пота и нервов израсходовали медные лбы из домоуправления, борясь с этой самой тропинкой. Колючую проволоку натягивали и даже хотели выложить кирпичный забор, и все для того, чтобы приучить к порядку. Но мыслимое ли дело — заставить народ ходить по квадрату.

Подумал Иван Петрович — и самому бы неплохо выбраться из дома, кости размять, хлеба купить, а заодно посмотреть, каков он сегодня, летучий рынок, что на пустыре, за теми вон большими домами. А летучий он потому, что с ним вот уже несколько лет безуспешно борется милиция. Но у народа нервы крепче. Выставляются здесь домашние излишки: соленья и маринады, носки из собачьей шерсти и сушеные грибы. Сидят ласковые старушки рядком, уже почти реликтовые, на перевернутых деревянных ящиках и мудро взирают на окружающих. И каждый раз, когда видит их глаза Иван Петрович, он открывает заново: а ведь все понимают старые, что происходит вокруг, и даже более того — наверняка чуют, в какую сторону крутится земля.

На базарчике, как всегда, было много цветов. И что всегда радовало Ивана Петровича: грустные полевые букеты люди брали ничуть не хуже, чем застывшие в красоте своей гладиолусы. Он встал в сторонке и принялся раскуривать трубку, и не сразу заметил, как пристально смотрит на него модно одетая, довольно симпатичная женщина, приблизительно его ровесница, с белым лицом, белой открытой шеей и ярким румянцем на щеках. Он взглянул на нее раз, взглянул другой, она улыбнулась ему в ответ; и вдруг Иван Петрович узнал ее: Валентина из литейного цеха. От его машины до ее верстака было не больше десяти метров… И еще легкая загородка из оцинкованного железа, этакая чисто символическая перегородка, скорей всего «для порядка» — вот что отделяло обрубщиц от литейщиков. Женщины лихо владели напильником и шабером, снимали, соскабливали заусенцы с готовых деталей. Зарабатывали они хорошо. А Валентина работала, пожалуй, быстрее всех, зверь-баба, в черном халате, поседевшем от алюминиевых опилок, черном платке, повязанном так, как это делали жницы на Руси, и горластая, черт возьми, ну и горластая — с пустыми разговорами не суйся — опозорит на весь цех. Она и профсоюзные взносы собирала, и за газировкой следила, чтобы автомат работал без перебоя. А высокое цеховое начальство обходило ее стороной. Ну ее к ляду, наверное, простодушно думало высокое начальство, сразу начнутся претензии, и этот горный поток ничем не остановишь.

— Ну, здравствуй, — сказала Валентина, подходя и протягивая руку. — А я думала, не узнаешь. В беретке ходишь, скоро трость возьмешь.

— Разве тебя, Валя, можно не узнать?.. Как же… как же… — Иван Петрович и обрадовался, и почувствовал, как все непроизвольно напряглось внутри — вот сейчас Валентина упрет кулаки в бока и рыкнет на весь окрест: чего сачкуешь, чего медленно льешь, видишь, я простаиваю.

— Хорошо, Валя, выглядишь, прямо цветешь.

— А мы так, а мы все по курортам, — и она гордо и победно покрутила подбородком.

Валентина всю жизнь работала в одной бригаде — и растворилась в ней, для нее перестало существовать «я», для нее давно уже было «мы».

— Как там ребята, как Омельченко?

— Старых много померло, новеньких полно. Если заглянешь, может, никого и не узнаешь.

— А как же, конечно, загляну. Это же мой фундамент, без вас я, может быть, и не сделал бы ничего. Литейка — моя гордость. Только вот дела.

— Спеши, спеши, если не шутишь, а то поздно будет: на следующий год и Омельченко, и я на пенсию собираемся.

— Надо же…

— А она у нас, литейщиков, если помнишь, ранняя. Мы еще на даче повозимся. Приезжай, поглядишь, какая она у меня. На самом берегу Волги. Да, вот еще что… Я тут хотела посоветоваться с тобой. Только подумала, надо бы сходить в адресный стол, а ты как из-под земли.

— Давай, чем, как говорится, могу…

— Да тут мелочи, может, и не стоит, чего тебе лишняя обуза.

— Ладно, ладно…

Валентина долго и пристально смотрит на него, и, к великому удивлению своему, Иван Петрович видит, как влажнеют глаза ее, тяжелеют, затуманиваются, и зрачки уже видны, как сквозь запотевшее стекло, и две крупные капли стремительно скатываются, не оставляя следа, по искусственному румянцу, по белым щекам. А она виновато улыбается:

— Сын сейчас выгнал из дома. Вот в этом корпусе он живет с семьей. Вот мы и оказались в твоих краях.

— Погоди. Пойдем ко мне, чаю поставим, поговорим как следует.

— А чего говорить? Говорить тут нечего. Не нужна стала, понимаешь! Кооператив им купила, а машину осилить не могу. Тогда сноха сказала, что я дерьмо и сижу на мешке с деньгами. Так и подохнешь, говорит, на золоте. Ты, говорит, не ходи к нам больше.

— А сын?

— А чего сын? Куда шея, туда и голова. Да, говорит, я бы на твоем месте, говорит, меньше по санаториям шлялся.

Иван Петрович не знал, что и сказать на это; мысли закружились, словно поднятые смерчем: чем же помочь Валентине? Может, самому зайти побеседовать, будет мало — выступить с открытым письмом через газету. Какое свинство творится на нашей земле. Недавно он узнал, что дома престарелых переполнены при живых детях. Когда такое было на Руси? Никогда не было и быть не может!.. Конечно, самое лучшее, что представлялось Ивану Петровичу в этой ситуации, — прийти к зверенышу и двинуть его по зубам, и сказать, что будет учить таким образом каждый день, пока тот не просветлеет, пока не выступит наружу хоть что-нибудь человеческое, если, конечно, от этого что-нибудь осталось.

— Самое обидное: одна его на ноги поставила. Да ты знаешь…

Он не знал, но кивнул.

— С работой как изворачивалась, трехсменная все-таки, и по дому как белка… — Она вдруг закусила губу, помолчала и продолжила вдруг окрепшим, чуть ли не повеселевшим тоном: — Господи, да чего же это я на своих? Это надо же… Голову, что ли, припекло?.. Ты забудь все… Бабья дурь… Конечно, все образуется: и машину купим, и гараж. Силушка пока есть…

Лицо Валентины стало строгое, сощурившись, она посмотрела куда-то мимо Ивана Петровича, так и показалось, что силится она что-то рассмотреть в конце улицы.

— А тебя мы с Омельченко часто вспоминаем. А как же, все читаем, следим. Очень за тебя переживаем.

— Г-гэк, — изумился Иван Петрович, — с чего это вы взяли?

— Ну, а как же, про всех других пишут, по телевизору показывают, а про тебя нет. Все никак не дожмешь их?

— Да ты знаешь, что меня в Москве печатают! Да я в учебнике для институтов упоминаюсь. В Англии рассказ перевели. Не слабо, а? А здесь, подумаешь, не упоминают. Может, это даже хорошо, что не упоминают, может, и выделяюсь тем самым.

— Все это так, — кивнула Валентина, — но мы этого не знаем.

— Жуть какая…

— Главное, конечно, все же держись, не давай себя в обиду. Омельченко всегда говорит, что ты их дожмешь.

Валентина похлопала его на прощание по плечу и побежала на трамвайную остановку. Он смотрел ей вослед. Вот она исчезла в оранжевом вагоне, на борту которого красовалась надпись: «Дорога таит опасность». А вот и трамвая не стало, укатил он дальше, скрылся за поворотом. И показалось Ивану Петровичу, что ничего сейчас не происходило, а был он всего-навсего свидетелем миража. Да! Именно миража. И такую он почувствовал в душе пустоту, аж взвыть захотелось. И пустота эта стремительно, словно взорвали плотину, заполнялась острой щемящей тоской, как будто бы немедленно надо отдавать долг, а за душой ни гроша, и в будущем, мягко говоря, ничего не светит.

Дела! Иван Петрович купил букетик астр, пахли цветы свежестью, недавним дождем.

Остаток дня он думал о Валентине, о судьбе матерей-одиночек, о переполненных, к стыду нашему, детских домах. Каким-то образом он просто обязан вмешаться в эти дела, не изменить ход событий, вовсе нет, а воззвать к доброте, к состраданию.

Он достал старый блокнот и нашел запись, о которой время от времени вспоминал.

«К сорока пяти годам он неимоверно растолстел, превратился в этакого ухоженного кабанчика со сверлящими острыми глазками. Женился на юном существе, и главной задачей его стало: научить молодую жену понимать его. А тут все методы хороши. А когда перегнет палку, накуролесит, унизит ее недозволенным образом дома ли, в компании, то на следующее утро, попивая чай на кухне, часто промокая потеющую лысину, сокрушался:

— Это же не я… это все она, щитовидка. Черт бы ее побрал».

На этой же странице была еще одна запись:

«Огромная бабища наотмашь локтем ударила мужичка. Тот упал. Собрались прохожие.

— Не волнуйтесь, граждане, эта скотина есть мой муж».

К ним была приписка другими чернилами: «У нас так и задумано всевышним: сделать землю раем, привести ее к самым совершенным душевным взаимоотношениям. Пока что, в основном, уничтожаем, но уже начинаем догадываться, что все взаимосвязано.

С большим недоверием пока размышляем — но уже размышляем! — ибо никуда не денешься от опытных научных показаний, что деревья помнят, что они кричат — только для нас неслышно — от боли, когда их ломают. Уже принимают роды у диких лосих, и она после этого относится к человеку как к родственнику, оставляет на его попечительство малыша и сама безбоязненно приходит к его дому отдать молоко.

Мы уже многое начинаем понимать!

И в первую очередь мы начинаем понимать, что напрасно укорачиваем жизнь ближнему и уж тем более напрасно уничтожаем его.

Остановится завод — запустим! Сломается ракета — починим! Погибнет лягушка — а вот это уже непоправимое».

Вечером Володя Сальников не позвонил, и это расстроило Ивана Петровича. В общем-то, конечно, соглашения они не подписывали, чтобы, говоря языком детектива, каждый вечер выходить на связь. Но именно это, увы, давно уже стало первейшей потребностью — все тесней сплачивались родственные души, просто скучно жить иначе. А еще принято говорить, что в этом-то и есть выживаемость, и жизнестойкость, и защищенность, когда, значит, со спины с камнем не подкрадутся. Вот и о происках с кашей тут же поставил в известность его не кто-нибудь, а лучший друг Володя Сальников. Вот и странно: обещал позвонить вечером и не позвонил. Кашу едят, вот и звонить некогда.

И тут же в сознании Ивана Петровича, словно в голубом тумане, в синем дыме осеннего костра, возникла просторная кухня, выложенная кафелем заботливой рукой Володи-хозяина, и на современной электрической плите в огромной, черной от неистребимого нагара семейной сковородке разогревается оный концентрат, и сковорода прикрыта зеленой эмалированной крышкой от ведра.

А что? Все правильно! У каждого свои заботы, всяк занимается своим делом. А сковородень у Сальниковых что надо, уникум по габаритам. Другого такого на свете нет.

Иван Петрович усмехнулся, раскинул руки, потягиваясь. Пора укладываться, стрелка на часах далеко перевалила за полночь. В домах напротив светятся только подъезды. Иван Петрович отключил телефон.

А проснулся он неожиданно рано, словно были тому какие-то непонятные посторонние причины: либо толкнул кто, либо за плечо потряс. Он резко поднял голову и обвел взглядом комнату. Никого здесь, конечно, не было. Четко стучал дождь по железному козырьку подоконника, едва слышно говорило радио за стенкой. Но какой-то общий порядок был нарушен: ах, вот оно что — ходики остановились. А когда останавливаются часы, у Ивана Петровича портится настроение. А тут еще странный сон. Спит обычно Иван Петрович крепко и не верит в какие-то там вещие сновидения. Сон для того и есть, чтобы отдыхать, а не фильмы разные прокручивать в темном сознании. Но сегодня что-то видел и не успел досмотреть, словно оборвали на половине. Снилась ему ярко освещенная арена цирка, малиновые бархатные бордюры, и в центре арены на желтом шелковистом песке лежала на спине полная, по всему видать, сильная эквилибристка. Она ногами подбрасывала и ловила не чурбачки или какие-нибудь там пестрые цилиндры, а консервные банки, большие и пестрые, как двух-трех-четырехлитровые китайские термосы. И вот что удивительно… Как смогли достичь такого эффекта: когда взлетает банка, из нее высовывается розовая поросячья харя. Иван Петрович смотрел на это представление и все силился и никак не мог припомнить что-то важное. А вспомнил только, когда проснулся, и тут же все расставилось по своим местам. Что же они, подонки, насчет каши не предупредили… Ну не было бы телефона, умер бы накануне дележа… Так нет же, не умер! И значит, они обязаны! Обошлись, как с пацаном… И такое озлобление накатило на всех и вся, что жить не захотелось.

Иван Петрович понял: спокойствию его пришел конец. Теперь он не может лежать просто так, размышляя о судьбах и событиях, потягивая кофе, попыхивая трубкой, если сей же момент не восстановить справедливость.

Но в жизни так бывает редко, чтобы человек тут же мог исполнить задуманное. Хоть на стенку лезь, а все равно события не ускорить. Кто в столь ранний час на службе? Да никого, даже секретарши нет, даже бухгалтер приходит не раньше одиннадцати. Ходики он еще не запустил, молчат, родимые, зато слышней стал четкий перестук дождевых капель по железу подоконника да явственней различалось радио у соседей.

Если спросить Ивана Петровича, каким образом он выжил до обеда, ничего путного он и не припомнит — все свалялось в лохматую бесформенную кудель. Чем полнее набирал силу новый день, тем решительней повторял Иван Петрович вслух неизвестно откуда пришедшие навязчивые слова: «Нет, мы не пыль на ветру». И представлялись ему при этом бог весть какие страсти, что кипят вокруг него, булькают и пузырятся.

А когда по соседскому радио Кремлевские куранты сыграли полдень, Иван Петрович выскочил на улицу, позабыв и про зонт, и про толстый журнал, который обычно читал в трамвае.

Дожидаться в дневное время общественный транспорт — занятие для терпеливых, у кого не расшатана нервная система. Сегодня Иван Петрович этого не выдержит. Он представил, как неспешно потащится трамвай по прямым да гнутым улицам, станет водитель объявлять нудным голосом остановку за остановкой, поплывут за окном похожие друг на друга дома, отсыревшие заборы с мокрыми афишами, лесополосы вдоль трамвайных путей и снова дома и заборы… Пока доедешь — скончаешься десять раз.

На счастье, подвернулось свободное такси да еще с водителем-кавказцем. Машина рванулась с места, как ракета в космос.

На третий этаж Иван Петрович взлетел единым махом. Тяжело дыша, раздувая ноздри, миновал он первую комнату, машинально, без обычно приветливой улыбки кивнул секретарше и бухгалтеру и с размаху плечом и бедром двинул следующую главную дверь. Вот так, неожиданно для всех, возник он на пороге, как сам укор, как больная совесть, по крайней мере, так подумалось ему.

В комнате было человека четыре, они вальяжно развалились в креслах вдоль стены. В момент появления Ивана Петровича лица у всех были оживлены, не иначе кроссворд решали. Но увидели его и тут же окаменели. И председатель положил перед собой на стол очки со сломанной дужкой и треснутым стеклом. Долго уже, однако, читает он одним глазом, даже смотреть стал с прищуром, словно прицеливается. И сказал председатель:

— Давненько, давненько не видели.

И все напряженно кивнули:

— Давненько.

Иван Петрович сильно волновался, поэтому ничего остроумней не придумал, как потрясти рукой и вопросить:

— А каша моя где, в конце концов…

И сразу же один из присутствующих, высокий, сутулый, с усами, как у Максима Горького, с грудью, украшенной красивыми юбилейными значками, быстро и легко поднялся из кресла, словно ждал этого вопроса, подошел к окну и оттянул портьеру. А на подоконнике этих банок стояло, как в магазине «завтраков туриста».

— Ты взял, в чем нести? А то Валечка может дать коробку.

Иван Петрович растерялся, он кивнул и напустил на себя сколько мог равнодушный вид и даже с неприязнью подумал: ишь, как упростили все, возьми у Валечки коробку… Специально для него одного этот выпендреж, предчувствовали, что придет, и приготовились.

Вот и не стал Иван Петрович суетиться, сперва подошел к книжному шкафу и, глядя в стекло, как в зеркало, поправил пятерней волосы. И только потом, с внешне подчеркнутым достоинством сложил в полиэтиленовый пакет четыре банки, а пакет устроил в дипломате, громко щелкнул замком и зевнул.

— Деньги отдашь Валечке, — весело сказал усатый. — А то бери еще.

— Своим не жалко, — усмехнулся председатель. — Твой друг Сальников уже три раза отоваривался.

Иван Петрович вздрогнул, и внутри у него все опустилось, словно он наступил на что-то живое, на спящую кошку.

Вдруг вспомнилось, как три года назад летал он от столичного журнала на Крайний Север. Он всем потом рассказывал, как дали ему на неделю персональный вертолет, и гонял он его, как такси — то там, говорил, остановимся, то там… На самом же деле вертолета не было, но встречали Ивана Петровича с большим почетом, и он постоянно чувствовал себя полномочным представителем всей державы… Он думал тогда, что это чувство вечно. Только так! И стремительно проносились над ним низкие, туго сбитые заполярные облака…

Он отдал Валечке троячок за консервы.

Она сказала: «Ой, у меня сдачи нет».

Он сказал: «Будешь должна».

Она сказала: «Ну вот еще», и стала рыться в своем кошельке.

А потом Иван Петрович сел в коридоре на старый, обитый дерматином, сталинских времен еще, диван и раскурил трубку. «Каша — Малаша — Глаша…» История, однако… Это называется, это называется…

Хорошо деревенским: поостыл к земле — собрал пожитки и в город.

А если у городского чего-то не ладится? А вот куда, интересно, уходит городской?

СТАРИК И ТАКСИСТ

Вчера перед сном старик много пил разных лекарств; всю жизнь он был смелым человеком, но вчера перепугался всерьез: он стал думать, что в этот-то раз кардиологички ему не миновать. Но, слава богу, ничего, опять пронесло: кажется, отдышался. А в следующий раз не пронесет. Это уж точно. Так и не исполнишь последнего желания.

Сон старика уже долгое время был похож на тонкую корочку льда, любой звук с улицы или шорох за стеной тут же оставляли трещинку — словно брошенный камень, — и сочилась в тонкую щель темная стылая вода воспоминаний. Недавно он всю ночь гонялся за сестренкой, хотел ударить ее лопаткой для песка: было ему тогда около четырех. А сегодня после такого вечера, когда дотянуть бы до рассвета, старик проснулся с мыслью о шарфике. Он еще не открывал глаза, не шевельнулся, не почувствовал обычной теперь утренней тяжести, продолжал видеть себя в шарфике, заправленном в рубаху, — студенческие годы, первый курс, полувековая давность, — и бежит он на занятие в своем шарфике и на всем бегу увидел вдруг: в жесткой мураве блеснула монета. Отчетливо увидел он эту монетку, как будто постоянно держал в памяти; а была она орлом кверху, сулила счастье… Если долгую жизнь считать счастьем, значит, так оно и вышло: всех пережил — и родных и близких.

За окном разыгрывался неторопливый сентябрьский рассвет, в углах кабинета еще держался мутный сумрак; отскрипели половицы этажом выше, и это было верной приметой, что рабочий день начался.

Старик вышел на кухню, налил из термоса кофе и сел у окна. В этом, когда-то экспериментальном доме окно было большое, больше обычного, с низким, не шире ладони, подоконником; когда старик наклонял голову к стеклу, у него возникало ощущение, что он смотрит из зависшего над землей вертолета. За квадратиком дворового асфальта на сотни гектаров простирался вокруг парк; сейчас местами на его вершинах лежали языки тумана. Минут через десять — пятнадцать, знал старик, языки будут все меньше и меньше, истончатся они и вовсе рассеются на пути к родимым облакам.

После кофе стало совсем хорошо, и старик, бодрясь, подумал: рано еще ставить последнюю точку; и пока не наступил вечер и нет перед глазами таблеток, а под рукой телефона, надо провести очень хорошее мероприятие; последнее желание принято исполнять.

Старик собирался придирчиво, возводя повседневное дело в ранг значительного события. Сначала он хотел надеть свитер и куртку, но тут же подумал, что это не соответствует моменту, в спортивности всегда есть какая-то ребячливость; китель с орденами отпадал — не Девятое мая. Остановился старик на сером костюме, сшитом хорошим портным из хорошего военного сукна. Вспомнил про языки тумана, про облака и достал плащ.

Старик долго топтался у входной двери, проверяя бумажник, документы, и у него было ощущение, что что-то, притом очень важное, он упустил. Ну конечно же, забыл полить цветы. Последнее время, выходя из дому, он щедро поливал цветы.

Медленно и осторожно — земля потеряла для него былую твердость — он дошел до стоянки такси.

— Здравствуйте, — сказал он, открывая дверцу. — К вам можно?

Таксист кивнул и продолжал смотреть прямо перед собой. Он, видимо, экономил энергию: в единственном движении головой он совместил приветствие и разрешение занять место.

Старик сел, подобрав на колени полы плаща, и сразу увидел визитную карточку водителя. Очень, очень кстати!

— Послушайте, Иван Иванович, у меня к вам большая просьба: мы можем выехать за город?

Водитель помолчал, что-то прикидывая.

— Так-то мы внутри города… А вообще-то, смотря зачем.

Не надо быть пророком, чтобы понять: смысл таксист искал не для старика, а для самого себя.

— А ни зачем, просто так, прокатимся — и назад. И сразу условимся: за оплату не беспокойтесь, обижены не будете.

— А там чего, стоять?

— Посмотрим.

— Час простоя у клиента — два рубля.

— Пусть два, пусть сколько угодно.

Решительный ответ удовлетворил Ивана Ивановича, и он, стараясь это сделать незаметно, оценивающе прикинул старика.

А старик спокойно ждал, он был уверен: если хорошо заплатить — повезет даже туда, куда вообще ездить нельзя; и перед начальством отговорится. Таксисты, как неверные жены, редко попадаются с поличным. Так оно и вышло. То ли дорогой плащ, то ли седины, то ли какие другие, ему одному известные приметы настроили городского таксиста на загородную поездку.

— Вы подскажете куда, — обронил Иван Иванович.

— Все будет хорошо, — невпопад ответил старик, потому что уже думал о своем.

Пенсионером он стал как-то непредвиденно, он и не прикидывал себя на другие возможные дела. Да и примеров почти не было. Товарищи, работавшие рядом, уходили не в отставку, а сразу… Так вот получалось… Еще накануне встречались, обсуждали то да се, шутили, а чуть свет — звонок от дежурного, короткий доклад и такая тишина в трубке, которая бывает только после артналетов.

Самого на шестьдесят четвертом году внезапно свалил инфаркт. Почти год ушел на лечение, а когда пришла возможность снова принимать дела, начальство повело себя странно — предложило отдохнуть, да по-настоящему.

И только тогда он понял, до чего же она преждевременна — пенсионная книжка… Так много накопилось в нем житейского и служебного опыта… Он чувствовал себя способным решать любые дела, мгновенно принимать единственно правильное решение. Как же теперь?

Но он сумел быть выше обстоятельств и ничего не сказал в свою защиту. И все радовались, потому что считали, что подобрали верный ключик к сердцу старика.

Первое время старик переживал, думал, что с его уходом земля замедлит свое вращение и к родному народу придут всякие беды. Но опасения его не оправдались: радио по утрам, как и всегда, передавало гимнастику; наши хоккеисты продолжали побеждать; заводы перевыполняли план; пшеница сеялась и убиралась; образцовое отделение лейтенанта Н. зорко охраняло границу.

Он отказался жить в Москве, стали в тягость ему прежние телефоны и адреса, они только обостряли образовавшуюся пустоту. И он сказал своей старушке: ну что, мать, ни МХАТ, ни Третьяковка нам уже не нужны. Елисеевский магазин тоже не нужен; давай-ка двигать на Волгу, все к старости мечтают об этом; хоть зори настоящие увидим, подышим напоследок воздухом Жигулей. Чего нам еще…

И она сразу же согласилась, потому что привыкла к походной жизни и сама считала, что в Москве они и так задержались.

Но увидеть рассветное солнце над Жигулями, когда большой красный шар незаметными толчками выбирается из-за горизонта и закрывает полнеба и окрашивает речную волну в нежно-розовый цвет, им так и не удалось. Все время путались под ногами какие-то неотложные домашние дела или же наваливались болезни, как будто судьба специально составила график — болеть поочередно.

Когда не стало старушки, спать он перебрался в кабинет, а в ту комнату заглядывал редко и то все по ночам, когда особенно нестерпимой была бессонница: включал свет, стоял на пороге. Здесь ничего не должно бы меняться, но отчего-то он каждый раз чувствовал, что какие-то перемены все-таки происходят. Сейчас он многое готов был считать возможным, что раньше считал бы абсурдным. Что-то менялось в пустой комнате, как будто кто-то посещал ее незаметно и летуче, не трогая предметов, не оставляя следов. И оттого, что поверил он в это на закате дней, на душе было тревожно: наверное, в жизни упущено что-то важное, чего теперь не наверстаешь.

А такси продолжало неторопливо выбираться из города; все плотнее был поток транспорта, все больше попадалось грузовиков. И вообще становилось веселей — городские окраины нынче выглядят получше центров: новенькие, свеженькие, высотные — столица, да и только.

Старик подумал: все сегодня необычно, и решение его, и погода — тепло по-осеннему; молчун Иван Иванович в коричневом франтоватом костюме с медными пуговицами, да и машина тоже в некоторой степени необычная. В салоне кружил голову устоявшийся парфюмерный дух, как будто бы с вечера брызгали здесь одеколоном, а проветривать не стали. Но это еще что! Дверцы вещевого ящика и вся металлическая часть приборной панели были оклеены пленкой «под орех» с вкраплениями кусочков искусственного меха, а сверху окон болталась рыжая бахрома.

— С комфортом устроились, — сказал старик.

— А куда денешься, — отозвался шофер. — Я здесь провожу лучшую часть жизни. Мне охота в уюте. Но и мучаюсь за это — начальству нашему ничего не докажешь: отставники, чтобы все, как в казарме. Вот казарма для них — как раз что надо.

Шофер с улыбкой посмотрел на старика. А старика передернуло, и, чтобы сменить тему, он спросил? — А сам-то здешний?

— Да, здешний… — протянул шофер.

— Значит, окрестности должен знать хорошо.

— Особо не жалуемся.

— А у вас есть любимая полянка?

Водитель пожал плечами.

— О чем не думал так не думал.

— Ясненько… А ручеек или хотя бы речка?

— Так вот же она, Волга.

— Во-олга, — проскрипел старик. — Волгу, батенька мой, вся Россия любит. Значит, и мы с тобой Волгу обязаны любить по уставу, тут нашей заслуги нету. А вот личный уголок?

Шофер задумался и, похоже, всерьез.

— Да так-то уголков знаю много, только чем который лучше, об этом я не думал. А вот сейчас подумал — вроде все одинаковые: деревья, трава, ну там водица какая-нибудь.

— Тра-ва… води-ца… Лет-то сколько?

— Да уж тридцать четыре зимой будет.

— Не «уж», — сказал старик, — не «уж», а всего-навсего. Ваше счастье, голубчик, что всего-навсего.

Таксист фыркнул и поглядел на старика с большим интересом, как на чудика.

«Выламываются люди, — подумал он, — кто как может. А чего бы не выламываться, если есть деньги. Пенсию, похоже, гребет по потолку, шмотки покупать не надо, наверняка запасся, только донашивай. И мебель не надо, ничего не надо, живут, как при коммунизме. Еды и то не надо. Старики мало едят. Возьмут там какой-нибудь плавленный сырок — и на неделю. Вот и выламываются. Уголок… полянка… ручеек.. Один такой же все во дворе бегал на прошлой неделе, больше всех орал, не понравилось ему, как собачатники работали. Дети орали, и тот лысый дурак орал. А собачатнику что, у него разнарядка, у него план, у него, может быть, семеро по лавкам разевают рты, шамать хотят, а папаня зарабатывать не может, потому что какой-то пенсюк выламывается: нехорошо, нехорошо… Заставить бы его самого ловить собак, вот было бы дело. Уголки… ручейки… полянки…»

Раньше Иван Иванович работал на «скорой помощи». Вначале ему нравилось, теперь-то он понимает: по молодости. Внезапные выезды, гонка под сиреной, когда пешеходы, как брызги, в разные стороны; и гаишники помалкивают. Смотрели, наверное, вослед и аж дрожали: руки длинные, а не достанут, потому что все чин чинарем. Но окладик в «неотложке» небольшой. Было совестно перед молодой женой: выложил в «аванец» четыре десятки. Что с ними делать? Туда-сюда, день, два, индийский фильм в двух сериях посмотришь, вот и все, и нет «аванца».

Как ни удерживали там, как ни уговаривали, ушел в автохозяйство, на фургон, развозить по магазинам продукты. Окладик почти такой же, зато с пустыми руками домой не возвращался. Авоська, как и водительские права, всегда была при себе. Кое-какие дела дома поправили, мебельную стенку купили, ребенка заделали.

Но лафа с левыми перевозками скоро кончилась. Нового зама по кадрам прислали; партийный, елки-палки… Комиссар… Со стороны посмотришь — кожа да кости, а шуровать начал, только пух, так сказать, полетел. Выговорешники ладно еще… Двоих сразу под суд отдал, вот в чем вопрос! Посоветовался Иван Иванович с женой, постояли над кроваткой спящего младенца и решили не рисковать. За это время Иван Иванович повидал и послушал множество тертых людей, и все сходились на том — если и уходить куда, так в таксопарк. Там еще много неясного… Устроиться помог дружок; и пошло, и поехало… После каждой смены жене червонец отдай и не греши, наличными, хотя бы медяками. И все пока что идет хорошо. Журналисты только, сукины дети, портят иногда настроение. Такого понапишут, как будто бы таксист на клиента с топором… А таксист никогда лишнего слова не скажет. Сами дают. Как бы клиент себя ни держал, как бы ни хмурился, ни напускал дыму, что он важная шишка, Иван Иванович давненько разобрался, что внутри тот чувствует себя по-другому: как будто бы ему сделали милость, посадили, повезли, и к тому же по чистой любезности. А шишки — они на своих ездят, им на грязной обочине голосовать нечего.

Шишкам Иван Иванович завидовал, но не потому, что у них персональные машины, как раньше у купцов кареты были, с ямщиками своими, — шишкам легче прокормиться. Они живут и не думают о завтрашнем дне. Все достают, все как-то образовывают; и пенсия у них будет самая что ни на есть: с бесплатным проездом по железной дороге раз в году. Езжай хоть на Курилы, туда и обратно, и все бесплатно. Как вот этот друг, — покосился Иван Иванович на старика, — на хороший кусок берет такси, и хоть бы что… Просто так, туда и обратно, без всякой нужды… А на эти деньги можно на всю зиму картошки запасти, можно обновить прихожую. А он на ветер червонцы. Нет, что ни говори, заелись люди, выламываются… Колесики в счетчике только покручивают, отщелкивают монетки, уже хорошо набежало, а конца и не видно. С каждой новой цифрой на счетчике Иван Иванович чувствовал, как возрастает зависимость его от старика. Надо с клиентом налаживать контакт. И, превозмогая себя, Иван Иванович сделал первую попытку.

— Если хотите, можете курить, только стекло опустите. — Сам-то он не переносил курящих.

— Спасибо! Не курю.

«Ну, точно, — решил Иван Иванович, — не может простить эти дурацкие полянки, ручейки. Не курит, гад, не пьет, здоровье берегет. Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет». Но вслух сказал, да раздумчиво так, словно делился сокровенным:

— Жалко, облачка идут, могут все испортить.

— Не испортят, — сказал старик. — Это безобидные облака. Без них было бы пустынно.

Таксист крякнул и подергался задом, удобнее устраиваясь.

— Э-э, не скажите, тут иногда большая опасность подстерегает. Есть кой-какие народные приметы, а против народа не попрешь. Однажды, в детстве еще, отправился спозаранок на рыбалку. Погода была самая отличная, вот как сейчас, тишина, солнце и вообще полный антураж. А пошел с дедом. Так вот, когда уже были у реки и стали готовить снасти — удочки свои, дед встал на берегу, огляделся, почесал един бок, почесал другой и сказал: ничего, Ванька, у нас с тобой сегодня не получится. Пропал у нас денек. Ну, да, говорю, лучших дней и не бывает. А во-он, говорит, видишь барашки, вот они и принесут ветер. А там, правда, чего-то белело, этакие малоприметные облачка, и на барашков похожие. Но были они так далеко и шли как будто стороной, и я, конечно, деду не поверил. Но часа через два ветерок поднялся ого-го, а энти самые барашки шли уже над нами, но были уже не барашками, а целыми баранами.

— Ясненько. А дед сколько прожил?

— Почти девяносто. Кряж был ой-ей, и пил, и курил.

Старик сразу перевел на себя: ему до того деда еще жить пятнадцать лет. Пятнадцать лет… Это целая жизнь… Даже голова кружится, стоит представить.

— А дед воевал? — спросил старик.

— Награды были, значит, воевал, — простодушно сказал Иван Иванович. — Вообще я не любил эту его болтовню про войну. Особенно как выпьет, так плетет языком черт-те что…

Старик помрачнел и нервно поправил сползающие полы плаща. А таксист, после некоторого молчания, обосновал свою позицию:

— Я так считаю: воевал? Хорошо! Большое тебе спасибо. Так а хвастаться зачем? Подумаешь, воевал. Я бы тоже воевал, если бы маленько пораньше родился. И из пушки пальнуть смог бы, и гранату в танк бросить. Так что мне потом, всю жизнь шуметь об этом?

Старик почувствовал, как тихая ноющая боль словно бы замедлила биение сердца и отдалась в левом плече. Но спокойствие, главное сейчас — спокойствие. Это еще не боль и тем более не приступ. Ни в коем случае нельзя сейчас думать о сердце.

— А ты сам почему в армии не служил? — спросил старик почти равнодушно.

— С чего это вы взяли? — с некоторым вызовом поинтересовался шофер.

— Да с того взял, что ни пушки, ни танка ты не видал.

— А может, видал! Может, не только видал…

— Если бы видал, говорил бы по-другому.

Шофер напрягся, ожидая продолжения. Но старик молчал. И когда шофер понял, что от него ничего больше не добьешься, сказал примирительным тоном:

— Доля справедливости в ваших словах есть. Но зря вы думаете, что я в поле обсевок. Я рад бы послужить; ей-ей, не вру, но не взяли, нашли плоскостопие. Так что не думайте…

— Давай-ка налево и прямо. Я скажу, где остановиться.

— Да это мы остановимся, как свистнете, такое наше дело — останавливаться по первому требованию клиента. Только разговор все время какой-то несуразный, так вы уж чего там не подумайте.

А старик не думал. Старик старался не думать. Он отогнул боковую форточку, и в лицо ударил свежий воздух, который тут же напомнил, что кабина пропахла одеколоном, и старик уточнил для себя: прокисшим одеколоном, какая-то кислятина…

Всю жизнь он только тем и занимался, что давал себе слово не вступать в разговоры с первыми встречными. Когда человек раскрепощается перед другим, совершенно посторонним, такое выявляется иногда, что лучше бы этого ничего не знать.

Главное, не надо заострять внимания на плохом, хорошего в жизни все-таки больше, иначе человечество не шагало бы вперед так стремительно.

Поколение таксиста — черт его знает, что за поколение. Не все, конечно… Старик не понимал — чего они хотят, каким образом выгребают к солнцу… С кем приходилось сталкиваться, оставляли скверное впечатление: как будто бы наступила эпоха великого делячества; уважения к тебе ровно столько, сколько лежит в твоем кармане. Поднаторевшим, убегающим взглядом, но, несмотря на это, вязким, опутывающим, подобно щупальцам спрута, они охватывают тебя и бесцеремонно поворачивают в разные стороны и безошибочно определяют, что можно с тебя поиметь. Одно утешает — что контакты случайны и, говоря своим профессиональным языком, «локальны». Когда собирал в последний путь старушку, молодцы из похоронного бюро, услужливые и попахивающие парфюмерией, подработали и на венке, и на оградке, и на гробовой доске.

Алчный народец, похоже, имеет нынче все! Старик понима-а-ет — и живется, и дышится им легче, нежели ему, и, несмотря на это, он испытывал к ним жалость; какую-то необычную болезненную жалость, как будто бы он в чем-то виноват перед ними и от него ждут помощи. А чем им поможешь? Чем поможешь, допустим, вот этому орлу, Ивану Ивановичу? У него два лица. На фотографии на визитной карточке — круглые наивные глаза, искренне ждущие, когда из объектива вылетит птичка, и все черты строгие, подобранные; сразу видно неизбалованного человека. А над баранкой зависло нечто другое, уже оплывающее. И взгляд совсем другой — с прищуром, тяжелый, видимо, от постоянного сознания своего превосходства. И старик отдавал должное: с таким взглядом можно не стоять в очереди у бензоколонок.

…Он бросил бы в танк гранату… Но — спокойствие… Дышать ровно и глубоко… Все хорошо! Все развивается, как и следует: пшеница сеется, заводы работают. Это — главное!

Машина легко катила по узкому асфальтовому пути. Старик знал, что проложен он был во время войны, когда изыскатели обнаружили здесь залежи первоклассной нефти. А когда затихли пушки и самолеты возвратились на свои аэродромы, промысел закрыли: берегли природу. Так вот, старик входил в ту самую комиссию, которой предстояло решать: закрывать скважины или природа потерпит. Сейчас прошло уже более тридцати лет, за это время изменился не только климат, но и кое-что посерьезней: ценой потерь, ценой утрат вершилась какая-то перестройка сознания; годы разрушали в суровом человеке, казалось бы, безнадежно глухую стену, стену между сердцем и сознанием. Раньше, считал старик, все на земле существовало только благодаря сознанию, и оно безжалостным четким лучом уходит на годы вперед. Все остальное — сантименты. А если в тебе много сантиментов — тогда не мельтеши, иди вон в филармонию.

Что теперь вспоминать… В комиссии он был самый непримиримый. Он шел на все, чтобы отстоять промысел; он не жалел ни слов, ни докладных в министерство; он открыто презирал тех, которым бы в филармонию, а не в комиссию. Не видели, что ли, слепцы, всей тяжести исторического момента? Как они думают поднимать разрушенные города, чем они думают питать боевую технику, которая может понадобиться в каждую минуту? На учете каждая пригоршня горючего, а они — закрыть промысел… Стыдно говорить… Из-за васильков-лютиков. Да пусть бы их никогда не было…

Через некоторое время старика отозвали. Начальство свое решение обосновало так: мы тоже считаем, что в твоей озабоченности есть значительная доля правоты. Но не кипятись, мы не последний день живем, разрушенный город восстановим, но эту, будь она неладна, редкую живность никаким приказом не поднимешь. Что детям скажешь?

— Мой сын погиб в сорок третьем на Ленинградском фронте, — сухо ответил старик.

Лес подходил к самому асфальту. Цикорий, татарник, какая-то еще крупная жилистая трава так буйно и плотно разрослись на месте бывших канав для сточных вод, словно перед ними поставили задачу особой важности: любой ценой сохранить спокойствие леса. И, надо отдать должное, они старались. Лес, несмотря на яркие осенние краски, выглядел мрачноватым, совсем не расположенным принимать гостей.

Странные чувства будоражили старика, рождали какую-то душевную суетливость. Старик был уверен, что припоминает эти места. Он крутил головой и, как ребенок, верил в невозможное: будто бы все оставалось таким, как тогда.

— Останови, голубчик, — попросил старик. — Вон у той сосны.

Какой, однако, знакомой показалась старику сосна — отделилась от своих сестер, вышла к самому асфальту, но заплатила за это дорогую цену: на ровном длинном стволе оставались всего три-четыре ветви. Уныло обвисали они. Конечно же, он еще тогда обратил на нее внимание, не мог не обратить.

Шофер затормозил, откинулся на спинку и посмотрел на старика; мало-помалу он втягивался в необычную для него игру; все ему сейчас было интересно — это не рублевых алкашей развозить по гнилым переулкам. Очень бы хотелось ему знать, чем закончится сегодняшнее мероприятие.

Старик вылез из машины, постоял рядом, шумно дыша, словно проверяя здешний воздух.

— Немного пройдусь, — сказал он.

«Шуруй, шуруй, — добродушно подумал Иван Иванович. — Шуруй и вкалывай», — придал он своей мысли законченность.

А старик с большой смелостью для его возраста попер прямо на кустарник.

Чудит клиент белым светом. Что, интересно, надо ему здесь? А ведь упорно выгребал прямо к сосне, и таксист посмотрел на ровный ствол, на тяжело обвисающие ветви. Вот бы знать: сами отпали, а может, старик когда-то обломал, чтобы, допустим, заприметить место?

Когда за стариком затихло шуршание ветвей и потрескивание сушняка под ногами, Иван Иванович вылез на асфальт, потянулся до хруста в позвоночнике и взялся за тряпку. Свою кормилицу он протирал с таким остервенением, как будто бы хотел отшлифовать заново. Лесной воздух подействовал и на него: думалось обо всем понемногу; легко и свободно думалось. Сынишку, только пусть он немного подрастет, обязательно определит в плавание, в бассейн, пусть сызмальства умеет. Всемирную литературу выкупили полностью, теперь идет детская, тоже всемирная. Как в сказке — всемирная культура приходит в дом. Все чин чинарем, ни перед кем не стыдно. Одно только обидно: хоть бы в гости кто ходил. Никто не ходит и ходить не будет, а все делаешь под таким напряжением, словно самое главное — как бы они посмотрели, а что сказали бы, если увидели. Живешь как будто для других, а другим совершенно наплевать, как живешь ты. Объяснил бы кто-нибудь, почему получается такая несуразица?

А когда-то все было по-другому, в далеком теперь уже времени. Учился он на шоферских курсах и жил в общежитии, восемь человек в комнате. И сначала это была одна душа. Все из пригородных селений, на еду поэтому не жаловались, животы были набиты всегда; читали, если попадалась хорошая книжка. Но, откровенно говоря, в общем-то было не до чтения. Кино — это вещь!

Отличаться ребятки друг от друга стали, когда вышли на самостоятельные деньги. Еще, наверное, с месяц жили они вместе, но у каждого вдруг появилась своя жизнь. Кому-то посчастливилось сразу хорошо устроиться, кому-то — нет. Иван Иванович повез домой в подарок ситцевый платок матери и коробку цветных карандашей сестренке, а кореш с соседней койки повез рижскую «Спидолу».

Все это, конечно, мелочи, а неприятно.

Через некоторое время, когда удалось подробней разглядеть платежную ведомость, Иван Иванович искренне удивился: гараж один, работу шофера выполняют как будто бы равную, а вот начисленные суммы отличались, и весьма. Так-то…

Машина блестела, как будто бы только с завода.

Интересно, а что тот чудик делает сейчас? Сидит на каком-нибудь пеньке или шастает, навешивая на себя паутину? Паутины в этом году ужас как много, даже в городских условиях. Конечно, неплохо бы всей семьей махнуть вот так же куда-нибудь в лесок, испечь картошки, чай заварить травами, пока еще не все травы позабыл. Только жаль, не выйдет все это: по воскресеньям в доме затевается большая уборка со стиркой.

В лесу было тихо и влажно. Крупные узорчатые листья сплошь укрывали землю. До удивления чист был каждый из них, как будто бы специально омыт и положен на свое единственное место. Сквозь сомкнутую высокую крону солнце до земли добиралось с трудом, и это тоже было прекрасно: листья, казалось, светились изнутри…

Старик чувствовал, как с каждым шагом, с каждым вздохом светлее становилась голова и давно позабытая бодрость наполняет тело. Старческие слезы подернули окружающее пленкой, он вытер их пальцем и с выспренностью семидесятилетнего подумал: вот она, взаимосвязь всего живого на этой земле, как чувствительно сейчас проявление этой взаимосвязи; он мог уйти из жизни, не испытав священной и высокой сопричастности.

А он бесился! Если бы кто знал, как бесился он, когда его отозвали из комиссии и сказали, что без цветочков-лютиков страна так же не может жить, как без нефти. Это был для него тогда, пожалуй, пик! Тогда он был готов всех «филармонистов» поместить в специальный заповедник, который огородить бы, чтобы они не разбежались. Вот там-то пусть бы что хотели, то и делали, хоть на скрипках играли. Единственное, на что они годны.

Нефть! Уголь! Сталь! Любой ценой! Все остальное — сантименты.

Со временем он стал крепко подозревать, что ранняя отставка была вызвана именно его непримиримостью, его жестокостью в отстаивании высоких интересов страны. Если вокруг пищат одни скрипки — государство погибает, разваливается на куски, расщепляется на молекулы. Старику не хотелось верить, что все поголовно были рады его уходу. Наверняка кто-нибудь считал, что это преждевременно, иначе не тянуло бы такой откровенной грустью от торжественных проводов, от перечня заслуг, зачитанных по бумаге, от шутливых сожалений, от упакованных в магазинную тару подарков, от бессрочного служебного удостоверения, с которым нигде и никогда не пропадешь.

Старик прутиком шевелил листья, передвигал с места на место и никак не мог додумать свою мысль. Почему же, в конце концов, так необходимо было увидеть кусочек живой, оставшейся жить природы? Постоять под застывшим в безветрии деревом. Как все меняется…

Впрочем, и мир сейчас стал другим!

Где они сейчас, те проблемы, которые волновали его тогда… Что-то с тех пор упростилось… И сейчас уже не кажется, как тогда, что для каждой проблемы существует одно-единственное решение. Зря, наверное, тогда летели щепки. Щепки-то, наверное, все же всегда летят и будут лететь… Но зря, что излишне много было тогда щепы.

Сами зачерствели, это, наверное, полбеды — все-таки что-то успели сделать. Душа огрубилась, но свое сделали. Худо, что черствость, или огрубление, как ни называй, каким-то искаженным уродливым эхом откликнулось в других.

Кружение головы от свежего воздуха стало нестерпимым. Старик выбрал местечко посуше, опустился на листья, на мягкий ковер, сшитый из пестрых лоскутьев.

Иван Иванович забеспокоился: доходит второй час, а клиент не появляется. Никуда он отсюда, конечно, не денется, но не прихватил ли его случаем какой-нибудь старческий недуг; вдруг откинул коньки… Но это глупости — чего бы вдруг, чтобы как-то сразу не стало человека. Здоровье и молодость таксиста не допускали этого. Но два часа есть два часа, в общем-то, повод для беспокойства. Можно и потревожить дедулю, постучать ногтем по циферблату, пора, дедуля, вроде того, пора…

Иван Иванович продрался сквозь кустарник, смахнул с лица паутину и огляделся: лес, пронизанный золотистым светом, просматривался хорошо, ровная земля, никаких бугров, никаких оврагов. А старика не видно; куда же она подевалась, пташка божья? Вот если бы он грибы собирал. Но не может человек дойти до такого, чтобы за грибами на такси. Будет каждый гриб золотом, и его не есть тогда, а на стенку бы вешать.

Таксиста все сильнее охватывало любопытство: что старик может так долго делать в лесу? И куда он мог подеваться? И таксист осторожно направился в глубь леса.

На старика он наткнулся неожиданно. Он увидел его стоящим на коленях и перебирающим листья. Таксист замер, хотел опереться плечом на ствол сосны, но вовремя вспомнил, что тот может быть клейким, отстирывайся потом, — и стал смотреть на старика. И показалось таксисту, что старик не просто перебирает листья, а раскладывает их в определенном порядке. Глупо, конечно, так думать, но что поделаешь, если подумалось: будто старик что-то припрятал здесь, а теперь маскирует место. Таксисту эта мысль здорово понравилась, она его просто восхитила, по крайней мере, эта глупая поездка приобретала значительный смысл.

«Каков, а? Надо же додуматься, — вдруг задрожав, подумал он. — Ну, дедуля, беда с тобой…»

— Эй, — негромко крикнул таксист.

Старик вздрогнул, обернулся, так резко крутанув головой, что она чуть было не оторвалась — шейка-то с мизинец толщиной… И таксист вздрогнул, увидев направленные на него совсем белые глаза, прямо такие белые, словно в голове были две сквозные дырочки и сквозь них просвечивался ствол ближайшей березы. Ивану Ивановичу стало не по себе, словно на него замахнулись палкой.

— Просто так гуляю, — сказал таксист, поднял ветку и понюхал.

Да! Вид у старика был такой, словно он только что сделал очень важную работу. Он не спеша поднялся, прихватил с собой несколько больших листьев и двинулся в направлении машины.

«А есть ли у него деньги?» — вдруг стрельнула мысль и засела так крепко, что пришлось переключать себя на другое.

Иван Иванович стал думать о собаках, выловленных собачатниками. Жили барбосы около магазина «Кулинария», а в их двор приходили поиграть с детьми. Два крупных пса, два братана, удивительно похожих друг на друга, добродушных и рыжих… И неожиданно разозлился: чего они, мешали? Все жить хотят.

— Домой, Иван Иванович, — сказал старик неожиданно теплым голосом.

— Бабье лето, приятные деньки, — сказал Иван Иванович.

— Последние денечки, — поддержал старик.

— На прошлой неделе, — сказал Иван Иванович, — кореш мой попал в аварию. Сам ничего, а вот клиент ключицу сломал.

— Надо же…

— Ничего страшного, кореш тут же заплатил клиенту.

— За что заплатил?

— За ключицу. Чтобы шума не было.

Старик обалдело уставился на Ивана Ивановича.

— Простите, и сколько же она стоит по нынешним временам?

— Двести рублей, — и засмеялся — какой же он неопытный, этот старик. Правду говорят: что старый, что малый.

Они развернулись возле уродливой сосны, и таксист подумал: прекрасный ориентир, как настырно старик выгребал к нему. Десяток дорог осталось позади, а свернули именно на эту.

Что в наши дни можно прятать? Деньги зарыть может только дурак, это временная ценность; хрусталь — слишком громоздко, тут не ямку, целую могилу надо рыть. А вот золотишко — да! Золотишко — другой коленкор. Знающие люди рассказывают, что его в нашем городе во время войны осело ой-ей сколько. Эвакуированные меняли его на продукты почем зря. А когда золотишка собирается очень много, его не особенно-то реализуешь. А этому, что рядом, вообще нет смысла реализовывать. Спрятать — это милое дело! Химия сейчас — царица, всяких мешочков, коробочек… Можно упаковать так, что сто лет пролежит, а то и всю тысячу. Иван Иванович не обратил внимания, но вроде бы с одного боку плащ старика отторбучивался. Конечно, если бы все знать заранее, можно было бы разглядеть получше, а то и пощупать, как бы невзначай. Зачем только люди прячут — вот второй вопрос. Иной хороший человек бьется в жизни, как Суворов, ему бы тысчонку подбросить, и все бы выправилось, как по нотам. Так нет, кто-то бьется, а кто-то прячет.

Так размышлял Иван Иванович, бросая косые взгляды на счетчик, а он щелкал, как настенные ходики, только в десять раз быстрее.

Если старик действительно зарыл клад, тогда не оберешься. Затаскают свидетелем. Шутка ли, в наши-то дни…

Лес давно кончился. За окном расстилались вспаханные пригородные поля. Вдалеке, с правой стороны, показалась черная точка. Она быстро приближалась, превращалась в будку автоинспекции. Шофер сбавил скорость. И вот уже стал виден стоявший у будки желтый мотоцикл и милиционер у обочины, в комбинезоне, с полосатым жезлом в руках.

Потом, уже спустя много времени, Иван Иванович ничего толком объяснить себе не мог: как же это все случилось. Но он точно запомнил: неведомая сверхъестественная сила словно свинцом налила руки, помутила рассудок, и он, как будто бы сбросил скорость, стал притормаживать.

Лицо старика окаменело, черты заострились.

…И тут они встретились взглядами — таксист и старик… И этот взгляд старика! Иван Иванович почти физически ощутил его тяжесть, его жесткую проницательность; в нем было что-то такое, что надо увидеть и почувствовать самому. И таксист испытал неприятное ощущение, словно укололи его иглой сквозь пижонский фирменный пиджак.

Машина, поспешно набирая скорость, как-то особенно легко понеслась по асфальту.

А старик уставился прямо перед собой, на ровный асфальт, убегающий под колеса. Спокойно! Спокойно! Не надо думать о сердце. Все образуется! Все образуется! Оживут по весне черные поля, и пройдут по теплой земле в боевом порядке трактора; лес оденется новой листвой, и все будет, как всегда. И какой-нибудь новый жилец выйдет на кухню, прислонится лбом к стеклу и будет чувствовать себя, как на вертолете, зависшем над землей. А может быть, и ничего не будет чувствовать — поведет вокруг молодым пустым взглядом и скажет: какая скукота.

А что Иван Иванович? Сами изобрели и приспособили к жизни винтик. Одушевили его и не заметили, как, неприметный сперва, он превратился в гигантский штопор и буравит, буравит… И ничего с ним теперь не сделаешь, не сожмешь обратно. Сами виноваты, просмотрели, слишком заняты были.

А может быть, так было всегда?

К старости у человека больше вопросов, чем ответов.

А таксист между тем, не переставая, казнил себя: «На шишку нарвался… Теперь это совершенно точно… Ну, надо же… Хоть бы штампы им на лбу ставили: шишка — и отвались…»

Остановились у дома старика. Первый раз за всю поездку Иван Иванович резко затормозил, и то потому, что в опасной близости перебегала дорогу девушка. Белые волосы из-под белой шапки, белый пушистый воротник, белое лицо, и из этой белизны стрельнули в сторону машины большие черные глаза. Такие черные, аж оторопь взяла.

Старик отсчитал положенную сумму, подумал и добавил десятку. Черт с ней, пусть подавится!

Шофер держал руки на баранке и смотрел прямо перед собой и тем самым демонстрировал полное пренебрежение к дензнакам.

Старик положил их ему на колени, вылез, стараясь не наступить на полы плаща.

Машина медленно поползла к стоянке, старик задумчиво смотрел ей вслед. Машина уползла осторожно, словно раненый зверь, и плоским был ее багажник, словно по заду машины стукнули кулаком.

НАСТОЯЩАЯ ЖИЗНЬ

1

Впервые за много лет инспектор ГАИ остановил автобус Василия. Капитан не суетился, не старался сразу же высказать свои замечания. Он обошел вокруг автомобиля, внимательно осмотрел его, словно собирался покупать, и закурил.

Вся телевизионная бригада тут же высыпала наружу и обступила капитана. Редактор — старший командировки — привычным движением извлек удостоверение, и оно, описывая дугу, проплыло к инспектору.

— Телевидение! Чем обязаны? — спросил редактор с гонорком.

— Знаю, что телевидение, — каким-то домашним тоном сказал капитан. — Всегда рады приезду в наш город. А вот сейчас, понимаете ли… — Он запнулся, подбирая слова. — В общем, понимаете ли, обстановка сложилась несколько необычная. В городе проходит всесоюзная конференция, из-за рубежа гости приехали…

— Вот нам как раз и нужна конференция, — перебил редактор и посмотрел на часы.

— Нельзя на этой колымаге, — сказал капитан и кивнул на автобус. — Что подумают гости? Ваш драндулет испортит лицо города.

Редактор иронично улыбнулся.

— Дорогой капитан, в данном случае важна не форма, а содержание.

Кинооператор и осветитель поддакнули, да так, словно подтвердили свою готовность к кулачному бою. А Василий, шофер, покраснел и почувствовал тяжкий стыд, будто бы колымага была его собственностью и он всех поставил в неудобное положение. В один из профилактических простоев Василий выкрасил своего друга голубой масляной краской, а шары на железных стержнях, которые красовались перед радиатором, — серебрянкой, и вроде бы ничего… Никакая не колымага, никакой не драндулет. Обычный автобус прежних выпусков. Старикам, как говорится, везде у нас почет, ветеранам — тем более.

— Товарищи, прекратим бесполезный спор, — твердо сказал капитан. — Вы люди грамотные, должны понимать — это не моя прихоть.

Редактор смотрел на капитана, и ляжки его, туго обтянутые джинсами, крупно вздрагивали от негодования.

— Ну хорошо, — сказал он зловеще. — Мы будем говорить в другом месте.

— Ваше право, — сказал капитан.

— Вася, разворачивай!

Когда отъехали километров пять, редактор весело сказал:

— С ним спорить — лить воду против ветра. Давай, Вася, проселками. Ввалимся к этим чистоплюям с другой стороны.

Василий тут же круто свернул в сторону и о редакторе подумал с уважением: если тот служил в армии — наверняка был старшиной.

Все получилось, как и задумали. В спокойный вечерний час, когда солнце уже приготовилось уйти за горизонт, голубой телевизионный автобус, ошарашивая прохожих своим величием, появился на улицах городка. Многие останавливались и смотрели ему вослед. Старики вспоминали молодость, молодежь наверняка иронизировала: приделать бы к нему реактивный двигатель.

А телевизионная братия спешила занять места в гостинице.

Всем было ясно, что день прожит не зря, и после ужина, перебивая друг друга, припоминали подробности встречи с капитаном, радовались, каким недалеким оказался тот и какие далекие они сами.

Василий лежал поверх одеяла, свесив ногу, курил и пепел стряхивал в консервную банку, стоявшую на груди. На душе было муторно, где-то внутри не успокаивался писклявый голос Аллы Пугачевой: то ли еще бу-удет, то ли еще бу-удет, то ли еще будет, ой-ей-ей! И заглушить его не мог даже рык редактора.

Но вот кто-то со словами: «Мадам, уже падают листья», — бухнулся рядом и потянулся обнять Василия, но, получив коленом по пояснице, сменил пластинку:

— Так, да?

— Катись-ка… — сказал Василий.

«Каждый раз одно и то же, — подумал он, оглядывая утопающую в дыму комнату, стол, кровати, кинокамеру в ободранном футляре, штативы, сложенные в углу. — Каждый раз одно и то же…»

Спал эту ночь Василий плохо, часто просыпался, подолгу не мог заснуть. Надоело! Ох как надоела эта жизнь — звонкая и пустая, как стук монетки о булыжник. Нет основательности. Во-от! Прыгаешь и звенишь, будто под тобой пустота. Словно все вокруг затеяли детскую игру. Все восемь лет. Девятый год…

Утро выдалось прекрасное, именно в такую погоду снимают хорошие фильмы. Гостиничный номер, оказалось, был оклеен золотистыми обоями. И когда раздернули шторы, все засверкало и заблестело, как в золотой шкатулке.

Если кто-нибудь подходил к окну и видел свой автобус, тут же вспоминал вчерашний гон от представителя закона, смеялся и шутил: по всему выходило — нигде капитан, кроме милиции, работать не сможет. Не возьмут!

А в семь ноль-ноль капитан, как по-щучьему велению, появился, встал у автобуса и закурил. Остроумные шутки тут же прекратились, и редактор, поспешно заправляя рубаху, бросил Василию:

— Идем!

Еще с крыльца редактор крикнул старому знакомому:

— Привет, капитан, чего не спится?

— Чтобы вы спали спокойно, — перефразировал капитан заголовок передачи о милиции.

— Спасибо, да и так не жалуемся.

— С вами, как с порядочными, а вы… Что будем делать?

— Будем работать, капитан.

Но тот покачал головой.

— Это абсолютно исключено. У нас в городе проходит всесоюзная конференция.

Редактор тут же сменил тон и полез в бутылку, и некому было его удержать.

Что творилось с Василием — слов не подобрать. Он страдал! Всегда в почете, всегда на виду, первые руководители стараются произвести на него хорошее впечатление. И вот… И вот оно, подтверждение — все на этой работе временно, все случайно. Это — не настоящая жизнь. Это какая-то игра! Только звон один! Аварий настоящих и то не бывает.

А когда капитан сказал, что и горисполком не поможет, что там обо всем знают и что сейчас эту колымагу нужно перегнать во двор милиции и составить акт…

Тут-то Василий психанул!

— К едреной фене всех! Надоело! Мои нервы больше не выдерживают, — сказал он редактору. — Вы как хотите, а я пошел домой.

— Ладно шутить, — мрачно сказал редактор. — Тоже мне, шустряк, домой пошел. Сто километров. С рассветом надо выходить.

Василий хотел ответить как надо, но так велика была его обида и столь позорным виделось положение, что он просто повернулся и пошел, даже не вспомнив про сумку с термосом и командировочными тапочками. Он еще услышал голос офицера за спиной:

— Может, задержать?

А вот что ответил редактор, Василий не расслышал. Но должен правильно ответить: на студии все демократы.

«Надеются, — продолжал кипеть Василий, — думают, зайду за угол, посижу на скамейке, отмякну и вернусь. Кукиш! Плохо знаете меня».

И, чтобы укрепить свою злость, припомнил, что у редактора есть водительские права, вот он сам пусть перегоняет, угоняет, пригоняет, пусть как хочет…

И снова защемила душа, тихо застонала с такой болью, словно теснили ее прутья железной клетки. А клетка такая узкая, что аж кровь закипает в висках, того гляди, лопнут вены. Другая жизнь проходила рядом, шла она параллельным курсом, и была в ней какая-то удалая бесшабашность, притягивала она тревожной загадочностью, своим противоборством кого-то чему-то…

Одним словом, настоящая жизнь!

Василий приехал прямо на студию и оставил заявление об увольнении. Все, конечно, растерялись, подумали, что шутка, сразу кинулись с вопросом: где техника, где люди — видно, редактор еще не успел дозвониться.

— Куда они денутся, — со злостью сказал Василий.

Увольняли его с большим шумом, равнодушных не было. Поэтому хоть отбавляй разговоров, наставлений, упреков. Грозили статьей. Но Василия на испуг не возьмешь, и статьи он не испугался. Тогда завгаром применил последний сильнодействующий прием: он пообещал в самое ближайшее время вездеход «Ниву», а этого голубого, с серебряными шариками — под пресс.

Василий был тверд. Хватит!

— Судить бы тебя, но ладно, живи. Если сильно прижмет, приходи, подумаю, может, возьму обратно, — сказал завгар, подписывая заявление.

2

Новое место Василию понравилось. Объединенное автохозяйство впечатляло, и это при том, что Василий видел и не такие гиганты — все областные монстры ему были известны. Но одно дело — заскочить на минутку и на все бросить беглый взгляд, другое — смотреть изнутри. Инспектирующий генерал и солдат по-разному видят одни и те же вещи.

Жена вся испереживалась, даже на детей шуметь перестала. Чего, глупая, испугалась? Василий успокаивал ее, как мог.

— Ты же сама хотела, чтобы я не ездил по командировкам. Ты же сама все кричала: безотцовщина, безотцовщина… Так ведь?

— Все так, — отвечала жена. — Только страшно… Девять лет на одном месте. Как теперь сложится?

— Первый раз всегда страшно, — ответил на это Василий. — Ты не учитываешь одной существенной детали: была бы шея, а хомут всегда найдется.

И под домашними прениями была подведена черта.

Огромная четырехугольная территория вся в ноздреватом бетоне. Сотни машин. А людей еще больше. Все заняты своим делом, и кажется, будто бы они друг с другом не знакомы. Но это, конечно же, не так. Василий уже в первый день, пересекая этот черный от мазута двор, достаточно сильно ощутил глухое шевеление мощного рабочего организма, клеткой которого отныне предстояло ему быть.

На самой середине двора он замедлил шаг, повернулся по сторонам, увидел зияющие темнотой распахнутые ворота боксов, почувствовал, как весело закружилась голова, а закружилась она вот отчего: он подумал, а вдруг ему выпадет быть здесь магнитом, пройдет, допустим, какое-то время, и все эти люди соберутся вокруг него, словно металлические опилки.

И здесь Василий попал на автобус, правда, вполне современный, Львовского автозавода, и основной его обязанностью стало отвозить электромонтажников на трассу и привозить обратно.

Василий первым делом вытравил с металлических частей в кабине томных блондинок и жгучих брюнеток в овальных рамках. Откуда только берутся эти переводные картинки, да в таком количестве, куда ни кинешь взгляд — везде они, словно знак качества.

Едва освоившись, он учинил подробный осмотр автохозяйства. В первую очередь прошелся по темным, изъеденным нефтью полам в здании управления. Ленив завхоз, ничего не скажешь — трудно, что ли, заняться линолеумом? А освещение? Маломощные лампочки создавали какой-то бурый сумрак, и люди, снующие по коридору, казались привидениями, потому что глаз не видно, как будто всем синяков навешали.

Плакаты случайные, да и старые к тому же. В основном противопожарного содержания. Переводишь взгляд с одного на другой — и как будто смотришь мультики про веселых пожарных. Стенды на улице в запущенном состоянии, с фанерных листов облупилась краска.

Никто не спорит: автохозяйство выполняет большую государственную работу, но нельзя же при этом забывать о людях. Спешит человек на свой трудовой пост, пробегает мимо красивых ярких стендов, и у него сразу улучшается настроение. Это одно! И другое — за долгие годы работы на телевидении он усвоил твердо и навсегда — мало иметь хороший товар, надо уметь показать его, преподнести, так сказать, лицом.

Все это Василий незамедля выложил заместителю начальника по соцбыту. Тот внимательно выслушал его и сказал:

— Так-так, очень приятно, когда в коллектив приходят молодые инициативные товарищи. Мы очень рассчитываем на вашу помощь. — Его худое, нервное от забот лицо было приветливым.

— Всегда окажу, — сказал польщенный Василий.

Он чувствовал себя свободно в этом кабинете, где стены обшиты деревом, янтарным жаром пышет паркет и еле слышно жужжит врезанный в окно кондиционер.

На прощание заместитель спросил, несколько даже стесняясь своего вопроса:

— Да, — спросил он, — а сколько получает дикторша?

Василий растерялся, потому что сам не знал этого, но ответил с достоинством:

— Нормально получает, в зависимости от выработки. На жизнь, конечно, выходит вполне.

— Я так и думал, — сказал заместитель задумчиво. — То-то одеваются…

Все получилось хорошо и главное — правильно, как по школьному учебнику. Но что-то Василию, однако, не понравилось: вышел он от заместителя с чувством какой-то неловкости. Почему бы? Наверное, все дело в кондиционере. Да, пожалуй. Люди везде одинаковые, размышлял простодушно Василий, все жить хотят. Установил себе — устанавливай другим.

А вопрос про заработок дикторши Людочки отныне стал роковым: он интересовал всех поголовно, и ничуть не меньше, чем собственный.

На первых порах было странно слышать, что Людмилу Власовну зовут просто Людочкой. Людочкой она была, наверное, лет двадцать назад, когда в городе только открыли телевидение. Люди старели вместе с Людочкой, а для них она по-прежнему оставалась молодой красивой девушкой. На самом-то деле сейчас это пожилая гордая женщина, которая в три затяжки выкуривает папиросу.

Наивность товарищей удивляла Василия, и он посоветовался с женой:

— Может, им экскурсию организовать на телевидение? Пусть походят, посмотрят, а то так и умрут темными.

— Вечно ты встреваешь не в свои дела, — проворчала жена.

— Это уж точно, — согласился Василий. — Я всегда как шило в мешке. Иначе не могу — такой характер. Если хочешь знать, положение у меня сейчас очень сложное. Здесь тебе не телевидение, здесь демагогией заниматься некогда. Представь, какой народ вокруг — фронтовики, ветераны. Сами знают жизнь вдоль и поперек, а подходят поговорить, посоветоваться, будто к равному. Думаешь, запросто так зовут редактором?

— Ты на себя посмотри, редактор… Вымотался весь, аж больно смотреть. Тебе самому бы санаторий хлопотать… И вообще должна сказать: твои лишние полсотни скоро встанут поперек горла.

— Соображай, что говоришь.

— А вот посмотришь.

Когда Василий поостыл, то подумал: а что — со своей стороны жена, может быть, и права. Если ее глазами посмотреть на его теперешнюю жизнь и сравнить с прежней, можно и загрустить. Мало что изменилось для нее. Для жены он по-прежнему никчемный в домашнем плане человек: с детьми не гуляет, первым жизненным навыкам их не учит, кухонными делами не занимается. Правда, не стало трехдневных командировок, но зато и не стало сельских продуктов, которые он частенько привозил. А вот что сам начал почву нащупывать под ногами — жене не расскажешь, слишком длинно получится, нет ярких примеров. И этим ее не убедишь — что значит, когда за спиною в салоне сидят настоящие люди, монтажники. Именно о таких надо снимать кинофильмы, от ветров и солнца, от своих степных условий стали они словно каучуковые — никакие падения не страшны. Вот кто стоит на земле — только позавидовать. И пахнет в салоне настоящим крепким табаком.

И душа успокаивалась. И если прутья железной клетки не исчезли совсем, то сама клетка стала просторней, по крайней мере, так чувствовалось Василию. В отношении души и клетки смело можно привести такое сравнение: из однокомнатной квартиры переехал в двухкомнатную. А остальное все уладится. Не бывает так, чтобы сразу…

Однажды Василий проснулся среди ночи и неожиданно подумал: а ведь телевидение для него как родительский дом — что бы ни случилось, он примет всегда. Но было это в полусне: и утром он ни о чем таком не думал. Он жевал бутерброд и прикидывал текущие дела. По разным мелким признакам он мог заключить: на ближайшем отчетно-перевыборном собрании его введут в местный комитет.

3

Кто знает, но наверное, установилась бы у Василия ровная спокойная жизнь, пришло в норму дыхание на его марафоне, бежал бы себе не спеша, и все больше глядел бы под ноги, и все меньше глядел бы по сторонам. Нечего смотреть по сторонам: ничего там интересного нет, это не стометровочки, когда несешься вдоль трибун.

Все бы шло своим чередом по простым и мудрым законам жизни, если бы не судьба Афанасия Овчинникова.

Они встречались в гараже каждый день — Афанасий работал слесарем, достаточно примелькался Василию, и Василию было ясно как божий день, что никогда и нигде их тропинки не пересекутся. Отношений между ними не было никаких, даже деловых: не понадобились друг другу. Бывает же так! Правда, чувствовал Василий иногда, как Афанасий смотрит на него. Да мало ли кто смотрит на него…

Так вот! Дело случилось зимой, пал уже на землю постоянный снег, подкоптиться успел выхлопными газами на окраинах двора, где его не убирали. Сразу же три события совпали в один день: зарплата, квартальная премия и день рождения бригадира.

После смены поздравили юбиляра. Хорошо так получилось. И всегда молчаливый Афанасий вдруг разговорился, чем вызвал сперва удивление Василия, а потом грусть — вот здорово живем, считаем ближних немыми, слепыми, глухими. Как будто бы только сам все видишь и понимаешь. Афанасий же рассказывал, как весною был в колхозе, шефствовал целый месяц. Больше всего ему понравилось, как в первый день его прибытия правление отстучало ему на машинке справку: директору гостиницы. Подателю сего предоставить номер и чистое белье.

Директором оказалась тощая старуха, наверное, ни на что другое не годная, как только быть директором, гостиница — изба на отшибе. Замок висел, а ключей не было, поэтому директор прихватила с собой коменданта — дочку, сравнительно молодую еще, но таких габаритов, которые возможны лишь на свежем воздухе и натуральных крестьянских харчах. Все городские рядом с ней — жалкие заморыши. Дочка разбежалась да как саданула в дверь плечом, так не только запор — косяк вывернула. Отряхнула ладошку о ладошку и спросила наивным тоном:

— Кто бы, интересно знать, так дверь выломал?

— Тот, кто тебя не боится, — ответил Афанасий.

«Какой наблюдательный, — подумал Василий. — А в обычное время слова от него не услышишь».

— Умеете подмечать, — начал Василий. — И рассказываете интересно. Никогда бы не поверил, если бы сам не слышал. А то сколько работаю, всегда у вас выражение лица, будто лимон жуете. Я вначале думал — зубы. Но не могут же они болеть постоянно. Тогда стал думать, что у вас язва желудка.

Афанасий усмехнулся своей обычной кислой усмешкой:

— Не так уж много веселого в жизни. Все грустно вокруг. Все такие благополучные, прямо дрожат над своим благополучием. А чужая беда — не своя. Зачем сытому понимать голодного?

— Ну-у, — сказал Василий, — это не наша философия. Это пораженческая философия. Баранье! Его режут, а он и не рыпается.

— Хорошо, — спокойно возразил Афанасий. — Допустим, он рыпается, а что это меняет?

— Ну как что, — сказал Василий. Но его перебили, а в разговор неожиданно вклинился юбиляр. Он поднял руку, требуя внимания.

— Погоди, дело тут серьезное, не один месяц тянется. Вникни и, если можешь, помоги. Связи, наверное, на телевидении остались?

— Свя-ази, — с неожиданным самодовольством протянул Василий. — Я сам — связь. Сколько передач только на мне держалось.

— Ну так помоги, — снова попросил бригадир. — Наше начальство ушло в глухую защиту.

— Все бесполезно, — замотал головой Афанасий.

— А ты помолчи! — цыкнул бригадир. — Тут, Василий, понимаешь ли, какая история: несколько лет назад у Афанасия погиб сын. И он с женой решил взять ребенка прямо из роддома. Благо, к сожалению, есть еще подонки, которые отказываются от своих детей. Все получилось в аккурат удачно. Девочка подрастает, и жизнь идет нормально. Но вот ведь какая штука — соседи по дому все знают. А ну кто сболтнет девочке под горячую руку или ненароком. Страшно подумать, что будет! Понимаешь, все представления о человеческой доброте у нее сместятся. И мы на всю жизнь будем виноваты перед ней. Вот и надо бы ему помочь переехать в такой район, в такой дом, где бы их никто не знал.

У Василия возник вопросик на языке, вопросик и тут же — предложение. Но бригадир все предвосхитил.

— Афанасий вначале все делал по правилам, обычным порядком — через бюро обмена. Но за два года у него ничего не вышло. А время-то идет, девочка подрастает.

На Василия как будто бы уже взвалили ношу. Он отяжелел в плечах, опустил голову, стал рассматривать ладони. Он сразу же почувствовал острую ответственность за судьбу Афанасия, за всю его родню. Как брата повстречал.

— А начальство может помочь? — спросил он.

— Тут и речь не веди. Наше начальство все может, если захочет. Суди сам: все повязаны на нас — где только нет нашего транспорта. А потом уже бывали случаи: кое-кому по разным причинам давали жилье в других районах города, а в освободившееся вселялись очередники на улучшение. Эти носом пока не крутят, берут, что дают.

— Понятно, — сказал Василий мрачно. — А чего же тогда начальство не идет навстречу?

Бригадир прямо-таки развеселился.

— А то ты не знаешь начальство. Начальство хочет быть хитрей хитрого, а мы-то знаем: хитрей хитрого не будешь. Если разваливается жизнь у какого-нибудь простого слесаря Овчинникова — за это ни выговора не дадут, ни премии не лишат. Это мелочи. Это тебе не план.

— Потому что сами горя не знают, — снова возник Афанасий.

А на Василия уже накатило, как накатывало в прежние времена, когда гнал по полю, выходя, как на маяк, на облако пыли у горизонта, когда было просто необходимо немедленно взять интервью у правофлангового жатвы. Когда все тряслось от нетерпения, от невозможности уплотнить время. Так вот сейчас то же самое — Василия словно подключили к вибратору, и он с трудом сдерживал себя, чтобы тут же начать действовать. Действий сейчас быть не могло: на дворе стоял вечер, и начальство, которое надо уламывать, спокойно отдыхает в своих благоустроенных квартирах. Отдыхает и в ус не дует.

Юбиляр посмотрел на часы.

— Ну что, братва, по домам?

Поднялся галдеж, так как основная масса расходиться не хотела. Бригадир улыбнулся, покачал головой и убрал в карман сигареты и спички.

— И еще поимей в виду, — сказал он на прощание Василию, — Афанасий — фронтовик. От звонка до звонка воевал. Пять боевых наград. Этим сейчас не каждый похвастается. Ладно! Всего вам. До завтра!

Афанасий проводил Василия до подъезда. Всю дорогу молчали. О чем думал Афанасий, неизвестно, а вот Василий уже прокручивал всякие возможные варианты с Афанасием. И чем больше он прикидывал, тем было очевидней: вряд ли возникнут серьезные препятствия. Уж очень все элементарно просто.

А у самого дома не выдержал, потому что очень не любил, когда сильные люди расписываются в своей беспомощности, петушком наскочил на Афанасия.

— Удивляет меня ваша безынициативность, есть же простое безотказное средство: прийти и потребовать, а потом не полениться напомнить.

— Все верно, — согласился Афанасий. — Только у нас не очень походишь. У нас как один раз дадут отлуп, так больше сам не захочешь.

— Да ладно вам… отлуп… Вы же фронтовик, вы же орденоносец, вы же всю войну прошли. Какой род войск?

— Пехота.

— Н-ну, а еще вопросы… Царица полей… — Василий прищелкнул языком, что в данной обстановке означало: сам виноват. — В атаку ходили, наверное, — сказал Василий уже спокойнее.

— Ходил. Так то — война. Как сейчас думаю, там все попроще. Там видишь врага и знаешь, что его надо уничтожить. Вот и все. И ничего тут не удержит. А здесь врагов нет… Но вот какие-то ниточки, веревочки, прямо какая-то паутина…

— Ладно, не надо печали, вся жизнь впереди… Победа будет за нами. Точно вам говорю. Самым святым клянусь, — сказал и осекся, потому что тут же подумал, что самое святое для него — дети, а ими клясться нельзя, жизнь есть жизнь, мало ли что. — У зама по соцбыту был?

— Еще бы, конечно.

— Вот я сам схожу — и посмотрите.

С замом Василий больше не встречался, плакатики-стендики его теперь не интересовали. Он даже толком не помнит, какое лицо у зама. В памяти остался лишь кондиционер. И тем не менее Василий добавил:

— У меня с ним хорошие отношения.

— Пустое, — сказал Афанасий. — Ладно, я пойду. Спасибо на добром слове.

На следующий день Василий проснулся в боевом настроении. Он еще не открывал глаз, еще лежал, не решаясь нарушить приятное состояние полусна. А по венам уже бежала взбудораженная кровь — денек сегодня будет горячий.

В это утро даже малышка не плакала, а жена, наливая ему чай, спросила встревоженно:

— Что-нибудь случилось?

Василий засмеялся и обнял ее за талию.

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди!

— В а с и л и й…

— Жди, когда наводят грусть желтые дожди.

…И он ушел, а она еще долго стояла на кухне у окна. В трамвае Василий придумывал для заместителя по соцбыту всякие логические ловушки, и все выстраивалось так, что куда бы ни повел заместитель, все равно он оказывался в тупике. Ему оставалось только одно: поднять руки. А еще он будет оправдываться, но его белиберду Василий выслушивать не будет: ни к чему это — тебе предоставлена такая власть, столько судеб ты держишь в своих руках, и если тебе становится это в тягость — уходи в рабочие, забивай гвозди, убирай верстаки, крути баранку.

Василий настолько увлекся своими мыслями, что не заметил, как похорошели от ночного морозца улицы. На фонарях, на деревьях, на балконах, где уже стояли приготовленные к Новому году елки, выступил густой мохнатый иней. Тяжелый, уставший от забот промышленный город напоминал в это утро Снегурочку.

До девяти тридцати, то есть до тех пор, пока не отхороводилось начальство в кабинете управляющего, Василий был в тревожном состоянии. Он думал так: если срочно пошлют куда-нибудь — откажется, лучше день простоит на профилактике — завтра вывозить монтажников. Но сложилось все удачно: диспетчер сказал:

— Почисть своего зверя, Василий Иванович, после обеда за гостями поедешь.

— После обеда — хоть за белыми медведями, — ответил Василий.

А пятиминутка продолжалась, а сердце учащало свои удары. Василий нащупал вену, и ему показалось, что кровь толчками бьется в большом пальце.

И вот, наконец, он попал в знакомый кабинет, к заму, к Сергею Сергеевичу.

Тот оживился, увидев Василия, худое, уже с утра утомленное лицо зама выразило самые добрые чувства.

— Давненько, давненько… Все думал, зайдете. Стенды действительно надо бы привести в порядок.

«Какая память, — удивился Василий. — С того разговора прошло ну никак не меньше полугода, а говорит так, словно это было только вчера».

— Стенды ладно, Сергей Сергеевич. Я по другому делу. Я по поводу судьбы Афанасия Овчинникова.

— Так, так, я слушаю. Что-нибудь случилось?

Лицо у заместителя сразу стало внимательным, и усталость куда-то пропала.

— Да вы же сами знаете… Все квартира… У него же приемная дочь. А спохватились, когда остался только один свободный вариант: поселиться Овчинникову в доме, где живут наши товарищи. Но это же не дело. Опять же все знают историю этой семьи.

— Так, так, — простучал, как дятел, Сергей Сергеевич. — А что вы предлагаете?

— Да хоть самую малость чуткости. Понять его…

— А кто вам сказал, что мы не понимаем? Опасное заблуждение. Довожу до вашего сведения ответственно и официально: мы глубоко понимаем и горячо одобряем благородный поступок товарища Овчинникова. Но, в отличие от некоторых, мы не делаем из этого трагедии.

Василий несколько был сбит с толку, что так быстро попал в «некоторые».

— Да никакой трагедии. Просто ему надо помочь с обменом.

— Мы же предложили ему новую квартиру со всеми удобствами, а он повел носом.

— Вы же сами понимаете, она ему не подходит, потому что…

— Не подходит. А вы сами-то задумывались, сколько у нас еще нуждающихся и притом — остро? Миллионы квадратных метров жилой площади вводится у нас ежегодно, казалось бы… А бараки тем не менее остаются… А сколько развалюх без всяких удобств. Простите меня, но о такой квартире, какую предложили товарищу Овчинникову, многие могут только мечтать.

— Да, но ему надо бы…

— А кому сейчас не надо, — снова перебил Василия заместитель. — Всем сейчас надо: и мне, и вам, и каждому. Голова пухнет от всех этих забот. И все равно кто-то остается недовольным. И еще — существенное уточнение: заниматься обменом квартир не наше дело, на то есть обменное бюро.

Василий провалился в пустоту. Кровь его кипела. Была такая же беспомощность, как когда-то при встрече с капитаном милиции. Ни тому, ни этому — ничего не докажешь. К Василию пришла дикая мысль: совершишь вдруг что-нибудь, и попадется такой вот следователь — засудит и не спросит, как зовут. Все зло в жизни, все беды от сергей сергеевичей!

А Сергей Сергеевич тоже, видно, разволновался, покрутил головой, словно ослабляя ворот рубахи, достал расческу, причесался. Краска с лица сошла, и оно снова стало уставшим, и он спросил уже другим тоном… в общем, спросил, как приятель приятеля:

— А дикторши выступают в своей одежде или в казенной?

И Василий ответил с вызовом:

— Конечно, в казенной. Шьют. Целая мастерская.

— Ин-те-ресно… Значит, придет, допустим, другая дикторша и тоже может воспользоваться?

— Зачем же? — с нарастающей злостью сказал Василий. — Не военные годы, с чужого плеча никто не носит.

— Значит, все это достанется ей?

— Ей!

— Вот это да! — изумился заместитель. — Что же, выходит, нарядов у нее, как у принцессы?

— Не меньше, — подтвердил Василий, почти что с ненавистью смотря на Сергея Сергеевича. Нет, таких надо бить! Изничтожать таких надо!

На обратном пути Василий встретил Афанасия. Мужик тот гордый и первый ничего не стал спрашивать. Но взгляд у гордого мужика был тоскующий, как у серого волка в зоопарке. Василий закурил, сплюнул табачную крошку.

— Ничего, Афанасий! Будем писать на телевидение.

— Да без толку все. Может, вот думаю, в Москву съездить в ЦК.

— Ладно дурить. Ты не представляешь, что такое телевидение. Если оно возьмется, знаешь, сколько шуму будет… Как вывалит из автобуса вся бригада, так у любого коленки задрожат. Это я тебе точно говорю, у меня на телевидении все свои. Будь спокоен, сделают как надо.

— Тут никто не виноват, что погиб сынишка…

— Ну все, ну вое, договорились, — поспешно сказал Василий, потому что ему не хотелось выслушивать всю историю заново. — Ты только сам держись бодрей.

Сперва Василий хотел зайти на телевидение, поговорить с товарищами, потом решил позвонить и в конце концов все-таки остановился на письме. Самое, пожалуй, надежное — описать вое как есть, что написано пером — не вырубишь топором.

Вечером, когда угомонилась семья, Василий сам еще раз протер кухонный стол, разложил бумагу и принялся сочинять письмо. Начал он так:

«История эта случилась в нашем гараже».

Василий поставил точку и стал смотреть в окно. Шторы были раздернуты, и он видел отраженные в черном стекле навесные ящики для посуды, угол холодильника. И вся эта утварь накладывалась на красноватый круг луны.

Внезапная мысль ошеломила Василия: это же подумать только, сколько гаражей в России, это же, наверное, побольше, чем звезд на небе. И неужели в каждом — свой несчастный Афанасий Овчинников? Мыкаются Афанасии, ищут правду, переживают. А переживания так укорачивают жизнь.

Зато как ухожены кладбища… Одно из них по пути на трассу. Еще как-то в первые рейсы, в самом начале работы в гараже, отвез монтажников и завернул к бесхитростным оградкам. Чисто, свежо и грустно было на этом тенистом от берез участке. Тропинки посыпаны светлым песком, покрашены пирамидки и скамейки подле них, подновлены кресты, вечным блеском сияют медные таблички. У каждого своя дачка, свой заборчик, и никто никому не мешает. А при жизни, может быть, с дубинкой шли друг на друга, с тяжелым камнем за пазухой, радовались, наверное, когда у соседа горела изба. Оживить бы их всех, дружнее, наверное, не было бы семьи, не было бы крепче товарищества.

Пока живем — все понимаем… да никак не наберемся опыта!

Василий вздохнул и продолжил письмо.

«Когда во время войны сидел в окопе, наверное, и не предполагал, что впереди еще такая долгая жизнь. Считал Афанасий Овчинников, что самое трудное — идти в атаку».

«Ничего, — подумал Василий. — И здесь победа будет за нами».

«Конечно, заниматься обменом квартир — не наше дело. Но можно было и оказать уважение фронтовику, сталинградцу.

Овчинников — хороший семьянин, честный, душевный человек. А уж работник — поискать таких: слесарь высокой квалификации, а кроме того и жестянщик, и медник, и маляр, и вулканизаторщик — словом, на все руки мастер. О его добросовестности говорит хотя бы то, что ему одному из первых в автохозяйстве присвоили звание «Ударник коммунистического труда». И он с честью носит его до сих пор».

«Пусть покрутятся, — со злорадством подумал Василий о телевизионщиках. — От такой кандидатуры просто так не отмахнешься. Хочешь не хочешь, а принимай меры».

На следующий день он отправил письмо и стал с нетерпением ожидать: во что все это выльется. Василию очень хотелось бы поглядеть на лица товарищей из отделов, в которых будет гулять его послание. Станут шутить: ушел из шоферов — стал автором. И «шарашкина контора» теперь представлялась Василию белоснежным замком на сверкающем облаке.

А дни проходили. Отгуляли Новый год. Афанасий Овчинников прислал открытку с пожеланием здоровья и всяческих благ… Уж вовсю выполняли план очередного ударного года пятилетки. А с телевидения ни ответа ни привета. Василий подумывал: а не написать ли еще раз, да не напомнить ли как следует, когда они наконец-то соизволят объявиться. Как вдруг рабочий, тосковавший у окна, удивленно крикнул:

— Василий, ты погляди!

Василий подошел и аж задохнулся от волнения: на просторный двор автохозяйства с неподражаемым величием, словно подводная лодка, входил голубой автобус, на усиках которого, над радиатором, красовались серебряные шары.

Мамочка родная! Живой! Первое желание было — выскочить, обнять прибывших, сказать: вот как здорово, что приехали, а то заждались… Но Василий быстро взял себя в руки. И рабочему сказал спокойным голосом:

— Просто телевидение. А на этом фургончике я сам работал, лет девять, не меньше. Сиденье жесткое, как на кирпиче сидишь, и за спиной всегда что-то скрипит. Сколько искал, так и не нашел, что скрипит.

Рабочий снова:

— Если больше сорока разогнать, наверное, ветер воет, как в дымоходе.

— Ерунду говоришь, — вдруг обиделся Василий. — Ты дитя стандарта. И запомни еще одну вещь: где появляется телевидение, там всегда торжествует справедливость.

Как прошел в управление редактор, Василий просмотрел, зато он увидел, как не спеша вышел шофер — совсем еще пацан, в военном зеленом бушлате, трахнул дверцей и тоже пошел в управление. Все правильно, нормальная схема: будет сейчас ходить по коридору, читать стенгазету, разглядывать мультики про веселых пожарных. И Василий вдруг испытал острую зависть к нему, а себя Василий почувствовал таким несчастным, таким обделенным, впору бить кулаками по кирпичной стенке гаража.

Вскоре рядом, словно из земли, пророс Овчинников. Он постоял молча, поглядел, как Василий ковыряется в моторе, и потом так же молча, так же незаметно исчез. Он, наверное, подумал, что Василий так увлечен работой, что не заметил его. Но на самом-то деле Василий чувствовал себя, как на острие ножа. Он вздрагивал от каждого шороха, все ему казалось, что идут за ним, а голову не поднимал только потому, что в эти минуты видел даже за спиной. Между прочим, у редактора первый вопрос должен быть:

— А где наш Василий Иванович?

Но, увы, время шло, а суета вокруг него не намечалась.

В углу над верстаком согнулся Афанасий.

«Вот у кого дрожат колени… И ничего удивительного, у любого затряслись бы. Как сверхурочные — так пожалуйста, как помочь — так простите. Немного еще поковыряюсь и сам пойду. А что? Не взаймы же просить. Просто поинтересуюсь: какова судьба моего письма. Имею полное моральное право».

Он возбуждал себя как только мог, и когда почувствовал, что от справедливого негодования руки стали легкими, начали вздрагивать, к нему подошел диспетчер и сказал: сейчас позвонила секретарша и попросила его прийти в красный уголок.

И куда сразу подевался боевой дух… Василий растерянно посмотрел на диспетчера.

— Сейчас иду, а чего там — не знаешь?

Диспетчер лишь пошевелил спичкой, которую всегда держал в зубах.

Василий не спеша, чтобы дать себе возможность успокоиться, направился в красный уголок. Шофер в военном бушлате стоял, расставив ноги, заложив руки за спину, и читал газету. Василий прошелся по зеленой спине изучающим ревнивым взглядом.

Интересно, кто приехал из редакторов? Конечно, будет удивление, разные ахи, охи… Но никаких братаний… Строго, вежливо, по существу… Как живу? Это пока лишний вопрос. Вы же сюда прибыли не для того, чтобы проведать меня. Вас сюда привело определенное дело, и вы хотите выяснить истину. Ну что ж, я не против, я окажу вам посильную помощь. Простите, конечно, за невольную грубоватость, но эту жизнь я знаю лучше вас, потому что живу ею и насущные проблемы просекаю вдоль и поперек. Так, начнем, пожалуй. Значит, что вас интересует? Можете располагать мною, как хотите.

А что? Получалось вполне достойно. Главное, не показаться бедным родственником и решительно отводить всякие попытки вернуть его на студию. Можно просто сказать, что для таких разговоров и не время и не место.

В красном уголке, к великому удивлению Василия, расхаживал по сцене совершенно незнакомый человек в возрасте двадцати пяти — тридцати лет. Был он длинный и такой тощий, что клетчатый пиджак болтался при движении, как тряпка. Волосы длинные, на конце завиваются вверх, словно у женщины.

Василий подошел к сцене и на правах хозяина протянул руку. И редактор не столько пожал ее, сколько использовал для опоры, и спрыгнул со сцены.

«Нет, это не наш, у нас такого не было, — подумал Василий, разглядывая прыщавое лицо, тонкий острый нос, редкие усики, по всему напоминающие юношеский пушок. — Откуда бы он мог взяться?»

— Мы тут по вашему письму.

Василий только кивнул, — он даже не предполагал, что так разволнуется.

— Ну что вам сказать, благодарим за теплые слова о товарище. А повода для острого сигнала пока нет — администрация в отношении Овчинникова никакого произвола не чинит. И вообще, все у вас обстоит настолько благополучно, что мне кажется, — я зря сюда приехал.

— Как, то есть, благополучно, то есть что это значит?

— С дисциплиной хорошо, много новой техники…

— А если у человека положение — хоть в петлю? Это тоже нормально? Конечно же, это в общие показатели не входит. Общие показатели хорошие.

По тонким губам редактора скользнула зыбкая улыбка. Он взмахнул длинной рукой — посмотрел на часы, — рукав пиджака упал на локоть.

— Старик, — неожиданно редактор сменил тон. — А правда, что ты раньше работал на телевидении?

— Работал, только вас я там не видел.

— Немудрено, — усмехнулся редактор своей мефистофельской усмешкой. — Это же — т е л е в и д е н и е. Что ты от него хотел? Стабильности кадров? Платить надо, вот тогда будет стабильность.

— Но меня все-таки волнует Овчинников, — стал нервничать Василий.

— Ты меня убиваешь, старик! Неужели сам не чувствуешь? Его претензии ни одна администрация не примет всерьез. Тут, если чего, так только между собой. По-хорошему… Улавливаешь?

— Это на что вы намекаете?

— Ни на что, — сказал редактор и так посмотрел на Василия, словно у того вместо ушей выросли лопухи.

И пока Василий соображал, что на это сказать, каким образом выразить полное пренебрежение редактору, тот потрепал его по плечу.

— Извини, коллега, нет времени. Пиши, если что. Всегда рады.

Вышел он легкой подпрыгивающей походкой.

В чувство Василия привело знакомое тарахтение под окном. Голубое детище минувших десятилетий плавно выруливало из гаражного двора на вольный простор городских улиц.

«Нет, дорогие товарищи, так дело не пойдет, — подумал, наполняясь гневом, Василий Иванович. — Надо возвращаться! Немедленно! А то смотрю, совсем заелись там без меня».

ДВЕ СТАРУШКИ, ДВА БОЖЬИХ ОДУВАНЧИКА

Полина Андреевна сидела на кухне на опрокинутом табурете и довязывала носок. Она курила, ухватив зубами тлеющую папиросу, щерясь и шевеля тяжелыми веками, если дым попадал в глаза. На вид старушке много, много лет. Впрочем, к ней совсем не шло слово «старушка», в котором есть ласковость, уменьшительность и, если хотите, что-то плавное и изящное. Это была СТАРУХА, каждая буква прописью. Ее лицо словно сложено из разновеликих булыжников. Булыжников, тронутых временем, увязанных между собой грубо и надежно.

Вдруг она неожиданно проворно встала, бросила носок на стол, уперла кулаки в бедра и сделала несколько полуприседаний.

— Как на улице? — спросила она. И голос ее пророкотал низко и мощно.

И сразу на кухню впорхнула другая старушка, суетливая, нервная, с веселым симпатичным личиком.

— Мороз — ужасть. Когда я бегала за хлебом, я еле дошла. И ветер, ну веришь ли, до костей.

Старуха посмотрела в окно.

— Да, холодно. Ишь как бежит народ. Никакого к себе уважения. А когда тепло — идет важно-важно… А ехать надо, собака не виновата, что холодно.

Весь дом знал, что Полина Андреевна держит у брата собаку. Ее даже кто-то видел и рассказывал, что она огромна, как верблюд. Весь дом уважал эту собаку и носил Полине Андреевне то косточки, то зачерствевший хлеб.

Старуха оделась и ушла с большим бидоном в руке.

На улице было действительно очень холодно. В утренней радиопередаче местный фенолог-любитель сообщил, что давно не помнит такого декабря. Окна в комнате закрыл толстый ледяной панцирь, и на полу, ближе к балкону, установилась твердая минусовая температура.

Софья Николаевна зажгла на кухне все четыре конфорки и осталась стоять около плиты, спрятав ладони под мышками. В этой позе она стояла бесконечно долго, пока за дверью не раздалось тоненькое звяканье ключей и старухин низкий голос:

— Ба-а, племяш дорогой…

Софья Николаевна метнулась открывать, будто только и ждала этой минуты.

— Ой, ой, мамочка… скорей входи, сосулька же, как хорошо, что я протопила.

Вместе со Старухой в дверь вошел длинный, почти до дверного косяка, парень. Не успел разойтись тугой, словно обтянутый резиной, клуб холодного воздуха, как Полина Андреевна с костяным стуком сбросила валенки и к теплу топ-топ.

— У-ух! — сказала она. — Народищу, черт возьми, в трамваях… Собаку покормила, зятьку носки отвезла, а то совсем скрючился в своих сапогах.

— А где Иван сейчас работает? — спросил племяш, появляясь на кухне в темно-синем шевиотовом костюме.

— Воздух пинает, — ответила Старуха, отдирая от бровей льдинки. — В милиции работает. Я ему сто раз говорила, иди на завод — и зарабатывать будешь, и семья успокоится. А то оторвут где-нибудь бандиты голову.

— На той неделе, кажется, — ввернула торопливое слово Софья Николаевна, — на Гришку — уполномоченного — двое с ножами набросились.

— И-идди-ка ты, — осадила ее Старуха. И племяннику: — Сейчас кормить буду, дай только руки согрею, — и протянула к огню скрюченные пальцы. Они были сплошь покрыты коричневыми веснушками, словно чешуей. Не руки — лапы орла.

Парень тоже был веснушчатый. Его кулаки напоминали размерами двухпудовки, и было непонятно, как он ухитрился просунуть их в узкие рукава пиджака.

— Замерз, поди? — спросила старуха.

— Нет, — ответил племянник. — Холодно. В кузове ехал на попутной.

— Дурак, — сказала Старуха. — Ну кто же так ездит?

Парень смущенно хлопал рыжими ресницами, переступал с ноги на ногу, и от этого кулаки свободно раскачивались.

Полина Андреевна разогрела борщ, скоренько поджарила камбалу и налила племяннику стакан водки, которую он выпил равнодушно, никак не высказав своего отношения к этому интересному напитку, и начал жевать щи с хлебом. И стал рассказывать о цели своего визита. Приехал он из района. Жизнь в селе хорошая: идет большое строительство, и Нюрка Ванеева получила отдельную квартиру. Дядя Спиридон собирается на пенсию.

— Иди ты! — ахнула Старуха. — Неужто на пенсию? Ох, Спирька, Спирька…

— Дядя Спиридон уходит на пенсию и хочет продавать дом. Он желает уехать на юг, на Черное море, завести там виноградник и греть кости, — сказал племянник.

— Ну, да-а, — затрубила Старуха. — А больше он ничего не хочет? Дом же твой, его тебе отец оставил. А Спирька у тебя как квартирант. Пусть он в документ заглянет.

Племянник согласился, что это так. А дядя Спиридон этого не понимает.

— Он уже продал корову и гонит меня с сестрой Валентиной в общежитие. «У нас, — говорит, — отец был стахановский работник, нам, — говорит, — колхоз обязательно даст квартиру».

— Как бы не так! Вот адамина чертова. А ты чего молчишь? А ты чего молчишь? — говорю.

— А я чего? — ответил племянник. — Я не молчу. Но дядя Спиридон ничего слушать не желает.

Парень отодвинул тарелку, провел по губам тыльной стороной ладони.

— Тетя Поля, вы бы приехали, — жалобно попросил племянник. — Хоть бы на один день. А, тетя Поля? Мне все говорят, зови тетю Полю. Без нее ничего не получится.

— Я приеду, — согласилась Старуха. — Это же придумать надо — дом продавать. Вы там чокнулись, наверное, все… Так и скажи, на той неделе приедет тетя Поля. И председателю скажи, я ему тоже мозги вправлю. Кто он там, председатель или кто, почему за народом не смотрит? Я вот только пенсию получу и поеду.

Племянник успокоился и сказал, что его отпустили только до вечера. И пока он обувался и натягивал на себя толстое и, видимо, тяжелое полупальто, Старуха, как тигр в клетке, металась по кухне, грызла папиросу и сквозь зубы басила:

— Черт-те что… я наведу порядок!

Софья Николаевна купила полтора десятка праздничных открыток. Принесла их в хрустящей желтой бумаге. Бумагу расправила ребрами ладоней, аккуратно сложила и сунула под матрас. Хорошо рассмотрела каждую открытку, поворачивая ее и так, и эдак. Из шкатулки, в которой хранились нитки и пуговицы, вытащила скрюченный шариковый стержень, сунула его в карман пальто вместе с открытками и собралась было к подруге Зое, которую все звали Зоха — она жила этажом выше, и Софья Николаевна помогала ей нянчить внука и вести хозяйство. Но Зоха пришла сама. Вот уж вылитый батько Махно, только раза в четыре крупнее.

— Идем, Сонька, — сказала Зоха.

— Подожди минуточку, — попросила Софья Николаевна и, скосив глаза на стенку соседки, напряглась, — к ней, кажется, кто-то пришел…

— А-а-а, — сказала Зоха. — Айда.

— Тс-с… — развернула ушко к стенке. — Ну конечно, телемастерша, собственной персоной. Как это она? — Софья Николаевна резко подскочила к гигантской Зохе, покрутила у нее под носом пальчиком и стала говорить, подражая голосу телемастерши: — Ты, мой дорогой муж, забыл свои обязанности: а) вынести мусор, б) вымыть полы, в) сготовить обед.

— Айда, — сказала Зоха.

А телемастерша, соседка по этажу, работавшая в телеателье, тем временем изливала Полине Андреевне душу. Муж ушел утром к своим родителям отдать восемь рублей долга и до сих пор не вернулся.

— Каков поганец! Тетя Поля, ни слова… Я ничего не хочу слышать в его оправдание. Он недостоин той заботы и теплоты, которыми я окружила его. Хватит. Пусть остается там и целуется со своими вонючими стариками-подстрекателями, если ему так нравится. Завтра же выпишу его и вещи выброшу на балкон. Отработает их и пусть забирает. Видеть его больше не могу, и дышать с ним одним воздухом просто противно.

А Старуха говорила ей своим низким голосом, от которого, как от стиральной машины, дрожала стена:

— Брось дурью мучиться.

Проснулась Софья Николаевна чуть свет и сразу же поняла, что сегодня обязательно съездит проведать старшего сына Виктора. Витька — золотой человек, и все его любят. Картина висит на стене — он рисовал. И диван сам сделал, и тумбочку. Тумбочку, когда ему еще лет десять было. Подбежал он тогда к матери и, захлебываясь от радости и поблескивая глазами, заговорил: «Все сделаю для тебя, мамочка, и стулья, и шифоньер, и диван. И ты будешь ползать, как змейка». — «Спасибо, миленький, — ответила она, — что считаешь свою мать змеей». И Витька всю ночь проплакал, просил прощенья и говорил, что хотел сказать — красивая.

Софья Николаевна быстро встала, выключила настольную лампу — она боялась темноты — и стала собираться. И потянулись длинные бессмысленные часы. Она стояла у окна, перекладывала в шифоньере вещи, выправляла на кровати подзор, минут сорок выбирала катышки с пухового платка. Но наконец собралась. Из коридора она весело крикнула на кухню Старухе:

— Без меня тут не скучайте, пропаду — не вспоминайте!

В обеденный перерыв забегала вчерашняя телемастерша. Интеллигентная стройная женщина в черных лакированных туфельках. У нее были заплаканные глаза, и кончики тонких пальцев дрожали, когда она поправляла волосы.

— Не приходил, — всхлипнула она. — Никак не пойму, Полина Андреевна, в чем же моя вина? Разве я когда запрещала бутылку? Вы же знаете, как он пьет.

— Глот хороший, — подтвердила Полина Андреевна.

— Все я терпела. Вы не подумайте, я не жалуюсь. Мы же не дети. Зачем же он так?

— Не стони. Придет, никуда не денется твое золотце. Самоварное.

— Вы думаете, придет?

— Х-ха, а то…

— Должен прийти, правда?

— У тебя что, свежая газета? Оставь-ка до вечера. Что там Индира Ганди делает? Все смотрю за ней. Первый раз вижу, чтобы баба верховодила.

Телемастерша грустно покачала головой:

— Вы, Полина Андреевна, совсем как молодая. А вам уж, наверное, за шестьдесят перевалило?

— За восемьдесят, милая моя, за восемьдесят.

— А-а! — сказала Софья Николаевна, вернувшись от сына. Она сразу прошла на кухню, где сидела на опрокинутом табурете Старуха. — Встретили хорошо. — Рывком сдернула с себя платок. — По рюмке выпили. А-а, — оторвала пуговицу на пальто. — Рюмочки, как у немцев. Наперстки не наперстки, а крышки от одеколона. Вот-вот. Вити не было, он сейчас по две смены работает, чтобы долг отдать за кооперативную квартиру. Ну, вот скажи мне, зачем так здоровье надрывать? Кому это нужно будет — расплатится и сляжет? Теща его с тестем, правда, немного помогли: холодильник продали, тещину доху и платок, пуховый платок, а до чего нежный и пушистый, через кольцо протягивался. Они и мне сказали: помоги, чем можешь. А чем я помогу? Это, знаешь ли, у меня их двое. И если каждому помогать, это же надо какое здоровье иметь… Поработай, говорят, немного. Как же… спешу, бегу и падаю… Могли и у меня жить. Никто не гонит. Я даже квартиранта хочу пустить, чтобы не быть одной. Больно мне, что ли, деньги нужны? Я вот возьму килограмм костей на рублевку, и мне на десять дней хватит.

Старуха вязала и не поднимала головы.

— Дело не в рублевке и не в квартиранте.

— А чего же тогда?

— А то не знаешь? Память. Помнишь, на Санькиной свадьбе ты самогонки наелась и закрылась на кухне с Федькой-литейщиком. Все гости сразу уходить стали.

— Ну? — насторожилась старушка.

— А ты не помнишь, что тебе Витька говорил на своей свадьбе?

— Он много говорил. Он даже целовал меня в щечку.

— А не помнишь, как он сказал: пошла бы ты куда-нибудь, а то все испортишь.

Софья Николаевна минуту подавленно молчала.

— Ну, знаешь ли, — наконец проговорила она. — Если так все помнить, и удавиться можно.

— А ты как думала? Все забывается только до поры. Ан вдруг что-нибудь случится — все сразу вспоминается.

— Если так рассуждать, выходит, мне рожать прикажешь заново?

— Опоздала, милая, — зло сказала Старуха. — Твою жизнь делить надо на кого-то, кому она нужна.

— Че-е-во-о?

— Ничего, хорошая погода. И свои кастрюли мой, я за тебя больше мыть не буду. Ишь, барыня…

— Ну, знаешь ли… Хорошо! — Софья Николаевна застегнула пальто, сгребла пятерней платок со стола. — Вот возьму и устроюсь на лето гардеробщицей. Меня давно зовут. — Посмотрела с превосходством на Старуху. — Да-авно зовут! Все.

И она ушла в комнату; бурчала, всплескивала руками, шлепала ладонями по бедрам, стояла у окна, поправляла подзор на кровати, перебирала белье в шифоньере. Но самое скверное — кончились деньги.

— Дорогая Полина Андреевна! Спасибо, проходить не буду. Я на минуточку, только обрадовать вас. Как я говорила, никуда он не денется… Придет, зря, что ли, мы прожили вместе четыре года. Когда я вышла от вас, сразу побежала в «полуфабрикаты» и взяла килограмм теста в мешочке. И домой. Сижу, жду. Слышу, приходит. Глаза опустил, пальцем в пиджачную петельку залез и крутит пальцем. А я, как ни в чем не бывало, говорю ему спокойно: во-первых, не рви пиджак, он ни при чем, во-вторых, ты, милый, забыл о своих обязанностях. Схватила мешок с тестом и ка-ак надену на его голову! Аж тесто по плечам потекло. Он обрадовался, полез обнимать меня, а я говорю: нет, милый мой, слишком легко тебе все достается. Сходи сначала выбрось мусор из ведра.

А пенсии все не было. Полина Андреевна капитально готовилась к поездке в деревню. Она стирала халат, кофты, юбки, все это укладывала в квадратный сундучок.

— Значит, уезжаешь? — позевывая, спрашивала Софья Николаевна.

— Что это значит — уезжаешь, — сердилась Старуха и сплевывала в мусорное ведро, тем самым избавляясь от дурного глаза. — Когда надо будет, тогда и поеду. Это еще дожить надо.

А за последние дни Старуха заметно сдала. Плечи стали широкие и худые, словно она надела бурку, и щиколотки сделались такие тонкие, что казалось странным, как они выдерживают тело. От Старухи постоянно попахивало валерьянкой…

— И чего вы это, тетя Поля, ходите в одной кофте, — как-то сказала Софья Андреевна. — Мороз же. Надели бы себе пальто.

— Да-а? — протянула Старуха таким тоном, словно ей сказали: отдай последний рубль. — Руки у меня связаны будут. Что я смогу делать?

— Вечно бы вам что-нибудь делать, — сказала Софья Николаевна куда-то в сторону. И, решив поесть, достала из стола две французские булочки. Когда она положила их вместе, они напомнили два домашних башмака.

В комнате Софьи Николаевны были аккуратно разложены на столе те самые открытки с цветами. И вое они были подписаны одним и тем же почерком, шариковой авторучкой, и шарик порой скользил по глянцевой бумаге. Открытки были подписаны сыновьями, близкой и далекой родней, знакомыми. И все они поздравляли дорогую маму, дорогую сваху, дорогую подругу с праздником и желали нового счастья, долгих лет жизни, а главное, хорошего здоровья.

— Этот чертов високосный год, — донесся с кухни тяжелый рокот, понизу приполз в комнату, словно холодный воздух. И через мгновение Софья Николаевна была уже на кухне.

— Длинный год, — подтвердила она.

— Длинный, дура, все года длинные. Високосный год, — что-то обязательно должно быть. Старики говорят, мор упадет. Только вот на что — на людей, на растения, на скотину?

Софья Николаевна каждый вечер смотрела у Зохи телевизор и поэтому сразу сказала, выбрав самый лучший вариант:

— Пусть на агрессоров.

— Как бы не так, — пророкотала Старуха. — Эту скотину никаким мышьяком не возьмешь… Не дай господи — война. Я во время войны во вредном цехе работала, в травилке. Все план давали, все, как могли, дело ускоряли. Никелевую ванну голыми руками чистили, по рукам экзема пошла. Руки до локтей стали как кусок мяса. Кондукторша высадила из трамвая. Эх и ревела я. Господи, за что? Так, зареванная, и пришла к врачу. Давай, говорю, справку, что она не заразная. Перед людьми совестно.

— Ну что ж, всем трудно было.

Старуха вдруг заревела:

— Не тебе судить. Отсиделась в гардеробе.

— И не тебе тоже. Вон, вяжи свои носки. Я двоих воспитала, в люди вывела.

Старуха схватилась за поясницу, и ее некрасивое грубое лицо стало совсем нехорошим от боли.

— А я вот не вывела. Не успела. Один погиб в сорок втором, другой — от ранений в госпитале, в Казани.

— Тетя Поля… тетя Поля…

— Ну, чего уставилась? Поясницу собаки грызут. Погода изменится. Пойду, полежу.

Чистый голосок телемастерши, красивый, как у Гелены Великановой:

— Вы только подумайте, Полина Андреевна, какое нахальство сотворила соседская Галька. Ворвалась ко мне в квартиру за утюгом и увидела на столе духи за пять рублей сорок копеек, которые с розовым маслом. Она так и схватила флакон. Нет, милочка, — сказала я, — и муж Вася сказал: нет, уважаемая. Этот дорогой флакон духов за пять рублей сорок копеек с розовым маслом мне подарил от имени месткома коллектив наших мужчин. Всем подарили нормальные подарки за один рубль двадцать копеек, а для меня наш коллектив мужчин собрал по подписке деньги дополнительно.

— Тебе не собери, — сказала Старуха. — Тогда хоть увольняйся.

— Почему же, — ответила телемастерша. — Наш коллектив мужчин знает, кого уважать. А так как мой подарок самый дорогой и чтобы не было разных разговоров, я при всех открыла флакон, сама понюхала и всем женщинам дала понюхать, а некоторые даже и на пальчик взяли.

И в самый разгар интересного монолога вернулась от подруги Зохи Софья Николаевна. Глаза у нее были красные, веки натертые.

— Ты чего? — спросила Старуха. — Лук резала?

— Картину смотрела по телевизору. Опять про войну. Он остался инвалидом, обе ноги оторвало, к жене не захотел ехать — безногий… Он так переживал…

Все замолчали. А Полина Андреевна сказала:

— Чего он там… Пусть хреновый мужичишка, а бабе покрышка. Во время войны чего только не было. И у нас в травилке… Чего уж там… — И она замолчала, словно прислушиваясь к себе.

Достала из деревянного ящичка, стоящего на столе, рыжий пузырек и чайную ложку. На кухне запахло валерьянкой.

Пенсия должна быть завтра. Кряхтя и охая, Полина Андреевна выгладила высохшие халат и белье. Ее дорожный чемоданчик был готов. А у Софьи Николаевны деньги совсем кончились, до копейки. И она менялась прямо на глазах. Лицо у нее стало бесстрастное, отчужденное, все покрылось резкими, сухими морщинками. Движения ее замедлились. И как-то сразу обнаружилось, что делать на земле в общем-то нечего. Час за часом она сидела на стуле за шифоньером, час за часом смотрела на одну и ту же ножку стола.

К вечеру, сразу после работы, к старушке зашел Витькин приятель Сережа. Старушка оживилась, словно к ней подключили ток. Она поправила подзор на кровати, пододвинула к Сереже пепельницу и достала неначатую пачку сигарет.

Разминая сигарету, Сережа одновременно блуждал задумчивым взглядом по комнате.

— Теть Соня, как жизнь? Открытки собираем?

— Дарят к празднику, — нахмурилась Софья Николаевна. Одним движением, словно игральные карты, сгребла в стопку и спрятала под подушку. — Как надумал зайти?

— А как ты смотришь, тетя Соня, если бутылочку трахнуть?

— Да господи, чего спрашиваешь? Стакан тебе, что ли?

— А если я не один? А если у меня друг на улице остался?

— Ну так и зови его. Надо было сразу. А то еще подумает человек чего-нибудь.

И Сережа привел с улицы рыхлого, а может, опухшего дядьку, у которого отеки под глазами напоминали полтинники. Дядька очень хотел произвести хорошее впечатление. Он дышал в сторону, за каждое свое движение извинялся. И разве только на одной ноге не стоял.

Софья Николаевна принесла тарелки, принесла вилки, принесла нож, принесла хлеб и пошла было еще за чем-то. Но Сережа поймал ее за рукав и сказал, что бегать хватит. Надо сперва поправиться.

— Тебе, тетя Соня, полный или как?

— Ох, — игриво махнула ручкой Софья Николаевна и, порозовев, отвернула лицо к стенке. — Много ли мне надо? Как птичке.

И Сережа налил ей полный стаканчик.

— Паша большой человек, — начал Сережа, закуривая. Его друг опустил глаза и задержал дыхание.

— Семь лет Паша работал следователем.

— Да, — сказал мужчина. — Это правда. Стоял на страже законности.

— Потом перешел в участковые, — продолжал Сережа.

— Было дело. Ближе к дому.

— А сейчас работает в нашем цехе подсобником, потому что хочет сохранить семью, а ненормированный рабочий день семью разрушает.

— Это так, — сказал Паша и неожиданно жутковато засмеялся: — Гы-гы-гы…

— Вот смотри, теть Соня. Паша, что такое статья номер 130?

— Статья 130 есть суть клеветы. Современным достижением юридической науки клевета есть распространение заведомо ложных, позорящих другое лицо измышлений, наказывается лишением свободы на срок от одного года, или исправительными работами на тот же срок, или штрафом до пятидесяти рублей.

— Пятьдесят рублей, теть Соня. Надо же, бочку молока можно купить. Паша все знает, теть Соня. И если бы не семья — далеко пошел бы. Семья его затормозила.

— Семья — большая трудность в наше время, — сказал Паша. — Давайте еще по одной.

— Вы все такие интересные, молодые и симпатичные, — Софья Николаевна тоже пригубила свой стаканчик, понесла его на стол, но передумала и выпила до дна.

— Тетя Поля! — закричала она, услышав в коридоре скрип половиц. — Заходите к нам, тетя Поля.

— Ну, чего там? — спросила Старуха своим неповторимым голосом, появляясь в дверях. — Ай, стол, да разве можно так? И ты тоже мне хороша, хозяйка называется, хоть огурец, что ли, сейчас принесу. — И несмотря на дружный крик: не надо! — она все-таки принесла с кухни большой, как валенок, желтый огурец. Пить она не стала, она сказала: ну ее к черту, — разрезала огурец и каждому положила мягкий неровный кружочек.

— Тебя я где-то видела, — сказала она Паше. — Не в магазине ли? В штучном отделе?

Паша обиделся:

— Может, и там. Но там я бываю редко. Я сейчас и всю жизнь связан с производством. Еще я светил в юриспруденции. Сажал и миловал, как бог.

— Батюшки мои, — протянула Старуха, и на губах ее появилась непочтительная улыбка, и она покачала головой.

— Давай потанцуем? — предложила Софья Николаевна. — Я сейчас у Зохи возьму проигрыватель, а у меня есть пластинка: вальс-бостон — задает хороший тон. Во-от!

— Хороший тон мы задавали во время войны, — сказал Паша. — Здесь! Вдали от огненной черты. Народ мобилизовали на трудовой подвиг.

— На нашем карбюраторном, — радостно пояснил Сережа. Он гордился своим другом Пашей и при каждом удобном случае стремился показать его с хорошей стороны. — И вы там работали, тетя Поля. А может, вы и встречались.

— Возможно, — сказал Паша. — Но я не помню. Я отвечал за фронт. Ко мне таких приводили пачками. Как рукоятью пистолета шарахнешь по столу — даешь план, или сейчас же в расход…

— Те-тя По-ля, — тоненько и кокетливо пропела основательно захмелевшая Софья Николаевна. — Чего это вы ноздрями шевелите? Ай-яй-яй! С вами человек разговаривает, а вы шевелите ноздрями.

Старуха сидела белая, как покрытая мучной пылью. Сощурившись, она смотрела на Пашу. Губы у нее были сжаты; мелко вздрагивал подбородок. И на изуродованных экземой руках резко проступала желтая чешуя веснушек.

— Ты почему здесь сидишь? — тихо спросила она Пашу.

— Вот, с другом зашли.

— А почему к тебе не зашли? У тебя что — дома нет? Один живешь? Бабы нет, детишек?

— У меня тупая баба, — гордо сказал Паша.

— Какая же ты сволочь, — проговорила Старуха, и по ее побледневшему, грубому лицу, по шершавым щекам поползли почти невидимые слезинки. — А это ты видел? — она протянула к его красному отечному лицу свои скрюченные пальцы, свои изуродованные руки, похожие на лапы орла. — А Степана, мужика моего… Его, инвалида, в сорок третьем от верстака увезли в больницу. Прибежали ко мне, умер, говорят. А я — ба-атюшки… А ты еще сто лет будешь жить. Господи… Ну за что ты отмечаешь долгой жизнью…

А слезы сползали по ее щекам. Старая она была, невозможно древняя, почти умершая, но еще живая…

— Я шпионов ловил, — тихо сказал Паша.

Сережа уткнулся в тарелку и терзал вилкой огуречный кругляш.

Софья Николаевна неуверенной рукой налила свой стаканчик, медленно и гулко выпила. И сказала:

— Я тоже работала в гардеробе. Умора-а…

— Я пойду, — сказал Сережа.

— Все приходят и уходят, — запела Софья Николаевна. — Ах, мать твою жизнь… И нету никого…

В своей комнате Полина Андреевна почувствовала, что силы покидают ее. Сломалась пружина, которая держала тело. И тело стало мягкое, как тесто. И Старуха легла и натянула на себя жесткую и холодную, накрахмаленную простыню.

Она ворочалась, искала такое положение, чтобы не давило сердце и дышалось легче. Мысли ее путались. Она продолжала думать о людях, которым завидовала, которых обидно жалела и презирала за то, что они живут и при этом никому не нужны. Никому не нужные люди живут…

Как бы в отдалении стояли другие больные мысли, которые не подпускать к себе становилось все труднее и труднее. Давно бы надо быть в деревне. Там без нее все пропадут. Что еще он успел натворить за это время? Спирька?.. Но вот пенсия… С голыми руками не поедешь… Думала она, и сердце словно останавливалось. И опять Старуха перевалилась на другой бок — так, ей казалось, легче дышать будет.

Дело, по всей видимости, шло к рассвету. В комнате было светло. Необычный белый свет исходит от стен. За окном шумел озябший ветер и просился в жилье.

А воздуха в комнате становилось все меньше и меньше. И Старуха поняла, что еще немного — и воздуха не будет совсем. И тогда она встала. Она сумела найти ту самую пружинку внутри себя, которая держит тело, которая делает человека человеком. Смотря прямо перед собой, она, как слепая, вытянула вперед руки и шла, пока не натолкнулась на дверь Софьи Николаевны и не открыла ее. Старуха вцепилась в гладкую трубу кроватной спинки и хрипло и отрывисто сказала:

— Соня… умираю… Соня…

Софья Николаевна спала, отвернув личико к стенке. Но было похоже, что она не спала, потому что быстро и четко сказала:

— А? Вы чего, тетя Поля? Все спать. Будет утро, схожу за бутылкой. О-ой! — она глубоко, с перерывами вздохнула, и голова ее упала на подушку.

Снова, как слепая, держась за белые стены, Старуха выбралась на лестничную площадку. И еще успела стукнуть в соседскую дверь, а может, стукнулась, когда оседала на пол, потому что та самая пружинка, которая держала тело, опять пропала…

Потом бегали соседи… Служба «Скорой помощи» увозила Полину Андреевну.

Надо же, чрезвычайно энергичной проснулась Софья Николаевна.

— Елки-палки, лес густой, все нараспашку, — бормотала Софья Николаевна, запирая на задвижку входную дверь.

Она прошлась по кухне, ополоснула стаканы, поправила на плите банку с обгоревшими спичками. Долго стояла и смотрела в окно.

Чудным образом переменилась за ночь погода. Как-то сразу отпустил мороз, и, мало того, наверное, прошел дождь: на стекле еще держались крупные редкие капли. Не иначе откуда-нибудь с юга пожаловал циклон.

Вовсю разыгрывался мрачный, совсем осенний, с лужами и влажными деревьями, свинцовый, беспробудный день. И по улице в этакую рань шла свадебная гурьба: пьяненький мальчик-жених, как белая птица — невеста (ветер шевелил белые кружевные перья) и носатый гармонист в резиновых сапогах.

— Надо же, — сказала она весело. — Тетя Поля как долго дрыхнет. Будет потом бегать и стонать, — ах, это не сделала, ах, то не успела… Ах, ах! Ох, ох!

В дверь постучали. Софья Николаевна открыла.

Девчушка в цигейковой шубке принесла пенсию.

ДЕНЬ ДО ОБЕДА

Рано проснулся нынче Федор Павлович. Взглянул на настенные ходики: маятник был неподвижен, вчера опять забыли подтянуть гири. А по свету не догадаешься, сколько времени — летом света одинаково много и в четыре утра, и в девять. Но по той особой тишине, когда кажется, что все вокруг замерло или притаилось, Федор Павлович понял — еще очень рано.

Но что толку лежать, много не вылежишь. Не спится — нужно вставать и заниматься делом. Федор Павлович сунул ноги в тапочки.

Он умывался, ходил по комнате, раздвигал шторку на окне и уже ни на минуту не выпускал свои служебные дела из головы. А память у него была надежная. Когда месяц назад его принимали заведующим гаражом, он, казалось бы, наскоро осмотрев хозяйство, столько цифири потом выложил директору, что тот присвистнул:

— И еще что-нибудь держится в вашей голове?

— Держится, — ответил Федор Павлович серьезно. — И добавил, и трудно было понять по голосу — хвастается он, гордится, дерзит ли директору: — Тридцать первый год с машинами.

— Так вот, без перерыва?

— Без перерыва.

— А желание появлялось, ну хотя бы изредка, сменить профессию?

— Нет, не появлялось.

— Н-нда… Завидую и восхищаюсь. Ну что ж, будем думать — гараж в надежных руках.

Так под началом Федора Павловича оказалось автохозяйство сравнительно небольшого, по нынешним временам, комбината. Всего сорок единиц, но каких…

Первое впечатление оказалось правильным — много лет здесь была тайга, а медведь был прокурором.

Федор Павлович позавтракал и стал собираться в гараж. Он подергал, растягивая, воротник свежей военной рубахи, годной на все случаи жизни, подтянул у часов гири, старательно причесался перед зеркалом.

— Чего так рано? — проснулась жена.

— Мух ловить, — ответил Федор Павлович и добавил: — Спи давай, рано еще. — И вышел.

Он вышел и подумал: все, что касается жены, вроде бы и с лаской делается, а получается грубовато. С чего бы такое несоответствие?

Федор Павлович стоял возле окна, курил и подумывал, за что бы взяться, и в размышлениях его была нерешительность, словно несколько дел требуют одновременного вмешательства. И тревога непонятная на душе, словно что-то должно случиться.

Он уже докуривал папиросу, когда увидел — к гаражу спешила диспетчер Клава, молодая, но серьезная женщина, сильно болеющая за производство. На ней была зеленая кофта, полосатая юбка и туфли на очень толстой черной подошве. Как из чугуна отлиты подошвы, и Федор Павлович тут же пожалел Клаву: тяжело, наверное, скакать в таких по местным колдобинам.

Клава зашла в бытовку и остановилась против Федора Павловича. Она запыхалась, но тем не менее сразу перешла к делу.

— Федор Павлович, горим, — начала она. — Состав должен прийти. Вот-вот. Звонили сейчас… Я прямо к вам.

— Тише, Клава. Если горим, то не видно дыма.

— А состав? — спросила Клава. — Разве это не пожар? Какой вы непонятливый. Приход состава равносилен пожару. Только гореть будет не оборудование, а государственные денежки. Я уже прикинула — сот пять, как минимум, выкинем штрафу.

— Не понимаю, зачем выкидывать?

— Странно, что не понимаете. — Клава сняла туфлю, двумя руками приподняла ее и вытряхнула камушек. — Грузчики есть, а где брать машины? Сами же вчера говорили, что нет ничего. Кто в командировках, кто чинится, а других — так вы уж всех разогнали.

— А вот это не твое дело, — нахмурился Федор Павлович. — Занимайся чем положено.

С его лица исчезли остатки утреннего добродушия. Он подумал, что девчонка ерунду несет… Хотя, в общем-то, она недалека от истины. Техника или на ремонте, или в разъезде, остатки вчера были так жестко распланированы, что о них и думать нечего. А кто-то ходит с обходным листом, увольняется: порядки новые не понравились… В гараже бездействует только одна «Волга».

Федор Павлович исподлобья взглянул на Клаву. Она стояла, поджав губы, соблюдая гордый, незаслуженно обиженный вид. «Совсем девчонка, — подумал Федор Павлович, — могла бы еще жить за папин счет, как это часто бывает сейчас. Так нет же, производство спасает…»

— Когда состав, говоришь?

И она ответила с вызовом:

— Не знаю, может, через пять минут, может, через два часа.

— Вот если через два часа — то очень хорошо. Я тут разберусь, и что-нибудь придумаем.

Федор Павлович проследил, как уходила Клава на своих толстых подошвах, и вдруг вспомнил, что у его шофера Петрова на ботинках тоже толстые подошвы. И мгновенно пришло решение — отозвать Петрова из отгула. От внезапной радости Федор Павлович хотел окликнуть девушку, но та, мелькнув полосатой юбкой, скрылась в воротах столярного цеха. Так-так, идея есть!

«А посажу-ка я Петрова на две машины, — стал обдумывать мероприятие Федор Павлович. — Одна будет стоять под погрузкой, другая — под разгрузкой, только успевай переставлять. А Петров пусть немного покрутится. А отгуляет в следующий раз. Я ему два отгула дам, допустим, в четверг и в пятницу. Сразу почти неделя отдыха — чем не отпуск».

В дверях появился Парамонов, шофер с «газика», известный бузотер.

— Все, дядя Федя, сегодня получаю расчет.

— Ну что ж, счастливого пути, — сказал Федор Павлович и вновь подумал, как ловко он сообразил с двумя машинами и Петровым, и почувствовал, как теплой волной накатывает на него доброта. Он увидел, как на латунных пуговицах пиджака Парамонова прыгают блестящие пятнышки, а рубашка у Парамонова свежая, и весь он какой-то посветлевший. Неожиданно для себя Федор Павлович сказал: — В общем-то тебя никто не гонит. Так-то ты работать можешь, тебе только рога надо было сшибить.

— Хм, двадцать пять на двадцать пять…

Парамонов достал спичку и стал ее покусывать. Все знали, что таким образом он заставляет себя думать.

— Не-а, дядя Федя, я у тебя, наверное, не останусь. Ишь — рога сшибить… Много тут всяких охотников… Да если хочешь знать — без рогов я сам себе ни к чему.

— Ну, как знаешь, иди тогда куда-нибудь в мелкую шарагу, может, приспособишься.

День начинался, но в бытовку никто еще, кроме Парамонова, не заходил. С одной стороны, якобы все правильно: каждому работа была определена еще вчера, никто не суетится, все заняты своим делом. Но с другой стороны, казалось бы, и зайти можно было, ну хотя бы поздороваться, спросить, допустим, нет ли каких изменений в графике. Да мало ли о чем спрашивают сослуживцы по утрам друг у друга.

Это озадачило Федора Павловича — с чего бы вдруг все стали такими деловыми?

— Антипов, — крикнул он, сильно напрягая грудь.

— Чево? — появился на пороге Антипов.

— Вы что, вымерли там?

Антипов долго соображал, о чем речь, а когда понял — ответил:

— А… Да нет, ничего…

Федор Павлович пристально взглянул в полусонное лицо Антипова, но оно ничего не выражало.

Федору Павловичу это тоже не понравилось.

«Надо бы собрать всех и хорошенько поговорить, — подумал он. — А если у кого вдруг окажется камень за пазухой, сделать так, чтобы его не было. А впрочем, чего обманывать себя, чего обольщаться, как школьнику, — валуны таскают за пазухой, пиджаки на груди не сходятся. Дисциплина не выпивка, не каждому нравится».

— Ты вот что, Антипов, скажи там: если кому что надо, пусть торопятся, я отлучусь минут через двадцать.

А потом добрых сорок минут шла полоса обычных каждодневных хлопот. Федор Павлович кому-то в чем-то отказывал, кто-то в чем-то отказывал ему, он подписывал путевые листы, ходил проверять, туго ли затянули какой-то важный болт. Наконец он позвонил диспетчеру Клаве и узнал, что состав чуть-чуть задерживается, но должен быть вот-вот. И тогда он решил, что пора, и отправился на «Волге» за Петровым. Персонально отправился.

Василий Петров жил в центре города, в старом пятиэтажном доме, занимая с матерью одну комнату в коммунальной квартире. Пришлось долго звонить, пока, наконец, не появился на пороге Василий — хорошо загоревший спортивный молодой человек в синих плавках и желтой майке.

— Что, не ожидал? — сразу спросил Федор Павлович и прошел в коридор.

— Вот так здорово, — искренне обрадовался Василий.

— А чего ты сияешь? Ты же не знаешь, с чем я пришел.

— А неважно. Я, между прочим, сам собирался к вам заскочить.

— Это еще зачем? — удивился Федор Павлович. — В момент отгула ходить на производство — это, знаешь ли, не патриотизм, это глупость.

Федор Павлович говорил, а сам оглядывал комнату. Смотри-ка ты, кто бы мог подумать, на стене — портрет Пушкина, соответственно и книжки имеются. Магнитофон, транзисторный приемник «ВЭФ». Зайдешь и не скажешь, что здесь простой шофер живет, — студент или инженер. А на работе особенно и не заметно парня.

— Так чего ты хотел прийти сегодня?

— Заявление подписать, Федор Павлович. Увольняюсь.

— Для начала — ничего, — опешил Федор Павлович. — Сам придумал или кто подсказал?

— Да вы не так меня поняли, Федор Павлович. Я вовсе не по каким-то соображениям. Мне до армии три месяца осталось, отдохнуть хочу.

— Устал? — сочувственно спросил Федор Павлович.

— Не то чтобы устал, а просто, как бы вам сказать, ну, сами понимаете, армия все-таки, ну, надо немного отдохнуть.

— Ага, понимаю. Пахать на тебе будут в армии. И сейчас на тебе воду возят. На курорт съезди, в Анапу или Мацесту.

От неожиданного поворота разговора Вася даже перестал натягивать на широкие плечи тугой спортивный свитер.

— Какая там Анапа, Федор Павлович, тут бы чего-нибудь попроще: в кино сбегать лишний раз, магнитофон послушать. Утром проснешься, и никуда не надо бежать. Я уже не помню, когда так было.

— Сам вижу, Вася, как утомился ты от многолетнего тяжелого труда. Что и говорить, Вася… Но шутки в сторону, у меня нет времени заниматься болтовней. Послушай совет старого человека, милый друг Василий. Между прочим, мой младший сын старше тебя годков на семь. Так вот что я тебе посоветую: убери-ка свое заявление, а лучше всего — порви и никому не рассказывай. Погляди в окно и сообрази — лето сейчас. Через пару недель ты уедешь на уборку урожая. Заработок у тебя не ахти какой, из хрусталя не питаешься. И мать у тебя в лесоцехе работает. Тоже не очень, чтоб шибко, получает. А в сельских краях ты сможешь хорошо подзаработать. Второе — в армию уходишь, мать остается. Вдруг у нее возникнут какие трудности, потолок, допустим, обвалится. Она ко мне — р-раз, Федор Павлович, вроде того, помоги, потому как сын находится в рядах Советской Армии. А ушел ты от меня — значит, пока ты служишь, я отвечаю за твою родительницу. А в другом случае я могу руками развести — извините-простите, мне до вашего потолка нет никакого дела, он мне, извините, до лампочки. Усек? Дальше — лучше. Отслужил ты в армии, приходишь ко мне, говоришь: дядя Федя, я у тебя работал, ты меня знаешь, принимай. Я, конечно, приму, но хорошую машину гарантировать не могу: а вдруг тебе через месяц опять отдохнуть захочется. И о денежной помощи речи быть не может. И с квартирой опять все заново. А эта комнатка вас не устраивает, сам вижу. А теперь подумай и решай. Кстати, для тебя сегодня есть хорошая работенка. Универсалом будешь сегодня, на двух машинах. Ты давай приводи себя в порядок, быстренько завтракай, а я тебя подожду в машине.

Первые дни на новом месте заваривались круто.

Сказал одному:

— Отвезешь снабженца на мебельную фабрику.

А тот ответил:

— А на кой хрен? Чего он там забыл?

— Да как ты разговариваешь?

— Ах ты, девять на двенадцать, не нравится… Вот сам и вези, если хочешь. А у меня искры нет — в баллон ушла.

Посыпались, естественно, увольнения. Гараж перешел на осадное положение.

Но это было месяц назад. Казалось бы, сколько воды утекло с тех пор.

Сегодня все складывалось хорошо. Сложные задачи решались быстро, так что у непосвященного могло создаться впечатление, будто они сами решались. И Федор Павлович уже начинал подумывать, что зря хорошее утреннее настроение нарушалось непонятной тревогой. То ему, видишь ли, кажется, что он не на своем месте, то, понимаешь ли, не так относятся к нему люди — булыжники за пазухой носят. Уж не сходить ли к врачу, чтобы он прописал успокаивающие таблетки элениум.

Это же всем ясно: если коллектив небольшой да еще если он налаживает дисциплину, то там все превращаются в яркие индивидуальности и каждый желает рассчитывать на место в десятке сильнейших.

Так рассуждал Федор Павлович и сам понимал — правильно рассуждает. И все-таки полного спокойствия не было. Тихо-тихо, но оно шевелилось внутри, беспокойство, и не проходило. И чтобы окончательно очистить душу от подозрений, Федор Павлович решил поговорить со своей братвой начистоту. Благо времени прошло достаточно и теперь есть что сказать.

Так, поближе к обеду, он пригласил в бытовку весь имевшийся в наличии немногочисленный состав.

Кто сел на скамейки, кто-то остался стоять. Которые были у самой двери, курили папиросы. Словно чего-то опасаясь, они прятали огонь в рукав.

Федор Павлович тоже курил, и взгляд его проходил над головами собравшихся и упирался в неровную линию, в которую сходились потолок и стена. Шоферы на начальника тоже не очень-то смотрели. У них было о чем поговорить друг с другом. Их фразы и слова, переплетаясь, превращались в легкое гудение.

Федор Павлович затушил папиросу в консервной банке и встал.

И сразу в комнате наступила тишина.

— Мне тут много говорить нечего, — начал Федор Павлович, незаметно для себя, но сильно распаляясь изнутри. — Все тут много кой-чего видят… Тут вы думаете: ага, мы особая шоферская кость, а он черт его знает что… Так я вам скажу: я вашу кость знаю и понимаю, я сам из этой кости. И если надобность возникнет, каждому утру сопли по нашему шоферскому делу.

Федор Павлович сделал глубокий вдох. Лица у всех вытянулись, все ждали, куда повернет старшой.

— Душою чувствую: вы недовольны новыми порядками, — продолжал он. — Я тоже недоволен. Дело каждого личное, как относиться к работе. Не нравится она — меняйте. Кто против этого пойдет? Скажут мне, допустим: Павлыч, хочу менять работу, надоело. И я отвечу: давно пора. Не за-думы-ва-ясь! А уж коли остался, держи себя на высоте. Пусть роба пропылилась, в маслах вся, бензином несет, но под ней должна быть чистая душа и спокойная совесть. Во-от! У меня все! Остальное разбирайте сами.

Федор Павлович сел и опять глубоко вздохнул. И достал из нагрудного кармана папиросу.

Народ помолчал немного, обдумывая сказанное. Предупреждение относилось ко всем в одинаковой степени, и каждый почувствовал себя обиженным. И загудел народ, и гораздо громче прежнего. Из общего шума до Федора Павловича дошел только общий смысл: а ты вот сделай условия, тогда и спрашивай.

Но вот встал водитель служебного автобуса Евсей Евсеевич Шишкин, которого за тяжелые морщины, покрытые седой щетиной, за сухую скрюченную фигуру звали дедом Евсеем. Между прочим, с недавних пор у деда Евсея появились удивительно белые зубы. Работал он здесь с незапамятных времен, и половина города доводилась ему родней.

— Ты, Павлыч, молодой у нас, а горячий. Прямо военную диктатуру насаждаешь. Куда это годится? Все как-то жили чин чинарем, никому не мешали, а вот на тебе — замутил.

— Чего замутил? Ка-ак? — привстал со своего места Федор Павлович. — Это что же выходит, наводить порядок — значит воду мутить? Ты, дед, не на ту мельницу воду льешь.

— А ты не на ту железку жмешь. Потом, какой я тебе дед? Тоже мне — внучек. Люди бегут, подумай над этим. — И Евсей Евсеевич так сверкнул челюстью, что Федор Павлович зажмурился и тряхнул головой.

Люди загудели опять. Многие стали выкрикивать свои обиды. И нового не было ничего…

Федор Павлович вглядывался в лица, оживленные злостью, и чувствовал, как тупеет с каждой минутой. Он поймал себя на мысли, что не может понять — чего хочет этот народ? Не может быть, чтобы на первое место вышли мелочи: чуть-чуть свободы, чуть-чуть поработать налево, возможность послать его, начальника, куда-нибудь подальше, если он будет мешать советами.

Но это же ерунда!

А по большому счету? А по самой глубине? Вот здесь-то и не понимал ничего Федор Павлович. Он не видел этой глубины. И по сему поводу возник резонный вопрос: а не перестал ли сам быть рабочим? Может, у тебя уже другая кость? И если вдруг это так, надо немедленно оставлять рассохшийся, скрипучий стул заведующего — и бегом за баранку. И никуда в жизни больше не рыпаться. Значит, природа, когда создавала тебя, допустила ошибку, лишила важных человеческих качеств. Ты не можешь вести. За тобой не идут.

Но именно непонимание самой-самой основы кипящих в комнате страстей поддерживало боевой дух Федора Павловича. Оставалась надежда, что, может быть, прав он, а не они. Но правду своей правды надо уметь доказать.

В жизни Федора Павловича бывали случаи, когда приходилось выходить один на один. И не дрейфил. Нет, не дрейфил. Как хороший кулачный боец, удар встречал с открытыми глазами. Однажды, лет пятнадцать назад — тогда Федор Павлович работал таксистом, — увидел в руке сидящего сзади клиента добрый охотничий нож — с таким на кабанов ходят — и услышал все сполна, что и полагалось слышать в таких случаях. Дело было вечернее, городишко зелененький, за деревьями и кустами домов не видать.

Испугался вначале Федор Павлович, погнал «Победу», как было приказано. Но вдруг весь организм на дыбы встал: а до каких пор гнать? А там что будет — в самом конце? От любопытства умереть можно… А-а… Ста смертям не бывать… Ножик, он тоже не всегда режет… Сбросил скорость, пару раз вильнул и осторожно клюнул в дерево. Рассчитывал клиента тряхнуть, но не так, чтобы у самого мозги выскочили. Все вышло точно, как по нотам. А клиент, видимо, неопытный попался. Ножичком-то он ширял, да не так, как надо, кожу только вспорол около шеи. Зато пищал потом, словно самого резали, это когда Федор Павлович руки ему к самому затылку завернул.

Но опять же — так было, когда судьба вынудила постоять за самого себя. Дрогнул бы, побежал — пострадал бы только сам. Сам, и никто больше, А сейчас в накладе окажется большое дело.

Теперь уже многие курили открыто. Всем стало ясно, что старшой получил крепко и под тяжестью всего высказанного как бы перестал быть старшим. Большое дело, когда десять человек объединяются против одного. Тогда этого одного можно считать пропащим.

А шум помаленьку утихал: каждый выкрикнул свою заветную фразу и теперь ждал, чем все это кончится.

Ну что же! Федор Павлович тем же движением, как и первый раз, ткнул в консервную банку папиросу и встал. И ладонью пригладил на голове мягкие светлые волосы.

— Значит, говорите, бежит народ? — начал он. — Да… Хорошенькая картина получается. Производство страдает, производство задыхается без колес, а нам наплевать. Продолжай, вроде того, задыхаться. Производство нам, значит, делает хорошо, а мы ему, значит, свинью под нос. А имеют ли право бегать те разные, у кого, значит, ноги длинные? Нет! Не имеют! А почему, спрашивается? Производству вред наносят? Да! В какой-то мере да! Но самый главный вред они наносят себе. Давайте разберемся по порядку, чтобы до каждого, значит, дошло.

Федор Павлович переставил на столе баночку с окурками и переступил с ноги на ногу.

— Может быть, у нас работа такая трудная, прямо дальше некуда? Прямо спина надрывается и ноги не ходят? Да нет, работа как работа, обычная шоферская, самая что ни на есть в чистом виде шоферская. Может, загрузки нет и вам приходится простаивать? Ан нет, и здесь все в порядке. А заработок? Не хуже, чем у других, а может, и получше.

Федор Павлович нашел взглядом Евсея Евсеевича.

— Тому же Евсею Евсеевичу за прошлый месяц сто шестьдесят закрыли. Это не считая надбавки за классность и премиальные.

Люди зашевелились. Кто-то громко и весело сказал:

— Ого! Дает, дедуля!

— Ты ближе к делу, — сердито сказал старичок. — Тоже мне, куском хлеба попрекать.

— Да еще каким, — сказал тот же голос.

А Федор Павлович продолжал тем же строгим тоном, словно и не прошлось оживление легким ветерком по каменным лицам шоферов.

— А вдруг кто подумает, что вы бедные дети? — продолжал Федор Павлович. — Так сказать, безотцовщина, в смысле — позаботиться о вас некому. Так вот она, доска объявлений. Пестрит вся — кнопку воткнуть некуда: путевка туда, путевка сюда! От этих самых Нидерландов до нашей родной турбазы «Победа космоса». Сам бы отдохнул, да работать надо. Нет, вы мне скажите, где еще найдете такие условия? Значит, когда уходим отсюда, чья подлость? Наша! Вот. И еще важная мысль: мы живем и работаем не в центре города, все у нас рядом: и работа, и жилье. Каждому до гаража добираться — всего-то ничего. На обед мы идем не в столовую, а домой, и тем самым — подчеркиваю особо — дополнительную очередь в столовой ликвидируем. Как это говорится, сами дышим и другим дышать даем.

Все было хорошо. Речь произвела впечатление, это Федор Павлович видел по глазам слушателей. Но все испортил пример со столовой — он оказался слишком несерьезным, и шоферы заулыбались и стали подталкивать друг друга локтями. И Федор Павлович растерялся — высказано все, добавить больше нечего. А тут паузой воспользовался Евсей Евсеевич, который никак не мог успокоиться.

— Ты, Павлыч, картины рисуешь, как министр. Послушаешь тебя — нет на земле лучшего места, чем у нас. Опять же и бухгалтерию знаешь. Мы к тебе всей душой, однако не греби против коллектива, не зажимай по мелочам. А то как ревизор — почему чужая резина? Куда девался бензин? Мало ли куда может деться бензин… утек. Каждый человек, как муравей, свое дело знает. А если чего — так тебе уходить, нам оставаться.

Федор Павлович сделал вид, что не понял намека. Только взгляд отвел от сидевших перед ним, и слова его пошли поверх голов…

— Все, Евсей Евсеевич, больше такие номера не пройдут. За каждый болтик будете отчитываться. Здесь не частная лавочка.

И, сверкнув белоснежной улыбкой, встал тогда Евсей Евсеевич и сказал торжественно, как подготовленное заранее:

— Павлыч, если ты пойдешь на это, мы всем хором пишем заявления на увольнение. А теперь думай, что из этого выйдет.

Это был серьезный момент. И видимая сплоченность коллектива заставила участить удары сердца. Противной испариной покрылось тело.

«Только бы не сорваться, — медленно думал он. — Ах ты, мать честная! Ты-то, старый хрыч, куда лезешь? Тебе-то чего не хватает? У тебя же, Евсей Евсеевич, нет даже времени рублевку зашибить на своей колымаге. Тебя же самого гоняют почем зря, ты же пашешь за двоих».

— Кто еще хочет сказать? — мрачно спросил Федор Павлович. — Чего молчите? Давайте…

Ему казалось, что он говорит спокойно, но все видели, что это недоброе спокойствие.

— Нет больше желающих? Хорошо, тогда скажу я. Подавайте заявления. — Он уселся за стол и достал из нагрудного кармана шариковую авторучку. — Смелей, братва, не упусти момент… Ну? — Заведующий каждому поочередно смотрел в лицо. И люди отворачивались. Установилась в комнате отдыха жуткая тишина. И каждый мог услышать ход своих наручных часов, и каждый постарался показать свою непричастность к мыслям и планам соседа.

Уходить не хотел никто.

— Ну что ж, — сказал Федор Павлович своим обычным голосом, словно не было минуту назад ничего такого особенного между ним и подчиненными. — Если дополнительных вопросов нет — обед, товарищи. Как раз подоспел обед.

Он вышел во двор и посмотрел на небо. Аккуратное белое облачко неподвижно висело в глубокой синеве. И не обещало оно ни долгожданного дождя, ни даже легкой тени. И подумал Федор Павлович, что сегодняшний день очень хорошо налегает на вчерашний и сливается с ним. И уже завтра их трудно будет различить. Какая-то нелепая, уносящая здоровье суета. И каждое утро ныряешь в эту суету, как в омут, и чувствуешь себя при этом так, словно земля прекратит вращенье, если поступишь иначе.

Пожалуй, всего предостаточно, хватит круговерти. Дома жена ворчит — мало внимания, а здесь, наоборот, бунт устроили — много внимания. Ишь! Коллективное увольнение. Тут на его месте расхохотаться, думал Федор Павлович, сказать всем: а идемте-ка сюда во двор, посмотрите, сколько солнца. Не щурьтесь, не щурьтесь, это очень хорошо, когда много света. А вон, видите, в далекой глубокой синеве, одинокое белое облачко… Чувствуете, какая хорошая грусть приходит, когда смотришь на него… Странные мы люди — делаем одно дело, а стараемся отдалить себя друг от друга.

Но увы, некому говорить это. Каждый сейчас сердито молчит и думает о нем плохими словами. Это надо же…

А может, хватит все же круговерти, вернуться за баранку и продолжать жить так, чтобы не ошибаться? Видно, надо идти к директору и подавать заявление. Единственное, что осталось, — идти к директору и подать заявление.

— Федор Павлович, — крикнули из гаража. — Насчет запчастей звонят.

— Ну? — оживился Федор Павлович и припустил в бытовку.

ВСТРЕЧА

Раньше Надежда Игнатьевна ходила по утрам за газетами в киоск. Она пересекала небольшой сквер, а затем узкую и тихую асфальтовую дорожку. Так вот на той стороне этой самой дорожки и стоял сколоченный из прочных досок, рассчитанный и на зимнее служение теремок Союзпечати. Сначала там работал интеллигентный старичок с аккуратными седыми усами — словно белая бабочка притихла у него на верхней губе. С ним Надежда Игнатьевна здоровалась. Но пришло время — старичок заболел и умер, а его место заняла располневшая и, похоже, молодая — в любом случае никак не больше пятидесяти лет — женщина с тяжелым, мертвенно-неподвижным, но хватким, как рыболовный крючок, взглядом. С ней Надежда Игнатьевна не здоровалась, выкладывала мелочь на прибитую алюминиевую тарелку, забирала газеты и старалась скорей отойти, потому что чувствовала, как впивается в нее, норовя парализовать, неподвижный, высокомерно-мертвящий взгляд. Таких взглядов Надежда Игнатьевна насмотрелась в лагерях, там были и похлеще, особенно у женщин-служительниц.

Может быть, Надежда Игнатьевна и махнула бы рукой на киоск: откровенно говоря, не такая уж каждодневная необходимость — газеты. Но важно было для нее движение, а поход за газетами и дисциплинировал и придавал смысл.

Но это было много лет назад, с тех пор произошли большие перемены. Асфальтовую дорожку расширили до таких размеров, что пустили в несколько рядов машины, Надежде Игнатьевне трудно стало переходить дорогу, сил не хватало дождаться, когда, наконец, прервется поток грузовиков и легковушек, И киоск со своей малоприятной хозяйкой как бы отодвинулся к горизонту. И сквер — поблек и поредел, молодые побеги и кустарник по краям вырубили, вытоптали, опустошился сквер, как опустошается пышный волос к старости или при болезни.

Только и осталось у Надежды Игнатьевны каждодневное кормление дворовой птицы: голубей да воробьев, — вот кому повезло — и зло одному другому может обернуться во благо.

Высыпав из кулька хлебные крошки, она, поджав губы, смотрела, как ожили степенно-сонные до этого сизари, засуетились, на спины друг другу полезли в общей кутерьме, а в ногах у них горстью медных монет рассыпались воробышки.

Надежда Игнатьевна расправила газетный лист, сложила его по старым сгибам и сунула в карман халата: пригодится еще — и не спеша побрела к своему подъезду. Все теперь делалось не спеша, и захочется иногда побыстрей, да на восемьдесят четвертом году не очень-то и получается.

И тут она увидела странного мужчину. В городе давно установилась летняя теплынь, ни ветерка, ни тучки на небе, а он был одет в глухой габардиновый плащ, сильно поношенный, на котором когда-то были широкие синие полосы, а сейчас от них остались едва видимые воздушные следы, как раз еще до одной стирки. Через плечо на спину был переброшен конец длинного зеленого шарфа. И шляпа была зеленая. Фетровая. Мужчина разглядывал номера квартир, кого-то, наверное, искал.

Как увидела его Надежда Игнатьевна, так сразу же ей стало не по себе, словно спина незнакомца излучала тревожные волны. Она попыталась незаметно обойти его, но, взглянув на лицо сбоку, растерялась окончательно. Длинный, острый, гоголевский нос, тонкий, розоватый от прозрачности, уже виденный однажды…

То, что ей тут же пришло в голову, — просто невероятно, да и вряд ли возможно. Это недобрые силы искушают слабую человеческую память. Но какое все-таки поразительное сходство.

Надежда Игнатьевна забыла вызвать лифт и поднималась на свой третий этаж по лестнице, в висках у нее стучало, и вовсе не от крутых ступеней старого, дореволюционного еще дома… В комнате она метнулась к окну, но из него была видна лишь площадка, на которой продолжали топтаться птицы, прошла на кухню, машинально потрогала чайник. Теплый еще… И в этот момент раздался звонок.

Она открыла дверь. Он стоял на пороге. Он опирался на толстую шишковатую палку. Надо же, а на улице она палку не разглядела. И плащ расстегнут, и рубашка видна под шарфом, цветная, но как будто много лет пролежавшая на солнце. И воротник у нее, наверное, такой тугой, что весь воздух перетянул — лицо синюшное, щеки впалые.

Но каков у него был взгляд! У него был такой пронзительный и настороженный взгляд, как будто бы он ждал и приготовился к недобрым в отношении его действиям со стороны Надежды Игнатьевны.

Она уже собиралась спросить, что нужно здесь ему, незнакомому человеку, не ошибся ли он адресом, как вдруг услышала:

— Здравствуй, Наденька.

Все можно забыть, и никто не осудит, — жизнь была слишком долгой и такими путаными тропами вела, словно чтобы специально завязать мертвым узлом память. Но эти дивные интонации… И такое внезапно возникло ощущение у Надежды Игнатьевны, словно стоит она в белом девичьем платье и уплывает из-под ног, покачиваясь, земля.

— Боже мой! Нико-оленька-а… Где же твоя горделивая стать?

И он покачал головой и опустил взгляд.

— Нет больше стати, Наденька. Давно нет, и волос пропал, и палка с каждым днем тяжелей.

— Заходи, чего же ты стоишь, я так рада видеть тебя. Давай, я поставлю твою палку в угол.

— А я без нее уже не могу. — И когда он уселся, палку поставил между ног, положил сверху ладони и прижал их подбородком.

Она смотрела на него, но не старика, немощного, укатанного крутыми горками, видела перед собой, а прежнего Николеньку, белозубого, с ямочками на щеках. Бог ты мой… а когда-то были супругами, испытали сумбурную стремительную страсть, неожиданно быструю усталость, равнодушное признание прав на личную свободу, что и положило конец доверию. Оба были самостоятельны, не особенно-то зависели друг от друга, горды были, каждый свою высокую вершину видел перед собой, вот и разошлись тихо и незаметно, так что теперь ни одной подробности не вспомнить.

Но как только разошлись, тут же подружились заново и стали хорошими товарищами.

Потом у него появилась своя семья; Надежда Игнатьевна тоже одна не оставалась. А еще через какое-то время они неожиданно растеряли друг друга. Сначала Надежда Игнатьевна предполагала, что он уехал в Петроград, а может, навсегда покинул Россию. Тогда была последняя возможность, многие, не разобравшись в наших делах или же, наоборот, разобравшись очень хорошо, уезжали в Германию и Францию, рассеивались по Европе. Сама она ни о чем таком не помышляла, занималась прикладными искусствами, изучала, составляла каталоги, писала монографии и была счастлива.

Но вскоре до нее дошли страшные, просто невероятные слухи. И поверить им было трудно, а не верить — еще трудней. Будто бы Николеньку арестовали и осудили. Когда она это узнала, что-то перевернулось в душе. Надежда Игнатьевна вдруг с обескураживающей отчетливостью поняла: не было для нее человека ближе и дороже. С тяжелой головой, в полуобморочном состоянии она бросилась искать концы. Но выяснить ничего не успела: саму арестовали, обвинили в какой-то чуши — в шпионаже и терроризме.

Да, в шпионаже и терроризме… Знал ли об этом Николенька? Может, и не знал ничего…

— Люблю сидеть на кухне, — сказал он и обвел строгим взглядом стены с разъединственным ящиком для посуды. — Белить пора.

Надежда Игнатьевна согласно кивнула.

— Видишь, забралась на третий этаж, — она покосилась на его палку, шишаки на которой были отполированы до зеркального блеска, а низ весь избитый, с толстой резиной на конце, и ей стало как-то нехорошо перед ним, что сама еще ходит без палки. — А третий этаж, Николенька, не самое худшее. Теперь я думаю, с этой квартирой очень удачный вариант. Сам видел, сколько зелени во дворе. Вот посидишь немного, подышишь и почувствуешь, какая благодать, будешь как ломоть, отрезанный от мира тишиной. Только страшно — вокзал недалеко, а ну как бандит какой залезет, ну, может, и не сам, а мальчишку подошлет. Друзья поставили в милиции на сигнализацию. Мы стали думать — что охранять, и решили — окно на кухне. Да все забывала я про эту сигнализацию. Первый раз приехали — ничего, кое-как объяснилась. Но вот второй раз еле выпуталась. Двое пришли пожилые, серьезные, как городовые из нашего детства. Вот уж они были непреклонные. Или штраф за второй пустой вызов, или отключим сигнализацию. Тут я и перепугалась. Откуда у меня деньги, штраф платить? До пенсии целая неделя, как-то надо выжить. Отключить-то, может, и не отключат, а вот возьмут и не приедут по третьему… И, словно осенило в те минуты, взяла какую-то книгу. Вот, говорю, товарищи милиционеры, можно, я на этой открытке напишу, что дарю вам книгу на память. Вижу, они потеплели. И я написала им: «Товарищам милиционерам, моим надежным охранникам». Уж так они довольны были, а я еще больше.

— Да-а… — ворчливо и дребезжаще протянул Николенька. — Скажи, как жизнь меняется. Вот уже и органы репрессии как бы стали хорошими охранниками… Если бы ты, Наденька, знала всю правду.

— Ох, Николенька, сколько тебе пришлось пережить, сколько туч грозовых пронеслось над твоей головой…

— Ты прям стихами пошла, — сказал тот озадаченно. — Видно, хорошо пожила. А с другой стороны, почему бы и нет? Такая была красивая и умная. Все тебе давалось легко. Я ничуть не сомневался: далеко пойдешь.

— Хоть и шутишь, а приятно.

— Какие тут шутки, точно говорю. И вспоминал тебя часто. Я уже одной ногой там, так что врать или прикидываться нечего.

Надежда Игнатьевна хотела присесть напротив, с другого края стола, но, услышав эти его слова, отвернулась к окну, оперлась руками о подоконник. Птиц на площадке не было, разлетелись по своим делам.

— А как ты нашел меня? — спросила она не оборачиваясь.

— Х-ха, как нашел… — начал он задиристо, но осекся и замолчал надолго.

На голубиную площадку вышли, словно на сцену, два мужика и устроили между собой шумную перебранку.

— Как нашел… фокус-то в другом: зачем искал… А тут уже мистика. Мистика, и все! В последнее время ты стала являться чуть ли не каждую ночь. Придешь и садишься рядом… Волосы гладкие, блестят от луны. Я, конечно, не верующий, нас жизнь сделала атеистами — и через колено ломала, и в грязь бросала со всего размаха — бог такого не допустил бы… А здесь поневоле поверишь… Все четко! Сидишь и смотришь с какой-то укоризной, точно будто бы обиженная… А я нервный стал, и каждый твой приход словно бы вершил над моей душой дополнительное насилие. Когда пошел в адресный стол, надежды, как сама понимаешь, никакой. Если, думаю, ты и дожила до этих пор, то все равно с другой фамилией. Не одна же куковала…

Надежда Игнатьевна хмыкнула.

— Но видишь, — вскричал он как бы с радостным обвинением, — а сохранилась. Счастливая, тебе всегда везло. Наденька, а может, за счет других?..

А действительно — и выжила, и сохранилась, и винить некого, благодарить тем более. Мало кто знает, как складывались у нее дела, разве что в органах, да и там списали, наверное, за давностью в архив. А еще каких-то тридцать — сорок лет назад свет для нее сошелся клином на крошечной сибирской деревушке, куда ее определили на вечное поселение. Молчалива и печальна была эта выбитая войной деревня. Большие тяжелые избы, темные, словно изрядно отсыревшие, но еще хранили они, еще излучали нечто такое, что дает возможность чувствовать жизнь даже у впавшего в забытье смертельно больного человека. Привезли ее туда на мотоцикле. Охранник долго кричал и свистел и удивлялся простодушно: первый раз, дескать, видит такое, чтобы даже собаки не было. Но собака была, просто она отсиживалась в густой траве, сложное отношение было у смелого и сильного Шарика к людям в синей военной форме. Жилых оказалось два дома, в одном обитал немощный старик, в соседнем — бабка с дедом, которые и сами-то с трудом передвигались, но еще помогали и тому, первому.

«Обживайся», — сказал охранник и выбросил из мотоциклетной люльки узелок с продуктами. Потом он звонко смеялся и все повторял: вот где житуха… во житуха, и сбегнуть некуда. Молодой был парнишка, и все у него, надо полагать, еще впереди. А здесь через год похоронили одинокого старика, кавалера трех «Георгиев» и «Красного знамени», в бывшем жителя Саратовской губернии. Но жизнь не остановилась. Мозг страдал от безделья, и Надежда Игнатьевна продолжала начатое в лагере: мысленно переводила русские знакомые стихи на французский, но все чаще не вспоминались, ускользали, растворялись в белой вязкой мути иностранные слова. И все чаще просила у бога: дай силы, спаси и сохрани.

— Где те следователи, что судили меня? Нет их… Они давно перегрызлись между собой и умерли. А я жива, приговоренная ими навечно! — она и не почувствовала, что произнесла это вслух.

Притихший было Николенька оживился.

— Как страшный сон, — сказал он и гулко пристукнул палкой.

И тут до него дошло:

— Погоди-ка, вот как… А я не знал. Ты чего, тоже?..

— Тоже, Николенька…

— Чушь какая-то… А тебя за что?

— Стоит ли ворошить? Я и сама уже толком не помню.

— А когда?

— Через два месяца после тебя.

— Надо же, — Николенька разволновался всерьез, с кряхтением, опираясь на посох, встал, прошелся по кухне. — Чего-то водички захотелось.

Надежда Игнатьевна всплеснула руками:

— Вот память стала: чай не поставила. А еда у меня только овощная. Ты мясо ешь?

— Ем, ем…

— Значит, хищник.

— Да не хочу я ничего. Стакан воды, говорю.

Он наливал воду, стуча краем стакана о кран.

— Ты чего же, — снова завел он. — Ты хочешь сказать, память отшибло? А? — и взглянул на нее искоса, стремительно и хищно, словно кривым ножом взмахнул.

Надежда Игнатьевна хмыкнула и, ничего не ответив, пошла в комнату за самоваром.

— Память отшибло… — проговорила она вслух и сама себе ответила: — Нет, милый друг, богом не наказана.

Но долгая память не всегда во благо. Давние годы встают, как живые, нанизываются друг на друга и так приближаются к глазам, что любое пятнышко видно как на ладони.

Арестовали ее за полночь — уже не горели уличные фонари; ничего не объяснив, поместили в одиночную камеру и надолго забыли о ней. Она потеряла счет дням, человека видела лишь когда приносили еду. Но вот, наконец, наступил момент, когда она почувствовала, как веселее обычного загремели в железной двери ключи.

Следователь был молод, гладко выбрит и тщательно причесан. Но показалась Надежде Игнатьевне какая-то неуверенность во всем его строгом официальном облике. Он вежливо поздоровался, предложил стул и стал хмуриться, барабанить пальцами по столу. И она тоже напряглась, окаменела, превратилась в соляной столб, словно сейчас огласят ее смертный приговор. Но следователь неожиданно спросил совсем о другом. Правда ли, что она видела Горького? И она ответила: «Не только видела, но и разговаривала». — «Прямо вот так же, как со мной?» — «Да, за одним столом сидели». Следователь недоверчиво покрутил головой. «И за границей были?» — «Была». — «Ин-те-ресно! И языки знаете?» — «Знаю». — «А трудно их изучать?» — «В общем-то, нет, но хорошо, если есть практика». — «А за границей трущобы для пролетариата совсем никудышные? Я так думаю: просто самодельные, из ящиков разных, консервных банок…» — «Таких не видела, — ответила она, — обычные дома». — «Надо же, — удивился следователь, — а я все думал, как же они дальше, если, допустим, сильный ливень пройдет и смоет эти карточные домики. И Венеция опять же, никак не могу представить, чтобы полностью стояла на воде. Разве можно жить по-человечески, если вокруг одна вода…» Но вот следователь вздохнул и придвинул к себе лежавшую в стороне папку.

— Ну, что ж, а теперь, к сожалению, займемся делом. Вы только не удивляйтесь, спрашивать я вас буду лишь о самом необходимом. У нас есть достаточно серьезное заявление и неопровержимые доказательства о накоплении и хранении вами большого количества оружия, которое предназначается для террора и диверсий. А получено оно от агентов английской разведки. Из вышепредъявленного логично вытекает ваша активная связь с враждебным иностранным государством. Надеюсь, — следователь сильно нажал на это слово, сделал паузу и пристально и, как показалось Надежде Игнатьевне, с какой-то тревогой взглянул ей прямо в глаза, — надеюсь, вы не будете отрицать эти очевидные факты?

И она, неожиданно для себя, ответила утвердительно.

Следователь достал из папки протокол, вытащил последнюю страницу: вот здесь, пожалуйста, распишитесь.

Она расписалась.

И тогда он встал, одернул гимнастерку и сказал тихо и с грустью:

— Спасибо вам, Надежда Игнатьевна. За все! Человек я маленький, но хоть что-то постараюсь сделать для вас. Я обещаю вам хороший лагерь и отличную характеристику отсюда. Поверьте, это не мало.

А это действительно было не мало. Она потом не раз убеждалась: прежние лагеря так же отличались друг от друга, как, наверное, нынешние университеты. И еще Надежда Игнатьевна думала: прошлое настолько нелепо, что оставшейся жизни уже не хватит, чтобы в чем-то разобраться. Видно, сильно согрешили изначально, прошлись тяжелым сапогом, а на мертвых следах трава не растет.

Электрический самовар стал подходить, зашипел, забулькал.

— Сколько сидела?

— Тринадцать.

— Стандарт. У нас, как у фронтовиков, вся жизнь в прошлом. А вспомнить нечего, одна пыль в голове. Бог, что ли, как ты говоришь, наказал?

— А за что богу тебя наказывать? Вон какие пальцы у тебя скрюченные, хоть землю ровняй. Тяжелым потом добывал себе пропитание.

— Бог не наказал, — обрадованно воскликнул Николенька. — Не наказал… Не за что! Чист, как слеза. И опять же, хорошую пенсию определили. А за просто так хорошую пенсию не определят. Хорошая пенсия — это хорошая пенсия. У тебя-то, вот смотрю, не очень.

Надежда Игнатьевна с неожиданной злостью перебила его:

— И ни разу в жизни не было искушений?

Николенька сник.

— Как страшный сон, — вновь произнес он, словно заклятье. — Они творили страшное… Они заставляли меня стоять. Отводили в подвал и ставили посередине и лампой освещали. И наступала тишина, совершенно могильная, знаешь, даже с каким-то сырым ознобом, не иначе — из гнилого болота. А лампа была во-о какая, — он снял руки с палки и согнул их перед собой в круг, — вот такая была, а может, и больше. И жар от нее валил, как из пасти дракона. И когда сшибались эти две силы — сырость и жар, меня будто крючьями раздирало. Так и думал: конец… И еще, понимаешь, в подвале, уже под землей. А кто-то в это время нюхал сирень. Вот в чем альфа и омега — усекаешь?

— Чай пить пора, — сказала она, — смотри, самовар пляшет.

— Да при чем здесь самовар… При чем самовар, спрашиваю?

И она вдруг поняла: хочет, чтобы пожалела, и улыбнулась.

— Бедный Николенька… герой наш, столько вынести… — она потянулась погладить его и вздрогнула, ощутив под ладонью гладкую горячую кожу.

— А чего это, Наденька, у тебя все конфеты разные?

— Святые конфеты. Вчера в храме душно было, вышла на воздух и присела на скамейку рядом с входом. Тут прихожане стали мне монетки бросать. «Зачем вы это делаете? — сказала я. — Если я здесь сижу, это не значит, обязательно бросать деньги. Вы даже не знаете, нуждаюсь ли я в них». Тогда они стали давать мне — кто яичко, кто конфету — и просили: помолись за нас, мать. А это уже совсем другое дело. Здесь не брать я не имела права. И я прочитала молитву за этих добрых людей.

— Хорошие люди, не пожадничали… Шоколадные…

Чай Николенька перелил из чашки в стакан и держал его двумя ладонями, словно согревал их. Но вот он отставил стакан и отодвинул подальше от края блюдце.

— Повидал тебя, и славненько… А теперь что ж, пора. Как дальше, и не знаю — свидимся ли.

— Может, и свидимся. Свиделась же со следователем, который судил меня.

— Ты подумай, надо же, — Николенька от удивления вытянул спину. — Как это случилось и где?

— Места были другие — таежные. И он одетый был не в свежую гимнастерку, а в такую же телогреечку, как и я. Но вот что удивительно: встретились как родные. Я его тогда спросила: «А теперь-то можно открыть, за что меня все-таки осудили? За какие грехи определили иную жизнь?»

— Так, так… Правильно его. А он?

Но Надежда Игнатьевна не спешила продолжать, подперев подбородок кулаком, она задумчиво смотрела на Николеньку.

— Так чего тебе ответил следователь?

— Следователь? А-а, следователь… А он прямо упорно избегал этого вопроса, прямо на глазах терял сообразительность… Нет, ничего толком не сказал.

— Видно, порядочный… Чего им попусту болтать. У них каждое слово как топор, столько дров наломать может.

Николенька заметно повеселел, пожевал впалыми губами и подмигнул Надежде Игнатьевне:

— Вот уж засиделся. Смотри, солнечная полоса перешла на другую стену.

Они смотрели на солнечную полосу: узкая, вертикальная, серебряная, она напоминала столбик ртути.

— Может, еще чашечку на дорожку?

— Мне еще автобусом, а потом еще пехом. А у нас театров больше, чем туалетов.

Он поднялся с кряхтением, с легким привычным стоном, выпрямился, придерживая поясницу.

— Ты тут о молодости, Наденька… Все пустое… Вспоминать неприятно. Жил тогда как недоумок: верил — все, что ни делаю, все как бы капитал к старости, должно же когда-нибудь быть возвышенное завершение. Вот и видим теперь — какое оно, завершение. Где плащишко мой?..

Он оделся, выпустил наружу шарф, надвинул шляпу на самые брови. Он потянулся, хотел поцеловать ее, и она подалась к нему, но он откачнулся.

— Сквозняков боюсь. Вот так вот, — и он застегнул на ее кофте верхнюю пуговицу, — И еще хочу спросить: а ты того следователя больше не встречала?

— Больше нет.

Спускался он медленно, аккуратно нащупывая следующую ступеньку. Она стояла, опершись плечом о дверной косяк, и ждала, когда он обернется, чтобы махнуть ему на прощание рукой. Но он не оглянулся. Надежда Игнатьевна тихо, чтобы не вспугнуть осанистой сосредоточенности Николеньки, затворила дверь.

На кухне она бралась то за одно, то за другое, уронила стакан, он подпрыгнул, словно пластмассовый, и не разбился. Настроение испортилось, да странно как-то: в костях заломило, будто перед резким изменением погоды.

«Ишь, во сне приходила, — с раздражением стала ворчать она. — Во сне приходила, и волосы блестели… — все больше раздражалась она. — Это вовсе ни к чему, милый друг, чтобы я приходила к тебе во сне…»

Она мыла чашки, стаканы, в разные стороны летели брызги, и пальцы у нее, ну точно, как у Николеньки, вздрагивали.

Потом она взглянула в окно и увидела, что на площадке полно птиц; смирно сидят, нахохленные, терпеливо ждут ее прихода. И отлегло от сердца. И стало ей не по себе: а чего это она раскипятилась? Жива, здорова, солнышко светит для нее. И завтра, если все будет хорошо, вновь оно поднимется для нее. Поднимется солнышко, и все сущее возрадуется…

А следователя она больше не видела. Да и жив ли он? Уж больно плохо выглядел.

— Кто вывел на вас?.. Это… это… — он напряг свою профессиональную память. — Надо же, фамилия выскочила из головы… Ну этот… ваш бывший муж.

— Николенька, — содрогнулась она.

А следователь, увидев, как вздрогнули ее губи, тут же незамедлительно подтвердил:

— Да, да, что-то в этом роде.

ПОВЕСТИ

БЕЛЬЧИК

Когда автобус миновал березовую рощицу, Степан Ефимович надел шляпу, застегнул пиджак на все пуговицы и прошел к водителю.

— Товарищ, — сказал он, — сделай одолжение, тормозни на восемнадцатом километре.

Водитель хотел огрызнуться: междугородный автобус, мол, не такси, но увидел в зеркале сдвинутые кустистые брови, неподвижный, ничего не выражающий, какой-то леденящий взгляд из-под тяжелого лба — только облизнул губы и, где просили его, остановился.

Степан Ефимович перешел шоссе и увидел тропинку, пробитую в картофельном поле. Слева, похожие на кости крупного древнего животного, обмытые дождями и затянутые травой, белели останки железобетонной детали. Все верно. О брошенной разбитой конструкции говорил Николай, когда объяснял дорогу. Теперь по тропинке прямо, прямо, до самого конца.

Степан Ефимович поставил тяжелый портфель и снял шляпу. Благодать-то какая: птицы поют и людей не видно. Он запустил пальцы в густые, слегка вьющиеся волосы и, как когда-то в школьные еще годы, закрыл глаза и лицом нащупал солнечные лучи.

Тропинка кончалась у обрыва. Под ногами Степана Ефимовича лежал глубокий овраг с таким широким дном, что невольно подумалось — земля наращивается выступами. Там протекала речушка в белой кайме песчаного намыва; чуть в стороне росло несколько деревьев, кроны их соприкасались, закрывая палатку Николая. По крайней мере отсюда, с верхотуры, ее не было видно. Степан Ефимович вздохнул: занес же черт приятеля в этакую дыру, натянул плотнее шляпу и, балансируя портфелем, приступил к спуску.

Не сделал он и десяти шагов, как откуда ни возьмись — белая пушистая собачонка. Забежала она сбоку, подняла острую морду и зашлась таким пронзительным лаем-воем, что у Степана Ефимовича чуть ли не остановилось сердце.

А снизу уже кричали, и трудно было понять, что там для них важней: поприветствовать гостя или успокоить собачонку.

Ему обрадовались и Николай, и его жена Евдокия Ивановна, и его детки — две девочки лет десяти — двенадцати. Когда собачонку все-таки успокоили и она, навострив уши, уставилась на Степана Ефимовича молча, Николай сказал:

— Ты чего же? Обещал приехать в прошлую субботу.

— Мы так ждали, — подтвердила Евдокия Ивановна. — Чего, думаем, не едет молодой и неженатый?

Степан Ефимович не любил, когда ему напоминали о его холостяцком положении.

— Дела, — ответил он хмуро, не отрывая взгляда от черных собачонкиных глаз. — Производство не бросишь. Н-нда…

С этим спорить не приходилось. Каждый понимал: личного времени у главного энергетика мебельной фабрики так же нет, как, допустим, у народного артиста. Крутись постоянно на людях. Но, несмотря на краткий миг пребывания здесь, Степан Ефимович уже пожалел, что смалодушничал и не приехал в прошлый раз. Были бы причины, а то — никаких. Стыдно подумать, что в тридцать шесть лет утрачивается способность к лишним передвижениям. На работу — и обратно. Это не жизнь!

— В следующую субботу приеду обязательно.

— Поздно, Степан, денька через два сворачиваемся.

— А ты хоть плавки взял? — спросила Евдокия Ивановна. — Чего-то, смотрим, в шляпе, в костюме, с портфелем, как на коллегию какую.

— Шляпа от солнца, костюм для порядка, а портфель для гостинцев.

Он прошел к самодельному столу и стал выкладывать консервные банки и пакетики сушеных супов.

— Куда столько? — изумилась Евдокия Ивановна.

— На всю ораву. Так… а эту тварь, как я понял, зовут Бельчик?

— Точно. Прибился откуда-то. Может, кто бросил, — объяснил Николай.

— Таких не бросают, — сразу вмешалась Евдокия Ивановна. — Потеряли.

— Бельчика потеряли, — хором подтвердили девочки, до этого застенчиво молчавшие.

— Какие все уверенные, — удивился Степан Ефимович.

— Посуди сам, кто выбросит собаку чистейших кровей?

— Так уж и чистейших.

— Да! Чистейших, — в голосе Евдокии Ивановны появились высокие задиристые нотки, словно ее пытались ущемить в чем-то жизненно важном. — Я только не знаю, какая порода.

— Учительница, а не знаешь.

— Шпиц, шпиц! — закричали девочки.

Собака, внимательно слушавшая разговор, шевельнула хвостом, пушистым бубликом, — он стоял у нее на спине; по тонким упругим лапам прошла дрожь. Похоже, нервничала, породистая, или требовала чего-то. Степан Ефимович достал сверток с колбасой, неожиданно для себя откусил кусок и бросил собаке…

Николай и его семейство не первый год проводили отпуск на этом месте. Здесь им никто не мешал: городские туристы сюда не заглядывали: они не предполагали, что в двух шагах от города может сохраниться нетронутая природа. В тенистом прохладном месте Николай вырыл яму, укрепил стены плетенками из тальника, сверху закрыл валежником, присыпал землей. Получилось что-то наподобие мини-погреба. Семью он устраивал. Колину семью, как давно понял Степан Ефимович, устраивало все — удивительно дружная и неприхотливая была она, какая-то даже незаметная. Показали Степану Ефимовичу одноместную палатку — там он будет спать. Спросили, кормить ли его или потерпит до обеда — и словно растворились.

Степан Ефимович разделся, аккуратно завернул в газету костюм. Нелепо, конечно, было ехать сюда в такой одежде, но он ничего с собой поделать не мог. После развода многое в нем стремительно изменилось. Даже сам не ожидал. Вот костюм, к примеру, без него он теперь себя не мыслил, даже в булочную сходить и го затягивал на шее галстук.

В плавках уже, мускулистый и белый, как свеженькая гипсовая скульптура атлета, появился он у общего очага.

— А ты чего робу натянул? — спросил он Николая.

— Пойду червяков копать, вон с девчонками. Если хочешь — присоединяйся.

— Тоже придумал. Ты тут месяц, тебе за червяками как бы для разнообразия. Копай-ка, товарищ, без меня. Пойду лучше на песке поваляюсь. Но думать буду о тебе. А где, кстати, собачонка, как его, Бельчик?

— Ушел с мамой за ягодами, — ответили девочки.

Степан Ефимович окунулся в теплую воду, порадовался хорошему дну, но так как плавал он плохо, то вскоре развалился на берегу и стал действительно думать о Николае. Странные отношения связывали их. Знакомы они давно, еще по институту, учились на одном курсе, но близко не сходились. В этот город попали по распределению. Самый, пожалуй, тесный момент возник на третьем курсе. Николай, сильно возбужденный, зашел вечером к Степану Ефимовичу и обрадовался, что других ребят не было. Как сразу же понял Степан Ефимович, в Николае взыграл мальчишеский порыв. Ни с того ни с сего стал он говорить, что все люди братья, что живем один раз и надо беречь друг друга. А еще он сказал, что непостижимая тайна заключается уже в том, что мы неожиданно встретились на земле в случайное мгновение, но встретились все вместе. Надо, одним словом, объединяться. Монолог Николая можно было принять за протянутую на вечную дружбу руку.

У Степана Ефимовича болела голова, и только поэтому он остался дома в этот роскошный осенний вечер. А когда он послушал Николая — такая злость взяла… Тут места себе не находишь и еще выслушиваешь всякую ересь. Добро бы от близкого, а то — «на одном курсе и комнаты рядом».

— Против кого же ты хочешь объединяться, чучело, если все люди братья?

— Я символически. Дружить надо, делиться радостью и бедой.

— С кем делиться?

— Я с тобой, а ты со мной, — уже менее уверенно сказал Николай.

— Нет, подумать только, — Степан Ефимович сжал виски ладонями и подошел к окну. Из общежития мединститута — здание напротив — доносилась магнитофонная музыка, сквозь шторы было видно, как веселились там. Веселиться — не анатомию зубрить, и это добавило Степану Ефимовичу злости. — Нет, подумать только, а с чего ты взял, что меня должны трогать твои горести. Своих, что ли, мало? Какие-то вы все чокнутые, в жизни еще пальцем не пошевелили, а уже носитесь…

Уходить в такой момент нельзя, Николай сел на кровать.

— Постой, ты чего катишь, так это же понятно. Мы только готовимся что-то сделать.

— Раньше надо было готовиться, раньше, пока поперек лавки лежал. А то — ишь ты! — давайте объединяться. Давайте письма друг другу писать! А что? Правда, давайте письма писать!

— Ну зачем ты так? — оборвал его Николай. — Не клоун в цирке.

Он еще что-то говорил, но Степан Ефимович прослушал, потому что снова взглянул на общежитие медиков, а там в одном окне целовались. Степан Ефимович повернул вспыхнувшее лицо к Николаю. А тот сидел на кровати, и вид у него был взъерошенный.

— Эх, пацанье, пацанье… — сказал Степан Ефимович, никого конкретно не имея в виду, просто чтобы подавить глубокий вздох. А Николай взвился:

— Сам-то чего стоишь? Сам-то что сделал?

— Я-то? Да кое-что. Три года армия, и не где-нибудь в Сухуми, а на Кольском полуострове, и пять лет, в общей сложности, на тракторе. Ты землю пахал? Ты только в кино видел, как пашут землю. Я бы на твоем месте на учебу приналег, а то никакие объединения не помогут, вырастешь серым исполнителем. А этого добра у нас хватает.

— Ну, это еще посмотрим.

— А ты не сердись, все же мы братья. Так? И если уж очень хочешь, то давай дружить. Заходи ко мне чаще, в институт можем ездить вместе.

Степан Ефимович даже в голове не держал, что после такого разговора Николай может его вообще замечать. В молодые годы физически сильные люди считают себя среди других старшими. А Степан Ефимович ходил в секцию тяжелой атлетики, и крепче его не было на курсе человека.

Но он почувствовал, и очень скоро, как сжался Николай, ушел в себя, и в то же время у него появилась какая-то непонятная болезненная зависимость от Степана Ефимовича. С одной стороны, он заметно избегал его, но если все-таки сталкивались они — как будто бы даже заискивал, будто бы Степан Ефимович хранил важную тайну Николая.

До сих пор не может понять Степан Ефимович, почему для своего откровения Николай выбрал именно его. А что оно не состоялось, и тогда не переживал, а уж теперь-то — тем более. Жизнь всех расставила по своим местам, и вышло так, что сейчас Николай у него в подчинении, а не наоборот. И дальше расти будет, и в главк еще повысится, в Москву уедет, если семейные дела не повредят.

Солнце опустилось на край оврага; предвечерняя дымка стала плотней, появились слоистые кисейные облака. Степан Ефимович подивился, как быстро прошел день. И хотя он больше отлеживался в тени, грудь и бедра его покраснели.

Пора было двигать к общему очагу, где уже, наверное, потрескивает костерок и дым его отгоняет ранних комаров. Кстати, комарики появились, а он отвык от них за годы городской жизни.

И тут Степан Ефимович почувствовал, что он не один, повернул голову и встретился взглядом с Бельчиком. Собака стояла неподалеку, смотрела на него пристально да с такой строгостью, что Степан Ефимович тоже невольно подобрался. Он лежал, а она стояла и не казалась ему такой маленькой, как в первый раз. Обыкновенная — уши торчком, морда острая и три темные точки, как у белого медвежонка: нос и глаза.

«Не хватило фантазии, как назвать собаку, — усмехнулся Степан Ефимович. — Если белый, так значит обязательно Бельчик. Был бы кучерявый, был бы — Кучерявчик. Имя его — Скол. У этой собаки не может быть другого имени».

— С-скол! — позвал он тихо.

Собака вздрогнула всем телом, отпрыгнула назад и тут же возвратилась на прежнее место.

— Скол! Скол!

На новое имя Бельчик не обращал внимания — это было понятно, — но он прыгал назад и возвращался, как будто бы приглашая к игре, и Степан Ефимович догадался: зовет ужинать. Это настолько поразило его, что он тут же поднялся и пошел за собакой. «Что же получается? Добро за добро? Неужели собака запомнила тот кусок, который бросил ей? И не только запомнила, но и осознала… и вывод сделала в своей собачьей голове? Чепуха какая-то».

Когда он появился из кустов, девочки закричали:

— А мы хотели за вами идти.

— В тенек и поспать? И это называется отдых? — учительским тоном упрекнула Евдокия Ивановна гостя. — А обгорел-то… А ну, девочки, за одеколоном.

После ужина Евдокия Ивановна стала рассказывать про свои школьные дела. Она опустила глаза и стала сетовать, что иным лоботрясам приходится завышать оценки, и те безнаказанностью пользуются вовсю; охамели — дальше некуда. Учителя, конечно, протестуют, но завуч давит на них своей личностью, как маленький Наполеон. Дела эти Степан Ефимович воспринимал как скучные, давно известные истории. Но слушали все почему-то так внимательно, что ему стало грустно.

А его внимательно слушают только подчиненные.

Семейная жизнь обидно скособочилась; не с первых дней, конечно, но довольно скоро жена взяла по отношению к нему иронический тон. Теперь-то он знает, с чего началось все. Началось это, когда он стал учить ее серьезному отношению к жизни. Женщина должна ясно представлять свое особое положение на земле. Ее задача — быть хорошо защищенным тылом, чтобы у мужа-трудяги было спокойно на душе. Она должна родить и воспитать сына. Она должна домашние интересы ставить превыше всего. Работа, разумеется, не исключается, сейчас все работают. Это необходимо для общего укрепления духа, иначе стирки да уборки поглотят, засосут, подобно болоту. Но в то же время, чтобы не было такой чуши, как у некоторых: моя работа — мой дом родной. Дом должен быть один, двух домов не бывает, как не бывает двух отцов.

Учил словами.

Взаимопонимания не достигалось.

А вот теперь он думает: да и нужно ли оно? Завидовал ли он другим? Нет, не завидовал. У каждого свои так называемые потребности. Это самое взаимопонимание можно в конце концов довести до таких высоких и совершенных форм, когда, например, ему, с его самостоятельным характером, впору будет удавиться от скуки. Только при умственной скудости можно выдержать что угодно.

Даже собака слушает эти россказни…

Собаке спать бы пора; она лежала, но, подняв голову, вслушивалась в голос Евдокии Ивановны. Степан Ефимович не выдержал и вмешался, обращаясь к Николаю.

— Интересно, а вот кобелек понимает чего-нибудь в нашей жизни?

— Все понимает, — сказали девочки.

Николай пожал плечами.

— Кто его знает. Наука говорит: не исключено. Не зря же такой выпуклый лоб. Конечно, что-то смыслит, только на своем уровне. Мы к ним с одной меркой, они к нам с другой. Тоже за что-то нас одобряют, за что-то, наверное, ругают. Но одно очевидно — они признают возможность сосуществовать с нами.

— Хм, как это то есть? — изумился Степан Ефимович. — Признаю-ут… Не признали бы!

Лицо Николая приняло загадочное выражение, он пожал плечами и ничего Степану Ефимовичу не ответил. Степан Ефимович перевел тогда взгляд на Бельчика. А тот, прижав уши, не то зевнул, не то усмехнулся. Скорее всего даже усмехнулся.

— У собак, как и у любой другой живности, — поддержала мужа Евдокия Ивановна, — субъективное время. Если его сравнить с нашим, то выйдет, что они не земные жители.

— А субъективное время различное только у породистых тварей или у всех вообще?

— Очень неуместная ирония, — сказала Евдокия Ивановна, и стало ясно: она обиделась, что ей не дали досказать школьные истории.

— А почему у чистокровной хвост кольцом, как у дворняги?

— Какой положено. Такая порода. И вообще… пора укладываться.

Евдокия Ивановна и девочки пошли готовить свою палатку. Собака осталась у костра. Небо еще светлело, но здесь, на дне оврага, сумерки сгущались прямо на глазах, словно шли они поверху, по ровной земле темным валом и скатывались сюда. И не пойдут они дальше, пока не насытят это ущелье.

Все, казалось бы, располагало к тому, чтобы спросить наконец Николая: зарастет ли когда разделившая их межа? Какие у них вообще сейчас отношения? Если нормальные, почему же тогда говорить не о чем? И зачем тогда Николай, если ничего между ними нет, постоянно имеет в виду его, Степана Ефимовича? С железным постоянством приглашает в гости? И радуется вроде бы, когда Степан Ефимович объявляется. Сейчас Николай работает механиком в каком-то автохозяйстве. Может, отравляет его существование пример далеко ушедшего вверх сокурсника? Тогда понятно естественное желание ткнуть носом: крупный, дескать, ты деятель, ну и что? Простой механик сделал то, что тебе оказалось не по зубам: посмотри, какой обеспечил себе тыл.

Думал так Степан Ефимович не первый раз; тем и заканчивалось. Промолчал и на этот раз.

Костер догорел. Николай принес в консервной банке воды и плеснул на угли.

Степан Ефимович забрался в свою палатку. Запах распаренной травы, положенной вместо матраса, был настолько густ, что его можно было потрогать пальцами. Натянул до груди одеяло, знал: ночи все-таки свежие, решил, как это делал всегда, выкурить сигарету перед сном. Оперся Степан Ефимович на локоть, чиркнул спичкой и сразу увидел Бельчика, и показалось Степану Ефимовичу, что в зубах тот держал конец одеяла. В собачью голову никто не проникает, и никому не будет известно, зачем это пес держит в зубах одеяло. Но у Степана Ефимовича возникло вполне определенное ощущение: собака помогала ему лучше укрыться. Душа его готова была именно к такому объяснению — не может быть, чтобы на всем белом свете не было живого существа, способного пожалеть его.

— Скол-л! Скол-л! — тихо позвал Степан Ефимович. Но собака исчезла.

Впервые за долгое время засыпал он с хорошим настроением.

Приснился в эту ночь Степану Ефимовичу фантастический сон, будто бы в своей городской квартире живет он вместе с Бельчиком. Собака будит его на работу, встает на задние лапы в изголовье и ворчит. Потом Степан Ефимович отваривает сосиски, но вместо трех постоянных — уже пять. День проходит быстро, выберется спокойная секунда, и он тут же думает: как он там один, дорогой четвероногий друг? И это вызывает прилив энергии. Степан Ефимович в последний раз простил прогульщика и бракодела Чихарского, а хотел увольнять по статье; в подшефный детсад откомандировал плотников перестилать полы, против чего раньше решительно протестовал, записал в контрольном календаре: содействовать в получении квартиры многодетной семье. И все это с таким душевным подъемом да легкостью — сам себе удивлялся.

А вечером они вышли погулять. Идет по двору Степан Ефимович в новом галстуке, и рядом, на изящном ремешке, похожая на белого медвежонка, собакенция. Соседи смотрят и диву даются, и думают, наверное, какая, однако, исключительная дура его бывшая жена, если ушла от такого…

Проснулся Степан Ефимович поздно. Уже не было утренней дымки. В глаза ударило ослепительное солнце, и так живительна была тонкая свежесть, идущая от реки, что Степан Ефимович сделал глубокий вдох и почувствовал, как отяжелела за ночь голова.

Подошел Николай, у него было хорошее настроение, и, судя по интонации, его тянуло поиграть.

— Уха готова, господин.

Еще не пришедший в себя окончательно Степан Ефимович ответил на это:

— Слушай, товарищ, а что вы с кобельком будете делать, когда уедете?

— Даже не знаю. С одной стороны, он и к нам привязался, и дети привыкли. — Николай вздохнул. — Дети требуют… А с другой, думали с Евдокией, прикидывали: куда он нам в городе? Все-таки две комнаты, самим не повернуться.

— Слушай, отдай мне его!

Такого Николай не ожидал и на всякий случай стал вилять.

— Вот так прям и сразу. Обсудить надо, с Евдокией посоветоваться. А потом, зачем он тебе?

— Надо, товарищ! Прошу вопрос решить положительно.

Жена была моложе Степана Ефимовича на пять лет. Разница, в общем, не очень… Но жена была какой-то другой формации, коренная горожанка, дитя асфальта. Сейчас-то он понимает: это уже не полный человек, и откуда быть ему полным, когда нет кровной связи с землей. Нет связи, нет стержня. Когда только начинали жить, она не на кругляши резала лимон, а выжимала в стакан. Поначалу Степан Ефимович вида не подавал, но внутри у него в эти минуты как ржавым смычком водили. В родной деревне лимон так бы разделили, что и молекулы не осталось.

Дело теперь прошлое, и очень хорошо, что не он ушел, а от него. Но сына она подомнет под себя, и этого ей Степан Ефимович не простит никогда. Он мечтал, что воспитает солдата, человека, чтобы мальчик не боялся ни холода, ни огня; он должен, как Рахметов, на гвоздях спать. Но бывшая жена была больше занята покраской ногтей и волос. Ей бы на новый кинофильм сбегать! Ей бы все суетиться по пустякам. На торжественные вечера неудобно было брать. Так и ходил один, страдая душой, казня себя и жалея. Сколько они жили, она даже не поправилась, так и оставалась тощей, как хлыст.

Сейчас Степан Ефимович прежние дела обозревает как с некой возвышенности. Не так давно выступал в цехе писатель, так вот спросили его: почему нынешние пишут хуже прежних? Писатель ответил, что не хуже, а труднее: жизнь сейчас другая, приходится изучать ее заново. Прежние устои разрушены, новые только создаются; все смешалось и перепуталось: деревня двинулась в город, город — в деревню. Министр женится на парикмахерше, директор завода живет на одной лестничной площадке с истопником. В какие века было так? Да ни в какие…

Чуть ли не в этот день Степан Ефимович получил подтверждение писательским словам с другой, совершенно неожиданной стороны. Проходил в конце рабочего дня по цехам, остановился прочитать свежий боевой листок и услышал голос за перегородкой, скорее всего говорила уборщица: «Все стало по-другому, даже на моей жизни. Зимы раньше были холодные и снежные, а летом жара стояла невыносимая, дышать было нечем. И дожди раньше были теплые. А после дождя летом были такие испарения. А сейчас — нет. Земля, что ли, остывает? Раньше, помню, по весне, чуть где снег сойдет, землица откроется — сразу парит. А сейчас не парит даже от асфальта. Все-таки остывает земля. Я-то малограмотная, но думаю так: вот нефть качают, неспроста же она была под землей. Грела, наверное, как кровь. А теперь все. И дальше, наверное, лучше не будет».

И Степан Ефимович подумал: что верно, то верно, раньше от живых отцов сыновей не уводили. Не было для этого условий, да и причин тоже. Действительно, какое-то особое время.

Степан Ефимович подвигал нижней челюстью, словно ослаблял сильно затянутый галстук.

В четверг позвонил Николай.

— Вот мы и приехали. Евдокия привет передает.

А в кабинете Степана Ефимовича собрались на совещание начальники служб, не время было для пустой приятельской болтовни.

— Вас понял. Изыщем время и встретимся.

Николай словно не понял официального тона Степана Ефимовича.

— Бельчика-то брать будешь?

На какую-то секунду Степан Ефимович напряг память и тут же почувствовал теплоту в груди. Начальники служб, уткнувшиеся в потрепанные блокноты, словно отодвинулись.

— Что за вопрос! Как оформим?

— Тут Евдокии что-то нездоровится, так что не знаю, как с посиделками, а вот привести его в сквер к фонтану могу.

— Понял. В девятнадцать ноль-ноль буду у фонтана.

Совещание было тяжелым, легких теперь не бывало, даже когда собирались коротко, на пять минут. И возникал, и давил всегда один и тот же вопрос: устаревшее оборудование трещит по всем швам. Оно еще каким-то чудом держится. Оно уже давно держится каким-то чудом. Но все-таки должен же когда-нибудь наступить момент, когда оно рухнет и, увы, окончательно. Все чувствовали приближение катастрофы и от собственного бессилия становились все раздражительней и злей. Вот когда Степан Ефимович особенно остро чувствовал, что значит не иметь тыла, если выразиться по-простецки: постоянно маячит перед тобой пустая сума. Вот им, которые помельче рангом, куда как легче: они-то не представляют жизнь в более крупных формах, в полном ее размахе… Что она может давать…

Сидел он, слушал перебранку сотрудников и рисовал на листке квадратики и треугольники, заштриховывал их, соединял между собой линиями, лесенками, елочками. В шариковой ручке было четыре цвета — получался нарядный лоскуток. Узоры окружали пометку «детсад — плотники», подбирались все ближе. К концу совещания слова стали частью орнамента: так ловко вплетались они в общий замысел, что стали неразличимы. В Степане Ефимовиче пропадал оформитель. Думал Степан Ефимович еще и о том, что сейчас самое время уйти в главк, и гори тут все оно синим…

Скверов в городе было много, но с фонтаном только один. Это был образцово-показательный сквер: деревья, каковыми привык их представлять человек, там не росли. Вдоль широких троп, посыпанных крупным розоватым песком, красовались шары, конусы и даже квадраты: растения подстригали с младенческого возраста. А что! Как говорится, красиво жить не запретишь.

Николай стоял в стороне от фонтана; выбрал он хорошую позицию — издалека виден. У его ног стояла собака. Степан Ефимович с удивлением увидел, что невелика она ростом, всего-то Николаю по колено, а представляться стала чуть ли не по пояс. Даже как-то жалко стало собачонку… И еще эта бельевая веревка, накрученная на ладонь… Трудно сказать, что вначале бросилось в глаза: сам Николай или внушительный моток веревки на кулаке. Сразу подумал: а как транспортировать? Такси, наверное, брать? Служебную машину для своих дел Степан Ефимович не использовал, не давал повода для лишних разговоров.

— Чего-нибудь приличнее не было? — сказал Степан Ефимович, подходя. — Бельевая веревка, еще бы на брючном ремне.

— Здравствуй, Степан.

— Здорово, товарищ! Что там с Евдокией?

— Спасибо, ничего страшного.

— Может, с лекарствами помочь?

— Тоже мне акушер. Вот друга бери, только мы с Евдокией не знаем, что ты с ним делать будешь.

— Буду начинать новую жизнь.

— Завидую. Сколько знаю тебя, всегда пишешь набело. — Получилось двусмысленно. Николай опустился на корточки и стал поглаживать Бельчика.

Собака понимала, о чем шел разговор, стояла к хозяевам боком и внимательно смотрела на толстый и высокий столб воды, что поднимался из каменной чаши. Степану Ефимовичу тоже хотелось погладить собаку, но неудобно было перед чужим: хихикнет еще кто-нибудь — самостоятельный, строго одетый мужчина в годах, а как ребенок. Кстати, никогда не катал коляску с ребенком — тоже не по себе было под чужими снисходительно прищуренными взглядами.

Но с собакой гулять будет! Может, действительно начнется некое душевное перерождение? А если допустить принципиально новый жизненный виток? Теперь как ни крутись — одна семья и друг от друга полная зависимость. Ты его, допустим, не покормишь, он тебя облает, он тебе просто жизни не даст.

— Так я не понял, пишу набело или постоянно переписываю?

Николай не ответил, передал веревку Степану Ефимовичу. Но Степан Ефимович не успокоился, вспомнил, наверное, юношеское увлечение боксом — пошел в ближний бой.

— Вот тебя бы в мою шкуру.

— А знаешь — ничего! Зимой — тепло, а летом — в ломбард на хранение, чтобы моль не съела. Шкура — штука серьезная, и у каждого такая, какая ему нравится.

— Но уж… не та, которая нравится, а та, которую надевает общество.

Степан Ефимович хотел было задать вопрос, который мучит его со студенческой скамьи: что же произошло и продолжает происходить в их отношениях, но снова, как и прежде, промолчал: не место, не время — такие дела на ходу не обговариваются. Жаль, оба непьющие, а то бы взять бутылочку да поднять стакан за здоровье нового члена семьи, а заодно с глазу на глаз выяснить отношения.

— Так, значит, что с Евдокией?

Николай весело махнул рукой:

— Обычные дела. Ждем пополнение. Если, конечно, тьфу, тьфу…

— Да что ты говоришь! — Степан Ефимович уронил веревку. — А как теперь?

— Не понял.

— Куда дальше-то… Жизнь, что ли, расцвела? Изобилие. Оклад удвоили? Собаку держать негде. Так-то.

— А что ты предлагаешь?

— Га-а! — гортанно выкрикнул Степан Ефимович и, не заботясь о впечатлении, производимом на окружающих, сплюнул в газон. Отчего-то это известие задело за самое сердце. А Николай — первый, пожалуй, случай — рассердился. Он переступил с ноги на ногу, что было равнозначно нервному взгляду на часы.

— Не корми Бельчика птицей. Не давай вареные кости.

Дома было просторно, пустого места хоть отбавляй, и это осложняло поиск подходящего для собаки угла. Так-то она должна бы лежать у входной двери, быть стражем квартиры. Но что возьмешь с малыша? Степан Ефимович достал спортивный костюм, который решил пустить на подстилку. А собака сразу прошла на кухню, улеглась под стол, положила голову на вытянутые лапы. Только три черных пятака блестели из-под стола.

Наконец, после долгих прикидок, он решил: пусть кобелек живет у дивана, на котором Степан Ефимович спит. Таким образом, наверное, жили дворяне — в изножье, свернувшись, дремлет чистокровная.

— Иди сюда, маленький, — позвал он. — Скол-л! Место! Ну иди, иди, нечего под столом делать.

Собака не шелохнулась; Степан Ефимович выманивал ее оттуда куском мяса, но быстро понял: без волевого усилия не обойтись. Он опустился на колени, осторожно, чтобы не повредить чего, вытащил ее и перенес в комнату. Но она тут же возвратилась назад.

— Нет, товарищ, так дело не пойдет, или как я решил, или…

Бельчик в ответ щелкнул челюстью и заворчал.

Когда началась передача «Спокойной ночи, малыши» и соседи за стеной прибавили звук телевизора, сердце Степана Ефимовича вздрогнуло. Так стало каждый раз, с тех пор как ушла жена и увела сына. «Спят усталые игрушки, книжки спят», — и сразу представлял он сына, всеми позабытого, чуть ли не брошенного на произвол судьбы. И хотя разум суровым басом убеждал: ребенок обут, одет, накормлен и крыша над головой его ого-го как надежна, — сердце отказывалось верить. В общем-то, и бывшая жена — холодная щука только в отношении его, Степана Ефимовича, но отнюдь не ребенка, однако… Когда он последний раз проведывал сынишку, тот спросил:

— Папа, а правда, что ты прижимистый?

— Кто это тебе такую чушь сказал?

— Бабушка говорила маме.

— Эт, сынок, действительная и самая настоящая чушь. Какой же я прижимистый, если столько подарков принес? Книжка, блокнот для записей, шариковая авторучка. Я бы тебе велосипед купил, но у тебя один уже есть. А в школе часто говорят обо мне?

— В школе ничего.

— А во дворе?

Мальчик пожал плечами.

— Запомни на всю жизнь, — сказал тогда Степан Ефимович. — Мы с тобой по крови деревенские и должны гордиться этим. Я — деревенский, значит, и ты — деревенский. А у нас, деревенских, все на более высоком уровне. Честь отца для тебя должна быть превыше всего. Если кто скажет об отце плохо — смело бей по зубам. Всю ответственность я беру на себя.

— Хорошо, — сказал сын, — ладно.

И Степан Ефимович понял: а ведь не ударит, ничего такого теперь не будет. И махнуть бы рукой на все эти дела: что изводить себя задним числом — так решимость, окаянная, никак не собирается. Только и надежды, что с возрастом отцовские гены взыграют, сын возвратится и скажет: отец, отныне и на всю жизнь я с тобой. И Степан Ефимович протянет ему ладонь, ничем не упрекнет, даже, наоборот, великодушно подведет черту — кто, мол, старое помянет… Скол тоже подаст лапу — Степан Ефимович обучит собаку необходимым делам, — и они будут жить втроем, небольшим, но дружным коллективом. Кстати о коллективе: надо бы помочь детишкам, послать в садик плотников. Отчего же не держится мелочевка в голове? Крупно грести стал?

Кому грести, кому размножаться — каждому свое! Но что-то одно — или грести, или размножаться. Каков Николай со своей Дуняшей… И Степан Ефимович снова разволновался. Ну и позволяет же себе человек…

Степан Ефимович уже лежал с выключенным светом, когда вспомнил, что не покормил собаку. Кусок мяса, которым он выманивал ее, бросил, рассердившись, в водопроводную раковину. Но чтобы встать — никаких сил. Ничего! Пусть! Еду надо заслужить, а характер ломать — сразу. Утром дорогая и бесценная псина будет шелковой.

Перед сном Степан Ефимович любил «полетать на самолете». Он крепко зажмуривался и замирал, и тут же являлась ему родная деревня, окраинные избы из почерневшего кругляка, большак на аэродроме, клочок земли среди густого разнотравья, утрамбованного до сизого отлива. С краю на шесте полосатая кишка, показывающая направление ветра, и несколько зеленых, обтянутых перкалью У-2. Один из них санитарный, у него горб, чтобы носилки подвешивать, остальные — для различных сельхозработ.

Из летчиковой избы выходит летчик дядя Терентий. Любой пацан считает, что нет в мире человека авторитетней дяди Терентия. Он воевал, он может самолет перетащить с места на место, он летает на «горбатом» и летает больше всех. Но самое главное: он не задается и к пацанью относится на равных. Дядя Терентий манит пальцем Степана Ефимовича, который, частенько отирается здесь, и молча ведет к самолету. Он сдвигает фонарь, говорит: «Залазь» и подсаживает на крыло. Отца Степан Ефимович не помнит, мать сказала, что он уехал на заработки на Север и не вернулся. Степан Ефимович считает, что дядя Терентий похож на отца.

Всего один раз поднял он Степана Ефимовича над землей, сделал круг над взлетным полем. Когда самолет заваливался на крыло, видны были домики ближних деревень. Степан Ефимович вдруг поразился, какие они беззащитные и какой сам беззащитный и хрупкий, как щенок, что живет под крыльцом, как божья коровка. И так он ясно представил все это, что от жалости ко всему живущему на земле горло перехватил спазм. Никогда потом Степан Ефимович не испытывал подобного чувства, что-то каменеть стало внутри его после этого полета. Запомнил он навсегда и жесткие, засаленные до блеска брезентовые кольца для крепления носилок.

С тех пор он больше не плакал, когда кто-нибудь причинял боль, но знал: обязательно наступит момент, когда заплачет обидчик.

А снова «летать» Степан Ефимович стал сравнительно недавно. Это уже после ухода жены. Не так-то просто бывает одинокому человеку заснуть. Гонишь, гонишь проклятые мысли, отодвигаешь их, сколько возможно. Если бы жену лишить материнства — совсем незначительной была бы потеря; да что за черт — расплачиваться жизнью за то, что очень понравилось, как у нее сложились лицевые мышцы… Да стоит ли переживать? Многие ли повторят его путь? Простой сельский паренек без всякой поддержки поступает в институт. Три раза в неделю спортивная секция. И тренер очень похож на дядю Терентия: такой же несуетливый, обстоятельно рассудительный, знающий что почем. У него не было кожаного шлема, как у дяди Терентия, шлема, который был для Степана Ефимовича вершиной, если так можно сказать, жизненного благополучия. Но зато у тренера была своя поговорка, которая тут же перешла к Степану Ефимовичу: «Твой кусок только тот, который ты проглотил».

Да еще занятия наукой, помимо учебной программы. Тут не соскучишься и о себе не подумаешь лучше, чем есть на самом деле. Интеллигентская гнида (Степан Ефимович по природному складу своего характера относил сюда всех городских) не сразу понимает, что значит быть от сохи, какая в этом изначальность.

О чем не передумаешь под мотоциклетное тарахтение «горбатенького». Летишь, разглядываешь внимательно, что оно там, на земле, и постепенно забываешь, что сидишь в тесной кабине, и перед лицом покачиваются брезентовые кольца, а впереди — монументальный, обтянутый мягкой кожей шлема затылок дяди Терентия. И уже сам паришь над землей без всякого летательного аппарата.

А там — куда занесет!

А сегодня занесло его в собственную квартиру. Таким вот образом завершился круг. Уже в прихожей его охватило приятное волнение: не один он в пустом своем доме. По комнате разгуливал Скол. Неузнаваемо изменился он: стал высокого роста с горделивой независимой осанкой, ни за что не скажешь, что это тот самый кобелек, которого так недавно Степан Ефимович пытался выманить из-под стола. Черные пятаки глаз истончились и в центре посветлели, остались лишь темные ободки, и выходило, будто бы Скол надел очки. В общем, вид у него был довольно ученый, и по бокам благородные бакенбарды, и Степан Ефимович почувствовал даже некоторую робость. С таким и по душам потолковать можно. Степан Ефимович сел на диван, не зная, с чего начать, побарабанил пальцами по коленям. А Скол устроился в кресле у письменного стола, положил лапы на подлокотники.

— Ты прилетел сегодня сам не свой, на лице ни кровинки, губы дрожат. Что случилось?

— Что-то происходит, товарищ. С каждым разом чувствую себя все хуже. Глупо все и необъяснимо — в расцвете сил вдруг понять, что дошел до конца. Сегодня видел мать, я гостил у нее пять лет назад. Забавная старушенция. Милая такая. Мать, одним словом. Меня кормила, словно я из концлагеря. Мне — курицу на блюде, а себе куриную головку. Все подъедает. Это, как я полагаю, так впитались голодные годы. Даже не знаю, верит ли она по-настоящему, что голода уже не будет никогда.

— Дай-то бог, — сказал на это Скол. — Дай-то бог!

— Воздух, говорит, стал жиже, надышаться никак не может. Все-таки закалка раньше была… Сейчас в тридцать пять — язык на плечо. А ей седьмой десяток, а все надышаться не может.

— Старенькая, — сказал Скол. — Болеет. Легкие слабые. Задыхается.

Подобно внезапной вспышке, была эта простая истина настолько очевидной, что заплакать захотелось от своей душевной глупости. Прости, мама, сколько шуток было по поводу жидкого воздуха. А ты виновато, даже скорей как-то пришибленно улыбалась: дескать, вечно все у меня не как у людей. И Степан Ефимович стал словно бы оправдываться перед Сколом:

— Раньше мать как-то и помолчать могла. А теперь, как только я рядом, журчит, журчит… То солнце, понимаешь ли, весь февраль не показывалось, то паучки пропали… Тоже мне, проблема на старости лет: паучки пропали…

— Майские жуки тоже пропали.

— Как то есть пропали? Да помню, спасенья от них не было. В лоб со всего лета шарахнет — будь здоров. Мы их в спичечных коробках держали, да еще не каждого засунешь.

— Твои дети не будут знать этого.

— Что мои дети. Нет у меня детей! И не будет. Поздно уже, и состояние души не то. И здоровье. Чувствую, как все разваливается внутри, и понимаю, что таблетками здесь не спасешься.

— Ты не любишь людей.

— А разве всех налюбишься? У меня их тысячи. Я пекусь о них. Обязан. Будут хуже работать — снимут меня. Они обязаны пахать, а я — создавать условия. Как видишь, мое положение не позволяет быть просто человеком. Любить или не любить — что это такое?

— У тебя одни обязанности.

— Я думаю о другом. Когда увели сына… ну, когда она ушла, мне вдруг в тяжелую минуту пришли такие соображения: а ведь никогда у меня не было сильной страсти, ну, например, такой, чтобы мог из-за женщины застрелить человека. Не буквально, конечно, а так, чтобы хоть желание почувствовать. Готовность хотя бы…

— Зато есть обязанности, — и на этот раз Степану Ефимовичу ирония показалась неуместной.

— Да! Обязанности! И горжусь этим, и стараюсь оправдать это всей своей жизнью. У каждого свое: кто-то диктует, а кто-то размножается. Кто-то, как куропатка, — третьего птенца, видишь ли, не хватает.

— Это называется — продолжение рода. Может быть, единственная возможность оставить в жизни след.

И Степан Ефимович заткнулся.

Утром сквозь шторы просачивался, наполняя комнату унынием и тоской, серый дождливый свет. Степан Ефимович глянул на часы — а, черт, погулять с собакой не успеет. Да где она, кстати? Протопал босиком на кухню. Так и есть, лежит под столом все в той же позе. И голову не подняла, только скосила глаза в его сторону. Степан Ефимович был под впечатлением сна и чуть ли не минуту разглядывал собаку с интересом: надо же, чего-то еще фурыкал, упрекал как будто бы… Но времени было в обрез, он достал из раковины мясо и бросил под стол. И тут же переключился на служебные дела. Его не провожали, и это было, наверное, к лучшему — нечего путаться в ногах.

Гулять пошли вечером. Но не той была прогулка, о которой мечтал Степан Ефимович, пребывая в гостях у Николаевой семьи. Ремешка так и не приобрел, пришлось браться за позорную бельевую веревку. Степан Ефимович натянул поношенную рубаху и повязал самый скромный галстук — он решил, что так он будет незаметнее. А это не лишнее, стоит представить обомлевшие взгляды дворовых кумушек и соответствующие разговорчики.

Он сразу же завернул за угол, на глухую сторону дома, и собака неторопливо обошла ближние кусты, опустив морду, обнюхивая каждый сантиметр, словно чего-то искала; сделала необходимые собачьи отметины и встала затем как вкопанная, повернувшись в ту сторону, где между двумя соседними домами приоткрывался кусочек проспекта. Там проносились машины, шли люди. И так внимательно-напряженно смотрел в ту сторону Бельчик, что и Степан Ефимович невольно стал смотреть на проспект. Мельтешил народ на этом небольшом отрезке, и он понял: Скол кого-то надеется увидеть там. Так и думает, наверное, глупая собачонка, что сейчас из толпы появится некто, который нужен ей больше, чем он, Степан Ефимович.

Степан Ефимович обиделся. Он потянул веревку на себя, собака уперлась всеми четырьмя лапами. Но слава богу, у него-то силы поболее. И он потащил ее домой волоком. И одно только беспокоило его: только бы голову не оторвать.

…И начались для Степана Ефимовича дурные хлопоты: погулять, покормить, подтереть. И нет чтобы под настроение, а в обязательном порядке. Хорошие дела: в расцвете сил, на командном посту да еще при отсутствии семьи — и вдруг не принадлежать себе. Возвращается он домой — и никакой радости. Он знает, что ему захочется выпить чаю и постоять у окна, всматриваясь в густой дворовый сад, думая о чем-нибудь, как это говорится, со светлой грустью, потому что никак не поймет Степан Ефимович, позади ли все лучшее в жизни или еще за горизонтом… Но вместо этого надо доставать веревку и ошейник, который смастерил Николай из куска старого брючного ремня, и двигать под насмешливые взгляды дворовой братвы. И хоть бы отношения какие налаживались с ночным философом, тепло бы какое излучал, так нет же, все выходило наоборот: зыркнет из-под стола своими черными стекляшками, но голову не поднимает. Вот почему несколько последующих дней показались ему бесконечными, уже днем он подспудно готовился к вечеру.

И еще служебные дела. Степан Ефимович звонил товарищу в главк, пора, дескать, прояснить положение, может, самое время собирать вещицы, то бишь готовить к сдаче дела. Но товарищ, вместо того чтобы сказать: «Приезжай, покумекаем» — сослался на сильную занятость в ближайшие дни и закруглил беседу тем, что разговор, дескать, не телефонный. Договорились созвониться денька через четыре. Но, как сегодня понял Степан Ефимович, срок товарищ определил космический. Все вдруг встало на свои места: сегодня стало известно, что в главк уходит директор. «Нормально! Кому, как не командиру, лучше знать свой корабль», — первое, что пришло в голову Степану Ефимовичу. Не ожидал он от Василия Петровича такой смелости. Сколько их, директоров, у которых текущий момент не складывается. А никто не падает. Выкручиваются. Дилетанты могут считать это повышением, формально оно так и есть, но ценой каких потерь: заработок, персональные льготы, та же хотя бы машина. Будет теперь начальственным тоном клянчить у других. Да что теперь об этом говорить. И успокоил он себя: если ко всему относиться серьезно, можно докатиться до ложной мысли, будто бы живешь в мире зла и обмана. Главный энергетик усмехнулся: кому как не главным знать об этом. «Мне-то чего болеть. Станет невыносимо, плюну на все и уйду на трактор». И посмотрел в окно.

Проклятый дождь совсем не вовремя. Сеет и сеет, тонкий, как паутина, и конца ему не видать, и небо опустилось ниже некуда, на самых крышах лежит, и даже не верится, что бывает оно высоким и голубым. В такую погоду слабые люди спиваются… И друг волосатый сидит дома один. Интересно, когда нет Степана Ефимовича, он ходит по квартире или так же лежит? Скорей всего ходит, а то бы мышцы атрофировались. Ходит, бродит и тоже что-то прокручивает в своей голове. И жалко стало псину. Если подойти честно, то и Степан Ефимович был с нею суров. Новая среда, новые контакты — и Скол замкнулся. А Степан Ефимович, как старший по разуму, должен бы быть и понятливей, и терпеливей.

Пора начинать новую жизнь.

Начал ее Степан Ефимович следующим образом: написал заявление на отпуск, сослался на ухудшение здоровья. И отнес директору:

— Не будь мальчишкой, — сказал тот, прочитав. — Я тебя всегда считал…

— Я тоже, — оборвал его Степан Ефимович, заросли бровей сдвинуты, тяжелый лоб в мелких капельках, словно Степан Ефимович только что побывал под дождем.

— Но это же сейчас невозможно, — директор казался спокойным. — Закуривай, — кивнул на пачку сигарет. — Давай поговорим. Текущий момент, Степан Ефимович…

Разговаривать с Василием Петровичем было невмоготу — такое ощущение, будто кто-то из них обворовывал другого. В кабинете они были одни, и Степан Ефимович сказал с большим чувством, почти прошипел:

— Да гори он синим пламенем, этот ваш текущий момент.

И вышел. Мельком взглянул на секретаршу. В памяти отпечаталось ее постное лицо, отрешенный взгляд. И еще кому-то нелегко, отметил Степан Ефимович, как-то Марии Ивановне будет при новом хозяине… И все-таки видел Степан Ефимович в несчастье других элемент некой игры…

Он уселся за свой стол — и вот тебе, загадка психики; вспомнил детский сад, куда бы надо послать плотников. И рассердился Степан Ефимович — дался же ему этот несчастный садик, как будто бы это забота главного энергетика. Есть директор, пусть из него тянут — дело общенародное. Может, по телевизору передадут, в хронике. Сейчас даже и не вспомнить, кто, когда и каким образом замкнул этот садик на него.

А вот что бросил заявление, похоже, погорячился. Директор не исчезал, не уходил с сумой на улицу, а оставался в этой же системе, и право контроля за ним оставалось, и возможность вредить, и прочее. Говоря другими словами, и без того длинные руки становились еще длинней. Но если разобраться, не все безнадежно: во-первых, Василий Петрович не знает истинного отношения к себе Степана Ефимовича, во-вторых, он даже вообразить не может, что перешел дорогу подчиненному. А все остальное — эмоции. Где наша не пропадала — придумано тоже не Степаном Ефимовичем.

После некоторого раздумья он набирает номер медсанчасти.

— Как дышится, Владимир Маркович? — спросил он главного врача.

— Вашими молитвами, — ответил тот и хихикнул, может, от щедрости душевной, может, от радости, что услышал уважаемый голос.

— Погодка-то… Поди, раскисла дорожка к вашему заведению. Смотрю в окно, а все дождь и дождь. Вспомнил, вы все что-то жаловались.

— Наш асфальт какой-то прогнутый, Как распутица, вода не стекает, а стоит, как в ванной.

— Тоже мне проблема. Пару самосвальчиков битума — и вместо прогнутости будет горбатость.

В трубке засопело.

— Спасибо.

— Сразу же и спасибо. Какой вы, однако, деловой.

— А почему вы в нос говорите? Вот и кашлянули.

— От курева, наверное.

— Нет, от курева в нос не говорят.

— Да ерунда всякая.

— Вам надо обследоваться.

— Вот еще… План! Не мне вам объяснять, Владимир Маркович.

— Здоровье дороже, — тихо сказал Владимир Маркович. — Я жду вас в самое ближайшее удобное для вас время.

— Да чепуха все это. Подумаешь…

— И все-таки жду вас. Я настоятельно жду вас. Ди-рек-тив-но.

— Именно вот под таким напором сдавались крепости.

В восемнадцать ноль-ноль обычно собирались у директора: обсуждали уходящий день, прикидывали следующий. Начальники собирались хмурые, радоваться было нечему, а за общее дело каждый болел. Щеки и подбородки у некоторых к восемнадцати ноль-ноль затягивались щетиной.

А Степана Ефимовича в этот раз на совещании не будет. По свидетельству специалиста, он стал говорить в нос, у него появился кашель и все указывает на то, что развивается пневмония. А кому это понравится? Собачонка заразится, начнет чихать. Много всяких осложнений возникает, когда запускаешь свое здоровье. У Степана Ефимовича не было уверенности, что отпуск ему утвердят: еще раз назовут мальчишкой, и он, чтобы Василий Петрович не подумал, чего доброго, будто бы под ним серые пташки летают, ляжет на обследование. Вот так! А это — месяц, минимум. Интересно, что будут делать без него, если — тьфу! тьфу! — но вдруг встанет котельная?..

А дождь так же продолжал сеять, и никакого просвета не чувствовалось. Степан Ефимович включил настольную лампу, чтобы лучше видеть циферблат часов. Затем по внутреннему телефону соединился с директором.

— Василий Петрович, что-то совсем худо. По-моему, температурка, уж не воспаление ли начинается. Пожалуй, смотаюсь-ка, попробую отлежаться. Возражений нет?

Василий Петрович долго молчал.

— Иди, — сказал он наконец и повесил трубку.

Машина ждала у подъезда.

— Давай, товарищ, по кратчайшему.

Шофер Витек, студент-заочник сельскохозяйственного техникума, повадки своего шефа знал лучше, чем основы агрономии. Он понял по тону — что-то гнетет шефа. А оно так и было: Степан Ефимович думал о своем шефе и мысленно называл его дятлом. «Вот дятел, хоть бы соболезнующую фразу. Как мир вокруг раздернут».

Дворники дергались по стеклу, как паралитики. Они всегда раздражали Степана Ефимовича, но привести их в порядок никто не мог. И смотрел Степан Ефимович, как всегда в таких случаях, в боковое оконце. Вот жить стали — грязь, мокреть, а народец-то одет по-весеннему празднично. Вон все какие, как в студии Останкино. «Кстати, — мрачно подумал Степан Ефимович, — любят поизображать нас на голубом экране. И в каждом такие бездны, господи прости. Какую только чушь не навернут. Им, наверное, и неведомо, что руководитель может и не знать больше тридцати слов. Да и этого излишек. Чем меньше слов, тем крепче руководитель».

Красный свет задержал машину на перекрестке. И вдруг Степан Ефимович так подался к стеклу, что чуть не выдавил его, чем привел в замешательство водителя Витька. По тротуару шла его бывшая, обхватив двумя руками какого-то мужика. В другой руке мужик держал диковинный зонт, похожий на прозрачный перевернутый тюльпан. И лицо-то какое веселое у бывшей, и как на мужика смотрит, и зонт-то какой… семейный. Ишь! Ишь!

Степан Ефимович задергался, хотел опустить стекло и стал крутить ручку в обратную сторону, чуть не отломил. А тут и машина тронулась, и стекло наконец поехало вниз, но, увы, другие виды открывались теперь Степану Ефимовичу.

…А вот за него двумя руками не цеплялись, и глазами его не поедали, и вели себя с ним так, будто бы «сами все знаем».

Правда и то, что в супружескую бытность Степан Ефимович не терпел, чтобы так вот, под ручку. Не десятиклассники.

Хорошо, что наконец наступила полная ясность: с прежней жизнью все кончено, нечего теперь обольщаться, держать в глубине души какие-то надежды, в которых самому себе не признаешься, заталкиваешь их все дальше, все глубже, в тайники, куда и заглядывать боязно. Удивительный народ мужчины — верят женщине до последнего и даже после этого все равно где-то в подсознании оставляют лазейку. Заорет, возмутится наглой лжи, но втайне поверит. Вот, допустим, сейчас пришла бы Она и сказала: ни с кем я под руку не шла и зонт надо мной никто не держал — Степан Ефимович, видевший все своими глазами, стал бы ее оскорблять по-всякому, но втайне поверил бы.

Ну а теперь-то все! Какая с ее стороны нечистоплотность. У нее же сын на руках.

Машина свернула во двор, и стало слышно, как шины с шуршанием режут лужи. Степан Ефимович взял папку и бросил своему верному хитрому Витьку:

— Только в гараж. Смотри чтоб!

— Да видел бы я их, грязь тут таскать.

Медленно, дыша ртом, словно и вправду не хватает кислорода, поднялся он на свой второй этаж. Тишина, полумрак, только светятся точки дверных глазков. Степан Ефимович специально с шумом вставил ключ, покашлял, прислушался. За дверью была мертвая тишина.

В коридоре Степана Ефимовича поглотил теплый сырой воздух. Был он тяжелый, словно консервированный, вобравший в себя и усиливший и сладковатый тлен небольшой библиотеки, и запахи холостяцкой кухни, и обувной ваксы, и даже стирального порошка.

Он сразу распахнул окно. Ни одной веткой не шевельнет любимая рябина, прямо к самому окну поднесла она блестящие омытые гроздья. «Здорово, девка», — говорил ей по воскресным утрам Степан Ефимович. И она как будто бы еще краше становилась от его грубовато-ласкового голоса. Сейчас он знал, что будет делать: он заварит себе чай, придвинет ближе к рябине кресло, стакан поставит на подоконник, и станет он тихо думать о чем-нибудь своем, и смотреть он будет на рябину, на жесткий веер ее ветвей, на тугие ягоды — горький плод одинокой жизни.

Степан Ефимович обернулся. Из кухни наблюдал за ним Скол. Никак, просится гулять. Может, все-таки стакан чаю? Но вот эта морда, состаренная полумраком. Страдает животина, если сама вылезла. Все равно что корову вовремя не подоить. Но никто не виноват: захотелось пожить в коллективе, вот и живи. Скоро не только стакан чаю, причесаться некогда будет.

Преодолевая сопротивление каждой клетки организма, Степан Ефимович достал веревку, застегнул ошейник.

…И-и, матушки мои, что творилось на земле, если идти пешком. Не успел он завернуть за угол, как понял, что безнадежно промокает. А с любимой рябины такая свалилась за шиворот каплища, что Степан Ефимович так себя пожалел, как мама родная никогда не жалела.

А в собаку вселился бес. С такой силой стремилась она вперед, словно на волю вырвалась после долгого заключения. И все по лужам, и все куда-то в сторону, и туда именно, где землица напоминает студень. Он распустил веревку до отказа на все три метра. А Скол не унимался. Уму непостижимая собачья блажь — как будто бы есть принципиальная разница под этим деревом оправиться или под тем. И все ближе к проспекту, ждет, надеется… И начихать ему, что рядом тот, который кормит. Нет, товарищ, так далеко не пойдет, Степан Ефимович стал наматывать веревку на ладонь, как на спиннинг подтягивать крупную рыбину. И снова собака упиралась всеми четырьмя лапами.

Он поволок ее домой, не разбирая дороги.

Когда он уже в коридоре хотел снять ошейник, пес заворчал и полез под стол.

Господи, откуда такая неприязнь?

Степан Ефимович нагнулся, уперся ладонями в колени, нащупал взглядом собачьи зрачки.

— Так чего же тебе не хватает? А? Ты чего же спокойно жить не хочешь? Сам не хочешь и другим не даешь.

Собака опустила голову на вытянутые лапы, но продолжала следить за хозяином, шерсть на загривке не опускалась.

— Негодяй, — тоном учителя заключил Степан Ефимович и покрутил перед носом собаки указательным пальцем.

Дальнейшее произошло неимоверно быстро. Скол щелкнул челюстью, Степан Ефимович отпрыгнул к холодильнику, а на линолеум под ноги упала темно-красная капля и расползлась в мокрых следах. Он прижал палец к губам, стал, как в детстве бывало, высасывать кровь и только потом вспомнил про бактерицидный лейкопластырь.

— А теперь мы тебя будем приводить в порядок, жалкая неблагодарная тварь.

Он вытянул собаку из-под стола, наступил на веревку и стал стаскивать брючный ремень.

— Любви надо учить! Мы тебя, как в армии, не можешь — научим, не хочешь — заставим. Не-ет, любви надо учить…

Он размахнулся и хлестанул по оскаленной морде, по черным сузившимся, как ему показалось, глазам, но вздыбленному загривку, по бакенбардам, черт возьми, по бакенбардам…

И пошло! И поехало! И с каждым ударом, с каждым взвизгом и конвульсией ненавистного существа вливалась в душу Степана Ефимовича теплая волна; ядерным облаком распускался восторг и распирал изнутри. Было такое ощущение, будто из него, Степана Ефимовича, выскакивает другой человек и что-то там такое делает, от чего захватывает и спирает! Такое опьянение никакой бутылкой не поймаешь. Нет! Жизнь не кончилась! Мы еще повоюем, мы еще покажем себя.

А собака не сдавалась. Она хрипела предсмертным хрипом, до последнего пыталась перехватить ремень, как будто бы он, сосредоточивший боль и позор, был самостоятельной одушевленной единицей. На Степана Ефимовича не бросалась.

Неизвестно, сколько длилось бы еще у Степана Ефимовича это восторженное состояние, если бы не откинулась дверца современного кухонного шкафа. Задеть, к счастью, не задела, но охладила. Степан Ефимович включил свет и сел на табуретку, ослабил галстук, хотел надеть ремень, но никак не мог попасть в петлю. Бельчик уполз под стол и улегся так, чтобы видеть хозяина. Шерсть на загривке не опускалась. Степан Ефимович увидел, что один глаз у собаки затянулся словно бельмом. Отчего-то на душе стало неприятно. «Вот и выпил стакан чаю», — с грустью подумал он.

Потом Степан Ефимович ходил по комнате, поглядывал то на книжные полки, то на кресло у журнального столика, то на платяной шкаф, мрачноватый, но антикварный, украшенный бронзовыми завитушками, на дорогой коврик перед диваном-кроватью. В грустные минуты на Степана Ефимовича накатывала блажь: снова и снова отмечать, что осталось после раздела, а что к тому прикуплено. Это называлось успокоить себя, дескать, не хуже, чем у других, а может быть, даже и лучше — простора больше, воздуха, как в степи… Следовательно, все идет нормально. Но тут за стеной послышалась песенка «Спокойной ночи, малыши», и сразу почувствовал себя Степан Ефимович сосудом, в котором проломили бок, птицей, подбитой камнем, запущенным наугад каким-то дураком.

И вот что решил внезапно Степан Ефимович: надо немедленно поставить точки над «i», выяснить, наконец, непонятный, но временами изрядно досаждающий момент. Уже завтра может быть поздно! Именно сейчас.

Степан Ефимович решительно придвинул телефонный аппарат и набрал номер Николая. А когда тот ответил, разнервничался настолько, что, прикуривая, сломал две спички подряд. Врезал сразу в лоб:

— Слушай, почему вы все меня не любите?

Николай сначала стал откашливаться, а потом взял себя в руки, развеселился и подхватил, как ему показалось, шутку.

— Не только не любим — обожаем.

— В таком случае, за что меня обожать?

— Ну как же, такая биография: от сохи, армия… Жизненный опыт что надо.

Степан Ефимович молчал, ждал продолжения.

— Но главное — от сохи. И ты знаешь, и мы знаем — все хорошее от сохи. Соха — это знак качества.

— Неужели, чистоплюи, вы за соху не любили? За то, что вкалывал, когда вы еще от мамкиной титьки оторваться не могли?

— Да ты что, обиделся? Ты шутишь, и я пошутил.

— У меня нет времени на шутки. Так за что вы все меня не любите?

— Слушай, может, хватит веселить на ночь?

— Прошу ответить на поставленный вопрос.

Николая стал тяготить затянувшийся бестолковый разговор.

— Ладно, слушай. Мы тебя не то чтобы не любили, а, как бы это деликатней сказать, обходили стороной. И знаешь почему? Потому что ты сигареты держал в портфеле.

— Не понял. Разъясни.

— А припомни-ка… Мы все перед стипендией стреляли, а у тебя всегда были. Но ты вытащишь одну из портфеля, и портфель на замочек — щелк!

Теперь и Степан Ефимович припомнил: что-то похожее было. Хороший был портфель, польский, из желтой кожи, тисненный под панцирь крокодила, с двумя большими квадратными замками позолоченными, сияющими и днем и ночью. Лучший портфель на все высшее учебное заведение.

— А вам не приходило в голову, что в портфеле сигареты держать удобнее — не мнутся.

— И это тоже приходило.

— Уму непостижимо, такая мелочь.

— Да ведь и мы все мелкие.

Степан Ефимович помолчал, прикидывая, как понимать Николая.

— С тобой все ясно. Собственно, вот что: собачонку хочу вернуть. Дела и прочий шурум-бурум.

— Да, конечно, Бельчика надо забрать, — растерянно сказал Николай. — Наигрался?

— Совершенно верно.

Голос Степана Ефимовича окреп, потому что разговор вошел в привычное русло. В конце концов, по крупному счету, какая разница, что они там, сопляки, думали и говорили. И тем более какая разница, что думают и говорят сейчас. Их всех в бинокль не разглядишь. Он каждого может размазать, а его — никто! Даже корабль, идущий ко дну, не затянет его в свой водоворот. Другой корабль подберет.

— Сделай, товарищ, одолжение, подскочи на минутку.

— Ка-ак, сегодня?

— Именно сегодня! Значит, жду.

Степан Ефимович положил трубку и спохватился: о самом главном не спросил. Если Николай испытывает такое давнее предубеждение против него, Степана Ефимовича, так зачем же он тогда каждый раз приглашает проводить вместе отпуск? Впрочем, это может быть обусловлено несколькими причинами. Во-первых…

Но тут позвонили в дверь.

Открыл. На пороге стояла высокая красивая женщина — это бывшая жена. Ноги у Степана Ефимовича подкосились, и внутри все затрепетало.

Бельчик неожиданно бросился, повизгивая, к ней и припал на передние лапы.

МУЖ И ЖЕНА. И СЫН ПАШКА

1

Григорий Константинович решил надеть коричневый костюм, хотя с утра уличный термометр показывал плюс двадцать шесть. И небо яснейшее, чистой густой синевы, и безветрие — белье на соседском балконе не колыхнется. И все-таки исключительно важное событие требовало торжественной одежды.

Он еще раз взглянул в окно. Дом напротив был ярко освещен солнцем и больно ударил по глазам. В комнате сразу стало темно.

Григорий Константинович снял со светлого пиджака большой замысловатый значок и приладил его на коричневый. Хуже не будет, выглядит, как орден. Однако и без украшений Григорий Константинович был внушителен: выше среднего роста, кряжистый, с крупными чертами лица, густыми черными, без единой сединки, волосами; многие считают, что он красится басмой. Лицо его могло бы показаться простоватым, если бы не внимательные медлительные глаза: на ком остановятся — как прилипнут.

К костюму полагался нарядный галстук, к рубашке — янтарные запонки. И когда, наконец, Григорий Константинович посмотрел в зеркало, он остался доволен: серьезный представительный товарищ отражался в нем. Они смотрели друг на друга, преисполненные достоинства. Они подмигнули друг другу, и получилось это естественно и значительно — вот такой, мол, нынче пошел обыкновенный рядовой строитель: изыскивай кресло и подавай государственные бумаги на подпись.

Гараж находился в глубине двора. Длинный ряд железобетонных домиков подводил черту освоенного человеком пространства. Дальше уже не было тропинок, там рос густой, выше пояса, цикорий.

Машина была готова в путь-дорогу, помыта, протерта, на заднее сиденье положены газеты и свежий журнал «Огонек», в вещевой ящик — пачка «Мальборо» — дороже сигарет у нас пока что нету — и газовая зажигалка.

Пробег машине сегодня предстоял не столько большой, сколько серьезный.

Григорию Константиновичу в последние дни пришла замечательная мысль, что вот к этой самой поездке он готовился всю жизнь. И чем больше думал он так, тем это становилось очевидней, и в душе рождались все новые и новые подтверждения. Уже вчера ни о чем другом он думать не мог. И сейчас, когда вывел машину и стал запирать гараж, пальцы не то чтобы вздрагивали — приятно слабели…

Ехал Григорий Константинович встречать сына. Возвращалась домой родная кровиночка.

Исправительно-трудовой лагерь, куда следовал Григорий Константинович, находился на другом, на правом берегу Волги. Простые пешеходы не знали горя, переправлялись на речном трамвайчике или же на моторных лодках. Желающих перевозить было больше, чем желающих перевозиться. А Григорий Константинович — с машиной, поэтому миновал пристань, прокатил дальше мимо густо заселенного пляжа, разноцветных палаток с газировкой, мимо спортивного комплекса и занял очередь на грузовой паром.

Солнце заметно припекало, железо разогрелось, и в кабине скапливался тяжелый запах разопревшей резины и кожзаменителя. Григорий Константинович выбрался на волю и почувствовал: асфальт теряет обычную твердость. Он увидел стопку кирпичей под деревом и сразу ощутил: тяжела задница в сорок пять лет, к кирпичам потянуло с неудержимой силой, словно кусок железа к магниту. Когда же сел, то и дышать стало легче, и река раздалась в ширину раза в два.

Григорий Константинович сидел и поглядывал, как разрасталась очередь, и радовался, что успел вовремя. Впереди была только лошадь, запряженная в ветхую почерневшую телегу. Возница — пожилой щуплый мужичок в кружевной нейлоновой рубахе — дремал на солнцепеке.

«В кружевах… — с добродушной ворчливостью подумал Григорий Константинович. — Ишь, в кружевах, будто король. Тебе бы, дед, старую гимнастерку донашивать да кирзовые сапоги — для полной картины».

Одурманенный жарою одер покачивал головой и взмахивал хвостом, скорее по привычке: мухи у реки не промышляют.

Уже вот-вот должен был подойти паром. Григорий Константинович видел, как тот отвалил от противоположного берега.

Неожиданно в ближайшем переулке затрещало нечто, да сильно так, с громовым чиханием. Курившие шоферы повернули головы. Даже дед в кружевной рубахе очнулся и поглядел на Григория Константиновича, словно спрашивая: чой-то там? И вот к переправе выскочил мотоциклист, такой «красавец» на «Яве», в красивом шлеме, в кожаной куртке. И смышлен он был выше возраста: не в хвост очереди пристроился, а проехал вперед, поднявши пласт дорожной пыли, и остановился у самых бревен причала, перед лошадиной мордой. В другое время Григорий Константинович сделал бы внушение нахаленку, но расслабила жара его, и сейчас лишь подумал благодушно: вот ведь молодежь пошла. Куда торопится? Все там будем.

Райским лугом проходила дорога к детской колонии. Жаркое лето еще только начиналось и не доконало пока что природу, не лишило ее свежести и яркости. Трава стояла в полный рост, сочная и густая. Григорий Константинович решил, что ее посеяли колхозники; ну что ж, зимой это будет прекрасный корм скоту.

Когда вдали показалось темное пятно исправительно-трудового лагеря, сердце забилось сильней, он прибавил скорость и через несколько минут остановился сбоку проходной.

И налево, и направо простирался высокий забор, выкрашенный грязновато-зеленым холодным цветом. Доски были хорошо подогнаны — одна к одной, одна к одной. И если бы не возвышался над ними на четырех жердях скворечник для часового, можно было бы подумать, что за этим забором находятся дачи руководящего звена, что стоят там домики с верандами, цветет жасмин и прочее, и прочее… Но Григорий Константинович представлял, как суровы места по ту сторону забора. Не домики с резными финтифлюшками утопают в зелени, а стоят шеренгой строения, похожие на коровники; ни деревья там не растут, ни травы; земля там закрыта утрамбованной укатанной щебенкой.

Григорий Константинович поднял все стекла, закрыл дверцу на ключ и пошел к проходной. Там, в темном нутре, дежурил вооруженный охранник, а в служебном помещении, в комнате справа, что-то писала за столом полная женщина в милицейской форме с погонами капитана. Она, как только увидела Григория Константиновича, крикнула: «Вывод после четырнадцати, ожидайте!» А он ее еще ни о чем не спросил, он лишь встал у окна, так, чтобы она могла заметить большой значок, похожий на орден. Бесполезно! Тон капитанши показался Григорию Константиновичу незаслуженно резким, и он с недоумением, ища сочувствия, взглянул на солдата. Но сухое скуластое лицо того было по-восточному непроницаемо. Григорию Константиновичу не оставалось ничего, как выйти.

Та-ак… Налево — забор! Направо — забор… Точно заброшенная городьба какого-нибудь средневекового стойбища. Пустынно пространство рядом с ним. Не приведи господи видеть эти доски каждый день! Самая суровая школа, какую только смог придумать человек.

Григорий Константинович поскреб затылок. Ах, Пашка, Паша! Какая дорогая цена за шаг в сторону. Сколько здесь таких… А по всей стране? А во всем мире? Учим человека ходить прямо, не спотыкаться… Что тут говорить о детях, когда взрослого иной раз не углядишь, не попридержишь. Такой был тихий, Пашка, маменькин мальчик. Когда жили вместе — еще до развода — Григорий Константинович помнит: Пашку лишний раз на улицу не прогонишь, все чего-то клеил на своем столе.

В пять лет Паша попросил: мама, роди мне лошадь!

Начало Пашкиной жизни, годков эдак до шести, Григорий Константинович, оказывается, помнит лучше. Он не знает, чем это объяснить — сам, что ли, был помоложе? Или внимания сыну больше уделял? Из садика часто забирал, по дороге разговаривали Григорий Константинович даже пытался во что-то вникать, в некие тайны детского сознания. Забавно все… Помнится, вел Пашку, а тот был грязный до невозможности, как объяснила воспитательница, — купался он в песке от всей души.

— Взял бы тебя за руку, — сказал Григорий Константинович, — да боюсь испачкаться.

— А наш город вообще грязный, — ответил Пашка.

Григорий Константинович подумал обескураженно: неужели эта козявка уже все понимает? Дома как раз решалась острая проблема — не переехать ли в Москву? Жена созрела для атак — долго созревала и, наконец, созрела. Она стала мыслить так: для них, стариков, ничего теперь в жизни не убудет и не прибудет, так не лучше ли закисать в Москве, чем в этом грязном провинциальном городишке? Надо о Пашке подумать: в столице куда проще с культурой.

Григорий Константинович женины взгляды не разделял. Он сказал ей: Пашку не впутывай. Если у человека появится сильная тяга к знаниям, он обязательно пробьется. Вон Ломоносов… Потом — сказал он жене — не надо забывать: здесь могила отца, здесь доживает век немощная мать; без его поддержки она пропадет. А что касается грязи, так тут Григорий Константинович вообще возмутился — да что жена, ослепла? Разве не видит, какое идет строительство! Строительство идет такое, что любой город России только позавидовать может.

Григорий Константинович не вдавался в особые подробности, а так-то мог бы поговорить о корнях, которые, словно дерево, пустил он здесь, на этой почве, и они уже глубоко ушли в землю. Он знал, к кому и с чем можно обратиться, и его знали, встречали-принимали как положено. Нет для Григория Константиновича здесь условий, чтобы испытывать свою неполноценность. А что в Москве? Та же работа, квартира где-нибудь на окраине. И сразу станешь хвостом льва, а здесь — худо ли, бедно ли — голова кошки.

Кстати, из этой самой Москвы как-то привез Пашке белую рубаху, чтобы на праздник надел, в день Первого мая. Рубашка оказалась длинноватой. Так вот, когда одели в нее Пашку, он подошел к зеркалу, долго смотрел на себя и вдруг засмеялся баском:

— Ха-ха-ха… Как доктор.

С этого времени Пашка не переставал удивлять Григория Константиновича своим особым складом ума. Какие-то лампочки неожиданно вспыхивали в голове ребенка… Но вот как они вспыхивали и отчего — Григорию Константиновичу было непонятно, даже более того: он терялся. Встретили в трамвае двух казахов, те что-то обсуждали на своем языке, потом один из них засмеялся. Пашка, внимательно слушавший чужую речь, сказал отцу:

— А смеются по-русски.

Сообразительность такого рода ставила Григория Константиновича в тупик.

А через десяток лет Пашку брать на обучение. Подрастай, сынок, строителям нужны светлые головы. И не о том думал Григорий Константинович, что нет в жизни важнее и лучше специальности; отец заботился о первых самостоятельных шагах сына. Поначалу он крепко поможет и опытом своим и авторитетом; не придется парню лишний раз прошибать стенки лбом. Теперь, уже задним числом, когда невозможно что-либо поправить, Григорий Константинович поразился: сколь велико было его подспудное желание взять сына под свой контроль. И жаль, что всегда что-то мешало, заставляло откладывать воспитательные дела. А сейчас и вспомнить нечего, ради чего откладывал…

2

Григорию Константиновичу иногда кажется, что люди сами себе придумывают разные сложности и трудности, и там именно, где их вовсе нет. А придумывают, наверное, оттого, что иначе своя жизнь предстает настолько малоинтересной, что думать противно.

У Григория Константиновича все получалось естественно и катилось, как с горки колесо. Молод был — гулял; подошла армия — отслужил. В двадцать семь — женился. Через год, как и положено, — ребенок. Когда Ксюша стала неправильно вести себя и они потеряли общий язык, — развелся. И на работе никаких осложнений, ничего не надо потом передумывать, осмысливать заново. Сказали: перевыполняй норму — значит перевыполняй. Подошла зарплата — получи деньги. Пригласили ребята в кафе «Ласточка» на стаканчик с котлетой — Григорий Константинович идет. И все понятно!

По нашим временам Григорий Константинович долго оставался в женихах. Приятели, с кем он вместе работал, кочевал по строительным объектам, уже хвалили детей за хорошую успеваемость в школе, а он только приглядывался. В каждой особе, когда он знакомился ближе, все чего-то не хватало. В характерах подруг он постоянно нащупывал невидимые глазу пока темные точки, которые ему сильно не нравились. Со временем они разрастутся в злокачественную опухоль и домашняя жизнь обернется каторгой. Одна, чувствовал он, превратится в скрягу, другая — в сквалыгу, третья будет семейным террористом, а это не приведи господи! Были, которые любили безумно, но они пугали почище террористок — кто же сам себе повесит камень на идею…

На Ксюшу Григорий Константинович, что называется, нарвался! Как партизан на вражескую засаду, как сапер на свою единственную мину.

До Ксюши девушки у него были как бы с одного этажа, только из разных комнат. Каждая из них была своеобразна, ни в коем разе не спутаешь их; но этаж все-таки был один.

А Ксюша проживала на другом. Это сразу почувствовал Григорий Константинович.

Работала она секретаршей и однажды с каким-то поручением приезжала на объект. В управление им выпало добираться вместе.

Никогда не забудет Григорий Константинович тот первый их день, район полудня, часы пик, переполненный транспорт, в котором не только рядом постоять, но и сесть на который… Поэтому — пешая прогулка.

Роста девушка была небольшого, чуть выше плеча Григория Константиновича, но фигура… такой фигуры он еще не видел. Ей любая одежда пойдет. И лицо белое, и волосы светлые, а движения такие порывистые и непосредственные, что Григорий Константинович от смущения неожиданно для себя стал покашливать. Кстати, и брошка на ее груди красивая.

Григорий Константинович был не столько удивлен, сколько подавлен неожиданно сделанным открытием: Ксюша воспринимала окружающий мир немножко не так, как Григорий Константинович. И рассуждала она приятно, и мелочь любая имела для нее значение и смысл. Григорий Константинович, к примеру, перешагнет через какую-нибудь ерундовину, допустим, фольгу от бутылки, а Ксюша — нет! Ксюша воскликнет: смотри-ка, монетка. Он смотрит — чудеса! — действительно монетка.

Григорий Константинович считал себя натурой широкой, спокоен всегда — значит уверен, добрый — следовательно сильный. Много хорошего находил в себе Григорий Константинович. Но Ксюша чем-то неуловимым перекрывала достоинства его, раздвигала их, делала, как бы это сказать, масштабней, хотя ему до встречи с ней казалось, что масштабней некуда.

Другой этаж. Другой этаж!

Отношения с Ксюшей после знакомства развивались стремительно, подобно бегу на короткую дистанцию. Несколько лет спустя Григорий Константинович подумал даже так: оказывается, оба они уже стояли, изготовившись, на старте, и момент знакомства их можно сравнить с выстрелом судейского пистолета. Стало ясно, что выбора нет и быть не может, что других женщин в его судьбе приходится рассматривать как препятствия, которые преодолевались на пути к Единственной.

Григорий Константинович решил: никакой свадьбы. Придут, напьются, нахулиганят, как это уже бывало у других. Близких друзей у него не было, мать вытаскивать из деревеньки — хлопот не оберешься. А Ксюшины родители в какой-то азиатской стране оказывают населению медицинскую помощь; все никак не мог он запомнить название страны. Но — Азия. Азия или Африка. Кстати, по этой причине Ксюшина квартира обмену не подлежала. Да фиг с ней, подумаешь, проблема для строителя. Зато, случись что, у каждого есть надежный тыл.

В день регистрации, когда Григорий Константинович собирался идти ловить такси, под окном раздался треск, будто кто-то разрывал брезент. Григорий Константинович сразу сообразил: так трещать может только мотоцикл, если у него снять глушитель. Он вышел на балкон и застыл… Там, внизу, был мотоцикл и легковая машина с распахнутыми всеми четырьмя дверцами, с белой куклой на капоте.

— Ксюша… Что это?

— Они сами! — с торопливым испугом сказала Ксюша, и в ту же секунду задребезжал звонок. В дверь, что называется, ломились.

Их много ворвалось, целая толпа. Из мешанины рук, поздравлений, ног, орущих глоток, цветов, поцелуев, картонных коробок — такой образовался смерч…

В голове Григория Константиновича пал густой туман; с трудом проходили сквозь него отдельные фразы, какие-то рационализаторские предложения, касающиеся сегодняшнего дня. Ребятки успели обо всем договориться, решили взять инициативу в свои руки, они уже сняли зал в студенческой столовой. По мгновенной прикидке Григория Константиновича — год потом отрабатывать… И, словно подслушав его мысли, все закричали:

— За наш счет! За наш счет!

После загса покатили на речной откос, такова была традиция.

Когда подойдешь к самому краю, удивительный открывается вид. Удивителен этот клочок родимой земли, наполненный легкой голубизной небес и тяжелой глубокой синью неторопливой волны, желтым окоемом уже пустынного пляжа, золотом и кровью осенних лесов на той, пологой стороне, одиноким домиком дебаркадера. Такое величавое спокойствие, что сердце каждый раз сжимается от печали.

Тогда еще на откосе не стоял гранитный воин, склонивший голову, опустивший автомат; не билось у ног его на ветру красновато-голубое вечное пламя.

На откос надо приходить одному.

Едва машина остановилась, ее тут же, словно комары, облепили промышляющие здесь фотографы. Галдеж, суета, нелепые шутки, которые наверняка доносятся до противоположного берега. В общем, все то, чего так не хотел Григорий Константинович. От этого дня да еще от вечера на всю жизнь осталось ощущение суматохи, сумбура, тупости в голове.

Загсовский штампик в паспорте скрепил отношения почище цементного раствора. Григорий Константинович обратил на этот момент внимание и подумал еще: человек — существо государственное, и никуда от этого не деться.

С первых же дней Григория Константиновича стала тяготить Ксюшина работа. Секретарша!.. А что сие обозначает? Девушка на побегушках, вот что сие обозначает. Только за сигаретами, может, не гоняют. А жена его должна быть солидной дамой. Его жена работать и жить должна так, чтобы никто не смог ткнуть пальцем. Новыми глазами взглянул Григорий Константинович на начальника управления и на главного инженера, которым прислуживала Ксюша. Раньше это были люди как люди, а теперь он увидел: и у того и у другого нечто блудливое кроется в чертах лица. Еще бы! Григорий Константинович их понимает: такой лакомый кусочек сидит в приемной, только нажми кнопку…

Он потребовал, чтобы жена уволилась. Но она медлила.

Григорий Константинович — не ясновидящий, к тому же слишком занятый собственными делами, чтобы понять Ксюшу, объяснить для себя ее строптивость. Да и отношения у них складывались какие-то односторонние. Ксюша, например, все выпытывала, до последней молекулы, о прежней жизни Григория Константиновича. Он еще сильно удивлялся, чего это она так долго рассматривает его детскую фотографию. Что там интересного? Стоит на стуле кудрявый мальчишечка трех или четырех лет… И не лень, главное, так часто глядеть на одно и то же. Нервы в порядке — делал заключение Григорий Константинович.

А вот он про Ксюшу ничего толком не знал. Хотел бы порасспрашивать ее, но постоянно мешали какие-нибудь дела. Было у него такое ощущение, что мысли бегают на повышенной скорости и перегоняют друг друга. Спокоен, не суетлив он был на работе, но Ксюши, естественно, рядом не было.

Вот и не мог он понять странную волынку жены с ее секретарской работой…

А все было куда серьезней. Когда-то Ксюша училась в радиотехническом техникуме. Почему она поступила именно туда, она и сама толком не знает. Возможно, в пику всем: одноклассницы бредили гуманитарными науками. Когда Ксюша поступала, конкурса почти не было, но вот учиться было трудно. К концу третьего курса она выдохлась. И если раньше Ксюша любила разглядывать там электрические схемы и с радостью замечала она, что замысловатым своим рисунком они похожи на хитромудрый ковер, то теперь это ненавистное чудовище внушало и ужас и отвращение. Может быть, был слабый учитель — не смог привить любовь к своему предмету, может, пропустила она что-то очень важное в самом начале, только оставались для нее эти начертания за семью печатями. К концу третьего курса она ушла из техникума.

И покатился гневный поток родительских писем… И наставляли они, и уговаривали, и пугали. Последнее было особенно невыносимым; напрасно они пугают. Она не пропадет. И, чтобы немедленно подняться в собственных глазах, Ксюша ударилась в поиски работы.

Наивным она была человеком в ту пору. Так и думала — куда ни придет, везде встретят с распростертыми объятиями. А оказалось — где там… Кадровиков интересовали только специалисты с дипломами или же разнорабочие…

Тогда Ксюша обратилась в бюро по трудоустройству. В этой маленькой скромной организации, состоящей из одного служащего, начальника, ее встретили как родную. Он искренне огорчился, что ничего подходящего у него в ближайшей памяти нет. Стал ворошить дальнюю — полистал журнал, проверил записные блокноты. «Но это не беда, — сказал начальник бюро. — Просто требуется временная прокладочка».

На «временную прокладочку» ушло более двух недель. Ксюша, конечно, не сидела сложа руки, ходила, искала, пока, наконец, начальник не предложил ей место секретаря в строительном управлении. «Появится что-нибудь лучше — мы тут же переиграем», — заверил он.

Но Ксюша слишком перенервничала за эти дни. Ей казалось, что никогда теперь не разомкнется черный круг безвыходного положения. Так что сама она вовсе не настраивалась что-либо менять в своей судьбе, наоборот, она хотела как можно крепче зацепиться за полученное место. А вскоре она вообще перестала мыслить себя в ином качестве.

Однако спустя какое-то время, Ксюша заволновалась: уж не останется ли она в старых девах на этом прекрасном месте. Была она на виду, мужчины заигрывали с ней, дарили цветы и конфеты, поглядывали на нее, но не чувствовала Ксюша серьезности в этих взглядах. А старые друзья так навек и остались старыми друзьями.

Григорий Константинович был первый, всеми уважаемый самостоятельный человек, распахнувший перед ней душу…

Прошло не так уж много времени, и Григорий Константинович стал с горечью убеждаться, что связал свою судьбу с «палаточным» человеком. По-разному любили они встречать солнце. Григорий Константинович — на строительных лесах, в период длинных ночей; Ксюша — в палатке, где-нибудь за рекой, на лоне, так сказать, природы — в период длинных дней. Ей музыка нужна и танцы, чтобы постоянно кружились вокруг люди. Правда, Ксюша ничего не говорила об этом, но он-то чувствовал. Старый приятель-сантехник любил говорить: нельзя брать в жены певиц — они будут весь день петь, учителей — жизнь превратится в сплошную педагогику и еще — «палаточных»… этих самых, туристок. Со временем ничего не образуется, наоборот — усугубится.

Так и вышло: назло, что ли, мужу Ксюша захотела записаться на курсы — учиться играть на семиструнной гитаре. Он ей объяснил: нелепо, дорогая Ксюша, заниматься сейчас этой ерундовиной, раньше надо было. Она сказала: но так хочется… Он ответил, что уж если очень хочется, тогда… — порылся в шифоньере и бросил ей на колени мешочек с носками, — завтра воскресенье, вот с утра, на свежую голову, поштопай-ка.

Ксюша молча собралась и вышла. Григорий Константинович думал: в продовольственный магазин. Время бежало, а ее все не было. Тяжелое нехорошее предчувствие охватило Григория Константиновича. Сначала он просто ходил по комнате, потом встал на кухне у окна. На улице шел дождь. Зимние холодные струи секли бурую увядшую траву, черную тропу, пересекавшую двор по диагонали. Из окна было видно, как блестела тропа, как разъезжались ноги редких прохожих. Ксюша не появлялась, и он стоял как парализованный, не в силах сдвинуться с места. Вначале думал: пусть только придет, он покажет ей, где раки зимуют. Потом он стал обвинять себя в черствости. Ей ласка нужна, тонкий подход, а он из нее «шпагатину» задумал сделать. Семейная жизнь не акробатика. Она же всю душу семье… Как-то зеркальных карпов принесла, вместе жарили, незабвенные часы.

А темнота сгущалась. Если бы Ксюша появилась вот сейчас, он все простил бы ей: и настоящие и будущие грехи. Но Ксюша пришла утром.

— Носки заштопала? — леденящим тоном спросил Григорий Константинович.

— Между прочим, дорогой муж, мама учила меня никогда не принимать в подарок кухонный фартук и не опускаться до носков.

— Да? — только и уточнил Григорий Константинович, пораженный спокойствием жены; и это в то время, когда у самого сознание, наверное, сдвинулось за бессонную ночь. — Значит, мама учила? Мама, да? — и такая бешеная волна поднялась в Григории Константиновиче, что Ксюша едва угадывалась сквозь синий туман. — А мы учить будем по-другому!

Григорий Константинович, наверное, и не понял, что произошло. Он ощутил боль в кулаке, Ксюша упала, зажав рот ладонью. Сквозь сжатые пальцы сочилась кровь.

Григорий Константинович присел над ней на корточки.

— Ксюша, прости.

Ксюша отстранила его, медленно встала и прошла в ванную. Щелкнула задвижка. Час, наверное, не меньше, выматывая душу, гудела водопроводная труба. А Григорий Константинович думал: по сути дела, у него сейчас единственный выход — завербоваться куда-нибудь годика на два. Недаром же говорят: время лучшее лекарство.

Ксюша появилась в голубом халатике, с распущенными волосами. Григорий Константинович увидел распухшие губы и отвел взгляд. Он хотел что-то сказать, но во рту было сухо, язык не повернулся. Ксюша, как ни в чем не бывало, зажгла газ, поставила чайник, бросила обгоревшую спичку в консервную банку.

— У нас будет ребенок, — без всякого выражения произнесла она.

Когда Ксюшу привезли из роддома, Григорий Константинович организовал праздничный обед. А если быть точным, обед как раз-то организовала мать: он уговорил ее пожить у них с месячишко, хотя бы на первых порах помочь жене. Антонина Степановна, к его удивлению, согласилась не сразу, Григорий Константинович дважды ездил к ней. Кто бы мог подумать, что она обидится — подумаешь, на свадьбу не пригласили. Григория Константиновича удивило: только через год он узнает, что в сердце матери затаилась обида. Помимо этой, как оказалось, были и другие, которые накапливались исподволь, по мелочам, как с пенсии гроши — на черный день. Он даже с некоторым весельем подумал: и эта туда же, все такие сложные, аж оторопь берет. Но помощь ее была нужна, и Григорий Константинович жестковато убеждал старушку и мамашины отговорки отсекал, как тем серпом, что висит в сенцах у нее в избе, в деревне.

Торжественный обед прошел в молчании. Малыш спал богатырским сном. Григорий Константинович лишь спросил у Ксюши:

— Ну, как там было, ничего?

— Ничего, — ответила она ему в тон.

Ксюшу знобило, она накинула на плечи кофту. Антонина Степановна тут же подошла, стала разглядывать и ощупывать ее.

— Шерсть?

— Да, чистая шерсть.

— Как печка.

— Да-а…

— Краси-ивая… Поди, сама связала?

Ксюша вспыхнула, но ответила спокойно:

— Ну, что вы, разве не видите, покупная.

— А-а, покупная… Хорошая какая, денег, поди, стоит…

Антонина Степановна покачала головой, наверное, представляя, какую уйму денег отвалили за вещицу.

— Чайку бы еще, — обратился к матери Григорий Константинович, а сам подумал; в общем-то, она права, своим деревенским умом, — настоящая жена и спрядет и свяжет.

С того памятного утра, когда он надломил боковой Ксюшин зуб, — позорный факт, но из песни слов не выкинешь, впрочем, не обломил, а открошил чуть-чуть, внешне ничего и не видно, — молодую жену как подменили. Стала она куда внимательней, никаких предложений: давай к этим сходим или тех пригласим. Разговаривает меньше. Но это и к лучшему. Носки, правда, не штопает, но он и не предлагает.

Ребеночка назвали Пашенькой, Павлом Григорьевичем. Григорий Константинович так и не вник: то ли в честь святого, то ли космонавта Павла Поповича. Неделю думали над именем. Много было всяких предложений, не было только одного, которого так ожидал Григорий Константинович: он мечтал назвать сына своим именем. Григорий Григорьевич! Звучит превосходно, и он считал, что лучшего сочетания быть не может. Каких бы это сил добавило, как повысило бы ответственность за судьбу Григория Григорьевича. А предлагали-то всего… черт-те чего только не предлагали… Особенно отличалась мамаша, откуда выкапывала только. Давно уже в природе не существовало ни Евлампиев, ни Мефодиев. А вот назвать в честь отца именем отца — никому не пришло в голову. Ксюша тоже хороша, еще бы один зуб выбить, сразу же сообразила бы…

Малыш оказался на удивление спокойным — покряхтит немного, когда есть захочет, и все, и больше его не слышно. А вот Антонина Степановна избрала своеобразную позицию: с Ксюшей она общалась посредством Григория Константиновича. Каждый вечер она спрашивала у него:

— Купать бы надо дитю, а где мы купать будем?

Григорию Константиновичу всегда хотелось ответить: в газоне, в сквере, в ближайшем гастрономе… Где еще купать ребенка? Где его всегда купают?.. Но говорил совсем другие слова — пусть жена мотает на ус, пусть учится, — он хмурился, раздумывая, как будто бы этот вопрос возник для него неожиданно, и полувопрошал:

— Может, на кухне? Включим духовку, теплее будет.

Ксюша молчала, словно разговор был посторонний и ее не касался.

А по утрам Антонина Степановна интересовалась:

— Гриша, а как Пашенька спал?

— Да вроде ничего, как всегда.

— Что-то я не слышала, чтобы он на двор ходил. Надо бы клизмочку сделать. Сейчас поищу ее.

Григорий Константинович вертел в пальцах розовую резиновую колбочку с черным наконечником и поворачивался к жене:

— Может, действительно, заделать Пашке клизмача?

Ксюша нагло улыбалась ему в лицо, забирала грушу и уносила на кухню.

Вот так и шла эта идиотия с идиотским постоянством.

Однажды Ксюша не выдержала.

— Слушай, милый друг, объясни-ка, пожалуйста, откуда у деревенской женщины такая привязанность к клизмам?

— Видишь ли, — сказал Григорий Константинович и задумался.

«А правда, чего бы мать понимала в клизмах? Их сроду в доме не держали».

— Я полагаю, ты неправильно понимаешь деревенских женщин. Д я р ё в н я, думаешь ты, глухота и темнота, — Григорий Константинович вспомнил, что он сам из деревни. И еще он почувствовал, что не сможет вот сейчас же, сию минуту разубедить жену, исходившую иронией, противопоставить ее насмешливости что-нибудь серьезное, убедительное, драматическое, в конце концов, чтобы не смехом, унижающим его достоинство, блестели Ксюшины глаза, а задумалась бы она. Но нет, стучаться в пустой дом нечего, и он сказал:

— Может, деревня оттого и бежит в город, что ей надоело, когда вот такие сплеча судят о ней.

Нет, ну надо же… Словно оправдывается. Только бы мать, ничего не заметила. И он тешил себя надеждой, что Антонина Степановна ничего не видит. А то вдруг произойдут изменения в ее сердце, станет Пашка для нее нагулянным пасынком. А это вовсе ни к чему, ни для ближнего прицела, ни для дальнего.

3

Конвойный козырнул и ушел. У проходной остался худой, среднего роста парень; серый хлопчатобумажный пиджак — тонкий, из одной ткани, что и рубаха, — обвисал на прямых плечах. Странно смотреть со стороны: какие удивительно прямые плечи, словно очерченные по угольнику. Родное Пашкино лицо… родное до сладкого щемления в крови. И, одновременно, чем-то отталкивающее. Нет, не отталкивающее, а какое-то  п о п р и д е р ж и в а ю щ е е, когда сразу, просто так не бросишься на шею… Выражение хитроватого удивленного мужичка, знающего слабости других, чуть настороженного, готового тут же прикинуться придурковатым. И начать назойливо «хохмить». За долгие годы работы на стройке Григорий Константинович достаточно насмотрелся на граждан, владеющих подобным выражением. Радости они приносили мало.

Но это был сын, и какие тут, господи прости, сравнения. Родная кровиночка! И этим все сказано.

Григорий Константинович притянул неподатливую Пашкину голову, почувствовал он едкий душок хозяйственного мыла, и глаза его повлажнели.

— Пашка-а…

— Здорово, отец, — прозвучало глухо: Пашка старался освободить голову.

— Ну как ты, Пашка?..

— Все в норме, отец, — Пашка вежливо похлопал Григория Константиновича по спине. — Каждую неделю фильмы, телевизор. Есть турник.

— Все, Пашка, точно! Никаких теперь турников.

Григорий Константинович успокоился, почувствовал силу в себе и уверенность. Ни минуты больше здесь. Краем глаза он прихватывал мутный зеленый забор, и он был для него совсем невыносим — он отделял, замыкал их в неком безжизненном пространстве, лишал связи с остальным миром. Поразило еще, что Пашка брился: под губами шевельнулся колючий подбородок.

Григорий Константинович развернул Пашку к машине.

— А вот и наши, как ты любил говорить, колеса.

Пашка провел пальцем по бамперу, на том участке, где солнечная полоса переходила в зигзаг; так рисуют, когда хотят изобразить молнию.

— Лошадка наехала, когда переправлялся.

— Лошадка? Оригинально.

— Это более оригинально, чем ты себе представляешь. На бричке дед сидел. Сам уже на тот свет смотрит, а в белой кружевной рубахе.

— Может, он и ехал на тот свет?

— Тогда чего машину курочить?

— Так ты же говоришь, не он, а лошадь.

Григорий Константинович усмехнулся: раз Пашка шутит, значит, не так уж плохо было ему. И тут же Григорий Константинович подумал, что много впереди неясного. Во-первых, и это, наверное, главное: с кем будет жить ребенок — с ним или с матерью. Хотелось бы думать, что после «тюряги» парень повзрослел и в материнской ласке не так уж нуждается. Но ничего, посмотрим, в любом случае за душу человека будем воевать!

— Загляни-ка в бардачок.

Пашка открыл вещевой ящик.

— Фотографии?..

— Да, Пашка, думаю, тебя заинтересует. — И притих, чтобы не нарушить Пашкиного настороженно-удивленного состояния.

А тот взял приготовленную пачку, стал медленно перебирать… Это был хорошо продуманный психологический ход: на фотокарточках был Пашка в возрасте от годика и лет до пяти. Кудрявый хорошенький мальчик. Пусть посмотрит, вспомнит, проникнется. На пороге новой жизни. Может, именно это хоть чуть-чуть отогреет душу, и новую жизнь он начнет так же чисто и ясно, как уже начинал когда-то.

Пашка просмотрел открытки, стукнул их ребром о ладонь, профессиональным движением выровнял.

— Лучшее время моей жизни, — сказал он и вздохнул, играя. — Ни учиться, ни работать. Хочешь — поел, хочешь — полежал. А вы как считаете, отец? Или будем, как и раньше, на «ты»?

— Что за китайские церемонии, сынок? Мрачно шутишь.

— А надо весело?

— Надо, как все люди.

— А как все люди?

«Точно-точно, у них там была мода разговаривать вопросами и ставить их так, чтобы другой человек испытывал неловкость. Надо бы выбивать эту дурь!»

Сейчас Григорий Константинович выбрал дальнюю дорогу, чтобы переехать реку по мосту. Было такое соображение: пусть сынишка успокаивается, приходит в себя; загородная езда да еще с ветерком успокаивает почище валерьянки.

Мимо проносились селеньица, небольшие, похожие друг на друга; главным строением каждого из них был магазин, ближе всех подбиравшийся к асфальту. Григорий Константинович хотел было притормозить у одного, сделать Пашке какой-нибудь подарок, сувенир на память. Но вспомнил, что дома есть лишние наручные часы. Мода теперь такая — премировать часами. Десять раз будешь победителем, десять часов получишь в подарок. Пашке же это будет как раз то, что надо; вон ручки голенькие — из лагеря с часами не возвращаются.

— Хороший мотор, — сказал Пашка.

Григорий Константинович понял: речь пошла о машине.

— Ничего мотор. Да и с чего быть плохим, всего семьдесят тысяч накрутил. Почти с иголочки. Чертов дед, всю картину подпортил.

— А может, лошадка?

— Какая разница? Я, Пашка, тут чуть не влип, — оживился Григорий Константинович. — Такого было маху дал, совсем непростительного. Старую продал через комиссионку, а новой еще не было. Но не волновался: столько обещаний… продавай, говорили, продавай… друзья, одним словом…

— Прежде чем сесть оправиться, место расчищают, да? Сами, кажется, учили?

Григорий Константинович проигнорировал Пашкин вопрос.

— Спасибо парткому. Помог. Твой отец, Пашка, чего-то стоит на этой земле.

— Хорошо дружить с начальством? — Пашка посмотрел на отца ясным простодушным взором.

Григорий Константинович нахмурился и ответил резко:

— То, что ты подразумеваешь под дружбой с начальством, это не что иное, как отличная высококачественная работа, плюс отсутствие дисциплинарных взысканий, плюс полная согласованность в работе, плюс полное доверие, плюс много еще чего, — Григорий Константинович устал перечислять. — Со временем все сам поймешь.

— Ты в этом уверен? Считаешь, что осилю?

Григорий Константинович не ответил. Пашка начинал раздражать — все время словно подстраиваешься под него. Да куда это годится! Жалеть человека и сочувствовать ему можно до определенного предела, пока прислушиваются к тебе, пока в том есть резон. Дальше доброта и терпимость переходят в самоунижение. Но эти недостойные мысли пришли, видимо, потому, что сам притомился. И еще — жара… Эта жара для утомленных нервов как соль для открытой раны.

Пашка положил ногу на ногу, серые штанины с явственным фиолетовым отливом обвисали на коленной чашечке. Боковым зрением Григорий Константинович видел этот худенький остренький бугорок, и сердце его сжималось. А если подумать, с чего бы ему сжиматься? Для тревоги нет ни малейшего повода. Даже наоборот! Главное, что сам он, Григорий Константинович, силен в плечах и твердо стоит на ногах. Значит, и Пашка будет стоять! Если бы Григорий Константинович не был уверен в счастливом будущем сына, зачем тогда было рожать, производить на свет нищету?

Скамейки перед домом пустовали.

— Кстати, умерла Павлиновна.

Пашка с недоумением посмотрел на отца.

— Неужели забыл? — снова удивился Григорий Константинович. — Ты же с ней всегда здоровался. Я тебя из садика приводил, и ты с ней всегда за руку. А однажды ее долго не было, ты и спросил: чего это я тебя долго не видел? А она ответила: я спала, Пашенька, спала. А ты ей врезал: так долго спят только на кладбище. Она вся затряслась, господь с тобой, Пашенька, не хочу я туда. А ты сказал: а куда денешься? Я, помню, еще подумал: ах, думаю, хлюпик… А потом она уехала в деревню внуков нянчить. Она еще к тебе заходила попрощаться. Мы с тобой открыли дверь, а на пороге стоит Павлиновна, а у ее ног — большая корзина, завязанная мешковиной. — Григорий Константинович даже замедлил шаг, удивленный собственной памятью. Эта мешковина возникла перед ним как живая, бери да щупай. — А ты долго вечером не мог успокоиться, все хныкал: с кем теперь здороваться буду, кто теперь семечками угостит?

— Павлиновну помню хорошо, — неуверенно сказал Пашка.

Ничего не помнит. Григорий Константинович покорно принял очередной удар судьбы. А он так надеялся, а ему-то казалось — детская память не увядает. И про Павлиновну вспомнил специально, чтобы проверить Пашкину память. Тут важно и то, что после того как старушка уехала, сын ее больше не видел.

Сколь представляет себе Григорий Константинович — теперь уже задним числом, — очень важные моменты были у него с сыном  т о г д а… Много  т о г д а  возился с Пашкой. Нет-нет да и поговорит с ним о порядочности, о счастье, которое вовсе не в деньгах, а в любимой работе. Григорий Константинович полагал, что забивает сваи на всю жизнь. Он и перевоспитание Пашки начал с воспоминаний, с оживления далекой детской поры, и фотографии подобрал с большой старательностью, чтобы ожили картины прошлого. Григорию Константиновичу необходимо было знать — тщеславная мыслишка, — раз он закладывал Пашкин фундамент — ученые доказали, что это делается в самом раннем возрасте, — то Пашка должен сочувствовать отцу, сохранять к нему душевное тепло и, в общем-то, признательность. А если говорить простым языком — держать его сторону.

И вдруг — Пашка ничего не помнит!..

Чепуха!..

Подумаешь, какую-то старуху… А так должен… Как учил управлять машиной, не забыл же. Активней надо оживлять парня! Этим Григорий Константинович и утешился.

И еще приятное наблюдение — сколько они сегодня вместе, а Пашка ни разу не спросил о матери!

— Наша берлога, — с чувством сказал Григорий Константинович, когда они пришли домой.

Пашка стал расшнуровывать ботинки; потешные носы были у них: полукруглые, припухшие, напоминающие верхнюю губу обезьяны. Григорий Константинович пододвинул к нему стоявшие наготове кожаные шлепанцы и стал разуваться сам.

— Как в синагоге, — сказал он, оправдываясь.

С тех пор как Пашка был здесь последний раз, комната неузнаваемо изменилась. На полу дорогой ковер, у окна шикарный письменный стол с большой пишущей машинкой, кресло на тонкой ножке перед ним, а во всю стену — застекленные полки с книгами и вмонтированный в них, в полки, удивительный аппарат: там был и приемник, и проигрыватель, и магнитофон, и столько кнопок, что хотелось осторожнее дышать.

— Стерео, — сказал Григорий Константинович, любуясь эффектом, произведенным на сына. — А вон колонки, я их по разных углам рассовал.

— А пишущая машинка зачем? Ты же не артист, — спросил таким тоном Пашка, словно обиделся, что у самого нет такой аппаратуры.

— А как же, читай газеты, скоро вообще не будет ни одной культурной семьи без машинки. Письмо написать, записку, заявление на отпуск, мало ли… Машинка — это знак уважения к другому человеку. Кому интересно чужие каракули разбирать?

Пашку это, в общем-то, убедило.

— Курсы, наверное, надо кончать?

— Ка-акие курсы! Луплю одним пальцем, только дым идет. Зверь тот еще — «Украина». Как трактор.

Пашка остановился посередине комнаты и стал покачиваться с пятки на носок. У Григория Константиновича спутались мысли и защемило в зубах: пол в «берлоге» поскрипывал. Квакающий противный звук не заглушался даже плотным ковром.

— Думал как-то перестилать, но не хочется делать приятное нижним соседям. Пусть слушают, как я сам слушаю.

Этажом выше, наверное, угадали их разговор и решили показать, как это выглядит: там стали ходить. С потолка оседало, заполняя комнату, совсем никуда не годное разноголосье. Как будто бы оттуда капала кислота и разъедала организм.

— Видишь? А сами терпят. И народ не бедный — полковник в отставке…

— Ты бы им сделал. Для себя.

— Еще чего. Дурак, скажут, не́ хрена делать ему, скажут.

— Ну и пусть. Главное, ты сам перед собой…

— Сам перед собой, Пашка, штука тонкая, греет лишь, когда другие знают об этом.

— Значит, жизнь — показуха?

— Я этого не говорил. Смысл-то ее как раз — все для других. Мы с тобой даже, помнишь, беседовали на эту тему.

— Вот и сделай для других.

Никак, издевочка в неокрепшем голоске?

— Кхм, кхм. Не торопись. Полы — сам понимаешь, мелочевка. Наша задача шире: светлые здания возводить, растить пшеницу, запускать серебристые лайнеры.

— Так за это же платят.

— А при чем тут деньги?

— Так полы — это же бесплатно.

Григорий Константинович подумал, нахмурясь.

— Твои рассуждения понятны. Ответь-ка, пожалуйста: как по-твоему, есть какая-нибудь разница между ремонтом чужого пола и возведением прекрасного, самого что ни на есть Дворца культуры?

Пашка тоже подумал.

— Есть, наверное, — отчего-то с неохотою ответил он.

— То-то и оно, — Григорий Константинович засмеялся и потер руки; заскрипела не хуже половиц мозолистая кожа на ладонях. — Ладненько, пойдем есть да кофе пить. А там каждый за свое: ты в ванную и отдыхать, а я схожу присмотрю тебе одежонку.

На кухне стояло два одинаковых холодильника.

— Ты что, столько ешь? — удивился Пашка.

— Нет, сынок. Люди заблуждаются, думая, если холодильник, значит, обязательно еда. Вовсе нет. В одном я действительно храню продукты, а другой — для технических надобностей. Магнитофонную кассету, например, при комнатной температуре держать рискованно — быстро стареет. В «Науке и жизни» писали.

— А надо, чтобы долго жила?

— Конечно. Я делаю дубли. Какая песенка понравится, я ее записываю на две кассеты. Одну гоняю, а другую в холодильник. Уйду когда на пенсию, буду слушать, чем интересовался в молодости. Мысль-то понимаешь? Вторую жизнь проживу.

Пашка посмотрел на отца, Григорий Константинович — на сына. И у того и у другого были светлые синие глаза, одинаковые подбородки с ямочкой; один собирал мелодии на черный день, а другой не мог в полной мере оценить это в высшей степени полезное занятие.

4

Как только штамп в паспорте перестал быть символом законного счастья, он превратился в статью мифического кодекса, который закреплял право на страдание, узаконивал несоответствие жизни личной и жизни общественной. Траурный загсовский знак черным квадратным солнцем поднялся над горизонтом Григория Константиновича. Он связывал и лишал самостоятельности этот проклятый рисунок штемпельной краской. Такая чепуха, казалось бы… Да плюнуть бы на условности и вести себя так, чтобы жизнь приносила счастье. Время от времени Григорий Константинович вспоминал, что живет он один раз и когда умрет, никому не будет дела до его сегодняшних болячек.

Но Григорий Константинович был человеком государственным, и ему было вовсе небезразлично, что думают о нем живущие рядом. Нет, не Ксюша, естественно, не ее родные, а  л ю д и…

Родители жены возвратились из командировки; несколько лет жили в Союзе, а года за два до развода снова отчалили. Григорий Константинович даже не поинтересовался — куда. С ними у него отношения не установились. Врач и врачиха и знакомились-то с холодком, а при редких встречах все больше молчали. У Григория Константиновича всегда возникало ощущение, будто бы они до их прихода вели оживленный разговор и были остановлены на полуслове. И теперь сидят, кивают, поддакивают, а сами все не могут отойти. Григорий Константинович чувствовал себя куда как не в своей тарелке, он даже разговаривал чудно, каким-то чудным былинным стилем. Мелькали в его речи уточнения. «А вот у нас на стройке…», но чаще: «А вот у нас в деревне…» Спрашивается, что такого мудрого мог он запомнить со своей деревенской поры? И деревня-то его родная стала пригородом, давно уже стерта грань: живность сельчане не держат, за продуктами ездят в город, собирать картошку и морковь присылают студентов-первокурсников. Ходят слухи, что хотят там открыть народный промысел, в городе Горьком партию ножей закупили для резьбы по дереву. Но не всегда же было так. Когда Григорий Константинович говорил: «А вот у нас в деревне…» — он имел в виду другое время, другую пору — мычали по утрам коровы, собираясь в стадо, по воскресным дням мужики уходили в луга косить травы. А кто уходил в город на заработок. Маленьким тогда был Григорий Константинович, но и сейчас помнит, как вспыхивает белой полосой в темноте старательно отбитое жало косы.

«Докторам этого не понять, — думал Григорий Константинович, без всякого удовольствия выпивая и закусывая. — Исчезающий ныне вековой сельский уклад». А доктора — хороши! Приехали из Африки, а поговорить не о чем… И удивительно: ничего они с собой не привезли — ни ковров, ни хрусталя, ни антиквариата какого-нибудь национального. Конечно, это не Григория Константиновича дело, но все равно, странные они люди.

А дома все было по-прежнему: вещи стояли на своих местах, Пашка учился. Ксюша работала. Когда она уволилась из строительного управления, семь лет отдала детскому саду воспитательницей — это из-за Пашки. Сын пошел в школу, и Ксюша переменила работу. К удивлению Григория Константиновича, она устроилась в музей краеведения. «Вот белая косточка, — с уважением подумал тогда Григорий Константинович. — Свое бере-от… Не на дорожные работы, а в музей». Кем она там — не знал; как взяли ее без высшего образования — не интересовался. Но полагал, что по блату, кто-нибудь из родителей. Родитель снимет последнюю рубаху, чтобы задобрить воспитателя.

Сейчас при виде этой начинающей полнеть женщины, лицо которой в домашних условиях каменело, делалось, как у статуи в городском парке культуры и отдыха, было удивительно, что когда-то она испытывала потребность играть на гитаре. С е м и с т р у н н о й!

Был период, когда он пытался растопить эту ледяную стенку: то духи принесет, то губную помаду, то еще какую-нибудь дребедень. И к праздникам, и просто так с получки. Она принимала их равнодушно, даже не рассмотрев как следует. Складывала в шифоньер. И Григорий Константинович прекратил это безрадостное занятие.

Отношения с Ксюшей ухудшились, когда Пашка пошел в школу. Григорий Константинович спешил на смену к семи утра. Уже начиная с осени, густая влажная темень была за окном. Григорий Константинович подходил к спящему сыну, поглаживал его голову, и всегда ему было грустно в эти минуты.

Уроки Пашка готовил вечером, Ксюша ему помогала. Она сидела рядом, подсказывала, поучала напряженным повышенным голосом, а если ребенок делал ошибку — кричала. Барабанные перепонки Григория Константиновича усиливали этот крик в десять раз.

— Нельзя ли поспокойней?

— Вот садись и занимайся сам.

С трудом сдерживая негодование, Григорий Константинович уходил на кухню.

— Нашелся указчик, — доносилось и туда. — Отец называется. Уделял бы ребенку внимание.

А он стоял у плиты и тихо страдал. И, как всегда в подобные минуты, спасительная мысль: уйти бы куда-нибудь… Но идти было некуда и не к кому. Не бродить же по улице просто так. Один раз подумал: может, в кино заглянуть? Но стало стыдно — не юноша, увы… Хорошо бы, конечно, с Пашкой сгонять в ТЮЗ, или в оперный на детский утренник, или, на худой конец, в парк, где на специальной площадке выставлена боевая техника времен Великой Отечественной войны. Но это ли главное? Задача отца направлять по правильному руслу мысли сына, а для этого клочок времени выбирается всегда.

После вечерней сказки Пашка тут же уснул. Ксюша перенесла его на разложенное кресло-кровать и вышла на кухню помыть посуду. Григорий Константинович курил и с ее появлением стал напряженно смотреть на огонек сигареты.

— Может, ты считаешь, я и укладывать должен Пашку? А заодно стирать, мыть полы, готовить еду?

— Никто тебя об этом не просит. Не забывай только отцовских обязательств.

— Интересненько. Говоришь как о каком-то производстве. Договор заключили, пункты обязательств определили. И вот подведение итогов. Ока-азывается, я не выполняю свои обязательства. Ты же из интеллигентной семьи, в музее работаешь, книги читаешь — откуда же такие узкие взгляды?

— У тебя зато широкие. Ты хоть знаешь, как живет ребенок, чем интересуется? Известно ли тебе, что учительница считает твоего сына олухом?

— Сама она олух, с ней разговор еще будет. Но почему ты решила, что каждую минуту я должен крутиться с ребенком? Разве этим выражается любовь? Это внешняя сторона, это фасад, это марафет, какой наводим мы перед комиссией. Настоящая доброта спрятана глубоко в душе. Она излучается.

Ксюша фыркнула. Но он продолжил:

— Я все время думаю о Пашке! Я вгрызаюсь в работу и завоевываю новые высоты. Для себя, что ли? Нет, золотая рыбка, — усмехнулся Григорий Константинович. — Это для Пашки, для его будущего. Делая жизнь себе, я тем самым обеспечиваю его будущее. И то, что я думаю о будущем Пашки, и есть самая настоящая, самая глубокая доброта. Вот в чем задача отца! Не сопельки подтирать, а ковать будущее.

— Да к тому времени ты будешь для него пустым звуком.

— Не каркай!

Ксюша грубо отодвинула его от плиты, стала протирать конфорки. Она молчала, и такая насмешливость исходила от нее, такое заметное пренебрежение, что Григорий Константинович неожиданно для себя прошептал, словно молитву, да складно так: «Мертвое тоскливое поле образовалось вокруг этой женщины».

Ксюша не расслышала слова, посмотрела на мужа с удивлением: сам с собой, такое случилось впервые.

— Ты мне мешаешь убираться.

— А я тебе скажу еще вот что, и запомни это на всю жизнь: мне глубоко плевать, как учится, что делает, как ведет себя Пашка сейчас. Когда потребуется, я проведу его по жизни так, как того заслуживает мой сын. И тогда посмотрим, олух он или не олух. Он будет при деле, он будет на коне, пока я стою на этой земле.

Григорий Константинович щелчком отправил окурок в форточку, высоко и гордо поднял голову и покинул кухню.

5

— Держи, крокодил, — едва переступил порог вернувшийся из универмага Григорий Константинович.

Он был в азарте: не разувшись, прошел в комнату и бросил на диван свертки и коробку. В коробке были туфли, в свертке — костюм и прочие причиндалы: рубашка, носки, кожаный плетеный ремень…

Все, что он привез, Пашке понравилось; нет-нет да и подходил он к зеркалу еще раз посмотреть на себя любимого. Григорий Константинович наблюдал за ним исподтишка, и сердце его покалывало, когда он видел, как дергалось Пашкино лицо, сколько всевозможных выражений принимало оно. Григорий Константинович понимал: Пашка может сделать все, что захочет: одним только взглядом испугать на улице прохожего; быть гордым, быть непонятным, с намеком на какую-то тайну внутри себя, и каждый в компании будет ориентироваться на него, а глубокомысленное Пашкино молчание придавит окружающих. Вот, пожалуйста, а сейчас перед зеркалом другой человек — добродушный, веселый, свой в доску. Этот первым и сигаретой угостит, и руку помощи протянет; без таких добряков нет радости на земле… Богатая жизненная школа. Рано стал уметь Пашка управлять собой — еще целый год до совершеннолетия. Но какая теперь у него безоблачная молодость: человек все увидел!.. Пора немедленно накладывать на Пашку железную руку, иначе превратится в ловкача. В снабженца превратится, вот в кого. И Григорий Константинович обрадовался, что нашел такое точное слово. Ремнем Пашку теперь не обломаешь, еще зарежет или молотком по голове тюкнет.

Пока отец ходил, Пашка бесцельно слонялся по комнате, трогая то одну вещицу, то другую.

Это было незнакомое Пашке жилье. Когда они с матерью переехали в ее квартиру, он бывал здесь несколько раз, потому что никак не укладывалось в его сознании, что жизнь возможна порознь: отец — сам по себе, мать — сама по себе. Первое время Пашка чуть ли не каждый день прибегал сюда, трясся в трамвае, тратил монетку, сэкономленную на завтраке. Прислонившись лбом к стеклу, он мрачно смотрел на прохожих, которые были подобны разноцветным призракам, и думал о том, какие скажет отцу слова. В голове складывалась такая горячая речь, что отцу просто некуда будет деться. Он обнимет за плечи, как это бывало изредка, по большим праздникам; сядут они в машину, привезут мать, и снова наступит прекрасная жизнь.

Но отца, как правило, дома не оказывалось. Тогда Пашка слонялся по двору, дожидался темноты, чтобы по свету в окнах определить, вернулся ли отец.

Дворовые парни оказались куда интереснее, чем раньше казались Пашке. Курили они сигареты «Памир», роскошно выпуская дым через ноздри. Многие умели бросать ножи, с пяти шагов лезвие уходило в дерево на два пальца, что, по общему мнению, «ребро пробьет». Очень веселились они, когда узнали, что Пашке неизвестно, что ребро такое твердое. Надежные парни, больше всего на свете они любили свободу и никого не боялись, даже «опера» с его кожаным военным планшетом. Рядом с ними Пашка стал чувствовать себя в полной безопасности. А скоро понял, что и сам может обидеть кого угодно и ребята поддержат. Такие не выдадут.

А еще… темноты он дожидался потому, что стыдно было лишний раз подниматься на пятый этаж, будто все соседи видят его и насмехаются над ним.

Отца он застал два или три раза. Тот, конечно, радовался Пашкиному приходу, но был бесконечно уставший. Он объяснял, что «вкалывает» по две смены, поскольку население остро нуждается в жилье. Веки у него были покрасневшие, он спешно готовил ужин, просыпал заварку. Щупая кастрюлю, согрелась ли, спрашивал: «Ну как, двоек и колов много натаскал?» И никакого разговора не получалось. И хочется сказать, а никак! Это вот и есть, наверное, когда слова застревают в горле. Между прочим, отец интересовался здоровьем матери.

И вот сейчас, осваиваясь с новым жильем, Пашка вдруг подумал: вполне возможно, вторую смену отец «вкалывал», гоняясь за холодильниками. Оч-чень поэтично!

Подогрели чай. В Григории Константиновиче внезапно проснулся великий педагог. Человека воспитывать никогда не поздно, и для этого годится любая минута.

— Особый сегодня вечер, — сказал Григорий Константинович, — не знаю, Пашка, как ты, а я, например, прямо-таки осязаю какую-то, как бы тебе сказать, черту. Делит она, нет, она разламывает жизнь на две половины. Значит, до  т о г о  и после  т о г о… Ну ты меня понимаешь.

Пашка улыбнулся.

— О чем речь, отец. Зря суетишься. Прошлого не вспоминай, не надо, к старому возврата больше нет.

— Гм, гм, — остался весьма довольным Григорий Константинович. — Тоже скажешь. Жаль, ты в армии не служил. Там, знаешь, всех нас много, ну ты понимаешь, что такое армия. В мирное время самое главное — это кормежка, если говорить по-простому, между нами. Еду в котлах готовят, и все мы как бы вмазаны в эти котлы. У каждого подразделения свой котел. Вот и вмазаны в него. Пусть там подгорает, недосолено, горчит, что угодно… но это свой котел. Самый вкусный. А у других — нет. Как попробуешь из чужого котла — не то, и все тут. И это потому, Пашка, что котел не свой. Помню, я еще тогда понял, что значит быть вмазанным в свой котел. Относись хорошо к коллективу, и коллектив отнесется к тебе как к сыну. Вдруг меня не станет, мало ли, жизнь кружит, как метелица, у тебя останутся настоящие товарищи, а с ними не пропадешь.

— Еще бы, — согласился Пашка и неожиданно спросил: — А ты знаешь, кто в первую очередь умирал в фашистских концлагерях? Ну? Кто?

Григорий Константинович растерялся, не думалось ему раньше на эту тему. Но Пашка спросил так напористо, что с ответом медлить вроде бы неудобно. Чего доброго, усомнится еще в знаниях отца, а это никуда не годится. И он ответил твердо и решительно, как поставил гербовую печать:

— Плохие люди, даже нет, ленивые безвольные люди. Тот, кто опускает руки и не борется за свою жизнь до последнего. Сколько примеров…

— Все правильно, отец, — перебил его Пашка. — В концлагере в первую очередь погибали одиночки. А выжил тот, кто был в какой-нибудь группе. Или, как ты говоришь, в коллективе. Кто-нибудь что-нибудь обязательно достанет, принесет и не даст умереть с голода.

— И откуда ты, Пашка, все знаешь? — Григорий Константинович был подавлен логикой сына, уверенностью в рассуждениях.

— Политзанятия, отец, дважды в неделю.

— Вот о чем не подумал.

— Нет опыта, отец.

— Ладно болтать. Тьфу, тьфу, тьфу! Чтобы и не было такого опыта. Та-ак… Ну что будем делать? Телевизор посмотрим или магнитофон послушаем? Между прочим, строго секретно, у меня даже «Мурка» есть. Куда денешься, песня моего детства.

И снова едва заметная усмешка скользнула по Пашкиным губам, и, чтобы скрыть ее, он зевнул, потянулся.

— Отец, делай чего хочешь, а я схожу погляжу мамашу.

Григорий Константинович еле удержался, чтобы не рассказать сыну некоторые подробности теперешней Ксюшиной жизни. У него будет возможность самому убедиться. А уж какие сделает выводы — тут как бог положит, специально не повлияешь.

— Сходи, — сказал Григорий Константинович. — Кстати, погоди, я тебе дам ключи от квартиры. А вон твое место, — указал он на кресло-кровать. — Так что не привыкать. Потом придумаем что-нибудь капитальное.

— Спасибо, — сказал Пашка таким тоном, словно был уверен, что когда-нибудь возникнет необходимость в этом кресле. Он прошелся по комнате, на что-то решаясь.

— У тебя трояка не будет? Заработаю — отдам.

— Всего, Пашка, не отдашь, — усмехнулся Григорий Константинович. — Трояк не проблема. Вот тебе десятка на карманные расходы. Выкрои матери на какой-нибудь букетик. — Григорий Константинович вспомнил и добавил: — Ничего так дешево не достается и так дорого не ценится, как вежливость.

— Хо! — сказал Пашка уже в дверях и подмигнул отцу.

Ловко это получилось у него и нагловато. Григорий Константинович лишь развел руками — ну как будто бы вместе сидели.

Пашка ушел, и вскоре Григорий Константинович лег спать. Усталость валила с ног, и он думал, что тут же «вырубится». Но получилось как раз наоборот — едва натянул на себя одеяло, сонливости как не бывало. Ясность и четкость образовались в голове, словно там вспыхнула люстра на сто лампочек.

Григорий Константинович прислушивался к комариному звону в ногах. Звенели косточки, звенели. А как это противно. Сказывалась молодость, не жалел себя, не берег. Вся бригада уже ходила в валенках, а он все еще в сапогах. Сколько урезонивали его тогда. Старики протягивали для наглядности покореженные ревматизмом руки, шлепали себя по пояснице и говорили: вот оно теперь, бюро погоды, ги-дро-мет-центр… А он не верил, смеялся и шутил: это же еще дожить надо. Кто даст гарантию, что сегодня к вечеру кирпич на черепок не упадет. Дурак! — отвечали ему.

Кирпич, слава богу, не свалился, леса не рухнули, под машину не попал, а сапоги аукаются.

Интересно, как сейчас Пашка? Вот что главное! Конечно, он уже у матери. Что чувствует он в новой обстановке? По совершенно точным сведениям, Ксюша сейчас живет не одна. Прибился к ней какой-то из гэвээфа. Всегда, говорят, ходит в форме, служебный автобус подвозит его к самому подъезду. Григорий Константинович сначала расстроился, что является сплошной глупостью. Как будто бы они всего лишь поругались, временные, так сказать, недоразумения; как будто бы наступит день, и они снова будут вместе.

Когда Григорий Константинович узнал, что летун помоложе Ксюши, это его даже успокоило. Или недоразвитый этот летун, или беспутный выпивоха; но в любом случае в личной жизни это полностью обездоленный человек. Иначе зачем брать старуху да еще с «довеском»? По всему выходит, Ксюша побалуется и разочаруется. Вот и Пашкин визит будет ей хорошим сюрпризом: она не знает, что его освободили, и донести об этом еще никто не смог. Закрутятся молодожены, как караси на сковородке. Закрутятся… Григорию Константиновичу стало даже неловко: безобразие, конечно, радоваться чужим неприятностям, хотя это хорошо, что новая жизнь у бывшей жены не получится. Сама виновата! Григорий Константинович считает так: как бы тяжело ни складывалась жизнь, если есть дети — ша! Назад ни шагу. Терпи, даже если живешь с асфальтовым катком.

Незадолго до полного краха, когда Ксюша погрузила свой скарб на грузовик и отчалила вместе с сыном, удивительный разговор состоялся поздним вечером. К тому времени отправили в комиссионку двуспальную кровать, а вместо нее купили две односпальные. Поставили их к противоположным стенам. Первые несколько ночей Григорий Константинович блаженствовал, чувствовал себя так, словно получил изолированный угол. Прежде чем заснуть, размышлял со смыком: а стоит ли отдавать всю получку? Конечно же, выходило — не стоит. Надо официально предложить Ксюше, чтобы она сориентировалась: сколько там ей не хватает для поддержания нормального жизненного уровня. Вот эту сумму и выкладывать…

Да, так вот, когда выключили свет и Пашка заснул, Григорий Константинович подумал: какое же это безобразие и уродство — жить с бабой в одной комнате, а лежать по разным углам.

— Ксенья…

После недолгой тишины:

— Чего тебе?

— Ты спишь?

И снова какое-то время только будильник пощелкивает.

— Сплю.

Ему пришли на ум слова известной песенки: «О Марианна, помнишь дни золотые», — но он сказал:

— Ребенка жалко.

— Че-го-о?

— Как подумаю о Пашке — кровь стынет…

— Слезу выжать ты мастер.

— Кому нужны чужие дети…

— Опять пугаешь?

— Ты не обращала внимания, что получается из мальчика, когда воспитывает одна мать? Это же кастраты какие-то… без бинокля видно… жмутся, как барышни… озлобляются…

— Это твое воображение жмется, как барышня.

— Не груби, я к тебе по-доброму.

— Твоя доброта… — И Ксюша вздохнула.

«Ах ты вошь зеленая, — окатила Григория Константиновича волна негодования. — Или баба действительно ничего не понимает, или валяет дурака. Ей хорошо, когда все идет на грани развала — никакой ответственности».

— Я сейчас подумал: когда-нибудь наступит старость, болезни скрутят.

Ксюша слушала.

— Зажмут болезни… Станем беспомощными. Да чего тут старость, можно и раньше стать инвалидами. Переходишь улицу, а из-за угла машина, и шофер в доску… Грипп резвится — бах! — осложнение.

— Чеснок ешь.

— Вот в нашем положении бахнет болезнь, что тогда делать? Твои родители далеко, моя матушка сама еле ноги таскает. Вот ты, в случае чего, стакан воды подашь? Ха-ха… Что выходит, право на болезнь заслужить надо? Ужас! Ужас! Право на стакан воды.

— Можно подумать, ты подашь. Ты будущее себе зарабатываешь.

— Вам! Вам! Ты, что ли, сыну опорой будешь со своим занюханным музеем? Да кафе «Ласточка» людям больше известно.

— Да ты просто…

— Стоп! Не суйся, когда человек говорит. Я на будущий Пашкин авторитет работаю. Ишь!..

— Пашке магнитофон сейчас нужен, а не твой авторитет.

«Эх, етическая качель, ну как на разных этажах. Надо не за гарнир переживать — лучок, петрушка, зеленый горошек, а за кусок мяса. Что стоят овощи без куска мяса? А что о старости задуматься пришлось в цветущие годы — позор!»

Григорий Константинович повернулся на бок, лицом в сторону жены, оперся на локоть, чтобы удобнее было говорить. Настроение его поднялось, прояснилось, разыгралось, как день, начавшийся хмурым туманным утром. Ему уже не хотелось Ксюшиной ласки. Сейчас он расположен был говорить, он чувствовал, что в состоянии изложить свою жизненную позицию. И это в последний раз.

— В Пашкины годы не о магнитофоне думал. Я даже этого слова не слышал. Я в его годы кинопроектор по книжке собирал из посылочного ящика и стекляшек от очков. Мас-те-рил!

— А Горький Алексей Максимович в твои годы и этого не знал, — немедленно отреагировала Ксюша. — А Емельян Пугачев…

— Вот видишь, мы мало знали, но что-то умели.

— Мы-ы… Хорошенькая компания.

Григорий Константинович думал, что она добавит врастяжку, как стала делать в последнее время: гига-ант… Тонкий она человек, вот что значит иметь образованную жену.

— Должен тебе сказать, Ксенья, бери-ка ты ответственность за Пашку на себя.

— Согласна. Пора кончать этот фарс. А вообще, Гриша, сходил бы ты к врачу. У тебя какое-то странное состояние: мутишь свою душу непонятно чем… Ты хороший рабочий, но ты не соответствуешь жизни. Как ты не можешь понять.

— Все равно Пашка придет ко мне.

— Он не придет к тебе.

— Почему же, ответь тогда, он не придет?

— Смысла нет.

— Вот даешь, родная кровь уже не смысл?

— Нет в Паше от тебя ничего. Во-от… Запомни — нет! Нет!

Григорий Константинович сел рывком, чуть кровать не переломил. Он почувствовал, что в этой густой темноте нет воздуха. Нечем дышать. Как в речную глубь опустили. И плавают рядом безмолвные слепые рыбины. Он поглаживал колени, и это его странным образом успокаивало. По крайней мере, не бросился с кулаками. Какой, однако, сюрприз. В Ксюшином истерическом выкрике несколько смыслов искать не приходилось. Он поглаживал колени. Белые слепые рыбины пропали.

— Так ты думаешь? — спросил не Григорий Константинович, спросил его организм, который включил свои защитные свойства и тянул время.

Ксюша молчала.

— Тогда хорошо! Тогда ладно! А я и не знал.

Григорий Константинович осторожно лег, скрипнула кроватная спинка, и этот скрип прострелил, как внезапная зубная боль. Он подтянул одеяло к подбородку. Вот теперь-то говорить действительно было не о чем, все свелось бы к мелочевке. Да, к мелочевке. Вдруг оказалось, что никому и ничего на этой земле он не должен. Грустно и сладостно делалось на душе, покойно и пусто, и, заполняя эту пустоту, тихо-тихо запел мужской голос: «О Марианна, помнишь дни золотые».

— Неужели и вспомнить нечего? — спросил Григорий Константинович.

— Почему же, есть. А сломанный зуб? Чуть что — потрогаю его языком, ах, думаю, ни-что-жест-во…

ПРОВОДЫ И ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

— А не сходить ли нам к Ермолаю Емельяновичу сегодня? — спросил Володя своего тестя Владимира Михайловича, когда почувствовал, что тому надоели и домашние разговоры и телевизор. Время еще позволяло: только-только стало темнеть за окном. К нему они все равно хотели нагрянуть, но завтра, потому что думали — Владимир Михайлович устал с дороги. Ан нет, чувствовал тот себя хорошо и на предложение отдохнуть весело ответил: ничто так не укорачивает человеческую жизнь, как неумеренный сон.

— Возражений нет, — сказал Владимир Михайлович.

Он встал, тяжело скрипнуло кресло, освобождаясь от ста десяти килограммов. Несмотря на столь внушительный вес, Владимир Михайлович вовсе не выглядел грузным. Он был высокого роста, с мощной выпуклой грудью, литой шеей, крепкими прямыми ногами. В свои пятьдесят пять лет он мог перекреститься двухпудовкой, до утра просидеть за разговорами с приятелями, а потом как ни в чем не бывало от утренней до вечерней зари колесить по многочисленным строительным объектам, начальником которых он был.

— Да, надо бы заглянуть к Ермолаю, только вот беда, — он постучал ногтем по часам, — в магазинах уже ничего не достанешь.

— Какие магазины, там всего… — Володя натягивал свитер, и голос его прозвучал глухо.

…Дочка идти отказалась.

— Это еще почему? — удивился Владимир Михайлович. — А ну, быстро!

— Папа…

— Не надо уговаривать, — сказал Володя. — Она у меня домоседка.

— Скажите на милость, — еще больше удивился Владимир Михайлович, — когда это дочь строителя стала домоседкой? Ладно, пошли вдвоем.

Микрорайон, в котором жил Ермолай Емельянович, располагался на возвышенности, неподалеку от телецентра. Дорога все время шла на подъем, автобус был полупустой, и поэтому создавалось впечатление, что гудит он, как шмель.

Владимир Михайлович и Володя сидели рядом и смотрели в окно. Володя выхватывал из толпы на тротуаре стройные фигурки девушек, — все они были прекрасны и нереальны в холодном разноцветье неоновых реклам. Володя любил жену и дня, наверное, не смог бы прожить без нее, но все равно вид красивых стройных девушек будоражил его, и молодые силы поднимались в нем, как по весне живительный сок в дереве. В других условиях он запел бы, но не здесь же, конечно, а то что подумают о нем остальные пассажиры. Промолчат, естественно, но подумают плохо. А Володе хотелось, чтобы сегодня всем жилось и думалось хорошо. Праздник, начавшийся с приездом тестя, продолжался. Вот приезжать, к сожалению, он стал все реже и реже. Возраст, что ли? Но какой это возраст для руководителя — пятьдесят пять лет… младенческий…

А девушки кружили за окном, уплывали и появлялись вновь, наверняка там звучала неслышная здесь, в автобусе, музыка; между домов, между последних этажей нет-нет да прорывалось удивительной синей густоты небо, этот синий цвет был настолько густ и непроницаем, как будто бы подсвечивался с другой стороны. Мягко покачивался автобус, плавно тормозил перед светофорами, и тогда редкие пассажиры подавались вперед.

Володя улыбнулся своему сравнению — пассажиры, как сморчки, все какие-то сморщенные, какие-то темные. Он хотел сказать об этом Владимиру Михайловичу. Взглянул на того и говорить ничего не стал: Владимир Михайлович сидел, нахохлившись, и угрюмо смотрел в сторону водителя. Мало ли о чем он думает? Он рассказывал, что перед самым его отъездом сошел с путей башенный кран, крановщик погиб.

Вспомнив это, Володя притих; он нащупал в кармане зажигалку, погладил ее пальцем. Металл был гладкий и теплый. Зажигалка была особой гордостью Володи, — помнил о ней он всегда, доставал, разглядывал, ощущал постоянную необходимость убеждаться, что она существует, что она такая изящная, с прозрачным баллончиком, в котором неспешно, словно это было постное масло, перекатывался жидкий газ. Сейчас он неожиданно подумал: два события могли происходить одновременно — погибал человек, последний взгляд его, последний глоток воздуха, последняя мысль, а другой в это же самое мгновение испытывал такую радость, поглаживая зажигалку, что готов был расцеловать первого встречного.

Совсем недавно он встретил на улице Ермолая Емельяновича. Совершенно случайно. Постояли, поговорили, а о чем, уже не вспомнить. И Ермолай Емельянович небрежно, прямо-таки шутя подарил Володе японскую зажигалку, именно такую, о которой тот давно мечтал. Вытащил из кармана и сказал: на, Володя. И теплая волна окатила Володю. Сразу стало ясно — с такими людьми, как Емельянович, жить можно. И вовсе не потому, конечно, что он подарил зажигалку, о которой Володя давно мечтал, а потому, что это было здорово сделано, с такой легкостью, бескорыстием, с такой добротой, наконец. Какие красивые были глаза Емельяныча за круглыми толстыми линзами. А когда он улыбнулся, Володя вздрогнул, так как почувствовал, как через него и Емельяныча прошел общий ток, образовалось единое магнитное поле. А такое бывает не часто.

Очень хорошо, что в гости к Ермолаю Емельяновичу они нагрянут сегодня. Завтра у Владимира Михайловича могут обнаружиться другие дела.

А Владимира Михайловича суета за окном совсем не интересовала. Он прикрыл веки и под шмелиное гудение мотора, мягкое приятное покачивание задумался, затих: можно было подумать, что задремал.

Кажется, это было совсем недавно — он получил одновременно два письма. Зять Володя сообщал, что неожиданно объявился родственник Владимира Михайловича, с такой же фамилией, но чудным именем: Ермолай Емельянович. Отыскался, между прочим, сам. Как ему это удалось — уму непостижимо. Человек он, судя по всему, хороший, бывший музыкант, а теперь руководитель хора при Дворце культуры. Наставник, в общем. А в степени родства он, Володя, так и не разобрался, — что-то по линии не то бабушек, не то дедушек.

Второе письмо было от нового родственника. По общему стилю, по обилию всяких знаков препинания Владимир Михайлович понял: Ермолай Емельянович, несмотря на возраст, личность довольно темпераментная. Тот писал: хоть и отмечено шестидесятилетие, но ощущение такое, будто жизнь только начинается. Дел непочатый край.

Вот уже несколько лет, писал Ермолай Емельянович, он увлечен столярным делом — это плюс к основной работе. Хорошие люди научили, помогли на первых порах, и теперь он даже не знает, что приятней для души: хоровая ли деятельность, столярная ли… Вот и стали они с Владимиром Михайловичем в некотором роде коллегами.

Сынок подрос, готовится в армию, уже прошел призывную комиссию. Так что вот-вот «забреют». А о дне проводов Владимира Михайловича известят телеграммой — это будет прекрасный повод собраться всем вместе.

Несведущий человек мог бы подумать, что это не первое письмо, а продолжение многолетней переписки.

Кому бы Владимир Михайлович ни рассказывал о новом родственнике, все удивлялись и говорили: «Ну, дела…»

А когда пришла телеграмма, Владимир Михайлович выехал немедленно и повез в чемодане пиджак с орденами и свой старый кортик в подарок будущему воину.

Встретились Владимир Михайлович с Ермолаем Емельяновичем сердечно, у обоих на глаза навернулись слезы. Они обнялись, а потом стали похлопывать друг друга по плечам, словно выбивали друг из друга скопившуюся за годы разлуки пыль.

Ермолай Емельянович протирал круглые линзы очков, а Владимир Михайлович все повторял и никак не мог успокоиться:

— Довелось, брательник… Жизнь справедлива… Берет сполна и отдает тоже… Довелось, брательник…

— А вот и жинка моя, Оксана, — сказал наконец Ермолай Емельянович. — А вот и хлопчик наш — Богдан.

Рядом стояли хозяйка, статная, чернобровая, черноглазая Оксана, и сын-призывник. Хлопчик, видимо, был чем-то расстроен, и какая-то нервность ломала его изнутри, и было видно, что ему очень хочется, чтобы знакомство поскорее закончилось и он мог бы уйти.

Владимир Михайлович на вытянутых руках поднес Богдану кортик.

— Теперь ты почти воин. Поздравляю! Храни как память. Не забывай о героической судьбе своего народа. Дай обниму тебя.

— Просто прелесть, — сказала Оксана глубоким, полным значения голосом. — Тебе, Богданчик, вручается оружие предков. Смотри, как блестит.

А Богдан все переминался с ноги на ногу, и рассеянность его не проходила. Он взял кортик, пробормотал что-то и тут же положил его у зеркала на полку, рядом с разноцветными пустыми флакончиками из-под духов. Там же еще лежала огромная сувенирная расческа в красную и черную клетку.

Подумать только, даже не достал клинок из ножен… Вот этого Владимир Михайлович от будущего воина никак не ожидал. Он был убежден, что любому мужчине свойствен повышенный интерес к оружию. Даже сам — увидишь какой-нибудь кустарный ножичек для заточки карандашей в кабинете у товарища и то разглядываешь, крутишь в руках, вертишь… А здесь, как безделушку, как щепку… Ну, ну, посмотрим, что будет дальше, — как она проявит себя, воинственная польская кровь.

Из писем Ермолая Емельяновича Владимир Михайлович знал: Оксана вывезена из Польши, откуда-то из-под Лодзи. Сына назвали Богданом в честь деда по линии матери. В той стране Ермолай некоторое время работал по договору. Кстати, надо бы спросить: а воевал ли сам, любезный Ермолай? Да, очень интересно — что он делал во время войны.

Вот какую мрачную петлю затянули мысли Владимира Михайловича.

Но рядом стояла красивая Оксана — само гостеприимство, сама сердечность. Она взяла Владимира Михайловича за руку и сказала:

— Прошу в наши покои.

— Сначала на кухню, — решительно сказал Ермолай Емельянович. — У нас какая жизнь? Мы начинаем благоустраиваться с кухни. Во-от… — Он повел рукой. — Все сделал сам, кроме электроплиты, разумеется. — И он засмеялся. — Как, а?

Все, что находилось здесь, было сделано добротно, со вкусом, опытной, хорошо обученной рукой. Мойка и посудный столик у плиты, навесные шкафчики с легкой изящной резьбой по краям. Вообще все смотрится легко и весело. Именно весело.

— Беру на работу, — сказал Владимир Михайлович и обнял Ермолая Емельяновича за плечи.

Тот смутился, как юноша, и в свою очередь постучал согнутым пальцем по груди Владимира Михайловича, по ордену Боевого Красного Знамени.

— Вот это коллекция, — сказал он.

— Пять лет собирал, с сорок первого по сорок пятый.

Гости занимали места за столом. На Владимира Михайловича они особого впечатления не произвели, не было в них живинки, все какие-то независимые, с какой-то холодной вежливостью и по отношению друг к другу, и по отношению к хозяевам. Может, впервые собрались вместе в таком вот составе? Рядом с ними Ермолай Емельянович казался суетливым. Очки его поигрывали неожиданными бликами. Седеющий бобрик волос тонким ручейком бакенов соединялся с круглой бородкой, где каждый волос тщательно подогнан и уложен. Время от времени Ермолай Емельянович теребил свою бородку, но когда отпускал ее, каждый волос тут же принимал прежнее положение. Хозяин весело подбадривал хозяйку: что есть в печи, на стол мечи, — и это когда стол и так ломился от яств. И странная получалась штука: удалое российское хлебосольство гармонично увязывалось с молчаливой и холодной компанией, где каждый смотрел строго перед собой.

— Мальчишки, девчонки, — закричал, вскакивая, Ермолай Емельянович. — Первый тост за нашего дорогого воина! За нашего защитника! За удачную службу! Пусть будет, как в песне: и с победою к нам возвращайся! Ур-ра-а!

Все не торопясь встали, с достоинством отодвинули стулья и, подняв стопки, стали терпеливо ждать, когда наступит их очередь чокнуться с Богданом.

— А теперь, — не унимался Ермолай Емельянович, — мы исполним марш.

И тут же он оказался у тумбочки, стоявшей в углу, сдернул малиновый бархатный чехол, и в ярком свете радужно засветились бесчисленные кнопки баяна.

— Богдан, падай за рояль!

Богдан покрутил головой, словно ослабляя воротник рубахи.

— Отец, ладно тебе, вставать неохота.

— Падай, говорю!

Ермолай Емельянович уже накинул ремешки, уперся бородкой в сомкнутые мехи. Баян был большой, он закрывал всего Ермолая Емельяновича, так что ноги начинались прямо от баяна. Богдан нехотя «упал», и они исполнили «Не плачь, девчонка, пройдут дожди» и песенку крокодила Гены.

Музыка всех расшевелила, гости стали меньше иметь в виду друг друга и навалились на еду.

А Ермолай Емельянович все не мог успокоиться. Он встал, взмахнул руками таким образом, словно это были крылья и он хотел взлететь. Все, конечно, заметили нетерпеливое взмахивание хозяина, застольный гул — откуда он только взялся, никто вроде бы и не разговаривал — утих, гости положили вилки.

— Фронтовик, орденоносец, дорогой наш гость Владимир Михайлович хочет сказать тост. Похлопаем, товарищи.

Все стали хлопать, и Владимиру Михайловичу ничего не оставалось как встать.

— Ну, что тебе пожелать, мой друг? — сказал Владимир Михайлович. — Не знаю, будет ли у тебя в жизни момент значительней этого. Отцы — выдюжили! Дети, будьте достойны их!

Владимир Михайлович ничего больше говорить не стал, он подошел к Богдану, поставил стопку и троекратно расцеловал его. Парень растерялся и покраснел.

Минул почти год, как проводили Богдана, и в душе произошло непонятное: что-то стало восприниматься по-иному.

Чем больше проходило времени, тем отчетливей прояснялось у Владимира Михайловича ощущение — будто глаза у гостей были настороженные, и именно по отношению к нему. Настороженные, и все тут, даже с оттенком какого-то испуга. Особенно, когда он встал, чтобы произнести тост. Этот момент он запомнил хорошо. Встал он будто бы не тост произносить, а высказать претензии окружающим. Даже более того, сейчас ему казалось, что он является своеобразным укором всем собравшимся за столом: словно бы он сам себе определил судьбу, положил хлебнуть лиха сполна и наград накопил для того же самого — подняться на более высокую ступень и выделиться. Перед девочкой с золотой цепью на шее, перед мальчиком с блестящими, смазанными чем-то волосами. Этот мальчик улучил к концу минутку, подошел к Владимиру Михайловичу.

— Сила! — сказал он. — Наглухо! — Это он о наградах.

Парень, в общем-то, ничего, зачем только волосы смазывает.

А приходить такие мысли стали после внезапного и странного визита Ермолая Емельяновича. Как-то летом Ермолай Емельянович побывал в гостях у Владимира Михайловича. Был этакий стремительный набег поздно вечером и мгновенное исчезновение ранним утром. Что за дела?.. Поговорить даже толком не успели. Очень странное посещение. Вот и вспоминать начал, от случая к случаю, разумеется, и Ермолая Емельяновича, и Оксану, и Богдана, и проводы, и застолье, которое теперь почему-то представлялось грустным. Настороженные глаза гостей? Но это же глупости. Не может Владимир Михайлович точно помнить, какие там у них были глаза. Ни к кому он не присматривался, да и не мог присматриваться. Он чувствовал себя дома, а дома нормальные люди не выискивают поводы для анализа. Все это так… Но застолье у Ермолая Емельяновича припоминалось все чаще.

Владимир Михайлович даже вздрогнул, когда услышал спокойный властный голос:

— Ваши билетики.

Возле них стояла контролерша в черном мужском пиджаке с острыми длинными лацканами. На отвороте блестел не то какой-то юбилейный значок, не то служебный жетон. Она ловила «зайцев», и Владимир Михайлович подумал: судя по всему, это опытный «охотник».

2

Автобус огибал озерцо. Свет в салоне еле брезжил, было его ровно столько, чтобы пассажиры не садились друг на друга. Поэтому можно было разглядеть за окном очертания берега, такого пологого, что казалось — вода лежит прямо на земле огромной каплей. Подальше от края густой щетиной торчала осока, а в небесах все ярче разгорались звезды.

— Следующая наша, — сказал Володя, вставая.

Владимир Михайлович опять посетовал:

— Идем с пустыми руками, может, хоть где-то что-то раздобудем? Давай остановим такси, я слышал, у них бывают бутылки.

— Да бросьте… Мы пригласим их на завтра и скажем, чтобы тоже приходили с пустыми руками.

— А у нас, действительно, посидеть бы надо.

Они пересекли крохотную рощицу — пожалели строители, не вырубили, — поднялись в лифте на пятый этаж.

— А дом еще новый, — заметил Владимир Михайлович.

— Не такой уж новый. Когда мы заселялись, он уже стоял. А мы заселялись когда? Пять лет назад, вот и считайте.

— А сохранился… Надо же… И в лифте ни одной надписи.

— Кооперативный, не государственный. Присматривают за своей собственностью.

— Да-а…

Они нашли нужную дверь, позвонили. Хозяева жили, видимо, не суетно, сломя голову открывать не мчались. Но вот послышалось бренчанье дверной цепи, и в образовавшуюся щель они увидели Оксану. Дверь тут же захлопнулась и открылась по-настоящему.

— Какая радость, какое счастье, — стала говорить Оксана. — Мы так часто вспоминаем вас.

Владимир Михайлович обнял ее, Володя стоял рядом.

— Не вижу хозяина, — сказал Владимир Михайлович.

— Ермолай звонил, скоро подойдет, — ответила Оксана, поправляя прическу.

— Поди, из театра звонил?

— Нет, из мастерской.

— А при чем здесь мастерская, он же хормейстер, — удивился Владимир Михайлович.

— У него теперь хобби — он делает мебель.

— А мастерская откуда?

— Купили гараж. Пока машину ждем, он его приспособил под мастерскую.

— А телефон в гараже?

— О-ой, — засмеялась и всплеснула руками Оксана. — Кто бы мне ответил на этот вопрос. Господен дар, Владимир Михайлович, господен дар.

— Понятно, — сказал Владимир Михайлович; необычное выражение «господен дар» щекотнуло слух, но он тут же вспомнил, что Оксана из-под Лодзи.

— Вот, нагрянули, — сказал Владимир Михайлович. — Как-то неожиданно получилось. Мы хотели бы вас на завтра…

— Это чудесно, что неожиданно, — не дала договорить ему Оксана. — Мы не знали, что вы приехали, мы хотели сами сходить за Володей и его супругой. Видит бог, вы просто облегчили нашу задачу.

— Ну спасибо! А у вас в прихожей что-то изменилось. Только не пойму, что.

— Мы повесили два этих олимпийских плаката — Москва-80. Смотрите, какая прелесть. Один из учеников подарил Ермолаю. Какие сочные краски, правда? Какая глубина! Какая бумага! Видите, наша держава все может сделать, если захочет.

— Это уж точно, на то она и держава, — согласился Владимир Михайлович.

Плакаты были как плакаты, может, чуть поярче, но на то уж и олимпийский год. Однако внимание Владимира Михайловича привлекло другое, и у него сразу испортилось настроение.

Владимир Михайлович увидел свой подарок.

Это могло показаться невероятным, но это было так: кортик лежал на том же месте — у зеркала, перед пустыми флакончиками, рядом с сувенирной клетчатой расческой. И каким-то жалким казался он в своих потускневших, облезлых ножнах, среди всей этой парфюмерной роскоши…

Неужели до него никому не было дела? И места не нашлось достойней? Чертовски обидно…

Владимир Михайлович не умел скрывать свои чувства, лицо его поскучнело. И это тут же заметила Оксана, но, видимо, не поняла, в чем дело. На мгновение она сжала губы, и вокруг них образовались нити вертикальных морщинок — признак твердого решительного характера.

— Что же, дорогие гости, мы стоим в прихожей, — сказала Оксана. — Проходите, только не пугайтесь. Полный беспорядок. У нас большая радость. У нас Богдан вернулся.

И дорогие гости увидели: на кресле солдатский китель, а на телевизоре, рядом с цветами, форменную фуражку.

— Скоро придет, весь день где-то пропадает.

— Ну, поздравляю! — Владимир Михайлович снова сгреб Оксану и чмокнул в щеку. — Вот и прибыл воин на побывку.

— Представьте себе, Владимир Михайлович, насовсем. Комиссовали бесповоротно.

— Ты меня пугаешь, Оксана. Что случилось?

— Нашли язву желудка, а с язвой теперь не служат.

Наступило молчание.

— Очень странно, — наконец-то задумчиво проговорил Володя.

— Почему? — немедленно откликнулась Оксана, словно ожидала от него именно такой реакции. Но дальше продолжала спокойно. — Богдан очень нервный, врачи сказали — язва именно на почве повышенной нервности.

— Моя помощь не нужна? — спросил Владимир Михайлович. — Я все-таки чего-то стою на этой земле. До министерства дойду, но изыщем Богдану наилучшее лечение.

— Спасибо, если понадобится, будем иметь в виду. А пока Ермолай разворачивается. Он же мужчина.

Сообщение Оксаны о болезни Богдана всерьез опечалило Владимира Михайловича. Что после этого значит мелкая обида. Подумаешь, не нашлось подарку места. В каждом монастыре свой устав, и переделывать его параграфы — пустой номер. Остался подарок в прихожей, значит, в этом доме так принято. А если так принято, значит — уважай!

Больные люди вызывали у Владимира Михайловича острую жалость. У самого-то здоровье железное, дожил до пятидесяти пяти лет и ни разу не лежал в больнице. Даже врача не вызывал ни разу. И войну прошел, в общем, благополучно, повезло. Но все вокруг лечились, охали, недомогали, доставали какой-то лекарственный дефицит, отваривали травы. И никогда ни у кого он не видел конечных положительных результатов. В разговорах Владимир Михайлович любил сравнивать человеческий организм с водопроводной трубой. Бывает, что труба дает течь — либо производственный брак, либо от старости. Если давление слабое, а дырочка мала — можно подлатать, обкрутить, допустим, изолентой, но это все временно. Так вот, лекарства — та же изолента. Трубу-то меняют и ставят новую, а человеческий организм… Владимир Михайлович знал, как построить город, но он не мог представить, чем можно помочь страдающему брату, как взять на себя его боль. Впрочем, никто этого не знает. Он даже не знал, что ответить Оксане.

А у Володи, наоборот, появилось желание задавать вопросы. До сих пор он считал, что запущенных язвенников, а только такого могут комиссовать из армии, сразу отличишь от здорового человека. Дружил Володя с одним таким, у того и цвет лица был землистый, и во взгляде тоска, постоянно какая-то тень, как будто живет в сумерках.

А здесь — прости меня…

На проводах во главе стола вальяжно развалился на стуле холеный, упитанный парень. Все его движения были замедленны, как будто в полусне. Поднимает рюмку, берет бутерброд, накалывает на вилку кусок красной рыбицы… Взгляд такой, словно он всех жалеет и одновременно испытывает досаду, что приходится жалеть. Очки, как у отца, круглые, стекла в тонкой позолоченной оправе. Уж не передаются ли эти оправы по наследству? И карапузики-гости были как пришибленные, когда говорил Владимир Михайлович. У этой джинсово-вельветовой публики всегда все по-своему. Не бились еще лицом о стенку, карапузики…

Володе шел двадцать седьмой год, и на собравшуюся публику он посматривал свысока. Им еще предстоит… А за его плечами — промерзлый гранит Заполярья, где Володя служил в Военно-Морском Флоте. В те далекие, а ныне романтические времена Север откладывался в сознании единым пластом, и казалось, никогда он не вспомнится, этот пласт, тяжелой водой осядет на дно памяти. Когда, наконец, пришла демобилизация и очередную группу в пять человек доставили на сейнере в Мурманск, первое, чему изумились матросы, — лошадь! А «гражданский» мир казался им чуть ли не лилипутским, все как будто бы здесь шло понарошку. Долго потом не проходило это ощущение. Не забылась и любимая фраза, которую произносили, когда особенно злобствовал ветер: «Лучше маленький Ташкент, чем большой Север».

После флотской жизни появилась потребность что-то наверстывать, словно что-то потеряно.

С институтом повезло — поступил с первого захода. Собственно, Север он и стал вспоминать лишь к концу института, когда ближе познакомился с отцом будущей жены Владимиром Михайловичем. У того биография была что надо: в семнадцать лет — десантник, разведки боем, плацдармы! И выходило так, что свое прошлое Володя поневоле подтягивал к прошлому Владимира Михайловича. Неразумное и бесполезное занятие, но тем не менее… Уже понималось — есть что вспомнить, есть чем гордиться.

Закончил институт, стал работать на заводе, в цехе литья под давлением.

К литейной машине, а он сам того хотел, его не поставили: никто не взял на себя ответственность использовать специалиста на низовой должности. А как заманчиво было начать с первой ступеньки — какой бы потом был незаменимый опыт. Но в технологах дела у него пошли хорошо. Он продолжал расти. А совсем недавно его назначили заместителем начальника цеха литья под давлением. Это, конечно, здорово, но пока Володя чувствовал себя министром без портфеля: был начальник цеха, был еще один зам, ветеран, родился, наверное, в литейке. Но Володя знал — время работает на него.

Несмотря на накопленный опыт и на твердые уже навыки работы с людьми, в душе Володя оставался мальчишкой. Уж очень быстро прожитый день становился чужим, а события недельной давности — дай Володе возможность — он бы перекроил заново. Ему хотелось научиться курить трубку, потому что нравилось, как это выглядело у других. Он хотел завести щенка овчарки и дрессировать его. Как сказал один товарищ, у него много еще было юношеских «закидонов», с которыми, по мнению того, пора бы расстаться. А как расстанешься? Вот и на проводах Богдана чуть было не начал «выступать», когда увидел, в какую компанию попал. Володя чувствовал, как решительно спасал положение, сколько душевной и физической энергии тратил Ермолай Емельянович, чтобы всех расшевелить; чувствовал и переживал за него. Лица карапузиков как будто бы окаменели в детстве. Володя допускал такую мысль, что просто придирается к ним. Но очень неохотно допускал. На островах он вдоволь насмотрелся на таких пижонов.

Почему же возникла неприязнь? Отношение хозяев да и гостей к Володе и к Владимиру Михайловичу было самое доброе. В подобных случаях принимают все как есть, а не так, как хотелось бы. Но весь вечер Володя чувствовал, что эта жизнь — чужая, не его, не его друзей. Володя был далек от мысли, что их пути привлекательней, свой путь он уважал больше. Но тревогой тянуло с тех троп, на которые, как он чувствовал, никогда не будет возможности ступить — так уж складывалась своя собственная жизнь, — как будто именно там, на тех тропах, таится какая-то опасность.

Год назад, когда они возвращались с проводов Богдана, Володя сказал Владимиру Михайловичу:

— В десантники бы его, да не возьмут. В очках.

Владимир Михайлович, видимо, уловил в тоне Володи враждебность, усмехнулся и ответил:

— Молодой ты, а, как погляжу, уж консерватор. В жизнь вступает поколение, у которого пока все гладко. Разве ты не видишь — юнцы идут. Для них еще никаких запретов — все доступно, все дозволено. А разве ты не знаешь, как учит жизнь? То-то и оно!

— Весь бы тот застольный отряд к вам на стройку, вот и было бы «то-то и оно».

Но Владимир Михайлович был настроен благодушно:

— Очень хорошая мысль. Мы привыкли тянуть свой воз.

— Кто это «мы»? — попросил уточнить Володя.

— Мы — это мое поколение, голубчик Вова. Как тебе известно, мы исправно тянем свой воз и редко умираем в постелях.

— Волосы вылезли, челюсть вставная, а все как птицы на взлете.

Владимир Михайлович крякнул.

— А ну-ка, брат Вова, попробуй прояснить глубинную суть твоей мысли?

— Да нет у меня никакой глубинной сути. Просто интересно: вот сейчас или, допустим, этой ночью вдруг, тьфу, тьфу, тьфу, но вдруг у вас откажет сердце. А тянете вы очень большой воз. Кто-нибудь его еще потянет? Чтобы сразу, допустим, встать на ваше место?

Владимир Михайлович помолчал. С такой загруженностью, с такой ответственностью думать о ерунде, про которую говорит Володя, не было ни надобности, ни возможности. Надо хорошо жить, чтобы тратить силы на эти эфемерные штучки. Почему бы сердце должно отказать? Почему что-то должно случиться? С другими случается, с ним — исключено. Только так представлял текущий момент Владимир Михайлович.

— Я тебе вот что скажу: природа настолько мудра и совершенна, что сама начнет подавать сигналы, когда пора готовиться.

— Допускаю это фантастическое предположение, — согласился Володя. — Но вдруг у природы какой-нибудь прокольчик, в каком-то блоке гайку до конца не закрутили. И случится непредвиденное. Кто завтра встанет на ваше место?

— Да кто угодно встанет. Да тот же главный инженер. Смотри-ка, нашел незаменимого. И все пойдет своим чередом. И никто даже не заметит.

— Лукавите, Владимир Михайлович, сами себе противоречите. Какая же может быть замена у птицы, которая падает на взлете?

— Ты мне скажи конкретно, что тебя волнует?

— Ваш воз, Владимир Михайлович. Действительно, тянете изо всех сил. А на глазах словно шоры. И не смотрите по сторонам. Что там дальше будет.

— Занимался бы ты своими делами, — сказал Владимир Михайлович тоном, который у него иногда появлялся на оперативках. — И не лез в дела, которых не понимаешь.

— Да не сердитесь. Я очень люблю вас и уважаю. Но мне кажется, что где-то мы теряем чувство реального. Вот Богдан… Вот наследник растет! Правда?

— Богдан как Богдан. Слушай-ка, а не прикидываешь ли ты уже наследников?

— А почему бы и нет? — весело, вопросом на вопрос ответил Володя.

— Продолжателей своего дела? — уточнил Владимир Михайлович. — А есть ли оно у тебя, твое дело?

Володя не ответил. Он присел на корточки завязать шнурок на ботинке.

Владимир Михайлович смотрел на широкие Володины плечи, на опущенную голову. Надо же, какой густой волос. Даже Север ничего не смог сделать.

Почему Володя так разволновался? Какую опасность он почувствовал? Словно из стана врагов вырвался. Надо подарить ему хороший джинсовый костюм, самый модный, самый дорогой, какой только есть. Скорее всего, тут обычные трудности роста: как говорит Ермолай, поднимает голову интеллигенция второго поколения. Чем совершенней технологический процесс, тем острее встают вопросы морали, вопросы этики. Первое, например, что сделал Владимир Михайлович, когда его назначили руководителем, — отменил себе и главному инженеру надбавку за сверхурочные часы. С рабочими разговаривать стало легче.

— Странная мода пошла на шнурки, — сказал Володя, выпрямляясь, — длинные, как парашютные стропы.

— Да, — подтвердил Владимир Михайлович, а сам подумал: случись, действительно, чего, на его место встанет главный инженер. Хороший мужик и специалист отличный, но что его будет ожидать на первых порах — тут Владимир Михайлович ему не завидовал. Главный сам пока не знает, с чем ему предстоит столкнуться, где и как будет он разбиваться в кровь. Но что об этом думать сейчас…

3

Когда зашли в комнату, Оксана сказала:

— Посмотрите, как Ермолай работает.

Все посмотрели и увидели деревянное сооружение от стены до двери, а высотой до потолка — мебельную стенку, именно сооружение, сочетание инженерного замысла и технического воплощения. Все полки, полочки и дверцы сияли великолепной полировкой, словно одновременно обледенели, и просматривалась под этим льдом древесина, настоящая, живая, взыгравшая всеми своими красками.

Гости подошли ближе и были удивлены еще больше мастерством Ермолая Емельяновича: между полками и стенками не было заметно следов соединения, все настолько цельно, как будто бы это не клеили, не скрепляли шурупами, а выращивали, словно кристалл.

— Потрясающе, — сказал Владимир Михайлович. — Поверьте специалисту.

— Я ему говорила: делай мебель, это лучше, чем ходить на службу. А он пока думает. Какой чудак, правда? Володя, помоги принести с кухни стол. Мы его приставим к этому. Соберутся сегодня самые близкие. Отметим возвращение Богдана.

Владимир Михайлович и Володя переглянулись — один словно бы упрекнул, другой словно бы оправдался: кто бы мог подумать, что попадут на семейное торжество.

И вот начали расставлять тарелки, раскладывать вилки и ножи, обстоятельно заниматься благоустройством стола. Оксана передвигалась быстро и ловко, что-то добавляла, что-то меняла, создавалось впечатление, что она не ходит, а клубится над столом.

Гости молчали, продолжая чувствовать неловкость. А Оксана разговорилась. На проводах ее вообще не было слышно. А сейчас, в ожидании мужа и сына, в тепле и свете уютного своего жилья, она как бы рассуждала вслух и при этом как будто не имела в виду ни Володю, ни Владимира Михайловича.

Сверкал хрусталь! Светились серебряные вилки! Желтели костяные ручки ножей! А Оксана рассказывала о трудном времени, которое им досталось от прежней жизни. Им досталось как раз такое время, когда труд хоровика ничего не значил и с ним никто не считался. Публика не скупилась на аплодисменты, администрация скупилась на жилье. Лучшую часть жизни прожили под аплодисменты, а дома пересчитывали рублевочки — хватит ли до получки. Даже не представляли, как еще может выглядеть жизнь! У простого народа ошибочное представление — будто бы куда ни приходит артист, все встают и здороваются первыми. Вовсе нет! Есть, конечно, заоблачные вершины, с которыми здороваются первыми… Монбланы и Эвереста сцены… Но все это было давно. А сейчас просто так, на голом месте, уже ничего не поднимается. Сейчас большая ставка на второе поколение. Мы своим скромным трудом утрамбовали площадку. Если удастся устроить Богдана в консерваторию, то можно ожидать от него значительных успехов. Залогом тому служит прочное сейчас общественное положение Ермолая Емельяновича. Люди стали жить хорошо, и у них идет переоценка ценностей. Обеспечили себя на сегодняшний день, вовсю обеспечивают завтрашний. И это естественно. Тут нет ничего предусмотрительного. Такова, увы, природа человека — вначале хорошенько обеспечиться, а потом думать об искусстве. Раньше все бились за твердую специальность, с которой нигде не пропасть. Один чудак говорил даже так: я нигде не пропаду, если и немцы придут, все равно работа будет. Непатриотично, но по сути довольно верно. Помните, Владимир Михайлович, какие выстраивались конкурсы в надежные институты, в авиационный там, в строительный. А сейчас, не знаю, в курсе ли вы, но в авиационный институт, представьте, нет конкурса. Туда сейчас устроиться гораздо легче, чем, допустим, простым продавцом в обычный продмаг. Серьезные люди посматривают сейчас на своих детей со снисходительным прищуром. Дома — изобилие, а государственная система стабильна, как никогда. Чего переживать? Чего заботиться? Пусть дети растут естественно, как травка на клумбе. Нашу судьбу определяли или родители, или стечение каких-то обстоятельств. А сейчас детки сами выбирают что хотят… Детки сейчас ринулись в искусство. Им хочется петь в микрофон, произносить монолог Гамлета, выставлять в Манеже картины. Родителям совсем необязательно, чтобы сын был авиаконструктором, — они сами авиаконструкторы. Но если сын напечатал в газете стишок — это большое семейное торжество. Ермолаю с работой повезло. Сначала мы думали, что это будет просто отработка, будет наш папа коптить небо на пенсии, пока ноги ходят. Но все стало быстро и резко меняться. Хоровая студия Дворца культуры имеет выход на студию при оперном театре. А из той студии при театре, как вы понимаете, прямой выход в театр или на худой конец в училище. Ермолай неожиданно стал в почете: студия детская, и каждый родитель старается установить с ним добрые отношения. У Ермолая с жизнью сейчас гораздо больше связей, чем когда он просто работал. Просто хоровик, что это такое… У нас осталась последняя забота, наш святой родительский долг: устроить будущее Богдана, то есть подготовить его в консерваторию.

— А задатки у мальчика есть, — сказала Оксана. — Материнская кровь должна проявляться.

Владимир Михайлович неожиданно подумал: какой в этой квартире прекрасно собранный и отшлифованный паркет. Не тонкослойные шашечки, наклеенные на древесностружечную плиту, какие стала выпускать наша промышленность, а настоящий, дубовый, уложенный елочкой; стоимость его столь велика, что нормальному человеку, пожалуй, и не стоит тратить силы на доставание. С паркетом вообще в последнее время происходят события фантастические. Вот, например, такая история. Дом подлежал капитальному ремонту, и жильцов временно расселили по другим районам. В одной трехкомнатной квартире оставался такой же, как у Ермолая, паркет. Хозяева сильно переживали, потому что были уверены, что строители не оставят без внимания дорогую вещь, разберут и вывезут. Так оно и случилось: вместо паркета возвратившиеся хозяева увидели крытый лаком прессованный картон. Это им показалось закономерным, они даже не стали жаловаться. А спустя несколько месяцев, когда картон отстал в одном месте, с изумлением обнаружили, что положен он был на паркет, только тщательно зашпаклеванный. Посоветовались всей семьей, и хозяин, по специальности научный работник, взялся за реставрацию. Он пересчитал дощечки, прикинул, сколько сможет отскоблить в свободное время, и получилось, что работы здесь на четырнадцать месяцев, включая субботы, выходные дни и праздники. Сейчас он доскабливает вторую комнату. Пальцы у него, говорят, стали железные — гвозди выпрямляет. А простодушное человечество продолжает ждать от него научных открытий.

Вот и оспаривай после этого забавные Оксанины рассуждения о перерождении человеческой души. Но все-таки, конечно, это разговоры, а они никогда не правили балом. Балом всегда правят действия, а они у нас на должной высоте, иначе человечество остановилось бы в своем развитии. А оно, слава богу, шагает…

— Все будет хорошо, Оксана. Я даже не сомневаюсь, что Богдан поступит в консерваторию. Но при одном условии, Оксана, если восстановим парню здоровье. Лично меня тревожит здоровье Богдана.

— А-а… — Взгляд Оксаны скользнул по лицу Володи, а Владимиру Михайловичу она улыбнулась. — Здесь, по-моему, не стоит тревоги. Современный уровень медицины совершает чудеса.

— Опасные и вредные заблуждения. Организм — водопроводная труба, лекарства — изолента…

— Вы отстаете от жизни, Владимир Михайлович, вы забыли про электросварку. Я думаю, есть еще что-нибудь более прогрессивное.

— Расскажите, Оксана, о Польше.

— Польша — прекрасная страна, — сказала Оксана, подумав. — Если вы не бывали там, просто не сможете представить…

Договорить ей не дали звонки: они понеслись по квартире, догоняя друг друга, словно кто-то упражнялся в морзянке.

В коридор вышли все. Оксана щелкнула задвижкой, и на пороге появился Ермолай Емельянович. Он увидел гостей, вздрогнул, застыл, зажмурился, словно из темноты на него направили луч света. Но этот же луч придал ему дополнительную энергию. Он ринулся в прихожую, обнял одного, другого, склонил голову каждому на грудь.

— Мальчишки, как я рад! Какие вы молодцы, мальчишки, — говорил Ермолай Емельянович. — Ах, мальчишки… Ну, теперь все в сборе.

У Ермолая Емельяновича была короткая стрижка, крупный нос, округлые продольные складки на щеках, которые закрывались круглой бородкой, крупные губы, а когда он говорил или улыбался — четкие, похожие на ногти, зубы. На Ермолае Емельяновиче были рубаха, в зеленую и коричневую клетку, с завернутыми рукавами, синий комбинезон и на лямках спереди — большие белые пуговицы. Он напоминал Карлсона, который живет на крыше. Конечно же, это был польский вкус Оксаны, который даже на мелочи наложил отпечаток.

— Как я рад, мальчишки, что не забываете, что снова мы вместе.

Он покрутил головой.

— Та-ак, Оксана, а где люди? Не вижу праздничных свечей! Не слышу музыки! У нас, мальчишки, большая радость — Богдан вернулся.

— Я их во все уже посвятила, — сказала Оксана. — А свечи готовы, находятся в спальной. Мы их принесем в решительный момент.

— День возвращения Богдана мы рассматриваем как день рождения, — пояснил Ермолай Емельянович.

Володя подумал: стоило появиться этому человеку, и как будто бы началась новая жизнь, исчезла тягостность, которую он испытывал, слушая исповедь хозяйки. Бог его знает, почему вдруг возникла эта унылая смутность в душе?

Владимир Михайлович кивнул на стол:

— Так много будет народу?

— Вряд ли, — ответил Ермолай Емельянович. — Но лишнее не повредит. Мы будем приглашать к столу всех, кто забредет на огонек или вдруг позвонит. Если этого будет недостаточно, позовем всех соседей по этажу. Сегодня мы будем жить, как Федор Иванович Шаляпин, — гулять до утра, а завтра спать до вечера.

Хозяин подергал шнурок на стенке, вспыхнула люстра. В комнате, еще пустой без гостей, стало празднично и по-особенному грустно: витало в воздухе непонятное беспокойство; что-то противоестественное обозначилось в этой суете. Хотелось разговаривать вполголоса — сердцевина повода печальна.

— Так ты обратил внимание, какую я стал делать мебель? Я тебе рассказывал, а ты не верил.

— Верил, почему же не верил, — ответил Владимир Михайлович.

— Нет, ты верил ровно настолько, чтобы не обидеть меня. Вот такая же стенка будет у тебя. Замеры, которые я тогда делал, в полной сохранности.

Это когда Ермолай Емельянович нагрянул к Владимиру Михайловичу: вечером объявился, а ранним утром исчез, как сновидение.

— В ближайшее время буду работать на тебя, — сказал Ермолай Емельянович. — Такое отгрохаем.

— Знаешь, Ермолай, спасибо. Поздновато мне за модой гоняться. Вот если детям, — кивнул он на Володю.

— Никаких разговоров. Живем рядом, Володю не обижу. Главное, конечно, замеры, согласно стенке. Пусть тебе не будет упреком, но стены вы, строители, стали делать ужасные, каждую дощечку приходится подгонять персонально.

— Ну уж, ну уж…

— Не «ну уж», — пригрозил ему Ермолай Емельянович указательным пальцем. — К голосу народа надо прислушиваться. Да, к слову, не мог бы ты мне помочь с фанерином?

— Фанерин — это семечки, сколько надо?

Ермолай Емельянович задумался.

— Даже не знаю, как бы не быть нахальным… Ну, сколько… Ну, метров пятнадцать — двадцать, допустим… Как это, реально? Я — не хам?

— Пятьдесят — хватит?

Ермолая Емельяновича аж пот прошиб, очки поползли на кончик носа. Владимир Михайлович и Володя засмеялись, довольные.

— Мальчишки, это — фантастика. Ловлю на слове. Володя, Оксана, будьте свидетелями! И тогда еще, дорогой родственничек, чтобы нам больше не мутить атмосферу производственными делами: а полированные дощечки, отходы, разумеется, отбросы? И шурупы из нержавейки? И смолы эпоксидной сколько можно, не жмясь?

Владимир Михайлович развел руками.

— Попроси чего-нибудь другого. Я строитель. Кирпич и железобетон — пожалуйста.

— Пока этого не надо. Чувствуешь — тонкий юмор, маскирующий намек? По-ка-а… — И указательный палец Ермолая Емельяновича закачался, как стрелка метронома.

4

Разговор о строительном материале Ермолай Емельянович заводил с некоторых пор при любом удобном случае. С каждым заводил, кто имел маломальское отношение к так называемым материальным ценностям. Заводил он этот разговор, даже когда чувствовал: толку не будет никакого. Просто так! А вдруг… Вот и с дорогим Владимиром Михайловичем… Хороший человек, начальник, все может сделать, если пообещает… Но для этого надо быть с ним рядом — иначе забудет. Конечно же, должен забыть… Чего бы ему, крупному руководителю, помнить… И живет Владимир Михайлович в другом городе. Но все равно не удержался — попросил и обрадовался, как ребенок, когда не отказали.

А времена все-таки меняются! Сейчас это тебе не четыре года назад, когда Ермолай Емельянович только раскручивал свое дело. Вот тогда-то он задыхался, потому что всегда чего-нибудь не хватало. Недостающий кусочек текстурной бумаги или какая-нибудь там рояльная петля вгоняли в такую панику, что прошибал холодный пот. Просыпался утром, и первая мысль: где достать.

Но в любом тупике, даже самом глухом, хоть крохотная щелка, но все же есть. Один приятель познакомил Ермолая Емельяновича с Викентием. Викентий кое-что мог, но далеко не все. Все мог Арнольд Серафимович, с которым свел Ермолая Емельяновича Викентий. За просто так, за бутылку коньяку «Белый аист». А тот мог все. Тот работал главным снабженцем в организации с суровым названием: «Рембытмебель». А вот ему-то Ермолай Емельянович подарил, оторвав от сердца, девятитомник Бунина. Больше подарить было нечего, чтобы это выглядело достойно. Подношение сильно разволновало душу снабженца.

— Давно хочу взяться за Бунина, — сказал он, — да все руки не доходят.

С момента произнесения этой фразы Ермолаю Емельяновичу стало смешно, что когда-то он всерьез переживал за «текстурку», за какие-то там рояльные петли.

Сегодня был день, свободный от студии, и, несмотря на приезд Богдана, Ермолай Емельянович провел его в мастерской. Впрочем, если быть точным — Богдан приехал поздно вечером накануне. А утром ушел навещать знакомых. И Ермолай Емельянович не мог допустить, чтобы пропал четверг — самый трудный, между прочим, день недели, и значился он «распиловочным».

Гонял ли ветер по асфальту желтые листья, лил ли дождь, крутила ли пурга, а Ермолай Емельянович, скушав кусок мяса и запив его крепким чаем, приходил в свою столярку и доставал с полки самую большую ножовку.

Широкое полотно ножовки обрывалось тупым углом, зубья ее были остры, рукоять была аккуратно обшита мягкой тканью, чтобы не набивала мозолей.

У стены стояли древесностружечные плиты; широкие бока их (две тысячи миллиметров на три тысячи миллиметров) блестели и расцветкой напоминали мрамор.

Ермолай Емельянович готовил карандаш, рулетку, разворачивал чертеж и закатывал рукава рубашки.

К большой неподъемной плите он подступал деловито, как муравей. Он ухватывал шершавые бока, переставлял одну сторону, другую, заваливал плиту на приготовленные табуретки и размечал.

Пилить он начинал медленно, сосредоточенно: тяжкий «распиловочный» день был еще впереди — вот так же, наверное, хирург рассчитывает силы в начале операции.

Ермолай Емельянович пилил, и чем глубже затягивало его это занятие, тем спокойней и естественней он мыслями уходил в прошлое.

Уже сколько времени, под вжиканье пилы, отравляясь в тесном помещении едкими летучими лаками, вдыхая тонкую, невидимую без солнечного луча пыль, он думал, что прошедшие годы составляют другую жизнь, какую-то иную эпоху.

Почти невероятным кажется сейчас, что когда-то Ермолай Емельянович считался человеком, неприспособленным к жизни. Да, да, все говорили, что он не от мира сего; и не особая дирижерская талантливость, как думает он теперь, была причиной тому, а жуткая постоянная рассеянность, забывчивость, вечная во всем путаница. А это часто воспринимается как неизбежный довесок даровитого человека.

А сейчас — хитрить нечего. Нечего себя тешить. Отвалила бы что мать-природа, так не пыль глотал бы сейчас, а сидел где-нибудь в президиуме или на «Огоньке» в Останкине.

Многое было в той, другой жизни: и аплодисменты, переходящие в овацию, и девицы у служебного входа, и все прочее… Как отнестись, формально — за ту жизнь не совестно, силы тратились не впустую. Хор — это не пустяк, это очень серьезно! Это самостоятельный живой организм, и ты обязан чувствовать каждую клетку его. Чувствовать… не то слово — управлять, подчинять своей воле, чтобы каждое движение твоей руки давало жизнь, было подобно глотку кислорода. И это рождало гармонию. Но давно уже почувствовал Ермолай Емельянович — какой-то винтик все-таки не срабатывал в общем механизме. А какой — нащупать не удавалось. Казалось бы, мелочь, но из-за нее Ермолай Емельянович всегда жил одним днем. Жизнь не приносила полного счастья и спокойствия: висел над ним дамоклов меч собственной неполноценности. Сердце сжималось от дурного предчувствия — как будто завтра он не сможет делать сегодняшнее. И тогда слабели колени.

Ермолай Емельянович психовал, путал часы репетиций. То лезла из него неожиданная грубость, несвойственная ему хамовитость, то вдруг преображался и елейным голосом пытался каждого обласкать комплиментом. Можно было поставить такой диагноз: душевное состояние зрелого человека, Ермолая Емельяновича, напоминало отроческое, с еще не перебродившими силами, которые с возрастом должны уравновешивать друг друга. Очень позднее созревание! Однако это Ермолая Емельяновича не очень огорчало. Убеленный сединами, он все еще верил: чем дольше созревание, тем длиннее должна быть жизнь. В природе ничего не бывает просто так, каждый человек сотворяется поштучно…

Оксана работала в драмтеатре, но на незначительных ролях. Поэтому она довольно терпеливо ждала от мужа творческих подвигов. И он, естественно, старался. Несмотря на рассеянность и неровность характера, вызывавшие насмешки коллег, он был неплохим хормейстером, хотя выбиться в лучшие никак не удавалось. Перед уходом на пенсию ему присвоили заслуженного работника культуры, но имя сему товариществу — легион. Когда он узнал о присвоении звания, то сказал, усмехнувшись: «Мы — молоко, но без нас не бывает сливок». Догадывался Ермолай Емельянович и еще об одной мелочи: в творческой жизни очень важно умение носить и преподносить себя. И еще — уметь соглашаться, но не сразу, значительно помолчав, подумав, повозражав даже. Ни того, ни другого Ермолай Емельянович не умел. Но умельцам — завидовал.

С появлением Богдана все еще более усложнилось, стали находить на Ермолая Емельяновича странные, тревожные состояния. Временами ему казалось, что окружающие думают, шепчутся, говорят только о нем. Умом-то он понимал, что это абсурд: у каждого и без того полно своих забот. Но сердце-то не убедишь, сжимается от дурного предчувствия, и все тут… Депрессии обычно начинались, когда кончались деньги. Так это было неприятно, что сразу думалось — никогда по-настоящему не выправится положение. Вспоминались известные слова: бедность так же унижает человека, как и чрезмерное богатство. Ермолай Емельянович ничего не мог сказать насчет чрезмерного богатства, но насчет бедности — это точно! Ермолай Емельянович почти физически ощущал, как складывались крылья, и он падал на землю и превращался в червяка, жалкого и беззащитного, вылезшего по глупости своей после дождя на поверхность.

Попробовал подрабатывать на радио, на телевидении, но все это было не то — суета и мельчание. Сшибать трешницы — последнее дело. Он стал завидовать рабочим: ясное, ничем не омраченное бытие.

В один из грустных дней, когда все не ладилось и валилось из рук, он сказал жене:

— Слушай, Оксана, а не начать ли мне подрабатывать каким-нибудь еще способом? Их же миллион… Чего пожимаешь плечами, ты хоть газеты читаешь?

— Читаю, любезный друже. — Оксана, увлеченная шитьем, даже не взглянула на него. Она часто берется за иголку, все что-то шьет, перешивает, подгоняет и находит в этом удовольствие. А Ермолаю Емельяновичу приятно наблюдать за ней издали. Домашним уютом, вековым и неистребимым пока веет от этого занятия. Женщина склонилась над шитьем! Что может быть прекрасней!

Оксана пробовала шить по заказам на дому. И получать за это деньги. Вносить посильный вклад в бюджет семьи. Но тогда, несколько лет назад, женино предложение прямо-таки возмутило Ермолая Емельяновича. Он верил в свой последний шанс. Он сказал тогда, что жена в роли портнихи-надомницы — это падение.

И еще он сказал ей тогда:

— Не надо суетиться, дружок, лучше удели больше внимания сыну. Почитай ему лишнюю сказку. Твой заработок ничего не изменит. Знаешь, что летчики говорят на сей предмет? Пол-литра — не выпивка, тысяча метров — не высота, майор — не начальник, сто рублей — не деньги.

Так вот что было тогда… Сейчас же он спросил:

— Ты чего пожимаешь плечами? Ты хоть газеты читаешь?

— Читаю, любезный друже.

— Тогда ты должна увязывать текущие идеи с жизнью. Ты обратила внимание — обивать двери и перестилать полы идет теперь кандидат наук! Прости, что немного приземляю. Не обязательно, конечно, браться за молоток. Есть вещи куда серьезнее: налаживать цветной телевизор. А? — Ермолай Емельянович аж пальцами прищелкнул. — Ремонт импортных магнитофонов. А? Перевожу с английского, даю уроки испанского, готовлю в институт по математике. А? Что скажешь?

— Даю уроки бальных танцев, — сказала Оксана, не поднимая головы.

— О, уроки бальных танцев… Ты знаешь, было! Сам читал объявление в автобусной будке! Было! Оксана, интеллигенция пошла в наступление. Это в традиции русской интеллигенции. Менделеев делал чемоданы.

— Но Менделеев открыл таблицу.

— И таблицу, — согласился Ермолай Емельянович. — Но чемоданы… Он же их не на чердак относил, он же их продавал, Оксана. Вот в чем соль. Великий Дмитрий… забыл отчество, и то…

Женщины терпеливее мужчин. Оксана еще верила в свою счастливую звезду. Она отложила шитье, посмотрела ему прямо в глаза:

— Ермолай, не разменивайся!

— Но общественность не протестует, газеты не осуждают…

— Сам же говорил: тысяча метров — не высота, сто рублей — не деньги.

— Не я говорил. Летчики. А потом дело можно поставить так, что будет далеко не сто рублей. Дело можно поставить так, что будут регулярные деньги.

Однажды возле подъезда Ермолая Емельяновича остановил незнакомый товарищ в плоском кепи. Сияло солнце. Зеленели деревья, а кепи было из черного искусственного меха. Товарищ протянул руку для приветствия.

— Все думаю, эт-та, познакомиться надо. Я папаша Женьки Вожлецова. Мой сынишка все о театре, все о вас.

Ладонь у папаши Вожлецова была гладкая и твердая, как будто покрытая лаком, застывшим до каменного состояния.

Женя Вожлецов особенно ничем не выделялся, считался у Ермолая Емельяновича обычным студийцем.

— Вы, кажется, в ЖЭКе работаете?

— Эт-то точно. И живем мы с вами в одном подъезде. Я, правда, на первом… Прошу ко мне. Я сильно извиняюсь.

— Что вы, дорогой, какие могут быть извинения. Я спешу. У вас очень интересный мальчик.

— Пр-рошу зайти, не пробрезговать, — загородил дорогу Вожлецов. — Всего айн момент. Мы люди простые.

Перед «простыми людьми» Ермолай Емельянович пасовал.

— Ну, ладно, разве только на минутку.

— Благодарствую. — И дернул мохнатую кепку за козырек.

К удивлению и даже некоторому страху Ермолая Емельяновича, Вожлецов повел его вниз, в подвал.

— Куда мы?

— В лабораторию.

В подвале Ермолай Емельянович никогда не был и поразился его масштабности и сложности. Двери справа, двери слева, бесконечный ряд, уходящий вдаль. Магистраль, по которой они шли, пересекали точно такие же, прямые, как просека. Попадались ниши с толстыми трубами, просто ниши со всяким хламом: искореженными железными кроватями, старыми диванами. Под ногами хрустел керамзит.

Возле одной из дверей Вожлецов остановился и положил на ладонь замок. Ладонь была размером с лопату, замок размером с кирпич. Дверь растворилась, и Ермолай Емельянович вошел в прекрасно оборудованную столярную мастерскую.

— Вот стульчик чистый, садитесь ближе к верстаку, будем крепить союз рабочего класса и трудовой интеллигенции.

С этими словами Вожлецов выставил бутылку водки и два стакана.

— Я не пью, — сказал Ермолай Емельянович.

— Не может быть. Сейчас не пьет только тот, кому не подносят, — с почтением, но твердо сказал папаша, разливая водку. — За вас да за Женьку.

Не выпить за Женю, своего ученика, было неудобно. Ну а после этого, конечно, разговорились.

— Я краснодеревщик, — говорил Вожлецов. — И дед мой, и отец…

— Вот, вот, совершенно справедливо, — живо подхватил Ермолай Емельянович, потому что Вожлецов, сам того не ведая, задел в душе гостя тонкую струну. — Вы абсолютно правы. На определенном историческом отрезке мы забыли о таком мощном факторе, как наследственность. Мы рождаемся, а уже все предопределено: кому стать поэтом, кому землепашцем, кому, например, краснодеревщиком. Так что все уже в крови.

Вожлецов уже не повторял «эт-та», глаза его светились, и вообще, несмотря на щетинистые щеки, он был привлекателен своими прямыми и грубыми чертами лица.

— Ваш Женя — молодец. Из него будет толк. Я вам обещаю. Обратите внимание — твердо обещаю! Но в детях Жени талант может проявиться еще сильней, ярче. Наиболее полно все должно проявляться во втором поколении.

— Значит, Женька еще не совсем того?

— Нет, он «того», но дети его должны быть еще более «того».

Вожлецов подумал и неожиданно спросил:

— А Есенин как?

Ермолай Емельянович вначале растерялся, а потом нашелся:

— Исключение, пожалуй, пусть решают теоретики. Послушайте, а я вот, например, мог бы научиться столярничать? Хоть табуретку, допустим, сделаю?

— За милую душу! Ты приходи. Ладно? Нет, я точно говорю — ты приходи. А хочешь, сейчас начнем, — и Вожлецов потянулся за рубанком.

— Сейчас-то не надо. Времени мало. А так, может, попробовать? — И добавил мечтательно: — Вот выучусь, полюблю, привыкну, а ни инструмента, ни материала.

— Ерунда, — сказал на это Вожлецов. — Ты наших детей учишь, пусть и мы тебе, каждый по нитке. С каждого по рублю, глядишь — сотня.

— Ну-у… неудобно.

— Неудобно штаны через голову снимать. Да еще кое-что на потолок.

Случайная встреча имела неожиданные последствия: Вожлецов, благодарный за участие в судьбе сына, стал чуть не силой приводить Ермолая Емельяновича в столярку. А тот особенно и не сопротивлялся: ему нравился этот подземный городок, «лаборатория», пропахшая подсыхающими досками. Да и сам Вожлецов внушал доверие: он, если захочет, может так зажать судьбу трудовыми руками… Вожлецов показывал Ермолаю Емельяновичу, как держать рубанок, как пользоваться стамеской, как распознавать породу дерева.

И еще одно удерживало Ермолая Емельяновича: он чувствовал к себе подобострастное отношение Вожлецова. Рабочий человек, номенклатура ЖЭКа — организации, которую интеллигент обычно считает исчадием ада, — и такая нежность в отношениях. Это щекотало самолюбие; так и не смог Ермолай Емельянович побороть в себе мелкую страстишку.

Сначала постолярничать было для Ермолая Емельяновича — как для мальчишки выйти на улицу погулять. Но вдруг — втянулся! Вдруг пошло! Даже Вожлецов растерялся: вот номер — кандебобер…

А Ермолай Емельянович размышлял перед сном: уж не был ли у него какой-нибудь прадед плотником? Уж не он ли рубил ставшие драгоценными ныне церкви?

Очень может быть!!

5

— Мальчишки, что загрустили? Убил я вас производственными делами, да? Во-о, выпрашивает мелочевку…

— Мы задумались, — ответил Владимир Михайлович, подделываясь под игривый тон Ермолая Емельяновича. — Мы думаем, как ты сможешь из другого города доставлять материалы. Не ближний свет, в кармане, голубчик, не унесешь.

— Отрываешься от жизни, — снова погрозил пальцем Ермолай Емельянович. — Нет ничего проще, чем достать машинешку. В Магадан пошлю, если понадобится. И человек есть, который поедет и привезет. Правда, с ним придется поделиться.

— Ого! Разма-ах… Частное предпринимательство при социализме.

— Ты зря! Не предпринимательство, а инициатива. Как раз то самое, что приветствуется. Трагедия нашей жизни — в отсутствии инициативы.

— Смотри, уйдешь в эту инициативу, книги читать некогда будет.

— А я уже все прочитал.

— Ну тогда молчу.

— Старый осел! — шлепнул себя по лбу Ермолай Емельянович. — Глупые разговоры в торжественный день. Сменим пластинку. Сменим пластинку! — чуть ли не завопил он.

У Ермолая Емельяновича так часто менялось настроение и проявлялось оно так непосредственно, что нет-нет да и возникала мысль, что чувствует и ведет он себя как на сцене.

— Мальчишки! Жизнь дает новый виток. О господи, сын вернулся!

Владимир Михайлович не выдержал:

— Слушайте, что происходит? Откуда вернулся Богдан? С того света? Из колонии строгого режима?

— Откуда вернулся Богдан? Он придет, и вы посмотрите в его глаза. Вы удивитесь и не поверите — какие они стали грустные. Просто в голове не укладывается, как он мог за такой короткий период заработать столько грусти.

— Болезнь… Обострение… Не может быть, он как огурчик.

— Насчет болезни, не думаю, — покачал головой Ермолай Емельянович. — Вовсе не думаю, здесь что-то другое.

— Ты несешь глупость, — вмешалась Оксана. — У ребенка от болезни может быть что угодно.

— Не думаю, — снова сказал Ермолай Емельянович. — Ответь мне тогда, почему он с самого утра ушел из дому и до сих пор не вернулся?

— Матерь божья, да это же понятно, в его возрасте! Друзья и подруги…

— Пойдемте, мальчишки, на кухню, покурим. Надо по стопочке. Может, прямо на подоконнике, по-английски, а?

— Курите здесь, я открою окно, — разрешила Оксана.

Она сразу изменилась, когда разговор зашел о Богдане. Лицо ее стало озабоченным, а взгляд настороженным, словно она что-то хотела предотвратить, но не знала, как это сделать.

Ермолай Емельянович мягко, но решительно возразил:

— Нет, Оксаночка, джигиты пойдут на кухню.

На кухне было художественно, напоминала она любительскую фотографию, где все цвета выявлены предельно густо и каждый цвет живет сам по себе. От импортных обоев стены казались шершавыми, а пол, наоборот, блестел, словно только что прошлись влажной тряпкой. И абажур багровый, с длинной бахромой. Что-то оригинальное замышлялось хозяевами, и это вызывало уважение.

Володя чиркнул зажигалкой.

— Работает? — спросил Ермолай Емельянович.

— Да, как часы. Зажигаю и вспоминаю вас.

— Вгоняешь в краску. Ты лучше напомни отцу лишний раз. Про стройматериалы.

— Я теперь с Владимира Михайловича с живого не слезу, — пообещал Володя и посмотрел на тестя.

— Ладушки, что-то снова мы о производстве. Смотрите, какая красивая сегодня луна.

Володя посмотрел на луну, плыла она величественно и не спеша, как девушка по тротуару.

Стряхивали сигареты в пепельницу, ручкой которой служила голова Нефертити. В тонких рюмках лежал тяжелый коньяк.

— А в каких войсках служил Богдан? — поинтересовался Володя.

— Богдан? Да в общих, в пехоте.

— Еще раз подтверждаю готовность помочь в медицинских делах.

— Я думаю, валерьянка ему больше сейчас поможет. Диагноз ясен, дорогие мальчишки. Истинное положение дела не совсем совпадает с записью в медицинской книжке. — И тут, словно спохватившись, включился в Ермолае Емельяновиче неунывающий Карлсон. — Давайте еще по рюмке, пусть наша жизнь будет прекраснее. — И он вдруг стал читать:

Не было собак — и вдруг залаяли.

Поздно ночью — что за чудеса! —

Кто-то едет в поле за сараями,

Раздаются чьи-то голоса…

Не было гостей — и вот нагрянули.

Не было вестей — так получай!

И опять под ивами багряными

Расходился праздник невзначай…

Это из творчества безвременно ушедшего поэта Николая Рубцова, студийцы не только поют, но и читают. Запоминать, видите, кое-что все же приходится.

— Ермолай, скажи, только честно, Богдан действительно сильно болен? — неожиданно спросил Владимир Михайлович.

Тот ответил не сразу.

— Ну как тебе сказать… Конечно, болен… Он всегда болел. Оксана вечно поила его какими-то настоями. Знаете, сколько у нас в доме сушеных трав? Собрать все — копна, не меньше. А в армии у Богдана болезнь, видимо, обострилась. Новый коллектив, своеобразные взаимоотношения… В общем, образовалась та стадия, когда в принципе можно найти серьезное обострение. Понимаете меня? Все дело в том, кто будет искать. Нам, например, повезло — искал хороший человек. Нам везет на хороших людей. Такая-то вот механика.

— Была, стало быть, механика?

— А как же, дорогой? У нас энтээр — куда без механики? Надеюсь, ты не будешь отрицать, что и хорошие люди ходят в столовую? А столовые на общественных началах пока не работают.

— И ты врачу дал на столовую?

— Ну зачем же так? Я узнал, где он живет, и вечером пришел в гости. Он сначала удивился… Такая была растерянность у человека… Квартирка-то новая, можно считать, пустая. То, что стоит вдоль стен, неси прямо на мусорную площадку. Жена, ребенок четырех лет. Просидели долго, пили чай, говорили о всякой всячине. Богдан в это время лежал в госпитале. Собственно, я приехал к Богдану, а приехав, естественно, вышел на врача. Я просто не мог не выйти на врача: мальчику было совсем плохо, плюс ко всему начиналась депрессия. А пришел на квартиру, тоже понятно: разговоры дома совсем не те, что в официальном кабинете. Я осторожно провел мысль, что в домашних условиях он быстро встанет на ноги. А потом я, естественно, измерил стены у этого врача, сказал, что здесь должна стоять хорошая мебель. Да, вспомнил, звать его Василий Иванович, вам это ничего не говорит. Капитан… Капитан медицинской службы. Когда я ему сказал, что здесь будет стоять стенка, он руками и ногами стал отмахиваться. Я уже уходил, а он еще отмахивался. Но было ощущение, что это он для проформы. Просто очень скромный человек. Военные, как я уже обратил внимание, какие-то девственники, что-то в них не от мира сего. Служат себе отечеству, а личная жизнь на десятом плане. Так мы с ним и расстались. Богдана комиссовали. События развивались своим чередом. Я ждал, что капитан как-то даст знать о себе, напишет, что ли. Напомнит. Нет ничего. Сейчас мы в некотором смятении. Может, мы стали все воспринимать повышенно эмоционально? Может, капитан и не помогал? Может, вовсе это и не его заслуга, что Богдан вернулся? Но вое равно, мы хотим быть порядочными. Стенку я ему сделаю. Пусть это недешевое удовольствие — сотен на восемь потянет.

На этом месте у Ермолая Емельяновича наступил упадок сил. Было у него ощущение, что наговорил много лишнего да и не так все говорил. Вот они — молчат и курят, и про себя, наверное, обсуждают его со стороны не самой хорошей. Это они могут. Они не знают сути — а рассказывать о ней слишком долго, всю жизнь пришлось бы перетряхивать, — потому что не знают они, какой трудной ценой Ермолай Емельянович оплачивал свой участочек под солнцем. В определенном смысле и они тоже девственники. Пацан-то еще под вопросом, молод. Оторван от земли, как облако. Да и братец не лучше.

Сам убедился, когда побывал в гостях у Владимира Михайловича.

Приехал на закате летнего дня. Приятель, хозяин машины, устроился в гостинице, а Ермолай Емельянович пошел к Владимиру Михайловичу.

Заходившее солнце накладывало багряные тона на стены квартиры, и как-то тревожно сделалось на душе, словно этой ночью могло произойти извержение какого-нибудь местного Везувия.

В обеих комнатах было по балкону. Пока хозяйка готовила ужин, Владимир Михайлович вывел гостя сначала на один — показать, какой открывается оттуда простор, потом на другой — подтвердить необозримость этого простора, необъятность его, неподвластность человеческому взгляду.

Земля, расстилавшаяся внизу и уходившая к горизонту, впечатляла своей русской традиционной красотой: поля, перелески, березовые рощицы, озеро, напоминающее разломанную пополам баранку, с водицей, словно подкрашенной медным купоросом, с ветряком на дальнем конце.

Ермолай Емельянович ничего не мог сказать; он и не предполагал, что с балкона обычного жилого дома может открываться такой простор; он даже представил, что стоит на самом верху Останкинской башни, которую переместили сюда, в Смоленскую область.

Очень впечатляло!

Но по-настоящему, до самого сердца, его поразило другое — пустота в квартире Владимира Михайловича. Пустота… Минимум, конечно, был, но характерный для пятидесятых годов — своеобразный символ чего-то устаревшего, на худой конец, старомодного в теперешней жизни, для шагнувшего с тех пор далеко вперед сознания — невысокий стандарт.

На кухне, правда, холодильник «ЗИЛ» последнего выпуска, но деревянный пенал для посуды — самодельный, не раз подновленный белилами. В комнате два сдвинутых вместе шкафа с книгами, в другой — две кровати рядом. Настольная лампа, круглый будильник с кнопкой наверху. И еще шифоньер, украшенный резьбой. Уж эта резьба… плакать хочется, наличники в деревнях и то аккуратнее режут.

Куда, собственно, попал Ермолай Емельянович? В жилье выпивающего пенсионера или в квартиру руководящего товарища? Ермолай Емельянович с трудом подавляет в себе желание заглянуть под кровать, распахнуть дверцы шифоньера. Черт возьми! Куда-то же должны деваться материальные ценности? Что это за аскетизм? Не пора военного коммунизма. Не сидит же он без зарплаты. Не сидит же без зарплаты его жена.

Ермолай Емельянович посмел заглянуть лишь в холодильник. Эх-хе-хе…

Обидно и горько стало Ермолаю Емельяновичу: как будто бы он остался в чистом поле один и кто-то разобрал в тылу защитные сооружения. А он так рассчитывал на них. Ермолай Емельянович и сам, может быть, толком не осознавая, искал надежной житейской опоры в родственниках, искал плечо, на которое можно опереться. Может, и не понадобится никогда твердость этого плеча, но уже наступала усталость и хотелось знать наверняка — в случае нужды или неожиданной беды — есть ли в жизни опора? Видимо, подсознание Ермолаю Емельяновичу делало большую ставку на Владимира Михайловича, на его положение. Поэтому так неприятно было разочарование. Словно обворовали… Здесь впору самому брать шефство. Единственное утешение: большие руководители живут по своему, нигде не записанному уставу и напоминают они айсберги: не сразу поверишь в подводную часть.

Обидно!

Вдвойне обидно еще и потому, что в это время стало исполняться пророчество Вожлецова: с миру по нитке — голому рубаха. Наивное и нелепое вначале, оно вдруг оказалось столь действенным, что закрутило жизнь на принципиально новый виток. При условии, конечно, что жизнь представляется спирально. Засуетились родители студийцев. То один, то другой стали дарить визитные карточки, предлагать неожиданные услуги. Это были серьезные нити, из которых могла получиться добротная рубаха, — место в дачном кооперативе, очередь на машину, все, что угодно, вплоть до дефицитных продуктов питания, например, полмешка раков среди зимы.

Ермолай Емельянович так и не смог постичь механику этого неожиданного всплеска родительского сознания. Может, Вожлецов провел какую работу? Впрочем, вряд ли, слишком ограничены его возможности. Вполне допустимо стремление — нынче оно неотвратимо, подобно эпидемии гриппа: хочется старикам увидеть первые жизненные победы молодых. Они ускоряют естественное движение событий, впрочем, сейчас все ускоряется. Мы стоим на пороге, когда курица будет нести два яйца в сутки.

И тем не менее Ермолай Емельянович удивлялся и радовался. И тем не менее всем говорил, что ему ничего не нужно, что у него и так полный достаток, что жизнь человеческая коротка, — всего не поимеешь.

Когда рассказывал Оксане, похохатывал, прохаживался по комнате, паясничал. Она слушала внимательно и веселья супруга не разделяла. Она неожиданно сухо сказала, что каждый человек стремится жить лучше. Раньше Оксана была выше подобных заявлений. И еще она сказала: люди стараются за тебя, а ты ведешь себя, как баран.

Словом, все те же чемоданы великого Менделеева…

И еще Ермолаю Емельяновичу казалось, но думать об этом всерьез он побаивался: Богдан увиливал от музыкальных занятий. Вспомнить бы свое трудное детство да всыпать ему как следует. В конце концов, служение искусству и кнут — равные компоненты. Но некоторые тайные мысли удерживали его от решительного действия. Сам он достаточно послужил прекрасному и сейчас уже не видел в своем служении особой, поднимающей над всеми избранности, что, кстати, видят дилетанты и невежды. Они видят только красивые цвета по телевизору и слышат отрывки красивых мелодий. Думают, глупые, что, если сильно постараться, если повезет, вся жизнь пройдет под прекрасную музыку. Кто-то из его предков рубил храмы — вот что по-настоящему в последнее время волновало Ермолая Емельяновича. Сын мог стать хорошим помощником и все соответствующие блага в жизни взять быстрее других. Но об этом он думал с осторожностью: Богдан — помощник столяра, это фантастика. Оксана первая выпрыгнет в окно.

А события развивались… Сперва он принял в подарок столярный инструмент от Вожлецова, потом машину кирпича от Авдюхина — славный паренек у Авдюхиных, очень способный; Славочкин сложил ему в подвале закуток, а несколько древесно-стружечных плит положили начало будущему размаху, раздобыл их все тот же Вожлецов через свой ЖЭК.

И пошло. И поехало! Без особого внутреннего напряжения при красивой, бесшабашной, передвигающей некоторые моральные ограничители позе — будто бы жизнь идет своим извилистым руслом и сама несет Ермолая Емельяновича, несет помимо его желаний по своим извилистым путям; так-то вот… по воем своим изгибам. А он, Ермолай Емельянович, даже как бы сопротивляется этому несению, бунтует, дает понять, что это поток несет его и он лично к этому движению не причастен… Ах, мы из тех, кому ничего не надо… Ах, зачем нам гребень волны… Мы живем другим хлебом. Как будто бывает другой хлеб…

6

Молчание затянулось! Вначале гости думали о Богдане, о редкостном случае, когда болезнь может и не быть болезнью. И в то же время это самая настоящая официальная болезнь, потому что она удостоверена казенной бумагой. Потом думали о капитане, которому нужна стенка, о Ермолае Емельяновиче. Володя поневоле позавидовал: везучий он человек, какие деликатные вещи удаются ему. Сам Володя несколько раз делал попытки отблагодарить людей, сделавших ему доброе дело. Но у него ничего не получалось — люди, сделавшие ему доброе дело, лишь обидно усмехались. А у других, у Ермолая Емельяновича в частности, получается. У них свои цены на ценности, и понимают друг друга с полуслова. Суетная, но предельно насыщенная жизнь. Багровые ворсистые обои, бархатные, их так и тянет погладить ладонью; паркет и абажур — разве это достается просто так, обычным путем? А чего стоит бутылка на подоконнике? Володя никогда не видел подобной этикетки — это что, с прилавка? Подошел и купил? Так и ждут они вас, спешите и падайте!

Володя украдкой поглядывал на Владимира Михайловича.

Владимир Михайлович был мрачен, но проступала сквозь эту мрачность растерянность. Впрочем, какая там растерянность — беззащитность. И жалко стало Владимира Михайловича. Он напоминал сильного зверя, которого загнали в угол рогатиной. Сидит беззащитный, а почему бы не рыкнуть? Не взмахнуть лапой? И совсем неожиданная кощунственная мысль: а чего он, собственно, умел? Бросить в танк гранату, приволочь языка? В свое время окончил институт и быстро пошел по служебной лестнице. Стал командовать, а это тоже постоянные бои. Так и шло, как пишут: из боя в бой! И пожить не пришлось как нормальному, простому человеку — в очереди постоять, летнюю путевку на юг выколачивать: сразу большие цели, масштабность… Парадокс, но именно это лишает его зрения, приучает смотреть на мир в бинокль с другого конца. Позавидовать можно, какой простор открывается взгляду, какое угадывается дружное шевеление чего-то живого там, вдали… Толком и не разглядишь эту шевелящуюся массу, да, в общем-то, и надобности нет. И мышление стало масштабным: главное — это наша масса, и шевеление ее есть не что иное, как движение вперед к светлому будущему.

А сейчас Владимиру Михайловичу дали возможность, впрочем, какое там дали, принудили взглянуть в бинокль с нормального, увеличительного конца. Оторопь, наверное, взяла! Масса исчезла, и перед глазами появились Ермолай Емельянович, Оксана, Богдан, какой-то капитан… И движение к светлому будущему оказалось, мягко говоря, своеобразным… Каждый выгребал к этому будущему своим способом.

Володя хорошо понимал состояние Владимира Михайловича и, странное дело, не пожалел его, не испытал боли от того, что «крупняк» вблизи глаз тестя оказался не самого лучшего образца. Володя и не злорадствовал, но… Что же вы так долго раскладываете по полочкам полученную информацию, дорогой Владимир Михайлович? Где же ваша мгновенная бойцовская реакция? Ага, начинаете багроветь? Долго же, однако, вы собираетесь с духом!

А понимал состояние тестя Володя потому, что у самого был момент, когда нечего было сказать. И по-другому все было, но в этом ли дело.

И все-таки…

Когда Володю назначили технологом, он быстро вошел в курс дела и почувствовал подвластность скрытых механизмов, движущих цехом. Огромный цех, самое серьезное и нервное звено в заводском организме, незаметно утратил в его глазах свою значительность, он как будто бы даже уменьшился в размерах. Володя сыпал приказы, нажимал нужные кнопки, и уже не было изначальной остроты ощущений, когда все срабатывало безотказно, срабатывало даже тогда, когда он в спешке или в раздражении, после очередной «накачки», нажимал не те кнопки.

По утрам, в начале смены, приходил в цех с проверкой. Володя поднимался на индукционную печь, которая возвышалась над цехом на два с половиной метра. Жарко светилось малиновое пятно подготовленного к работе металла. Володя бросал беглый взгляд вдоль цеха — там все было нечетким от белесого синего дыма. Восклицательными знаками стояли у литейных машин рабочие. Все они были для Володи на одно лицо — черные восклицательные знаки — логическое завершение машин. Все нормально: главное — план, за него снимают шкуру, поэтому поневоле начинаешь мыслить не кем-то из них в отдельности, а всеми сразу. Кстати, это был надежный признак, что из Володи вырастет волевой начальник, настоящий командир производства, который зажимает в кулаке всю мыслимую власть. Володя и сам начинал чувствовать неизбежность положительных перемен в своей жизни.

Но однажды в цехе случилось ЧП — вышли из строя несколько машин, но и от оставшихся не много было проку: срочный заказ не шел, деталь получалась с трещинкой.

Начальник цеха в это время уехал в деревню, к родне, догуливать недоиспользованный отпуск. А заместитель сурово поговорил с Володей; покричал, указал, предупредил и тем самым снял с себя ответственность. Володя позвонил жене и сказал, что заночует в цехе.

С каменным лицом он ходил по центральному проходу, останавливался то у одной, то у другой машины, властным движением отстранял рабочего, пробовал лить сам, пристально разглядывал деталь, словно гипнотизировал ее, бросал в ящик для брака и снова ходил по центральному проходу.

Третья смена пришла, как на похороны, только что Шопен не звучал в тишине пересменки. И завершающий удар, точно молотком по виску, — не вышла крановщица.

Наладчик — первая рука мастера — совсем ошалел, не знал, за что браться, с чего начинать. Пора было разливать металл.

— Ну что, полезу, — не то спросил Володю, не то посоветовался сам с собой мастер.

— Не надо вальс-сов… — просвистел Володя, будто это мастер специально подстроил, чтобы не вышла крановщица.

Володя сам поднялся на кран, вцепился в рычаги, шевельнул один из них, кран ожил и медленно поплыл над цехом, с достоинством неся почерневшую махину ковша. Краем глаза Володя видел — рабочие поднимали головы и смотрели вверх.

Когда руки легли на рычаги, излишнее возбуждение, от которого, как у паралитика, вздрагивали пальцы, улеглось. Вот что делает с человеком доступная сиюминутная цель, — надо разлить металл, и все! С внезапной легкостью, с мальчишеским задором Володя подумал о тех, которые внизу: «Учитесь, пока жив, карапузики!».

А потом стали происходить малопонятные вещи, прямо-таки дикие дела творились внизу: когда он зависал над очередной машиной, от нее отделялся тугой клуб дыма, который стремительно поднимался вверх, лопался и расползался, как ядерное облако. Вонючая гарь выедала глаза, и Володя все чаще смахивал слезы. За что же, господи, такая черная неблагодарность? Окуривают его, словно комара. Сомнений не оставалось — окуривают сознательно и профессионально: или капнут на ветошь металлом, или жирно смажут пресс-форму. И отношения не выяснишь — нет состава преступления. А слезы текут, настоящие слезы…

В обеденный перерыв все ушли за перегородку, в компрессорную. Наливали суп из ведра в свои алюминиевые миски и ели. Удивительно, что кусок лез в горло…

Володя ходил по цеху, отшвыривал ногой валявшиеся там и тут бракованные детали и все пытался понять, что же, в конце концов, произошло в его жизни? Где и как случился этот невероятный, немыслимый поворот? Почему его выкуривали, словно комара? Его, бывшего матроса с Крайнего Севера, с подводной лодки! Там однажды Володю смыло водой, так все, кто был рядом, не раздумывая, бросились за ним, хотя каждый понимал — ледяная северная вода не знает пощады. Володя тоже бросился бы, не задумываясь, спасать товарища. Он и этих, которые травили его дымом, случись чего, бросился бы спасать. А сейчас он не может даже подойти к ним выяснить отношения — не о чем говорить! Они — это они! Он — это он! И пролегает между ними глухая стена. Наверное, все-таки надо было настоять на своем и начать с литейной машины… Интересно, а что они испытывают, когда говорят о нем? Вот радости! Вдруг стало невероятно важным знать — что они испытывают, когда говорят о нем. Сейчас для Володи это было важнее производственного плана.

Подошел мастер, потоптался рядом, словно ожидал распоряжений, и, когда их не последовало, сказал:

— Может, к нашему шалашу? У нас каждый что-нибудь приносит — и мы оформляем общий стол.

Володе показалось, что сказано это было без необходимого нажима, формально, для «галочки» — дескать, мероприятие проведено, приглашал. Нужен он им там — телеге пятое колесо, соскучились, давно не видели! Сидят сейчас, наверное, и, посмеиваясь, обсуждают, как выкуривали молодого начальника. Тут и о молодости своей вспомнил Володя. Что? Мастер не видел этого безобразия? Как он задыхался там, наверху, спасая смену? Все видел! А не вмешался…

Володя повернулся и пошел в глубину цеха, и бракованные детали отскакивали от его ботинок стремительней и звенели звонче, ударяясь о чугунные корпуса машин.

Ночь эта многое изменила в душе Владимира. Утром на него шумел заместитель, но впервые упреки не производили на Володю впечатления. Ощущение одиночества не только не пропадало, но делалось еще острее. Жизнь теряла смысл, потому что теряла смысл работа.

Володя не наказал крановщицу, хотя она так и не смогла представить справку, что у пятилетнего сына неожиданно разболелся живот. И вообще, стало непросто ему приводить в движение сложный цеховой механизм: за каждым приказом вставали живые лица.

Люди, привыкшие судить о жизни масштабно, часто теряются, когда попадают, что называется, в самую ее гущу. А растерявшись, они близоруко щурятся и хватают воздух ртом, как делает это сейчас Владимир Михайлович. И это неожиданное состояние старшего друга и товарища наводило Володю на грустные мысли, воспринималось им чуть ли не как личное моральное предательство. Поддержать бы! А может, он, Володя, действительно слишком много берет на себя? Но Владимир Михайлович не должен бы сейчас молчать. Он обязан преподать урок.

— Суетно живешь, Ермолай, — сказал Владимир Михайлович.

«Конечно, обязан преподать урок, а с другой стороны, какой тут, собственно, преподашь урок», — подумал Володя.

— Красивые высказывания нуждаются в основательных мотивировках. Иначе — это демагогия, — ответил Ермолай Емельянович, тон его был спокоен и доброжелателен.

— Дощечки, шурупчики… постоянно рулетка в кармане, там измерить, там пообещать, туда поспеть… вот так у меня складывается представление. Могу сказать больше — у меня еще складывается представление, что даже жилище свое ты оборудуешь не столько для себя, сколько для других. Так мне кажется.

— Ничего особенного, — раздался голос Оксаны. Никто не заметил, когда вошла она. Может, стояла за дверью и слушала их разговор? — Все очень закономерно, — продолжала Оксана. — Сейчас не только вам стало казаться, Владимир Михайлович. Сейчас многим стало казаться. Только, к сожалению, не то, что хотелось бы. А раньше никому ничего не казалось… Когда наша жизнь была на колесах, когда в доме ни одной приличной вещи не было. Когда в ломбард заложить было нечего. Вот тогда никому ничего не казалось. А сейчас, когда чуть-чуть прикрыли наготу, всем стало казаться. Подумаешь — гараж, подумаешь — кооператив, подумаешь — мебель. Ну и что? Вы нам это сделали? Нет, вы нам ничего не сделали.

— Во как раскочегарилась, — одобрительно глянув на жену, сказал Ермолай Емельянович.

— Не наготу прикрыть, не наготу, не об этом я, как вы не поймете… Время подводить итоги…

— Время собирать камни, — усмехнулся Володя.

— Собирайте, если больше нечего собирать, — ответила ему Оксана.

— Шурупчики, дощечки… Когда это было на Руси, чтобы интеллигенция занималась частным предпринимательством!

— Нет, не так, дорогой Владимир Михайлович, не предпринимательство, а инициатива, — опять уточнил Ермолай Емельянович. Как спокойно он держался, как будто вносить подобные уточнения стало привычным делом. — Между прочим, я знаю, что вы скажете дальше, поэтому сразу и отвечу. Все, мальчишки, сейчас не так-то просто. Сейчас, мальчишки, многие акценты расставляются по-новому. Вот Володя помоложе нас всех, знания у него посвежее. Ответь же нам, юноша, как там сейчас пишут в учебниках: хорошо ли мы поступили, когда в свое время разорили кулака? Да что там разорили?.. Ликвидировали человека, который умел работать. А чего добились?

— Ермолай, — вмешалась Оксана. — Зачем несешь эту чушь? Сколько тебе говорить — не лезь в политику.

— Да какая это политика, Оксаночка? Самая что ни на есть жизнь. Еще основоположники марксизма писали: природа человека такова — вначале обеспечить себя, а потом служить на благо обществу.

Но Оксана встревожилась не на шутку.

— Вы не обращайте внимания на его бредни. Возраст, что ли? Обычно Ермолай лишнего не болтает. С вами только разговорился. От радости, наверное, вы ему столько наобещали. А для него это знаете какое подспорье.

— Все, мальчишки, все! Оксаночка, замолкни! Ты сегодня тоже много говоришь. Сегодня у нас праздник!

Ермолай Емельянович кашлянул и твердо, с особым значением подчеркнул:

— Продолжим наш праздник! Оксаночка, я не буду переодеваться в костюм, я весь вечер останусь в комбинезоне.

— Странная у тебя способность, не вовремя возникать с дурацкими шутками, — сказала с досадой Оксана. — Хоть голый ходи. — Она поджала губы и вышла, хлопнув дверью.

7

Как всегда, после шумных нервирующих действий наступила особая тишина. Она звенела в ушах писком одинокого комара. Но вот сквозь серебряную комариную паутину стали проступать посторонние шумы. И каждый на них обратил внимание, как будто бы выполняли задание на внимательность: сидели и слушали. Был не до конца завернут водопроводный кран; за стеной у соседей пела Алла Пугачева; вздохнул, покачнувшись, холодильник — включился и пошел шуметь, бархатно и низко.

— А вот скажите, — начал Ермолай Емельянович, — забавная мы нация, русские. Сколько не видимся, сколько писем посылаем друг другу, изливаем душу, и все мечтаем — вот встретимся, вот поговорим… до утра, как студенты, как юноши, вступающие в жизнь. И вообще, за одним бы столом… Греет мечта о встрече. На душе как-то теплее. И вот наконец встречаемся. А результат? Немедленно отыскиваем повод и вываливаем три короба претензий. В крови, что ли, это у нас? О чем сегодня ни говорим, все уходим в сторону. Как течением сносит.

«Когда летом заезжал переночевать, все ходил, вынюхивал, будто что потерял. Теперь-то ясно! Искал, наверное, гвозди. Конечно, гвозди. Думал, ящики стоят. Лаки и краски. А ящики, к сожалению, не стояли. То-то и завалился спать сразу после ужина. От расстройства. В нормальную квартиру, видите ли, попал, не в скобяную лавку».

— Самые близкие люди, — продолжал Ермолай Емельянович. — Кроме Богдана, Оксаны да вас вот, кто еще у меня есть! Да нет никого. Совсем пусто. И не будет никого.

Неожиданно припомнилось Владимиру Михайловичу, как провожали в армию Володю. Дочка прибежала тогда всклокоченная, глаза горят. Прямо на работу прибежала.

— Папа, Володю забирают.

— Кто? Куда?

— В армию. Повестка пришла: явиться с вещами.

— Все правильно: являются подстриженными под нулевку и с вещами.

— Неужели ничего нельзя сделать? Вы же товарищи с военкомом. Ты представляешь — все жизненные планы тю-тю! И у него институт, и вообще наши личные.

— Это Володя просил поговорить со мной?

— Да при чем здесь Володя, у меня своя голова на плечах. Папа…

С трудом тогда сдержался Владимир Михайлович. Откуда у сопливой девчонки эти мещанские замашки?

— Твой отец — офицер запаса. Твой отец с оружием в руках прошел от Москвы до Берлина. Как ты можешь… Если из тебя когда-нибудь получится человек, тебе будет стыдно за этот разговор.

Так ответил дочери Владимир Михайлович; сухо прозвучала короткая речь и назидательно. Даже сам внутренне содрогнулся. Какая, однако же, выпирает казенщина… Ту же самую мысль нужно было выразить по-другому, ласковей, что ли, вспомнить пример из личной жизни, чтобы дочка извлекла моральный урок. Ан нет, добрый малый, всегда бывший сутью Владимира Михайловича, наверное, все-таки надежно положен на лопатки другим малым — разумным и деловым. Разлада в душе, конечно, не было и быть не могло, но получалось так, и ничего с этим не поделать, — добрый малый, бывший сутью, чувствовал и переживал, а разумный и деловой участвовал в разговоре, произносил слова. Владимир Михайлович давно смирился с таким положением: пусть себе, в любом случае оба малых делают общее дело, каждый по-своему льет воду на мельницу генеральной идеи.

Дочка ничего больше не сказала, но посмотрела на него так, что Владимир Михайлович навсегда запомнил этот страшный, встревоживший его взгляд. Он впервые почувствовал, что на него посмотрели с откровенной жалостью, и при этом не какой-нибудь там жалостью… а доброжелательной, тоскливой, что ли, грустной ли. Короче, как на тяжело заболевшего или же как на того, который не понимает что-то важное и никогда не поймет. Позднее он ловил похожие взгляды посторонних… Или же он действительно чего-то недопонимал, или же он стал внимательней; хотя с чего бы становиться внимательней?

А Ермолай Емельянович продолжал говорить, рассказывать о своей трудной, но в конечном итоге плодотворной жизни. Основная суть плодотворности заключалась в том, что он, пусть в конце пути, но все-таки пришел к пониманию. Пониманию основных истин, пониманию разумности и закономерности всего происходящего с ним, с его семьей, с окружающими.

Владимир Михайлович слушал его вполуха, и тем не менее у него создавалось впечатление, что Ермолаю позарез необходимо в чем-то оправдаться, убедиться в правильности своего пути и тех изменений, случившихся с ним в последнее время. Ему нужно было утешить себя.

— А начинал-то я столярничать здесь же, у себя дома, в подвале. Пригрел один приятель, отец ученика. Обстоятельный мужик, на редкость. Как он задумается, как уйдет в работу, так сразу и начинает: «Свиданье забыто над книгой открытой…» Мурлычет себе под нос. И сразу как бы все теплеет вокруг. Наша песня, куда тут денешься. Воспитывались. Пели. Верили. Надо же, верили — не хлебом единым жив человек. Даже более того, чуть ли не отрицали хлеб. А вот и ошиблись. Сильно молодые были, прямо рвались преодолеть какую-нибудь трудность. А на поверку получилось — без хлеба никуда. Сначала все-таки хлеб.

Долго не выходил из головы Владимира Михайловича дочкин поступок. Нет-нет да и вспоминает он ее странный, сожалеющий взгляд, нервную дрожь лица. После они никогда не вспоминали об этом: он не упрекал, она не оправдывалась. Но что же все-таки сие значило, откуда могло взяться? Дочка воспитана на романах «Как закалялась сталь» и «Молодая гвардия». Может, действительно в подсознании заложено: вначале подумай о себе, а потом о других? Но это же черт-те что! Тогда бы ничего на земле не менялось, и мы бы сейчас не ракету к Венере запускали, а обтесывали каменные топоры.

Владимир Михайлович первое время, когда случались застолья, советовался с друзьями. А те отвечали по-разному. Убеленные сединами, у каждого в кармане валидол, они сами многого не понимали в своих детях. И ни у них, ни у Владимира Михайловича не было времени, а следовательно, возможности, вникать и анализировать… Вот и оставалось им одно: уповать на жизнь — она, мол, сама обломает и выведет на правильную дорогу. И все будет нормально, пока отцы твердо стоят на земле, пока отцы что-то значат в этой жизни. Следовательно, все-таки, когда думаешь о будущем детей, приходится иметь в виду свою общественную состоятельность?! Углублять эти соображения Владимиру Михайловичу никак не хотелось — организм протестовал.

— Мы любыми способами украшали наше существование, — продолжал искать сочувствия Ермолай Емельянович. — Мы создавали сказки и сами верили в них. У нас есть свои маленькие семейные тайны. Только вам могу довериться. Все, например, считают Оксаночку полячкой. И она вам говорит, что родилась под Лодзью. Католичка. Ходила молиться в ко́стел, — он сделал ударение на первом слоге, по-польски. — Но мы с Бо́гданом, — опять ударение на первом слоге, — знаем, а теперь и вы будете знать, наша дорогая родня, что родилась Оксаночка не под Лодзью, а под Киевом. Во время войны ее семья эвакуировалась в Куйбышев, а вернулись уже не в Киев, а во Львов. Жили в особняке, на окраине, в так называемой профессорской колонии, недалеко от памятника погибшим танкистам. В костел она действительно ходила часто. Но, мальчишки, ну вот вам честное слово — она там не молилась, а слушала хор. Если бы вы знали, как пели тогда в костелах. Душа сама возносилась на небеса. Что говорить, мальчишки, я давно там не был, может, и сейчас хорошо поют. Когда она уезжает проведать своих старичков, она всем говорит, что уезжает в Лодзь. И все, знаете, верят, никто не уточняет, не проверяет, потому что никому ни до кого нет дела. Вот своеобразие у нашей Оксаночки. Мы тоже с Богданом, чтобы сделать ей приятное, вспоминаем дорогую маму Польшу, — тут Ермолай Емельянович было засмеялся, но оборвал смех, потому что мгновенно сообразил: не анекдот рассказывает. — Может, выпьем?

— Не торопись.

Ермолай Емельянович, собираясь с мыслями, почесал подбородок, поправил очки. Что-то надо было рассказать еще, обязательно что-то нужно было добавить.

— Когда мы подружились, была весна, цвели на бульварах каштаны. Это изумительное зрелище. Я ее звал: моя дорогая полячка. А потом у нас родился мальчик и мы его назвали Богданом, в честь деда Оксаны. — Ермолай Емельянович передохнул, помолчал. — Как видите, все очень просто, хотя немножко сумасбродно. Я думаю, великий Пушкин внушил Оксаночке мысль, что полячки самые красивые женщины на земле. Пожалуй, Пушкин, больше некому. — Очки Ермолая весело блеснули. — Как, мальчишки, логично?

Никто его веселья не поддержал. Гости сидели задумчивые и важные, как будто решали государственные задачи. А Ермолай Емельянович вдруг подумал о них с неожиданной неприязнью: как народные заседатели. И ему стало совестно за свою исповедь.

— Н-нда-а… Вот смотрю на вас — и все кажется, будто вы в чем-то осуждаете меня, а я как будто в чем-то оправдываюсь. А почему, собственно, у вас должны быть какие-то претензии ко мне лично, к моей семье? Вот ты, например, — кивнул он в сторону Володи. — Ты еще ребенок. Ребенок, как и мой Богдан. Тебе не пришлось жить под нашу любимую песенку: «Свиданье забыто над книгой раскрытой»! Не-ет, тебе не пришлось это петь. А мы пели и верили; думать не умели, сравнивать было не с чем. Это вы сейчас знаете: если свиданье забыто над книгой раскрытой — грош ему цена! В базарный день. А нам это просто не приходило в голову. Мы поздно спохватились, зато наверстываем широкими шагами.

— Широко шагаешь, штаны порвешь, — прервал его Владимир Михайлович. — Кто тебя, голубчик, уполномочил расписываться за всех?

— Шучу, — сказал Ермолай Емельянович. — Просто хорошее настроение, вот и шучу обильно. Все прекрасно знают, что вы, например, всегда пели и до сих пор поете «Гренаду» и «Каховку».

— Нам, наверное, пора? — поднялся Володя; ничего хорошего он здесь больше не предвидел.

Яркий диск луны за окном ушел вправо, и стекла превратились в черные зеркала.

— Ну нет! — вскричал Ермолай Емельянович. — Стол накрыт, пока сядем одни.

Чудаковатый Карлсон в синем комбинезоне с белыми пуговицами на лямках… В нем чувствовалась неутомимость заводной игрушки: только кончался завод, как невидимые пальцы подкручивали пружину. Ровно блестела металлическая оправа очков, каждый раз неожиданно вспыхивали круглые линзы, словно подглядывали.

Конечно, нужно было идти. Но Владимиру Михайловичу показалось, что именно сейчас он сможет получить ответ на главный вопрос: что же все-таки происходит в людях? Почему он так запомнил взгляд дочери? Почему Богдан досрочно перестал служить Отечеству? Убеленный сединами хормейстер, всю жизнь поднимавший лучшие силы в душе человека, в свободные и светлые часы душевного равновесия уединяется не с томиком Пушкина поразмышлять о смысле бытия, а с рубанком и бутылкой мебельного лака. Как неприятно думать об этом, затевать разговор, который Владимир Михайлович всегда считал второстепенным и надуманным. И, если возникал он, Владимир Михайлович поспешно и решительно подводил черту, и особенно когда речь заходила про нынешнюю молодежь или же про дельцов, разлагающих эту самую молодежь. Он раздраженно говорил: глупости, пустая болтовня — так было всегда, во все времена и у всех народов. А старикам все кажется, что в их молодости было больше чистоты и достойности. Ерунда! Старческий маразм. Если бы действительно было так — топтались бы на месте. А что мы, топчемся?

И все соглашались: нет, не топчемся! То-то и оно…

Но как ни отмахивайся, как ни радуйся, как ни бей в барабан и какие красочные лозунги ни рисуй, а непонятная тревога накатывала неожиданно, и не было от нее спасения. Видимо, все-таки носится в воздухе какой-то опасный микроб, против которого еще не открыли пенициллина.

— Слушай, Ермолай, а как ко всему относится Богдан?

— Что ты имеешь в виду: досрочную демобилизацию или болезнь?

— Мне сильно кажется, здесь можно иметь в виду только одно — досрочную демобилизацию.

— Если честно — не знаю. Дождемся Богдана, и ты сам увидишь, какой у него печальный взгляд.

— А про капитана он в курсе? Ну, о вашей встрече, если говорить напрямую.

— Разве кое-что… Да. Скорей всего, кое-что, в основном по первому этапу, когда шли консультации и советы, пока было неясно, во что это выльется. А что я суетился, тоже догадывается наверняка. Хлопчик смышленый.

— А что стенку будешь делать, он знает?

— Безусловно. Я ему сказал: готовься отрабатывать. Жизнь понюхал, дорогой Богдан, теперь приобщайся. Консерватория консерваторией, но ДЕЛО, начатое отцом, это дело, начатое отцом.

А доходит ли все это до нового поколения? Хорошо внушается, когда живы примеры, когда исторический момент горяч и обладает жаром недавней битвы, слепит отблеском победы. Интересно, когда успели созреть эти старинные мысли у Владимира Михайловича? У человека, которому все ясно и понятно. И в прошлом, и в настоящем, и даже в будущем? Странные мысли… Но бог ты мой — через десять, через пятнадцать лет… Ужас, ужас, но, увы, через десять, через пятнадцать лет не останется ни одного живого человека, кто бы мог рассказать, как защищал Москву, форсировал Днепр, штурмовал рейхстаг. Через десять, через пятнадцать лет для сегодняшних юнцов все будет далеким и туманным, как битва на поле Куликовом, как Ледовое побоище… С одинаковым любопытством станут рассматривать в музее меч древнерусского воина и пистолет лейтенанта Петрова, погибшего на Курской дуге. Лейтенанта Петрова, бывшего в одном окопе с Владимиром Михайловичем.

— Богдана обязательно подключу, если дело дойдет до стенки, — подтвердил Ермолай Емельянович.

— Что значит — дойдет? Как может не дойти, раз обещано? Размеры же снимал.

— А что размеры… Мне с этим капитаном не служить.

— Но ты обещал!

— Что значат обещания в наше время! Прости за откровенность, мыслишь ты, как тургеневская барышня. При твоем-то положении… — Ермолай Емельянович покусывал губы и вздрагивал от нервного возбуждения.

С той стороны, со стороны житейских дилетантов, все время ставились какие-то капканы, рылись какие-то ловушки… Сидят, как алхимики, выявляют истину в чистом виде. А это уже на грани хамства. Кто ее видел — истину в чистом виде! Встретили их, как людей, в красном углу хотели посадить, в глаза заглядывали, стараясь угадать любое желание. И тю-тю перед ними, и сю-сю… Тьфу! Да кто им дал право? Едва все стало приходить в норму и Ермолай Емельянович, пусть на склоне лет, но нащупал-таки свою ниточку, кто-то пытается оборвать ее, тянет к ней бессильные пальцы. Нет! Этот номер не пройдет! Ничего не получится у вас, дорогие товарищи! Хоть лопните от зависти, если, конечно, только она движет вами. И не нужны ваши дощечки, любезный Владимир Михайлович, слишком дорогая цена их. Мы ухватились за свою ниточку без вас, и вы теперь, к счастью, помешать не сможете. После вашего ухода останется на душе горький осадок. Но он рассосется… Все перемелется и пойдет своим чередом. Да будет неладным тот день, когда Ермолай Емельянович достал шариковый карандаш и написал письмо! Радовался, старый дурак, внезапно обнаруженной родне. Перекрестись! Родне ли? Хорошо, если они не застанут Богдана: у мальчика достаточно своих переживаний. А эти — одним только видом своим способны вогнать в такую депрессию, что не поможет ни малый транквилизатор, ни большой.

— Так будет интеллигент во втором поколении? — весело спросил Владимир Михайлович.

— Б-будет! — ответил хозяин и твердо посмотрел в глаза гостя.

После этого Ермолай Емельянович подошел к подоконнику, капнул в стакан коньяку, выпил, круто запрокинув голову. Так он и остался стоять к ним спиной, закрыв часть навесного шкафа на стекле.

Встал и Владимир Михайлович.

— Нам, пожалуй, пора.

— Не смею задерживать, — откликнулся, не поворачиваясь, Ермолай Емельянович.

Гости вышли в коридор и увидели там Оксану; они прошли мимо, опустив головы, почему-то стыдно было смотреть на эту красивую женщину, умную, все понимающую.

— Боже! Что произошло? Ермолай, что у вас произошло? Санта Мария, — в сильном волнении она спутала польский с итальянским.

Чем ей поможешь? Да ничем, да и не нуждается она в помощи, сама поможет, если потребуется.

— Как все неприятно, как все нехорошо, — продолжала переживать Оксана.

Ермолай Емельянович накинул цепочку, но дверь не захлопнул, чтобы уходившие слышали его слова:

— Это не наши родственники, Оксаночка. Это злые завистливые посторонние люди. О них еще Салтыков-Щедрин писал. Он называл их мелкими пакостниками.

Когда спустились вниз, повстречали Богдана. Рядом с ним были еще два парня, в сюртуках, из тех, наверное, что были на проводах. Ожидая кабину, они стояли в стороне, словно каждому заранее уступали дорогу. Володя сразу обратил внимание: Богдан был в «штатских» остроносых ботинках, модных, на высоком каблуке.

Богдан увидел их; по лицу его прошла тень недоумения — можно было догадаться, как стремительно работает у парня память, но — вспомнил! И обрадовался, и растерялся одновременно.

Володю поразило еще вот что: оправа очков была из дешевой черной пластмассы. Тут никак не скажешь, что она перешла по наследству. Простенькая аляповатая оправа на нервном похудевшем лице. И как Володя ни силился определить — болеет Богдан или нет, у него ничего не получилось. Уставшее, похудевшее, нервное лицо, и все…

— Как вас родители отпустили? — искренне удивился Богдан. — Хотели ведь посидеть. За вами сходить. Я вот вернулся.

— Хорошо, — сказал Владимир Михайлович, — сейчас поднимемся все вместе. Отец возьмет баян, ты упадешь за рояль. И споем на радостях: «Не плачь, девчонка».

— Или «Крокодила Гену», — добавил Володя.

Им точно хотелось обидеть его, словно в этом был какой-то смысл. Богдан все понял, вскинул голову, лицо его стало высокомерным и отчужденным.

— Ну почему же, — произнес он нараспев и, как будто плавным дирижерским движением, провел перед ними рукой. — Зачем же петь? Как там у вас говорят: рванем по стакану водяры и разбежимся. А то песни… — и закончил деловым тоном: — С вашего позволения мы пойдем, ладно?

Парни не проронили ни слова. Богдан надавил кнопку, и она брызнула красным соком, словно раздавленная черешня. Трясясь и скрежеща, раздвинулись створки.

Владимир Михайлович и Володя постояли, испытывая неловкость. Они еще успели услышать, как остановилась кабина на шестом этаже…

Content

На узкой лестнице

РАССКАЗЫ

НА УЗКОЙ ЛЕСТНИЦЕ

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

ЗАПАСНОЙ ВАРИАНТ

ПРИВЕДУ ТЕБЕ МУЖА

ИТАЛЬЯНСКОЕ КОЛЬЕ

В ДОМЕ ЖИВЕТ ОТЕЦ

ТАКСЕНОК

ИНТЕРВЬЮ

СТРАТЕГИЯ

В МИНУВШИЕ ДНИ

ЩЕНОК И ГОЛУБЬ

БРАТЕЛЬНИК И ЗИНКА

ЗАБОТЫ ПАССАЖИРА КОВЫЛКИНА

О ВЗГЛЯДАХ, ЧАСАХ И ЗМЕЯХ

ВЕЗЕНИЕ

НАТАША

ШАР ГОЛУБОЙ

ПРОДАЕТСЯ ХОРОШИЙ ШКАФ

ЖЕЛАННЫЙ ГОСТЮШКО ДИМИТРИЙ

ДВЕ СТОПКИ ЧИСТОГО СЕРЕБРА

ТРИ БАНКИ РИСОВОЙ КАШИ

СТАРИК И ТАКСИСТ

НАСТОЯЩАЯ ЖИЗНЬ

ДВЕ СТАРУШКИ, ДВА БОЖЬИХ ОДУВАНЧИКА

ДЕНЬ ДО ОБЕДА

ВСТРЕЧА

ПОВЕСТИ

БЕЛЬЧИК

МУЖ И ЖЕНА. И СЫН ПАШКА

ПРОВОДЫ И ВОЗВРАЩЕНИЕ