Татьяна Дубробина, Елена Ласкарева

Все или ничего

Иди вперед, навстречу лютой буре,

А слезы предоставь глазам мальчишек.

Что не видали мира в час грозы

И на пирах одних с судьбой боролись,

Болтая, веселясь и горячась!

Уильям Шекспир

Пролог

Я не понимаю, что значит «переключить скорость».

И не желаю этого понимать!

Скорость света — вот мой идеал. Единственное, к чему человеку стоит стремиться. Все остальное — жалкое черепашье шевеление. Торможение. Убогость.

И пусть никто на земле не смог пока достичь предельной скорости. Гораздо обиднее другое: даже и не пытаются. Они висят, как ленивцы, уцепившись каждый за собственную ветку, как утопающий за соломинку, и страшась отпустить ее.

Ветки у всех разные. Ленивец по имени Икс боится расстаться с собственностью, Игрек — потерять карьеру, а трусливая Зет — уйти из семьи, даже если в ней давно уже угасла любовь.

Я не такая. Я ничего не боюсь и ни за что не цепляюсь.

Однако не считайте меня идеалисткой и мечтательницей. Я очень практична. Журавль в небе — хорошо, но реактивный лайнер — лучше.

Знаю твердо: двигаясь со скоростью света, человек становится неуязвимым. Он сам начинает светиться, как бы превращаясь в звезду. А кто в силах победить звезду?

Думаете, это метафора? Заблуждаетесь. Можно подумать, вы не проходили в школе формулу Эйнштейна: Е = mc^2! Чем быстрей вы шевелитесь, тем больше энергии излучаете, тем ярче, значит, ваша личность.

Как видите, все мои утверждения — научно доказанная истина, и нечего вступать со мной в бесполезные споры.

И вот я мчусь по жизни, не останавливаясь, не оглядываясь назад. «Нормальные герои всегда идут в обход» — это не для меня.

Мчусь всегда прямиком к победе, потому что я привыкла побеждать. Мое естественное состояние — быть первой. Быть звездой.

И горе тому, кто посмеет мне препятствовать!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Трусов плодила

Наша планета,

Все же ей выпала честь, —

Есть мушкетеры,

Есть мушкетеры,

Есть мушкетеры,

Есть!

…

Смерть подойдет к нам,

Смерть погрозит нам

Острой косой своей, —

Мы улыбнемся,

Мы улыбнемся,

Мы улыбнемся

Ей!

Михаил Светлов

Глава 1

ДЕНЬ СМЕХА

Я мчусь.

Быстрей, Мотя! Напрягись же, покажи, на что ты способна!

Ну же, еще капельку! Постарайся превысить свои технические характеристики!

Вспомни, какое сегодня число. Первое апреля! У твоей хозяйки день рождения.

Так что будь добра, преподнеси мне в подарок такую поездку, чтобы она была сродни полету!

Презираю автомобили, эти четырехколесные неуклюжие махины. Ни по лесной тропинке не проедут, ни в узком проулке не развернутся. Другое дело — мой юркий, маневренный мотоцикл, моя верная Мотя. Летит как стрела и способна на самый невероятный маневр. «Хонда», на мой вкус, — лучшая марка в мире.

…Помнишь, Мотя, как прошлым летом в деревне мы с тобой промчались сквозь стадо коров, не задев ни одну? Правда, потом бедные буренки, наверно от испуга, слегли с инфарктом, озадачив ветеринаров: что это за странная эпидемия поразила стадо?

…А помнишь, как мы перескочили через речку по гнилому мосточку и доски рухнули у нас за спиной, едва твои покрышки коснулись твердой почвы? Если бы ты не оказалась такой шустрой, моя ненаглядная Мотя, не миновать бы нам с тобой малоприятного купания в ледяной водице.

Брр! Я ведь не морж, я родилась под созвездием Овена, а это — огненный знак. Терпеть не могу холода. И холодных, бесстрастных людей тоже.

А нынче, дорогая Мотя, перед тобой стоит задача куда более простая. Под колесами не проселок с кочками и буераками, а ровный асфальт московских улиц.

Так мчи и рычи! Пусть провожают нас изумленными взглядами своих глуповатых фар все эти медлительные «волги» и «жигулята»! И пусть будут посрамлены надменные «мерседесы» и «рено», считающие себя супербыстроходными!

Я бросаю вам вызов, громоздкие разноцветные колымаги! Сразимся? Обожаю поединки. Только учтите, в поддавки я играть не стану.

Смотрите все! Это лечу я, Ирина Первенцева!

У меня праздник, я юбиляр! Мне стукнуло двадцать!

Что, съели? Отстаете?

Сегодня День смеха — и я от души смеюсь над вами. Поднажми, Мотька!

— Эй ты, буйный! Псих! — орут мне вслед. Я, разумеется, не слышу этого из-за Мотиного рева, но точно знаю: непременно найдется какой-нибудь слабонервный водитель, который не удержится и крикнет что-либо подобное.

И кто же из нас, спрашивается, псих? У меня-то нервишки крепкие. Я несусь без оглядки.

Из-за шлема, черной кожаной куртки и черных джинсов меня принимают за парня, А как было бы им обидно, разгляди они, что их обошла девчонка!

А вот сейчас покажу, кто я на самом деле! На ходу срываю защитный шлем — и чувствую, как яростный встречный ветер подхватывает и вздымает мой ярко-рыжий кудрявый «хайр». Как будто пытается задуть огонь, вспыхнувший на моей бесшабашной голове.

Зря стараешься, приятель! Ирка Первенцева и с самим ветром готова вступить в единоборство.

Вижу, как на тротуаре милиционер подносит к губам свисток. Еще бы, сама знаю, что нарушила правила безопасности.

Что ж, расплачусь с гаишником мимолетной улыбкой. Миг — и исчезаю из его поля зрения. А он так и остался стоять там, на посту, разинув рот и позабыв сунуть в него свою глупую свистульку.

День сме-ха-ха-ха!

Вот еще один неподвижный дуралей, тоже блюститель дорожных правил и тоже дни напролет стоит столбом. Вернее, на столбе.

Светофор. Трехглазый урод.

Помню, в раннем детстве, прежде чем сбагрить меня в интернат, мать читала мне сказку про Крошечку-Хаврошечку. Там были злые сестры: Одноглазка, Двухглазка и Трехглазка. Последняя оказалась самой коварной, она выследила Хаврошечку и едва не погубила ее.

Светофоры — родные братья этой мерзавки. Только и умеют, что мешать людям жить. Заставляют тормозить в момент наивысшего разбега!

— Спи, глазок, спи, другой, — убаюкивала глупая Хаврошечка, забыв про третий, самый опасный глаз. На чем и прокололась.

У светофора третий глаз — красный. Он притворяется спящим, чтобы зажечься в самый неподходящий момент.

По отношению ко мне, Овну, это особое коварство: ведь вообще-то по жизни красный — мой любимый цвет.

Цвет огня, горения, источник энергии. Цвет зари и восхода. День рождается, он еще очень молод, все впереди!

Красная лампа светофора подло маскируется под маленькое утреннее солнышко.

Ха, ударилась в поэзию.

А светофор-то мигает желтым, и надо успеть проскочить перекресток, пока лицемерное третье око Трехглазки дремлет. А то здесь, на Садовом кольце, в районе Каретного ряда, вечные пробки. Не поторопишься — рискуешь застрять в заторе на битый час.

Вперед, Мотька! В нашем распоряжении какие-то доли секунды. Рванем, подружка!

И «хонда» резко тронулась с места, пока желтый свет еще горел…

Желтое плюс красное равняется оранжевому… Кто открыл эту формулу?.. Не Эйнштейн ли?..

Может ли остановиться мгновение? Оказывается, да. Мир — огромный широкоформатный стоп-кадр. Отсутствие движения, смерть скорости.

Оранжевое — это то, что вспыхнуло передо мной. А что-то золотистое — большое, плоское, как фантастический слиток драгоценного металла, — справа.

Нет, это не слиток, это длинный сверкающий автомобиль. Он выскочил из переулка совершенно бесшумно. Прямо на меня.

Пытался ли он притормозить? Не знаю. Не слышала скрежета тормозов. Может, рев мотоцикла заглушил его? Или такие машины, сделанные из чистого золота, вообще тормозят бесшумно?

Теперь не узнать. Он сбил меня.

Все для меня застыло. Все остановилось.

Мне даже не больно. Я ничего не чувствую.

Вижу напоследок: маленькое красное солнышко глядит со светофорного столба, обещая счастливый ясный день.

Знаю, нельзя ему верить. Берегись, Ирина Первенцева, это не настоящий восход, а подлая хитрость Трехглазки.

Светит просто красная лампочка, и… ничего впереди не светит… Какая идиотская игра слов…

Ненавижу словесную эквилибристику, предпочитаю поступки. Но поступков мне больше совершать не придется…

Е = mc^2. Если скорость «с» равна нулю, то нет ни энергии, ни жизни вообще.

Я не могу двигаться. Следовательно — умираю.

Это научно доказанная истина.

День смеха закончился, едва успев начаться. И моя биография завершилась в двадцать лет.

Жаль. Ведь я могла бы… Да-да, я победила в этом году на первенстве России и обязательно стала бы чемпионкой Европы, если бы не этот нелепый случай… А потом выиграла бы и мировое первенство в Токио.

Если бы да кабы, то во рту б росли грибы.

Смешно. Ха… ха… ха…

Голос из туманного небытия:

— Какая странная агония. Первый раз вижу, чтоб умирающие смеялись.

И другой голос — густой, глубокий, виноватый:

— Первый раз вижу… такую… красивую… Вы спасете ее?!

— Отстань, мужик, не до тебя! Иди с милицией разбирайся, страховку, что ли, оформи за свою колымагу. Не лезь под руку, — раздраженно отвечает первый. — Камфару! Санитары, носилки! Аккуратнее!

Еще голоса — погрубее, недовольные:

— Тьфу ты, в крови все измарались! Нехило они стукнулись. Как будто барана зарезали!

Баран… Овен — это и означает баран…

Точно. Зарезали без ножа…

Вижу себя словно со стороны: вот я лежу на асфальте, в двух метрах от своего искореженного мотоцикла…

Нет, это валяется что-то непонятное, красное… то, что от меня осталось…

И только лицо не повреждено, бледное, веснушки так отчетливо проступили, а вьющиеся волосы ничуть не потускнели. Разметались по мостовой и блестят под солнцем, словно мифическое золотое руно… словно шкура волшебного золотого барана…

— Как грузить-то ее? — спрашивают санитары. — Головой вперед или уже ногами?

— Головой, — отвечает врач «скорой помощи», пытаясь прощупать у меня пульс. И добавляет: — На всякий случай…

Он перестраховщик, этот доктор. Я-то знаю: никакого «всякого случая» не предвидится.

Мое исковерканное тело задвигают в реанимобиль. Осиротевшая Мотя остается лежать посреди проезжей части. А впрочем, она тоже уже покойница…

Дальше — темнота и тишина.

Глава 2

СВОЛОЧЬ

Константин Иннокентьевич Самохин, тренер российской сборной по фехтованию на рапирах, висел, покачиваясь, как мешок с мукой, на разновысоких брусьях вниз головой, зацепившись коленями за верхнюю перекладину.

Так ему легче думалось: он считал, что в этом положении кровь приливает к мозгу и заставляет его работать активнее. Кепочка-бейсболка, которую Самохин почти никогда не снимал, чудом держалась на его гладко выбритой голове.

Чемпионат Европы на носу, а эта чертовка, главная надежда российской команды, бессовестно опаздывает уже на два часа. Срываются последние, самые ответственные тренировки!

Он, благодетель, вложил в эту неуправляемую девчонку столько сил, умения и, главное, нервов, а она, неблагодарная… Надо же, какие штуки выкидывает. Ну день рождения у нее, и что теперь? Можно отлынивать?

Каждый день на вес золота… того золота, которое команда надеется получить в Париже. Того самого золота, которое рапиристка Ирина Первенцева должна завоевать, в результате чего имя тренера Самохина навеки войдет в летопись фехтовального спорта.

Ну и соответственно, жизнь Константина Иннокентьевича может вдруг круто измениться: появится шанс быть приглашенным на Запад. Почет, деньги, слава… Да мало ли что еще!

Но… его «золотоносная жила», это златовласое чудо в перьях, этот золотой самородок, шляется неизвестно где.

— Двадцать лет ей исполняется, видите ли! — пробормотал тренер себе под нос. — Эка невидаль! Всем однажды исполняется двадцать. Не сто двадцать же!

Не дай Бог, девчонка еще напьется в честь собственного юбилея. Хотя нет, в этом она не замечена. Не имеется у Ирки этой слабости, надо отдать ей должное.

Правда, лучше б уж пила. Это было бы для него, наставника, легче и как-то понятнее, чем ее вечные буйные выходки. Никогда не знаешь, чего ожидать от этой рыжей бестии!

— Дядь, а дядь, ты чего тут завис?

Константин Иннокентьевич вздрогнул и едва не свалился на пластиковые маты.

Девочка лет шести в гимнастическом купальничке смотрела на Самохина с любопытством и явным неодобрением.

— Сейчас наша очередь заниматься, — заявила малышка о своих правах. — И вообще, это женский снаряд.

Самохин только досадливо отмахнулся.

Чтобы сподручнее было объясняться с непонятливым дядей, юная гимнастка сделала стойку на руках: теперь оба собеседника расположились одинаково — головами вниз.

— И вообще, дядь, кто тебя только воспитывал? — назидательным тоном произнесла девочка. — В помещении головные уборы принято снимать.

— Яйца, милая моя, курицу не учат, — так же назидательно отозвался Самохин и, крякнув, подтянулся, чтобы ухватиться за перекладину и спрыгнуть на пол.

Да, тяжеловат стал к сорока годам. Пресс не тот, что в молодости. Да какой там, к черту, пресс: спортивная куртка едва сходится на животе! Что же будет еще через пяток лет?

Интересно, замечают ли это воспитанники? Если и замечают, то помалкивают. Попробовали бы они пикнуть! Мигом бы вылетели не только из сборной, но даже из команды ЦСКА, основного «поставщика» фехтовальщиков высшего класса. Самохин для рапиристов-армейцев царь и бог. Захочет — продвинет и прославит, не захочет — пошлет подальше.

А эта малолетка-гимнасточка ему неподотчетна, вот и распустила язычок.

— Дядь, ты чего хотел сделать? Петлю с переворотом? Неправильно руки ставишь, давай покажу!

Наглая девчонка легко взлетела на брусья и принялась порхать над снарядом так, будто силы гравитации вовсе не имели над ней власти.

В зал с щебетом влетели другие детишки того же возраста — а это значило, что время, отведенное для тренировки рапиристок, вышло и зал переходит в распоряжение начинающих гимнастов.

Ирина Первенцева так и не явилась.

Два сверкающих клинка, звеня, соединяются. Они образуют крест.

Если бы я хотела иметь надгробный памятник, то только такой — серебристый, вспыхивающий под солнечными лучами.

Но я не желаю покоиться под памятником — каким бы то ни было.

Хочу жить и двигаться.

Хочу — значит буду. Привыкла добиваться своего.

Тем более что я не успела попрощаться с Андреем.

— Куда?! Прет как на буфет! Тут реанимация, гражданин хороший, а не проходной двор! — Нянечка решительно преградила вход в отделение.

«Гражданин хороший», светловолосый великан лет тридцати пяти, не смутился и не отступил. Только слегка прищурился, отчего в уголках его глаз образовались лучики.

— У меня есть разрешение главного врача, — сказал он вкрадчивым бархатистым голосом и шагнул было вперед. — Пропустили же меня охранники в корпус! У них там имеется на мое имя пропуск. С подписью и гербовой печатью.

Но бабулька уперлась обеими руками ему в живот — мужчина был чуть ли не вдвое выше нее:

— Врешь! Никого не велено пущать! Ничего не знаю. Прошмыгнул мимо солдатиков, они молодняк сопливый, а меня не проведешь.

— Да вон и само начальство, — величаво кивнул посетитель. — Спросите, если не верите.

По лестнице действительно спускался главный врач. Увидев пришедшего, кинулся к нему вприпрыжку, через две ступеньки, как пацан, широко расставив руки для объятий:

— Владимир Павлович! Рад, польщен, счастлив и… нет слов!

Однако, подбежав, главный сдержал свои эмоции и ограничился почтительным рукопожатием:

— Какие-то проблемы? Вы только скажите! Может, у вас со здоровьем что-то? Так наши лучшие специалисты… всегда… с превеликой радостью…

Нянечка переводила подозрительный взгляд с одного на другого.

Посетитель мягко повел головой, откидывая назад густые белокурые волосы:

— Со здоровьем, тьфу-тьфу, порядок. Просто у нас тут… видите ли… возникли некоторые разногласия. Сия очаровательная леди, — кивнул он на старушку, — отказывает мне.

— В чем отказывает? — оторопел врач.

— В праве посетить отделение.

— Да вы в своем уме, Федосеевна? — всполошился главный. — Вы знаете, кто это?

— Ну? — Бабку не так просто было взять на испуг.

— Баранки гну! — не выдержав, гаркнул. — Это же Владимир Львов!

— Да хоть Тигров! — еще ерепенилась старушенция, уверенная, что, несмотря на любое непослушание, ее не уволят: не так-то просто найти сотрудников на такую мизерную зарплату.

— Это, Любовь Федосеевна, наш главный спонсор, председатель Международного благотворительного детского фонда.

— Да хоть президент США! Мне-то что!

— А то! Он сегодня просто так, за спасибо, перевел нашей клинике такую сумму, какую мы из бюджета получаем за три года. Теперь, кстати, всем, и в том числе вам лично, будет выписана премия. Понятно, уважаемая?

Старушка ахнула и разжала по-боксерски выставленные сухонькие кулачки:

— Тот самый?! Благодетель?

Весть о неожиданном, словно с неба свалившемся даре уже успела облететь больничные коридоры.

Весь персонал — особенно женская его часть — мечтал хоть одним глазком поглядеть на благородного богача. Федосеевне посчастливилось первой.

Теперь, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы такого необыкновенного человека «не пущать». Он был вправе осмотреть заведение, которое финансировал.

И Владимир Львов прошествовал в запретное отделение реанимации, благоговейно поддерживаемый под локти с одной стороны главным врачом, с другой — Федосеевной, которой для этого пришлось приподняться на цыпочки.

— Андрей! Андрей! Скорее приходи! Ты можешь не успеть!

Выходя на помост, он забирает в хвостик на затылке свои длинные прямые темные волосы.

И я поступаю так же со своими волнистыми рыжими.

Больше мы ни в чем не похожи.

У него блестящие черные глаза, у меня — прозрачные голубые.

У него густые соболиные брови вразлет, у меня — тоненькие и светлые, их и не видно издали.

Мы антиподы — но в то же время половинки единого целого. Мне без него не жить.

А с ним…

— Андрей! Приходи, тогда я выживу! Андрей…

— Галибин! Андрюха! Не ты случайно Первенцеву умыкнул?

— Умыкнешь ее, Константин Иннокентьевич, как же! Да она сама кого хочешь…

— Да знаю! — безнадежно махнул рукой Самохин. — Это я так… Вы же все время вместе… Видел ее сегодня?

— Да нет, — растерянно ответил Галибин. — Сам жду. Вот…

Он помахал перед тренером букетом тюльпанов, уже основательно подвявших.

— Обещала быть на тренировке, хотел ее поздравить… Двадцать лет ведь, юбилей.

— Свинство с ее стороны, — посочувствовал Самохин парню, а заодно и самому себе. — Самое натуральное свинство.

Из тренерской позвали:

— Константин Иннокентьевич! Вам звонят! — И дальше — приглушенно: — Из милиции, что-то насчет Первенцевой.

Тренер трагически выдохнул:

— Так и есть! Надралась все-таки, поганка, и где-то дебош учинила! Предвидел, просто сердцем чуял, — и обреченно потрусил к телефону.

А что же сделал при этом известии мастер спорта Андрей Галибин, лидер сборной саблистов, кумир всех молодых фехтовальщиков, перед которым начинающие спортсмены теряли дар речи?

Как же отреагировал несравненный Андрей Галибин, предмет обожания большинства девчонок общества ЦСКА?

А вот как. Красивый и бесстрашный Андрей Галибин, услыхав слово «милиция», на цыпочках скользнул к выходу из Дворца спорта. Пусть, когда Самохин закончит разговор и выйдет, коридор окажется пустым. Андрею не улыбалось быть причастным к Иркиным буйствам, которыми на сей раз уже и правоохранительные органы заинтересовались.

Ему скоро лететь в Париж, на историческую родину фехтования, и нужно усиленно тренироваться и вести здоровый образ жизни, а вовсе не отвечать вместо этого на вопросы следователя.

Выскочив на крыльцо, Галибин вспомнил про поникший букет и — аккуратно опустил его в урну.

Расправив широкие плечи, он легко зашагал по улице, беззаботно насвистывая мелодию из веселого фильма о трех мушкетерах:

— Когда… твой друг… в крови… А ля герр ком а ля гер-ро! Когда твой друг в крови — будь рядом до конца!

Его друг действительно был в это время в крови — не киношной, бутафорской, а самой настоящей: группа первая, резус-фактор положительный, РОЭ, которое теперь медики переименовали в СОЭ, повышено, как при всяком воспалительном процессе.

Но Галибина это ничуть не занимало.

— Андрей! Андрей! Ну где же ты?

— Хотите посмотреть наш самый сложный случай на сегодняшний день? — услужливо поинтересовался главный врач.

Владимир Павлович Львов шагнул в палату — и в один миг с него слетели величавость и респектабельность. Он ссутулился и побледнел. Его крупные руки заметно дрожали.

То, что лежало на больничной койке, мало напоминало человека. Скорее это было похоже на огромный неподвижный кокон: сплошь гипс да бинты, сквозь которые во многих местах проступала кровь.

И только лицо пациентки, обрамленное червонно-золотыми завитками, выглядело человеческим. Правда, оно казалось совершенно бескровным. Это неподвижное лицо было прекрасным — тонким, точеным, сбрызнутым солнечными искорками веснушек. Как будто из кокона начала вылупляться редкостная бабочка, но не успела выпростать на свет Божий нежные крылья, застигнутая не то заморозками, не то еще каким-то жестоким капризом природы.

— Ну, как тут наша лихачка? — поинтересовался главный врач.

— Плохо, — ответил реаниматор. — Боремся, конечно, но… Фактически состояние, несовместимое с жизнью.

Владимир Павлович даже застонал при этих словах и закрыл ладонями лицо.

Доктора переглянулись: он столь чувствителен, их добрый благодетель! У Львова чуткая, ранимая душа, потому он и помогает страждущим!

В этот момент ноздри у пациентки дрогнули, светлые брови слегка приподнялись, и пострадавшая почти беззвучно произнесла потрескавшимися губами что-то неразборчивое:

— А… эй…

И снова затихла.

Посетитель, казалось, сам едва не потерял сознание. Сразу видно, далек от медицины, не привык к подобным зрелищам. Главврач уж и не рад был, что пригласил его сюда.

— Вы… пожалуйста… все, что только возможно… — жалобно попросил Львов как о личном одолжении.

— А как же! Это наш долг! — воскликнул реаниматор.

Главный сочувственно закивал, давая понять, что он лично тоже приложит все усилия, проследит за результатом и вообще всецело солидарен с гостем.

— Нашлась же какая-то сволочь, которая ее так…

Львов содрогнулся всем своим крупным телом и сипло, через силу, проговорил:

— Вы правы, нашлась же, вот беда… Весь ужас в том, что эта сволочь — я.

Глава 3

УДАР

— Деточка, маленькая моя! Ты не хочешь сказать: «До свидания, мама»?

— Не хочу.

— Как! Иришка! Почему?

— Ты мне не мама.

— Как ты можешь, детка? Я так тебя люблю!

— А я тебя — ненавижу.

— Но… но… для тебя же, доченька, стараюсь!

— Перестаралась.

Мать тогда испугалась. Не ребенок, а маленький рыжий звереныш глядел на нее исподлобья. Ноздри раздуваются, и кажется, дочка вот-вот кинется и укусит. Даже не укусит — загрызет. И не пожалеет об этом.

Дирекция красноярской спортивной школы, где десятилетняя Иришка занималась легкой атлетикой, предложила перевести ребенка в Москву, в интернат, в котором готовили так называемый олимпийский резерв. Туда отбирали особо одаренных детей со всех концов России.

С этого момента вольготная жизнь юных дарований круто менялась: может быть, тогда и кончалось их детство. Тренировки, тренировки и еще раз тренировки — вот что становилось отныне сутью существования. А все остальное — если, конечно, повезет, и на это останутся силы и время — мельком, «без отрыва» от спорта.

Для Ириной мамы, Людмилы Витальевны Первенцевой, предложение отдать Иру в интернат пришлось как нельзя более кстати. Не только потому, что это престижно.

— Моя девочка будет учиться в самой столице нашей Родины! — тут же раззвонила она всем соседям, с показной скромностью поджимая крашенные алым перламутром губы. — Ей уготовано большое будущее! Представляете, мне так и сказали: все дело в правильном родительском воспитании. А я что? А я ничего. Просто вкладывала в ребенка душу — не более того…

Но имелась и еще одна, более деликатная причина, заставлявшая Людмилу Первенцеву радоваться переводу девочки из Сибири в Москву. Дело в том, что она только что разошлась с мужем и торопилась заново устроить свою личную жизнь.

На ее горизонте как раз замаячил некто по имени Степан, которого Людмила Витальевна называла на английский манер Стивом. Он в ответ величал ее Люси.

Девочка тяжело переживала расставание с отцом и враждебно относилась к Стиву. Особенно бесила ее манера маминого хахаля неестественно вытягивать губы дудочкой и коверкать звуки в жалких потугах казаться иностранцем:

— Люу-у-сыи!

Кандидат в отчимы попытался было и будущую падчерицу переименовать из Ирины в Айрин, превращая при этом нормальный звук «р» в какую-то размытую гласную:

— Ай-эа-ын.

Но рыжеголовый ребенок резко пресек это, раскатисто прорычав:

— Я Ир-р-рина, пр-ридур-рок!

Ноздри ее хищно раздулись, как будто она была не городской школьницей, а пацаненком по имени Маугли, воспитанным в стае волков. Может быть, сказалось то, что Ирин отец не только сам увлекался охотой, но и дочку с малолетства знакомил с тайгой и повадками ее обитателей…

— Не допер-рло, повтор-р-рить? — угрожающе добавила ангелоподобная девочка с нежным, бледным, покрытым веснушками личиком и сделала всего один крошечный шажок по направлению к новоявленному «англичанину».

Невольно отступив, Степан испуганно пробормотал на чистейшем русском:

— Нахалка малолетняя…

Но в следующий свой визит на всякий случай с заискивающей улыбкой преподнес ей шоколадку.

А в ответ, вместо ожидаемой благодарности, услышал такое же волчье:

— Сам жр-ри, кр-ретин!

Короче, новые семейные отношения никак не складывались. А тут Иришка еще узнала, что против нее готовится настоящий заговор: ее хотят вовсе удалить из дома. Как старую вещь, которую выбросить все-таки жалко, вот и отправляют за ненадобностью на дачу. Именно так она восприняла свой перевод из прежней школы в интернат, и в этом была немалая доля истины.

Возможно, если бы мать объяснилась с ней откровенно, Ирина поняла бы ее и простила. Во всяком случае, отнеслась бы к происходящему более спокойно. Но Людмила Витальевна виляла и врала. А лжи девочка не переносила.

В ее глазах человек, даже единожды сказавший неправду, однозначно становился подлецом. Так уж она была устроена — не воспринимала полутонов.

Мать уехала восвояси, так и не дождавшись от дочки слов прощания и прощения.

А Ира осталась одна во враждебном — по ее глубокому убеждению — мире.

Произошло это среди зимы, в самый разгар учебного года. А точнее — как раз наоборот, в зимние каникулы. Тогда, когда обычные дети получают подарки, ходят на новогодние утренники с Дедами Морозами и Снегурочками и килограммами поедают сладости из нарядных шуршащих пакетов.

Никто в этом не был виноват: просто документы по переводу из одной школы в другую оформлялись, как у нас водится, с немыслимой волокитой, целых полгода.

За это время терпение Людмилы Витальевны успело иссякнуть, да и Стив торопил, вот и не дотянула мать до конца каникул. Несколько дней не дотянула…

А впрочем, и самой Иришке было уже невмоготу оставаться в доме, где она стала лишней…

Первые интернатские дни прошли еще сносно: пусто, школьников родители разобрали по домам. Скукотища, зато никто не пристает. Нет ни педагогов, ни тренеров.

В интернате осталась — специально ради новенькой — дежурная воспитательница Анна Петровна, а точнее — просто Нюся, подрабатывающая на полставки студентка Института физкультуры. Ее обязали заниматься вновь прибывшей ученицей: «акклиматизировать» ее.

«Акклиматизация» проходила вяло. Москва Иришке не понравилась: что это за зима такая, слякоть одна, где же хрустящий искристый снег? Тускло.

Так что к прогулкам по столице девочка отнеслась без энтузиазма, тем более что вышагивать по Красной площади и другим памятным местам приходилось за руку с воспитательницей, как беспомощной дошкольнице. Нудно и унизительно. Она ведь привыкла не к маршировке по улицам, где еще приходится то и дело нырять в подземные переходы, а к увлекательным путешествиям по таинственным таежным тропинкам!

Нюся нашла выход, который устраивал обеих, — отперла и отдала в полное распоряжение новенькой пустовавший в каникулы спортивный зал:

— Чего будешь мотаться, как неприкаянная. Извини уж, развлекать тебя больше не могу, некогда мне, у меня по педагогике хвост. Сама займись, ага?

— Ага.

Сама — это хорошо. Любимое Ирино словечко.

И вообще! Мне никто, никто, никто не нужен! И я никому, никому не нужна… Ну и не надо!

— Тут у нас много разных разностей: тренажерчиков-массажерчиков, «козлов», «коней» и прочих копытных, — Анна Петровна обвела рукой зал, действительно богато оснащенный. — Вон там приборы всякие. Можешь себе давление померить, рост, вес, ну и так далее. Не поломаешь?

Ира в ответ угрюмо хмыкнула: за дуру ее принимают, что ли? Да она под папкиным руководством столько всего перечинила в квартире! Это теперь, когда там поселился Стив, и краны не работают, и пылесос вышел из строя. Даже розетку заменить — и то мастера вызывали!

— Только в эту авоську не лазай, — предостерегла заботливая воспитательница. — Костей потом не соберешь.

И Нюся удалилась зубрить, больше не заботясь о том, соберет или не соберет ребенок костей. Будущий педагог, с треском заваливший в сессию экзамен по педагогике…

Иру Первенцеву предоставленная свобода очень даже обрадовала. Конечно же первым делом ее потянуло в зону риска.

Опасная «авоська» оказалась батутом. Такого у них в Красноярске не было.

Ну и естественно…

И-раз! Потолок рядом. Снизу казался белым, а вблизи такой же грязный, как фальшивая московская зима.

И-два! Куда лучше взлетать вверх ногами. И подтеков не видно, и вообще все гораздо интереснее.

И-три!

Ой, кто это там внизу?

Что за незнакомый человек? Высокий он или низкий? Взрослый или такой, как я? Видна только стриженая макушка.

…Разглядеть вошедшего в тот раз было не суждено.

Зазевавшись, Ира приземлилась не на центр упругой сетки, а ближе к углу. Коварный батут отшвырнул ее куда-то в сторону, и девчонка врезалась головой в край шведской стенки.

Удар?

Она его даже не почувствовала, отключилась сразу же.

Как и десять лет спустя, во время дорожного происшествия, не успеет ощутить боли…

Десять лет спустя…

Какое мушкетерское название!

Глава 4

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Ирина Первенцева еще находилась после аварии в «состоянии, несовместимом с жизнью», как определил реаниматор, но воспоминания уже ожили.

Нет, не интернатское детство всплывало в памяти, а события приятные и совсем недавние — вчерашние. Ожив, они вливали жизнь и в покалеченное тело.

Самое первое, самое яркое, самое живительное — это темные глаза Андрея.

Ирина вспомнила, как они с ним украдкой переглянулись, когда Самохин воздел к потолку спортзала указующий перст.

— Строго-настрого! — вещал он. — До самого чемпионата — никакого секса! Как в монастыре!

Ира не удержалась и съязвила:

— Встанем на колени и дружно помолимся за победу нашей сборной?

— Неуместные шуточки, Первенцева! — Константин Иннокентьевич попытался нахмурить брови, но козырек его вечной бейсболки помешал это сделать. — Все силы вкладываем в тренировки. Все! До последней капли! Никаких побочных трат энергии, ясно? Кстати, Первенцева, тебя это особенно касается.

— Почему? Считаете, я выдохлась?

— Я тебе выдохнусь, я тебе выдохнусь! — закудахтал тренер. — Только попробуй! Только…

Тут он перехватил взгляды, которыми опять обменялись Ирина и Андрей.

— А ты, Галибин, что тут потерял? Иди к своим! Мы рапиристы — ты саблист. У нас свои проблемы — у вас свои. И нечего мне тут дисциплину подрывать!

— А я что? А я ничего! — сделал невинное лицо Андрей.

— Вижу, как ты «ничего»! — вспылил Самохин. — Глазками так и зыркаешь на наших девочек! Особенно… гм… на одну из них. Тоже мне, Дон Жуан ху… то есть Дон Хуан жуевый.

— Еще был Дон Гуан, — подсказал Андрей. — Этот какой: буевый, что ли? А Дон Кихот — тот, наверное, вообще киевый мужик!

— Тьфу ты!

«Черт бы ее подрал, эту молодежь, — было написано на лице наставника. — Ради них из кожи лезешь, а они… С меня, страдальца, семь потов сходит, а эти… эти…»

Тренер стащил с головы бейсболку и действительно стал той же кепкой вытирать свой гладкий череп. Можно было подумать, что на лысине и впрямь выступили сразу семь потов…

— Сестра! Пот утрите больной!

— Да-да, сию секунду, доктор.

И опять вклинился мужской бархатный голос, который Ирина уже где-то слышала. Только где?..

Сейчас он был просящим:

— Доктор, а можно… я сам… утру?

— У вас благородное сердце, Владимир Павлович, — отвечал доктор. — Можно, конечно, если вы не брезгливы… Раз уж считаете себя виновником…

— Спасибо.

Кто-то прикасается к моему лицу.

Вот — мне откинули волосы со лба.

Руки теплые… Не такие, как у Андрея… У того всегда горячие, как будто раскаленные.

Пальцы Андрея обжигают.

Эти — успокаивают.

Как мне сейчас не хватает ожога…

Ведь я — овен, огненное существо…

— А… эй…

— Она постоянно кого-то зовет… Почему никто к ней не пришел? У нее что, нет родственников?

— Мы навели справки, Владимир Павлович. Есть мать и отчим. Но они далеко, в Красноярске.

— А… муж?

— Она не замужем. Спортсменка. Им не до семьи.

Явственный вздох облегчения. И новый вопрос:

— Тогда… вы позволите?.. Я буду ее навещать.

— Для вас, господин Львов, все, что угодно! Распоряжусь, чтобы выписали постоянный пропуск. Только, надеюсь, перебарщивать в своем милосердии не станете?

— То есть?

— Не выразите желания, скажем, утки за ней выносить? Для такой работы у нас есть санитарки.

— Утки… ох… я и не подумал, что она до такой степени беспомощна… Боже мой!

— Ну как, не передумали? Выписывать пропуск?

— Непременно! — Это было сказано поспешно и с жаром. — Конечно, выписывать, сегодня же! Если понадобится, я могу и утки.

— Вы просто не представляете себе…

— Представляю. Мне, к несчастью, уже пришлось в жизни столкнуться с тяжелой болезнью…

Этот диалог хоть и медленно, но все же дошел до сознания пострадавшей. Совершив неимоверное волевое усилие, Ирина заставила себя приподнять веки: для Овнов ничто не может быть хуже неопределенности.

Что это за доброхот такой объявился, пожелавший навещать ее и заменить ей и родственников, и мужа?

Рыжая глина с ростками молодой зелени… Ах да, это чьи-то глаза. Карие глаза с зелеными крапинками.

Но они принадлежат не Андрею…

С этой горькой мыслью она опять провалилась в небытие.

…А там, в далеком невозвратном вчера, все было иначе.

Едва смолкли нотации Самохина о необходимости строгого воздержания, как Андрей с Ириной с хохотом выскочили на улицу. Оседлав вдвоем «хонду» по имени Мотя, они с ветерком помчались на окраину, в Перово.

Там у Иры была однокомнатная квартира, выделенная ей Госкомспортом после интернатских выпускных экзаменов. Уже тогда не вызывало сомнений, что рапиристка Первенцева, мастер спорта международного класса, сумеет постоять за честь страны в соревнованиях любого ранга. И ее решено было оставить в Москве.

Жилье Ирина получила на улице, носившей имя Сергея Лазо. Скучноватый, аскетичный район, и улица без особых красот и достопримечательностей, однако название Ире нравилось. Лазо был полководцем, революционером и партизаном, а она любила все, что связано с борьбой, боями, бурными переворотами и человеческой отвагой.

— Тебе что, большевики нравятся? — подтрунивал Андрей. — Так обожаешь своего Лазо, как будто он трехкратный чемпион Олимпийских игр!

— Ты не понимаешь! — сердилась она. — При чем тут политика? Это просто был красивый и бесстрашный человек! Знаешь хоть, как он погиб?

— Ну?

— Японцы сожгли его в паровозной топке.

— О-хо-хо, как романтично!

— А что, нет, скажешь? Умереть в огне…

— Все равно что испечься в духовке. Как гусь с яблоками.

— Фу, пошляк.

— Не спорю. Но ты меня все равно поцелуешь, правда?

— Ладно уж…

Вчера они, едва успев ворваться в квартиру, обнявшись, бросились к дивану — тратить избыток своей энергии не на подготовку к чемпионату Европы, а на то занятие, которого требовало взаимное притяжение их молодых организмов.

Бедный Константин Иннокентьевич, видел бы он это буйство! Какое уж тут воздержание…

Ирина даже мотоциклетный шлем не успела снять, и Андрей, срывая с нее одежду, постанывал восхищенно:

— Инопланетянка моя… Откуда ты? С Сатурна?

— Вот еще! — смеялась она в ответ. — Я марсианка!

— Почему именно марсианка?

— Люблю повоевать. А Марс — бог войны.

— Это который в золотом шлеме?

— Да!

— Совсем как ты!

— Да! Только я — в оранжевом.

— А меня ты любишь?

— Да!

Гибкие, спортивные тела… Легкость и подвижность людей, привыкших к поединкам… Они увертывались друг от друга и настигали друг друга, точно противники на фехтовальной дорожке.

Не хватало только арбитров. Да и зачем они, когда в любовном поединке нет ни победителя, ни побежденного? Оба участника выигрывают… если, конечно, понимают один другого. А между Андреем и Ириной взаимопонимание было полным.

По крайней мере, в этом виде спорта, противником которого был тренер Константин Иннокентьевич Самохин…

Первый, самый бурный раунд завершился боевой ничьей:

— Как тебе?

— Здорово! А тебе?

— Выше крыши!

— А моя крыша — поехала. Как от вина.

— Вот и хорошо. Я тоже летаю…

— Когда приземлимся, повторим?

— Спрашиваешь!

Слякоть за окном, клонится к вечеру последний день марта, завтра наступит День смеха, и Ирина перешагнет в новый возраст — разменяет третий десяток.

Влюбленные сговорились тайком от тренеров сходить в ресторан, отметить сие знаменательное событие.

— Ир, ты какие цветы больше всего любишь? Розы?

— Нет, тюльпаны. Они — как весна. Только, пожалуйста, ярко-красные.

— Вас понял!

Но день рождения — только завтра. А сегодня…

…— Кажется, я налетался. Земля, Земля! Захожу на посадку. Даешь добро, Земля?

— Посадочная площадка готова. Только это не Земля, а Марс.

— Выходит, я — первый человек на Марсе! Ура, мы обскакали американцев. Вхожу в контакт с обитателями этой планеты! Вернее, с обитательницами.

— Ну и как, это разумные существа?

— Нет! Совершенно безумные.

— А красивые?

— Не знаю. У них на голове шлемы.

— А если они их снимут? — Ирина отбросила наконец свой блестящий головной убор.

— О! Земным бабам до них далеко.

— Бабам? Грубо! Женщинам…

— Ну нет… Женщины только здесь, на Марсе…

— Их что, много?

— Пока одна. Но энергии у нее — на десятерых… У нее веснушки, а над левой бровью — шрамик. И она — рыжая.

— Говорят, рыжие — бесстыжие. Это подтверждается?

— Стопроцентно… О…

— Что?

— Отключаюсь… Сеанс связи окончен…

— Он прошел удачно…

И снова был полет — далеко, в неизвестность, к звездам и конечно же к огненной планете Марс, владыке созвездия Овна…

А когда Ирина вновь открыла глаза после этой упоительной невесомости, она обнаружила себя в белом стерильном пространстве отдельной реанимационной палаты. Рядом с ней уже никого не было, посетители вышли.

Попыталась сесть на кровати — и не смогла. Тело не слушалось. Не подчинялась даже левая рука — та самая, «золотая левая», что всегда била без промаха. Ирина была левшой, и это нередко давало ей в соревнованиях преимущество.

Поворачивалась только голова, да и то с трудом, все остальное было заковано в какой-то жесткий панцирь. С трудом оторвав затылок от подушки, девушка с ужасом окинула взглядом белый с красными подтеками кокон, который почему-то занимал пространство, предназначенное для ее молодого, сильного тела.

И тогда она вспомнила все. Не то, что случилось десять лет назад, и не то, что происходило вчера, а события нынешнего утра. Лихую прогулку по московским улицам, и то, как желтый свет сменился красным, и большой золотистый автомобиль, вынырнувший из переулка, и столкновение.

И то, что ей стукнуло двадцать.

Она осознала вдруг, что все потеряно. Не бывать ей ни на чемпионате Европы в мушкетерском Париже, ни на мировом первенстве в Токио.

Сколько она тут проваляется? Месяц? Два? За это время другие спортсменки, которые прежде лишь почтительно толпились за ее спиной, сумеют вырваться вперед. И уже она вынуждена будет нагонять их, наверстывая упущенное. Но это, увы, только к следующему сезону.

А что, если…

А вдруг не месяц, не два, а целый год или даже… всю жизнь? Сумеет ли она вообще вернуться в большой спорт?

И следом — другой вопрос, еще ужаснее: сможет ли она в принципе двигаться? Этот кокон, эти бинты, этот гипс… Она ведь не видит, не может оценить своих увечий.

Что может быть страшнее неизвестности! Ирина увидела на стене над кроватью кнопку вызова сестры. Позвать, спросить, узнать!

На смену импульсу тут же пришло осознание полной беспомощности: даже надавить на эту белую пластмассовую кнопочку нечем. Руки спеленуты. А… есть ли они вообще? Случается ведь и такое… ампутация.

При этой мысли разом, точно взрывная волна, нахлынула боль. В первый раз с момента аварии.

Тело болит — значит, оно есть, значит, оно живо!

Но… но бывают ведь и так называемые фантомные боли. Ирина в детстве однажды испытала это, когда ей вырвали зуб, а он, казалось, все еще продолжал ныть.

Не в силах больше переносить эту пытку болью и мучительными догадками, она заверещала — громко, истошно, что было сил, как орут новорожденные младенцы:

— А-а-а-а!

И тут же услышала топот в коридоре, увидела, как распахивается дверь, и целую толпу людей на пороге палаты, облаченных в белые и светло-зеленые халаты.

Лица у всех были… счастливые.

— Вопит-то как! Вокалистка!

— Значит, есть еще порох в пороховницах!

— Будет жить!

Они радовались, как малые дети, поздравляли друг друга. Их, похоже, не интересовало, будет ли пациентка действительно жить, или ей придется влачить жалкое существование в инвалидной коляске.

…Зато это очень интересовало Константина Иннокентьевича Самохина, который в это время стоял у окошечка больничного справочного.

— Первенцева Ирина Владиславовна. Двадцать лет.

— Отделение?

— Не знаю. Хирургия, наверное.

— Нет такой.

— Как? Мне из милиции позвонили, сказали: ее привезли сюда после дорожного происшествия.

— Ах, дорожного! Тогда… погодите… вот. Реанимация, а не хирургия никакая.

— Реанимация… — У тренера душа ушла в пятки. — Она что же… кандидат на тот свет?

— Хм, хорошенький вопросик. Вы ей кто, отец?

— Отец, и мать, и брат, и сват! — сорвался Самохин. — Не ваше дело! Я спрашиваю, как ее состояние, вот и отвечайте!

— Пока сведений нет.

— Что значит — пока? А когда будут?

— Не знаю. Реанимация, сами понимаете.

— Черт!

Константин Иннокентьевич в досаде отошел от окошка. Вот еще напасть! Подвела его Ирка под монастырь, сорвала далеко идущие планы.

Если ей жить надоело — это ее личная проблема, Самохин-то тут при чем? Кого, спрашивается, теперь выставлять на первенство Европы? Не Вику же Соболеву, эту малолетку сопливую? Да она в Париже даже в десятку не войдет!

Сзади, из окошка справочной, до него донеслось:

— Вы поговорите с лечащим врачом, он все расскажет…

— А! — Тренер только безнадежно махнул рукой.

Нет у него времени с докторами лясы точить. И так все ясно.

Цветочки там, апельсинчики для разнесчастного «товарища по команде» — это он сорганизует, конечно. И ребята сбросятся, и профсоюз энную сумму выделит. Нельзя же не соблюдать приличий: положение обязывает придерживаться мушкетерского девиза «Один за всех, и все — за одного!»

Но уж прочих телячьих нежностей Первенцева от него не дождется, дудки! Он ей отныне никто — не отец, не мать, не сват и не брат. Потому что «товарищ по команде» она теперь уже бывший. После реанимации к жизни иногда еще возвращаются, но в сборную — никогда.

Глава 5

«МУХИНСКАЯ» МАНЕКЕНЩИЦА

— Володенька Павлович! Вам какие котлетки сегодня — по-киевски или по-венски?

Внушительный бюст домработницы, туго обтянутый шелковым платьем леопардовой расцветки, нависал над головой Львова, как козырек крыльца. Даже загораживал свет хрустальной люстры.

Владимир отстранился:

— Благодарю, Зинаида Леонидовна. Нет аппетита. На сегодня можете быть свободны.

— Так ни-и-зя! — Она, кажется, твердо решила не отставать до тех пор, пока хозяин по достоинству не оценит ее новый наряд. — Может, приготовить бифштексы по-шведски, со свеклой? Вы столько трудитесь, вам надо кушать. И Петеньке тоже необходимо качественное питание. Мальчик растет.

«О Господи, — поморщился Владимир. — Жаль, что она не немая. Кулинарка Зинаида отличная, но как же утомляет иногда!»

— Хорошо, по-шведски, — коротко распорядился он и добавил, без особого, впрочем, энтузиазма:

— Вы прекрасно выглядите, Зина. Наряд, наверное, французский?

— Что вы, что вы! — жеманно завозражала она. — Это так, пустяки, скромненькое домашнее платьице…

И удалилась, покачивая мощными формами, облепленными «платьицем» размерчика эдак пятьдесят шестого. Была уверена, что хозяин провожает ее восхищенным взглядом.

Зинаиде Леонидовне было тридцать восемь лет, и ей крупно повезло: она устроилась работать в дом богатого вдовца, самостоятельно воспитывающего сына-подростка.

Следующим этапом ее достижений должен был, естественно, стать брачный союз с хозяином. В успехе Зинаида ничуть не сомневалась. Не сможет, никак не сможет Львов устоять против ее прелестей!

Надо сказать, что была она по-своему красивой. Высокая и статная, несмотря на массивность и тяжелую походку, Зинаида Леонидовна напоминала женщин, воспетых Некрасовым. Такая действительно и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Запросто.

Ей бы заплести густые русые волосы в косу, да уложить их венцом вокруг головы — княгиня была бы, да и только! Кинорежиссеры соперничали бы за право снимать ее в ролях каких-нибудь сказочных Василис.

Но у Зинаиды было иное представление о собственной персоне, а соответственно — и иной образец для подражания. Она считала, что как две капли воды похожа на знаменитую манекенщицу Клаудиу Шиффер.

На столе в комнате, отведенной домработнице в восьмикомнатных апартаментах Львовых, стояла цветная фотография в золоченой рамочке: ослепительная Клаудиа на подиуме в более чем открытом купальном костюме.

Однажды Петька, сын Львова, обратил внимание на это изображение и восхищенно присвистнул:

— Клевая чувиха!

— Это я в юности, — без зазрения совести соврала Зинаида. И тут же сама испугалась, язык прикусила: что это она такое ляпнула!

Однако во лжи уличать ее никто не стал.

Петя при этом заявлении чуть не подавился, однако взял себя в руки и мастерски скрыл спазмы смеха.

— А вы с тех пор совсем не изменились, — сказал он.

На следующий день в дом наведалась целая делегация его школьных приятелей поглядеть на «мухинскую колхозницу», возомнившую себя топ-моделью, и, естественно, позабавиться от души.

Один мальчик принес вырезку из «Космополитена», где Шиффер демонстрировала вечернее платье, и сравнил ее с фотографией в рамочке:

— Зинаида Леонидовна, посмотрите! Эта мымра похожа на вас, только в подметки вам не годится.

На что домработница застенчиво возразила:

— Да нет, она тоже ничего.

К счастью, Зинаида была напрочь лишена как чувства юмора, так и самокритичности, и все комплименты малолетних «поклонников» воспринимала всерьез.

Надо отдать ей должное, лицом она действительно напоминала Клаудиу: такие же приметно выступающие скулы, такие же чуть раскосые глаза, курносый нос.

Этим, однако, сходство и исчерпывалось. Но Зинаида Леонидовна не унывала: она неутомимо «подгоняла себя» под Шиффер. Туалеты выбирала как можно более открытые и узкие, волосы носила распущенными, пышно взбитыми и до жесткости залепленными дорогим лаком.

Естественно, чем больше она старалась, тем сильнее был комический эффект.

Петя, бывало, закроет ладонями лицо, покрытое юношескими прыщами, и стонет:

— О эти ноги! Зинаида Леонидовна, вам противопоказано носить мини-юбки!

— Почему? — обеспокоенно спрашивала она. — Думаешь, не по возрасту?

— Как вы можете! — пылко восклицал безжалостный тринадцатилетний шалопай. — Просто у меня пара в четверти выйдет по физике… Ни одной задачки решить не могу… Все время думаю о ваших коленках…

Зинаида смущалась:

— Ты уж и скажешь… Рано тебе еще о таком… Шалун!

Но сама млела от удовольствия, хотя, конечно, не Петька, а его отец был объектом ее мечтаний.

Владимир же… Он привык к комфорту, и живописная домработница (Зина, правда, предпочитала называть себя экономкой) составляла для него как бы часть продуманной до мелочей домашней роскоши. С возложенными на нее обязанностями русская Клаудиа действительно справлялась безупречно. А если излишне надоедала иногда, требуя внимания к своей персоне, — то это были, так сказать, издержки производства…

Владимир Павлович ни разу не повысил на нее голос, был всегда доброжелателен, зарплату отваливал завидную. А к праздникам преподносил Зине подарки — что, несомненно, было ошибкой, так как подогревало ее надежды.

Однако винить его не за что: Львов не догадывался о честолюбивых притязаниях экономки! Владимир привык, что все окружающие неизменно рады услужить ему, и он принимал любую заботу как должное.

Такой же обыденностью стали для него и неизменно восхищенные женские взгляды, сопровождавшие его повсюду…

Но сегодня Зинаида особенно раздражала его.

Казалось, она еще увеличилась в размерах: куда ни глянь, повсюду на нее наткнешься. А ему хотелось сосредоточиться совсем на другом. Вернее, на другой.

Девушка, которую сбил его золотистый «Сааб-9000», не выходила у него из головы.

Хотя милиция сразу же доподлинно установила, что виновницей столкновения была именно она — ее «хонда» выскочила на перекресток на красный свет, — Львов чувствовал себя настоящим злодеем. Может быть, оттого, что его личные потери сводились к вмятине на капоте автомобиля, которую тут же ликвидировали в автосервисе за щедрое вознаграждение. Так что сам он отделался легким испугом, тогда как она…

Первое, что он сделал после аварии, это написал в ГАИ заявление, что претензий к нарушительнице не имеет, и даже оплатил все возможные причитающиеся с нее штрафы и неустойки, добавив к ним существенные суммы гаишникам на карман.

Но к чему себя обманывать? Угрызения совести мучили его прежде всего по той причине, что пострадавшая была так невероятно красива…

Какая жестокая несправедливость, что именно самое совершенное существо получило столь страшные увечья!

«Сотрясение мозга и множественные переломы», — коротко сказал врач и не стал вдаваться в подробности, чтобы не травмировать его, Львова!

Это звучало просто как издевательство: доктора пресмыкаются перед «благодетелем», не задумываясь над тем, что в самом-то деле его казнить мало!

Эта девушка… Почему Владимир не встретился с ней при других обстоятельствах?

Такие лица, с нежной бледной кожей, со светлыми ресницами и бровями, любили изображать художники эпохи Возрождения. Червонное золото волос и светлое золото веснушек… Этих веснушек он осмелился осторожно коснуться сегодня в больнице кончиками пальцев…

Драгоценные золотые брызги на ее щеках напомнили ему чарующий миф о Зевсе-громовержце, который проник в спальню красавицы Данаи, обратившись золотым дождем. Античное предание о тайной любви…

Как хотел бы он быть этим Зевсом — победителем, счастливцем, только завоевавшим не гречанку Данаю, а Ирину Владиславовну Первенцеву. Он уже знал ее имя, отчество, род занятий, адрес — словом, все, что только можно было узнать из официальных источников.

Оставалось ближе познакомиться с ней самой. Станет ли это когда-нибудь возможным?

«Лишь бы она выздоровела, — молил он неведомо кого. — Лишь бы все обошлось! А там…»

Что именно предстоит «там», он пока не решался сформулировать даже для себя. Как будто боялся сглазить…

— Володечка Павлович, как вы относитесь к сжигателям? — снова прервал его размышления голос вездесущей экономки, и в который раз она заслонила свет люстры своим широким плечом.

— Что? — встрепенулся он. — Петька что-то поджег?

Он знал, что «забавы» сына носят иногда весьма и весьма непредсказуемый и неприглядный характер. Один мини-пожарчик в короткой мальчишеской биографии уже был: Петька со своими дружками запалил газеты в соседском почтовом ящике. Неужели и на этот раз какая-нибудь пакость в этом роде?

— Как можно! — всплеснула руками домработница. — Петенька хороший мальчик. Я говорю о сжигателях жира.

— Простите, не понял? Жечь жир? Вы что, хотите масляную лампу приобрести?

Совершенно сбитый с толку, он даже отклонился, бросив взгляд из-за торса новоявленной Клаудии на люстру: да нет, вроде бы горит как надо, преломляя свет множеством хрустальных подвесок. Зачем использовать какой-то жир, если есть электричество? Дурдом…

— Ой вы и шутник! — восхищенно протянула Зинаида. — Лампа, ха-ха! Я приобрела сжигатель жира для похудания! Называется — коррекция фигуры!

Владимир обреченно вздохнул: час от часу не легче.

— Это мудро, — не задумываясь, одобрил хозяин, чтобы поскорее прекратить беседу.

Однако он просчитался: вместо того чтобы обрадоваться, Зинаида расстроилась.

— Вы в самом деле считаете, что мне надо худеть? — огорченно переспросила она. Повернувшись к нему в профиль, изо всех сил втянула свой обширный живот: — Посмотрите! Никаких излишеств.

Она покраснела от натуги, а лиф ее тесного платья при этом натянулся так, что, казалось, вот-вот треснет по швам.

Львову захотелось швырнуть в эту идиотку чем-нибудь тяжелым, но буйные выходки были не в его характере. И он пробормотал, чтобы оправдаться за допущенную бестактность:

— Разумеется, никаких излишеств! У вас идеальная фигура, Зинаида Леонидовна. Я имел в виду, что… просто… вы ведь все равно уже приобрели этот… сжигатель.

— Вот и я говорю! — возликовала домработница. — Не пропадать же добру! Попринимаю на всякий случай, для профилактики, хоть и не нуждаюсь ни в какой коррекции.

— Не нуждаетесь! — поспешно подтвердил Владимир. — Ни капельки!

— Но предела совершенству нет! — гордо изрекла экономка и на этот раз исчезла надолго.

Возможно, решила провести весь курс коррекции за один раз. Для профилактики.

«Сжигать себя, надо же! Чего только слабый пол не выдумает, — хмыкнул Владимир, утомленный общением с ней. — Тоже мне, Жанна д’Арк…»

Глава 6

ВОЗРОЖДЕНИЕ

Можно ли усилием воли вернуть себя к жизни? Оказывается, да.

Ирина твердо решила, что сознание она больше ни за что не потеряет. И к изумлению врачей, это ей удавалось.

Мало того, едва подав первые признаки жизни, она успела если не поскандалить, то, во всяком случае, вступить с медиками в конфликт.

— Что вы мне колете?

— Обезболивающее, — объяснила сестра. — Лечащий врач прописал.

— Позовите его! — потребовала пациентка.

И того немедленно позвали, памятуя, что эта девушка — протеже самого Владимира Павловича Львова, благодаря которому все сотрудники получили щедрую прибавку к зарплате, а больничное оборудование пополнилось новейшей аппаратурой.

Больная накинулась на врача:

— Накачиваете меня наркотиками? По какому праву? Наркоманкой сделать хотите?

— Что вы, Ирина Владиславовна! — испуганно замахал руками доктор. — Это…

И он произнес по-латыни длинное название лекарства. Знал, что мудреные иноязычные термины часто успокаивают подопечных, действуя как магические заклинания. Люди склонны верить в достижения науки.

Но в данном случае трюк не сработал.

— Мне до лампочки, как оно называется. Я же чувствую: плыву от этих уколов. А вы мне их всаживаете литрами! Ведрами! Хватит!

Голос ее был еще очень слаб, но слова Ирина произносила отчетливо, и в тоне слышалась агрессивная решимость.

Доктор вздохнул: больные так часто капризничают, особенно тяжелые!

— Уверяю вас, — попытался он урезонить строптивицу, — без этих лекарств ваши боли станут нестерпимыми.

Она презрительно скривила губы:

— Неправда! Все можно вытерпеть! Я не из слабеньких.

— Так не делают, это не по правилам.

— Плевать мне на ваши правила.

— Понимаете, существуют показания… Короче, я не могу взять на себя ответственность.

— Переложите ее на меня.

— Каким образом?

— Любым. Мне безразлично. Хотите — дам расписку.

Врач нервно хохотнул:

— Расписку? Это можно бы, но… чем вы будете писать?

Только сейчас Ирина сообразила, что обе ее руки закованы. Вот уж действительно руки связаны!

Это умозаключение взбесило ее: мало того что стала физически беспомощной, так ее на этом основании еще и лишают гражданских прав!

— Чем писать?! — Ее тонкие ноздри раздулись от бессильной ярости, а шрамик над левой бровью побелел и стал особенно заметен. — Да хоть зубами! Зубы у меня, как видите, целы!

Она оскалилась, как маленький хищный зверек, продемонстрировав идеальные, жемчужно-белые зубки. Голливудская улыбка… если это можно было назвать улыбкой.

— Давайте карандаш! Считаете, не сумею? Сумею!

Выражение лица у нее было такое, что врач невольно поежился: «Грех так думать, однако… счастье, что она не может шевельнуться. А то бы мне пришлось несладко…»

— Успокойтесь, успокойтесь, — пошел он на попятную. — Мы соберем консилиум, обсудим вашу просьбу…

— Это не просьба, — отрезала она. — Я требую!

— Поймите, Ири…

— Не желаю понимать! И становиться по вашей милости наркоманкой тем более не желаю!

Как раз в этот момент в палату вошел Владимир.

Врач растерялся вконец, не зная, как себя вести, чтобы не разозлить щедрого спонсора. Откажешь — посетитель, не дай Бог, подумает, что о Первенцевой плохо заботятся; пойдешь навстречу — чего доброго, обвинит в нарушении клятвы Гиппократа.

Львов был в накрахмаленном белом халате, который срочно заказали специально для него: спецодежды таких размеров не нашлось.

Манеры у вошедшего были царственные, и больная приняла его за начальство, тем более что врач перед ним явно заискивал.

Она тут же выложила ему свои требования в виде ультиматума:

— Пусть только попробуют войти со шприцем! Буду верещать без перерыва.

— Это она умеет, — подтвердил доктор. — Остальных пациентов придется просто эвакуировать. Сирены у «скорых» и те тише. А ведь у нас, Владимир Павлович, тут несколько человек буквально при смерти.

«Вообще-то ей психиатры нужны, а не хирурги, — затравленно подумал медик. — Надели бы на эту буйную смирительную рубашку, и дело с концом! Господи, о чем я? Девчонка и так связана по рукам и по ногам! Вот характерец! Не завидую ее будущему мужу…»

«Вот характер, — подумал и Львов, но с совершенно другим чувством — восхищением. — Как я завидую ее будущему мужу!»

— Почему вы отказываетесь лечиться? — мягко спросил он, присаживаясь возле кровати.

— А почему вы скрываете от меня мой диагноз? — ответила она вопросом на вопрос.

— Я?!

— Все. И вы лично в том числе.

Доктор, воспользовавшись тем, что внимание больной переключилось на посетителя, тихонько покинул палату. Хотел оттянуть момент принятия решения, с которым был внутренне не согласен.

Львов, похоже, даже не заметил его исчезновения. Он не отрывал глаз от сердитого, но от этого не менее прекрасного лица Ирины Первенцевой:

— Но я знаю не больше вашего, Ирина Владиславовна.

— Как! — не поняла она. — Вы разве… Кто вы такой?

— Я… как бы вам сказать…

— Как есть, так и говорите. Напустили тут туману. Отвратительная манера.

Владимир собрался с духом. Решив честно признаться в том, что он и есть виновник всех несчастий, глянул смело и твердо прямо девушке в лицо. Но не успел и рта раскрыть, потому что…

Потому что она узнала этот взгляд, который уже видела однажды, очнувшись от бреда…

Рыжая глина с ростками молодой зелени… Карие глаза с зелеными крапинками… Так вот кому они принадлежат!

И Ирина спросила — уже без агрессии, неожиданно кротко, с благодарностью:

— Это у вас такие теплые пальцы?

— Пальцы?

Он, несомненно он. Тот, кто касался моего лица…

— Я знаю, кто вы.

Владимир сжался, ожидая сурового приговора. Но вместо этого услышал… просьбу о помиловании:

— Простите, что сразу накинулась. Вы почему-то решили заботиться обо мне, да? Я все слышала… Вы еще просили постоянный пропуск…

Владимиру показалось, что язык у него прилип к нёбу. Она думает, что слышала все? О нет, самое важное, самое ужасное она пропустила! Не поняла, из-за кого она попала сюда. Но может быть, это и к лучшему?

Слова страшного признания, готовые было сорваться, так и остались непроизнесенными.

«Заботиться»! Бедняжка считает его неизвестно откуда взявшимся добрым другом, тогда как в реальности…

Но что значит реальность в сравнении с этой доверчивой, полной благодарности улыбкой! Не голливудской, нет! Детской, непосредственной, открытой! И с этим выражением просительной надежды:

— Вы будете мне как родственник, да?

— Если вы не против, — с усилием сказал он и… опять промолчал об аварии.

— Только полная идиотка может быть против! Капризничать, деликатничать… У меня тут родных нет, а кто-то должен дать за меня эту проклятую расписку!

— Разве мне разрешат?

— Я же видела, они все перед вами на задних лапках! Рискните, попробуйте!

И Владимир, в глубине души понимая, что поступает неверно, пообещал:

— Я вам помогу.

Не мог он противиться этой беспомощной и в то же время такой сильной девушке, словно сошедшей с полотен мастеров эпохи Возрождения…

Возрождение… пусть же и она возродится к жизни! И пусть это произойдет так, как хочет она сама, даже если ее желание противоречит медицинским показаниям. Ей виднее. Это ее жизнь, и она вольна строить ее так, как считает нужным.

Через боль так через боль. Нельзя лишать человека свободы выбора.

А спустя два дня произошло еще одно событие, которое оказалось для Ирины более целительным, чем все лекарства на свете, — ее навестил Андрей.

Боевитая нянечка, узнав, к кому он, даже пропуска у него не спросила: видимо, решила, что все посетители больной Первенцевой — спонсоры и благодетели. Может, после визита этого красавчика ее ждет еще одна прибавка к зарплате?

…Оранжевые апельсины, выложенные на больничную тумбочку, освещали палату, как маленькие солнышки. Их веселый южный аромат перебил витавшие здесь запахи медикаментов и дезинфекции.

И от этого больничная тишина казалась Ире лучшей на свете музыкой…

Если поднести апельсиновую корочку к свече и сдавить ее пальцами, вокруг язычка пламени вспыхнет много-много маленьких пахучих искорок…

Мы проделывали такой эксперимент под Новый год…

Цитрусовый мини-салют!

Помнит ли его Андрюша? Наверное помнит, раз принес именно апельсины, а не бананы и не яблоки.

Тогда он мне сказал:

— Золотые огоньки… Совсем как твои веснушки, только недолговечные. А у тебя на носу искры не гаснут даже зимой.

И пропел под звон фужеров:

— Мой костер в тумане светит, искры не гаснут на ветру.

А еще добавил, что его костер — это я, рыжая, и что возле меня ему всегда тепло…

Кроме фруктов, был еще букет ярко-красных, как сама весна, тюльпанов. Вот ведь, не забыл Андрей, какие цветы Ира любит больше всего!

— Я купил такие же первого апреля, — натянуто сказал он, — но ты исчезла, и они завяли.

— Да, тюльпаны очень нежные, — отозвалась девушка и замолчала, ожидая, что он продолжит беседу.

Сама неспособная на хитрость и недомолвки, никогда не допускающая в своих поступках скрытых мотивов, она и в других людях не могла заподозрить ничего подобного и была доверчива, как младенец.

Только в поединках на фехтовальной дорожке ее интуиция срабатывала безошибочно. А в человеческих взаимоотношениях могла и подвести.

«Пришел — значит любит», — не сомневалась она, и все ее существо ликовало, и боль отступила, и не нужны были никакие наркотические средства для уменьшения страданий. Так что медики могли с легким сердцем отменить уколы. Если бы не гипс и повязки, Ирина, наверное, сейчас прыгала бы от радости!

К счастью, она не ведала о том, что гостинцы, носящие тюремное название «передача», выбирал вовсе не Андрей, и вообще они были куплены на общественные деньги.

Оставалось для нее тайной и то, что Галибин посетил больницу вовсе не повинуясь порыву души, а по поручению коллектива.

«Кто навестит товарища?» — такой пункт числился в повестке дня общего собрания фехтовальной команды ЦСКА.

Всей толпой в больницу ввалиться нельзя: сами понимаете, реанимация, там строго. А если выбирать одного кандидата, то… Какие будут предложения?

— Галибин!

— Конечно, Андрюха! Кто же еще!

— Все знают: они с Иркой… «дружат»! Проголосуем? Единогласно, разумеется!

И он вынужден был согласиться, хотя вовсе не рвался на эту тягостную встречу. Приятно ли отвечать на вопросы, кого взяли вместо Иры в сборную? Утешать и врать: у тебя, дескать, все еще впереди…

Он не мальчик и отлично знает: жизнь в большом спорте — это гонка на выбывание. Однажды сошел с дистанции — и на тебе ставят крест. Раз и навсегда.

Мучило его и еще одно: а вдруг он в больнице увидит кровь?

У Андрея была одна слабость: при виде крови его мутило. Когда ему во время обязательных медобследований прокалывали крошечным лезвием безымянный палец, он мог упасть в обморок.

«Как так? — мог бы спросить кто-то из непосвященных. — Фехтовальщик — и боится смотреть на раны, пугается даже крошечной царапины? Быть того не может! Мы же читали про Атоса, Портоса и д’Артаньяна!»

Наивные! Тогда, во времена мушкетеров, шпаги и сабли были оружием, а теперь это просто спортивные снаряды. Сражаться на них куда безопаснее, чем, к примеру, играть в футбол, где тебя могут свалить на землю и больно ударить.

Сверкающее острие современных клинков не втыкается в тело, как это кажется со стороны. Легчайшее прикосновение к специальному нагруднику, оборудованному датчиками, — и чувствительные приборы фиксируют укол.

Медицинский укол гораздо страшнее и больнее! Он-то вполне реален!

Но отказаться от неприятного поручения Андрей Галибин не мог: его обвинили бы в бессердечии и, чего доброго, в трусости. И в один миг погибла бы его репутация бесспорного лидера!

Вот он и пришел.

А Ирина молчит, как назло, и он обязан сам подыскивать какие-то слова! Наверное, они должны быть о любви, но… Сейчас Андрей видел перед собой лишь неуклюжий гипсовый саркофаг с человеческой головой и не испытывал к нему ничего, кроме брезгливости.

Разве у этого бесформенного обрубка осталось что-то общее с тем гибким, жарким, юным девичьим телом, которое он обнимал еще совсем недавно?

Ничего не осталось.

Даже капельки пота у нее на лбу! Они какие-то нездоровые, некрасивые! Это совсем не тот пот, что выступал на ее коже во время бешеной любовной схватки!

А она, уродливая, просит:

— Поцелуй меня, Андрюша…

Приходится наклониться и, превозмогая отвращение, слегка коснуться губами этого мокрого лица.

— Почему в лоб? — спрашивает она. — Как будто я покойница.

Фу, гадость, даже холодные мурашки бегут по спине. Если вдуматься, она и в самом деле почти что покойница. Женщина, лишенная тела! Голова профессора Доуэля. А ведь тело в женщине главное! Что еще можно в ней любить? Не ум же? И не эту придуманную нытиками-поэтами фикцию — душу?

Поскорее бы закончилась эта пытка!

— …Пожалуйста, в губы. Как всегда!

Быстро, формально, чтобы отделаться, Андрей чмокнул ее в губы.

Ирина блаженно прикрыла глаза:

— Ну вот… Жаль, не могу обнять тебя… Мои руки…

Он встал:

— Так я пойду?

— Уже?!

— Врач сказал — ненадолго. А то… говорит, в следующий раз не пустим.

Больная испугалась:

— Тогда иди!

И долго смотрела на белую дверь, закрывшуюся за ее любимым. Она не знала, что следующего раза не будет.

И хорошо, что не знала. Потому что с этого дня раны ее стали затягиваться, а переломы срастаться с такой скоростью, что медики только диву давались.

И нужда в болеутоляющих средствах отпала сама собой…

Глава 7

КАПИТАН КОРОЛЕВСКИХ МУШКЕТЕРОВ

Шрамик над левой бровью появился на ее лице десять лет назад, в результате того злосчастного падения с батута.

Очнулась Иришка в медпункте, где ей только что наложили швы. Половина лица противно онемела от местной заморозки, а в голове не прекращался назойливый гул. Но сквозь этот внутренний шум просачивались еще более неприятные звуки внешнего происхождения — над кушеткой бледным привидением маячила перепуганная Анна Петровна, отчаянно причитая:

— Ой, ой, матушки-батюшки, что же теперь будет?

И эта девчушка, вдвое младше студентки Нюси, девчушка, у которой заплыл глаз и от новокаина плохо слушались губы и из-за этого была нарушена дикция, эта рыжая девчушка тем не менее попыталась успокоить паникующую воспитательницу:

— А ничего не будет. До свадьбы заживет.

Так всегда приговаривал отец, если дочке случалось пораниться. Они с папой не привыкли обращать внимание на боль. Они с папой были мужественны, стойки и терпеливы.

Но Нюся, видно, принадлежала к другой породе людей.

— Тебе-то хорошо-о, — пискляво заканючила она.

— Мне хорошо? — изумилась Иринка, которая привыкла понимать слова буквально.

— Ты ребенок, с тебя взятки гладки, а меня уволят!

Похоже, Анне Петровне и в голову не приходило, что ребенку может быть больно, плохо и страшно. Она жалела только себя.

Ирина презирала нытиков и паникеров.

— Не уволят, — неприязненно пообещала она. — Я во всем признаюсь. Скажу, что сама на батут залезла, без разрешения. Скажу — вы мне запретили трогать авоську.

— Правда, что ли? Тогда вот что, скажи, что и в зал ты сама проникла. Утащила, мол, у меня ключи и отперла дверь. А?

Иринка, отвернувшись, промолчала, и воспитательница приняла это за знак согласия.

— Вот спасибочки! Палочка ты моя, выручалочка! А то бы мне несдобровать, — обрадовалась она и протянула подопечной шоколадку. Точно так же, как Стив. И не противно некоторым людям быть слизняками?

После этого Нюся окончательно превратилась для Иры Первенцевой в пустое место. Неприятно было даже смотреть на нее, такую льстивую, такую заискивающую, всю какую-то согбенную, и девочка перевела взгляд на окно.

А в стекле, покрытом морозными узорами, с внешней стороны кто-то настойчиво пытался продышать дырочку, чтобы заглянуть в медпункт.

Разумеется, попытки были тщетными: наледь нарастает не снаружи, а изнутри.

Ира, преодолев головокружение и не обращая ни малейшего внимания на протесты Анны Петровны, соскочила с кушетки и принялась дуть на стекло в том же месте из помещения. Но дулось только правым уголком рта, левый, замороженный, оставался неподвижным. Тогда она приложила к ледяной корочке горячую ладошку.

И наконец увидела кусочек чьей-то любопытной физиономии с покрасневшим от холода носом. Из ноздрей вырывался морозный парок и мешал разглядеть остальное.

Двое, пока отгороженные друг от друга, одновременно подмигнули, и между ними возникло взаимопонимание: «Эй ты, давай познакомимся поближе, а?»

Они одновременно отошли от окна…

…и встретились у входной двери интерната.

Мальчишка содрал с головы вытертую кроличью ушанку. Был он маленького роста, и Ира, посмотрев на него сверху вниз, узнала ту самую стриженую макушку, которую успела заметить в момент прыжка из-под потолка спортзала.

— Ты кто? — поинтересовалась она.

— Атос, — последовал твердый ответ.

«Трех мушкетеров» Ира читала не один раз, героями Дюма бредила, а потому ничуть не удивилась.

— А где Портос и Арамис? — спросила она.

— Уехали домой, на каникулы. Скоро вернутся.

— А ты?

— Мне некуда. Мамку посадили.

— Куда?

— «Куда-куда»! В тюрягу, естественно. На целый год, — с достоинством отвечал гордый Атос. Ведь на самом деле его звали граф де ля Фер и в его жилах текла кровь французских аристократов!

Ирино воображение тут же нарисовало его мать в виде ослепительно прекрасной авантюристки Миледи, безжалостно вонзающей в чью-то грудь — естественно, мужскую — изящный кинжал.

Такая женщина уж точно ни за что не связала бы судьбу с каким-нибудь презренным Стивом!

— Ого! — с уважением сказала Ирина. — А твой папка?

Наверняка он должен быть закаленным в боях блистательным героем, граф де ля Фер-старший!

— А! — беззаботно отмахнулся Атос. — Его у меня не было никогда. Я безотцовщина.

Ирина погрустнела:

— Вот и я тоже… теперь. И безматершинница.

Маленькому великодушному графу захотелось утешить ее.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он по-взрослому.

— Не ври.

Зеркало в вестибюле отражало ее во весь рост.

Пластырь над опухшим глазом не мог целиком скрыть огромного синяка, растекшегося от виска до самого подбородка. Рот искривился. А короткие волосы, которые мать обстригла ей перед отъездом, «чтобы проблем меньше было», слиплись от засыхающей крови и торчали в разные стороны, как медная проволока.

— Врунов не выношу.

Атос явно разочаровал ее. Какой же он мушкетер после столь наглой лжи!

Но мальчишка не сдавался.

— Нет, честно! Ты правда красивая. Хочешь, возьмем тебя в Констанции?

— В какие Констанции? Бонасье?

— А в какие же еще!

Она задумалась над этим предложением.

Беспомощная мадам Бонасье никогда не привлекала Иру. Слабачка и дура. Пряталась в каком-то монастыре, как крыса в норе, а потом еще и дала себя отравить! И что только в ней нашел бесстрашный королевский мушкетер? А впрочем…

— Смотря кто у вас д’Артаньян, — уклончиво ответила «красавица».

Атос замялся:

— Пока его нет. Димка хотел, из классической борьбы, но он такой шкафчик! И ест постоянно. Его назначили Портосом.

— Тогда… можно, лучше я сама буду д’Артаньяном?

— Ты?! Девчонка?

— Ну и что.

— Ты и фехтовать не умеешь!

Ирина задохнулась от возмущения. Надавать бы этому Атосу по физиономии! Хотя это не по-дворянски.

Гораздо лучше благородно швырнуть ему в рожу перчатку, по всем правилам! «Вы оскорбили меня, мсье, и я требую сатиф… сатисфакции!»

Только где взять секундантов, не Нюсю же, жалкую, приглашать на такую ответственную роль!

И потом, подаренные папой алые перчаточки остались дома, в Красноярске, мать дала ей с собой только вязаные варежки. Две пары, правда, на смену. Но кто вызывает на дуэль варежкой! Смешно. Все равно что мушкетер в валенках.

А главное — вовсе не хочется ссориться с этим низеньким парнишкой, рушить едва зародившуюся дружбу.

И Ира, сдержав гнев, пригласила:

— Идем, что покажу.

Они свернули в «чемоданную», где во время каникул почти все полки пустовали. Ирина достала свою дорожную сумку с надписью «Спорт» и принялась вываливать из нее вещи прямо на пол.

Наконец добралась до самого дна, где было припрятано ее сокровище, тайком сунутое туда в последний момент, когда мать со Стивом уже спускались по лестнице к поджидавшему такси.

Это был детский пластмассовый набор: исцарапанный в ожесточенных дворовых боях красный щит и коротенькая игрушечная шпажка с обломанным эфесом. Ира любила их так же горячо, как обыкновенные девчонки любят глупых разряженных кукол с неживыми глазами.

— Вот! — торжественно объявила она. — А ты говоришь — не умею фехтовать.

Атос серьезно рассмотрел оружие, взвесил его на ладони. Некоторое время размышлял, почесывая подбородок в том месте, где у графа должна бы находиться острая бородка.

И принял решение:

— Ладно. Попробуй. Возьмем тебя на испытательный срок. Я лично поговорю с де Тревилем.

Ирина была озадачена. Как могло случиться, что ее мушкетерское снаряжение не вызвало у Атоса бурных восторгов? Да знает ли он вообще толк в подобных вещах или все его словеса — только ля-ля тополя?

— Тебе что, не понравилось?

— Да ничего, — отозвался мальчишка равнодушно. — Для маленьких сойдет. У нас-то настоящие!

На другой день громко хлопнула тяжелая интернатская дверь, и пустой вестибюль эхом отозвался на чьи-то шаги.

Да нет, пожалуй, и не шаги вовсе, а сложный танцевальный шаг в искрометном ритме неистового фламенко! На чисто вымытом мраморе кто-то лихо выплясывал.

Анна Петровна, услышав эту задорную дробь, испуганно втянула голову в плечи, словно защищаясь от удара. И пробормотала, вдруг осипнув:

— Опять! Никак не уймется… Осточертело!

Такой нелестный отзыв из Нюсиных уст сразу заинтересовал Иришку. Раз это ничтожество, эта трусливая двоечница Анна Петровна отзывается о ком-то с неприязнью — значит, человек непременно должен оказаться интересным.

Мир делится на белое и черное, люди — на достойных и всякую шелупонь. Посередине пролегает барьер, и никаких промежуточных вариантов существовать не может. Так виделось девочке. Так будет относиться к жизни и повзрослевшая Ирина Владиславовна Первенцева.

— Ого-го! — раздался снизу искаженный эхом голос. — Не здесь ли квартирует молодой гасконец, господин д’Артаньян?

Нюся прошипела:

— В детство впадает. Придуряется. И как не надоест?

Но Ира Первенцева уже катилась по перилам на первый этаж с радостным воплем:

— Именно здесь! Я к вашим услугам!

Она свалилась на мраморный пол и увидела перед собой пару настоящих мушкетерских ботфортов с квадратными пряжками. На пятках даже блестело некое подобие шпор.

Выше — черные брюки в обтяжку на длинных ногах, а еще выше — мягкий женский пуловер и неправильное лицо с носом-картошкой и огромными смеющимися глазищами, совершенно без косметики, но тоже, несомненно, женское.

— Приветствую вас, — сказала незнакомка низким, почти мужским голосом. — Сдается мне, это вы прибыли из южной провинции Гасконь?

Ира приняла вызов:

— Ага. Там у нас жарко.

— Виноград уже созрел? Можно давить терпкое красное вино?

Девочка вспомнила завьюженные зимние пейзажи родного Красноярска, столь непохожие на грязные, слякотные московские улицы, а тем более на юг Франции, и засмеялась.

Может, не так уж и трагично, что мать выдворила ее из дома? Здесь, кажется, назревает нечто любопытное.

— Мне вас рекомендовал Федор, — произнесла женщина с легким церемонным поклоном.

— Какой Федор?

— Его боевой псевдоним — Атос.

— А! Вообще-то я Ирина.

— А я Тамара Степановна. Иначе — капитан де Тревиль, глава королевских мушкетеров.

— Вы тоже играете в эту игру? — Девочка была приятно удивлена. Взрослые так редко увлекаются стоящими вещами, все больше интересуются всякими нудными пустяками вроде зарплаты или квартплаты.

А женщина в ботфортах была не только взрослой, но уже, похоже, и не совсем молодой. Девичья идеальная стройность — это бесспорно, но Ира успела заметить и другое: например, легкую паутинку морщинок на шее, под подбородком да серебристые проблески в короткой мальчишеской стрижке.

— Я не играю, — серьезно ответила Тамара Степановна, — я живу. Потому что фехтование — это моя жизнь.

Тамара Степановна, оказавшаяся тренером начинающих рапиристов, «застолбила» способную Иру Первенцеву за собой.

Отныне и навсегда жизнь девочки была связана не с легкой атлетикой, а с фехтованием. И с мушкетерами во главе с их лихим седеющим капитаном в высоких ботфортах господином де Тревилем. Вернее, госпожой де Тревиль.

Пластмассовые маска и шпажка продолжали свое существование уже в качестве некоего музейного экспоната или, скорее, талисмана, в недрах дорожной сумки.

Теперь Ира училась правильно обращаться с настоящим клинком — блестящим, длинным и гибким.

Ее, правда, немножко огорчило, что вместо смертоносного острия на конце у рапиры кругленькая пимпочка. Но Тамара Степановна объяснила на полном серьезе:

— А это сверкающая капля силы. В ней-то и собирается вся энергия. Как в маленькой далекой звезде.

Звучало красиво. Ира поняла и приняла такое сравнение.

Позже она узнала, что в кончике рапиры спрятано электроконтактное устройство для фиксации уколов в официальных соревнованиях, однако пимпочка так и осталась для нее маленькой звездой, которая всегда перед тобой, а значит, она путеводная.

Но больше всего наслаждалась девочка тем, что больше не запрещалась, а даже поощрялась работа левой рукой, которая была у нее ведущей.

Дома Иринку старательно переделывали в правшу и позорили при этом: и ест-то она не так, и пишет не по-людски.

Только отец пытался встать на ее сторону, но мама тогда выступила единым фронтом со школьными учителями, и ему пришлось отступиться, чтобы ребенок не метался меж двух враждующих лагерей.

А здесь сама госпожа де Тревиль воскликнула:

— Да ты находка для нас, д’Артаньян! Чует мое сердце — научишься побеждать своей нестандартной левой!

Когда остальные дети съехались на учебу, состоялась торжественная церемония посвящения. Но такой уж у Ирки был характер, что и тут не обошлось без маленького бунта.

Ребята в белых трико выстроились в линейку. Госпожа де Тревиль возложила д’Артаньяну на плечо рапиру, и юные фехтовальщики хором произнесли слова знаменитого девиза:

— Один за всех!

— Один за всех, — с готовностью, тонким от волнения голоском повторила новенькая.

— И все за одного! — грянула группа.

Произошла заминка.

Девчонка упрямо склонила рыжую голову, и шрам, с которого еще не сняли швы, резко выделился над левой бровью.

— Смелее, — подбодрила де Тревиль. — Все за одного!

— Нет.

— Почему?

Ребята заволновались. У них не принято было нарушать дисциплину и в особенности перечить обожаемой всеми Тамаре Степановне.

Может быть, ни в одной из секций этой элитной спортивной школы не собиралось столько трудных детей и подростков, сколько в фехтовальной.

Остальные тренеры предпочитали учеников вполне благополучных, которых не приходится ни приручать, ни перевоспитывать. Знай отрабатывай технику!

И только де Тревиль испытывала какую-то глупейшую симпатию к непокорным сорванцам. Считала, что из них-то и получаются самые сильные спортсмены.

Кто знает, может быть, детство самой Тамары Степановны протекало не так уж гладко…

Едва ли не каждый из этих детишек, наряженных в белоснежные костюмчики и сейчас таких безупречно подтянутых, тоже в свое время прошел через стадию непослушания, только они уже успели об этом позабыть. Взять хотя бы Федора, который в первые дни напоминал ощетинившегося ежа…

Но Тамара Степановна помнила все обо всех…

— Тихо! — прикрикнула она. — Разошлись и разминаемся! И без разговорчиков!

Она с разбегу оседлала коня — не живого, правда, а спортивного, безголового, и пригласила Иришку присоединиться.

— Ну? С чем же мы не согласны? Разве плохо, когда все за одного?

— Не хочу, чтобы все за меня заступались, — угрюмо набычилась Ирина. — Я привыкла справляться сама.

— Позиция понятна, — вздохнула Тамара Степановна. — Однако в корне неверна. А что, если силы неравны?

— Все равно.

Тренерша прищурилась и насмешливо хмыкнула:

— А ведь ты эгоистка! Способна ли на настоящую дружбу — это еще вопрос.

— Я?! Да я…

— Я да я, то-то и оно. «Все за одного» — это что, обязательно только за тебя? Но если требуется защитить не тебя, а другого «одного»? Федю, к примеру? Ты что, со всеми вместе не пойдешь? В сторонке отсидишься?

Низкорослый Атос в это время как раз пытался допрыгнуть до перекладины, и никак это у него не выходило.

У маленького графа де ля Фер нет отца, и мать сидит в тюрьме, и никто не возьмет его на каникулы. А случись с ним что, в самом деле?

— Ладно, — буркнула Ира. — Так и быть. Все за одного. Только, чур, не за меня! Все как хотят, а я — сама!

— Что ж, поживем — увидим, — не стала больше спорить Тамара Степановна.

Она-то знала, что человек не может существовать в одиночку. «Сам» он просто не выживет. Рано или поздно наступит день, когда этой самоуверенной крошке придется обратиться к кому-то за помощью. Не исключено, что именно к капитану королевских мушкетеров, Тамаре Степановне де Тревиль…

Глава 8

РЫЖИЙ КЛОУН

Все это случилось десять лет назад.

Как раз той теплой, слякотной зимой собралось в Москве семейство Львовых. Съехались из разных городов многочисленные дядюшки, тетушки, двоюродные сестры и братья Владимира.

И теперь все родичи скандировали хоть и громко, но с кислыми минами:

— Горько! Горько!

Именно десять лет назад двадцатипятилетний Владимир Львов женился. В первый и, по его глубочайшему убеждению, единственный раз.

Пленительная в своей печальной, хрупкой, лунной красоте невеста была чуть старше него.

— Сразу видно, не жилец Наташка! — неодобрительно перешептывались родичи Львова. — Сикильда малокровная! Кто знает, может, она вообще заразная? Откопал же себе Володька подружку! Да еще с довеском…

Довеском был нервный и астеничный Петя, которому тогда исполнилось три годика. Наталья, покинутая первым мужем, воспитывала сынишку одна.

И уже тогда было известно, что она очень больна. Возможно, неизлечимо. Что-то серьезное с кровью…

Как ни странно, именно все это, вместе взятое, — и Наташина болезненность, и ее несложившаяся личная жизнь, и даже то, что ребенок выглядит таким страшненьким, — и привлекало Володю.

Может быть, оттого, что силушек у него было немерено и хотелось ими с кем-то поделиться. Кого-то опекать и ублажать.

А заботиться, конечно, лучше о слабых. Сильные в этом не нуждаются.

В те времена Владимир Львов как раз стремительно делал банковскую карьеру и был уже вполне обеспеченным человеком.

Но продвижение по служебной лестнице и сколачивание собственного капитала не забирало и малой толики распиравшей его энергии. Широкие плечи, широкий размах, широкая натура — таков был этот человек. Он и чувствовал себя несчастным, если никого не мог сделать счастливым.

«Женюсь!» — решил он.

— Ты не должен так поступать, — тихо возразила Наташа. — Это будет неправильно. Нечестно. С моей стороны.

— А я не бескорыстно, — отвечал он. — Я бизнесмен и взамен попрошу тебя об одной услуге.

— Но я, кажется, ничего не могу для тебя сделать… только любить.

— Нет, можешь. Разреши усыновить Петра.

Растроганная Наташа расплакалась, и вопрос был решен.

Петя стал Владимировичем и получил фамилию. Львов.

А каково было его подлинное отчество, никто и никогда больше не вспоминал…

Никто, кроме многочисленной иногородной родни, которую с каждым годом все сильнее заедало, что разросшееся до фантастических масштабов состояние Владимира Павловича Львова будет предназначено не кровным родственникам в лице их самих и их отпрысков, а какому-то безродному самозванцу.

Вопреки пессимистическим прогнозам врачей Наталья прожила еще целых пять лет. Быть может, держалась она за счет того, что муж щедро вливал в нее собственную энергию, а однажды даже и кровь в буквальном смысле — когда понадобилось экстренное переливание.

Он навсегда запомнил тот день: они лежали рядышком, соединенные прозрачными трубками, и у них была общая кровеносная система.

Наташа еле слышно прошептала:

— Теперь я немножко ты.

— Не надо! — ужаснулся он. — Какой кошмар, если женщина немножко мужчина!

Знал бы он тогда, что через несколько лет полюбит женщину, которой в детстве хотелось быть д’Артаньяном! Женщину-бойца, презирающую женскую слабость.

Но это случится уже после Наташиной смерти…

Ничего общего не было у Ирины с Натальей.

Вместо слабости и покорности — страсть и напор.

Вместо смирения перед болезнью — яростная жажда жизни.

Вместо тихой, затаенной грусти — стремительность, вырывающаяся наружу даже тогда, когда Ира была еще ограничена в движении.

И эта иная женщина сводила Владимира Львова с ума. А он-то до встречи с ней считал себя однолюбом!

Ему нравилось в ней все. Даже то, как она передвигается на костылях, на которые встала задолго до предсказанного докторами срока. И руки у нее еще не действовали, но все же она ухитрялась как-то опираться на подушечки костыля подмышками. Это были чудеса эквилибристики.

Владимир любовался тем, как она переставляет деревяшки, такие неуклюжие сами по себе — как будто не инвалид заново учится ходить, а цирковая артистка выступает с рискованным номером. Все время на грани падения, но неизменно — с улыбкой победительницы. Они подружились. Однако о любви Львов не решался сказать ни слова… так же как и о том, что он является виновником ее увечий. Львов таил в глубине души два признания. И оба казались одинаково трудными.

А выздоравливающую, казалось, совершенно не заботило то, какие противоречивые чувства испытывает этот добрый человек, отчего-то взявшийся выхаживать ее.

Сам ведь захотел, никто его не вынуждал. Ну и спасибо!

Она постоянно думала о другом: почему больше не приходит Андрей.

Ну, Самохин забросил ее — это понятно. От калеки в команде мало толку, а Костик — так между собой звали спортсмены Константина Иннокентьевича — впустую время тратить не станет. Ему надо срочно кого-то подготовить «к Европе». На золото, конечно, команде рассчитывать уже не приходится, но пусть хоть полного позора не будет!

Андрюша — иное дело. У них любовь. Такая, какую только в кино можно увидеть, сияющая и бурная.

Раз он не приходит, значит, с ним что-то случилось. Может, авария, как и с ней?

Что, если, выходя из клиники после того единственного посещения, он был в таких расстроенных чувствах, что пошел через улицу на красный свет?

Проклятый красный свет, одни несчастья от него! Но красные тюльпаны так хороши…

Вот уж чем я никогда не отличалась — так это сентиментальностью.

Но почему, когда цветы начали засыхать, это показалось мне зловещим предзнаменованием?

Я вынула их из воды и вложила между страницами книги… Как будто хотела продлить им жизнь.

Черт побери, ненавижу всяческие гербарии! Однако и выбросить букет не смогла. Ведь его принес Андрей!

Андрюша, где же ты? Где ты, любимый?

— Владимир Павлович, подпишите эти счета!

— Алексей Иванович подпишет.

— Владимир Павлович, к вам делегация из Сан-Франциско.

— Иван Алексеевич примет.

Дела своего благотворительного фонда Львов практически полностью переложил на двух заместителей. У него имелась на это уважительная причина. Его посетила любовь.

Каждое утро он собирался в клинику, как на службу.

По состоянию здоровья Ирина уже не была «клиенткой» реанимации, однако ее не стали тревожить переводом в общее хирургическое отделение и оставили в той же отдельной палате.

Медперсонал, прежде относившийся к ней с опаской, теперь был рад ее присутствию.

— Мы обзавелись штатным психотерапевтом, — балагурили в отделении.

Словно птичка, прыгала она по коридорам и заскакивала в палаты самых безнадежных больных, грубовато покрикивая на них:

— Чего разлегся? Не надоело койку пролеживать? Пора вставать, а то со скуки окочуришься!

Как ни странно, перспектива «окочуриться» от скуки, а не от недуга, оказывалась для пациентов невыносимой, и они начинали активно сопротивляться болезни. В результате — у одного кардиограмма вдруг улучшится, у другого сахар в крови внезапно нормализуется.

Одной пожилой женщине Ира просто-напросто запретила умирать:

— Не смей, бабка! Совсем сдурела? Глянь в окно: весна!

И та… послушалась. Выписали ее вскоре.

Рыжий клоун на ходулях, поднимающий людям настроение…

Глава 9

ОТЦЫ И ДЕТИ

— Володечка Павлович, к вам гости!

— Некогда, Зинаида Леонидовна, мне идти пора.

— Родные ваши!

— Останьтесь за хозяйку, Зина. Примите их, покормите и так далее.

— Все будет сделано! По высшему разряду! Уж я расстараюсь!

Родные… Какое странное слово. Только любимому человеку мы можем сказать «родной мой» или «родная моя»…

А тут ты вынужден принимать кого-то малоприятного только из-за того, что твой троюродный брат женился на чьей-то там четвероюродной племяннице… или деверь породнился с шурином… Словом, седьмая вода на киселе.

Ничего общего нет у них с Владимиром, а вот ведь едут да едут! И постоянно чего-нибудь выпрашивают: походатайствовать за них в высоких инстанциях, денег одолжить — без отдачи, как правило. Ему не жалко, но… Не имей он денег и положения, они ведь и носу бы сюда не казали! Мелко, противно.

Иные просто используют его московскую квартиру как перевалочный пункт — эдакую транзитную станцию между Киевом и Владивостоком, Норильском и Сочи.

Это еще куда ни шло, но транзит частенько затягивается на неопределенное время: мы, дескать, передумали и проведем отпуск здесь, в столице. Ты рад этому, не правда ли, хлебосольный хозяин? Попробуй только не обрадоваться, мы тебя ославим на всю Россию-матушку как жмота, скупердяя и грубияна.

А раз мы осчастливили тебя своим присутствием — вынь да положь энную сумму на наше содержание. А детишкам нашим на гостинцы? Они ведь тебе не чужие…

Вот и подкармливал периодически Владимир деверей да шуринов, сватов да братьев, а аппетиты у них были нечеловеческие…

Наспех поздоровавшись с какими-то кузеном и кузиной из Андижана, которых он прежде, кажется, никогда не видел, Львов выскочил из парадного, и золотистый «сааб» покатил его к больнице.

Эх, Владимир Павлович! Лучше бы вы задержались дома в этот день!

Не следовало вам оставлять в квартире незнакомых людей, даже называющих себя вашими родными!

Но, как говорится, знал бы, где упадешь, — соломки бы подстелил. Увы, у городских жителей обычно не имеется запаса соломы…

Вернувшись к вечеру, он застал вполне идиллическую семейную картину: Зина с прибывшими родичами попивали чаек в гостиной, под огромным персидским ковром.

Экономка нашла с гостями общий язык: все трое оживленно обсуждали, как сложно стало нынче жить и как, напротив, сладко жилось в прошлом.

— Петя дома? — спросил Владимир.

— Убежал куда-то, — доложила Зинаида. — Я говорю: уроки сделал? А он…

Тут ее подбородок — а вместе с первым и намечающийся второй — обиженно задрожал.

— Нахамил?

Родичи наблюдали эту сцену с плохо скрываемым любопытством. «Вот, — было написано на их лицах, — результат неразумного усыновления. Как волчонка ни корми… наши дети так бы себя не вели…».

Владимир не стал развивать тему.

— Ладно. Придет — разберемся.

Но в одиннадцать Пети все еще не было. И в полночь тоже. Не вернулся он и к рассвету.

А в девять утра раздался телефонный звонок:

— Майор Ковалев. Двадцать четвертое отделение милиции.

«Какой-то идиот шутит, — подумал Владимир, измотанный бессонной ночью. — Майор Ковалев — это из Гоголя. Тот несчастный майор однажды, к величайшему своему изумлению, увидел, что у него вместо носа совершенно гладкое место! Но у меня, Владимира Львова, пропал не нос, а сын!»

— Перестаньте хулиганить! — гаркнул он в трубку. — Я вызову милицию!

— Это милиция вас вызывает, а не вы ее. Говорю же — майор Ковалев. Двадцать четвертое отделение. Квартира Львовых, я не ошибся?

— Да! Да! Что? Петя?

— Жив, жив, не волнуйтесь. У нас. Все в порядке: задержан за незаконное хранение оружия.

— Ничего себе в порядке! Я подъеду?

— Ха-ха, можете не ехать.

— Да в чем дело?!

— Можете запросто дойти пешком. Мы в двух шагах от вас. — И майор Ковалев, юморист в милицейской форме, продиктовал адрес отделения.

Петя сидел понурый, старательно ковыряя прыщик на щеке, и объясняться с отцом не хотел.

Майор же Ковалев, красноватый нос которого красовался на положенном ему месте, выложил перед Львовым изъятое у подростка оружие:

— Полюбуйтесь, родитель.

Этим предметом действительно нельзя было не залюбоваться: Львов сразу же узнал один из ценнейших экспонатов своей коллекции. Подлинный испанский мушкет шестнадцатого века, украшенный тончайшими резными пластинами из слоновой кости, занимал письменный стол от края до края.

— Калибр двадцать три миллиметра! — сурово изрек майор, как будто оглашал окончательный и не подлежащий обжалованию приговор.

Петя молчал, угрюмо сопя. Теперь он отвлекся от прыщика и переключился на ноготь, который пытался обгрызть до самого основания.

Владимир понял, что выяснение родственных отношений нужно отложить: сейчас надо выручать ребенка.

— Разве это оружие? — изумленно спросил он. — Это произведение искусства. Из него и стрелять-то нельзя. И пуль таких уже в природе не существует, и запал у него — фитильный.

Ковалев почувствовал себя уязвленным. Его, кажется, обвиняют в невежестве?

— А в качестве дубинки? Да им можно человека с одного удара уложить! Старушку какую-нибудь… К тому же вместо фитиля несложно использовать зажигалку. А таковую мы тоже изъяли у гражданина Львова Петра Владимировича!

После чего он предъявил родителю яркий желтенький «Крикет».

— Ты что, курить начал, Петя? — нахмурился отец. — И давно?

Подросток ухмыльнулся:

— С третьего класса примерно.

Вместо того чтобы его отчитывать, Львов обернулся к милиционеру.

— Вот видите! — торжествующе объявил он. — Зажигалка у него для курения, а не для стрельбы! Сигареты ведь, наверное, тоже изъяли?

— Ну, — нехотя согласился Ковалев. — Дорогие смолит, стервец. Не всякому такие по карману.

Львов намек понял.

— Сигареты и зажигалку вы оставьте себе, с курением сыну придется завязать. Да, кстати, — как бы случайно вспомнив, спохватился он. — Я прихватил Петино свидетельство о рождении: может, анкетные данные требуется уточнить?

И он передал майору зеленую клеенчатую книжицу, щедро начиненную зеленоватыми же хрустящими купюрами американского происхождения.

Не выступал ли раньше Ковалев в качестве артиста оригинального жанра? Он еле заметно шевельнул предплечьем, и свидетельство вдруг оказалось лишенным посторонних предметов. Куда там до него Акопяну или Кио!

— А! Так Петр Владимирович — несовершеннолетний? — произнес майор с видом глубочайшего изумления, как будто прежде не наводил никаких справок. — Ваше счастье, родитель! А то бы… знаете… меры пресечения…

— Да-да, — подыграл Львов. — Ему только тринадцать. Но я вам обещаю: меры пресечения приму сегодня же! У меня с армейских времен сохранился ремень. Знаете, с такой увесистой тяжеленькой пряжечкой…

— Как не знать! — Настроение у Ковалева заметно поднялось. Исчезнувшее содержимое Петиной метрики, перекочевавшее в карман серого кителя, согревало ему душу. — Только вы уж не обманите, пресеките! Отбросьте отцовскую жалость!

— Непременно! — Владимир долго тряс его руку — руку искусного фокусника. — Со всей отцовской суровостью! По максимуму! Я, знаете ли, по складу характера Тарас Бульба!

Поистине бессмертны ваши персонажи, многоуважаемый господин Гоголь!

— А протокольчик задержания я порву. — И майор проделал это на глазах присутствующих.

— Очень вам признателен.

— Зачем разводить излишнюю бюрократию?

— Вот и я о том же.

— Ружьишко заберите. Кому оно тут нужно, раз из него и пальнуть нельзя! Рухлядь…

— Благодарю. Оно мне дорого как деталь интерьера. Единственный огнестрельный экземпляр в моей коллекции. Остальное — холодное оружие.

— Ну-ну. Холодное тоже от детей лучше подальше держать.

— Учту. Спасибо.

Львовы вышли на Самотеку, где действительно все само текло, журчало и переливалось.

Пригревало веселое весеннее солнце, и почки на старых деревьях из последних сил сдерживали рвущуюся наружу юную зелень, как чопорные нудные няньки.

А на газоне сквера, за чугунными решетками, садовники уже высадили рассаду голландских тюльпанов. Правда, цветы еще не раскрылись, но по оттенку плотных бутонов можно было угадать: они будут красными.

— Посидим? — предложил Владимир. — Тепло.

— Как хочешь, — равнодушно отозвался Петька.

— Домой неохота. Там эти… родичи наши.

— Да. Родичи. — Он помолчал и добавил: — Твои.

Парнишка смотрел куда-то в сторону, бултыхая ногой в глубокой луже.

— В чем дело, сын?

— Да ни в чем… хм… родитель.

— Петька! Ты что, правда поверил, что я тебя собираюсь… солдатским ремнем?

— А что, можно и ремнем. «По-отцовски».

— Петь!

Подросток с вызовом поглядел на него и развязно попросил, как у незнакомого прохожего:

— Дядь, а дядь! Закурить не найдется?

Владимир недоумевал. Что могло случиться? Еще вчера, с утра, все было в порядке.

Конечно, Петя часто доставлял неприятности. В школе на родительских собраниях его фамилия стала притчей во языцех: «Львов довел до истерики преподавательницу физики, Львова в этой четверти не аттестуют по химии, Львов прогулял контрольную и других детей за собой сманил…»

Отец тем не менее всегда находил с ним общий язык. По крайней мере, Владимиру так казалось.

Но сегодня… Что значит это «дядь, а дядь»? И этот вызывающий тон? И главное — где и зачем он бродил ночью со старинным мушкетом?

Может, просто возраст трудный? Но ведь возраст меняется не в одночасье.

— Ладно. Не хочешь говорить — не надо.

И тут Петьку понесло.

— А о чем мне с вами разговаривать, дяденька? — выкрикнул он плачущим дискантом. — Вы мне, собственно, кто будете? А я вам кто? Подкидыш? Пожалели меня, да? В грязи подобрали? Отмыли от помоев, продезинфицировали и стали холить и лелеять? Как уличную собачонку? А я не согласен ходить перед вами на задних лапках!

— Постой-постой. — До Владимира начинало медленно доходить. — Ты где всего этого набрался? Это же… это ведь непристойность. Ты послушай себя!

— Хватит, наслушался. Вы мне, дяденька, столько лет лапшу на уши вешали! Как моя настоящая фамилия? Не Львов, нет! Иванов? Петров? Сидоров? Может, Собакевич?

Владимир нервно взвел курок испанского мушкета, будто готовился застрелить наповал невидимого врага. Но не имелось у него ни пуль двадцать третьего калибра, ни фитильного запала. А потому пришлось взять себя в руки.

— Из твоего монолога, — ровно, бесстрастно резюмировал он, — я понял две вещи. Первая — что вы проходите по литературе Гоголя. Он гений, бесспорно. Колоритный персонаж Собакевич, да? И второй вывод: ты вчера пообщался с нашими драгоценными родственниками.

— С твоими. То есть, — спохватился Петя, — с вашими, дядя. Ко мне они никакого отношения не имеют. Я вам неродной.

— И они, — будто не слыша его, продолжал Львов-старший, — открыли тебе глаза, так? Выложили напрямик всю правду-матку. О твоем усыновлении.

— А что, скажете, соврали? А покажите-ка мое свидетельство о рождении! Почему я своих документов никогда не видел?

— Пожалуйста. Собственно, я и не прятал его.

Петя не сразу раскрыл зеленую книжечку. Страшновато было. Владимир заметил, что его плохо вымытые руки с обгрызенными ногтями мелко дрожат.

Наконец мальчик начал читать:

— Львов… Петр… Владимирович? Дата рождения… Родители… так… Вот! Отец: Львов Владимир Павлович. — Он даже задохнулся. — Соврали?! Папка!

Львов с грустью и нежностью смотрел на этого пацана, столь непохожего на него.

От Натальи Петя унаследовал много. Но еще, наверное, не так уж мало и от своего настоящего, так сказать, биологического отца. Сколько бы сил и любви ни вкладывал Владимир в его воспитание, характер у Петьки ничуть не исправлялся. Наверное, такой уж набор генов передал ему тот подлец, недостойный звания мужчины, который бросил тяжело больную жену с младенцем на руках и больше никогда не объявлялся.

Мальчик взрослеет и, наверное, имеет право узнать, как обстоят дела. Хватит ли у него силенок достойно пережить это известие? Но ведь доброхоты все равно проболтались. Кто их, мерзавцев, за язык тянул?

— Пап, так они соврали! Вот сволочи!

— Сволочи — это точно, — кивнул Владимир. — Но они не соврали, Петя.

Петя завертел головой, как будто уворачиваясь от налетевшего на него роя пчел. Казалось, он не в силах переварить такой поток противоречивой информации.

— Значит, это ты… вы врали мне всегда! А как же… свидетельство?

— Его, Петя, при усыновлении переписывают в загсе заново.

— И вы мне не отец! Отправьте меня в детский дом тогда.

— Скажи… разве я такой уж плохой человек?

— Да нет. Хороший, чего там. Но…

— И какие же у тебя «но»?

— А на фиг я вам сдался! Я… во мне… чего вы хорошего нашли? Вон директриса при всех объявила, что Львов — отпетый.

— Ага! Все-таки Львов? Не Иванов, Петров, Сидоров? И не Собакевич?

— Ну… не знаю.

— Кстати, девичья фамилия твоей мамы Катенина. Через три года, при получении паспорта, можешь поменять. Если так уж категорически не хочешь быть моим сыном.

— Я разве говорил, что не хочу? Катенина… Петр Катенин… — Он как бы примерял к себе это новое созвучие. — А почему я никогда не знал?

— Но мама сменила фамилию, когда мы поженились. Хотела, чтобы все было так… как было. И я так хотел. И я был рад, что у меня появился сын.

— А сейчас?

— И сейчас рад.

— Но я вас извожу!

— Да уж, с тобой не соскучишься. А без тебя… соскучишься.

Петька кинул на приемного отца косой взгляд: не врет ли? Владимир не врал.

Пауза затягивалась, и тогда Львов-старший перевел разговор на другое:

— Мушкет-то зачем спер? Он же не в кондиции.

— Сам не знаю… Я ведь решил насовсем из дома уйти. Загнать хотел… старинная вещь… или просто сломать. Даже попробовал, но он крепкий!

— Естественно. Тогда мастера не халтурили, Их бы сразу из гильдии выкинули.

— Мушкет, — задумчиво произнес Петя. — А я думал, это просто ружье.

— Ха! Ружье! Да из такого сам д’Артаньян палил. Неудобно, правда: после каждого выстрела перезаряжать нужно. Поэтому мушкетеры все больше шпагами…

Мушкетеры, шпаги, фехтование… Ирина! Львова будто током ударило.

Он давно должен быть в больнице!

Владимир занервничал, и Петька уловил это. Гены генами, но, видно, за десять лет даже между неродными по крови людьми устанавливается какая-то тонкая связь, потому что сын задал вопрос — и почти попал в точку. Почти!

— Пап, а ты не женишься на этой…

Владимир вздрогнул: не вслух ли он только что произнес дорогое имя?

— На какой «этой»?

— На Зинаиде?

Такого раскатистого смеха, какой раздался вслед за этим, скверы на Самотеке никогда еще не слышали!

Может быть, именно этот хохот сотряс толстые многолетние деревья так, что почки вдруг полопались и на головы обоих Львовых посыпались липкие тополиные кожурки.

Петька присоединился к отцу — сначала робко, потом все громче и звонче:

— Ой, папка! Ой, не могу!

— А-ха-ха, на Зинаиде! Ну ты и брякнул, сын!

— Клаудиа… хи-хи-хи… Шиффер!

— Красавица! Неотразимая!

— Моя… хи-хи… мачеха!

— Моя… ха-ха… дражайшая супруга!

Тяжесть свалилась у обоих с плеч. И дышалось им так легко!

Какой же он ароматный, прогретый весенний воздух старых московских скверов!

— Руки вверх!

Приехавшие кузен с кузиной в ужасе шарахнулись к персидскому ковру и застыли с поднятыми руками.

В дверях стоял Петька с мушкетом наперевес и целился в них. За его спиной невозмутимо и одобрительно улыбался Владимир.

Вот громко щелкнул взводимый курок…

— Уб… уберите! Гл… глупые шутки! — засипели незадачливые родственники. Они же не знали, что в этом начищенном стволе нет пуль, и вообще, запал у мушкетов фитильный.

Зинаида, которая только что дружески ворковала с гостями, моментально оценила обстановку и приняла сторону хозяина: встала с ним плечом к плечу.

— Вон отсюда! — скомандовал Петя.

Но они только присели в испуге и не двинулись с места: черная дырочка ружейного дула гипнотизировала их.

Тогда зарокотал бас Владимира:

— Слышали, что сказал хозяин, Петр Владимирович Львов?

По стеночке, по периметру гостиной, родичи начали бочком двигаться к выходу.

Кузену помог Львов-старший: сгреб его за шиворот и выкинул на лестничную клетку.

— Даму тронуть — не в моих правилах, — прокомментировал он. — Зина, вы не поможете?

Экономка просияла: наверное, расценила это как свое зачисление в члены семьи.

— Кар-рамба! — издала она неизвестно где слышанный пиратский клич и, подскочив к кузине, стала выталкивать ее чувствительными пинками по мягкому месту. А коленки у Зинаиды Леонидовны были отнюдь не такими эфемерными, как у хилой, сидящей на диете Клаудии Шиффер!

— А наши вещи, а наши вещи! — закудахтала выгоняемая.

— Ждите на улице, — громыхнул Владимир. — Только не под самым балконом.

Он с треском отодрал липкую ленту, которой на зиму была заклеена балконная дверь, чтоб не дуло, вышел на свежий воздух и, с чувством размахнувшись, швырнул вниз два увесистых чемодана: видно, родня рассчитывала гостевать в этой квартире долго, одеждой запаслись с лихвой.

Подобрал ли кто-нибудь багаж с тротуара — ни Львовых, ни Зинаиду не интересовало.

Через открытую балконную дверь в квартиру Львовых ворвался весенний воздух с Большого Каретного. Чистый сквозняк прогулялся по анфиладе комнат, чтобы от непрошеных гостей в доме и духу не осталось!

Одно трудное признание было Владимиром сделано: они с Петей выяснили и утрясли степень родства.

Оставались еще два, не менее трудных — для Ирины.

«Признаваться — так уж всем и во всем, — решил Львов. — Семь бед — один ответ. Поеду!»

И пока золотистый «сааб» бесшумно мчал его по Москве, он подыскивал лучшие, самые точные слова. Даже вслух репетировал:

— Ирина, выслушайте меня…

Нет, это нудно. Лучше с ходу:

— Я негодяй, но я вас…

Плохо…

— Возьмите костыль и разбейте мне голову!..

Идиотизм полный. Все-таки лучше положиться на вдохновение: авось да получится сносная импровизация!

Однако судьба — более искусный импровизатор, нежели человек. Объясняться Владимиру не пришлось. Видно, день у него выдался такой неудачный: Петькины выверты оказались нынче не последними неурядицами.

В больнице его встретили насмерть перепуганные медики. Они не знали, как отчитаться перед «благодетелем».

— Не углядели, — лепетал главный врач. — Не обессудьте, Владимир Павлович!

Львов похолодел.

— Что!.. Умерла?

— Удрала!

Не веря своим ушам, Львов кинулся в палату. Она, естественно, оказалась пустой.

А окно — слава Богу, первый этаж! — распахнуто настежь. И ветерок играл обрывками желтой бумаги, которой рама была оклеена на зиму.

Глава 10

ТЯЖЕЛЫЙ РОК

Какой позор! Мне, точно дряхлой развалине, уступают место в транспорте. Я инвалид, урод, калека!

Как они все глядят на меня!

Вот бабушка проталкивается сквозь толпу. Может, хоть один нормальный человек нашелся! Я вскакиваю:

— Садитесь, пожалуйста!

Но старушка не торопится занять мое сиденье. Она копается в потертой кошелке и… протягивает мне сотенную бумажку:

— Возьми, бедненькая!

И такой у нее героический вид при этом, точно подвиг совершает! Как же, последнее отрывает от себя!

Ой, что это! Все окружающие, как по команде, тоже начинают рыться в карманах да сумочках.

И только одна дама в норковой шапке — дура! Весна на дворе! — скрипит на весь трамвай:

— Да она ряженая! Они профессионалы, эти нищие! Знают, как на жалость бить. Бинтами вот так обмотаются… А наивные люди подают Христа ради!

На нее шикают, обвиняют в бессердечии, и я выпаливаю:

— А ты догадливая, дурища! — и хлоп ее загипсованной рукой по плечу. — Я и правда не бедствую!

На первой же остановке приходится спасаться из вагона бегством, но это мне нравится куда больше, чем собирать милостыню.

Иногда на Ирину все-таки накатывала робость. Как, например, сейчас, когда лифт поднимал ее к квартире Андрея.

Вот его дверь.

А изнутри почему-то доносится музыка…

Тяжелый рок. Он всегда его любил.

Рассказывал, что даже новорожденным младенцем не мог без него заснуть, и матери приходилось долго крутить ручку приемника, ловя нужную волну. В те годы эти напористые ритмы считались «буржуазными и разлагающими», по советскому радио их не передавали, и записей тоже не было в продаже. А «вражеские» радиостанции беспощадно глушились.

Если Андрюше сейчас плохо, если он болен, если он весь разбит, как и Ира, то вполне возможно, что слушает этот грохот в качестве успокоительного. Как и она, не хочет травиться погаными транквилизаторами.

Но сейчас войдет Ира и сядет у его постели. И тогда ему сразу станет легче.

Она уже вполне «ходячая» и даже «бегучая», пусть даже и на костылях. Она будет за ним ухаживать.

«Это неправда, что у Овнов мало терпения, — думала Ирина. — Я способна стать отличной сиделкой. Да я ночей спать не буду! Сколько понадобится — столько и пробуду возле него. Возле Андрюши. Моего любимого…»

Ира позвонила. Никто не открыл.

Какая же она глупая! Он ведь не может встать!

Но… неужели его могли бросить одного? Неужели товарищи по команде не догадались хотя бы установить поочередное дежурство? Какая черствость, мушкетеры называется! «Все за одного…»

Ире не пришло в голову, что возле нее тоже никто из спортсменов не дежурил.

Но она — иное дело. Она — сама, все и всегда сама. Даже этого странного Владимира Павловича не звала, по собственной воле приперся неизвестно откуда.

На всякий случай Ирина еще постучала — сначала загипсованным предплечьем, потом набалдашником костыля.

Бесполезно.

Тогда она поступила так, как и должен был поступить истинный Овен: отковыляла к лифту и с разбегу врезалась в дверь плечом.

Немыслимая боль пронзила все тело, с головы до пят. В глазах потемнело. Пришлось опуститься на порог и привалиться к косяку, чтобы прийти в себя.

Однако искомый результат был достигнут: язычок хлипкого английского замка выскочил из гнезда.

Плотные гардины были задвинуты, в квартире царила полутьма, в которой, точно бесноватые призраки, метались какие-то тени.

Одна из них показалась Ирине знакомой: высокую, плечистую фигуру Андрея она узнала бы и в кромешном мраке. Он с упоением танцевал, извиваясь и изгибаясь.

А вокруг него, с неменьшим упоением, выплясывали девицы. Андрей был для них единственным кавалером.

Вот он изобрел новое па: притягивать к себе и целовать в губы каждую из партнерш, по кругу, по часовой стрелке. А потом — то же, но против часовой.

И они взвизгивали на разные голоса, млея от восторга.

Ирина наблюдала из темноты, никем не замеченная. Ишь, увлеклись, даже не обратили внимание, что у них выломали дверь!

Ее мозг фиксировал все мелочи.

Выпивка отсутствует. Естественно, скоро чемпионат, Андрей не дурак, чтобы травиться перед соревнованиями и нарушать свою идеальную координацию.

Гостьи — все знакомые. «Товарищи по команде»! Оказывается, они все же установили тут дежурство, да не поочередное, а коллективно-массовое.

Резвились здесь в основном саблистки, но затесалась и рапиристка, малолетка Вика Соболева. Эта все пыталась поменяться с кем-то из подруг местами и быть поцелованной вне очереди.

А Андрей-то, Андрей… Он не навещал ее только потому, что у него были более приятные занятия!

«Так и есть, — с холодным отчаянием подумала Ира. — Он действительно болен. Безнадежно болен. Душевнобольной. То есть душа у него больна. Или даже она уже умерла и реанимации не подлежит». А потом у нее внутри что-то вскипело и в один миг достигло критической температуры.

Она проковыляла к окну и не раздвинула, а сорвала гардину вместе с карнизом-струной.

— Вы! Кроты! На улице солнце!

Ира так громко это выкрикнула, что заглушила даже хард-рок. Танцующие застыли в нелепых позах, как в детской игре «замри — отомри».

А музыка гремела, стучала, била по нервам! Никто не догадался нажать кнопку магнитофона.

Андрей так и стоял в кружке потных девиц, онемев.

Ирина проковыляла к центру комнаты, стуча по паркету костылями, и загипсованной рукой оттолкнула парня к стене, заняв его место.

— Подвинься, любимый, — ледяным тоном произнесла она. — Сейчас мое соло.

Выждала несколько тактов и, едва начался новый музыкальный квадрат, резко раскрутилась на месте, опираясь на один костыль, а другой держа горизонтально.

Набалдашник описал круг с такой скоростью, что рассек воздух со свистом. Так, наверное, раскручивал свою пращу юный бесстрашный пастушок Давид, выходя в одиночку на бой с грозным Голиафом. Тот самый пастушок, что впоследствии стал легендарным царем Давидом…

Если бы девицы не шарахнулись мгновенно в стороны, им бы не поздоровилось. Счастье, что все они были ловкими спортсменками, умеющими уклоняться от ударов. Кто-то из них ударился об угол мебели, кто-то упал на пол и прикрыл голову руками, кто-то вжался в угол.

— Испугались калеку? А? — взвизгнула Ирина, все кружась и кружась, как в шаманском танце войны.

Она действительно была ужасна и опасна сейчас — та, кому совсем недавно жалостливые старушки предлагали милостыню.

Девчонки, у которых пути к отступлению были отрезаны безостановочным вращением костыля, с надеждой смотрели на Андрея. Кому, как не ему, остановить этот приступ бешенства!

А он и сам боялся. Тем более что было ясно: именно его поведение вызвало взрыв.

Но репутация кумира и лидера! Реноме отчаянного храбреца! Их тоже не хотелось терять.

— Уймись, Ирка, — попросил он.

И она тут же унялась. Боевой костыль уперся в пол рядом со своим мирным собратом.

Она смотрела на Андрея в упор, и ей было глубоко безразлично, что девицы ползком пробираются к дверям, торопясь оставить их наедине.

Ее тонкие ноздри раздулись, и она коротко выдохнула:

— Предатель.

Грохотал тяжелый рок, и лишь по движению его губ она поняла, что он бормочет:

— Я… объясню…

— Не требуется! — громко и отчетливо возразила Ира.

И, гордо выходя сквозь ею же выбитую дверь, на миг обернулась и подвела итог:

— Тварь!

Не стала дожидаться лифта, который только что увез вниз компанию подружек ее бывшего любимого. С трудом переставляя костыли, двинулась по лестнице, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку.

Она спасалась бегством с этих нежданных танцулек, как Золушка с королевского бала, только на ногах у нее вместо хрустальных туфелек были негнущиеся гипсовые формы, почерневшие после похода по ручьям и лужам.

И еще одно отличие: никто не пытался ее догнать.

Эта сказка заканчивалась иначе, чем у Шарля Перро: не Золушкина карета превратилась в тыкву, и не лакеи в крыс, а сам принц, ее прекрасный принц оказался оборотнем. Потому он и не кинулся ей вслед.

Только все тише, тише звучала за спиной так никем и не остановленная музыка — тяжелый рок.

…Рок — одно из ведущих направлений современной музыки. Тяжелый рок — его разновидность.

Рок в античной мифологии и литературе — судьба, предначертанная человеку богами; неизбежность, спастись от которой невозможно. Тяжелый рок — соответственно тяжелая судьба…

Почему в энциклопедических словарях ничего не написано о неразрывной связи обоих значений?..

Глава 11

КУВАЛДА

— Мама! Мамочка! — зовут обычно люди любого возраста, когда им невыносимо плохо.

Ирина же повторяла другое:

— Тамара Степановна! Де Тревиль…

Быть может, первый раз в жизни она не могла справиться со своими невзгодами самостоятельно.

До сего дня мысль об Андрее поддерживала ее, теперь Ира этой поддержки лишилась.

Сейчас она уже не походила на неунывающего рыжего клоуна на ходулях, и ее походка вовсе не напоминала цирковую эквилибристику. По улицам тащился самый настоящий инвалид неопределенного возраста.

Самой же ей казалось, что она резко прибавила в весе и стала толстой квашней, так как едва могла тянуть свое отяжелевшее тело вслед за костылями. Подошвы гипсовых «валенок» с противным шарканьем волоклись по асфальту, стираясь и истончаясь. Оборванные, заскорузлые концы грязных бинтов топорщились в стороны, как рассохшееся папье-маше.

— Один за всех, — шевелила она губами, и люди шарахались в стороны, думая, что эта калека еще и не в себе. — Один без всех… Один, брошенный всеми… Все за одного — все, покинувшие одного. Самого достойного!

Нет, не себя она имела в виду, а… госпожу де Тревиль. Капитана королевских мушкетеров, от которого отвернулись лучшие бойцы его полка, выбрав себе по окончании интерната других покровителей и предводителей.

Могли автор «Трех мушкетеров» предвидеть, что даже д’Артаньян однажды предаст де Тревиля? Никогда! Это нарушило бы все каноны жанра…

Однако жизнь — не книга, в ней случается всякое.

Но и в жизни существует закон справедливого воздаяния: добром за добро, злом за зло. Однажды предав, сегодня Ирина на собственной шкуре испытала, что такое предательство. Больнее, наверное, ничего не может быть. Однако брошенный бумеранг не может не вернуться.

Так мне и надо! Что посеешь, то и пожнешь…

И теперь она сама точно не знала, с какой целью идет к Тамаре Степановне: попросить помощи и утешения или… повиниться в прошлых грехах?

…Та же девичья фигура, та же безупречная осанка, те же длинные стройные ноги, обтянутые молодежными джинсами-стрейч. Но лицо… Годы берут свое, они беспощадны.

Кожа стала тонкой, как папиросная бумага. И морщинки, целая сеть мелких морщинок. Особенно частые — от носа-картошки к уголкам сжатых губ.

Тамара Степановна могла бы выглядеть моложе, привлекательнее, но она всегда презирала косметику.

— Полюбите нас черненькими, — бывало, усмехалась она. — А накрашенными нас всякий дурак полюбит. Вот именно, только дураки на грим и клюют… И вообще, жаль тратить драгоценное время на мазню.

Белые-белые волосы, а стрижка все такая же — мальчишеская. Ей идет.

Но глаза — надо же! — сияют, как прежде. Несмотря на то что жизнь повернулась к Тамаре Степановне не самой лучезарной своей стороной. Как это ей удается?

— Здравствуйте. Узнаёте меня?

— Еще бы! Такие рыжие не на каждом шагу попадаются. Но даже напяль ты паранджу, я бы по одним переломам догадалась: д’Артаньян! Не можешь не влипать в истории, Иришка.

Иришка… Это ласковое, уменьшительное имя больно резануло Иру по сердцу.

Уж не склерозом ли страдает госпожа де Тревиль? Уж не запамятовала ли она, как с ней обошлась в свое время ее самая перспективная ученица?

— Входи, садись, — как ни в чем не бывало пригласила хозяйка. — В ногах правды нет. Особенно в сломанных. Сейчас приготовлю поесть. Небось от скудных больничных харчей сбежала?

— Откуда вы знаете, что сбежала?

— Нетрудно догадаться. Не первый день знакомы.

Да уж, не первый… Десять лет…

Самохин появился в тот день, когда Ира выиграла юношеский кубок «Золотая шпага». Ни днем раньше.

Он всегда действовал наверняка и терпеть не мог приобретать котов в мешке.

— Переходи в ЦСКА, девочка, и у тебя будет все.

Она знала, что это правда. Каждый имеющий отношение к фехтовальному спорту это знал.

Константин Иннокентьевич в самом деле обеспечивал своим питомцам все: от материального благосостояния до самой заветной мечты каждого спортсмена: участия в Олимпийских играх.

Он был пробивным, тараном, непревзойденным дипломатом, имеющим связи в самых верхах спортивной администрации.

Но Ира не знала тогда, что Самохин имел еще один выдающийся талант: таскать вкусненькие каштаны из огня чужими руками. Ни один из его именитых учеников не был воспитан им с детства, у каждого вначале был другой тренер.

Константин же Иннокентьевич всегда приходил на готовенькое и собирал под свое крыло лишь тех ребят, за кем уже числились более или менее громкие победы.

— Но… как же Тамара Степановна? — спросила тогда наивная Первенцева.

— А что Тамара? Мавр сделал свое дело, мавр может удалиться. Она в тебя уже вложила все, что могла. Поверь, я могу гораздо больше! Ты ведь не думаешь остановиться на достигнутом?

— Конечно нет.

— Тогда решайся!

— Спасибо, я подумаю.

— Подумаю! Ты кто — философ или спортсменка? Роденовский мыслитель, тоже мне!

И он продолжил уже другим тоном, непреклонным и требовательным:

— Сейчас или никогда. Смотри, я дважды не повторяю. Не тебя, так другую девчонку возьму.

Ира стояла, держа под мышкой заветный кубок, о котором так давно мечтала. Вся ценность его в этот миг померкла для нее в сравнении с теми будущими наградами, которые она могла бы завоевать под руководством этого невзрачного, толстеющего человека в бейсболке.

А он вдобавок, как истинный психолог, искусно плеснул еще масла в разгоравшийся огонь:

— Посуди сама: много ли тебе Тамара внимания уделяет? Она ведь все больше с начинающими возится, с малышней.

Это тоже было правдой.

Госпожа де Тревиль продолжала работать в младших группах интерната и собирать вокруг себя детишек из неблагополучных семей.

Ира и сама, теперь уже как представитель старшего поколения, регулярно участвовала в церемониях посвящения маленьких хулиганов в мушкетеры.

Может, это сыграло свою роль, а может, просто сработал характер Ирины (который Самохин, прежде чем к ней «подъехать», досконально изучил, расспрашивая ее друзей и знакомых). Она ведь и в самом деле терпеть не могла что-то планировать наперед, прикидывать, занудно взвешивать «за» и «против».

Ирина была человеком действия, а не размышлений.

А возможно… возможно, решающим оказался один случайный — или казавшийся случайным — факт.

В самый разгар переговоров за спиной у Самохина откуда ни возьмись вырос плечистый чернобровый парень с длинными темными волосами, собранными на затылке в хвостик.

Он подмигнул победительнице турнира и уверенно, тоном знатока, произнес:

— Что, Костик к себе приглашает? Подфартило тебе, девочка! Везучая ты.

Это был Андрей Галибин. Сам Андрей Галибин, герой сабли!

До сих пор Ира видела его лишь издали и в официальной обстановке, и на нее каждый раз находил какой-то столбняк.

А теперь он обратился непосредственно к ней! И он считает предложение Самохина удачей… И главное — Андрей ведь тоже выступает за армейский клуб!

Неизвестно, какой именно из аргументов оказался самым убедительным, а возможно, что и все вместе, но Ира, поддавшись неосознанному мощному импульсу, почти выкрикнула:

— Да! Да! Да! Согласна!

Решила — как отрубила.

И тут же Константин Иннокентьевич вместе с Галибиным куда-то испарились, будто их и не было здесь вовсе.

Не то боялись, что Первенцева возьмет свое согласие обратно, не то хотели избежать стычки с госпожой де Тревиль, словно та могла вызвать их на дуэль.

А Ира осталась одна, как в вакууме. И ей предстояло самой объясниться с Тамарой Степановной, которая вдруг, в одну секунду, перестала быть тренером победительницы турнира Ирины Первенцевой.

А вон и она сама направляется к ученице своим широким шагом. Что сказать? Как оправдаться?

Говорить ничего не пришлось.

Глава королевских мушкетеров, успевшая откуда-то узнать обо всем, сняла с нее эту ношу.

— Поздравляю, — улыбнулась она. — С победой. И с выгодным предложением. Все закономерно: большому кораблю — большое плаванье. Успехов тебе… д’Артаньян.

Как ни вглядывалась Ирина, но так и не смогла заметить даже оттенка осуждения в огромных сияющих глазах. Госпожа де Тревиль от души радовалась за нее, предательницу.

Но именно это и было тяжелее всего.

Тамара Степановна вышла на минуту и вернулась с увесистым молотком для отбивания мяса. Похоже, собирается готовить что-то основательное?

— Не затевайте возни, я не голодна. И харчи у меня были совсем не скудные, мне один мужик деликатесы таскал. Один раз даже копченых угрей.

— Да я вообще стряпать терпеть не могу! — насмешливо улыбнулась госпожа де Тревиль. — Времени жаль. Не понимаю, чем плохи полуфабрикаты?

— А эта кувалда зачем?

— То есть как! Разве не пора разбить, к черту, всю эту дрянь! — Она кивнула на ненавистный гипс.

Ненавистный-то он ненавистный, но намерения тренера напугали даже экстремистку Иру. Доктора над ней тряслись, за каждым движением следили, а тут — над ней занесен почти что кузнечный молот.

— А… вдруг неправильно срастется?

Тамара Степановна отстранилась, прищурясь:

— Девушка, вы кто такая? Как ваша фамилия? Мы с вами когда-нибудь встречались или нет?

И тут же расхохоталась, как подросток:

— Брось. Первенцева! У тебя давно все срослось. Я что, не знаю, как твои болячки заживают? Как на собаке — это слабо сказано. Как на медузе!

— Почему на медузе? Она жидкая, как желе.

— Зато у нее хоть полтела отрежь, а она опять целая. Медуза — гений регенерации. Как и ты. Ну что, приступать, или трусишь, д’Артаньян, позоря высокое звание мушкетера?

Она дразнила и высмеивала. Будила в раненом мушкетере угасший боевой дух. Действовала от противного, совсем как десять лет назад, когда надо было утешить маленькую веснушчатую девочку, от которой отреклась мать.

Такова была ее манера: Тамара Степановна никогда никого не гладила по головке и не утирала слезы дамским кружевным платочком. Она не успокаивала, а подбадривала.

Ира вдруг словно вернулась туда, в детство. И… расплакалась, горько, позорно, как какая-нибудь бессильная мадам Бонасье. Стресс вырвался наружу через рыдания:

— Меня убить мало, а вы… Я от вас отреклась, вы разве не понимаете? Или вы издеваетесь? Тама… ра… — хлюп! хлюп! — Степа…

— Вон ты о чем! Ну, кто старое помянет, тому глаз вон. Хочешь стать одноглазой?

И госпожа де Тревиль размахнулась кувалдой.

Ирина ошалело заморгала, но молоток аккуратненько опустился на грязный гипсовый «валенок», расколов его пополам с такой легкостью, словно это было шоколадное яйцо «Киндер-сюрприз».

Та же участь постигла и второй «валенок», а затем и руки были освобождены.

В тех местах, где не было затягивающихся ран, кожа оказалась белой, влажной и размягченной. Действительно как у медузы. По пальцы шевелились, локти гнулись, а значит — способность к регенерации брала свое.

— Симулянтка, — хмыкнула Тамара Степановна. — Притворялась изувеченной. Милостыню, что ли, думала просить? Пода-айте бывшему дворянину из Гаскони!

Ира вспомнила утреннюю сцену в трамвае. Ей стало смешно и… легко.

И она вытерла слезы кулаками. Собственными кулаками, которые была в состоянии сжать, а не намотанным на них бинтом, пропитанным гипсовым крепежом и воняющим хлоркой!

Какое это, оказывается, счастье, когда твои руки тебе подчиняются!

И что в сравнении с этим удивительным ощущением какой-то мелкий человечишко Галибин! Как его звали, дайте вспомнить! На букву А… Андрей, кажется…

Он больше не ее любимый. Не друг, не товарищ, вообще не мужчина. Никто.

— А знаете, Тамара Степановна, я вдруг… проголодалась!

— Ага! Копченых угрей нет, зато есть мясо. Только оно сырое, придется подождать.

— Вы же не любите стряпать. Давайте я! Сама! Вначале отобью как следует…

И она взяла молоток в свою ведущую левую.

Тяжеловато.

Ну и что? Без нагрузок не восстановишься.

Глава 12

ПРИЗНАНИЯ

Тамара Степановна оставила Ирину на несколько дней у себя: хотела лично проследить, как продвигается выздоровление. Она, в отличие от докторов, не задумываясь, взяла на себя ответственность за отмену медицинских показаний и должна была убедиться, что не ошиблась.

Ира чувствовала себя изнеженной барышней: о ней заботились, ее нежили и лелеяли.

Каждое утро начиналось, конечно, не с того, что подавали кофе в постель, но с не менее приятной процедуры: госпожа де Тревиль делала ей массаж своими тонкими, изящными пальцами, силе которых мог бы, однако, позавидовать любой мужчина. Жалости и милосердия при этом Тамара Степановна не проявляла: разминала мышцы и суставы так, будто выжимала сок из граната. Даже хруст раздавался.

Ирина в долгу не оставалась: перечинила в доме все, что могла. Подтекающие краны, расшатанные кресла, перекошенные полки стали как новенькие.

Так когда-то в детстве она ремонтировала в родном доме все на пару с отцом и почти на равных с ним.

А кухарничали с Тамарой Степановной вместе: в этой области обе были дилетантками. И потом вдвоем с аппетитом уплетали резиновое мясо с пережаренной картошкой или слипшимися макаронами, запивая киселем, в котором плавали липкие спекшиеся кусочки крахмала.

Ирина, хоть и стеснялась, что обременяет тренера своим присутствием, все же оттягивала момент возвращения домой.

«Эта квартира на улице Сергея Лазо! — думала она. — Теперь-то я понимаю, что Самохин выбил ее для меня не бескорыстно! Жилье в Москве было одним из тридцати сребреников, которые заплатили мне за предательство моей первой учительницы, моего первого Учителя!»

Все эти дни Владимир Львов безуспешно разыскивал беглянку. В милицию он обращаться не стал: малоприятный образ майора Ковалева не выходил у него из головы. Вместо этого он нанял сыщиков из частного детективного агентства.

Они рыскали по всей Москве, но нигде не могли обнаружить следов рыжей забинтованной девушки на костылях. Только одна словоохотливая бабушка на трамвайной остановке, возле самой больницы, припомнила:

— А, нищенка? Ошивалась здесь, да, милые. Подаяния просила. «Помогите, — говорит, — граждане хорошие, мне на платную операцию не хватает!» Ну я подала ей сотенную. А девка ее в кошелку бросила, гляжу — а у нее там целый миллион! Вот как, милые мои. Их теперь много таких развелось, жуликов! А молодая! Как не стыдно только!

На этом, однако, ниточка и обрывалась.

Все городские и пригородные больницы и морги были взяты под контроль.

Отслеживались контакты Константина Иннокентьевича Самохина и всей фехтовальной команды ЦСКА, а в преддверии чемпионата Европы — и сборной России в целом.

Человек со спецзаданием даже был командирован в Красноярск, нанес визиты как матери с отчимом, так и отцу Ирины Владиславовны Первенцевой. Никаких следов.

Само собой разумеется, что и за парадным подъездом, и за черным ходом дома на улице Сергея Лазо было установлено круглосуточное наблюдение.

Владимир не расставался с сотовым телефоном, ожидая известий, и каждые полчаса, днем и ночью, маниакально проверял, не сломан ли он. Телефон работал исправно, однако звонки поступали от кого угодно, только не от детективов.

Но вот, наконец, когда он нервно курил на балконе крепкую сигару…

— Объект появился. Только без гипса и без повязок. Может, не та?

— Рыжая?

— Еще какая!

— Красивая?

— Смотря на чей вкус.

— Костыли?

— Нет костылей. Зонтик есть.

— Какой зонтик! Погода отличная!

— Вместо трости. Длинный. Она на него опирается. Хромает немного.

— Как это — немного?! Я вас нанял следить за кем? Вы кого мне нашли?

Владимир разволновался и… уронил телефон с балкона, и тот разбился вдребезги.

А Львов с такой фантастической скоростью сбежал вниз, что, кажется, оказался на тротуаре чуть ли не одновременно с упавшим аппаратом.

И еще через мгновение золотистый «сааб» уже мчал своего владельца к окраине Москвы, в Перово.

— Слава Богу, та самая!

— Вы о чем?

— О вас, Ирина Владиславовна. Я, дурень, засомневался: вы или не вы? С зонтиком…

— Стоп! Ну-ка давайте от печки танцевать. Вы что, на улице меня увидели, с зонтом? И шли за мной до квартиры?

— Вроде того…

Не мог же он признаться, что установил за ней слежку! А впрочем, два признания Владимир ей уже задолжал, а Бог, как известно, троицу любит:

— Я хотел бы с вами поговорить. Можно?

— Что ж. Раз до дверей дошли — шагайте уж и дальше. Через порог не беседуют.

Он принял приглашение с трепетом, точно входил в святая святых.

Обстановка его удивила: ничего не было в этой квартире от эпохи Возрождения, с которой у него ассоциировалась эта девушка.

Это было жилище не женщины, а аскета.

Единственная комната, дверь из которой вела в маленькую кухоньку. Старый диван. Вместо серванта — поставленные одна на другую застекленные полки, уставленные наградными кубками разных форм и размеров. И это единственное украшение — на стенах ни картин, ни гравюр.

На журнальном столике, правда, возвышается большая, грубой лепки керамическая ваза, но это, наверное, тоже спортивный трофей.

Нигде не видно ни разномастных дамских флакончиков, ни забавных женских безделушек. Только змеей растянулась перекинутая через спинку дивана резиновая скакалка да блестят никелем пружины эспандера.

А обои, похоже, те самые, которые отделочники наклеили тут при сдаче дома в эксплуатацию: узоры давно выцвели, но это пошло им на пользу, так как первоначально расцветка была, видимо, совершенно безвкусной.

Чисто вымытые окна — даже без занавесок. Словно хозяйка приглашает: «Заглядывайте. Мне скрывать нечего!»

Как ни странно, привыкшего к роскоши эстета Владимира Львова пленила подобная простота. «Правы те, кто изрек, что гениальное всегда просто, — подумалось ему. — Ирина гениальна в своем совершенстве! В этой скромной обстановке есть какая-то честность и… ранимость. Человек не прячется за вещами, не создает себе искусственного имиджа, он совершенно открыт. Хочет быть, а не казаться. Примите меня такою, какая я есть. А не нравлюсь — скатертью дорожка! Ох… и мне эта девушка наверняка укажет на дверь, хотя мне-то она нравится… Больше чем нравится…»

— Извините, угостить нечем. — Ирина развела руками, и Владимир невольно отметил непринужденную легкость этого движения: как у бабочки, которая уже выпростала крылья из тесного гипсового кокона. — Давно дома не была, в холодильнике пусто. А впрочем, у меня там и в обычное время негусто.

— Как я не сообразил! — хлопнул он себя по широкому лбу. — Надо было прихватить с собой что-нибудь!

— Ненавижу бессмысленные застолья! Вы поговорить хотели? Говорите. Обязательно при этом жевать, что ли?

— Ну… я вижу, вы совсем оправились. Можно бы отпраздновать ваше чудесное исцеление.

— Я не пью.

Ира начинала терять терпение:

— У вас какое-то дело? Или ждете, пока я рассыплюсь перед вами в благодарностях? Но согласитесь, я не просила вас быть моей сиделкой!

— Что вы, конечно, нет.

— Тогда нечего резину тянуть. Выкладывайте.

И он «выложил» ей первое и самое главное. Хотя и не самое страшное:

— Я вас люблю!

Даже Ира, привыкшая к прямоте, опешила. Ни разу, за все время их странного знакомства, ей не пришло в голову взглянуть на свою добровольную няньку как на потенциального поклонника.

Да и вообще, слово «люблю» в последние годы было для нее связано только с одним человеком — Андреем Галибиным. И когда она изгнала предателя из своего сердца, тотчас же потерял смысл и глагол «любить».

А теперь вдруг этот светлогривый Лев Львов мелет какую-то ерунду…

У него, похоже, разыгралось воображение. Что ж, неудивительно: весна! «И даже пень в апрельский день…»

Какого он возраста, этот «пень»? Похоже, лет на пятнадцать старше меня. Значит, примерно тридцать пять, а все туда же! Любви все возрасты покорны…

Однако… Он не такой уж и трухлявый, вполне в форме. И даже симпатичный… Глаза красивые, бесспорно. Весенние глаза.

А еще… Еще у него такие теплые пальцы. Сама не знаю почему, но я не могу забыть их касаний…

К тому же он добрый.

И — главное — верный. Такой в беде не бросит.

Уж в этом-то я имела случай убедиться.

Даже жаль, что я не в состоянии ответить ему взаимностью. Мы могли бы стать отличной парой.

У Владимира пересохло в горле. Почему же она так долго молчит, нервно растягивая и сжимая пружину своего эспандера? Шокирована? Может, обижена?

У нее такой отсутствующий вид, что, похоже, бесполезно продолжать серию признаний.

Что ж, он поступит иначе.

Львов встал и властно взял Ирину за руку. Она вздрогнула, ощутив то самое теплое, мягкое прикосновение, о котором только что вспоминала. И, как ни странно, не стала протестовать, подчинилась его воле.

Быть может, именно потому, что он так настойчиво проявил свою волю, а не просил разрешения, не унижался и не тянул резину.

Львов вывел ее с черного хода во двор, к ее же маленькому гаражику-раковине. И на раскрытой ладони протянул хорошо знакомый ей ключ с брелоком в виде ярко-красного сердца.

— Мой ключик! — узнала Ира. — Откуда он у вас?

— Вы оставили его в больнице, в кармане куртки. Я забрал все вещи. На правах вашего родственника…

— Когда это мы успели породниться? — иронически прищурилась она.

— Забыли? Когда я давал врачам расписку. Ну помните, чтобы вам отменили уколы!

— А! Правда.

— Теперь, пожалуйста, отоприте гараж.

— Зачем?

— Увидите, — загадочно улыбнулся он.

Крышка раковины откинулась. И Ира издала восторженный вопль:

— Мотя! Мотенька!

Ее «хонда», пострадавшая в аварии, стояла на своем месте, отремонтированная и перекрашенная.

Мотоцикл выглядел совершенно новым. Ирина даже проверила номер двигателя: не подмена ли это? Нет, тот самый! Старый друг, которого она уже не чаяла увидеть.

Это было просто чудо. Как будто механизмы тоже обладают способностью к регенерации, подобно медузам и людям!

— Это ты сделал… Володя?

Не хватало слов, и переход на «ты» был единственным способом, которым она могла отблагодарить человека, доставившего ей такую радость. Человека, только что признавшегося ей в любви.

Странные все-таки существа женщины. Это строптивое создание не пожелало рассыпаться в благодарностях за то, что о ней заботились, а за спасенный мотоцикл готова была расцеловать, что, собственно говоря, она и сделала: в дополнение к щедро подаренному «ты» бросилась к нему на шею и звонко трижды чмокнула в щеку. Но это были подчеркнуто дружеские, а не любовные поцелуи: «Чтобы не вообразил лишнего!»

Но Владимир все равно опьянел от счастья.

Все у воскресшей Моти было отлажено и пригнано, все на своих местах, даже залиты масло и бензин. Хоть сейчас вскакивай на нее верхом и — вперед!

И Ирина не удержалась. Как не проделать по двору круг почета после всего, что они с Мотей пережили!

Мотька, ты жива, и я тоже! Так вперед же, мой стремительный железный конь! Н-но-о!

Они обе мчались после долгого периода вынужденной неподвижности. И наслаждались. Судьба пыталась разлучить их, но теперь они снова слились воедино: яркая девушка и сверкающая машина.

Обе побывали в «состоянии, несовместимом с жизнью», обе с честью выкарабкались из него.

Причем вот что самое интересное: и та и другая — при помощи одного человека, Владимира Павловича Львова.

Ира включила максимальную скорость, ветер привычно засвистел в ушах, и, как это всегда происходило с ней при самом быстром движении, внезапно прояснились мысли. Они стали логичными и упорядоченными.

И тогда в голове один за другим начали всплывать резонные, но неприятные вопросы.

Откуда у Владимира ключ от гаража — это он сумел объяснить.

Как узнал ее адрес? понять тоже можно: во время аварии у Иры были при себе документы, и данные занесли в клинике в историю болезни. А потом, очнувшись, пострадавшая подтвердила их правильность.

Но где он раздобыл саму Мотю? Как вообще узнал, что у Ирины был мотоцикл? Положим, в ее одежде остались права.

А гараж? О гараже ни в правах, ни в паспорте не упоминается.

О «ракушке», как и о местонахождении Моти, могли знать лишь гаишники. И о том, что «хонда» пострадала в уличном столкновении, — тоже.

Да, в курсе событий были только милиционеры и еще… участники аварии: во-первых, сама Ирина, и, во-вторых, владелец того проклятого золотистого автомобиля.

Следовательно… простейшим методом исключения можно вычислить… Львов и есть один из этих двоих, не так ли?

Еще один бешеный виток вокруг двора, и еще один. Наконец все встало на свои места, все прояснилось!

Лицемер… Теперь понятно, почему он очутился рядом со мной в клинике…

Все эти словеса о любви — ложь.

Трус! Он пытался — и сейчас пытается — любым способом задобрить меня.

Боится судебного разбирательства? Ну конечно же!

Я ведь могу потребовать возмещения ущерба. Какие в кодексе есть статьи? Нанесение тяжких увечий, к примеру.

А ущерб моральный? Тут последствия могут быть еще серьезнее: все могут подтвердить, что я претендовала на европейское золото… А он отнял этот шанс и у меня, и у российской сборной в целом.

Я чуть было не попалась на его удочку!

Как ужасно, что никому нельзя верить.

Ирина затормозила резко, всего в нескольких сантиметрах от улыбающегося Владимира.

Она ничего не спросила, только уперлась в него ледяным взглядом. И улыбка тотчас сбежала с его лица.

— Вы, по-моему, все поняли? — догадался он.

Девушка еле заметно кивнула.

Львов вздохнул. Но не обреченно, а почему-то, напротив, облегченно.

— Вот и хорошо. А то я никак не решался вам сообщить. Теперь уже объяснений и не требуется.

Ирина сузила глаза, и опять, как всегда в минуты гнева, ноздри ее раздулись, а шрам на лице выделился ярче обычного.

— Какие уж тут объяснения, — процедила она. — Ты поломал мне не просто руки и ноги, а всю мою жизнь. Я теперь за бортом. Из-за тебя я превратилась в ничто, в абсолютный ноль, без настоящего и будущего.

И на этот раз «ты» выражало не признательность, а ненависть и презрение.

— Убирайся прочь… благодетель! — Это было сказано тоном безапелляционного приказа. — И никогда больше не попадайся на моем пути. Ни-ког-да. Понял?

— Понял, — покорно и почтительно кивнул он. — Уйду. И не волнуйтесь, Ирина Владиславовна: никакого иска я возбуждать не собираюсь. Вас к ответственности не привлекут, я заявил, что претензий не предъявлю.

Он крутанулся на каблуках и пошел, не оборачиваясь, прочь со двора, где у обочины улицы Сергея Лазо был припаркован его автомобиль.

Ира провожала взглядом его светлый затылок… и вдруг почувствовала, что затылок заломило у нее самой. Будто от удара… от того самого удара, который она в момент аварии ощутить не успела. Вот когда он дал о себе знать! Словно сработала мина замедленного действия.

И сразу же всплыла в памяти та самая секунда, когда именинница рванула на желтый свет, наудачу, а…

…Желтый слился с красным, и они, смешавшись, образовали оранжевый!

О чем говорил этот человек только что? Он не станет возбуждать иск? Против меня?

Не станет, а мог бы! Ведь это я, я поехала тогда на красный.

Я одна и виновата!

А он, пострадавший от моего лихачества, еще и выхаживал меня.

Обидела хорошего человека. Обидела ни за что!

…Стряхнув оцепенение, она пришпорила Мотю и вырулила на улицу, но золотистый автомобиль марки «Сааб-9000» уже свернул в один из переулков.

В какой именно? Направо или налево?

Владимир Павлович Львов исчез, не оставив своего адреса.

И теперь уже Ирине Первенцевой хотелось разыскать его. Они поменялись местами.

Он уехал, так и не сделав последнего, третьего признания: о том, что нанял детективов для ее розыска.

Жаль. Может быть, Ирина воспользовалась бы этой идеей и догадалась пустить по его следу сыщиков…

Да нет, не пустила бы. Не в ее это характере. Что сделано — то сделано. Не поправишь, не вернешь.

— Не поправишь, — шептала она, — не вернешь.

По телевидению шла прямая трансляция чемпионата Европы по фехтованию.

Трибуны были забиты до отказа: казалось, весь Париж — город мушкетеров — собрался посмотреть состязания.

На экране мягко скользили по белой дорожке люди в белом. Они были в сетчатых масках, но Ирина узнавала каждого еще до того, как они по окончании поединка молниеносным жестом открывали лица.

Вот француженка Лулу Даньель сражается со знаменитой опытной Линдой Груэрман.

Сенсация! Лулу побеждает с перевесом в два очка и выходит в финал! Не зря говорят, что дома и стены помогают.

Эмоциональные французы повскакали с мест, размахивают своими полосатыми флагами-триколорами. Наверное, Даньель станет для них отныне национальной героиней.

А вот китаянка Ляо Сунь. Маленькая, приземистая, она работает точно и аккуратно. Без напора, зато и без ошибок. Как будто не фехтовальщица, а бухгалтер.

Клюет противницу рапирой, точно воробушек клювиком. А соперница-то ее… да, точно, россиянка!

Но кто же это? Ирина напряженно наморщила лоб: дожила, своих не в состоянии узнать!

Высокая, худющая даже для спортсменки. Может, Светка Зарубина вес к чемпионату сбросила?

Нет, у Светланы есть манера в самые напряженные моменты слегка заворачивать носок правой ноги вовнутрь, точно у косолапого медвежонка.

Черт! Распереживалась! Забыла звук включить! Идиотка, склеротичка!

Палец лег на кнопку пульта, и экран закричал тысячей зрительских голосов, которые спортивному обозревателю пришлось перекрикивать:

— …отступает. Как обидно за нашу сборную! Бесспорный лидер команды Ирина Первенцева из-за травмы не смогла участвовать в этих крупнейших соревнованиях…

Комментатор тараторил заученные фразы, и чувствовалось, что на самом деле Ирино отсутствие его не слишком огорчает.

Камера скользнула по лицу Самохина: вот кто на самом деле переживает.

Константин Иннокентьевич даже свою неизменную бейсболку стянул с лысины и теперь нервно отгрызает кусочки козырька. Оператор удачно поймал момент.

— …Последний укол методичной китаянки, и — увы, увы! Виктория уходит с дорожки побежденной. Что ж, не станем судить ее слишком сурово, Вика еще очень молода. Будем надеяться, что впереди ее ждет много ярких побед…

Вика? Соболева?!

Костик взял ее?

Зачем, спрашивается? Ведь девчонке всего шестнадцать. Ей бы выплясывать под тяжелый рок да целоваться с… с кем попало, образовав хоровод вместе с подобными трясогузками.

Конечно, у нее есть перспектива, но очень уж далекая! А сейчас Вике слишком рано выходить на помост вместе с всемирно известными мастерами.

Без сомнения, Самохин вытащил ее в Париж, как говорится, на безрыбье, от отчаяния.

Бедный Костик, жаль его. Но репортаж продолжается:

— …На помост выходят мужчины-саблисты. Согласно жеребьевке в первой подгруппе выступает наш…

А вот тут звук точно можно выключить. Этого человека, с собранными в длинный хвост волосами, Ирина узнала бы из миллиона. Но ей неинтересно смотреть на него. Противно даже.

И она выключила не только звук, но и изображение. Пусть дерется за кадром. Ничего страшного, если у него станет одной заочной болельщицей меньше.

Господи! Теперь ведь я и вправду могу быть только болельщицей, не более того…

Болельщица… Болею… Больная…

Калека, инвалид, развалина!!! Рухлядь, никому не нужная…

Ни команде, ни… Владимиру.

И это окончательно.

Не поправишь, не вернешь…

А как хотелось бы поправить!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Ты счастлива, — и я бы должен счастье

При этой мысли в сердце ощутить,

К судьбе твоей горячего участья

Во мне ничто не в силах истребить.

Он также счастлив, избранный тобою, —

И как его завиден мне удел!

Когда б он не любил тебя — враждою

К нему бы я безмерною кипел!..

Глупец! Я думал, юных увлечений

Пыл истребят и гордость, и года.

И что ж: теперь надежды нет и тени —

А сердце так же бьется, как тогда.

Джордж Гордон Байрон

Глава 1

НЕВЕСОМОСТЬ

Чем больше Ирина Первенцева думала о собственной вине перед Львовым, тем сильнее ей хотелось его видеть.

Но не для того, чтобы попросить прощения, а для того, чтобы больше никогда, никогда не оттолкнуть его! Более того, чтобы не отпустить от себя ни на шаг.

Ей необходимо было ежеминутно слышать его глубокий голос, к которому она так привыкла в реанимационной палате, видеть его плавные жесты, вдыхать запах его терпкого одеколона.

Ирине не хватало его теплых, ласковых прикосновений, спокойной покровительственной улыбки, образующей веер складочек-лучиков в уголках глаз.

И о чем она особенно жалела, так это о том, что упустила возможность хоть один раз, хоть ненадолго погрузить пальцы в его густую белокурую гриву. Ощутить мягкость пышной, пушистой шевелюры своей ведущей, чувствительной левой рукой.

Как это было бы упоительно приятно… и ему, наверное, тоже. Он бы жмурился, как большой изнеженный кот. Или, скорее, как прирученный лев.

С Ириной случилась невиданная при ее крепком здоровье штука: сердце начало побаливать. Если переломы, раны, травмы были привычны и не пугали, то эти внутренние сбои, внезапная аритмия, скачки и провалы пульса вызывали тревогу… С чего бы?

Ирина еще не вполне понимала, что ее сердце просто отдано мужчине и больше ей не принадлежит.

С Андреем симптомы были иными: их можно было сравнить в повышением адреналина в крови перед началом крупных соревнований.

Сейчас — совсем наоборот. Она чувствовала себя размякшей и обесточенной. Хотелось лежать на диване и мечтать! Или бродить по лесу и мечтать. Или погрузиться в воду, но не плыть стремительным кролем, а безвольно лечь на спину, раскинув на поверхности руки и ноги, смотреть в синее небо и мечтать, мечтать, мечтать! И лучше бы это было не бурное море и не горная река с быстрым течением, а тихое прозрачное озеро.

Ни леса, ни озера поблизости не было, но старенький диван — пожалуйста, вот он!

Ира взглянула на будильник: ужас, скоро полдень, а она еще не поднялась! Стыд и срам.

Квашня. Раскисшее желе на блюдечке! Бесформенная медуза!

Но у медузы есть, по крайней мере, механизм регенерации. Я должна включить его.

Нужно действовать!

Однако, как она ни пыталась сама себя растормошить, это не срабатывало. Вместо того чтобы вскочить и сделать хотя бы щадящую зарядку, Ира лишь протянула руку к телефонной трубке:

— Справочная? Мне бы узнать домашний телефон. Львов Владимир Павлович. Год рождения точно не знаю. Шестидесятый с хвостиком примерно… Хвостик? Может, длинный, а может, как у зайца, говорю же — не знаю… Что?! Во всей Москве — ни одного Львова Владимира Павловича? Девушка, милая, посмотрите повнимательней, пожалуйста!.. Слушай, ты, бездельница, дармоедка, поискать лень, да?

Трубка была брошена на рычаг уже с поистине овновской энергией.

Откуда было Ирине знать, что телефон по настоянию Львова не внесен в справочники, дабы оградить абонента хотя бы в нерабочее время от бесчисленных просителей?

— Ну и плевать! С высокой колокольни! — вслух ругнулась она и принялась, преодолевая боль, делать наклоны и приседания. — Не нужен ты мне… Володька!

Однако, перейдя к упражнениям с эспандером, с которого для уменьшения нагрузки пришлось снять две пружины, она произнесла мужское имя уже по-другому:

— Я в тебе не нуждаюсь… Володенька.

Чушь и самообман. Она в нем нуждалась.

И вскоре Львов прислал о себе весточку. Причем весточка была крупногабаритной. Владимир мелочиться не любил.

— Первенцева Ирина Владиславовна? Примите и распишитесь. Вот тут, под галочкой. — Посыльные с трудом втиснули в дверь огромный контейнер.

— Что это?

— Сейчас распакуем, соберем, поймете.

И рабочие в живописных фиолетовых с желтыми полосками комбинезонах и в таких же беретах принялись вытаскивать из ящика в человеческий рост многочисленные блестящие трубки, колесики и обитые черной кожей прямоугольники.

Ирине стало даже страшновато: прямо какую-то гильотину монтируют. Но выдать своего испуга она не хотела, а потому поинтересовалась вещами, по всей видимости, посторонними:

— А кто это вас так приодел? Вы что, из цирка?

Ряженые даже обиделись:

— Фирма «Боди-бьюти»! Это наша бесплатная спецодежда.

— А! Ну если бесплатная — я молчу.

Рабочие достали дрели и принялись сверлить стену. Это Ирину, не слишком дорожившую своим далеким от шика интерьером, не рассердило, а скорее позабавило, хотя она еще не понимала, что происходит:

— Дырки-то зачем? За соседями подглядывать? Так там ничего интересного, старушка живет, баба Вера.

Рабочие опять обиделись, но пререкаться с клиентом не стали: за это фирма по головке не погладит. Продолжали молча собирать громоздкое заковыристое сооружение.

— А! Понятно! Баба Вера-то вас и наняла, чтобы наблюдать за мной. Но она просчиталась: я, знаете ли, с некоторых пор совершенно одинока.

— Вы бы вышли, дамочка, не мешали.

— Как прикажете, — поклонилась Ира и отправилась на узкий балкончик, вернее, отсек длинного общего балкона, тянувшегося через весь дом.

Там, на своем участке, вплотную примыкавшем к Ириному, уже поджидала та самая баба Вера:

— Ты чего, Ирка, башкой, что ль, об стену бьешься?

— Вас потревожили? Извините.

— Долбай, долбай! А то я уж напугалась. Тебя не слыхать столько дней, не померла ли?

— Не померла. Чудом.

— Сама ты чудо. В перьях.

Выглянул бригадир в фиолетовом берете:

— Готово, хозяйка.

Ира позвала соседку:

— Заходите! Поглядим, что нам надолбали. Дверь не заперта.

Комната преобразилась: у пустой стены, загораживая блеклые, выцветшие обои, высился мудреный супер-тренажер фирмы «Боди-бьюти» — целый спортивный комплекс в миниатюре.

Льющийся в окна алый свет закатного солнца отражался в никелированных поручнях, крюках и стойках различных конфигураций, а мягкая черная кожа выдвижных сиденьиц и ступенечек контрастировала с лоснящейся от старости, потертой обивкой дивана.

Наверху, на держателях из разноцветной резины, зависла миниатюрная штангочка, а сбоку задорно мигал маленький зеленый огонек индикатора.

— Проведем испытания? — спросил бригадир.

— Баба Вера! — предложила Ира. — Вы храбрая женщина? Решайтесь.

— А чегой-то? — Старушка от любопытства приплясывала.

— Да, видимо, вроде кухонного комбайна, — хмыкнула девушка. — Или межпланетной станции. Хотите стать первой в мире пенсионеркой-космонавтом?

— Куда садиться, ребятки? — Баба Вера, исполненная бесстрашной готовности, шагнула к сооружению.

Кряхтя, опустилась на откидную табуреточку и уперла ноги в дырявых шлепанцах в сияющую никелированную скобу. Плюс к этому бабульку опутали гибкими лентами с подвижными шариками посередине.

— Шесть, пять, четыре, три, два, один! — отсчитала Ира и скомандовала: — Пуск!

Бригадир нажал на кнопку. Тут же отекшие старушечьи лодыжки принялись раскачиваться вверх-вниз, ленты завибрировали, заменяя сразу с десяток массажистов, а штангочка мягко опустилась прямо на грудь испытательницы, и та вынуждена была подхватить ее узловатыми руками, чтобы не быть раздавленной.

— Желание клиента, конечно, закон, — пробурчал бригадир, — но не слишком ли круто для ее возраста? Угробим бабушку вашу, не ровен час.

А соседка вдруг заголосила в ритме упражнений:

— Я на лодочке каталась, золотисто-золотой! И-эх! Порезвей нельзя, голубчики? Ух ты, ах ты, все мы космонавты! Невесомость, блин! Молодею!

— Пусть порезвится, — разрешила Ирина. — А вы лучше скажите, кто все это заказал. Физическое или юридическое лицо? Как у вас там в накладной обозначено?

Конечно, она с первой минуты знала, кто был заказчиком. Тот же, кто вернул ей Мотю.

Ире уже несколько ночей подряд снилось «физическое лицо», его каре-зеленые глаза и крупные, мягкие руки. И видения были такими приятными, что она даже отказалась от своего правила подниматься ровно в шесть: хотелось подольше видеть Владимира, пусть даже только в сонных грезах.

Интересовало ее другое: где можно этого известного ей, но скрывающегося дарителя отыскать наяву.

— Заказчик? — удивился бригадир. — Фонд.

— Что за фонд?

— Международный. Благотворительный.

При этом служащий «Боди-бьюти» перевел аппарат в другой режим, и теперь туловище бабы Веры то сгибалось дугой, то выпрямлялось, как натянутая струна, а массажные ленты передвинулись в район плечевого пояса.

Сама же соседка перешла к следующему номеру пенсионно-космического репертуара:

— Я — Земля! — пела отважная испытательница. — Я своих провожаю питомцев! Сыновей, дочерей!

Ире вдруг вспомнились их с Андреем шутливые позывные: «Земля, Земля! Я — Марс!» — и тому подобный любовный лепет.

И вдруг нахлынуло немотивированное, необъяснимое, жгучее чувство обиды: «Черт с ним, с Галибиным. А вот Владимир… он сказал, что любит меня… Но разве это любовь, если подарок преподнес не сам от себя, а под прикрытием какого-то дурацкого фонда? Какое мне дело до всех фондов на свете и до их благотворительности? Я Володю хочу видеть, К чему мне его подношения, если его самого нет со мной? Если бы он сейчас был здесь, то…»

Мы бы вдвоем провели «испытания», без всякой бабы Веры. Мы бы с ним…

Мы бы даже обошлись без всякого тренажера, нам бы хватило на двоих моего старенького диванчика…

Ох, о чем это я?

Какие постыдные мысли! Кажется, она готова предложить себя мужчине?

А впрочем, что за глупость. Им с Владимиром Львовым не суждено больше встретиться. Она сама его прогнала!

Он же, вместо того чтобы затаить зло, в очередной раз проявил щедрость и благородство.

Я его недостойна. И его подарка — тоже. И я ни за что не стану его разыскивать!

Но зачем-то она все-таки попросила бригадира записать для нее на бумажке адрес международного благотворительного фонда:

— Хочу послать им благодарственное письмо. И вашей фирме — тоже. И вам лично, вы там укажите свою фамилию. Фантастическая машина! Омолаживает за один сеанс.

А омолодившаяся баба Вера — или, вернее, теперь уже просто Верочка, — впав в настоящий космический транс, продолжала свой сольный концерт:

Он сказал: «Поехали!» Он взмахнул рукой…

Глава 2

НОЧНАЯ ПТИЦА ЖАВОРОНОК

Возможно, Ирина сразу помчалась бы в благотворительный фонд, но рабочий день уже закончился. И девушка металась по квартире, как разъяренная пантера, то и дело с непривычки натыкаясь на громоздкий тренажер.

Баба Вера отправилась спать, заявив, что теперь намерена вести здоровый образ жизни, как подобает испытателям космической техники, и не засиживаться допоздна.

Ирина никогда не верила в телепатию и тому подобную мистическую чепуху. А тут она, будучи не в бреду, а в здравом уме и твердой памяти, все-таки повторяла:

— Прости и приходи. Пожалуйста, приходи. Владимир. Володя. Володенька.

Она даже дверь за бабой Верой не заперла: ей казалось, что в ответ на ее мольбу скрипнут несмазанные петли и…

И они скрипнули.

— Можно? — раздался из прихожей мужской несмелый шепот.

Она зажмурилась и закричала:

— Да! Да! Да!!!

Обернулась.

Господи, кто это?

Вместо большого, массивного человека, фигура которого загородила бы весь дверной проем, в комнату вошел некто низенький, тонкий и подвижный.

Вместо густой светлой шевелюры — круглая голова, стриженная под бокс. Вместо величественной осанки — сутулость и какая-то пришибленность.

А все же было в вошедшем что-то ужасно знакомое и родное.

— Ирка! Бонжур, мсье д’Артаньян!

— Ох… Федор, ты? Атос!

Всего три года не виделись они, но что-то произошло с графом де ля Фер… Что-то тягостное, еще больше пригнувшее его, и без того невысокого, к земле.

— А я, честно говоря, без всякой надежды заглянул, наудачу, — сказал Федя несмело, будто оправдываясь. — Думал, ты еще из Парижа не прилетела, с чемпионата. Ты ведь у нас звезда!

— Ты что, телевизор не смотришь? Даже родное фехтование?

— Пропустил, — смутился он. — Я только с поезда. Я ж из Владивостока… Ну как… выиграла? С чем поздравить-то? Все ожидали золото, а…

Он глянул Ире в лицо и осекся. Знал, что, когда она начинает вот так краснеть, хорошего не жди.

— Извини, Ирка. Значит, серебро? Или даже брон…

Она резко перебила:

— Париж испарился. Испариж парился. Я. Феденька, теперь не звезда, а инвалид.

Он как-то затравленно сморщился и еле слышно прошептал:

— Как… и ты тоже…

«Тоже»?!

Похоже, Федя был в беде и нуждался в помощи. Причем в срочной! А она тут закопалась в своих переживаниях! Эгоистка.

«Когда твой друг в крови…» Будь рядом…

Один — за всех, и все — за одного! В данный момент — за Атоса!

— Садись немедленно, — Ирина подтолкнула друга к дивану, — будем пить чай, и ты все расскажешь по порядку. Ты как в Москве, проездом?

Федор робко присел на самый краешек.

— Нет… То есть да… Я тебя надолго не задержу, Ир. И где остановиться, найду, ты не беспокойся.

— Да что с тобой, в конце концов! Обижаешь меня, и не стыдно? Как будто я тебя выпроваживаю. Надо переночевать — переночуешь. Надо подольше пожить — живи. Попрошу раскладушку у соседки.

— Я только хотел спросить… ты не знаешь… в Москве есть такой центр реабилитации…

— Ты о репрессированных, что ли?

Ирина вспомнила, что Федина мать когда-то сидела в тюрьме. Но ведь она не может по возрасту подпадать под категорию сталинских зеков!

— Нет, нет, — Федор замотал своей круглой головой со смешным ежиком. Казалось, каждое слово дается ему с трудом. — Я о детях. Больных. У которых ДЦП.

Ирине доводилось слышать название этой страшной болезни.

— Детский церебральный паралич? Боже мой, у кого это?

— Сестренка, — коротко ответил Атос.

А потом, густо и мучительно покраснев, счел все-таки нужным объяснить, словно должен был перед Ирой отчитываться:

— Говорят, последствия алкогольного зачатия. Мамка напортачила…

Ирина со стыдом и горечью вспомнила, что когда-то представляла себе мать Атоса в образе умной, хищной и соблазнительной Миледи. А в жизни, оказывается, все гораздо проще, обычнее и страшнее… Пьянка, обездоленные или неполноценные дети. И отца у несчастной Фединой сестрички тоже наверняка нет, как и у него самого. «Напортачила» его мать небось неизвестно с кем…

— И еще я хотел бы узнать, если возможно, этот центр платный или бесплатный? А если за деньги, то сколько стоит устроить туда ребенка? И сколько ждать? Там же очереди, наверное?

Ирина сидела, глубоко и тяжко задумавшись. Вот это действительно несчастье так несчастье, не то что ее неприятности, в сущности такие мелкие и наполовину дутые.

Вот когда действительно требуется всем миром навалиться и спасать человека. Но что значит «всем миром»?

Из их интернатской мушкетерской команды в Москве осталась она одна. Да еще госпожа де Тревиль, но та и так намучилась с самой Ириной. Выходит, теперь подхватить эстафету взаимовыручки предстоит д'Артаньяну, который сейчас в одиночку представляет для Феди «весь мир». Понятно, отчего он так робеет. Ведь если не Ирина, то кто ему поможет?

Атос же, потерявший всю свою мушкетерскую выправку, расценил ее молчание иначе. Решил, что его обременительные просьбы — в обузу.

Он, стараясь не показать разочарования, перевел разговор на другое. Подошел к тренажеру, погладил никелированные трубки:

— Классный аппарат.

— А! — небрежно ответила она. — Один благотворительный фонд презентовал.

— Тренируешься? Молодец. А я со спортом завязал.

И вдруг спохватился:

— Ох, извини, ты что-то сказала про свою инвалидность… Какая я все-таки свинья, пропустил мимо ушей! Навязываюсь со своими проблемами, а может, тебе самой помощь нужна.

Милый, трогательный, маленький граф!

— Не бери в голову, — сказала Ирина бодро. — Это я пошутила неудачно. У меня все выше крыши. Все блестяще.

— Точно? — усомнился он. — А как же Париж?

— Тактика, — объяснила она. — Мы с тренером решили пропустить чемпионат Европы, а потом в Токио ка-ак жахнуть! Чтоб неожиданно получилось. Никто не будет опасаться российской команды, а тут-то я и выскочу, как чертик из бутылки! Спорткомитет эту идею поддержал.

— Очень в твоем духе! — одобрил Федя. — Совсем не меняешься, д’Артаньян! Не то что я…

— Фу, Федька, не хандри, слушать противно! — прикрикнула на него Ирина так же, как недавно на тяжелых больных в отделении реанимации.

Вышла на кухню поставить чайник — осторожно, мелкими шажками, чтобы однокашник не заметил ее хромоты. Пусть думает, что все о’кей.

— И вот что, — сказала она, выставляя на стол все, что удалось наскрести в холодильнике: успевшую посинеть жареную картошку да остатки кабачковой икры. — Сейчас пожуешь — и спать. И не думай ни о чем. Утро вечера мудренее.

— Это уж точно. Я, к примеру, жаворонок, на ночь глядя вообще туго соображаю.

— Я тоже, забыл? Помнишь, мы в интернате вдвоем до подъема спарринги устраивали? Пока все дрыхнут без задних ног.

— Еще бы! А то ведь на тренировках пацанов против девчонок не ставили.

— Потом де Тревиль еще удивлялась, откуда у меня взялась мужская хватка. И сейчас мой Самохин этому удивляется. А все благодаря тебе, Федька! Честное слово! Я тебе своим чемпионством обязана, а ты тут разнылся, как последняя Бонасьешка!

— Спасибо тебе, Ирка. — Федя грустно клевал холодную картошку, не различая вкуса. — Ты всегда умела поднимать дух.

— При чем здесь дух! — Ирина опять повысила на него голос. — Действовать надо! Нам нужен практический результат, а не что-то неосязаемое, духовное! Раз необходимо поместить твою сестру в центр — значит, поместим. Вот увидишь!

— Правда?

— Дурак! Я врала когда-нибудь?

— Никогда.

— Ну так выше голову, Атос!

Ах ты, Ирочка Первенцева, честная и правдивая! А кто только что бессовестно соврал насчет Парижа?

Но это другое дело. Это ложь во спасение.

А насчет центра реабилитации обмануть нельзя. Я дала обещание, и Федор на меня надеется.

Придется что-то предпринимать. Назвалась груздем — полезай в кузов.

Только где этот кузовок найти?

Ладно. Действительно, утро вечера мудренее. Высплюсь хорошенько — и что-нибудь придумаю…

Поев, Федор по-хозяйски вымыл за собой тарелку с чашкой. Понятно, привык сам по дому справляться. Вряд ли его матушка Миледи уделяла внимание домашним делам. Если и интересовала ее посуда, то, наверное, только водочная, которую можно сдать.

— Ну что, — спросил Атос уже не таким унылым тоном, — сходим к соседке за раскладушкой?

И тут Ирина вспомнила, что баба Вера уже легла после тяжелого космического дня. Но об этом Феде нельзя было сказать: опять впадет в комплексы и еще, чего доброго, уйдет ночевать куда-нибудь на вокзал.

Придется снова соврать. Ну ничего, это тоже во спасение.

— Федь, ты не обидишься, если я тебя тут брошу одного? Укладывайся на диване, вот тебе белье, а я… Ну, понимаешь, у меня…

— Личная жизнь, да? — подсказал гость. — Ты не стесняйся, иди. До утра, да? Я понимаю. Это здорово!

Вот он и избавил ее от очередной лжи.

Бедный Атос. У него, наверное, из-за калеки сестры личная жизнь не складывается.

У Ирины, впрочем, тоже не больно-то…

Размышляя об этом, Ирина выскочила за дверь. Вместо того чтобы выспаться, ранняя птичка жаворонок полетела в темную совиную ночь — куда глаза глядят…

Глава 3

МАЙСКАЯ НОЧЬ

— Разгонись, Мотя, лети, дорогая! Мы с тобой не жаворонки, а летучие мыши. Вырываемся из темноты и пугаем одиноких случайных прохожих. А давай-ка рванем за город, будем распугивать не людей, а привыкшие к тишине деревья.

Федька задал задачку, и на самой высокой скорости мы ее непременно решим. А может, заодно и с моими проблемками разберемся. Разложим все по полочкам.

А не захочется — не станем раскладывать, отложим на завтра. Могу я себе позволить просто помечтать? Мне же давно хотелось побродить по лесу и помечтать. Вот и отправимся в лес.

Ну не в лес, так в лесопарк, это ближе. Махнем в «Сокольники»!

Только не в ту официальную часть, где асфальт и аттракционы, киоски со спиртным работают даже по ночам, а туда, где еще не нарушена девственная тишина и сквозь опавшую хвою проросло весеннее лакомство — заячья капустка. Ее можно нащупать даже в темноте. Достаточно присесть на корточки, опустить вниз чувствительную ладонь левой руки — и пожалуйста: рви целыми горстями нежную кисленькую травку. Да запивай, как нектаром, густым и вязким, насыщенным ароматами майским воздухом!

В этих запахах и прошлое, и будущее. Ушедший год сохранился в прели иголок, листьев и сырой земли. Завтрашний день, а возможно, даже грядущий век — все то, что еще не родилось, растворено в струйках терпкого живого воздуха, веющего вокруг юных клейких листиков.

А между прошедшим и будущим сиюминутное «здесь и теперь». В этом крошечном, почти незаметном промежутке умещаются два материальных существа — я и ты.

…Вот и прибыли. Ты уж прости, Мотька, но я тебя припрячу вот тут, возле чьих-то дощатых сараев. Слишком ты шумная для сегодняшней лесной прогулки. И слишком быстрая. Спугнешь тишину и таинственные ночные шорохи: мне вдруг взбрело в голову прислушаться к ним.

Не бойся, рано утром я тебя заберу. Отдыхай. Отоспись как следует за свою хозяйку! Доброй тебе ночи.

А я углубляюсь в заросли. Пусть это только парк, но нынче он напоминает мне родную тайгу.

Кто-то просеменил рядом. Ежик? Мышка-лесовка?

Вот досада, я, кажется, разучилась различать эти милые маленькие существа. Отец был бы недоволен: его дочь превратилась из таежного следопыта в городскую цацу!

А впрочем, все можно восстановить! Припоминают же люди изученный в детстве иностранный язык, попадая в страну, где на нем говорят все. Надо только расслабиться и чутко прислушаться. Отнестись к лесу как к ровне.

Эй, здравствуйте, замшелые елки, подмосковные сестры наших серьезных и молчаливых таежных кедров!

Приветствую вас, трусливые, дрожащие осины, деревья вампиров! Говорят, вы и сами тянете из людей энергию, а потому рядом с вами нельзя долго находиться: захиреешь.

Да не пугайтесь вы, дурочки, я в это не верю. Я вас люблю! Может, потому, что у меня энергии — всегда через край, и не жалко уступить вам излишки. А взамен вы мне подарите свои загадочные шорохи. Махнулись?

Говорят, что совсем недавно, всего лет двадцать — тридцать назад, тут еще бродили лоси. Эх, все-таки надо было мне родиться чуть раньше! А вдруг и сейчас повезет, повстречаю какого-нибудь зверя, для беспокойной Москвы необычного?

Чу! Неужели?

Там, впереди, кто-то крупный ломает ветки.

Ха! А вдруг чудом сохранившееся медвежье семейство? Сейчас у бурых увальней самое время появиться малышам.

Медведица-мама обычно кровожадна: бдительно охраняет своих неуклюжих Винни-Пухов.

Но я не боюсь. Она не дура, поймет, что я пришла к ней в гости без злого умысла, не с ружьем да рогатиной, а с неофициальным дружеским визитом.

Так вперед, навстречу приключениям!

«Знаете ли вы московскую ночь? О, вы не знаете московской ночи!» — воскликнул бы великий писатель, окажись он сейчас на окраине Сокольнического парка.

Да, вы не знаете ее, и мало кто сможет разгадать эту загадку.

Что такое ночь в Москве?

— Проститутки на Тверской, — скажут одни.

— Фильмы по кабельному телевидению допоздна, — ответят другие.

— Казино! — воскликнут третьи.

А четвертые, самые многочисленные, фыркнут:

— Храпеть до утра, а там — снова на работу.

— А лес? — спросите вы. — А колдовство?

Но на вас в лучшем случае посмотрят как на психа. Какой такой лес? Столица!

Впереди трещали ветки, и под чьими-то ногами хрустела хвоя. Но голос неведомые существа пока не подавали.

Ирина приблизилась: темные таинственные тени безмолвно скользили по поляне.

А потом вдруг чиркнула спичка, вспыхнул во тьме один-единственный маленький огонек, как заплутавший оранжевый светлячок, и чей-то глубокий бас затянул со странными, непривычными модуляциями:

— И огневи мольбу вознесем, сварожичи-и!

Огонек опустился к земле и побежал, затанцевал по сложенному в форме решетки сухому хворосту, разрастаясь в кровавый узор.

Это был не обычный костер, когда пламя стоит столбом, а низкий и плоский, как будто земля-матушка служила мангалом, раскаляясь докрасна, или как светящийся ковер.

Едва дозвучал, растворяясь в густых ветвях, первый клич, как ответили на него отовсюду, но не словами, а посвистами. Будто был этот лес соловьиным, а соловьи — не певчими птичками, а сплошь разбойниками.

— Вейте, ветры буйные, дуйте в дуды богатырские, пробудися, Похвист, Стрибожий сын!

И опять засвистали соловьи-разбойники, пробуждая Похвиста. И послушно вторил им ветер в ветвях деревьев.

Женские слаженные голоса слились со свистом, только были они тихими и смирными. Мычали что-то плавное без слов, точно в противовес разбойникам, кого-то убаюкивали. Может, нежеланную бурю усмиряли, а может, от кого-то напасти отводили.

А чьи-то руки все подкладывали ветки в костер, да не как попало, а в виде продуманного узора. Сучки загорались, но не вспыхивая бурно, а жарко тлея, и потому не освещали ни одного лица.

— Кто вы? Уж не нечистая ли сила? — прошептала Ирина в полном восторге от неожиданной встречи с непознанным, чем бы и кем бы оно ни оказалось.

Нет, это не звери, не лоси и не косолапые мишки. Звери огня боятся и песен не складывают…

Но все равно Ирина торжествовала: встретила-таки она нечто реликтовое. Стоило только захотеть! Если бы все желания также исполнялись! И она смело шагнула к огню, не боясь, что нарушит заведенный кем-то порядок.

Ахнула темнота на разные лады. И вытолкнула из своего черного чрева ночных своих чад.

Тут и Ирина ахнула: все-таки не люди, а звери! Хоть и передвигаются по-людски, а не на четвереньках.

Но лица… личины, вернее!

Вот медведь, встречи с которым она так жаждала. Да не простой, а синий, того глубокого цвета, какого бывает чистое полуночное небо, если в нем нет городского смога.

А вот белая корова с золотыми рогами, венчающими ее лоб, точно полумесяц.

Петух с бородкой, алым гребнем и радужным оперением…

И жутко, и чудно. Дух захватывает!

Обступили существа самозванку и двигаются к ней потихоньку, постепенно сужая круг, тесня ее к самому костру.

И молчат. Вот это действительно пугает. Лучше б уж бранились да угрожали!

Надо разрушить, взорвать эту гробовую, но такую живую тишину.

— Я вам не враг! — звонко выкрикнула Ирина. — Примите меня к себе! Мне костер ваш нравится!

И отступили звери на шаг, и почтительно склонились перед высоким стариком с длинной серебристой бородой, который точно из воздуха образовался перед Ириной.

Она невольно попятилась, наступила кроссовкой в огонь, и резина на подметке задымилась.

Старик раскатисто хохотнул, и девушка вздохнула с облегчением: не слышалось в его смехе дурных намерений.

— Брат к сестре в гости идет, а сестра от брата пятится, — зычно протянул бородач. — А ну отгадай, кто такие.

«Вы мне?» — хотела переспросить Ирина, но поняла, что это прозвучало бы слишком суетливо для этой ночи, не терпящей суеты. И вдруг, точно кто-то невидимый подсказал ответ, выпалила не думая:

— Солнце — брат, луна — сестра.

И присвистнули одобрительно невидимые соловьи-разбойники, и закивали ей рогатые да зубастые головы волшебных существ.

— Двое стоячих, двое ходячих да два раздорника. Кто такие?

Дед, похоже, устраивал ей испытание, словно эдакий лесной сфинкс.

— Небо и земля — стоят, солнце Да луна ходят, а день и ночь всегда между собою борются, — так же плавно, распевно отвечала Ирина, и сама себе изумлялась: да кто ж это ее надоумил?

Наваждение какое-то. Или… вдохновение?

Ах, выдержит, выдержит она этот странный экзамен! Не труднее же он спортивных состязаний! Остался, наверное, всего один вопрос, ведь по всем сказочным канонам трижды «пытают» героя и трижды должен он не попасть впросак.

Ну спрашивай же, старче!

— Написана грамотка по синему бархату. Не прочесть этой грамотки ни попам, ни дьякам, ни ученым мужикам. А девка глянет — ясная да красная, так враз ту грамоту и спалит.

— А это, дедушка, синее небо со звездами и созвездиями!

Крякнул старик:

— Ну а девка кто?

Но проснулся в душе у Ирины вечный запал противоречия. На три вопроса ответила без ошибки, четвертый лишний! Сколько можно?

— А девка, дедушка, по-моему, это… я! Посмотрите, какая я рыжая, чем вам не ясная да красная?

— Смела! — восхитился старик. — Никак за саму зореньку утреннюю себя почитаешь?

— А что, не гожусь?

— А коль гожа, так ступай в огонь!

И он, с силой совсем не старческой, подхватил ее на руки и понес к костру. Вот тебе и на! Вот тебе и добрые намерения!

— Зачем! Как!

— Да вот так!

Ирина попыталась вырваться, однако всех ее чемпионских сил не хватило на то, чтобы справиться с этим пожилым человеком. А может, и не человеком вовсе. Может, и вправду был он повелителем леса и владыкой огня?

А ее, выскочку, решил принести в жертву? Как жертвенную овечку. Агнца. Рыжего барана!

Сжатая его руками, как тисками, она с ужасом смотрела вниз, на полыхающие угли, на этот огромный мангал, на который должны ее швырнуть.

Колыхались от широких шагов полы длинного балахона, в который был одет старик, и Ира увидела, что владыка бос.

И ступил этот ночной властелин, не боясь обжечься, прямо в тлеющие угли. Прошелся по ним поперек костра вместе со своей сопротивляющейся ношей. Ступал он мелко, с силой втаптывая подошвы в раскаленную землю.

И осталась за ним в огне темная дорожка, которая при порыве свежего ветерка опять заполыхала красным.

— Ну что, заробела? — ухмыльнулся он в бороду. — То-то же, девка неразумная. Кто похвалится — тот спохватится. Похвалишься, когда люди похвалят.

Опустил он девушку на землю по ту сторону костра, не причинив ей зла. И ничего больше не сказал, только провел жесткой ладонью по ее золотым кудрям.

— Ого-го, други! — кинул он клич, и тут же отовсюду с посвистами да покриками повыскакивали мужчины и женщины, молодые и старые, иные даже с детишками, но все как один — босиком.

И каждый проплясывал по огню свой собственный, непохожий на прочие, танец, пока зверолюди вокруг игрища ритмично приговаривали:

Гори-гори ясно,

Чтобы не погасло!

Гори до конца,

Гори до венца.

Ирине стало завидно.

— А я что, рыжая, что ли! — глупо-преглупо воскликнула она. Видно, исчерпалось все ее соображение разгадыванием загадок, да остатки ума испуг отшиб.

Быстро скинула подпаленные кроссовки, стянула носки, закатала джинсы на всякий случай: ногами-то рискнуть не жаль в такую ночь, а без штанов все-таки не походишь!

Страх исчез: перебоялась, пока старик ее держал. Остался только азарт, да еще вера в чудо.

И ступила уже не Ирина Первенцева, а сказочная «девка ясная да красная» на пламенеющий узор.

Больно не было ни капельки. И снова, откуда ни возьмись, снизошло вдохновение. Она выкинула дикое, первобытное замысловатое коленце, но тут же боль в местах переломов дала о себе знать. Однако Ирина не остановилась. Ее уже «несло».

Ведь она была Овном, человеком огня! И теперь попала точнехонько в свою стихию. А горячая волна поднималась от ступней к коленям и выжигала, уничтожала немощь и болезнь. Поток наслаждения собственной силой и всемогуществом поднимался выше, к самому сердцу, а потом прилил к пылающим щекам.

Ой не вей, не вей, Дажь-Боже!

Не развей нашу солому!

Жги ее на счастье-долю

Доброму и злому…

Всяк достоин счастья — даже злой.

Как это ново!

Как это на первый взгляд несправедливо, а на взгляд иной, высший — все-таки… правильно! Не справедливость это, а милосердие. И любовь!

Может, и не стало бы вообще недобрых людей на свете, если б у каждого вдосталь было счастья-доли? Некому было бы завидовать, некого было бы ненавидеть!

Принять этот высший взгляд на мир — значит овладеть высшей силой.

…Будьте же счастливы все, добрые и злые, сильные и слабые, удачливые и невезучие, здоровые и больные!

Пусть волшебный огонь выжжет, вытравит все ваши недуги и беды! И останется у каждого только светлое!

Она не произносила этих слов вслух, а вкладывала их в движения. Тело слушалось и радовалось пляске, будто и в помине не было никаких травм и переломов.

И Ирина была уверена, что окружающие — и люди, и звери, и сам лес — ее понимают.

— Гожа! Гожа! — подбадривал старик.

И она, довольная, ответила в лад ему:

— Прав ты был, дедушка! Похвала дороже похвальбы!

Он снова шагнул в огонь и составил Ирине пару.

Немыслимое, колдовское получилось па-де-де! Седой да рыжая, старый да молодая, точно встретились Зима и Весна.

В конце старик снова подхватил ее на руки и поднял, силач, высоко над своей убеленной сединами головой.

Хорошо! Высоко! Только немного грустно…

Если б вот так же носил меня на руках мой Володя!

Но Ириной грусти не дали разрастись: едва ее ноги опять коснулись земли, сразу же, словно нарочно в честь вновь посвященной, грянула хвалебная, уже не сумрачная, а утренняя песнь:

Заря ль моя, Зоренька,

Заря, солнцева сестрица…

Всем раздали по зажженной от костра свече, и потянулась процессия на восток, к опушке, туда, где уже разгорался другой огонь, небесный.

И когда посветлел край неба, все протянули свечи к горизонту, чтобы ночное пламя соединилось с дневным.

А белая корова склонила к Ириному уху свои золотые рога и прошептала:

— Желание загадай, не забудь! Все, что захочешь, исполнит красное солнышко.

Да ведь это Буренка из детской сказки о Крошечке-Хаврошечке! Не смогли с ней справиться подлые Одноглазка, Двухглазка и Трехглазка!

«Спасибо тебе, Буренушка, за мудрый совет!» — подумала девица ясная.

Желание было наготове, только ждало, чтоб его произнесли вслух. И губы сами собой выговорили словосочетание, затверженное еще в школе на уроках истории и литературы:

— Владимир Красное Солнышко.

Но подразумевался при этом, конечно, вовсе не древний великий князь, ставший героем былин…

Глава 4

ШТРАФ, ГРАЖДАНОЧКА!

Утренний город. Прохлада, безлюдье. На улицах еще почти нет движения: мчи — не хочу!

Но Ира мчаться и не хотела. «Хонда» катила по Москве непривычно медленно.

Да и маршрут… Вместо того чтобы нестись, как обычно, по прямой, срезая углы и пересекая дворы, Ира сделала непонятный крюк — не прямиком из Сокольников в Перово, что было бы рукой подать, а через центр, через Садовое кольцо. Да и по кольцу-то уже второй круг объезжала…

Удивлялась, наверное, быстроходная Мотя: что это случилось с хозяйкой? Не заболела ли?

И почему она настойчиво проезжает мимо места той страшной аварии? Казалось бы, этот участок Садового не может вызывать у нее радужных воспоминаний. Или ее, точно преступника, тянет на место преступления?

А может, просто бессонная ночь так сказалась, усталость, переутомление?

Никакого переутомления Ира, однако, не чувствовала: и тело и голова были легкими и свежими. А вот бессонная ночь, ночь чудес… была ли она? Или все только пригрезилось?

Да нет, остались вещественные доказательства. Подпаленные пятки кроссовок. Черные следы угольков на джинсах. А главное — наполовину сгоревшая свечечка, с которой огнеходцы встречали зарю.

…Наверное, если сжечь ее до основания, желание как раз и исполнится…

О чем это я? что за мистический бред?

А разве то, что произошло, не бред? Но ведь оно было, было, было!

Может быть, впервые в жизни Ира пожалела, что не курит. Не потому, что вдруг захотелось затянуться отвратительным никотиновым дымом, а потому, что ей требовались спички или зажигалка.

И не у кого попросить, все спят в этот час. Жаворонки еще не пробудились, совы уже улеглись.

И только одна порода людей, не принадлежащая ни к одному из видов птиц, бодрствует в это время: милиция.

Вон браво вышагивает по обочине Садового, вынырнув из Каретного ряда, немолодой милиционер с сизым носом. Наверное, у него закончилось дежурство или, наоборот, поступил срочный вызов.

Да нет, он не торопится. Остановился, достал из кармана кителя пачку дорогих сигарет «Парламент», прикурил от желтенького «Крикета».

То, что надо! Ира аккуратно подрулила к нему по пустынной мостовой:

— Разрешите обратиться?

Милиционер козырнул, привычно представляясь:

— Майор Ковалев, двадцать четвертое отделение милиции.

— Господин Ковалев, не позволите ли зажигалку на секундочку?

Он не мог удержаться от нравоучения:

— А знаете ли вы, гражданка, что целовать курящую женщину — все равно что пепельницу облизывать?

— Знаю, господин Ковалев. Потому и не курю.

— А… зачем тогда…

Он с профессиональной подозрительностью глянул на рыжую гражданку: уж не поджог ли она задумала? Да, похоже, и не первый — вся углем перемазана. Может, маньячка? Сегодняшний пожар в редакции газеты «Правда» — уж не ее ли рук дело?

Однако оснований для задержания вроде бы не было, и он протянул ей «Крикет», соображая, к чему бы придраться.

А подозрительная личность оплавила основание свечи и прилепила ее прямо на руль мотоцикла. И зажгла.

Что-то недоброе явно замыслила, чует бдительное милицейское сердце!

— Ваши права, гражданочка.

— Пожалуйста. Но зачем? Я ничего не нарушила.

— Как это? А шлем где?

— Ах да! Забыла. Но ведь движения никакого, и сама я плетусь как черепаха. Пешком быстрей бы шла.

— Не важно. Правила есть правила… Тэк-с… Первенцева Ирина Владиславовна…

Сличил фото с оригиналом: она, такую огненно-кучерявую ни с кем не спутаешь. Но фамилия… что-то подобное фигурировало в сравнительно недавних сводках. Причем имело какую-то связь со вверенным майору участком…

Ковалев напряг память.

— Ага! — пробормотал он. — Львов Владимир Павлович…

— Что вы сказали? — встрепенулась Ирина.

Неужели свечка уже заработала? Так скоро?! Или знакомое имя ей только послышалось? Говорят же, если любишь — любимый мерещится повсюду.

«Львов, — лихорадочно соображал Ковалев. — Тот, у которого сынок трудный. Да-да, тогда столкновение случилось именно тут, возле самого его дома, на перекрестке. А этот Львов… Помню, помню, он писал заявление, что к Первенцевой претензий не имеет, даже от страховки отказался. Добрейший человек, мать твою! Если б не он, травился бы я сейчас отечественной «Явой»! Первенцева — та самая злоумышленница… да-да, там как раз проходила по делу «хонда»… хорошо попортила, помнится, его новенький красивенький «саабик»…

— Я бы отпустил вас, — сурово произнес он, — но вы не первый раз нарушаете. И мой долг…

— Господин Ковалев! Товарищ Ковалев! Гражданин Ковалев! — взмолилась Ирина. — Можете меня арестовать, содрать штраф, приговорить к высшей мере, что угодно! Только повторите фамилию, которую вы сейчас назвали!

— Приговаривает суд, а не милиция.

— Передайте меня в суд! Только скажите, вы действительно упомянули Львова?

— Знает кошка, чье мясо съела! — осклабился майор Ковалев. — На воре шапка горит!

Шапка ее волос и правда горела, но еще сильнее горело от возбуждения лицо.

— Вы с ним знакомы? Со Львовым?

— Хм, шапочно, по долгу службы. А вы что, гражданка, решили ему свои извинения принести? За порчу дорогостоящего личного имущества? Я запомнил этот инцидент, меня, гражданочка, не проведешь! У меня опыт.

Ира ухватилась за подброшенную идею:

— Ну конечно, я хочу извиниться. Даже предложить компенсацию. Ведь этот… гражданин… с меня ни копейки не взял!

Ковалев подобрел: все же не мог он совсем не реагировать на благородные человеческие побуждения.

— Ну раз так, то ладно. Вот тут он живет, в Каретном. Во-он тот старый дом, видите? Восьмая квартира. Только компенсация ему ваша — как зайцу пятая нога. Сам не бедный.

— Хотя бы прощения попрошу…

— Во-во. А компенсацию лучше мне. В качестве штрафа. Можно прямо сейчас.

Ира подавила смешок:

— Вас поняла. Квитанции не надо.

— Вы правы, к чему лишняя бюрократия?

Она с легким сердцем передала, не считая, все содержимое своего бумажника Ковалеву и свернула было к указанному старому дому, но милиционер, обязанный охранять покой своих подопечных, остановил:

— Куда! Вы на часы поглядите. Порядочные люди спят еще.

Хотел добавить, что только всякие шельмы гоняют на мотоциклах в такую рань, но шельма оплатила «штраф» и не взяла квитанции, а значит, не такая уж она пропащая.

— Попозже приезжайте, — уже мягко, прямо-таки по-отечески, посоветовал он. — Только попрошу шлем не забывать.

Попозже так попозже. Тем лучше, пусть свечка догорит до конца, тогда и желание исполнится во всей полноте…

И она осторожно тронула свою Мотю и поехала медленно, осторожно, чтобы встречный ветер не задул маленького волшебного язычка пламени…

Глава 5

ПО БЛАТУ

— А? Что? Проспал?

Федор кубарем скатился с дивана.

Ира схватилась за голову: она и думать забыла о своем однокашнике! Идиотка, кретинка, эгоистка, сволочь! Рассопливилась, размечталась, расплясалась по уголькам! Сексуально озабоченная самка! Желание она, видите ли, загадала! Владимира ей подавай! Ах ты бедненькая, никак ей без мужика не обойтись!

Потратила магическую силу свечи на ерунду. А могла бы спасти Федину сестренку…

Теперь поздно. Только и осталось на руле мотоцикла что маленькое восковое пятнышко.

— Ты чем-то расстроена? — осторожно спросил Атос. — Неполадки в личной жизни?

— В мозгу у меня неполадки, а не в личной жизни! — в сердцах ответила Ирина. — Извилин не хватает.

— Да ну! — изумился Федор, аккуратно складывая за собой постельное белье. — А на вид не скажешь.

— Я только маскируюсь под умную.

— Для хорошей маскировки тоже извилины нужны.

Он выглядел посвежевшим и не таким скованным, как накануне. Даже острить начал.

Надеется…

— Сейчас, Федь, только душ приму, и сядем думать, куда пристроить твою сестренку.

— Да я уж тут ночью думал, думал…

— Ночью спать надо, договорились же!

— Я старался… слонов считал, розовых. Не получалось. Бессонница, как у старика.

— Ладно прибедняться-то, старикашка! Ну и как, пришли ценные мысли? Слоны — они, знаешь ли, у индусов символизируют мудрость. А розовые — тем более.

Федя скользнул взглядом по тренажеру:

— Ты, Ир, вчера обмолвилась про какой-то фонд. Если они такие подарки могут делать… Может, и мне к ним сунуться? Хотя… конечно, это безнадега. Ты чемпионка России, а я кто? Мелкая букашка из Владивостока.

— Федька! Атосик! — Ирина запрыгала на месте, и ни один суставчик при этом у нее не заломило, ни одна косточка не отозвалась болью. — Ты не букашка! Ты слон!

— Если только карликовый, — смущенно отозвался Федор, намекая на свой росточек.

— Нет, ты гигант! Слон — это в смысле мудрости. Вы гений, граф де ля Фер! Конечно же фонд! Как я сразу не доперла… Говорю же: дефицит извилин.

— Ты считаешь…

— Тут и считать нечего! Просто, как дважды два.

— Просто взять и обратиться? Без знакомств, без блата? Денег у меня тоже в обрез: я надомник, перевожу техническую документацию на всякие болты и подшипники.

— Какие деньги! У меня есть блат! Да еще какой…

Она нахмурилась и произнесла с угрозой:

— И пусть только попробуют мне отказать!

Не откажет! Свечка сгорела, ни разу не погаснув…

— Эй, молодой человек!

Прыщавому подростку с плохо промытой головой, кажется, польстило такое обращение. А разглядев получше крутую Ирину «хонду», он и вовсе проникся к незнакомке уважением. Виду, однако, старался не показывать:

— Ну?

— Ты не из этого дома случайно?

— Ну.

— Не знаешь, куда выходят окна восьмой квартиры?

Парнишка присвистнул:

— Како-ой?

— Да восьмой, восьмой!

— Ну… половина сюда, во двор. А другие в Каретный ряд.

— Ага! Пожалуй, во двор мне больше подходит. А этаж который?

— Да у нас двухэтажная квартира, — брякнул подросток.

— У вас?!

Парнишка спохватился, что сболтнул лишку:

— Ну… то есть… я хотел сказать, что у нас тут все квартиры двухэтажные.

— Все, говоришь?

— До одной!

— Да? А если я уточню у майора милиции Ковалева?

Она не хотела никого запугивать, просто постаралась показать свою осведомленность. Однако парень побледнел и принялся нервно грызть ноготь.

Ира поняла, что совершила непростительную промашку, восстановив против себя «местное население», вместо того чтобы втереться к нему в доверие.

А население-то, оказывается, еще и имело непосредственное отношение к квартире номер восемь!

Интересная вырисовывается картинка!

Положение надо было как-то исправлять.

— Ну и гад же он, этот майор Ковалев! — не кривя душой, воскликнула она. — Взяточник! Недавно с меня штраф содрал и квитанцию не выдал. Плати, говорит, а то под суд отдам.

У Пети Львова — разумеется, это был он, — отлегло от сердца. Выходит, лихая веснушчатая незнакомка — его товарищ по несчастью?

— Тебя — под суд? За что?

Он воспринял Иру не как взрослую, а как девчонку класса из десятого-одиннадцатого.

— За ерунду. За езду без шлема.

— Придурок! — оставив свои ногти в покое, презрительно сплюнул Петька сквозь зубы.

— А к тебе что, тоже придирался?

— Еще как! Всю ночь в отделении продержал. Там клетка такая, это у них называется «обезьянник».

Сейчас, когда все осталось в прошлом, он гордо смаковал «уголовные» подробности своей биографии. О том, как ему было тогда страшно, холодно, унизительно и одиноко, мальчишка теперь и не вспоминал. Он очень, очень хотел выглядеть настоящим мужчиной перед этой девчонкой, хотя она и была постарше него.

— А тебя за что? — поддержала Ира эту светскую беседу. — Нашумел где-то?

— Да за фигню какую-то. Ну, подумаешь, прогуливался ночью с мушкетом! Не застрелил ведь никого.

— Мушкет — это что? Теперь так рогатки называются?

— Ха! Рогатки. Настоящий мушкет, старинный. Подлинник. Из таких мушкетеры стреляли.

У Иры разгорелись глаза: она и впрямь превратилась в любопытную школьницу. Хоть и прожила она несколько лет в образе д’Артаньяна, а вот подлинного мушкетерского оружия ей в руках подержать не довелось.

— Вот бы хоть одним глазком глянуть, — мечтательно протянула она.

— А хочешь — заходи к нам. Покажу папкины реликвии. Там много всякого!

Этим заманчивым предложением Петька вернул ее с небес на грешную землю.

«Папка»?

Да нет, на Владимира мальчик ни капельки не похож. Племянник? Соседский ребенок? Может, у них там коммуналка?

Чушь! Директор фонда — и в общей «коммуне»? Так не бывает. Да и Ковалев сказал, что Львов очень богат…

— А все-таки ты из какой квартиры?

Тут и Петька понял, что зашел слишком далеко и едва не выдал себя, опровергая свои же собственные выдумки.

— Из девятой. А окна восьмой — вон они. Видишь шелковые шторы? Там у них гостиная.

— Ага.

Она наклонилась, подобрала камешек и метко запустила его в указанное окно, занавешенное сборчатым шелком.

— Помогай, — кивнула она Пете.

Но тот живо представил себе, как сейчас выглянет отец и застанет его за этим занятием.

— Не! — отказался он. — Ты уж сама! Там хозяин больно сердитый, еще вызовет этого… майора Ковалева.

Он отошел подальше, на детскую площадку, спрятался в фанерную избушку и принялся наблюдать. Интересно же, за что в их квартире какая-то рыжая девчонка решила побить стекла!

А Ирина огляделась… и не нашла больше подходящего метательного снаряда. Тогда она сунула в рот сложенные колечком пальцы и засвистела. Тем самым богатырским посвистом, который слышала сегодня ночью в Сокольническом парке.

Штора дрогнула… Сдвинулась…

Он, он! В чем это он? В махровом домашнем халате?

Увидел меня. Узнал! Скрылся в глубине гостиной… Выйдет или нет?

Должен, должен выйти! Помогай, волшебная свечечка!

Петька наблюдал, предвкушая скандальчик. «Как поступит отец? Вызовет милицию или сам надерет рыжей нахалке уши? А жалко девчонку. И уши у нее ничего, аккуратненькие.

Если все обойдется, попрошу, чтобы прокатила. Хоть немножко. В качестве платы за то, что указал ей окна квартиры…»

Отец выскочил во двор прямо в халате. Бросился к мотоциклистке, но…

Вместо того чтобы надрать ей уши, брякнулся перед ней на колени, прямо посреди двора.

И это уже Петьке ой как не понравилось!

«Что это батя, свихнулся? — Мальчишка заерзал в своем фанерном укрытии, однако вылезти не решился. — Да он ей руки целует! Вот позорище! Влюбился на старости лет? Тили-тили-тесто? Я подозревал Зинаиду, а тут другая! Школьница! Или уже не школьница? Может, студентка? Ой, как он на нее глядит! Совсем как Зинка — на него! Подлая рыжая обманщица! Задумала отнять у меня отца? А папка тоже хорош гусь: как же мама? Любовь, верность, память — это все брехня, да? Маму побоку?»

Ирине вдруг захотелось спрыгнуть с мотоцикла и тоже опуститься на колени. Вот так, вдвоем, они бы стояли в этой смешной позе друг против друга и обнимались. А может… может, она и сама решилась бы поцеловать ему руку.

Ну и что же, что он мужчина, а она женщина! Это все условности! У нас давно равноправие.

И пусть окружающие смотрят! Пусть даже потешаются, если им так нравится! Плевать на всех!

На всех ли? А этот парнишка, папка которого стреляет из старинных мушкетов?

Нет, пока с ним не выяснено, расслабляться нельзя!

И вместо того чтобы взахлеб говорить Владимиру о том, как она без него тосковала, как ждала его и как в нем нуждалась, Ирина насмешливо поинтересовалась:

— Ты что это на асфальт уселся? Ноги плохо держат, да? Бывает в твоем возрасте.

Он мгновенно вскочил как ошпаренный. Выпустил ее руки.

— Извините, Ирина Владиславовна. Я просто споткнулся. Каким ветром вас сюда занесло? Разумеется, чисто случайно? Что ж, бывают в жизни совпадения.

Издевается. Видел же, что я вычислила его окошко.

Поломал всю мою жизнь, а теперь еще и смеется!

И то, что колени преклонил, — такое же шутовство. Хорошо, что я не поддалась на провокацию и не кинулась к нему с объятиями!

— Нет, Владимир Павлович, это не случайность, — сухо сказала она. — Я разыскивала вас специально. Но не как частное лицо, а как председателя благотворительного фонда. Благодарю, кстати, вашу организацию за подношение. Очень ценный тренажер, любого калеку на ноги поставит. Однако я к вам по другому делу.

— Ммм, по делу! Почему тогда сюда? Запишитесь на прием, Ирина Владиславовна. В нерабочее время я делами не занимаюсь.

Ира хотела, в свою очередь, отбрить его пообиднее. Долгожданная, желанная встреча превращалась в поединок, а задиристые Овны в драке не отступают!

К счастью, она вовремя вспомнила, что у нее действительно есть к нему неотложное дело: Атос в беде!

И, наступив на горло собственной самолюбивой песне, она кротко попросила:

— Пожалуйста, Володя, помоги мне. Это очень, очень важно. Важнее всего остального. Я просто не знаю, к кому еще можно обратиться… Ты не можешь отказать!

И Владимир опять размяк, увидев эту просительную полуулыбку, ответил:

— Ты права. Я не могу тебе отказать.

Петька был сбит с толку.

Сначала отец, по всем признакам, объяснялся этой кучерявой овце в любви.

Потом они, похоже, едва не подрались.

А вслед за этим папка вынул блокнот и стал что-то деловито записывать под ее диктовку. Как будто она училка, а он ученик. Еще и переспрашивал, уточнял!

Какая жалость, что до избушки не доносятся слова!

И как теперь себя вести? Попросить все-таки покататься на «хонде», что очень хочется? Или, наоборот, сделать этой выскочке какую-нибудь мелкую пакость, что хочется не меньше?

Поди разберись!

Однако разобраться в этот раз мальчишке не пришлось, потому что отец с незнакомкой коротко, по-деловому, кивнули друг другу, и мотоцикл, взревев, рванул прочь со двора.

«Без шлема укатила, — отметил Петька с невольной симпатией. — Назло всем майорам на свете!»

А Владимир только сейчас сообразил, что торчит посреди двора в домашнем халате. Это он-то, всегда одетый с иголочки!

Обернувшись, не подглядывает ли кто-нибудь, заторопился в дом. И невдомек было Львову, что он служил объектом наблюдения для собственного сына…

Глава 6

БЕССОННИЦА

— Федька, собирайся немедленно! Айн, цвай, драй! Руки в ноги — и вперед!

— Угу, угу, — заторопился Атос. — Сей момент. Я по-военному. Сорок пять секунд… Мы в армии так одевались: пока спичка у ефрейтора не догорит.

— Сорок пять — это, пожалуй, перебор. И я тебе не ефрейтор. И вообще, тут не армия, а жилище молодой женщины.

— Да, конечно, молодой женщины… Он сейчас должен прийти, да? Я уже выметаюсь!

— Кто — он? Ты чего замельтешил? Мы еще посидеть успеем, поболтать. Успокойся.

— Не бойся, я не обижусь! У тебя же личная жизнь… Он придет… твой… а я тут на диване растянулся, компрометирую тебя. Приревнует еще! Я лучше на вокзал…

— Во-первых, я никого не жду. Во-вторых, поедем вместе, и не на вокзал, а в аэропорт. Полетишь самолетом.

— Куда? — опешил он.

— Во Владивосток, конечно. Забираешь сестру — и сразу же обратно. Тоже самолетом.

— Ирка, ты чего-то порешь, я не врублюсь.

— А ты врубайся! Устроили твою девочку в этот самый реабилитационный центр, понял? Причем без всякой очереди и совершенно бесплатно.

Федор смотрел на нее не моргая. Он не верил. Боялся, глупый, что она так жестоко шутит.

— Чего уставился, как баран на новые ворота? Баран — это ведь я, Овен. Эй, очнись!

— Так не бывает, — возразил Атос, очнувшись. — В один день? Раз, два — и готово?

— В один день! Обижаешь! В пять минут.

— Ух ты…

— Ах ты, все мы космонавты!

— К-как… как это ты смогла?

— Связи! — небрежно отмахнулась Ира, будто речь шла о сущем пустяке.

— Ирочка… милая… д’Артаньян…

— Ты б еще расплакался, Атосик! Или руки кинулся мне целовать… Есть у некоторых типов такая привычка. Фу! Обслюнявят, потом отмываешься с пемзой.

— Не буду слюнявить, хоть и надо бы. Спасибо тебе, Первенцева. Ты сама не понимаешь, какое огромное тебе спасибо.

— Ну что, двинули в аэропорт? Багажа у тебя ноль, так что можно на моей Моте. Во Владивосток откуда рейсы? Из Домодедова? Из Внукова?

— Нет, Ир, я все-таки поездом.

— Почему? Воздушная болезнь? Тошнит? Возьмем по пути леденцов, будешь сосать. Помогает.

— Да нет! — Он замялся. — Просто у меня тогда на обратный путь финансов не хватит.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать два.

— Ну вот, большой мальчик, а дурак дураком. Или меня за дуру держишь. Я что, совсем без понятия? Вам с сестрой дорогу оплатят в оба конца. Да еще в третий — тебе одному, чтоб ты мог домой вернуться. И навещать ее тоже будешь за счет фонда. Я обо всем договорилась.

— Ну, Ир… — Федя был потрясен. — Да я по гроб жизни…

— Ага, ловлю на слове. Надеюсь прожить лет до ста двадцати, так что обязательство твое — долгосрочное.

— Я для тебя что хочешь… жизнь отдам… только свистни!

— Знаешь, Федь, — устав от этих изъявлений благодарности, оборвала Ирина. — Я уже столько насвистелась со вчерашнего дня! На разные лады… Поехали. Билет возьмем, отправим тебя, и завалюсь наконец спать…

…Не знал Александр Дюма о существовании мотоциклов и самолетов. Однако это еще полбеды. Но писатель не подозревал и о том, что его отважные герои могут по ночам рыдать в подушку, бессильно молотя ее кулаками, как злейшего врага.

Автор бессмертной книги вообще не догадывался, что в королевский мушкетерский полк могла быть зачислена женщина. Да не в результате ошибки или обмана, как в какой-нибудь «Гусарской балладе», а вполне легально, в соответствии с реальными боевыми заслугами.

Мадемуазель д’Артаньян, что с вами?

Ведь вы выручили своего друга Атоса. Неужели вы жалеете об этом? Неужели какая-то эфемерная «личная жизнь» вам дороже крепкой мужской дружбы? Как это непохоже на вас!

Теперь Владимир решит, что я его просто использую…

Даже если буду клясться в любви — подумает, что это из корысти.

Дорогие подарки от него как должное принимаю, словно последняя дешевка, да еще и просьбами донимаю…

Но я докажу, докажу, докажу, что мне ничего от него не нужно! Что я не ищу никакой выгоды!

А я ведь и правда не ищу.

Единственное, чего я хочу от Владимира, — это… Это… Ой, не могу больше!

О господи, как я несчастна!

А счастье-доля требуется каждому: и доброму, и злому!

Уснуть бы! Один розовый слон, два розовых слона, три… Целый караван розовых, толстых и совсем не мудрых слонов…

…Не спалось и Владимиру.

Войдя вечером в свою спальню, он вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Включил свет — и окаменел.

Прямо посреди широкой кровати, на золотистом атласном покрывале, прислоненный к горке взбитых подушек, стоял большой портрет Натальи в застекленном деревянном багете. Конечно, это Петька его сюда принес. Не Зинаида же!

О, Львов слишком хорошо знал, что это за фотография! Ее специально увеличивали в фотоателье перед Наташиными похоронами. На уголке рамки тогда был прикреплен траурный бант из черного крепа.

А на поминках именно перед этим портретом стояла накрытая кусочком ржаного хлеба стопка с водкой.

Володя долго тогда пересматривал семейные альбомы, выбирая самое лучшее, самое выразительное фото. На всех карточках Наташа была печальной, а на этой все-таки улыбалась, хоть и еле заметно. Снимок был сделан еще до последнего всплеска ее болезни.

Владимир помнил, как восьмилетний Петька тогда целовал эту фотографию, рискуя разбить стекло и пораниться, как он звал маму и умолял ее вернуться. А потом забился в истерике:

— Она нас бросила, папка, да? Это из-за меня? Потому что я плохо учусь? Она меня разлюбила и ушла насовсем! И тебя разлюбила. Бросила, бросила! Мамочка…

Поэтому, выждав сорок дней, отец потихоньку спрятал портрет, чтобы не травмировать и без того нервного ребенка. Может, он был не прав и не стоило этого делать?

«Прости, Наташа, но я хотел как лучше, — шептал он теперь, как будто жена могла его услышать. — Это не значит, что я тебя забыл. Я всегда буду тебя помнить… мы с Петей будем помнить».

Да, но почему сын извлек эту рамку из кладовки именно сейчас? Заподозрил что-то?

Может, продолжает ревновать к Зинаиде? Случайно наткнулся, разыскивая что-то из старых вещей? Непонятно.

Однако чудится в этом поступке некий укор. Петька в последнее время вообще не в своей тарелке: сегодня, к примеру, целый вечер глядел исподлобья, и ногти опять все обкусал. Как будто хотел завязать непростой разговор, мужской и откровенный, но так и не решился.

Чтоб они провалились, эти родственнички, которые так безжалостно растревожили ребенка!

А впрочем, разве он все еще ребенок? Петр мужает. Вот уже голос начал ломаться. Скоро, наверное, к нему придет первая любовь. И он, как все мальчишки, по наивности будет думать, что она же — единственная, на всю жизнь.

Да что там мальчишки! Сам Владимир, вполне взрослый человек, вплоть до роковой уличной аварии считал себя однолюбом.

Нет, он не постригся в монахи, после того как овдовел, и не давал себе обета целомудрия. У него были связи с женщинами, случались даже весьма пылкие увлечения, но не более того.

Но настоящей любви не было. И Львов решил было, что он уже свое отлюбил… А оказывается, ошибся.

В один прекрасный или, наоборот, ужасный день вся его жизнь перевернулась вверх дном. Как будто он снова превратился в мальчишку-несмышленыша, Петиного ровесника, если не младше.

Ирина… Что она принесла ему? Блаженство или катастрофу? Ясно одно: это поворот судьбы.

Он был растерян. Он ничего не понимал ни в себе, ни в окружающем мире. Чего же тогда спрашивать с Петьки?

— Наташа, подскажи, — присел он на край постели перед портретом. — Ты всегда умела найти для меня в трудный момент нужные слова. А теперь мне как раз очень, очень трудно. Не молчи, Наташа! Ты ведь не осуждаешь меня, правда? И не ревнуешь? И не считаешь мою любовь отступничеством или предательством? Конечно нет. Я помню, как ты… в самый последний твой день… пожелала мне счастья.

Наталья сказала тогда:

— У тебя еще будет все, Вовочка. Не горюй по мне. Пожалуйста. Хорошо, что я уйду именно теперь… пока ты еще молодой. Обещай мне одну вещь…

— Какую, милая?

— Что ты не запретишь себе влюбиться.

— О чем ты! Ведь скоро поднимешься. Потерпи!

— Мне виднее. Обещай!

— Обещаю, — сдерживая скорбный спазм, выдавил он.

Вот когда пришла пора сдержать слово!

Но перед Владимиром и не возник, попросту не успел возникнуть вопрос, запрещать или не запрещать себе любить.

Чувство пришло, налетело, нахлынуло девятым валом — и накрыло его с головой.

— Наташа, а как же наш сын? Удастся ли все ему объяснить? Ведь рано или поздно придется… — Если, конечно, эта девушка все-таки ответит ему взаимностью.

Он вглядывался в увеличенные фотографом черно-белые черты. И чем дольше смотрел, тем явственнее казалось ему, что на щеках жены проступает неяркий румянец, в зрачках появляется живой блеск.

Вдруг словно дрогнули длинные темные ресницы, и легонько шевельнулись уголки губ. И из глубин памяти — а откуда же еще? — прозвучал нежный, слабый голос:

— Не бойся. Не сомневайся. Всему свое время.

И еще два слова, после недолгой передышки. Наташа в последние месяцы жизни вынуждена была делать в разговоре паузы, чтобы отдохнуть:

— Просто… люби.

Глава 7

ПОХВАЛА ДОРОЖЕ ПОХВАЛЬБЫ

И он просто любил. Утром он собрался и поехал на улицу Сергея Лазо.

Он просто хотел прийти к ней.

А там будь что будет!

Ну вот и пришел.

А там…

Дверь квартиры нараспашку. В комнате погром. Из стены выдраны куски штукатурки, и вокруг этих пробоин, словно проделанных снарядами, висят жалкие ошметки обоев.

Диван вроде бы на месте, полки с кубками висят как висели, а журнальный столик опрокинут. Стоявшая на нем ваза лежит на боку, но она, видно, только чудом не разбилась.

Но… нет в этом тесном жилище никакого тренажера фирмы «Боди-бьюти»!

А ведь должен быть! Эта махина — не иголка, ее в ящичек стола не упрячешь.

— Ты чего тут не видал?

Швабра тяжело опустилась прямо ему на плечо, осыпав пылью дорогой светлый костюм.

Владимир вздрогнул и обернулся.

Перед ним в боевой стойке пружинила старушка. Упершись рукоятью швабры ему в грудь, она к тому же, словно теннисистка, размахивала железным мусорным совком, целясь в физиономию непрошеного гостя.

— Моя голова — не мячик, бабуля! — крикнул Львов, прикрывая лицо. — Для других целей мне пригодится!

— Ты чего тут потерял?

— Не чего, а кого. Ирину. Владиславовну. Первенцеву.

— А кто такой? — проворчала баба Вера все еще сердито, однако совок опустила. — Документы при себе?

— При себе, при себе. — Он достал удостоверение фонда и, раскрыв на месте фотографии, помахал перед старушкой. — Владимир Павлович. Будем знакомы.

Красные корочки с золотым тиснением внушили старушенции почтение.

— Верыванна. — Она протянула ему вместо ладони все тот же совок, и Львов на полнейшем серьезе пожал его.

— Ой! — спохватилась бабка и подала взамен совка… швабру.

— Ничего-ничего, бывает, — успокоил Львов и точно так же, без тени улыбки, потряс пыльную щетину, словно дружественную пятерню.

— Тьфу, пропасть, запутал ты меня!

Старушка с грохотом швырнула инструменты на пол и протянула ему две сухонькие руки сразу, чтобы исправить свою двойную ошибку.

Владимир же, как истинный джентльмен, обхватил их своими огромными холеными кистями и галантно поцеловал, словно какой-нибудь великосветской гранд-даме.

— Ой, грязные! Я тут прибиралась, — засмущалась соседка и отдернула руки. Спрятала их за спину.

Она была целиком и полностью покорена.

— Ты не сердись, деточка, что я тебя так, с налету! Время такое. Народ-то, понимаешь, всякий шастает.

— Всякий — это какой? Кто у вас тут шастает?

— Вредители попадаются.

— Это они тут стены разломали?

— Нет, это Ирка сама. Тут, деточка, намедни одну штуку привинтили… Трубочки, понимаешь, пружиночки, огонечки мигают. Красивая штуковина была, зараза.

— А оказалась бомбой, что ли?

— Хуже!

— Что может быть хуже?

— Сказали: для освоения космоса. А оказалось — поганый кухонный комбайн.

— Сливки взбивать?

— Человеков! Простых, понимаешь, тружеников. И даже престарелых пенсионеров. Ветеранов труда.

— Что вы говорите! И пенсионеров не пощадили? На вас-то, Верыванна, не покушались, надеюсь?

— Хо, еще как покушались! Они из меня, детка, такие сливки взбили, ироды! Еле разогнулась потом, вся спеклась, как безе в духовке. Спасибо еще, режим мясорубки не включили.

По бабе Вере, правда, не видно было, что над ней измывались злоумышленники: подвижности этой старушки могли бы и юноши позавидовать.

Но Владимир предпочел недоверия не выказывать:

— Ай-я-яй, да кто ж это посмел?

— А шут их знает, деточка. В костюмчиках таких и в беретках лиловеньких. Мы, говорят, к вам посланы из фирмы «Бьюти». Бьют, значит, наших.

— Н-да… диверсанты.

— Но мы с Иркой эту заразу обезвредили. Увезла она ее. Только вот стенку пришлось разворотить. Жалко. Крепко присобачили, сволочи, еле отвинтили.

— Это, уважаемая Верыванна, дело поправимое. Слава Богу, вы с Ириной Владиславовной сами в живых остались. Телефончик тут имеется?

— А как же! Два! И у Ирки, и у меня. Куда звонить-то надумал?

— В контрразведку, конечно. А вдруг вам тут тайком встроенных микрофонов понаставили?

— Вот уроды! Была бы помоложе — своими бы руками им такие бьюти устроила! Разобьютила бы в пух и прах!

…Легко встать в красивую позу, но трудно в этой позе продержаться долго, если она не является для тебя естественной.

Ира в ответ на широкий жест Владимира решила сделать жест не менее широкий. В пику ему, назло! Знай, мол, наших: мы не нуждаемся в твоих щедрых, дорогостоящих подарках. Обойдемся. И не вздумай возомнить себя опекуном и благодетелем несчастной калеки! Она не калека! Она уже встала на ноги и исцелится окончательно сама, без посторонней помощи.

С таким боевым настроением встала она после беспокойной ночи и короткого, тревожного предрассветного забытья.

С помощью бабы Веры Ирина размонтировала великолепный «Боди-бьюти».

Соседка помогала рушить иностранный механизм с таким же энтузиазмом, с каким прежде его испытывала. Ведь на самом деле вовсе не тренажер ей был нужен, а живое общение. Легко ли на старости лет, давно потеряв всех родных и близких, сидеть целыми днями в маленькой квартирке одной, взаперти, пусть даже и с постоянно включенным телевизором? Тоска, да и только…

Ира никогда не была собакой на сене, а потому супертренажер не окончил свое существование на городской свалке. Его ждала более достойная судьба: владелица решила передать этот чудо-аппарат, так легко ей доставшийся, тем, кто в нем по-настоящему нуждался.

Искать преемников долго не пришлось: волею обстоятельств идея уже была подброшена. Ирина переправит «Боди-бьюти» в тот самый реабилитационный детский центр, в который Федя должен был привезти свою больную сестренку.

Ведь у многих из этих ребятишек, говорят, нарушен двигательный аппарат. Так пусть же умная машина обучит их двигаться!

Остановив на дороге по сходной цене микроавтобус, Ирина с помощью водителя погрузила тренажер и направилась прямиком к намеченной цели.

Вот и двери центра. Учреждение как учреждение, вроде спортивного интерната, в котором прошло ее детство. Даже можно предположить, где находится кабинет директора.

Сейчас она решительно ворвется в этот кабинет и скажет скромненько, но не без гордости:

— Вот — принимайте. Я — чемпионка России по фехтованию Ирина Первенцева. Хочу подарить вашему заведению…

И так далее и тому подобное. Ее начнут благодарить, горячо жать руку, словом — все, что положено в таких случаях.

Но сначала надо перетащить тренажер в вестибюль, чтобы отпустить микроавтобус.

И они с водителем начали по частям переносить разобранный «Боди-бьюти» в здание.

Но когда Ирина, предвкушая триумфальную передачу дорогого снаряда, уже делала последнюю ходку, вдруг из коридора наперерез ей выкатилось кресло на колесиках.

В нем, не доставая затылком до верхнего края спинки, сидело крошечное, сморщенное, горбатое существо, передвигавшее рычаги управления не по росту крупными руками.

— Эй, осторожней! — прикрикнула Ирина. — Зашибу!

Существо глянуло на нее глубокими, умными и печальными глазами, казавшимися на уродливом лице чужими, и невозмутимо ответило топким, скрипучим голоском:

— Зашибли уже один раз. Во время родов.

— Ой, — потерянно сказала Ира и уронила охапку никелированных трубок на пол.

Это и есть больной ребенок? Трогательное дитя? Непонятно даже, какого оно пола. И возраст не определить. Наверное, еще нет шестнадцати, раз центр — детский, но на вид точно так же можно дать и шестьдесят.

Ей стало страшно. Куда страшнее, чем в ночном лесу, лицом к лицу с передвигающимися на задних лапах синим медведем и золоторогой коровой. И даже несравнимо страшнее, чем в тот миг, когда ее задумали швырнуть в огонь.

…А следом за первым обитателем центра вышла девочка лет двенадцати, очень даже хорошенькая, с темными кукольными кудряшками, заботливо уложенными в очаровательную прическу.

— Вы не бойтесь, тетя, — успокоила «куколка». — У нас тут все сперва пугаются.

Ирина опомнилась: да она, никак, труса празднует!

— Я не боюсь. Просто от неожиданности вздрогнула. Помоги мне, пожалуйста, все это собрать.

Девочка глубоко вздохнула, словно извиняясь, и вместо ответа протянула перед собой тоненькие ручки, на которых не было не только пальцев, но и кистей: только страшные, уродливые культяпки торчали из красивых, отделанных кружевами манжеток.

Иру затошнило. Поспешно отведя взгляд, она присела на корточки. Руки почему-то дрожали, и составные части тренажера рассыпались вновь и вновь, жалобно позвякивая.

И тут кто-то погладил ее по волосам, как будто пытался по-дружески успокоить и вселить уверенность.

«Хоть один нормальный человек нашелся», — с облегчением подумала она и глянула на этого неведомого доброжелателя.

Но перед ней стоял мальчик, которого назвать нормальным никак было нельзя.

Его прозрачные глаза, лишенные всякого выражения, смотрели куда-то сквозь нее. Этот взгляд не был осмысленным, а потому особенно пугал. Лицо одутловатое, отечное, синюшное, нижняя губа безобразно отвисла, и по подбородку стекала слюна.

— Мма… — утробно произнес он, — мма…

Девочка с кудряшками объяснила:

— Он вас мамой считает. Вы ему понравились. Своей-то мамы у него нет, она от него отказалась.

Ира закрыла лицо ладонями, так и не поднявшись с корточек. Какой ужас! Она просто не в силах вынести все это. Куда оно испарилось, все ее бесстрашие, которым всегда козыряла? Это тебе не на красный свет ехать и не выходить на поединок со спортсменами мирового класса!

Так вот что имел в виду Федор, говоря, что его мамка «напортачила»! Так вот какую жизнь приходится вести Атосу, нянча сестренку!

А она-то, дура, поглядывала на однокашника свысока: дескать, сдался, разнюнился, раскис! Форму, мол, растерял! Пожалела его, конечно, посочувствовала, помогла как могла. Но даже в малой степени не осознавала, в каком аду существует ее друг изо дня в день, из года в год. Всегда!

Федька, оказывается, герой. Настоящий мужественный граф де ля Фер, не бросающий в беде слабого, даже если слабый… не может не вызвать своим уродством чувство брезгливости.

У Дюма все романтично, и даже болезнь описана красиво. Эдакое благородное страдание, окрашенное флером. А здесь… здесь неподходящий для романов материал. Об этом не только писать, но и думать было бы невыносимо.

С лестницы раздался цокот женских каблучков. Но Ирина только поглубже уткнулась лицом в колени, инстинктивно приняв защитную «позу зародыша». Поглядеть на следующего больного она уже была просто не в состоянии.

— Здравствуйте, девушка, — абсолютно внятно и разумно произнесли над ней. — Вы к нам в гости? Милости просим. Мы всегда рады гостям. Пойдемте, ребятишки вас чаем угостят. Они у нас молодцы: очень красиво сервируют стол.

Стыдно было и дальше по-страусиному прятать голову, и Ирина поднялась. Ее пошатывало, словно пьяную.

Мальчик, которому она понравилась, ухватил ее за палец липкой, влажной ладонью, и ей стоило больших усилий сдержать рвотный позыв.

— Я директор центра, — представилась привлекательная, элегантно одетая женщина средних лет.

— А… я, — прохрипела Ира, — я…

Весь подготовленный монолог щедрой дарительницы, включая, кажется, даже ее собственное имя и спортивные титулы, улетучился из головы.

Потихоньку высвободив свои пальцы и избегая смотреть на детей, она сосредоточила взгляд на перламутровой пуговке у директрисы на кофточке. Этот мерцающий, переливающийся кружочек словно загипнотизировал ее, став крохотным островком спасения среди океана ужаса и безнадежности.

Женщина, кажется, поняла ее состояние: видимо, подобная реакция людей, пришедших сюда из здорового, яркого, счастливого мира, была ей не в диковинку. И глава заведения, чтобы не обидеть маленьких обитателей центра, начала задавать гостье вопросы, одновременно сама же на них и отвечая, так что Ирине, к ее великому облегчению, не удавалось и рта раскрыть.

— Не правда ли, вам понравились наши ребятки? Симпатичные, да? Они обязательно должны были вам понравиться. Они у нас все очень хорошие и очень любимые…

Любимые…

Так вот что значит настоящая, подлинная любовь…

Это не борьба за первенство, не доказательство своего превосходства над партнером, не ревность, не чувство собственника…

Любовь — это… Каждое утро терпеливо укладывать кудряшки девочке, у которой нет рук.

Это на своих руках, в обнимку, пересаживать с каталки в ванну обездвиженное существо, чтобы искупать его.

Это утирать рот умственно недоразвитому ребенку. Причем ребенку не своему, а чужому, от которого из-за его дефектов отказалась даже родная мать…

Женщина в кофточке с перламутровыми пуговками умеет любить.

А я? Я, скорее всего, нет.

Значит, мне еще предстоит этому научиться…

Но я всего лишь обычный человек, и мне хочется, чтобы любовь была праздником, а не подвигом…

Едва назвав себя и наспех объяснив цель своего визита, Ирина ретировалась из этого пугающего места, где способны подолгу находиться одни лишь подвижники. Она так и оставила тренажер брошенным на полу вестибюля и даже не выслушала слов благодарности.

Да какая благодарность! Если б могла, сделала бы для этих обездоленных и отверженных малышей куда больше… только заочно. В центре она больше не появится.

«Мелкие и жалкие мыслишки! — упрекала себя Ира, но тут же и оправдывала: — Зато честные».

Ее высокая, чуть не на грани зашкаливания самооценка теперь резко упала. Она поняла, что есть вещи гораздо более сложные, важные и достойные восхищения, нежели, скажем, мушкетерская отвага. И есть вещи, на которые она, кажется, не способна.

И еще есть на свете особенные люди, никому не известные и не знаменитые, но которые во много раз сильнее, чем она, успевшая к двадцати годам прославиться на всю страну.

Вспомнились слова лесного старика, властелина огня:

«Похвала дороже похвальбы… Похвалишься, когда люди похвалят».

Что ж, верно. Попусту хвастать глупо.

Прав был дед, да не совсем. Самое сложное — это достойно держаться даже в тех ситуациях, когда и похвалить тебя некому, а подчас некому и поблагодарить.

Когда нужно не выставляться напоказ, а… просто любить.

Глава 8

ЛЮБИТЬ ПРОСТО?

Травмы опять резко дали о себе знать. Ирина еле дотащилась до дома, тем более что добираться пришлось не на «хонде», а общественным транспортом. Место же молодой женщине, освобожденной от повязок и гипса, теперь больше никто, разумеется, не уступал.

Не переодеваясь, даже не разувшись, она ничком бросилась на диван. Ткнулась лицом в шершавую ткань обивки, потерлась лбом о валик, точно пытаясь разгладить горестные морщинки, перерезавшие лоб.

Что-то странное… что-то явно не то… какие-то едва уловимые изменения произошли в комнате и тревожат душу своей непонятностью. Она прошла мимо чего-то, не заметив. Сделать усилие и поднять голову…

В чем дело? Почему в комнате стало как будто светлее и теплее, чем прежде? Соседка что-то изменила? Передвинула? Ведь когда Ира уезжала, баба Вера как раз взялась за уборку: они тут немало насвинячили, отдирая тренажер от стен.

Стены! Где же пробоины от выдернутых болтов? Они бесследно затянулись, подобно Ириным ранам. «Не как на собаке, а как на медузе», — сказала бы госпожа де Тревиль.

И не только это. Стены поменяли цвет, словно были обиты кожей хамелеона! Вместо старых, линялых, безвкусных обоев комната была теперь отделана чем-то шелковистым, тисненым, излучающим теплый, золотистый свет.

Какое чудесное преображение… Волшебство…

Этот розовато-желтый цвет, он явно что-то напоминает. Что именно? Напрячься… А голова не варит.

Ан нет, сварила! Автомобиль «Сааб-9000» — вот на что это похоже! Совершенно тот же оттенок, с нежным, изысканным отблеском! Как же она сразу не сообразила!

И никакое это не волшебство, а самая беспардонная наглость. Владимир опять без спросу вламывается в ее жизнь! Он! Конечно, он, больше некому, не баба же Вера сделала соседушке такой подарок со своей скудной пенсии!

Да как он посмел!

Ирина вскочила, подбежала к стене и ногтем ковырнула обои. Содрать все это немедленно! Она не желает проявления чужих вкусов в собственном жилище! От тренажера едва-едва избавилась, так теперь взамен него эта обивка! Ей нравился старый, напрочь уничтоженный цвет! Да! Могут или нет у нее быть собственные пристрастия?

А какой, собственно, он был-то, прежний цвет? Не помню… Неопределенный… Не то коричневатый, не то голубоватый… Надо же, никогда не обращала внимания!

Ноготь процарапал на золотистом тиснении бороздку, и в этой прорехе показался кусочек прежнего декора.

Фу ты, ну и мерзость! А цвет невозможно определить, как у весенней дорожной грязи.

Да это же просто антисанитария! Макулатура, которую собирали по помойкам! Как Ирина могла жить, окруженная такой пакостью, и при этом умудрялась не испачкаться?

Да тут надо было повсюду развесить предупреждающие таблички: «Осторожно, окрашено!» Нет, лучше иначе: «Осторожно, обгажено!»

А новые обои, спору нет, очень даже ничего. И выбраны со вкусом, и наклеены мастерски. Рисунок на полосах подобран встык, углы не провисают, низ аккуратно закреплен плинтусом.

И полки, которые, наверное, пришлось снимать, аккуратно возвращены на свои места. Даже спортивные кубки расставлены в том же порядке, что и прежде. А это потребовало внимания: наград у Иры уже набралось немало.

И вообще, стало гораздо уютнее. Ирина прежде никогда не задумывалась о собственном быте: имелось бы под рукой самое необходимое, остальное не важно! И только теперь поняла, что дома ей не хватало красоты, эстетики. Словом, она сама лишала себя чего-то очень женского…

На ту стену, где крепился тренажер «Боди-бьюти», явно просится какое-то украшение. Теперь, когда исчезли потертости и темные подтеки, стало заметно, как там пусто и сиротливо.

Ага, да тут остался крючок от тренажера! Они с бабой Верой его не отодрали: на грязном, засаленном фоне просто не заметили. Нужно как-то использовать этот рудимент.

Картин в доме не имеется, цветочных кашпо тоже. Но есть нечто лучшее — самая дорогая для Ирины вещь. И самая прекрасная на свете: длинная, серебристая, гибкая, с пимпочкой на конце, похожей на путеводную звезду, которая, наверное, светила когда-то самому Колумбу, помогая делать великие открытия!

И чемпионка России Ирина Первенцева повесила на стену, по диагонали, свою именную рапиру. Получилось здорово. Как будто сверкающий росчерк первой весенней молнии…

— Ктой-то там?

— Баба Вера, это я, Ирина.

— Наконец-то, деточка! А мы уж заждались.

— Кто «мы»?

Могла бы и не спрашивать. Знала и так.

Что с ней творится? Сама не поймет, чего хочет. То целую ночь бредила этим человеком, звала: «Приди, приди! Володенька, Володенька!»

Встретились — нахамила.

Потом готова была просить прощения. Просто любить.

Затем вдруг опять пожелала растерзать на мелкие кусочки.

А сейчас он сидит в гостях у соседки, и они вдвоем уничтожают торт «Прага». Обрадована Ирина или рассержена?

Ах, Первенцева, золоторунный Овен! Не нужно тебе рассуждать да прикидывать. Твой удел — подчиняться первому, естественному порыву. Попробуй — не прогадаешь!

Посмотри же, Владимир привстал от стола, напряженно обернулся в твою сторону и ждет. Причем не знает, чего именно ожидать: хорошего или плохого. Он долго изучал твой характер, но понял только одно: ты непредсказуема.

…И Ирина бросилась к нему так же внезапно, как на фехтовальной дорожке, когда атаковала противника, сама толком не понимая, для хорошего или для плохого делает этот рывок.

Было похоже на мушкетерский выпад:

— Сдавайтесь, сударь!

Но тут же непоследовательный д’Артаньян передумал и капитулировал перед противником:

— Нет, на сей раз я сдаюсь на вашу милость, мсье. Вот моя шпага, возьмите ее, она принадлежит вам по праву!

Ира с разбегу уткнулась Владимиру носом в пиджак — угодила куда-то под мышку.

Какой он высокий, мой Володя, и как громко стучит его сердце! Даже сквозь плотный твид слышно…

— Ирочка… Иринка… Иришечка, — бормотал он. — Что с тобой, милая моя, хорошая!

Она не отвечала, только жадно вдыхала терпкий запах его изысканной парфюмерии и другой, неуловимый для обычного обоняния и только близкой душе заметный запах — исходившей от этого мужчины доброты.

А поскольку Ирина молчала, баба Вера решила объясниться за нее: нельзя же долго мурыжить такого исключительного человека! Ведь у него даже имеются связи с контрразведкой. А это сильная организация: но первому же телефонному звонку немедленно прислала… ремонтную бригаду с образцами обоев.

Владимир Павлович выбрал самые лучшие, самые дорогие, и их тут же наклеили. При этом, как он заверил соседку, еще и проверили квартиру на предмет наличия потайных встроенных микрофонов. Так что теперь Ирке не страшны никакие диверсанты и вражеские спецслужбы. Хороший человек. Достойный.

— Сам не видишь, что с ней? — важно, компетентно разъяснила старушка. — Влюбилась, вот что! И не в какого-нибудь прощелыгу, а в тебя!

Владимир как-то странно закашлялся, и Ирина вынуждена была отстраниться.

Тут-то взгляды их и встретились.

— Неужели правда? — спросил Львов.

Ну невозможно же было соврать ему вот так, прямо в глаза! В его каре-зеленые глаза, мерцавшие своими крапинками совсем рядом, почти вплотную! И пришлось, ущемив свою гордость и обуздав овновское упрямство, ответить прямо и честно:

— Да.

Он пошатнулся и ухватился за спинку стула, чтобы удержаться на ногах. Как будто она не в любви ему только что призналась, а пощечину дала.

Ира даже испугалась. Вспомнила, как в отделении реанимации доктор объяснял неутешным родственникам «упущенного» пациента, не оправившегося после инфаркта:

— Звание доцента ему присудили? Долгожданное? А вы знаете, от внезапной радости человек так же может умереть, как и от неожиданно навалившегося горя. Это такой же сильнейший стресс…

Ирина с силой схватила Владимира за локти, чтобы удержать, сохранить, уберечь! Но Львов воспринял этот жест как объятие и потянулся к ней губами. А она — навстречу к нему. Оба прикрыли глаза и…

…И оба одновременно почувствовали на губах что-то мягкое, сладкое и клейкое.

Это баба Вера заботливо, по-матерински, совала им в рот по куску шоколадного торта «Прага»:

— Хороший пирожок! Качественный! Свеженький! И шоколад не соевый — настоящий!

Глава 9

НОВОСЕЛЬЕ

Все-таки им удалось наконец уединиться в обновленной Ириной квартире.

Владимир внес ее туда на руках, как новобрачную. А она, глупая, еще пыталась, по обыкновению, сопротивляться:

— У нас ведь не свадьба!

Однако, вновь увидев золотистые обои, про которые совсем позабыла, смирилась:

— Ладно! Не свадьба, так почти новоселье. При вечернем освещении еще красивее стало.

— Тебе нравится? Не прокололся я с цветом? Сначала хотел красные, а потом все же остановился на этих.

— Вообще-то красное я люблю больше всего.

— Хочешь, еще раз заменим? Стоит только позвонить…

— Ни в коем случае! Психологи считают, от красного аппетит разгорается. Я бы все время лопала без передышки и толстела. А мне нельзя.

— А по-моему, ты вполне можешь себе позволить чуть-чуть поправиться. Проблема фигуры перед тобой никогда не встанет. Ты сложена как Венера.

Боже мой, лучше бы он этого не говорил! Испортил весь наметившийся интим.

— Ты что, издеваешься? Я подозревала, что ты все время издеваешься!

— Но… почему… почему? Я разве что-то обидное сказал? У тебя правда идеальная фигура!

— Немного поправиться, да? Ничего страшного не произойдет, да? Я тебя раскусила: считаешь меня до сих пор инвалидкой! Неизлечимой! «Поправиться» — то есть бросить спорт? В домохозяйки меня записал?

— А… разве ты надеешься вернуться к фехтованию?

Ну и девушка! Считали ее умирающей — а она живет. Считали тяжелой лежачей больной — ускакала через окно. И теперь снова: еще неизвестно, исчезнет ли окончательно ее хромота, а она думает о спорте! Причем, конечно, не о любительском, не о лечебной гимнастике, а о большом, настоящем!

Что это: сила характера или наивность? Переоценивает свои силы или на самом деле способна преодолеть все на свете, любую болезнь, любое препятствие? Но способна или не способна — это даже не так уж и важно. Главное — она хочет этого и никогда не перестанет к этому стремиться! Вот что вызывает восхищение.

«Ее мало просто любить, — подумал Владимир, — перед ней нужно преклоняться».

Но попробуй-ка преклонись, когда тебя, кажется, готовы линчевать.

— Надеюсь вернуться? — От ярости Ира даже не кричала, а по-кошачьи шипела. — Какие глупости! Я не надеюсь! Я точно знаю, что вернусь. А ты в это не веришь, да? Признайся честно!

— Н-ну… может, попробуешь на тренерскую работу?

— Ага, проговорился! Тренер — это уже не спортсмен. Значит, не веришь! А уверял, что любишь! Что это за любовь, когда на человеке ставят крест? Болтун, пустобрех, трепло!

— Я не ставлю на тебе крест, упаси Боже! И я… я правда люблю тебя. Больше жизни.

— Так, значит, невысоко ты ценишь свою жизнь.

Ишь ты, как повернула!

Ирина сорвала со стены свою серебряную рапиру и сделала выпад в его сторону. Наконечник едва не проткнул ему грудь, остановившись в каком-нибудь миллиметре от тонкого шелка щегольской рубашки.

Проделано это было столь молниеносно, что он даже дернуться не успел, и испугался только задним числом: большой, массивный, он никогда не обладал мгновенной реакцией.

Но сейчас именно это и сыграло ему на руку.

— Не струсил, — изумленно сказала девушка. — Ну надо же! А если б я чуточку ошиблась и…

И тут Владимир перехватил инициативу.

— Какие могут быть ошибки! — покровительственно проговорил он. — Ты же мастер спорта. А мастерство, как говорится, не пропьешь.

Тогда она спросила уже совсем другим тоном, не агрессивно, а робко, по-детски:

— Значит, ты все-таки в меня веришь? Я ведь поправлюсь? Все ведь еще вернется? Правда же, у меня получится?

— Обязательно.

Ирина возвратила оружие на место, подошла и пристроилась на диване, у Владимира под бочком.

— Да? А знаешь, если честно, то я в этом сомневалась, — призналась она, будто какую-то постыдную, сокровенную тайну ему раскрывала. — Но теперь, раз ты веришь в меня, больше не сомневаюсь. Только ты должен мне помочь. То есть… нет, ты, конечно, ничего мне не должен. Но я прошу: помоги мне, пожалуйста. Боюсь, что мне без тебя не справиться.

Ох как трудно было ей все это выговорить! Ирина не умела просить. Она привыкла либо командовать, либо вообще обходиться без посторонней помощи.

Все сама, всегда сама! Одна! И никакого «все за одного»!

Но сейчас ведь речь шла не о «всех», а только об одном. Единственном.

«Один за одного» или, вернее, «за одну».

Владимир обхватил ее своей огромной ручищей, как большим и теплым спасательным кругом. Он вдруг почувствовал себя уверенно: спасать, выручать, помогать — именно это и было его настоящим призванием. Тут он был в своей стихии.

— Моя маленькая. Моя девочка.

И сразу в комнате установились мир и покой. Это была иная, не страстная и совсем не сексуальная ипостась любви. Только сердечность, только нежность…

Двое доверчиво прижимались друг к другу, совершенно не думая при этом, что они — существа разнополые. Мужчина и женщина. Взаимно любящие и взаимно любимые.

Но степень близости от этого ничуть не становилась меньше.

— Если б ты знал, Володя, где я сегодня побывала… Даже рассказать, и то тяжело.

— Ну и не рассказывай.

— Там такие дети… И представляешь, находятся люди, которые их все-таки любят. Любят этих чужих детей…

— Это я хорошо себе представляю.

Он сразу подумал о Петьке, а Ирина, будто прочитав его мысли, тоже вспомнила о том нервозном пацане.

— Послушай… я познакомилась с одним мальчиком у вас во дворе. Может, ты знаешь его? Лет тринадцать, вихрастый такой, еще ногти постоянно грызет.

— Его зовут Петя.

«Так они познакомились!» — понял Владимир. Теперь он доподлинно знал, почему была извлечена на свет фотография Натальи.

— Ты с ним знаком?

— Конечно. Это мой сын.

Не отодвинувшись, не возмутившись, даже не вздрогнув, Ирина спокойно спросила:

— Значит, ты женат?

— Был. Наташа умерла пять лет назад.

— Пять лет…

— Да. Ты тогда была чуть старше Петьки.

— А странно: он совсем не похож на тебя. Ни внешне, ни поведением. Полная противоположность.

— Ничего странного. Это Наташин сын от первого брака.

Тут Ира слегка отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо:

— А ты сказал — твой.

— Он и есть мой. Мы уже десять лет вместе. Так что… если у нас с тобой что-то получится… короче, прошу любить и жаловать.

— Хорошо, — мирно согласилась она. — Я постараюсь полюбить твоего Петю.

И вдруг встрепенулась: до нее дошел смысл сказанного:

— Так ты… Так ты тоже любишь чужого ребенка! Ты любишь его уже десять лет! Да ты… Володя, ты сам не понимаешь, какой ты необыкновенный человек!

— Глупышка, — улыбнулся Львов. — Говорю же — он мне не чужой. Кстати, ты тоже только что обещала полюбить моего Петра.

Ирина задрожала всем телом: ей вспомнился мальчик из центра, с бессмысленным взглядом и мокрым подбородком, который выбрал ее в мамы.

— Я… я не знаю… я, наверно, не смогу… А кем я буду Пете, если… если мы с тобой…

Она недоговорила. Слово «поженимся» было чересчур определенным: как будто она первая предлагает мужчине руку и сердце.

А как иначе? «Сойдемся»? В этом слышится что-то грязноватое, обыденное, приниженное. В духе какой-то сплетни.

«Будем любить друг друга»? Это звучит прекрасно, только как-то неопределенно. Любить — это глубоко внутри, это чувство, а не отношения и не поступки.

Владимира, однако, неоконченная фраза не смутила.

— Я бы мечтал, чтобы ты стала Петру другом. Он, знаешь ли, трудный мальчик. И друзей себе обычно выбирает не лучших.

— А! — с облегчением вздохнула она. — Другом — это нормально. Это я постараюсь. А вот мать заменить не смогла бы.

— Что ты, это и невозможно. Мама у человека может быть только одна. На всю жизнь.

Ирине стало горько и немного завидно:

— Наверное, тебе с мамой повезло.

— Да, повезло. Только я потерял ее рано. Как и Петя.

Ира вспомнила о своей маме, Людмиле Витальевне, которая променяла дочку на придурка Стива.

А дальше мысли перескочили на мать Федора — опустившуюся, спившуюся, жалкую Миледи. И на мать того мальчика из реабилитационного центра, которая отказалась от собственного ребенка, побрезговала им.

— Пете твоему повезло, — сказала она.

— Повезло, — подтвердил Владимир. — Наташа была замечательной женщиной.

— Красивой?

— Очень.

И опять в ней проснулся упрямый, ревнивый Овен:

— Красивее меня?

Она не шевельнулась при этом, но Львов почувствовал, как напряглись ее мускулы, как стало вдруг железным крепкое спортивное тело, еще миг назад такое разомлевшее.

— Что молчишь?

— Красивее тебя не бывает, — уверенно произнес он. — Вас просто нельзя сравнивать. Я покажу тебе фотографию, хочешь?

— Когда?

— Прямо сейчас.

Она задышала часто, как загнанная собачонка.

— Ты носишь ее с собой? Все пять лет?

— Больше. Десять. С самой свадьбы.

Ей ужасно захотелось ударить его, но… за что? Он честен, а честность Ирина ставила превыше всего. А потом, нельзя же ревновать к прошлому! И все же…

Владимир достал роскошный бумажник из тисненой кожи с золотыми — похоже, действительно из чистого золота высокой пробы — уголками. Фотография же, которую он извлек из кармашка, была старой и потертой, потерявшей былую яркость. Это был не тот портрет, который увеличивали для похорон, а курортный снимок в полный рост.

Ира жадно выхватила маленький кусочек картона. Какова она, эта Наташа, которую Львов не может забыть? Не встанет ли она, умершая, между ними?

На фоне пышного южного пейзажа стояла тоненькая, слабенькая женщина в длинном белом платье с глубоким вырезом. Темные гладкие волосы зачесаны назад и, наверное, уложены на затылке в низкий узел. Ресницы застенчиво опущены, и так же слегка опущены уголки губ. Изящные аристократические руки безвольно свисают вдоль тела. Ветерок развевает подол легкой юбки, а кажется, что он вот-вот свалит с ног и саму Наталью, такую же легкую, не способную к сопротивлению.

Нет, Наталья не борец! Она уступит мне Владимира. И даже, может быть, благословит наш союз…

— Спасибо, — тихо сказала Ира, возвращая фотографию. — Осторожно, не помни. И не потеряй. Твоя жена правда очень красивая… была.

…Будь Наталья жива, я бы отступилась… Я никогда не обижаю слабых. Ведь это все равно что маленького котенка сапогом пнуть…

Но ее нет. Значит, место свободно. И я займу его без борьбы.

Никакой борьбы и не было. Все произошло само собой…

Ее рука потянулась к его волосам, и наконец-то она погрузила в эту густую гриву свои пальцы.

— Я так долго мечтала об этом…

— Я тоже.

И он в ответ ласково взъерошил ее огненные кудри.

Пока они разговаривали, стемнело. Свет не пришлось гасить, ведь его и не зажигали.

— Разденься, — попросила Ира. — И раздень меня.

Ей не хотелось двигаться, не хотелось быть сильной и активной, ею овладела необычная для нее покорность.

Может быть, лишь теперь она поняла, какое это точное слово: отдаться!

Именно отдаваться, а не брать, завоевывать или овладевать должна женщина, если она действительно женщина.

А до сих пор я кем была?

Не важно!

До сих пор не было вообще никого и ничего.

До сих пор я, оказывается, по-настоящему не любила…

«Как легко и умело он находит все пуговки и застежки, — проносилось в ее голове. — Опытный? Многих приходилось раздевать? О, как я глупа! Ведь одеваюсь по-мальчишечьи, какие уж тут сложности? Никаких корсетиков и граций с потайными крючочками… Рубашка да джинсы, даже лифчика не ношу…»

«Она не нуждается во всех этих дамских премудростях, создающих видимость красоты. — Владимира захлестывала волна восторга. — Рубашка да джинсы, вот и все, ей даже бюстгальтер не требуется, она и так совершенна…»

…Вот и сброшена одежда: они оба нагие, беззащитные…

И оба словно не знают, что делать дальше… Как Адам и Ева, вкусившие запретный плод и вдруг познавшие стыд…

Львову тридцать пять лет, а он… боится…

Вот же она, Ирина, перед ним, ее тело безвольно распласталось по незастеленному дивану и, кажется, светится в темноте, так ослепительна эта белизна нежной кожи…

— Что же ты?

— А ты?

— Прикоснись ко мне…

— Можно?

— Нужно!

Он осторожно, стрепетом, положил свою широкую ладонь на ее плоский, твердый живот и слегка погладил, сверху вниз.

И… этого оказалось достаточно!

Ирина застонала, рывком прижала его руку плотнее к себе своей ведущей левой, резко подтянула коленки к пупку и тут же с выдохом вытянулась, расслабилась, откинув голову.

— Что со мной? — изумленно прошептала она непослушными губами. — Я, кажется, уже… Ты прости… Ты такой… такой…

— Молчи, молчи. Спи. Ты сегодня измучилась.

— Но… А ты?

— Я подожду. У нас с тобой еще много времени впереди.

И тут же он вздрогнул, услышав слова, однажды произнесенные Натальей — правда, в другой ситуации:

— Это неправильно… нечестно… с моей стороны.

— Все правильно, любимая, — ответил Владимир. — Не беспокойся. Усни. Тебе это нужно. А я — я буду охранять твой сон.

— Как хорошо! Как просто…

— Да, любить просто. Просто любить…

Глава 10

УМНЕНЬКИЙ БУРАТИНО

Ирина открыла глаза ровно в шесть утра — совсем как в то время, когда она придерживалась строгого спортивного режима. Впервые за много дней она чувствовала себя выспавшейся.

А солнце светило так ярко!

Первое июня. Сегодня наступило лето. И еще сегодня… исполнилось ровно два месяца с того дня, как ее «хонда» столкнулась с золотистым «саабом»…

Ох, да ведь вчера, в канун этого «юбилея», случилось нечто важное! Может быть, самое важное за всю ее жизнь…

Ира проснулась окончательно. Где же он? Где ее любимый?

— Я здесь, — тут же отозвался Владимир. — Я ведь обещал оберегать твой сон.

Обернутый банным полотенцем, как набедренной повязкой, он притулился на табуретке, пристроив ее в углу комнаты, чтобы было к чему прислониться.

Бедный! А у нее даже кресла в квартире нет.

— Так и сидел всю ночь? — ужаснулась она. — Что ж ты на диван не прилег?

— Ты разметалась, не хотел мешать.

Ира огляделась: под нею была аккуратно расстеленная простыня, в головах — подушка, сверху, как положено, одеяло в пододеяльнике. А заснула-то на голой обивке, это она помнила точно!

— Что все это значит?

— Извини, посамовольничал. Белье нашел в шкафу, это несложно, у тебя мало вещей. Ничего, что покопался?

— А… как удалось все это постелить? Я-то где была в это время? В ванну ты меня, что ли, перегрузил? Или я вставала и у меня провалы памяти?

— Здесь и была. Не видела разве в реанимации, как перестилают постель лежачим больным? Перекатывают человека на бок, кладут сложенную простынку, потом перекатывают обратно, а простыню разворачивают…

— И что, я не просыпалась?

— Не шевельнулась даже!

Ира во все горло расхохоталась:

— Ну и ну! Рано я из реанимации сбежала! По всем статьям еще для них подхожу! Лежачая больная! Постель подо мной перестилают! Ой, не могу, на бочок! Потом на другой! Перекатывают! Как бревно! Слушай, а ты на меня не обижаешься?

Владимир сглотнул слюну:

— Как я могу обижаться, когда… когда у тебя даже на плечах веснушки…

— Ах вот я кто! Бревно с веснушками! Оригинально. Из этого бревна можно выстругать отличненького Буратино. Умненького и благоразумненького. Ирино-Буратино.

— Умненький, боюсь, не получится, — засмеялся и Львов, — но уж неотразименький — это непременно.

— Ну так приступай, папа Карло! Иди же сюда! Попробуй!

Вот странно: вчера, в темноте, они стеснялись друг друга, а сейчас, при свете утреннего солнца, — ни капли.

Отшвырнув свою махровую набедренную повязку, Владимир бросился к ней.

В один миг они превратились из цивилизованных граждан в двух первобытных людей. Но не в тех, самых первых, Адама и Еву, которые только что познали стыд и были изгнаны за это из рая, а в их потомков, полных природной силы, которые и безудержно радовались жизни и для которых весь мир был благодатным раем на земле.

Они, лаская друг друга, шутили и озорничали, — и двадцатилетняя девчонка, и солидный, благовоспитанный мужчина.

— Какой у тебя отличный столярный инструмент, о великий мастер папа Карло!

— Я долго берег его — для особого случая.

— Не попадалось подходящего бревна?

— Все остальные были без веснушек!

— И много их было, остальных?

— Они годились только на растопку.

— Не ври! Тебе нечего топить! У тебя камин — нарисованный.

— Настоящий. Придешь ко мне в каморку — сама посмотришь.

— Как я приду? У меня еще ноги не выструганы. А ну-ка вот здесь… под коленками…

— И пальчики! Какие маленькие, розовые получаются пальчики…

— Тонкая работа!

— И выше… какие красивые бедра, полные, а сама тоненькая…

— Не полные, а накачанные… Это из-за фехтовальной стойки…

— А грудь… маленькая, круглая, как половинка яблочка…

— Ты что? Какая грудь у Буратино?

— Я передумал. Не хочу Буратино. Сделаю Мальвину…

— Мальвину-Ирину! Назови меня по имени!

— Иринушка…

— Володенька.

— Любовь моя… прекрасная моя…

— Ласковый мой… ты слишком осторожен.

— Тебе нигде не больно? Только-только сняли гипс. Боюсь задеть больные места.

— Боишься! Трус! Еще… еще… крепче! Ну!

— Поцелуй меня… милая…

— В губы… в глаза… в волосы…

— Как хорошо! Как будто… в первый раз.

— У нас каждый раз будет первым, правда?

— Правда.

— Каждый день.

— И каждую ночь!

— Ой, Володя, что это? Уже ночь? — вдруг испугалась она. — Посмотри, как темно! Неужели мы с тобой уже… целый день… вот так… потеряли счет времени?

В самом деле, в комнате резко потемнело, будто рассвет еще и не наступал.

Небо за окном стало сизым, утратив всю свою прозрачность. Оно опустилось ниже, придавив землю, и дышать стало тяжелее.

И вдруг небесный свод раскололся пополам с таким треском, будто кто-то разорвал надвое огромную полотняную простыню. А между двумя разлученными половинками разодранного неба, по диагонали, мгновенно пролегло лезвие тонкой сверкающей серебряной рапиры.

— Гроза! — шепнул Владимир.

— Первая — первого июня. В мае не было.

— Потому что в мае мы не были вместе.

— Так это в нашу честь! Да, Володя?

— Конечно.

— Здорово! Значит, теперь гроза будет каждый день?

— И каждую ночь!

— И каждое утро?

— И каждый вечер!

— А работать когда?

— Работу выполнят мои заместители.

— А я? За меня никто на дорожку не выйдет. Как же мои тренировки?

— А сейчас — разве плохая тренировка?

— Прекрасная! До седьмого пота. А соревнования? Прямо здесь устроим?

— Э нет! Здесь нам публика ни к чему. Так и быть, на соревнования я тебя отпущу.

— Вот и хорошо. А то грозы никогда не прекратятся и наступит всемирный потоп.

— Любовь моя! Я бы остался с тобой вдвоем в ковчеге.

— Нельзя. У тебя есть сын. И я должна полюбить его…

— Солнышко мое рыжее… Чародейка…

— Мой единственный… навсегда!

Когда Владимир собрался уходить, Ира попросила еще раз посмотреть фото Натальи.

Зачем — и сама не знала. Может, попросить прощения? А может, наоборот, успокоить эту нежную, слабенькую женщину, навсегда ушедшую, и пообещать: «Твой муж в надежных руках, потому что руки фехтовальщицы не знают промаха. Я постараюсь сделать его счастливым! И твоему сыну я стану хорошей… то есть хорошим… другом».

Когда Владимир доставал снимок, из бумажника выпорхнул еще один картонный прямоугольничек и плавно спланировал на пол.

Львов наклонился, чтобы поднять, но Ира метнулась и опередила: где ему, громоздкому, тягаться со спортсменкой!

А вдруг это фото еще одной женщины? Или даже еще одной жены? Вдовец-то вдовец, но… Что, если он вообще синяя борода?

Посмотрела — и ей стало стыдно за безумные и безосновательные подозрения: это был просто-напросто пригласительный билет на презентацию возглавляемого Львовым благотворительного фонда.

Владимир, следя за переменами в ее мимике, улыбнулся с лукавой проницательностью, и в уголках его глаз образовались те самые складочки-лучики, которые так пленили Ирину.

— Билет. Только и всего. А ты что подумала? Ну, сознавайся!

— Я? — Она невинно вскинула свои светлые ресницы. — Я подумала, не пригласишь ли ты и меня на это ваше мероприятие. Обожаю презентации!

Он рассмеялся: ишь, хитрая, выкрутилась!

— Значит, попала в точку, — кивнул Львов. — Я как раз собирался тебя пригласить. Но боялся, что откажешься: между нами говоря, все это такая скукотища!

— А! Отговариваешь? Тогда я тем более согласна. Погляжу, с кем ты там… скучаешь! Так я беру билетик?

— Разумеется. Но ведь мы и до этого увидимся? Так долго я ждать не смогу.

— Зачем ждать? Приходи. В любое время. Можно без звонка. Если меня вдруг нет — у бабы Веры лежит запасной ключ. Она даст, ведь вы с ней, как я поняла, закадычные друзья!

— К Верыванне-то, надеюсь, не ревнуешь?

— С чего ты взял, что я тебя ревную! — очень натурально возмутилась Ирина. — Вот еще! Хотя, конечно, баба Вера — случай особый. Это… гм… опасная соперница!

Глава 11

ПОРАЖЕНИЕ АМАЗОНКИ

Ирина чувствовала себя так же, как добросовестная первоклассница, впервые в жизни получившая ответственное домашнее задание, которое ей хотелось выполнить самой, без помощи учительницы и родителей.

Ей предстояло научиться любить чужого ребенка. Это очень сложный урок. Программа-максимум. Все равно что, не освоив азбуки, прочесть полностью «Войну и мир».

Но можно ведь начать с букв и слогов. То есть в приложении к данной ситуации, с попытки завязать дружбу, что и предложил Владимир. Или хотя бы сперва просто наладить приятельские отношения. Это программа-минимум.

Провернуть операцию лучше всего на нейтральной территории. Ни у нее дома, ни тем более у Львовых такой номер ни за что бы не прошел.

Ира прекрасно понимала, что, узнай Петя о ее отношениях с Владимиром, он бы тут же ощетинился. Ей хорошо было знакомо мучительное детское чувство обиды и протеста: «Кто-то посторонний забирает у меня близкого человека!»

Ведь ей самой довелось испытать нечто подобное, когда в доме появился Стив. Там, правда, был и отвергнутый мамой отец.

Зато Петина позиция может стать еще более болезненной из-за смерти Натальи.

Ирина не подозревала, что Петя, как Штирлиц, от начала до конца наблюдал драматическую и эмоциональную сцену ее объяснения с Владимиром. Считала, что подросток в тот момент просто улизнул от надвигавшихся неприятностей. А потому, не зная правды, решила инсценировать «случайную встречу»: всякая преднамеренность может быть воспринята в штыки. Лучше, чтобы все произошло как бы невзначай.

А потом она преподнесет Владимиру сюрприз:

— Ты и не ожидал, что мы подружимся так быстро? Знай наших! К чему тянуть резину!

Она не замечала, что вновь опять сама перед собой расхвасталась. Так и не зарубил себе на носу неисправимый самонадеянный Овен:

«Похвалишься, когда люди похвалят!»

…И, примерно рассчитав, когда в школах заканчиваются уроки, она, оседлав свою «хонду», уже кружила по скверам и бульварам в районе Маяковки, Каретного ряда, Цветного бульвара, Самотечной площади.

Осмотрев окрестности, вычислила: наверняка старшеклассники из близлежащих школ тусуются после занятий где-то тут, в этих тенистых аллеях, на расставленных повсюду лавочках. Тем более что здесь на каждом шагу продают и пепси, и, для более «продвинутых», пивко всевозможных марок.

На бульварах и правда было хорошо. Пышная листва уже укрыла дорожки уютной тенью, как будто бы отгородив этот мирок занавесом от пыльных и шумных магистралей. Тут свой микроклимат, своя особая, задумчивая атмосфера.

Здесь сохранилась настоящая «старая Москва» с ее кривыми переулками и разномастными, разноликими и разновеликими домами, неожиданно вырастающими на твоем пути как будто вопреки всяким правилам градостроительства.

Но особенно Иру пленили огромные газоны на Самотеке, сплошь засаженные ее любимыми цветами — ярко-красными голландскими тюльпанами. Их лепестки уже раскрылись широко, точно у маков, и растения горделиво демонстрировали всем желающим свои черно-желтые серединки с треугольными пестиками и изящными стрелочками тычинок.

Эти газоны походили на двойников плоского лесного костра, по которому она недавно ступала босиком. Только тот огонь был ночным чудом, а они — дневным.

Ира объехала это пылающее великолепие несколько раз, отгоняя от себя искушение нагнуться и сорвать цветок. «Это же клумбы, а не дикие поля», — уговаривала она себя.

Здесь даже мотоциклетному мотору было как-то неприлично рычать во весь голос, и Мотя лишь мирно урчала, не противясь включению глушителя.

Ирина не просчиталась: вскоре возле старого цирка на Цветном бульваре она действительно увидела младшего Львова.

Он болтал с девчонкой, водившей на поводке большого коня, впряженного в яркую шестиместную тележку, и маленького угрюмого пони с бантиками на гриве. Эта цирковая девочка зазывала детишек, желающих покататься, и малыши стремились к лошадкам, как пчелы на липовый цвет, таща за руки родителей.

Девочка с Петькой явно были накоротке: может, даже учились в одном классе. Он помогал ей рассаживать детишек на разноцветные сиденьица тележки, а вот купил у лоточницы дорогое иностранное мороженое и протянул своей подружке…

Мотоцикл подрулил так осторожно, что лошади даже не вздрогнули.

— Привет, — сказала Ирина. — А взрослых не катаете?

— Вообще-то нет, — засомневалась девочка-лошадница, окидывая Иру взглядом, словно прикидывала ее вес. — Но если взрослые не жирные…

Петька узнал Ирину и тут же занервничал. Это было понятно по непроизвольному жесту: его палец сам собой потянулся ко рту.

— Здрасте, — как можно небрежнее кивнул он и вгрызся в собственный палец.

— О! Какая встреча! — «удивилась» Ирина. — Как дела?

— Как сажа бела. Верхом хочешь прокатиться?

— Не отказалась бы. Протекцию не составишь? — Ира кивнула на цирковую девочку. — Я вижу, у тебя связи. Честное слово, я не слишком жирная!

— Вижу, — буркнул Петя.

Он что-то лихорадочно соображал, конструировал в уме какую-то сложную комбинацию, оценивающе глядя то на Ирину, то на ее мотоцикл.

Наконец пошептался со своей подружкой-лошадницей и заявил:

— Взрослого могут покатать за двойную плату. Но мы с Лилькой не хапуги. Да, Лиль? Мы даже бесплатно можем тебе устроить сеанс верховой езды. Только… разреши мне тоже проехаться на твоей «хондочке», а?

Все идет как надо. Сердце мальчишки не может не дрогнуть при виде моей Мотеньки.

Но сразу соглашаться нельзя: это будет выглядеть подозрительно.

— Но у тебя же прав нет! А вдруг милиция!

— Я только один кружо-очек, — тягуче заканючил Петька.

— А вдруг сшибешь кого-нибудь?

— Я тихо-онечко, на самой малюсенькой скорости.

Циркачка Лиля с веселым любопытством наблюдала, чем закончится этот торг.

— Ну так и быть, — «сдалась» Ирина.

Лиля объявила детям и родителям:

— Перерыв пятнадцать минут. По техническим причинам. Ветеринарная проверка.

Галдящая очередь переметнулась от лошадок к киоскам со сладостями, а девочка умело распрягла коня, отцепив тележку.

— Без седла верхом удержитесь? — спросила она.

— Постараюсь, — сказала Ирина. Ей казалось, что ничего сложного в этом нет. Живой конь, конечно, повыше коня-снаряда, но в принципе одно и то же: упрись руками да заскакивай.

А Петька уже пришпорил Мотю и двинулся вдоль бульварной ограды в сторону Самотеки — в соответствии с джентльменски данным словом, на самой маленькой скорости.

— Погоди! — крикнула Ира. — Поедем вместе!

Однако Лиля возразила:

— Нет, я не могу отпустить Марса. Должна водить его за повод, иначе мне влетит. Ну, забирайтесь! Помочь?

— Я сама.

Она подошла к коню, однако Марс, доселе такой спокойный, вдруг решил оправдать свою кличку и проявил воинственность. Уворачиваясь от незнакомой наездницы, он все норовил повернуться к ней задом: видимо, чтобы удобнее было лягнуть. Он совсем не желал быть похожим на устойчивый и надежный спортивный снаряд!

Петьки уже и след простыл, а Ира все не могла справиться с животным. Теперь она была уже рада, что сын Владимира укатил и не стал свидетелем ее неуклюжести.

Однако другие свидетели скопились вокруг: наверное, думали, что это бесплатное рекламное выступление циркачей. Рыжий клоун с конем! Да как хорошо выдрессирован этот Марс, как ловко он каждый раз отфутболивает клоунессу! И дети и взрослые от души аплодировали.

Неудачливая всадница заподозрила: не Лиля ли подзуживает животное, настраивая против нее? Но у девочки был совершенно серьезный и невозмутимый вид. Если она и подавала коню какие-то лишь ему понятные знаки, то делала это совершенно незаметно, с настоящим цирковым артистизмом.

— Марс! Марсик! — умоляла Ирина. — Милый Марс, ну пожалуйста!

Наконец она изловчилась и вцепилась лошади в холку. Забросила на широкую пегую спину одну ногу…

Марс обиделся и встряхнулся.

Рыжая клоунесса оказалась на земле. И хотя она умела группироваться при падениях, все равно не до конца зажившие травмы отозвались на удар резкой болью.

Марсианка, черт побери! Вот и приземлилась! То есть примарсилась! Тоже мне, амазонка!

Постаралась подняться, чтобы, вопреки боли, предпринять новую попытку, но над ней нависла конская морда. Своей большой умной головой Марс мягко, но настойчиво вновь и вновь толкал ее вниз, не давая встать. Казалось, он при этом усмехался.

И вдруг конь оглушительно заржал на весь бульвар. Причем не раскрывая рта.

Как это ему удалось? Неужели дрессировщики даже лошадей умудрились обучить чревовещанию?

Ан нет, это не Марс.

Это сирена.

С двух сторон к Ирине с воем подкатили милицейские машины. Распахнулись дверцы, и из одной выскочил старый Ирин знакомый: майор Ковалев.

В двадцать четвертое отделение милиции поступил анонимный звонок: некто, назвавший себя простым прохожим, сообщил, что в сквере на Самотеке злоумышленники ободрали все тюльпаны. Видимо, для того, чтобы торговать ими тут же, поблизости, возле Центрального рынка.

Приметы одного из вредителей были названы и показались Ковалеву знакомыми: огненно-рыжих кудрявых девушек не так уж много на свете. Крашеные не в счет, у них на лицах нет россыпи веснушек.

А уж когда простой прохожий добавил скрипучим голоском, не то старушечьим, не то ломающимся подростковым, что транспортом для негодяя — а вернее, негодяйки — служил мотоцикл «хонда», майор больше не сомневался.

Мигом выехавшая оперативная бригада сработала на славу: вышеназванная «хонда» была найдена припрятанной среди мусорных контейнеров. А рядом, в нескольких картонных коробках из-под оргтехники, как охапки сена, были напиханы цветы с изуродованного газона.

Оставалось поймать преступницу: она явно не могла уйти далеко от своего транспорта. Скорее всего, двинулась к рынку, чтобы договориться с цветочными торговцами о сдаче тюльпанов оптом.

Там ее и нашли: она до прибытия бригады уже была задержана бдительной юной циркачкой Лилей с помощью дрессированного коня Марса…

Отделалась Ирина, как говорится, малой кровью.

Ковалев вовсе не горел желанием засадить ее за решетку: гораздо больше ему хотелось вновь получить «штраф без квитанции». Правда, на сей раз размеры «компенсации», конечно, должны были превысить плату за езду без шлема.

А какие у Ирины деньги? Откуда? Не у Владимира же взаймы просить?

Она и Ковалеву-то ничего не рассказала про Петра Львова, взяла всю вину на себя, а уж от Владимира тем более решила скрыть подробности происшествия: ну, влетит Петьке за его злобную каверзу, а дальше что?

Потом уж ничем отношений не склеишь.

К тому же это было бы форменным доносительством. Первенцева — стукачка?! Ну нет, уж в этом-то ее никто никогда не обвинит. Даже совсем малюткой она самым оскорбительным считала такую обзывалку: «Ябеда соленая, на костре варенная, сосисками подбитая, чтоб не была сердитая».

Пусть Петька ее подставил. Пусть даже серьезно подставил, все равно это детское. Но она взрослый человек и сумеет как-нибудь выкрутиться. А подростка наверняка поставят на учет, будут за ним наблюдать, главное же — отца вконец изведут…

Ирина не могла не восхищаться изобретательностью, с какой мальчишка расправился с ней. Артист! Небанальное мышление! Мог бы просто «хонду» поломать, если уж хотел насолить, а он целый спектакль разыграл. Творчески подошел! Ловок, шельма!

Почему-то она совершенно не ломала голову над тем, за что парень ее так невзлюбил. Ей казалось очевидным за что. Ирина отчасти чувствовала себя перед ним виноватой: ведь выступала в роли незабвенного Стива! Что есть, то есть, она не отрекается. А уж по каким признакам Петру удалось об этом догадаться — ее ничуть не заботило. К примеру, расспрашивала однажды о расположении квартиры Львовых в Каретном — и этого достаточно.

Что ж, один — ноль в Петькину пользу. Когда-нибудь она отыграется. Но мстить не станет, ни за что! Это слишком примитивно.

Ее реванш, ее триумф будет состоять в том, что Ирина завоюет расположение Володиного приемного сына. А это, как выясняется, потруднее, чем просто взять да и утереть прыщавому сопляку нос!

К счастью, майор Ковалев оказался не только жадным, но еще и тщеславным.

Немалую денежную «компенсацию» он получил и без помощи задержанной Первенцевой. Не теряя времени, не дожидаясь, пока тюльпаны увянут, он лично сдал «вещдоки», прямо в картонных коробках, оптом на Центральный рынок, причем по цене завышенной, почти розничной.

Сделка оказалась куда более выгодной для него, чем для цветочных торговцев: они не противились, безропотно принимая убыточный товар из рук местного блюстителя порядка. Коммерсанты себе не враги, им не с руки ссориться с властью!

А Ирина Владиславовна Первенцева предложила внести за себя и свою «хонду» иной выкуп.

Это был большой, переливающийся всеми цветами радуги хрустальный кубок с гравировкой: «Победителю Всероссийского турнира по фехтованию».

— На кой хрен, гражданка Первенцева, мне ваша ваза? — сперва заартачился Ковалев. — Я не дама, мне букетов не преподносят. Не тюльпанчики же ваши в ней держать!

— Как это на кой хрен?! На очень даже большой, престижный хрен. Поставите кубок на полку и всем будете говорить, что в юности были чемпионом. Знаете, как люди чемпионов уважают!

— Дык по фехтованию… если б по стрельбе или по самбо!

— Нет проблем. Я лично отнесу к граверу, и он допишет, что надо.

— На фальсификацию меня толкаете, гражданка!

— Почему на фальсификацию? Кубок-то подлинный!

— Хм. На полочку, говорите?

— На самое видное место! А молодым-то сотрудникам милиции какой пример! Будет на кого равняться!

И майор дрогнул.

Мечтал, ох как мечтал он во времена оны победить хотя бы в состязаниях своей части, войти хотя бы во второй, резервный состав «Динамо», да все противники, как назло, подворачивались какие-то непонятливые, неподдающиеся.

Не было у него ни одной спортивной награды — а теперь появится! И он не стал разводить «лишнюю бюрократию» и оформлять «дело» на злостную хулиганку и воровку Ирину Владиславовну Первенцеву.

Вместо этого расчистил место на полочке над своим столом.

И вскоре там уже красовался сверкающий хрустальный сосуд с отчетливой гравировкой: «Победителю Всероссийского турнира по фехтованию, стрельбе и самбо. А также по парашютному спорту». Сие последнее Ирина, в качестве щедрого довеска, сочинила уже лично от себя.

На этот раз судьба уберегла ее. Быть может, просто сработал закон справедливого воздаяния: ведь Ира Первенцева была действительно ни в чем не виновата.

Глава 12

«КОГДА АГНЕЦ ВОЗЛЯЖЕТ СО ЛЬВОМ…»

Как ни парадоксально, приключение с тюльпанами не сильно расстроило Ирину. Привкус досады остался лишь от того, что ей так и не удалось оседлать коня с таким привлекательным для нее именем — Марс, тезку бога войны.

Но, видно, воинственное божество просто позабыло в этот день о своей подопечной, рожденной под огненным созвездием Овна. Однако что ни делается — все к лучшему: зато общение с майором Ковалевым обернулось не войной, а миром. Правда, пришлось выплатить хрустальную контрибуцию…

Петька наверняка не такой уж дурень, чтобы не оценить ее благородного молчания об истинном виновнике происшествия в сквере на Самотеке.

А значит, первый шаг к налаживанию отношений ею уже сделан. Каким будет следующий — жизнь покажет.

И Ира полностью переключилась на ожидание Владимира. Скоро он придет, ведь разборки с милицией растянулись как раз до конца рабочего дня.

…Какой позор, что в ее доме вечно нечего поставить на стол! Как будто она нищая или вовсе не женщина. Громоздкий старый холодильник только напрасно пожирает электричество, охлаждая ничем не заполненную пустоту.

Ирина спешно пробежалась по магазинам, набрав понемножку всякой всячины.

Все же отдала предпочтение колбаскам, сыркам и другим готовым продуктам: сама стряпать не решилась. Подгорит или пересол получится — позору не оберешься! Придется весь вечер сидеть пунцовой, как те распроклятые тюльпаны, тем более что краснеет она легко и по всякому поводу.

Но что Ирина может лучше других хозяек это красиво и со вкусом порезать яства. Там, где дело касается ножей и вообще всего острого, любых лезвий, ей нет равных.

Итак, по тарелкам разместились колбасные звездочки, сырные ромбики и кружочки, затейливые цветы из апельсинов. Завершили убранство стола графинчики с разноцветными соками.

Великолепно!

Никакого алкоголя. И не только потому, что ей предстоит вернуться в спорт и нельзя расшатывать свой организм. Но еще и для того, чтобы… когда они с Владимиром, насладившись трапезой, опять прилягут на старенький диванчик… О, тогда она захочет вкусить это наслаждение во всей полноте, без головокружения, без противных «вертолетиков» в голове! И она обязана все, все запомнить, до мельчайших нюансов, до еле слышных вздохов, до тихих ласковых словечек и едва уловимых прикосновений.

И она станет все это перебирать в памяти целые сутки, до следующей встречи, до такого невероятно далекого завтра!

Без этого ей не продержаться в одиночестве долго.

Вот и он.

Длинный, требовательный звонок.

Владимир соблюдает правила приличия, а мог бы, наоборот, взять у бабы Веры ключ и войти потихоньку.

— Сейчас, сейчас!

О Господи, вертелась вокруг стола, а себя-то в порядок привести и забыла! Скорее хоть пару раз провести мокрой массажной щеткой по непослушным волосам…

И эти ее вечные джинсы! Мальчишество какое-то…

Очень бы пригодился кружевной пеньюар, лучше всего пунцово-красный, сексуальный. Но чего нет, того нет.

Ладно, джинсы долой, а длинная мужская сорочка вишневого оттенка вполне сойдет за мини-халатик.

А у него уже, видимо, истощилось терпение: совсем не отпускает пальца от кнопки звонка.

— Уже иду, любимый!

Последний штрих: расстегнуть на рубахе несколько верхних пуговок, чтобы получился кокетливый глубокий вырез.

Все!

Негнущимися от волнения пальцами оттянула язычок дверного замка… и уткнулась лицом в целый ворох красных тюльпанов. Точно таких, какие служили сегодня вещдоками.

Милый, чудесный Володя! Каким образом он догадался, что тюльпаны — ее любимые цветы?

Интуиция! Вот что значит настоящая любовь!

Зажмурившись от счастья, она ощутила над бровью, прямо на месте шрамика, легкий приветственный поцелуй.

Но… что за чужой запах? Володя сменил одеколон?

И объятия какие-то уж слишком крепкие и бесцеремонные, а ведь еще вчера он был с ней так осторожен…

А когда она открыла глаза и отстранила от лица цветочные стебли, то увидела перед собой совсем не того, кого ждала.

Ба, Андрей Галибин! Кумир всех девчонок ЦСКА и ее собственная прошлая, отгоревшая любовь. Да нет, не любовь: так, глупое временное увлечение.

— Раскаялась? — сказал он, весьма довольный оказанным горячим приемом. — Ну и умница. Тебе не идет костылями махать! Кстати, я смотрю, ты уже без подпорок обходишься?

— Вполне обхожусь. И без них, и без тебя.

— Тю-тю-тю, снова-здорово. Не пудри мне мозги. Я же не слепой, видел: зарделась вся.

— Это от отвращения.

— А, да! И целоваться сразу кинулась. Так теперь принято выражать неприязнь? Кстати, цветочки. Твои любимые. Как видишь, я не забыл.

— С сегодняшнего дня я их терпеть не могу!

— Хорошо. Учту на будущее. В следующий раз приду с розами. А что, собственно, такое сегодня случилось?

Не станет же она ему рассказывать о Петьке, майоре и тем более о Владимире!

— Сегодня произошла ужасная вещь: ты заявился!

— Но теперь уж, дорогая, ничего не поделаешь. Пришел так пришел.

И он, не спрашивая позволения, прошагал в комнату.

— О, да у тебя тут перемены! Ремонт сделала? Недурно, хвалю. И даже стол накрыла? Это что-то новенькое. Тем более одобряю. Посмотрим, что тут у нас есть…

— Что есть — то не про вашу честь!

Но Андрей принялся нахально дегустировать фигурные кусочки кушаний со всех тарелок подряд, нарушая праздничную красоту.

— Послушай, — сказала она, еле сдерживаясь. — Я жду гостей. Ты мне мешаешь.

— А ты не бойся, я общительный. В любую компанию впишусь.

— Компания будет слишком тесной: всего из двух человек. И третий в ней — лишний.

Андрей перестал жевать, уставился на нее — и в его черных глазах она увидела нечто похожее на испуг:

— Как это — из двух человек? Первенцева, я что-то не понял.

— Понимать-то нечего. Я жду мужчину.

— Врача, что ли? Костоправа?

Галибина никто и никогда еще не отвергал. Он ни разу не испытал на собственной шкуре, что такое быть брошенным. А тем более Иркой! Ведь она была влюблена в него как кошка. Просто таяла при его приближении, дар речи теряла.

Он не верил, что его могли променять на кого-то другого. Его, такого неотразимого, такого обаятельного!

«Конечно, она врет, — думал он. — Цену себе набивает. Бабы так часто поступают, чтобы покрепче привязать мужика».

— Нет, не врача, — серьезно ответила Ирина. — С врачами покончено. Я жду мужчину, которого люблю.

Его черные густые брови взмыли вверх, чуть ли не к самым корням волос.

— Когда это ты успела, а? Уж не в реанимации ли?

— Знаешь, именно там. Ты угадал.

— Ха-ха-ха! — уязвленный, издевательски залился смехом он. — Ты, Первенцева, зря время не теряешь. Стремительная ты наша!

— Да, время у меня было. Пока товарищи по команде собирали тебе деньги на больничную передачу. И я, представь себе, это время провела с пользой.

— Ну и как впечатление? Приятно трахаться в гипсе?

Ах так? Ты еще и хамишь? Ну и гнусный же ты тип! Но я на провокацию не поддамся, не вспылю, останусь совершенно невозмутимой.

— В гипсе? Неплохо, — ответила она. — Примерно так же, как целоваться с десятком девиц под аккомпанемент тяжелого рока.

И она звонко ударила его по руке, протянутой к очередному блюду.

Этот шлепок подействовал на Андрея как-то странно. Точно остановил инерционное движение у него внутри. Какая-то пружина лопнула, и весь механизм забарахлил.

Галибин вдруг беспомощно опустился на табуретку и ссутулился, как старик. Часто моргая длинными, почти девичьими ресницами, он потерянно смотрел на Ирину. Его хамство испарилось. Теперь он выглядел несчастнейшим из смертных.

— Ир, а ты правду говоришь?

— Прекрасно знаешь — ненавижу вранье.

— Я не про «вообще», а про «сейчас».

— А что сейчас?

— Ты ждешь мужчину?

— Разумеется. Притом с нетерпением. И разводить с тобой трали-вали в мои планы не входит.

— И это что, не деловое свидание?

— Совсем не деловое. Да и какие у меня могут быть дела, дорогой Андрюша? Лечить свои болячки поскорее, вот и все. И поскорее приступить к тренировкам.

— Значит, это свидание… любовное?

— Еще какое любовное! Уж будь уверен!

Его кадык дернулся.

— А как же я?

— А это последняя буква в алфавите.

— Что будет со мной… без тебя?

— А разве у тебя мало кандидаток в партнерши? И все как на подбор! Одна Викуля чего стоит! Как же, участница чемпионата Европы! Посмотрела я, как она после первой же встречи вылетела чуть ли не с сухим счетом.

— Какая Викуля, при чем здесь Викуля?

— Ну, не она, так остальные. Ты только моргни, каждая прибежит. Не стесняйся, осчастливь кого-нибудь. Вот уж тяжелый рок бедняжку постигнет!

— Ты все о том дне… Но Ир, ведь не было ничего! Ни с кем из них. Просто повеселились…

— Знаешь, Андрюша, я тебе откровенно скажу: мне ни капельки, ну просто вот абсолютно не интересно, было что-то или не было. Мне все равно, понимаешь?

— Но ведь честно-пречестно ничего не было! Я тебе не изменил ни разу, я тебя не предавал.

— Наверное, у нас с тобой просто разные представления о предательстве. Если бы ты попал в беду, я бы… А! Что об этом рассуждать! Дело прошлое!

— Ну Ир… Ну прости, я прокололся, дал слабинку, был не прав, я был подлецом, подонком, сволочью, тварью…

— Жаль, у меня нет словаря синонимов. А то можно было продолжить. Но, к сожалению, у меня нет времени. Освободи помещение, пожалуйста.

— Разве нельзя начать все с начала!

— Нет. Уходи.

— Я не могу уйти, пока ты не простишь меня!

— Уже простила. Вставай.

— Если простила, зачем вставать?

— Слушай, ты меня утомил.

— Утомилась — давай приляжем, а? Помнишь, как мы с тобой…

— Не помню. Амнезия. У меня ведь было сотрясение мозга, тебе не сказали? Вот память и отшибло.

Он вдруг притянул ее к себе и стал жадно гладить, забираясь под подол заменявшей халатик рубашки.

— Забыла? Я напомню. Вот так… Припоминаешь? И вот так!

Рванув застежку сорочки, впился губами в ее грудь, лаская ее ненасытным языком. Лишь изредка отрывался, чтобы отчаянно выкрикнуть:

— Моя! Моя! Была и останешься!

Она вырывалась, но силы были неравны.

С обычным мужчиной Ирина даже после травм справилась бы без труда, но с мастером спорта международного класса ей бесполезно было тягаться.

А Андрей все больше входил в раж. Для него не существовало ограничений. Не думая о том, что совсем недавно Ирины ноги были еще загипсованы, он сделал ей резкую подсечку, и она рухнула на пол.

Андрей придавил ее сверху всей своей тяжестью…

И тут Ире показалось, что скрипнула входная дверь. Владимир?!

— Не-ет! — закричала она, как раненая хищница.

Отчаянный крик вырвался из нее наружу, а вместо него в легкие, в артерии, в мышцы, во все тело ворвалась поистине нечеловеческая силища.

Ирина сбросила с себя насильника и в один миг вскочила на ноги.

Андрей отлетел к столу и плюхнулся лицом и локтями в искусно сервированные обеденные приборы. Звездочка, вырезанная из свежего помидора, прилипла ко лбу, а кислый оранжевый сок попал в глаз.

Тем временем Ира бросилась к дверям, на ходу запахивая сорочку, на которой не осталось пуговиц.

И прихожая, и лестничная площадка были пусты.

«Слава Богу, послышалось, — обрадовалась она. — Это мне от страха показалось!»

Андрей уходил. Он понимал, что слишком смешон сейчас, чтобы продолжать обольщение.

— Я еще вернусь, — произнес он на прощание не то с угрозой, не то с надеждой.

Она ничего не ответила. Просто захлопнула за ним дверь и пошла приводить в порядок и себя, и разрушенное столовое убранство к приходу Владимира.

Как он летел на это свидание, как торопился! Сколько раз его «сааб» лишь чудом избежал аварии!

Как бешено билось его сердце! Если бы сделали ему в этот момент кардиограмму — тут же упекли бы в реанимацию.

Все заднее сиденье автомобиля было занято целой охапкой ярко-красных тюльпанов: триста тридцать три штуки!

Он видел эти цветы на больничной тумбочке возле Ириной кровати, видел, как она берегла их, как огорчилась, когда краешки лепестков начали подсыхать, а потому выбрал ей в подарок такие же.

Откуда ему было знать, что в этот день Ира была сыта тюльпанами по горло!

«Войду сначала без цветов. Если Иринушка дома — спущусь и принесу. Если ее нет — опять посамовольничаю и расставлю их не только в вазы, но и в спортивные кубки. Чтобы вошла и ахнула!»

Он ворвался в подъезд и никак не мог решить, что лучше: позвонить в дверь или сразу попросить ключ у Веры Ивановны и, тихо войдя, сделать любимой сюрприз.

А оказалось, что не требуется ни то, ни другое. Дверь была приоткрыта.

«Ждет!» — подумал влюбленный.

А раз тебя ждут — значит, можно входить без стука. И Львов тихо шагнул в прихожую.

И тут же все у него внутри оборвалось. Ирина коротала время не одна, а с очень привлекательным молодым парнем.

Картина, открывшаяся взору Львова, была весьма недвусмысленной: полуобнаженная женщина в расстегнутой сверху донизу рубашке прижимается к мужчине, а тот страстно целует ей грудь, да еще приговаривает:

— Моя! Моя!

И стол у них накрыт, как для праздника. И каждого кушанья уже отведали понемногу. Но взаимное влечение было, наверное, слишком сильным, чтобы продолжить ужин. Ну что ж, они продолжат его после… после…

Короче, ясно: третий лишний.

Владимир не смог уйти сразу: подошвы словно прилипли к полу.

Но все же он совершил титаническое усилие и переступил порог этого дома, который по наивности чуть было не счел родным. И даже аккуратно прикрыл за собой дверь.

И тут за его спиной, из этой проклятой, ненавистной квартиры раздался дикий, животный крик.

«Страстная особа», — подумал Владимир Павлович Львов отстраненно, как о совершенно посторонней женщине. И тут же, споткнувшись, покатился с лестницы, пересчитывая ступени.

Но он никак не связал это падение с увиденным и объяснил только своей неуклюжестью да еще тем, что переутомился на работе.

Ирина подготовилась к встрече второй раз.

Навела порядок на столе.

Уложила волосы феном: теперь это были не упрямые кудри, а мягкие женственные волны. Переоделась в легкий летний сарафанчик, который при приглушенном освещении мог сойти за вечернее платье.

«А все же, — подумала она, оглядев и комнату, и себя, — свет надо еще убавить».

И она достала маленькие именинные свечки для торта. Они были заготовлены к дню ее двадцатилетия, которое так и не удалось отпраздновать.

Ну и что же! Справим день рождения сегодня. Только не мой, а нашей любви…

И она воткнула крошечные пластмассовые подсвечники в бутерброды.

Больше никакого занятия она себе придумать не смогла. И просто села на диван. Никогда прежде ей не доводилось сидеть вот так, без всякого движения.

Царь с царицею простился,

В путь-дорогу снарядился,

И царица у окна

Села ждать его одна.

Простого смертного, конечно, эта гордая девушка не стала бы так долго дожидаться, но царя — можно! Ведь он ее царь, ее повелитель, и она во всем покорится ему. Зато и она для него — царица!

Владимир похож на большого гривастого льва — но и тогда он тоже царь. Царь зверей, царь львов. Но она согласна и это животное царство разделить с ним, если потребуется. Лишь бы пришел. Лишь бы не сгинул в каком-нибудь случайном сафари…

Прошел час, другой. Она все ждала.

Стемнело. Она зажгла свечи и опять ждала. Покорно и смиренно, не как царица, а как морячка.

Но вот и свечи догорели, а Владимира все не было. Ведь это были простые парафиновые поделки из соседнего универмага, а не та магическая свеча, с которой встречали рассвет сказочные существа в сказочном лесу.

Ирина зажгла электричество. И вновь ждала.

Когда стало невмоготу сидеть совсем без дела, взяла любимую книгу, своих неизменных «Трех мушкетеров», открыла на первой попавшейся странице. И обнаружила там засушенные тюльпаны, которые Андрей принес ей в больницу во время своего единственного посещения.

Теперь Ира ясно видела, что ей не удалось продлить цветам жизнь. Лепестки потеряли и цвет, и глянец. Теперь это были тонкие грязно-желтые тряпочки, а черная пыльца размазалась по страничкам, как печная сажа.

Красота умерла, исчезла бесследно. Так же как и то чувство, которое будил в сердце Ирины Первенцевой Андрей.

А что же Володя? Неужели и с ним мы расстанемся вот так же, и нечего будет даже вспомнить?

Неужели все рассыплется, как эта черная пыльца?

Нет, нет, нет! Ни за что! Я не позволю, и он не позволит!

Он придет, и мы будем вместе каждый день и каждую ночь, каждое утро и каждый вечер.

…Но он так и не пришел. Ни в этот вечер, ни наутро, ни через неделю. Он не пришел вообще…

В Библии говорится, что если ягненок возляжет со львом, то случится нечто невиданное: либо конец света, либо, напротив, тысячелетний мир.

Ирина, маленький упрямый барашек, золоторунный Овен! Ты отыскала себе Льва с пушистой гривой и полюбила его. Не забывай, что львы, несмотря на их мягкие кошачьи повадки, — все-таки хищники, что они независимы и горды. И они не терпят унижений!

Владимир Львов, твоей избранницей стала рыжая девушка, рожденная под покровительством Марса. Она не похожа на кроткого ягненка, но все равно поверь: Овен и агнец — одно и то же. Твоя любимая сама способна постоять за себя, но не думай, что она не нуждается при этом в защите и покровительстве.

Вы столкнулись внезапно, столкнулись в буквальном смысле слова. И ваше столкновение высекло сверкающую искру чувства — но уже не в буквальном, а в самом высоком человеческом смысле.

Неужели вы, оба такие яркие, дадите этой искре угаснуть? Ведь вам обоим в темноте не жить. Вы не кроты.

А поэтому, пожалуйста, раздуйте огонь любви! И всегда поддерживайте его.

Мы очень просим вас: не расставайтесь!

Гори-гори ясно.

Чтобы не погасло!

Гори до конца.

Гори до венца!

Так пусть же наступит тысячелетний мир, если ягненок возляжет со львом…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Ты меня никогда не прогонишь:

Не отталкивают весну!

Ты меня и перстом не тронешь:

Слишком нежно пою ко сну!

Ты меня никогда не ославишь:

Мое имя — вода для уст!

Ты меня никогда не оставишь:

Дверь открыта, и дом твой — пуст!

М. Цветаева

Глава 1

Я ВАМ ВСЕМ ДОКАЖУ!

— Ты полегче, Первенцева, полегче. Не напрягайся…

Константин Иннокентьевич вытер вспотевшую лысину и вновь нахлобучил на лоб неизменную бейсболку.

Ирина только зыркнула на него и пружинисто уперлась ногами в полотняное покрытие тренировочной дорожки.

Предатель! Глазки так и бегают…

Думает, она не понимает, что у него в голове вертится единственная осторожная мыслишка: как бы поделикатнее намекнуть, чтоб не рассчитывала на сборную, не отнимала у тренера драгоценное время и внимание — их надо уделить более перспективным…

В инвалидки зачислил! Надо же! А ведь как сладко пел: наша гордость… наша надежда… юная звезда…

Теперь с другой звездой возится… Ирина наметанным глазом сразу определила, что отныне место фаворитки занимает шестнадцатилетняя Вика Соболева.

Что ж, у нее даже имя позволяет надеяться на рекорды… Виктория — победа. Да еще Соболева… Так и видится царственная мантия, подбитая белоснежным мехом с черными кисточками…

Хищный маленький грызун… Рановато показываешь зубки…

Противно слышать, с какой отеческой заботой он дает ей наставления:

— Викуся, резче выпад… Полшага назад… Так…

Не выдержал, подбежал к Вике и положил свою руку поверх ее на рукоятку рапиры.

— Финт, финт… укол!

Ирина покосилась на них и тут же молниеносно проделала то же самое. Тонкая звенящая сталь только тихо взвизгнула, рассекая воздух…

Рука моментально заныла. Резкое движение отозвалось болью в месте перелома.

Проклятие! Как трудно смириться с тем, что тело подчиняется с трудом, недовольно напоминая о травмах. А кажется, так легко… ведь каждая мышца еще помнит привычные движения…

Ирина подавила желание обхватить ладонью ноющую кисть и понянчить ее. Вместо этого она независимо подтянула потуже короткий задорный хвостик и откинула назад челку.

Нога тоже болит. Трудно удержаться долго в полуприседе. А раз трудно, то именно этим она и займется.

Не расслабляться! Не горбиться! Спину ровно! На губах улыбка!

Со стороны казалось, что чемпионка страны Первенцева скользит по покрытию легко и непринужденно. Упор, поворот, наклон, выпад…

А мелкие капельки пота, выступившие на лбу и носу, вполне объяснимы июльской духотой. И покрасневшие щеки с брызгами веснушек — это от жары.

Рановато списали в резерв! Посмотрите все, как грациозно изгибается тонкий стан, как стремительно взлетает в молниеносном выпаде рука, как точно и экономно, без лишних суетливых движений перемещается Ирина по дорожке…

Смотрите и завидуйте! Есть что-то, чего не выработаешь в себе никакими тренировками. Оно врожденное. Эта энергичная резкость, это удовольствие от борьбы присуще всем рожденным под огненным знаком Овна.

Правда, астрологи часто изображают Овна несущимся вперед с повернутой назад головой, символизируя этим то, что стремление действовать опережает здравое размышление.

Вот и Ирина постаралась выбросить из головы все мысли, мешающие сосредоточиться на главном — на преодолении резкой ноющей боли, на укрощении и покорении собственного тела.

А думать ей было над чем. Необходимо как можно скорее разобраться в своих отношениях с Владимиром. И с Андреем. И объяснить это дурацкое недоразумение…

Но мысли скакали в голове, опережая друг друга, и ни на одной из них невозможно было сосредоточиться. Кроме одной, самой главной: я вам всем докажу!

Ирина стиснула зубы и ловко повернулась на больной ноге, бросив быстрый торжествующий взгляд на Константина Иннокентьевича.

Ага! Проняло! Неподдельное изумление в маленьких цепких глазках.

Фаворитка Соболева застыла на месте и тоже смотрит на Ирину. По-детски пухлая нижняя губка у нее упрямо закушена. Такая ни за что не расстанется с отвоеванным под солнцем местом.

— Встань в пару! — велел тренер.

Вика с неудовольствием поплелась к Ирине.

Для чего Костику вздумалось устроить им спарринг? Чтобы унизить ее? Ведь Первенцева непревзойденная рапиристка. Вике ли тягаться с ней?! Или, напротив, он хочет показать Ирине, что ее шанс безвозвратно упущен? После таких травм ее «уделает» даже девчонка… Поди разбери, что за мысль шевелится под этой бейсболкой в лысой, как шар, голове…

А Первенцева встретила соперницу холодным голубым прищуром. Костик ждет, что она откажется от схватки? Что заноет просительно: нет-нет, я просто хотела немного размяться… Мне не под силу сразу такие нагрузки…

Не дождется!

Он еще секунду выжидал, глядя на замерших друг против друга девушек.

Они деловито проверили датчики, забросили за спину контрольные шнуры и опустили на лица сетчатые маски. Обе по-кошачьи изогнутые, в одинаковых серебристо-белых костюмах, обтягивающих напряженные икры. И обе — на поводочках, подключенных к электронному табло, словно две марионетки. А он их повелитель…

Две пары глаз напряженно смотрят на него из сетчатых прорезей масок. Только в Ирининых — решимость, а в Викиных — растерянность.

Взмах руки — и белые фигурки пружинисто присели, ощетинившись тонкими рапирами. Выпад — отскок. Финт, поворот и снова выпад…

Соболева пропустила один укол. На табло замигала лампочка.

Ответный выпад — и такой же сигнал зажегся у Первенцевой.

Ирина бросила быстрый взгляд на табло — и Вика тут же воспользовалась секундной заминкой, чтобы нанести еще один укол.

Еще не хватало проиграть схватку этой малолетней выскочке!

Для Ирины не было разницы: тренировка это или соревнования — каждый поединок, словно последний бой.

Она упрямо набычилась, чувствуя, как внутри поднимается знакомое чувство азарта. И злость. Не та, которую осторожно называют «спортивной», а обычная женская злоба… И стоящую перед Ириной соперницу необходимо было уничтожить.

Константин Иннокентьевич усиленно делал вид, что этот бой — обычная тренировка, крутился вокруг Вики с советами, подсказывал под руку, пытаясь предугадать Иринину реакцию на долю секунды раньше.

Все пристойно: чемпионка натаскивает перспективную ученицу. Вот только счет пока не в пользу чемпионки…

…Ирина вдруг вспомнила, как несколько лет назад Константин Иннокентьевич уговаривал ее перейти под его патронаж, бросив прежнюю тренершу Тамару Степановну.

Ну что ж, все наказуемо… Ирина предала тогда Тамару, а теперь Костик готов предать ее.

Еще бы, чемпионат мира на носу, а претендентка явно не успеет восстановиться. О чем говорить, если даже юниорка очевидно сильнее…

От неосторожного движения ногу свело пронзительной болью, так, что даже в глазах потемнело.

Ирина еще не успела осознать эту боль, как уже рванулась вперед, в кромешную тьму, наугад, туда, где за мгновение до этого маячил гибкий белый силуэт соперницы.

Звонок… еще один… опять звонок…

Она наносила стремительные уколы один за другим, не чувствуя сопротивления, даже не понимая, коснулся ли кончик рапиры контрольного щитка на груди Соболевой.

И только резкий выкрик тренера, почему-то, как в боксе, выпалившего:

— Брек!

Ирина продолжала наступать, тесня Вику за край дорожки.

— Назад! Стоп! Хватит!

Константин Иннокентьевич метнулся ей наперерез, словно пытался грудью защитить свою юную ученицу.

Наконечник рапиры уткнулся во что-то мягкое, и тонкая сталь изогнулась, накрепко ухваченная сильной ладонью.

— Ослепла, Первенцева?!

Он тяжело дышал, сверля Ирину тяжелым взглядом, а за его спиной жалась испуганная Вика.

Если бы он знал, как близок был к истине…

Глухая тьма перед глазами перешла в зыбкий серый свет… нет, это серая футболка Костика, натянутая на объемистом животе…

Ирина рванула с лица маску и оттянула тугой ворот костюма.

Ноги подкашиваются, а по телу струится холодный липкий пот… Кажется, сейчас она потеряет сознание…

Только не здесь. Удержаться хоть минутку… Дойти до раздевалки…

Шаг правой ногой… теперь левой… Надо глубоко дышать и думать только о том, что делаешь.

Еще шаг… Сколько их до дальнего угла спортзала, до двери, за которой длинный коридор к душевым и раздевалкам…

Ирина сцепила зубы и скомандовала себе: «Иди, да поживее! Слабачка! Да не дрожи ножонками, смотреть противно!»

Она терпеть не могла слабость, ни чужую, ни свою собственную. За это недостойное чувство она люто ненавидела хлипкое существо по имени Ирина Первенцева. Это существо не имело к ней ни малейшего отношения…

Дверь… прохладный темный коридор… Здесь уже можно схватиться руками за стену, помогая подтягивать непослушные ноги…

Последним усилием воли Ирина рванула на себя дверь раздевалки и рухнула на мягкий кожаный диванчик. И сейчас же все закружилось перед глазами, поплыло в дурном хороводе, будто с похмелья…

— Ирина! — Тренер деликатно стукнул в дверь.

Она не ответила, и тогда он нахально вперся в раздевалку без приглашения.

— Как не стыдно? — возмущенно забубнил он над ухом. — Нашла кому силу показывать! Загоняла девчонку…

— Сама напросилась, — безразлично выдавила Ирина.

И мир опять погрузился во тьму.

— Ну, как ты на это смотришь? — ласково и проникновенно спрашивал Константин Иннокентьевич.

— На… что?

Ирина открыла глаза и повернула голову. Тренер сидел рядом с ее диванчиком, оседлав стул, и ждал ответа.

Интересно, сколько она была в отключке? Похоже, Костик ничего и не заметил, распинался, думая, что Ирина его слушает.

Она обратила внимание, что машинально приняла позу «нирваны», классического расслабления для аутотренинга.

Да… мастерство не пропьешь…

Ирина усмехнулась и осторожно села.

— Я устрою так, что по старым зачетам, несмотря на то что ты пропустила Европу, нас возьмут в сборную на чемпионат мира…

— Ну…

— Что «ну»! — взорвался тренер. — Надо подавать заявку! Время-то идет!

«Ага! — злорадно подумала Ирина. — Переметнулся… Быстро же ты меняешь свои пристрастия… Ну как, хорошо я вас умыла? Получили? То-то! Вы еще увидите, кто такая Ирина Первенцева! Все увидите!»

А самое главное, это должен увидеть и оценить Владимир…

И у него обязательно будет такая возможность…

Глава 2

БАНАЛЬНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Ну что за идиотская ситуация?! Вечно я умудряюсь влипнуть в историю, оказаться без вины виноватой!..

Дурацкая жизнь! Дрянной характер!

Вот меряю теперь шагами свою крохотную квартирку и киплю от возмущения…

Да как он посмел?! Как он мог такое подумать?! По какому праву отказал мне в элементарной возможности объясниться?!

У каждого человека есть своя правда, своя точка зрения, свой взгляд на события. И я имею право ее высказать. Непременно. Иначе просто не должно быть!

А Владимир, как назло, не звонит. Не появляется, не интересуется мной… Он вычеркнул меня из своей жизни. Ему не интересны мои успехи, мои победы…

Да он даже сегодняшнюю «Спортивную жизнь», наверное, не просмотрел. Не увидел мою фамилию в списке сборной мирового чемпионата…

А ведь должен понимать, чего мне стоило вернуться на свое законное место, продолжить тренировки… Именно по его вине я не смогла попасть на европейский чемпионат…

Ну… пусть по собственной… если честно… Все равно…

Хоть бы позвонил…

А впрочем, у нас равноправие… С какой стати я должна ждать от него милости, снизойдет ли его светлость до беседы? Я вполне в состоянии сама позвонить. Раз мне хочется. Что тут такого?

И я решительно сняла трубку и набрала номер.

— Будьте добры господина Львова…

— Он на совещании, — сухо ответил мелодичный женский голосок. — Вы хотите передать информацию?

— Хочу, — с вызовом заявила я. — Передайте, что госпожа Первенцева ждет его звонка.

— Он вам обещал? Вы договаривались? Минуточку… я проверю… Нет, у меня ничего не записано…

— Так запишите.

— Хорошо… — секретарша помедлила. — Я напомню ему в шестнадцать десять. Вы по какому вопросу?

— По личному.

— Простите, видимо, вам лучше записаться на прием…

— Я сама решу, что для меня лучше, — отрезала я.

Хамство какое! Она мне будет советовать! Держите меня! Упасть и не встать!

И где он только откопал такую нахалку?.. Интересно, она симпатичная? Наверное, спит и видит, как бы обольстить своего импозантного шефа…

А он… он позволяет всякой финтифлюшке, которая только и умеет, что печатать на машинке да варить кофе, говорить со мной в таком вызывающем тоне…

Нет, он же на совещании… Если бы он слышал, то показал бы своей секретутке, как следует с людьми разговаривать…

А может, совещание только предлог? И он просто не хочет брать трубку… Скрывается? Прячется от меня? Трус!

Боится объяснений… Конечно… Стыдно небось за свое поведение. Теперь должен в ножках валяться и вымаливать прощение!

Только… почему-то он не торопится этого делать…

Надо успокоиться, а то я скоро взорвусь от возмущения, как кипящий котел. Лучше всего выпить чашечку кофе. Хоть и говорят, что кофе возбуждает, да и вообще вреден для спортсменов, я лично придерживаюсь другого мнения: подобное следует лечить подобным.

Но по закону подлости в доме ни единого зернышка, а в банке с растворимым — только жалкая пыльца на стенках…

Не хочу тащиться в магазин. Раз нет горячего кофе — тогда горячий душ.

Ну и пусть за окном асфальт плавится от жары! Только глупцы ищут облегчения в прохладе. А мудрые азиатские аксакалы в сорокаградусный зной прихлебывают из пиалушек обжигающий зеленый чай.

Льется вода, впивается в тело острыми иголками…

Как хорошо, что я все-таки выбросила ванну и устроила на ее месте стильную душевую кабину! Сердце радуется, когда со всех сторон начинают покусывать, пощипывать тонкие стремительные водяные фонтанчики: сначала крутой кипяток, потом ледяные до озноба, и снова обжигающие…

Дыхание перехватывает. Жар — холод, жар — холод, жар…

Струи такие тугие, что кажется — звенят… Еле слышно, но настойчиво…

Стоп! Да это телефон! Сквозь шум воды прорывается тихая заливистая трель…

Наконец-то! Это Володенька!

Я выскочила из душа и помчалась в комнату, оставляя на полу мокрые следы.

Ага! Не выдержал! Все-таки решился признать свои ошибки…

Или внял настойчивым напоминаниям секретарши? Зря я о ней плохо думала, она отлично справляется со своими обязанностями…

Надо было бы перевести дыхание, помедлить и сказать ленивым, отчужденным голоском:

— Алло… Это кто?.. Ах, ты… Не ждала…

Но я сообразила это слишком поздно, когда уже схватила трубку и выпалила, задыхаясь от бега и волнения:

— Это ты?!

— Я, — ответил чужой голос. И польщенно хмыкнул: — Соскучилась? Старая любовь не ржавеет…

Да кто же это?

Я секунду ошарашенно молчала. Может, номером ошиблись?

— Что молчишь? Дар речи потеряла? Надеюсь, от счастья?

Господи, Андрей… Вот уж кого я меньше всего хотела бы сейчас слышать…

Мое молчание он принял за согласие.

— И я соскучился… если честно… — Голос потеплел и дрогнул… — Через минуту буду. Нет, через тридцать секунд. Ты как раз успеешь дойти до двери.

Я не успела ничего возразить, даже не осознала толком, что он мне сказал, а в дверь уже звонили. Требовательно и настойчиво.

Всего лишь полгода назад я бы умерла от счастья, увидев Андрюшу, робко стоящего на пороге с букетом цветов и огромным шоколадным набором в руках.

Раньше вообще все было по-другому. Или я была глупой и неразборчивой, или мне просто льстило внимание «самого Галибина», от которого все наши девчонки были в диком восторге…

А мне нравилось, что холодный, надменный красавчик становится со мной пылким и страстным. Это была наша тайна, таким он был в моей власти, собственный, особенный… И я гордилась, что никто не подозревает, какие ласковые слова Андрей шептал мне ночью, бессовестно нарушая спортивный режим…

Тогда я совсем потеряла голову. Стоило только закрыть глаза, как я снова и снова чувствовала прикосновения его рук, ощущала на губах быстрые нетерпеливые поцелуи… Я с ума сходила. Казалось, ни у кого в мире не было такой неистовой любви, как у меня…

А вот поди ж ты! Вспоминаю, и даже ничто внутри не шелохнется. Было — и нет. И куда подевалось? Даже странно. Разве это все со мной происходило?

— Ты меня пустишь?

Андрей нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— А если нет?

— Почему?

— Потому что, — отрезала я и попыталась эффектно захлопнуть дверь перед его носом.

Андрей подставил ногу — молниеносная реакция — и оставил довольно большую щель, в которую протиснулся букет роз и больно уколол мне руку.

— Ай!

Он только этого и ждал. Я ослабила напор, и Галибин со всей силы навалился плечом на хлипкую фанеровку и ворвался в квартиру.

— Убери свой дурацкий веник! — прошипела я, слизывая выступившую на запястье капельку крови.

— Как прикажете, мадам. — Он швырнул розы в угол и обхватил меня за плечи.

Лицо его было близко-близко… Глаза сощурены, в них полыхал холодный яростный огонь.

— Пусти. Мне больно.

— Не ври. Я видел тебя на тренировке, ты уже вполне в форме…

— Для чего?

— Для всего…

Андрей явно стремился взять реванш за прошлый раз. Я и опомниться не успела, как он уже подхватил меня на руки и потащил в комнату.

А я только сейчас сообразила, что стояла перед ним совершенно голая, еще мокрая после душа… Получается, что сама спровоцировала. Какой же мужик не поймет это как приглашение к действию?

Опять влипла… и снова по собственной глупости… Ну хоть бы полотенцем прикрылась, халат накинула… А то выставилась на обозрение…

Хотя Андрей это уже сто раз видел. Мне и в голову не пришло, что его надо стесняться…

Только когда я поймала на себе знакомый жадный взгляд, увидела раздувающиеся, как у жеребца, ноздри, тогда пришел страх…

Не люблю чувствовать себя беззащитной! Такое ощущение, что вместе с одеждой с меня содрали кожу…

А Андрей нагнулся и слизнул с моего соска капельку влаги…

Странно, я даже не почувствовала возбуждения… Я не хочу его. Не хочу! И не буду! Ишь, ведет себя как хозяин! Пришел взять свое. Отложил на время за ненадобностью, как сломанную игрушку, а теперь явился забрать после ремонта… А что? Видимых дефектов нет, совсем как новенькая… Можно опять пользоваться…

Только забыл на минутку, дорогой, что я не игрушка, не вещь, я живая. И неплохо было бы у меня тоже поинтересоваться, нужен ли мне прежний хозяин?

— Ирка… — выдохнул он и потянулся к моим губам.

Ждешь сладостного поцелуя? Ну так получи!

Я с «готовностью» приоткрыла рот, а едва Андрей коснулся его — крепко впилась зубами прямо в оттопыренную нижнюю губу.

Ну как? Бешеная страсть, не правда ли?

Его короткого замешательства было достаточно, чтобы выскользнуть из его рук, подхватить с дивана плед и сорвать со стены рапиру.

— Не подходи!

— Ирка, с ума сошла?

Он двинулся ко мне, но наткнулся на выставленное вперед острие.

— Осторожно, — сквозь зубы предупредила я. — Я не шучу.

— Я тоже.

Красивое лицо исказилось и стало неприятным. Как хищник… Под ногами хрустнула раздавленная коробка с конфетами…

Андрей наступал, а я пятилась в угол, не находя в себе мужества кольнуть его по-настоящему.

А он дразнил меня, подзуживал:

— Ну что же ты? Давай, валяй… Проткни дырочку в любящем сердце…

Ну, сам напросился…

Я сделала резкий выпад, а Андрей молниеносно уклонился в сторону и перехватил ладонью мою кисть. То, что я левша, дало ему преимущество: ведь он действовал правой. Сжал со всей силы, крутанул, пальцы разжались, и рапира упала на пол… Ему плевать, что косточки только что срослись… Да ему вообще, по большому счету, на меня плевать… Я это вдруг поняла так ясно и четко, что стало смешно, как раньше не видела… Андрей всегда был эгоистом. А все остальное я просто нафантазировала, окружила его ореолом романтического героя…

— Скажи: «Да»… Или вместо чемпионата опять будешь гипс таскать…

— Сволочь!

Больно-то как! Но фиг тебе! Не уступлю!

Я сжала зубы и выдавила надменную улыбочку.

Он продолжал выкручивать руку и при этом смотрел мне прямо в глаза…

— Ну… Да?

— Нет!

— Ирка, прекрати… Я тебя сейчас изнасилую…

— Спасибо, что предупредил. Сила есть, ума не надо?

Он подтолкнул меня к дивану. Чтобы удержаться и не упасть, пришлось изогнуться всем телом, как акробатке.

— Имей в виду, — прошипела я, продолжая улыбаться, — если ты это сделаешь, я заявлю в милицию. И ты вместо чемпионата будешь нары полировать.

— Кто тебе поверит? Вся команда знает, что ты моя любовница, — усмехнулся он.

— Откуда?

— От верблюда.

Вот скотина! Я тешилась нашей «маленькой тайной», а он самодовольно растрепал всем, кому мог!

— А за клевету и распространение сведений, порочащих честь и достоинство, есть статья…

— Испугала! — хмыкнул он. — У тебя духу не хватит.

— Хочешь убедиться?

И тут опять зазвонил телефон.

Я быстро глянула на стенные часы: шестнадцать десять… Это Володя!

Откуда только силы взялись! Я рванула руку, упала на спину и обеими ногами резко толкнула Андрея в грудь. Вскочила с дивана и метнулась к телефону.

— Слушаю…

— Госпожа Первенцева? — раздался голос Володиной секретарши…

И тут Андрей сделал мне под ноги классический подкат и повалил на пол. Трубка осталась висеть на шнуре. Он схватил ее и быстро сказал:

— Перезвоните попозже. Мы заняты.

Короткие гудки сопровождали нашу борьбу… Начали с фехтования, заканчиваем татами…

— Скажи: «Да»… — прижимая меня к ковру, хрипло шепнул Андрей.

Зачем ему мое согласие? Он уже давно мог подавить сопротивление и добиться своего. Максимум, что он получил бы, — пара укусов да царапины…

— Я не люблю тебя. Нет!

— Ты нарочно… Несговорчивые женщины возбуждают… Хорошая игра… — бормотал Андрей.

И тут меня осенило: он ревнует! Как же! Собственность из рук ускользнула… Значит, Владимир произвел на него впечатление…

А я еще подлила масла в огонь:

— Я люблю другого.

— Кого? — Андрей скрипнул зубами.

— Ты видел…

— А… — процедил он. — Этого старичка?

— Он всего на десять лет старше тебя.

— Вот-вот, из папика уже песок сыплется…

Этого я стерпеть не могла. Полоснула ногтями по спине, как кошка…

Андрей охнул и еще крепче сжал меня.

— Говорят, у него денег много… Крутой… Продажная шлюха! — с ненавистью бросал он мне в лицо. — Ничего… меня устраивает… Пусть он тебя содержит, а я трахать буду… Хороший альянс…

Я изогнулась, вытянула вверх руку и схватила стоящую на журнальном столике вазу. Один удар по голове — и Андрей обмяк. Я отпихнула его и вскочила на ноги.

Ничего с ним не будет… Это просто шок… Не такой уж и сильный удар…

Почему-то стало жаль не Андрея, а вазу, расколовшуюся на несколько частей… Глупо…

Ее мне подарили на новоселье интернатские друзья… купили вскладчину, выбирая помассивнее, побольше, чтобы было куда ставить огромные букеты, преподнесенные будущей чемпионке…

Я оделась, собрала осколки — может, можно склеить? — и склонилась над бывшим возлюбленным.

Он не шевелился. Хотя тихое дыхание было ровным. Жив, и слава Богу… Я раздвинула пальцами густые каштановые волосы и осмотрела голову. Нет раны — едва заметная царапина… Нечего притворяться! Сейчас вылью тебе на голову холодной водички — живо в себя придешь!

Я принесла чашку с водой и полила Андрея. Безрезультатно…

Господи, что я натворила?! Руки задрожали, а зубы сами собой принялись выбивать мелкую дробь…

Он без сознания… Ну не убила же я его?! А если… Ведь сотрясение мозга может быть смертельным…

Когда мне надо срочно что-то решить, я совершенно перестаю соображать. Мозги превращаются в кисель… Совсем не то, что во время боя — там я реагирую молниеносно, даже подумать не успеваю…

Вот-вот… как показывает практика — думать вредно.

Я заметалась в поисках выхода: позвать соседей? позвонить в «Скорую»? вызвать милицию? И чем сосредоточеннее старалась «обмозговать», тем с большим ужасом убеждалась, что в голове ворочается вязкий клейстер из разрозненных обрывков мыслей…

А Андрей по-прежнему лежал на полу у моих ног…

Фу… надо освежиться… Может, тогда начну соображать лучше…

Я вышла на балкон и крепко сжала ладонями виски.

Что заставило меня оглянуться? Спортивный инстинкт? Еле уловимый шорох за спиной… молниеносный поворот… И что я вижу?

«Бездыханный пострадавший» осторожно меняет неудобную позу, поэффектнее заламывает руку… и встречается со мной взглядом…

Вот притворщик! Сволочь! Не по-мужски это — бить на жалость и испуг!

— Вставай! — громко велела я. — Хватит валяться. — И тут же окликнула появившуюся на соседнем балконе старушку: — Баба Вера, вы не зайдете ко мне на минутку?

— Зачем, Ирочка?

— Запах странный… Мне кажется, утечка газа, — на ходу сочинила я и тут же пожалела об этом, потому что соседка побледнела и всплеснула руками:

— Ты только спички не зажигай и свет не включай! Я сейчас…

Андрей понял, что разоблачен, и нехотя поднялся.

— Чем это у тебя воняет? — Он принюхался. — Ничего не чувствую.

— Тобой!

Андрей как ни в чем не бывало пожал плечами и прищурился:

— А ведь ты через меня перешагнула… Неужели ничего не дрогнуло, а?

— А ты думал, я буду рыдать у тебя на груди? — парировала я.

— Как же ты могла?

— А ты?

Он усмехнулся:

— А я привык добиваться победы любой ценой.

— Вот как?! — воскликнула я. — Представь себе: я тоже!

— Ну и чья взяла?

— Один — ноль в мою пользу, — заявила я, услышав спасительный звонок в дверь.

Ах, бдительная баба Вера… спасительница моя… Вслед за ней буквально через пять минут примчалась служба газа, а за ними, подвывая сиреной, две пожарные машины…

Андрей успел ретироваться, пока я объяснялась с газовщиками и пожарными, подписывала бланки вызовов, оправдывалась перед соседями…

А они толпились в моем тесном коридорчике и на лестничной площадке, громко обсуждая, что могло бы быть, если бы произошла утечка газа. Вспоминали случаи один страшнее другого, живописали жуткие картины разрушений…

А баба Вера, поняв, что поторопилась с вызовом, бочком-бочком — да и скрылась за своей дверью, предоставив мне одной расхлебывать эту кашу.

И только поздним вечером, выпроводив всех соседей и замыв в коридоре и на кухне грязные следы, оставленные ремонтной бригадой, я наконец-то смогла передохнуть.

Растянулась на диване, уставилась в потолок… Господи, как я устала!

Почему другие люди живут нормально, и только со мной вечно что-нибудь приключается?!

Вон Светка Зарубина из нашей сборной меняет кавалеров с поразительной легкостью, и хоть бы раз хоть бы кто-нибудь из них на нее обиделся, или начал мстить, или решил добиться силой…

Наоборот, крутятся вокруг нее: Светочка… конфеточка…

Самое смешное, что я попала в самую заурядную, тысячу тысяч раз уже повторявшуюся на земле ситуацию: банальный любовный треугольник… Он любит ее, а она другого… А другой ее?

«Любит!» — уверенно ответила я самой себе. Иначе и быть не может! А вот Андрей вряд ли…

Почему я так решила? Что-то внутри подсказало. Может, у меня наконец-то проснулась женская интуиция?

Все подруги замечали у меня ее отсутствие. Жалели, как будто это было физическим недостатком:

— Ах, Ириша, тоньше надо быть… Ты слишком прямолинейна, рубишь сплеча. В любви надо действовать ин-ту-и-тив-но… Это же игра…

А у меня все внутри протестует. Почему игра? Какая? Теннис или поддавки? Или поединок на рапирах?..

Да. Поединок. Так мне понятнее.

Я пропустила удар, допустила оплошность… Пускай не по своей вине, все равно… Значит, теперь моя очередь. Мой выпад!

Вот только трудно сражаться сразу с двумя… Стремиться к победе над одним и держать оборону от другого…

Глава 3

НАУКА ПОБЕЖДАТЬ

— Я сама!

Именно эта фраза была первой, которую сумела самостоятельно произнести годовалая Ириша.

В первый раз она поднялась на пухлые ножки и сразу же бойко протопала от дивана к трюмо, уверенно балансируя на ходу.

Позже мама уверяла, что Ириша, остановившись у зеркала, с удовольствием и некоторым вызовом посмотрела на свое отражение.

— Подумать только! Уже кокетка! — со смешком воскликнула мама.

А отец покачал головой.

— Не кокетка, а… победительница.

Он не мог простить маме того, что вопреки его желанию дочь назвали Ириной, а не Викторией или хотя бы Никой. А больше всего — того, что у него родился не мальчик, а девочка, такое, по сути своей, бесполезное существо…

Он терпеть не мог бантики, кружавчики и пестрые девчачьи тряпочки, всех этих кукол и плюшевых мишек, сопли, слезы и капризы…

Но Ириша, подрастая, не разочаровывала отца, а, напротив, убеждала в том, что не так уж и слаб женский пол, как ему казалось…

Вся ее недолгая жизнь протекала под этим изреченным в младенчестве девизом. Ей нравилось всего добиваться самой, она с упоением и необъяснимым упорством создавала себе трудности и тут же их героически преодолевала.

Наравне с мальчишками Ирина лихо карабкалась по железным перекладинам на детской площадке, в то время как послушные девочки мирно возились в песочнице. Она лазала по деревьям с ловкостью молодой обезьянки, а короткая стрижка и потертые джинсики делали ее похожей на мальчика.

Отец гордился, если после учиненной в песочнице бури возмущенные мамаши кричали ему:

— Уберите подальше вашего сорванца!

Именно отец купил Ирише детский пластмассовый набор, состоящий из красного щита с гербом и желто-красной гибкой шпажки…

Может быть, именно его отсутствие так тяжело переживалось Ириной после развода родителей.

Отец как бы подстегивал в Ирише это желание во что бы то ни стало быть первой во всем, а мама… Ей, наверное, уютнее было бы растить похожую на нее куколку, а не рыжую веснушчатую бестию, с которой нет никакого сладу…

Понемногу, незаметно, исподволь стремление выходить из жизненных передряг со щитом, а не на щите сменилось хладнокровным умением добиваться победы на дорожке спортивного зала.

Но это было лишь подобием тех настоящих битв, которые было бы суждено выиграть Ирине, если бы…

Она всерьез считала, что родилась слишком поздно.

Так сказать, не достигла единства времени, места и образа действия…

В мечтах Ирина видела себя отважным мушкетером, рыцарем меча и шпаги и ужасно злилась, что глупая судьба предназначила ей родиться в этом глупейшем женском обличье, в этом пошлейшем двадцатом веке, в этой лишенной рыцарских традиций стране…

Впрочем, женская сущность все-таки порой брала свое. Например, как и многие ее сверстницы, в пятнадцать лет Ирина начала писать стихи…

Но если девушки описывали робкое томление первого чувства, всякие там «розы — мимозы», рифмуя «кровь — любовь», то Иринин стихотворный опыт не пошел дальше задорного начала предполагавшейся поэмы. На поэму, впрочем, терпения не хватило.

— Эй, д'Артаньяны! Эй, мушкетеры!

Острее точите звонкие шпаги!

Вновь надевайте в раструбах ботфорты,

Рыцари мужества и отваги!

Время, постой, оглянись на мгновенье!

Время, прошу тебя, остановись!

Через века, сквозь все поколенья

Мне руку протягивает Арамис…

Здесь Ирино творчество запнулось. Предполагалось, что Арамис должен забрать ее с собой и сделать пятой в знаменитой четверке друзей…

Но как раз в это самое время на Ирину обрушилась лавина пылкой полудетской любви к… в общем, к одному мальчику… И он поневоле стал ассоциироваться и с образом Арамиса, и с образом отважного гасконца… И ей захотелось не сражаться рядом с ним, а… в общем, сами понимаете…

И детской, глупой, смешной стала казаться игра в мушкетерское братство, рыцарские повадки Федора-Атоса и ее собственная мальчишеская кличка д’Артаньян…

Ей было бы больше по душе стать… госпожой Бонасье…

Ириша восприняла это как оглушительный позор.

Подумать только! Ей захотелось… стать слабой!

Бедный мальчик не мог понять, отчего он вдруг стал объектом уколов и насмешек, отчего рыжая девочка записала его в свои злейшие враги…

А Ирина боролась с постыдным чувством, до блеска оттачивая виртуозное владение рапирой. Может быть, из этой борьбы и родилась ее первая победа на первенстве Москвы…

Но это была пиррова победа…

Коварный противник, скрывавшийся в ней самой, был повержен в прах, но прах оказался плотью и продолжал кровоточить… Зато Ирина поднялась еще на одну ступеньку, освоив новый этап науки побеждать.

А теперь ей предстояло одолеть следующую ступень. Она снова готовилась вступить в бой с любовью, только в этот раз Ирина собиралась биться на ее стороне. Она не будет лелеять свою слабость и ждать милостей, она должна отвоевать свое право, покорить этого неосмотрительного глупца: ведь только глупец мог не заметить ее чар и пренебречь, выбросить из сердца неотразимую Ирину Первенцеву.

О! К каждой битве необходимо тщательно подготовиться.

На этот раз ее помощницей станет не звенящая сталь, а тонкое очарование — самое сильное женское оружие.

А натолкнуло Ирину на эту мысль завалявшееся в сумочке глянцевое приглашение на презентацию какого-то очередного детища возглавляемого Владимиром фонда. Там была вписана ее фамилия, указано время и адрес, куда ей необходимо прибыть…

Ирина забыла об этом приглашении, она и не собиралась тащиться на «званый вечер», да и понятия не имела, как по такому случаю следует одеться. Ее излюбленный спортивный стиль явно не годится, а чувствовать себя белой вороной она не хотела.

Как учил великий полководец, не проигравший в жизни ни одного сражения, в нападении главное — внезапность. И непредсказуемость. Недаром же тащил он свою армию через альпийские вершины…

А Иринин «милый, дорогой, любимый, единственный» явно не ждет ее появления. Значит, внезапность обеспечена.

Ах, как здорово застать его врасплох…

К тому же Ирину терзали смутные подозрения, что здесь не обошлось еще без одной дамы…

Допустим, Владимир заподозрил треугольник… А кто поручится, что в отместку он не решил составить другой?

Ирина даже потерла ладошки в предвкушении схватки с неведомой соперницей. Пусть только попробует заявить свои права на Владимира! Полетят клочки по закоулочкам… Пожалеет, что столкнулась нос к носу с разъяренной рыжей кошкой…

Против обыкновения, в этот раз Ирина решила все тщательно обдумать. Во-первых, необходим соответствующий наряд. Она перебрала в уме всех знакомых девчонок и остановилась… на Вике Соболевой.

Да, у ее спортивной соперницы водились шикарные шмотки. Папаша работал в каком-то банке и баловал свое перспективное чадо. Но не идти же к ней на поклон?!

А почему бы и нет? Главное, не выглядеть просительницей, а сделать вид, что принимаешь одолжение…

Эта хитрость не была записана на скрижалях «науки побеждать», но ведь каждый последователь вправе внести в нее что-то свое.

Вика дар речи потеряла, когда увидела на пороге Ирину.

— Проходи… пожалуйста… — пробормотала она, отступая в глубь коридора…

Обратите внимание! Отступая! С первого же мгновения!

Вот почему надо приходить, а не приглашать к себе, — в самом соотношении позиций у входящего уже есть преимущество…

— Как тебе понравился наш спарринг, Викуля? — обезоруживающе улыбнулась Ирина, мельком оглядывая холл величиной со всю ее крохотную квартирку…

Обезоруживающе! Вика просто вынуждена была выжать ответную улыбку. Ирина, обогнув соперницу, прошла на полшага впереди. Впереди! Тоже важно, между прочим…

Вика еще не успела ответить, как Ирина уже благосклонно изрекла:

— Ты была великолепна! Очень выросла за последнее время…

— Правда? — обрадовалась Вика. — Ты так считаешь?

Ага! Ей таки ценно мнение Ирины…

— Выпад справа слегка слабоват был… — подлила ложку дегтя Ирина.

Главное — вовремя указать на ошибки с высоты своего положения…

— Да, я знаю… С левшами вообще трудно драться, — вздохнула Вика.

Ирина устроилась в мягком кресле и закинула ногу на ногу.

— Могу открыть один секрет. Никому не скажешь?

Вика затаила дыхание и замотала головой.

— Ты что?!

— Надо работать по диагонали. Ты встань перед зеркалом. Где у тебя слабая зона? А теперь взгляни на отражение…

— Я это знаю, — вздохнула Вика, — но не получается. Когда я помню, то стараюсь бить так, а в запале — по привычке…

— Между прочим, Линда Груэрман тоже левша. А она точно приедет на чемпионат…

Вика округлила глаза и прошептала с придыханием:

— Ты думаешь… я могу попасть в пару… с ней?!

Ирина безмятежно пожала плечами.

— А почему нет? Всегда надо готовиться взять более высокую планку. Ты ведь способная…

— Я думала, ты меня ненавидишь, — призналась Вика.

— Глупости! — Ирина махнула рукой. — На дорожке мы соперницы, а в жизни… Что нам делить?

— Нечего, — подтвердила Вика.

— В конце концов, мы за один клуб выступаем, за одну страну… — Ирина дала Вике возможность переварить пафос и добавила: — А в бою я всех ненавижу. И тебя. Без этого нельзя. Надо разозлиться…

— Ой, я не могу… — протянула Вика.

Она была в принципе добрая, никогда не знавшая проблем девочка. Кого ей ненавидеть?

— Представь, что я у тебя жениха увела, — посоветовала Ирина.

Вика засмеялась:

— Хорошо, в следующий раз постараюсь…

Она выжидательно посмотрела на Ирину. В самом деле, Первенцева ведь пришла не просто так? Не делиться же с ней секретами спортивного мастерства — это можно сделать и на тренировках…

— Да, чуть не забыла! — Ирина хлопнула себя по лбу и достала из кармашка джинсов сложенное вдвое приглашение. — Вот, пропадает. Возьми, может, тебе интересно?

Конечно, она рисковала. Вика могла запросто согласиться… Но… риск — благородное дело.

— Ой, презентация… — Вика двумя пальчиками небрежно развернула глянцевый билетик. — А что там интересного?

— Не знаю… Тусовка… Всякие важные люди… Говорят, нужно с ними общаться…

— Мне папашины нужные люди до смерти осточертели, — призналась Вика. — Он обожает меня по всяким тусовкам таскать… А ты сама почему не пойдешь?

В каждой дезинформации должна быть хоть доля правды. И Ирина честно сообщила напрямик:

— А мне не в чем.

— Как это? — обалдело уставилась на нее Вика.

— Ну, у тебя же по этой части есть опыт… Ты же видела, в чем там дамы щеголяют…

Вика приосанилась. Приятно чувствовать себя хоть в чем-то опытнее… Она сосредоточенно наморщила лобик.

— Все почему-то выбирают черное… И все одинаковые… Как на похоронах… Ну длинное, конечно… Лучше, чтоб плечи были открыты… А вообще, сплошь Диор и Карден…

— Не выношу инкубатора! — фыркнула Ирина.

— Я тоже! Вот посмотри…

Вика скрылась в глубине квартиры и через несколько минут вынесла на вешалке ярко-красное шелковое платье с открытой спиной и волочащимся шлейфом.

— Тебе нравится?

— Обалдеть! — искренне заверила Ирина.

— А меня папа так ругал… Ни разу не дал надеть… Говорит: «Дурак любит красное…» — пожаловалась Вика, радуясь, что хоть кто-то ее понимает.

— Да если бы у меня было такое — я никого бы не слушала!

— Правда? — Вика поколебалась, видимо решая, прилично ли это, и смущенно предложила: — А может… лучше ты возьмешь это платье и пойдешь в нем сама?

Ирина так «удивилась» предложению… Взяла из ее рук вешалку с огненным нарядом, приложила к себе, прошлась по комнате, искоса поглядывая в огромное зеркало… «посомневалась» для достоверности:

— Ты думаешь? А мне идет?

— На все сто! — с жаром заверила Вика. — Ты в нем прямо горишь вся…

— А смеяться не будут?

Очень важно, чтобы Вика почувствовала укол стыда, словно предлагала сопернице что-то заведомо неподходящее.

— Честное слово… Я бы и сама… Если б не папа…

— Ну ладно, — великодушно махнула рукой Ирина. — Когда-нибудь надо ломать стереотипы, правда?

А Вика уже стрекотала, уговаривая ее непременно взять наряд и самой отправиться на презентацию.

— Эти условности такая глупость! Тебе просто необходимо встряхнуться! Нельзя же всю жизнь прожить по режиму! А хочешь, можешь его вообще себе оставить… Я, наверное, все же не рискну надеть…

— Я отдам тебе за него свои командировочные…

— Не вздумай! Могу я сделать подарок?!

— С какой радости?

— А просто так! — Вика улыбалась легко и бесшабашно. — Почему обязательно нужен повод? Это тоже условности!

И Ирине поневоле стало ее немного жаль. Бедную девочку в золотую клетку загнали… Может быть, ее папаша тоже мечтал о сыне?

Видимо, есть у них что-то общее при всем резком различии судеб…

Может быть, они действительно могут стать подругами?

…Нет, Овну не свойственно загадывать так далеко. Овны привыкли действовать спонтанно.

Пока достаточно и этого, а дальше… видно будет…

И Ирина была довольна блестящим решением тактической задачи. А вот стратегия… она пока в тумане…

Главное — повергнуть в глубочайший шок сбежавшего без всяких объяснений возлюбленного, а там посмотрим… Как повернется… Как карты лягут… Важно сразу показать, что именно у нее в руках козырный туз.

И пусть это против правил игры — Овны умеют придумать свои правила. Иначе они не умели бы побеждать…

Наука наукой, но надеяться лучше на экспромт.

Глава 4

ОГНЕННАЯ ЛЕДИ

Хорошо, что у них с Викой примерно одинаковая фигура.

Ирина вертелась перед зеркалом, придирчиво оглядывая себя со всех сторон.

Все-таки Вика немного выше… И платье ее длинновато Ирине, шлейф волочится по полу, а узкий подол мешает при ходьбе — так и норовит угодить под носки лакированных алых туфелек.

Ну и пусть! Можно приподнять его двумя пальчиками, так даже эффектнее получится.

На алые туфли и такие же кружевные перчатки Ирина сама раскошелилась. Решила, что небольшая диета даже полезна. Ведь, честно говоря, Викино платье слишком плотно обхватывало талию, и это наводило на ужасную для всякой девушки мысль: она худее и изящнее, чем я! Кошмар!

Но не стоит думать, что Ирина с ног сбилась в поисках недостающих деталей туалета — ей всегда все само в руки плыло.

Ну и что из того, что все женщины проходили мимо этих выставленных в витрине кричаще-красных лодочек? Ну и что, что они презрительно посматривали на длинные, по локоть, кружевные перчатки?

Когда Ирина купила их, одна элегантная дама рядом с ней шепнула подруге:

— Боже, какой кошмар… Совсем нет вкуса…

— Интересно, где она их собирается носить? — хихикнула та, косясь на Ирину.

— Наверное, на карнавале…

— Балаган…

— Цирк… — наперебой изощрялись они в остроумии.

А Ирина с удовольствием соглашалась про себя: вот именно! Она там такой балаган устроит… Цирк, да и только…

Пожалуй, не мешало бы и в волосы добавить красное пятно… Хотя они и так горят на солнце нестерпимой рыжей охрой…

Роза! Вот что ей нужно! Наглая, распустившаяся роза, раскрывшая все лепестки, а не какой-то жалкий бутончик…

Она покосилась на стоящие в вазе розы, принесенные Андреем. Выкинуть их рука не поднялась — все же живые… Чем они-то виноваты?

Розы как раз успели за это время раскрыться до последней стадии, за которой уже следует увядание. Крупные кровавые лепестки развернулись до предела, едва удерживаясь у основания. Еще ночь — и они опадут вокруг вазы ровным, шуршащим слоем…

Ирина тронула один цветок — и он тут же стряхнул с себя пунцовое одеяние. Другой дотерпел только до примерки — и осыпал волосы пахучими лепестками… Зато следующий был еще крепок, мужественно перенес и косой надрез ножом, и закрепление в металлической заколке, и водружение посреди рыжих упрямых кудрей…

Впрочем, он немедленно отомстил за это — вонзил шипы рядом с виском и намотал на них перепутанные пряди. Шипы Ирина срезать не сообразила, а теперь было уже поздно: повторной экзекуции цветок не выдержит.

Наверное, это было несколько вульгарно… Ей бы кудри не рыжие, а смоляные — и вылитая Кармен. Причем не оперная, а опереточная.

А если честно, то Ирине ее вид нравился, и смутно шевельнувшиеся сомнения были тут же задвинуты в дальний уголок сознания. Кыш!

Солнце еще вовсю палило, припекало открытые плечи, а руки в перчатках моментально вспотели.

В шесть часов вечера жарким июльским днем москвичи разморенно брели с работы, мечтая о поездке за город, в тень и прохладу… И конечно, удивленно косились на странное чудо, на полыхающий пожар на краю мостовой, призывно вскинувшее руку, словно испачканную по локоть в красной краске.

Ирина с удовольствием добралась бы до цели на своем мотоцикле, но платье было очень узким. Будь оно пошире — и движение в центре Москвы было бы парализовано: все водители пялились бы на несущийся по магистрали огненный сгусток…

Ирина возбужденно предвкушала свое появление на презентации. Она явится, вся в огненном сиянии, ослепительная, как солнце…

Но все машины проносились мимо, и только один водитель наконец затормозил рядом и с усмешкой распахнул дверцу:

— Садись, рыжая, а то сгоришь…

Но он ошибался. Внутри у Ирины был леденящий холод… Особенно когда она, подбадривая себя, подошла к чинному швейцару у дубовых дверей. Холодный липкий пот намертво приклеил к телу платье, а ноги, и так едва семенившие в узком подоле, отказывались идти дальше.

Да, ей вдруг стало страшно. Каждый человек имеет право испугаться. Другое дело — как он будет действовать под влиянием этого страха.

Ирину это только подбодрило. Она дерзко вскинула голову, чуть прищурила глаза и посмотрела на неприступного величественного швейцара так, что он, секунду помешкав, распахнул перед ней входную дверь, даже не спросив пригласительный билет.

За дубовыми дверьми оказались стеклянные, и их охраняли двое молодых людей, под серыми костюмами которых угадывались могучие бицепсы. Наверняка бывшие спортсмены, переквалифицировавшиеся в вышибал…

Им Ирина протянула билет, не дожидаясь напоминания.

Ребята очень добросовестно относились к своим обязанностям и потому не только тщательно изучили тисненную золотом обложку, но и заглянули внутрь: все приглашения на нынешний вечер были именными.

— Первенцева… — протянул один из них. — Что-то знакомое…

— Может, мне паспорт показать? — фыркнула Ирина.

Один из парней что-то зашептал другому, но тот презрительно хмыкнул:

— Не может быть…

— Вы о чем? — как можно высокомернее поинтересовалась Ирина, а сердце в тревоге забилось: а вдруг Владимир велел не пускать ее? Вот позор-то будет!

— Вы к спорту отношение имеете? — осторожно поинтересовался мускулистый парень.

— Самое непосредственное. Я чемпионка России.

— Точно! Я же говорил! — обрадовался парень. — На шпагах.

— На рапирах, — надменно поправила его Ирина.

И они оба посмотрели на стоящую перед ними рыжую, нелепо выряженную крошку с нескрываемым уважением.

— Проходите, Ирина Владиславовна…

Стеклянные двери распахнулись, и ее плавно передали в ведение элегантного благообразного господина, исполнявшего роль мажордома. Он выслушал горячий шепот охранника, покосился на Ирину и сделал ей знак следовать за ним.

Она просеменила по мягкому ковру фойе, преодолела еще одну дверь и остановилась как вкопанная. В огромном залитом солнечным светом зале маленькими группками прохаживалась уйма людей. Мужчины в черных смокингах, невзирая на жару, туго затянутые у кадыков галстуками-бабочками под крахмально царапающими краешками воротничков. А дамы… Их было раз-два — и обчелся, однако все они, словно сговорившись, нарядились в бледно-жемчужные тона, а на открытых шеях крупными каплями блестели бриллианты и изумруды.

Как жаль, что у нее нет подходящих к случаю украшений… Только броская дешевая бижутерия… Хорошо, что ей не пришло в голову надеть сюда любимые рябиновые бусы, искусно имитирующие настоящие ягодки.

Все присутствующие одновременно повернули головы в ее сторону, словно там, где стояла Ирина, вдруг внезапно вспыхнул вощеный паркет и вверх взметнулся столб обжигающего пламени.

Мажордом стукнул об пол золоченым посохом (прямо как в королевском дворце…) и зычно объявил:

— Заслуженный мастер спорта по фехтованию, чемпионка России госпожа Ирина Первенцева!

Господи! Да прямо титулованная особа!

Интересно, это ему ребята охранники сообщили о ее званиях, или… или она все-таки есть в списке гостей и Владимир ждал ее?..

Ирина бегло обвела зал прищуренным взглядом — Владимира нигде не видно… Жаль, что он не был свидетелем ее триумфального появления… Ну что ж, подождем…

Господин Львов появился из боковой двери, галантно поддерживая под локоток крупную даму бальзаковского возраста.

Ирина моментально краем глаза отметила его присутствие, а также то, с какой почтительностью ее Владимир ворковал что-то даме на ушко.

— Кто это? — небрежно спросила она у стоящего рядом молодого человека.

Надо сказать, что вокруг Ирины уже собралась стайка восхищенных мужчин, наперебой оказывающих ей знаки внимания: один подносил бокал с шампанским, которые разносили гостям юркие официанты, другой предлагал тарталетки на фуршетной тарелочке, третий пытался завязать светскую беседу… Дамы же сторонились яркой гостьи, почуяв опасную соперницу.

Иринин спутник округлил в удивлении глаза.

— Это же… — И он с благоговением прошептал фамилию известной московской режиссерши.

— Фонд будет спонсировать ее новую постановку, — поспешил вклиниться в разговор другой. — Моя дочь обожает ее сериалы.

«Вероятно, твоя дочка мне ровесница», — усмехнулась про себя Ирина, заметив, что у галантного господина даже шея вдруг залилась краской.

Она повернулась вполоборота, чтобы видеть Владимира, и отпила глоток шампанского.

Владимир не мог оторвать взгляд от яркого краснорыжего пятна, вокруг которого теснились черные смокинги. Этот нахальный, вызывающий огонек словно выжег вокруг себя пространство и теперь метался, плясал на сверкающих углях…

Такой рыжей, такой притягивающей могла быть только одна женщина… Та, чьего появления он в глубине души ждал… и боялся…

Легкое чувство досады, смешанное с радостью… Зачем она явилась? Ему лучше не видеться с ней, не ворошить в памяти то, что следует забыть побыстрее и безвозвратно… В его ли возрасте тягаться с молодыми сопляками? С его ли положением унижаться, как мальчишке, и вступать в борьбу с соперником?

Он привык строить свои отношения с женщинами на принципах взаимной свободы. «Ты уверена, что тебе это нужно? — Я твой. Нет? — Разбежались». И ни слез, ни объяснений, ни унижающего чувства ревности…

Только этот рыжий огонек зажег в нем давно позабытое пламя…

Нет, он совсем не стремится опалить себе крылья, он вышел из этого возраста, он мудр и опытен… Зачем по доброй воле корчиться и обугливаться? Она свободна. И она не сумела его оценить…

— Простите, что вы сказали?

Владимир невпопад ответил что-то своей спутнице, пожал руку знакомому банкиру, но поневоле все косился туда, где в броуновском движении гостей мелькала рыжая шевелюра…

Он, такой сильный, такой властный и уверенный в себе, боялся приблизиться к ней. Ярко-красная роза в ее волосах — как красный глазок светофора. Стоп-сигнал. Проезд запрещен.

Цветок, как у цыганки… Обманщица Кармен! Если бы у него достало сил, как у Хосе, вонзить в ее грудь широкий нож…

Глупости, он цивилизованный человек. Лучше всего сделать вид, что он ее просто не заметил. Ведь здесь так много людей, которым необходимо уделить внимание…

Броуновское движение в зале продолжалось. Одна группка плавно перетекала в другую, но эти потоки словно покорялись некой силе, которая старательно разводила в стороны хозяина вечера и его огненную гостью.

Массивный господин, дочь которого любила сериалы, взял на себя труд представить Ирине тех, кого он считал достойными ее внимания. Он подвел ее к высокому худощавому мужчине с приятной обаятельной улыбкой.

— Познакомьтесь, этот улыбчивый господин весьма влиятельная личность в финансовых кругах. Господин Соболев…

— Ну что вы, просто Илья Николаевич, — остановил его Соболев, сгибаясь, чтобы поцеловать Ирине руку.

При этом он как-то странно взглянул на ее платье.

— А я вас знаю, — объявил он. — Всегда слежу за успехами.

— Вы поклонник фехтования? — улыбнулась Ирина.

— Поневоле, — вздохнул он. — Стечение обстоятельств. Моя дочь тоже в этом сезоне вошла в сборную…

«Боже! Да это Викин отец! — в ужасе ахнула про себя Ирина. — Конечно, он узнал платье… Какой позор!»

Если бы было возможно, она выскользнула бы из этого наряда, как из шкурки, и ящерицей юркнула бы сейчас куда-нибудь в угол, подальше от его внимательных глаз…

Но Соболев вовсе не был похож на злобного тирана, которого Ирина представляла себе по Викиным описаниям. Он смотрел на нее с восхищением.

— Вам очень идет этот цвет. Признаться, я был не прав, когда запрещал Вике носить его…

— Да, она мне говорила, — дерзко глянула ему прямо в глаза Ирина.

— Я исправлюсь, — поспешил он заверить ее и опять пристально глянул на платье.

— У вас очень перспективная дочь, — быстро сказала Ирина. — И талантливая…

— Правда? Весьма польщен вашей высокой оценкой.

Папаша Соболев наконец оторвал взор от ее подола, поискал кого-то в толпе и подхватил Ирину под руку, к явному неудовольствию ее прежнего сопровождающего.

— Я хочу познакомить вас с одним замечательным человеком. Он вам обязательно понравится, — заговорщицки шепнул он, тесно прижимая к своему боку Иринин локоток.

Э… да он еще тот ходок! Домашних держит на привязи, а сам предпочитает гулять без поводка…

И что подталкивает этих солидных отцов семейства, гордящихся своими взрослыми дочерьми, увиваться вокруг молоденьких девушек? Ведь их отцовский инстинкт уже реализован…

Соболев нарушил плавное течение, пересек зал наискосок и тронул за плечо стоявшего к ним спиной мужчину.

«Не надо!» — хотела крикнуть Ирина и постаралась выдернуть руку, но Соболев уже обхватил ее за плечи, как бы выдвигая перед собой.

— Володенька, — ласково сказал он, — посмотри, какую я жар-птицу поймал.

Владимир повернулся и уставился Ирине в лицо с непроницаемым, чуть насмешливым выражением.

Она замерла ни жива ни мертва, чувствуя, что ноги, как в ночном кошмаре, прилипли в полу.

— Нравится? — улыбался Соболев. — Я ее еле отбил от целой стаи коршунов. Они так и кружили вокруг нее…

Владимир молчал. Повисшая пауза становилась просто невыносимой…

«Что делать? — лихорадочно думала Ирина. — Допрыгалась… Ну что? Ты этого хотела? Ты ради этой встречи спешила сюда, как последняя дура? Ну же! Дар речи потеряла? Вот он. Он смотрит на тебя. Можно протянуть руку и коснуться его…»

Как под гипнозом она вдруг действительно протянула руку… и ухватила двумя пальчиками приставший к лацкану его пиджака… длинный обесцвеченный волосок… Явно женский…

Ирина секунду подержала его перед собой, как бы рассматривая, и брезгливо стряхнула на пол. Владимир залился густой волной краски.

Внезапно вспыхнувшая отчаянная ярость придала Ирине сил. Она в упор пронзила его прищуренным взглядом и процедила:

— Извините, я не хотела вас смутить…

Кто это припадал головкой к его плечу? Интересно…

Соболев поспешил загладить возникшую неловкость, преувеличенно бодро заявив:

— Господин Львов возглавляет этот фонд. Он хозяин сегодняшнего вечера. — Он повернулся к Ирине. — А эта юная дама, представь себе, Володенька, настоящая королева фехтования.

Ирина с трудом подавила свой гнев и выжала улыбку, стараясь, чтобы та вышла как можно очаровательнее…

Она протянула руку для поцелуя, подняв ее гораздо выше, чем полагалось для рукопожатия, и томно мурлыкнула:

— Давайте без официальных титулов… Для вас я просто Ирина…

Он сверкнул глазами и тут же легко склонился к ее руке.

— Владимир…

Губы едва тронули глубокую ложбинку рядом с выступающей косточкой на запястье.

Взъерошить бы сейчас эту светлую гриву, прямо как у настоящего льва, создать художественный беспорядок на приличном официальном зачесе… впиться пальцами в его волосы, как тогда… в ту памятную ночь…

Она едва удержалась, чтобы не поддаться внезапному порыву, только голосок предательски дрогнул:

— Вла-димир? Это тоже официально… Вы позволите мне называть вас, как и ваш товарищ, Володенькой?

— Да… пожалуйста… — пробормотал он.

Распрямился, горделиво откинул назад свою гриву и преувеличенно деловито посмотрел поверх Ирининой головы на кого-то в толпе.

Ирина тут же догадалась: сейчас он сделает попытку ретироваться, придумает повод, чтобы срочно отойти к кому-нибудь, лишь бы подальше от нее.

И Владимир действительно кашлянул, хмыкнул и уже раскрыл рот, чтобы произнести:

— Прошу прощения… я…

— Прошу прощения, я хотела бы вас попросить… — синхронно с ним сказала Ирина.

Она едва уловимым движением освободилась от лежащих на ее плечах крепких ладоней Соболева и… грациозно оперлась о руку Владимира.

— О чем? — сипловато спросил он, старательно избегая смотреть ей в лицо.

— Расскажите мне поподробнее о вашем фонде… — словно капризная девочка, протянула Ирина. — Мне так интересно… Вы ведь делаете такое большое и важное дело…

— И правда! — тут же подхватил Соболев. — Я думаю, ты мог бы открыть еще одну программу… целевую… Наш спорт нуждается в финансовой поддержке…

Владимир усмехнулся. Он не стряхнул с себя Иринину руку, но… он как бы ее не заметил. Ирина только почувствовала, как неестественно окаменели мышцы в том месте, где их легонько касалась ее ладошка…

— Ты ошибаешься, — сказал Владимир Соболеву и наконец-то удостоил Ирину насмешливым взглядом. — Наши спортсмены сами оказывают нам помощь… Кстати, я очень рад представившемуся случаю лично выразить госпоже Первенцевой мою признательность…

Тут он все же снял со своего предплечья ее руку, поднес к губам, едва обозначив поцелуй, и… опустил вниз…

Вторую попытку Ирина предпринять не решилась.

— За что? — удивился Соболев.

— Так ведь именно она сделала нам щедрое пожертвование: подарила детскому реабилитационному центру уникальный и очень дорогой тренажер.

— Великолепно! Что же вы молчали? — воскликнул Соболев.

— Так ведь скромность украшает девушку… — многозначительно изрек Владимир.

— Только не в этом случае!

Соболев подхватил Ирину под руку и вывел на середину зала, вскинул руку, привлекая к себе внимание:

— Господа! Я знаю, что все вы в какой-то мере помогаете детскому фонду в его благородной миссии… Но ведь, честно признайтесь, для вас не имеют большого значения те суммы, которые вы жертвуете…

По залу пронесся ропоток, смешанный со сконфуженными смешками…

— А эта девушка, простая спортсменка… Пардон, не простая, знаменитая… Из личных сбережений, которых, как вы знаете, у наших спортсменов не так уж и много, преподнесла уникальный тренажер для лечения детей с ДЦП. Это конкретное, важное и полезное дело…

Откуда ни возьмись, прямо из воздуха материализовались корреспонденты, плотным кольцом обступили Ирину, защелкали блицами фотовспышек…

— Чемпионка России по фехтованию Ирина Первенцева! — словно глашатай выкрикнул Соболев, перекрывая возникший шум. — Она сама недавно перенесла сильную травму, сумела встать на ноги, вернуться в сборную и по собственному опыту знает, что именно нужно для того, чтобы помочь…

Он запутался в своих цветистых выражениях, но его все равно уже не было слышно. Корреспонденты обрадовались возможности получить свеженький материал и попросту оттеснили от Ирины Соболева, засыпав ее вопросами.

— К тренажерам какой марки вы прибегали, проходя курс реабилитации?

— Это тот самый тренажер, что помог вам?

— Каковы ваши спортивные планы?

— Вы пропустили чемпионат Европы из-за травмы? Вы получили ее на тренировке?

— Вы чувствуете себя в форме, чтобы сражаться на первенстве мира?

Ирина едва успевала поворачиваться и отвечать. Неожиданно она стала центром всеобщего внимания, словно устроенная Владимиром презентация была лишь поводом для ее триумфального чествования.

— В этом нет ничего особенного…

— Терпение и тренировки…

— Просто надо уметь превозмогать боль… — коротко бросала она в ответ корреспондентам.

…Просто надо уметь превозмогать боль… Но не только физическую, а душевную… Почему никто не спросит о том, как трудно, как невозможно порой унять ее, разрывающую грудь посильнее инфарктной? И разве они не видят сейчас, что, стоя посреди зала, как на чемпионском пьедестале, купаясь во всеобщем восхищенном внимании, «железная» Ирина Первенцева едва удерживается от того, чтобы не прикусить губу от нечеловеческой боли, разрывающей ее сердце?

Ее план провалился! Ей не удалось растопить ледяной взгляд Льва… Даже ее прикосновение показалось ему неприятным…

Ах, жар-птица, твоего огненного оперения оказалось недостаточно…

Глава 5

БАЛ ПРОДОЛЖАЕТСЯ, ГОСПОДА!

Если бы можно было сейчас ускользнуть незаметно, словно Золушка с королевского бала, оставив на ступенях хрустальную туфельку… и разбитые надежды…

Но у Ирины нет такой возможности. К ней подходят знакомиться все новые и новые люди, и вовсе не оттого, что тронуты щедростью юной спортсменки… Да они в состоянии закупить для фонда хоть миллион таких тренажеров… Просто приятно познакомиться с этой яркой во всех отношениях молодой женщиной: и своими спортивными успехами, и щедростью, и даже нарядом, затмившим все изысканные туалеты… Чувствуется, что она умеет бросать вызов — недаром же ее спорт сродни дуэли, — а какой мужчина откажется от чести принять его?

Но всех, даже нахальных журналистов, сумел оттеснить полненький, лысоватый дядечка с маленькими пронзительными глазками, которого смокинг делал похожим на жучка.

Он галантно подал Ирине руку и всего лишь коротким взмахом пухлой ручки велел толпе расступиться.

— Позвольте сопровождать вас к столу…

Он повел ее к распахнутым предусмотрительным швейцаром дубовым дверям, за которыми открывался вместительный зал с накрытыми для банкета столами. И они были первой парой, возглавляющей это торжественное шествие…

Вернее, второй…

Откуда-то перед ними возник сам Владимир Львов под руку с неизвестной Ирине дамой лет тридцати, которая, к Ирининому неудовольствию, оказалась вполне симпатичной…

Львов как руководитель фонда, естественно, и здесь должен был оказаться во главе. Даже его прямая массивная спина выражала горделивое первенство… Про такую величественную поступь говорят: как аршин проглотил.

Он что-то любезно нашептывал своей даме на ушко. И они неплохо смотрелись вместе… по крайней мере сзади…

Ирина буравила глазами эту независимую спину, как будто могла своим взглядом прожечь в дорогой ткани дыру… А если возможно, то и плоть под этой тканью, чтобы достать ледяное сердце и растопить его.

Надменный… высокомерный… Да что он о себе воображает?!

К тому же спутник Ирине в пару подобрался просто комичный. Словно выпорхнувшая из цветка Дюймовочка семенит ножками рядом с приземистым уродливым жуком…

Как, наверное, потешаются над ними те, кто идет следом! Ведь у «жука» фалдочки смокинга точь-в-точь как сложенные под панцирем крылышки…

Ужин был легким и изысканным. Однако Ирине кусок в горло не лез. Может быть, поэтому она незаметно нечаянно выпила больше, чем нужно…

Как прав был папа, когда на семейных торжествах после лихо опрокинутой в себя рюмки от души налегал на мамину стряпню… Он вкусно жевал и приговаривал поучительно:

— Не бывает много водки — бывает мало закуски…

За столом Ирина оказалась на одном из почетных мест, поскольку сопровождавший ее «жук» был вторым заместителем Владимира Львова и, по счастью, явился на банкет один за неимением супруги.

От Владимира Ирину отделяли только два человека — первый зам и его жена. И Ирина остро завидовала ей оттого, что та сидела с ним совсем рядом… А еще больше — той, что восседала по левую руку, ей Владимир уделял уж слишком много внимания…

Зато ей грех было жаловаться на то, как ухаживали за ней оба зама, Иван Алексеевич и Алексей Иванович, причем Ирина после нескольких бокалов шампанского начисто забыла, кто из них Иван, а кто Алексей, и потому обращалась к ним игриво-жеманно:

— Мальчики…

«Мальчики», годившиеся Ирине в отцы, то слева, то справа все подливали и подливали ей то красное, то белое вино. Одно к рыбе, другое к мясным закускам… А Ирина, привыкшая соблюдать спортивный режим, даже не могла предположить, что у нее так быстро зашумит в голове…

Голоса сливались в общий гул, а люди за столами словно покачивались из стороны в сторону…

Говорят, что вино веселит. Но Ирина испытывала не веселье, а отчаянную, глухую тоску…

Ей уже сообщили кавалеры, что рядом с их шефом весьма важная персона — член думского комитета по делам молодежи. И Ирина с неприязнью думала, что товарищ депутат могла бы и мужчиной быть для разнообразия…

Наверное, ему интересно с этой элегантной дамой… Конечно, она умна… красива… опытна… Гораздо интереснее, чем с неразумной девчонкой, не знающей ничего, кроме изнуряющих тренировок и яростных схваток на чемпионатах.

Она высокая, эта депутатша, под стать царственно-массивному Владимиру… Не то что Ирина, едва достающая ему до плеча… И у нее гладко зачесанные вверх блестящие густые волосы, уложенные на макушке в затейливую прическу. Куда там Ирине с ее рыжими кудряшками и глупой розой, впивающейся шипами прямо в висок…

Она запустила руку в волосы и с силой рванула противный цветок.

Ужасно больно… но ей не привыкать терпеть…

Шипы впились в ладонь, роза вырвалась из кудрей вместе с внушительным пучком волос, а едва державшиеся лепестки моментально осыпались на скатерть и тарелку с недоеденным салатом.

Оба кавалера вздрогнули от неожиданности и захлопотали вокруг Ирины, протирая ссадину водкой, перевязывая кровоточащую ладонь крахмальной салфеткой.

— Ой, бросьте! Не надо! — отмахнулась Ирина.

Фу, какой у нее высокий, визгливый голос… Совсем незнакомый… Кажется, все в этот момент посмотрели на нее…

Все, кроме хозяина торжества. Он даже головы не повернул.

Толстенький «жук», видимо, тоже изрядно выпил, потому что вдруг выдернул из стоявшего на столе букета пятнистую оранжевую лилию и вдел ее в Иринину гриву вместо розы.

«Лилия… — подумала Ирина. — Теперь я не мушкетер… Я теперь Миледи… Как в отечественном фильме пел Атос… «Там лилии цветут…»

А символ французской королевской власти неожиданно увенчал ее голову короной.

И королева вдруг поднялась на ноги и сказала:

— У меня есть тост!

— Просим! Просим! — пьяно закричал кто-то на дальнем конце стола, а кто-то даже захлопал.

— Давайте выпьем за скромных помощников господина Львова, — тут Ирина поставила бокал и обеими руками оперлась о плечи своих кавалеров. — Потому что один он… Лев… то есть Львов… ничего не стоит, как бы ни пыжился… И совсем он тут не самый главный…

Мысли скакали и путались еще сильнее, чем обычно.

«Боже, что я несу!» — ужаснулась про себя Ирина, а вслух громогласно продолжала:

— Не замечать близких людей… которые любят… не ценить их…

— Нельзя! — выкрикнул «жук», перехватывая у Ирины инициативу и пытаясь спасти положение. — И очень хорошо, что Владимир Павлович так много внимания уделяет именно живым людям…

К счастью, ему не пришлось продолжать, так как конец странного, бессвязного тоста потонул в общих выкриках и звоне бокалов.

Это чопорное общество, оставшись в узком кругу, могло себе позволить вести себя так, как им было привычно, а не корчить из себя великосветских господ. Ведь господами они стали не так уж давно…

Один Владимир Павлович Львов остался спокоен и невозмутим, как и подобает царю природы. Больше того, он приподнялся со своего места и сделал шаг к рыжей царице с лилией-короной в волосах. Галантно изогнулся в поклоне:

— Благодарю за комплимент.

И только Ирина уловила в его тоне неприкрытую издевку…

Да ну его к черту! Задавала! Воображала! Да что он о себе возомнил?! Думает, что если крутой начальник, так ему можно на всех наплевать?

Вероятно, он и их близость расценил всего лишь как ее «пожертвование» в его фонд…

Ирина мелкими шажками, путаясь в длинном платье, преодолела огромный полутемный зал приемов и рванула тяжелую дверь.

Мажордом мирно дремал на стульчике в углу. Зато ребята-охранники были на посту.

— Оп-па! — удивленно воскликнули они, увидев Ирину. — Не рассчитала дозу?

— Давай ее на воздух!

Один из них сунул Ирине в рот кисленькую, как витаминка, таблетку.

— Не глотай. Соси. Сейчас полегчает.

Несколько минут Ирина судорожно вдыхала прохладный ночной воздух, борясь с подступающей тошнотой.

«Кажется, я пьяна… Как странно… Надо взять себя в руки… Нельзя так бесславно покидать поле боя… Я не признаю поражений!»

Однако, видимо от таблетки-витаминки, в голове понемногу стало проясняться. Вот только воспринимала происходящее Ирина как бы со стороны, словно наблюдала за происходившим на экране.

— Вам вызвать такси? — спросил охранник.

Ирина горделиво вскинула голову.

— Бал продолжается, господа! Еще не вечер! — и уже гораздо более уверенным шагом направилась обратно.

— Боец! — уважительно сказал ей вслед плечистый парень.

…Ну где же эта «маленькая комнатка для леди» с силуэтом на двери? Она же должна быть!

Ирина заплутала в узком, темном, запутанном коридоре со множеством переходов. Только откуда-то издалека доносились приглушенные звуки продолжавшегося банкета… Если бы не они, можно было бы подумать, что ее забыли, заперли в пустом официальном здании…

В темноте она шарила ладонями по стене в надежде отыскать выключатель. Ведь он тоже должен быть!

Ей было просто необходимо обдать ледяной водой раскрасневшееся лицо, привести в порядок встрепанные волосы, придирчиво оглядеть себя в большом безжалостном зеркале: так ли сильно бросается в глаза ее состояние? Ужасно не хотелось выглядеть глупой пьяной дурой… У нее совершенно другая задача…

Чьи-то осторожные, вкрадчивые шаги послышались в дальнем конце коридора. В этой тьме не разобрать, близко ли они и кто это мягко ступает по толстой ковровой дорожке: зверь или человек?

Да откуда тут звери?! Не в тайге же она!

Но что ждать от этого незнакомца? Отец всегда говорил, что честный человек шагает навстречу твердо и открыто, а крадется и стелется враг, хищник, подстерегающий добычу…

Это хищник. А она — добыча…

Ирина замерла, стараясь не дышать, вслушиваясь в едва заметное поскрипывание паркета.

Звук шагов тоже замер на секунду… потом возобновился, словно некто сумел увидеть ее в темноте…

Ну что ж! Иди, иди… кто б ты ни был…

Она напряглась и сгруппировалась, готовясь выпрыгнуть неожиданно навстречу неведомому коварному противнику. Ее голыми руками не возьмешь! Не огорошишь внезапным нападением!

Ирина уже чувствовала в двух шагах чье-то прерывистое дыхание, а упругий воздух, словно рябь по воде, доносил до нее каждое следующее осторожное движение незнакомца…

Он тоже замер. Остановился совсем рядом, кажется, на расстоянии вытянутой руки…

Теперь кто кого. А Ирина твердо знала, что преимущество в нападении…

Все тело напряглось, как струна, распрямилось с легкостью, и она быстрым внезапным прыжком метнулась прямо на это неведомое «нечто», выставив вперед два тугих кулачка… вместо шпаги…

Они уткнулись во что-то теплое, мягкое, живое… И оно тут же спружинило, отшатнулось назад, потом вдруг рывком подалось вперед… И чьи-то руки сильно и цепко обхватили ее с обеих сторон, сжали в тугом кольце…

Какой знакомый запах… пьянящий… волнующий…

Сердце вдруг дернулось и ухнуло вниз… в пятки ушло… Но не от страха… а от внезапного узнавания…

Только один-единственный «хищник» с мягкой повадкой и светлой гривой мог пахнуть именно этим одеколоном, только у одного могли быть такие сильные, уверенные руки… И только одни губы могли так властно впиться в ее рот поцелуем… И только от таких поцелуев у Ирины перехватывало дыхание…

Кулачки разжались, руки медленно поднялись, и пальцы зарылись в мягкую шелковистую гриву…

Атака захлебнулась… Нападавшая сторона нежданно-негаданно попала в плен и сдалась на милость победителя.

Когда оборвался этот сладостный нескончаемый поцелуй, это падение в бездну, в неизвестность?.. И сколько он длился? Секунду? Час?

Ирина потеряла ощущение времени и пространства. Она не помнила, как разжались сильные руки, как она оказалась перед этой массивной дверью и куда делся тот, чей поцелуй еще хранили ее губы…

Они полыхали, словно опаленные огнем… А ноги подкашивались и мелко дрожали…

«Это был Владимир! — радостно скакала в голове торжествующая мысль. — Гордец! Глупец! Он не может без меня! Он тоже поддался внезапному порыву!.. Нет… Он меня специально караулил… — И тут же к ней примешивалось сожаление: — Ну хоть бы словечко сказал… шепнул, что любит… что раскаивается… — И опасение: — А может, он и не понял, что это я… Может, это просто шальной поступок, пьяная выходка… Просто какая-то женщина сама прыгнула в объятия… а он и воспользовался…»

Но внутри все протестовало против такого объяснения. Она-то его узнала!

Ну, посмотрим, как теперь ты будешь себя вести, уважаемый!

Ирина потянула тяжелую дверь, из-под которой просачивались тонкие лучики света, и шагнула в банкетный зал.

…Владимир Львов по-прежнему сидел на своем месте. Похоже, он и не уходил никуда…

И даже головы не повернул, чтобы взглянуть в ее сторону…

А может, и не он это был вовсе?

Кто же?!

Нет, она не могла обознаться!

Но он мирно беседует со своей депутатшей, такой вальяжный, словно ленивый кот, подливает ей в бокал вина, небрежно промакивает губы салфеткой…

Ирина невольно прижала к щекам ладони, ей показалось, что они внезапно стали пунцовыми. Она терпеть не могла эту дурацкую способность мгновенно краснеть как маков цвет. Казалось, что тонкая кожа сейчас лопнет и наружу брызнет горячая алая кровь…

Зато и Алексей Иванович, и Иван Алексеевич не оставили ее появление без внимания. И они восторженно поспешили ей навстречу, одновременно подали руки, чтобы проводить к столу. Ирина, естественно, демонстративно протянула свои ладошки обоим.

Они провожали ее к месту как истинную царицу, чуть приподняв две тонкие вытянутые ручки, приноравливая свои размашистые шаги к ее мелкому церемонному шагу… Вернее, поступи…

— Вам вина, Ирочка? Освежитесь… Здесь жарко…

— Да, я вся горю…

Хорошо, что можно сослаться на духоту.

— Может, лучше шампанского?

— Нет-нет, просто воды…

Хватит пить, а то уже мерещится Бог знает что… Уже неясно даже, было или не было это внезапное объятие в темноте… Может, приснилось?

— Да. «Боржоми». Спасибо…

Надо залить полыхающий внутри огонь, погасить этот пожар…

— Мы уже испугались, что вы нас покинули… Исчезли так внезапно…

— Ускользнули, как Золушка с бала… Ха-ха…

— Ха-ха… — серебристо вторит им Ирина, демонстративно не замечая того, кто так занят своей дамой. И заверяет громко и задорно — пусть слышит! — своих верных пажей: — Ну разве я могла уйти? Я никогда не схожу с половины дистанции!

— Да, все еще впереди, — шепчет на ушко не то Иван, не то Алексей…

И она подхватывает звенящим голоском:

— Все еще впереди!

Она не смотрит на него — упаси Боже! Не смотрит! Но все же видит, как он медленно поднимается и ведет через весь зал свою даму под локоток к выходу…

Она не смотрит! Она специально отвернулась!

Но за ними закрылись тяжелые дубовые двери…

Неужели бал все-таки окончен?

…Только чувство обвальной, глухой пустоты внутри…

Глава 6

ДОМОПРАВИТЕЛЬНИЦА

Зинаида Леонидовна просто с ног сбилась. Как важно не ударить в грязь лицом! Как необходимо провести празднество достойно, на высшем уровне…

В глубине души она считала — и не без оснований — нынешнюю презентацию и последующий банкет их общим «семейным» торжеством.

А как же иначе? Разве она в этом доме никто? Ведь именно в ее сильных и уверенных руках находятся бразды правления, на ее широких плечах лежат заботы по хозяйству, и она старается как можно лучше заботиться о «своих мужчинах».

Ведь с какой стороны ни посмотри, по сути, они действительно живут одной семьей: она подает Владимиру завтрак, стирает рубашки, планирует по своему разумению покупки — совсем как настоящая жена.

И Петька ее побаивается и старается слушаться. Конечно, она не мать ему… Но ведь, как выяснилось, и Владимир не отец. И следовательно, права на мальчика у них равные…

И глупо было бы ждать от взрослого человека пламенных объяснений, объятий, игривых намеков… В их-то возрасте! Достаточно того, что они сумели «сжиться», притереться друг к другу, нашли взаимопонимание…

Нет, она и не ждала никакой внезапной любви… Просто Владимир за это время успел понять, что она ему необходима. Не страсть их связывает — страсть имеет обыкновение вспыхивать и гаснуть, — а более прочное чувство: стабильность быта.

И Зинаида Леонидовна расстаралась вовсю, чтоб в грязь лицом не ударить, чтоб лишний раз ее обожаемый Владимир Павлович убедился, что так накрыть, приготовить, принять гостей умеет только она.

Но Зинаида не была бы истинной женщиной, если бы сосредоточилась только на готовке, махнув рукой на свой внешний вид. О! Она и сама сегодня собиралась блеснуть во всей красе.

Зинаида Леонидовна надела на крахмальные салфетки серебряные витые колечки и с удовлетворением осмотрела стол, как художник, положивший на полотно заключительный мазок.

Все идеально. Тускло поблескивают золотом края тонких фарфоровых тарелок, аппетитно «пускают слезу» ломтики ветчины и сыра, розовые бока лобстеров и креветок, искусно завернутых в нежно-зеленые листья салата, густые жюльены осталось только подогреть в микроволновке, а «тройные» мясные рулетики с грибной начинкой уже томятся в чудо-духовке, которая запрограммирована именно так, чтобы они были с пылу-жару ровно к намеченному часу…

Теперь можно перевести дыхание и заняться собой.

Зинаида Леонидовна сняла кокетливый фартук с оборочками, распустила собранный на макушке тугой пучок и направилась в ванную.

Она сама подбирала по каталогам лучших фирм все эти мази, кремы, шампуни и лосьоны, нимало не смущаясь, что ни Владимир, ни тем более Петька не пользуются ими. В конце концов, они же не одни в доме!

А как приятно развести в огромной ванне-джакузи ароматную пену, скинуть одежду, с удовольствием осмотреть себя в огромном, во всю стену, зеркале и натереть свое сильное упругое тело сначала одним кремом, потом другим, затем растереть специальной массажной рукавичкой, чувствуя, как хваленые липосомы начинают ликвидировать уплотнившийся жирок…

Кожа начинает гореть, тело словно наливается изнутри, молодеет на глазах… А потом медленное погружение в розоватую пену и еще один массаж — теперь уже душем с вакуумной подсоской, после которого на животе и бедрах остаются красные полосы. Приятно думать, что это следы разрушенных целлюлитных образований…

Затем следует повернуть ручку, нажать на блестящую золотую кнопочку — и со всех сторон ударят тугие струи гидромассажа. Как сладко расслабиться и поворачиваться с боку на бок, чувствуя, как уходит усталость, приходит бодрость. Как она рождается заново из этой взбитой пены, словно богиня Афродита из пены морской…

Дорогой, роскошный шампунь, от одного запаха которого дыхание перехватывает, такой же гель для тела… Одно сознание того, что Зинаида пользуется той же парфюмерной коллекцией, что и звезды подиума, уже вселяет в душу уверенность в себе…

Водные процедуры оканчиваются контрастным ледяным душем, за ними следует сушка… Упаси Боже — не обычное полотенце! Кожа должна высыхать естественно, впитывая в себя влагу, и уже только после этого можно снова втереть немного крема…

Длинная вереница баночек, тюбиков и тубочек напоминает витрину магазина, но Зинаида Леонидовна с уверенностью ориентируется в них. Этот тюбик для груди, этот — для шеи, этот — для ног. Крем для пяток, для ногтей, для век, для щек, для губ…

После священнодейственной процедуры притираний и похлопываний переходим к тонкому и трепетному процессу макияжа.

Для этого следует сесть поудобнее в широкое мягкое кресло, направить свет лампы на лицо, отражающееся в выпуклом, безжалостно увеличивающем зеркале. Надо немного подправить брови, выщипать лишние волоски, портящие безукоризненную гордую ниточку соболиного разлета. Надо мягкой губкой нанести светлый тон — основу. И уже по нему рисовать заново свои черты, уверенной рукой проводя кисточкой по разноцветным шарикам румян, обводя глаза, удлиняя тушью белесые ресницы…

От объемной французской туши они становятся мохнатыми и густыми, глаза — в пол-лица, щеки трогает нежный румянец, а губы окаймляет бархатистая несмывающаяся помада, поверх которой, в самую серединку, следует положить перламутровый мазок. Он делает увядающий рот пухленьким и сексуальным. И, может быть, именно сегодня Владимиру Павловичу придет в голову мысль наконец-то запечатлеть на ее губах долгожданный поцелуй…

Памятник надо поставить тому, кто изобрел такую косметику, позволяющую скрыть возраст, сбросить груз прожитых годов, омолодить свои черты и замаскировать предательские морщинки!

Зинаида Леонидовна удовлетворенно осмотрела себя и осталась довольна результатом: сходство с Клаудией Шиффер достигнуто.

Теперь волосы… Они почему-то выпадают в последнее время, несмотря на титанические усилия и все мыслимые и немыслимые снадобья… Может, от постоянного осветления «под Клаудию»? Но ведь если не осветлять, то станет заметна пробивающаяся на висках седина…

И какую сегодня выбрать прическу? Высокую, элегантную или молодежную, позволяющую локонам небрежно ниспадать на плечи? Конечно, локоны! Фен «Браун» со специальной насадкой превращает жидковатые пряди в пышную кудрявую волну.

Пожалуй, даже у самой Клаудии причесочка попроще и похуже… А на некоторых фотографиях, простите, даже кажется, что голова недостаточно промыта…

Но она-то даже с грязными волосами звезда, а Зинаида Леонидовна себе такого позволить не может…

Итак, пора покинуть ванную и перейти к гардеробу.

Зинаида рискнула перевесить свои самые лучшие наряды из шкафчика в своей комнатке в огромный раздвижной шкаф в спальне Владимира.

Он не возражал, а может, просто не заметил, что его пиджаки теперь соседствуют с несколькими женскими платьями. По крайней мере — ничего не сказал, а значит… все возможно… и ее надежды не беспочвенны…

А как приятно перебирать его одежду, отыскивая нужный наряд… Как будто они и в самом деле муж и жена и вместе вешают сюда одежду перед тем, как вместе лечь на широкую манящую кровать…

Когда Зинаида в банном халате и мягких тапочках входит в спальню и отодвигает зеркальную дверцу, она чувствует себя настоящей хозяйкой, а не просто помощницей по дому…

Пожалуй, ей подойдет блестящий зеленоватый костюм, плотно обтягивающий высокую грудь и широкие бедра. Владимир Павлович еще не видел его… Правда, он вообще не обращает внимания, во что она одета… Но сегодня непременно должен заметить!

Что-то ей подсказывает, что именно сегодня…

Ирина понятия не имела, что было запланировано после официальной части продолжать празднество в «неформальной обстановке». Она не знала о приготовлениях Зинаиды Леонидовны. И о самом ее существовании.

Просто злость и досада после ухода Владимира подхлестнули азарт.

Не жди, драгоценный, что буду слезы лить! У меня есть все основания для того, чтобы всласть повеселиться. И пусть потом твои замы рассказывают, как классно и с удовольствием они оттянулись в компании очаровательной молодой спортсменочки…

И она ничуть не сожалела о твоем отсутствии! И вообще о тебе не вспоминала! Так что это тебе придется кусать локти и сожалеть об упущенных возможностях!

Уход Владимира послужил сигналом и остальным гостям. Чуть помедлив, они потянулись к выходу. А Ирину ее кавалеры придержали за локоток.

— Вы не устали? Составите нам компанию?

— Да! — лихо кивнула она. — С удовольствием! Я готова кутить до утра!

— Мы тоже! — с воодушевлением подхватили они.

Ирине было совершенно безразлично, куда именно они поедут «кутить до утра». Она видела, что кроме нее и жены первого зама, в собравшейся компании больше женщин не было.

С десяток подвыпивших мужчин разместились по трем солидным иномаркам с безукоризненно трезвыми шоферами. Здесь они могли уже расслабиться, распустить тугие узлы на чопорных галстуках, расстегнуть рубашки, скинуть слишком жаркие для летнего вечера смокинги…

Автомобили мчались по центральным улицам прямо по разделительной полосе, с ветерком…

Зинаида Леонидовна только успела брызнуть капельку сладковато-пряных духов «Сальвадор Дали» за ушки и в вырез зеленого костюма, как раздался требовательный звонок в дверь. Во внутреннюю дверь, а не в вынесенный к будке охраны домофон, значит — свои.

Наконец-то! С сияющим лицом Зинаида поспешила открыть…

Но это оказался не Владимир Павлович с гостями, а вернувшийся с прогулки Петька.

Фу ты! Она и позабыла о его существовании! Вот, спрашивается, чего ради мальчишка торчит летом в Москве? Из чистого упрямства. И отец ему потакает. А мог бы отослать в детский заграничный тур или просто отдохнуть в «Артек»… Она бы на Петькином месте с удовольствием поехала… Так нет же, ему надо болтаться тут под ногами, дышать горячей пылью, но следить ревниво за своим папашей…

Странно, конечно, но Зинаида интуитивно чувствовала в мальчишке соперника.

Он скинул в прихожей грязные кроссовки и прямиком направился в кухню, словно и не заметил Зинаиду. Только бросил через плечо на ходу:

— Дай поесть.

Ишь, барчук! Прислуга она ему?! Никакого уважения! Вздуть бы как следует ремнем, как ее учили в детстве почтению… Да нельзя…

Зинаида Леонидовна подавила раздражение и сухо сказала:

— Помой руки и садись за стол.

— Не хочу, — огрызнулся Петька.

— Есть не хочешь?

— Нет, — ухмыльнулся он. — Руки мыть.

— Придется, — решительно возразила домоправительница. — Иначе ничего не получишь.

— Ну и хрен с тобой! — нахально заявил Петька. — Возьму деньги и в бистро поем.

Конечно, поест. Стрескает гамбургер, надуется кока-колы, а потом расскажет отцу, и Зинаиде придется выслушивать упреки, что она не следит за питанием ребенка…

И надо же ему начать выкобениваться именно сегодня!

— Петр, — сдержанно сказала она, — тебе не следует так со мной разговаривать.

— Почему это? — неподдельно изумился он. — А кто ты такая?

Зинаида Леонидовна аж задохнулась от возмущения:

— Как… «кто»?!

— Ну кто? — откровенно дразнил ее мальчишка.

— Я… я… веду… слежу… — запуталась в словах Зинаида.

Он усмехнулся по-взрослому и смерил ее взглядом.

— Ты домработница. И не имеешь права здесь командовать.

— Твой отец… — взвизгнула Зинаида.

— Да и он мне не отец! — тряхнул смоляным чубом мальчишка. — То-то я удивлялся, чего это я не в породу пошел…

Зинаида Леонидовна потеряла самообладание. Ее впервые прямо в лицо назвали этим унизительным словом: домработница. И кто? Сопляк!

Ладони чесались влепить ему хорошую затрещину. Но…

— Немедленно мой руки! — крикнула она. — И садись жрать! Да еще спасибо скажи, что я тебе приготовила!

— А тебе за это деньги платят! — продолжал хамить Петька.

В запале пререканий они оба не заметили, как дверь вновь открылась и в квартиру вошел Владимир.

— Что за шум, а драки нет? — неожиданно спросил он.

— Щас будет, — заверил его Петька. — Эта гадюка уже хотела мне в патлы вцепиться.

— Я? — онемела от неожиданности Зинаида. — Да он сам…

— Стоп-стоп — Владимир развел их руками в стороны, как боксеров на ринге. — Выкладывайте по порядку.

— Она мне есть не дает, — пожаловался Петька, в одно мгновение превратившись из наглого хама в милого, послушного мальчика.

— Он врет! — обиженно выкрикнула Зинаида Леонидовна. — Он руки не вымыл!

— Фу-ты ну-ты… — облегченно протянул Владимир. — А я уж думал… Но вопрос, конечно, кардинальный. И стоит ребром. Так?

— Так, — преданно глядя ему прямо в глаза, подтвердил Петька.

— Мыть иль не мыть — вот в чем вопрос?

— Ага.

— И к решению надо подойти со всей ответственностью?

«Да что он с ним сюсюкает?! — ужаснулась Зинаида Леонидовна. — Неужели тоже боится?»

А пай-мальчик Петенька сделал умное личико и повторил шекспировскую фразу на языке оригинала, заменив «быть» на «мыть» в полном соответствии с английской грамматикой.

Владимир улыбнулся и взъерошил ему чуб.

— Тогда решим не мыть. Зинаида Леонидовна, может человек хоть раз в жизни позволить себе поесть грязными руками?

Она не успела ничего ответить, как тут же вновь встрял Петька:

— Пап, а я не хочу ее суп…

— Бывает, — так же мягко и терпеливо ответил Владимир. — А что ты хочешь? Что у вас на второе, Зинаида Леонидовна?

— Я хочу хот-дог, — скромно потупился Петька. — Мне не нравится, как она готовит…

— Ну… — Владимир не нашелся что возразить и развел руками. — А мне кажется, вкусно…

— На вкус и цвет товарищей нет…

— В принципе ты прав, сынок… Но давай мы наше меню обсудим попозже, сейчас я жду гостей…

— Давай, — вскинул глазенки Петька. — Тогда я пошел, да?

— Куда?

— Гулять. В какой-нибудь кафешке перекушу…

Владимир суетливо полез в карман:

— У тебя есть деньги? Вот возьми…

Сынок снисходительно усмехнулся:

— Да не надо, пап, есть…

«Да он же все понимает! Он видит, что от него откупаются, что ему во всем потакают… Да он из Владимира веревки теперь вить будет!» — подумала Зинаида.

Но Владимир просто в упор не замечал настроя сыночка.

— Конечно, иди. Только недолго, уже поздно.

— Пап… я уже не маленький…

— Да… Ты взрослый…

Владимир приподнял было ладонь, чтобы погладить Петьку по голове, но не решился…

…— А куда мы идем? — кокетливо спросила Ирина, когда машины остановились во дворе недавно отреставрированного дома неподалеку от Садового кольца.

— К хозяину, — многозначительно вскинул палец Иван Алексеевич.

— А кто хозяин?

Ирина оглядела вышколенного вахтера в стеклянной будке. Для него в подъезде специально выгородили уголок. И сидел за пуленепробиваемым стеклом здоровенный бугай, а не хлипкая пенсионерка…

Интересно, кого это так берегут и охраняют?

Широкая парадная лестница была выложена мрамором, на лестничном пролете — настоящие витражи из смальты, а не цветного стекла, а по бокам вьются кованые перила. По таким ступеням следует подниматься чинно и неспешно, придерживая двумя пальцами длинный шелковый подол… О! Кстати! На ней сегодня именно такой наряд, что так и тянет поиграть в «прошлый век»…

Вот только лифт, аккуратно и незаметно встроенный в боковую стену, заставляет думать скорее о веке будущем. Бесшумный, с тонкими сенсорными пластинками вместо привычных кнопок… и весь в зеркалах…

Интересно, кто так самозабвенно любуется собой, каждый день поднимаясь и спускаясь в этом лифте?

— Ну, какая квартира?

Ирина огляделась и изумленно замерла. На площадке была только одна дверь.

— Ха-ха… Сюда, Ирочка! Не ошибетесь…

Алексей Иванович нажал кнопку музыкального звонка, а Иван Алексеевич ловко подхватил Ирину под руку, точь-в-точь так же, как когда они шли в банкетный зал: жук и Дюймовочка…

— Проходите, милости просим… Мы вас уже заждались… — улыбнулась им статная красавица хозяйка.

Ирина уже расплылась было в приветливой ответной улыбке… и осеклась.

За спиной хозяйки она увидела… Владимира.

Вот и весь секрет… Хороший сюрприз… Это его дом. А это… жена…

А все, что он ей до этого рассказывал, просто ложь. Гнусная, мелкая и тем более пакостная, что бьет по сентиментальным женским стрункам. «Одинокий вдовец… чужой ребенок…»

Не так уж он и одинок… Такая и приголубит, и согреет, и к сердцу прижмет…

Ого! Как у него вспыхнули глазки! Испугался… Раскрылся обман…

Ну а ей что делать-то? Картина Репина «Приплыли»… Надо повернуться и уйти. Да. Уйти. Немедленно…

Но ноги сами собой перешагнули порог.

Глава 7

ЗМЕЯ ПОДКОЛОДНАЯ

Ноги сами перешагнули порог, ладонь протянулась навстречу хозяйке… А губы тоже сами собой произнесли:

— Ирина… Очень приятно…

— Зинаида Леонидовна, — чопорно ответила дама, с неприязнью окидывая Ирину быстрым оценивающим взглядом.

…Какая у нее гнусная улыбка… И это зеленое платье… Бр-р… Как змеиная кожа… Змея подколодная. Гадюка. Вползла, скользнула на мое место…

Это я должна была бы открывать двери и встречать гостей… Это я должна говорить «мы», от своего и его имени…

Да как она посмела?!

Интересно… Это прихожая или уже комната? Кажется, вся Иринина квартира занимает меньшую площадь…

Ну и хоромы! И не скучно вам вдвоем, голубки, на таком большом пространстве? Или Владимир здесь целый гарем содержит?

Ирина его в упор не замечала. Осматривала шикарно отделанную квартиру и презрительно кривила губы.

А что, удивляться? завидовать? Чему?

Может, им столько комнат надо, чтоб друг дружку подольше не видеть… Пока найдешь в таком лабиринте…

А Зинаида Леонидовна церемонно подавала ручку для поцелуя мужской половине.

— Я так рада вас видеть. Алексей Иванович… Что-то вы давно к нам не заходили…

Ах, давно!!! Эта зеленая гадюка здесь не первый день. Она уже была, когда он…

Наглый трепач! Вот только зачем врал? Сказал бы прямо: был грех, соединил себя узами…

Но тогда не было бы всех остальных слов… Про неземную внезапную любовь… И я бы не растаяла как последняя дура…

Все было бы банально. «Извини, мне пора к жене…» Пошло.

А так была сказка… Сладкая ложь…

— Прошу к столу, — широко махнула рукой хозяйка, распахивая двери в парадную комнату.

И тут же глаза резанул ослепительный, яркий свет, словно какой-то садист направил Ирине в лицо тысячу лампочек одновременно…

Она зажмурилась.

«Жук» покосился на нее и покатился от хохота.

— Это с непривычки. Все шарахаются…

Ирина осторожно приоткрыла глаза.

Тысяча не тысяча, но пожалуй, лампочек тут добрая сотня…

Огромная люстра, метров пять диаметром, висела посередине большущей комнаты с высоким потолком. И казалось, что в комнате ничего нет, кроме этой несоразмерной люстры…

Из Большого театра ее притащили, что ли?

Люстра была настоящим произведением искусства: расписные фарфоровые патрончики усеяны миллионами, нет — миллиардами крохотных хрустальных подвесок. Они сцеплялись друг с другом миниатюрными серебряными колечками и свисали целым каскадом тихонько позванивающих гирлянд…

И невозможно оторвать взгляд от этого чуда…

Нижние подвески почти что касаются Ирининой головы, и так и хочется нагнуться, чтоб не задеть драгоценное сокровище…

Ирина бы еще долго стояла и неприлично пялилась на необыкновенную люстру, но тут Владимир взял Зинаиду Леонидовну за локоть и что-то тихо сказал, указывая глазами на Ирину…

Ну можно хотя бы не при мне?! Хоть бы постеснялся демонстрировать…

А она-то как на него преданно смотрит… Как собачка…

Конечно, с такой удобно… Сразу видно, что его Зинка себе никаких выходок не позволяет. Не то что я…

Ну уж фигушки! Я подстраиваться не собираюсь! Люби такой, какая есть!

Только люби… А ты ведь любишь… Не может быть, чтобы эта зеленая мымра могла затмить меня…

— Ирина Владиславовна, если вам надо умыться, я провожу…

«Зеленая мымра» так и сверлила Ирину своими нарисованными глазками. А тон был безукоризненно выверенным: в меру вежливым, в меру холодным…

Ирина в ответ смерила ее гневным взглядом.

— А что, я разве плохо выгляжу? У меня сажа на щеке?

— Ну что вы… — стушевалась от ее напора Зинаида. — Пыльно… освежиться…

А что? Интересно же взглянуть, где эти голубки трут друг дружке спинки…

— Пожалуй, — милостиво кивнула Ирина и пошла вслед за Зинаидой Леонидовной по широкому бесконечно длящемуся коридору.

Ого! Да здесь мрамор и золото… Конечно, его гадюке просто необходимо гадить именно в золотой унитаз…

Гадюка… Гадит. Вот уж точно! И от этой гадости надо срочно вымыть руки с мылом.

Только непонятно, как здесь включается вода… Страшно дотронуться до этих краников и кнопочек — еще сломаешь…

Ну и сломаю! Подумаешь! Так им и надо!

Жаль, не сломала… А лицо в зеркале такое противное… Красное, злое, губы поджаты, брови сведены на переносице…

Ну-ка, улыбочку! Разве я переступила этот порог, чтобы сразу признать поражение? Разве я смогу уступить его этой змеюке без боя?!

Погоди, милочка… Ты еще не знаешь, на кого нарвалась…

Ирина быстро умылась, вынула из волос поникшую лилию и хорошо расчесала их щеткой.

Ух, сколько баночек и тюбиков помогают «блестящей змее» в искусстве обольщения! Ох, как тщательно она старается сохранить свою привлекательность…

Ничего, на ее поле Ирина будет бороться ее же оружием!

Тональный крем прекрасно маскирует противную красноту. Рассыпчатая пудра придает лицу матовую бледность. Объемная тушь делает рыжеватые ресницы неправдоподобно длинными… И этот оттенок губной помады в точности совпадает с цветом ее платья…

Да, так гораздо лучше! А то за время банкета Иринин лоск успел поблекнуть, и она уже заранее проигрывала во внешнем виде этой холеной даме…

А ведь это Владимир любезно предоставил мне шанс вооружиться… Он надоумил свою Зинку предложить мне умыться…

Господи! Он меня просто пожалел… Или ему было противно смотреть на растрепанную разгильдяйку, да еще под хмельком?

Ничего, теперь мы на равных! Нет! Я лучше! Я маленькая, гибкая, тонкая… А она широкая, высокая, массивная…

Хотя, наверное… Ему нравятся именно такие, как она.

— Ирочка, я специально занял вам местечко рядом с собой… — заговорщицки шепнул «жук», галантно подвигая ей стул. — Надеюсь, вы не против…

Не слишком удобное он выбрал место: точно посередине, плохо видно Владимира, на правах хозяина занявшего торец.

Стол ломился от яств, а на сервировочном столике теснилась целая вереница диковинных бутылок.

Боже! Сколько можно пить?!

Ирина незаметно придвинула к себе минералку и плеснула в хрустальную рюмку.

— Ирочка, вам мартини или джин?

— Спасибо, я пью водку.

— Это по-нашему! — одобрительно кивнул ее кавалер.

Интересно, почему гадюка не села с нами за стол? Суетится, носится с блюдами из кухни в комнату…

Вот это муштра! Как у восточного падишаха… Женщина должна знать свое место…

Но со мной у тебя так не выйдет!

А Зинка дура, раз позволила так с собой обращаться. Мне ее даже жалко…

…— Нет-нет, вы непременно должны попробовать этот коньяк, — настаивал «жук». — Настоящий французский, сорок лет выдержки…

Ирина поколебалась и взяла протянутую рюмку. В конце концов, от пары глотков ничего не будет. Интересно, что из себя представляет «сорокалетний» напиток, за что его так ценят?

Ирина ни в чем не могла остановиться на золотой середине. Любить так любить! Кутить так кутить! Один раз нарушив спортивный режим, тут же начинаешь понимать, чего был лишен все это время. Запретный плод сладок.

А сколько она еще даже не знает! В вечной муштре, в постоянной форме проходит ее юность…

Ни прогулок до рассвета, ни сладкого безделья… Даже за границей все тот же жесткий режим и тренировки до потери пульса. Нервотрепка, врачебные комиссии, крики тренера…

А все заманчивые зарубежные красоты — только из окошка мчащегося автобуса.

Конечно, приятно быть первой, отвоевывая в сражениях чемпионский титул. Но хочется блистать, чтобы тебе поклонялись не только на пьедестале… И хочется жить жадно, взахлеб, наверстывая все, что уже упущено…

Коньяк сорокалетней выдержки… Его принято смаковать, чуть согревая во рту, чтобы распробовать неповторимый букет… А Ирина и простого-то никогда не пробовала. Сказать кому — засмеют, не поверят…

Она зажмурилась и лихо опрокинула в рот стопку. Проглотила обжигающую жидкость, не успев понять вкуса, и протянула руку за своим боржоми.

Глоток… и дыхание перехватило. Ирина замахала ладошками, хватая воздух открытым ртом.

— Что случилось? Что с вами? — испуганно захлопотал вокруг нее Иван Алексеевич. — Воды…

Только после большого фужера минералки Ирина сумела прийти в себя.

— Ирочка, кто же коньяк водкой запивает? — укоризненно шепнул «жук», вынимая из ее крепко сжатых пальцев хрустальную рюмку.

— У меня здесь был боржоми… — пролепетала Ирина.

— Как? — изумился «жук». — Вы же сказали, что пьете водку… Рюмка была пустая, я и налил…

Ах, благодетель… Ну, спасибо большое!

В голове начало шуметь, застучали в висках частые молоточки… Все поплыло перед глазами…

Ирина опустила голову на руки. Нет, так еще хуже… Тогда она сделала над собой усилие и поднялась.

Это водка… Вот теперь я точно пьяна… Фу, какое противное состояние… В рот больше не возьму эту гадость… Надо уйти… Пока я еще могу ходить…

На удивление, мысли работали ясно и четко, а не путались, как обычно. Вот только были они короткими и обрывочными, так было проще…

«Жук» чувствовал себя виноватым. Он тоже вскочил и взял Ирину под руку.

— А что мы все сидим? Вы ведь впервые у Владимира Павловича? Хотите я вам что-то покажу? Ты разрешишь, Володенька? Знаете, у него есть такое… Вам, Ирочка, будет очень интересно…

Владимир хотел что-то возразить, но «жук» уже резво тащил Ирину в коридор.

— Пустите, — она резко вырвалась из его цепких лапок. — Я сама ходить умею!

Что он ей хочет показать? Что ей здесь интересно еще увидеть?

Наверное, спальню… На что ей хотелось бы взглянуть — так это на широкое супружеское ложе… Наверное, шикарнее ее продавленного диванчика…

Давай, насмотрись вдоволь.

Она решительно зашагала вперед и наугад распахнула одну из дверей.

Надо же, не ошиблась! Точненько угадала.

Массивная темно-шоколадная кровать, застеленная шелковым золотистым покрывалом, стояла точно посередине спальни. Две тумбочки с двумя настольными лампами ясно говорили о том, что спят здесь все-таки двое… А рядом с огромным, во всю стену раздвижным шкафом стояла «зеленая гадюка»…

Впрочем, она больше не была зеленой. Свой шелковистый костюмчик, свою сброшенную шкурку она как раз аккуратно вешала на плечиках рядом со знакомым светлым костюмом Владимира…

Зинаида Леонидовна натянула на тугое литое тело кокетливое платьице с открытыми плечами почти такого же густо-кровавого цвета, как и у Ирины…

Она испуганно дернулась, оглянулась на распахнувшуюся дверь, словно ее застигли на месте преступления.

В одну секунду Ирина женским чутьем поняла, что ей подражают и что соперница потеряла уверенность…

— Вам это не поможет, — с вызовом заявила она.

Но тут «жук» подоспел на своих коротких ножках и опять ухватил Ирину за талию.

— Не сюда, не сюда… Нам напротив…

…Куда он меня ведет? Я хочу лечь на эту кровать… Зарыться лицом в подушку… Нет… Там чужой запах… Там властвует эта женщина…

Все равно хочу… Я уверена, что он тут же прибежит за мной следом, запрет двери… А всех выгонит… И ее тоже выгонит…

Зачем ко мне прицепился этот противный «жук»? Пусть отпустит! Я вернусь обратно…

— Ну как? — «Жук» был горд и доволен тем, что у Ирины глаза зажглись неподдельным восхищением.

Еще бы! Такой коллекции только позавидовать!

И хотя не он, а Владимир собирал эти раритеты, «жук» поневоле чувствовал и свою причастность — ведь именно он продемонстрировал их Ирине.

А она была единственной женщиной, способной оценить драгоценную коллекцию по достоинству.

И Ирина разом забыла и о Владимире, и о его «зеленой гадюке».

Глава 8

ХРУСТАЛЬ И ДАМАССКАЯ СТАЛЬ

В большой комнате, служившей Владимиру кабинетом, на высокой стене висел огромный восточный ковер. Он поневоле притягивал внимание тем, что совершенно не гармонировал с остальной обстановкой дома.

А на ковре, в лучших традициях горских народов, были размещены шпаги, кинжалы, кривые турецкие ятаганы, шашки, сабли.

Да легче сказать, чего там не было, чем перечислять с любовью и знанием дела подобранное холодное оружие.

Ирина подбежала к ковру, протянула руку…

Глаза разбегаются… Хочется тронуть и старинные посеребренные ножны, и длинный, прекрасно сохранившийся клинок с узкой бороздкой на лезвии…

О! По этому углублению должна стекать вражеская кровь после меткого, решительного удара…

Ирина без спросу снимала со стены то червленую тонкую сабельку, то массивный, тяжелый палаш. Прикидывала, взвешивала в руке, примеривала к себе…

Ну почему она не родилась мужчиной?! Сердце поет от восторга, а пальцы крепко и прочно ложатся в отполированные, едва заметные выемки на рукоятках — так привычно, словно это умение всосала она с молоком матери…

Нет, она наработала его тяжелым, изнурительным трудом… И тем приятнее, что труд этот был не напрасным…

Чуть позванивает гибкая дамасская сталь легкой изящной сабельки. Она как раз по руке Ирине… Может, ее делали для девушки? Для отважной амазонки? Или для хрупкого отважного юноши, по заказу, соразмеряя с его еще не великими силенками?

Кто был ее хозяином? Кому этот звонкий точеный клинок помогал в битвах?

На эфесе выгравирован 1837 год и что-то написано незнакомой вязью, видимо — имя мастера…

В этот год погиб на дуэли Пушкин… Глубокая старина для Ирины…

«Я вам пишу, чего же боле? Что я могу еще сказать?»

Интересно, почему только сейчас пришло в голову, что затертый и заученный образ Татьяны Лариной чем-то сродни ей, Ирине? Ведь Татьяна тоже бросилась в бой за свою любовь, сделала первый решительный шаг…

Но у пушкинской Татьяны не было такой острой легкой сабельки…

Выпад… укол… размах…

Со свистом рассекается воздух…

А «жук» почему-то испуганно отскочил в сторону…

Ирина улыбнулась и вложила свое оружие в потертые ножны.

— Не бойтесь. Не задену. У меня хорошая реакция.

— Ну что вы! Я просто отошел, чтоб не мешать… Вы, Ирочка, виртуоз! Просто загляденье!

В его лобастую голову пришла великолепная идея, и он опять потащил ее за собой, не дав вдоволь насладиться коллекцией, рассмотреть ее тщательно и с должным вниманием…

— Здорово… — бормотал он под нос, семеня короткими ножками. — Сейчас все обалдеют! Мы им покажем…

Первое, что Ирина увидела, были глаза Владимира.

Ага! Он невольно выдал свой восторг!

Не слабая нелепая девушка, перебравшая лишку, явилась перед ним, а воительница, амазонка с гордо поднятой головой… Рыжая Жанна д’Арк, сжимающая в хрупкой руке боевое оружие…

Хотя если бы не нелепая мешанина непривычных напитков, Ирине и в голову не пришло бы при всеобщем внимании обнажить свою саблю и сделать решительный взмах над головой…

Это было эффектно. В наступившей тишине раздался тоненький посвист, мелькнула в воздухе стальная молния и с оглушительным звоном высекла из рассеченного пространства тысячи ослепительных искр…

И в первую секунду никто не понял, что звонкий клинок со всего размаху вонзился в массивную хрустальную люстру…

С жалобным блямканьем рухнули срезанные подвески, лопнули лампочки, а вся массивная несоразмерная люстра покачнулась на крюке и рухнула вниз…

Оглушительный грохот…

Вспышка короткого замыкания…

И полная, непроглядная темнота…

Свет разом погас во всей квартире…

И хорошо, что погас. Страшно было бы взглянуть, что сталось с изящно сервированным столом, погребенным под обломками люстры… И ужасно было бы встретиться взглядом с кем-нибудь из присутствующих… А уж о том, чтобы найти в себе силы посмотреть в глаза Владимиру, и речи быть не могло…

Весь мир разом померк и погрузился во мрак.

Мамочка! Что я наделала! Надо срочно провалиться сквозь землю… Исчезнуть… Как будто и не было меня вовсе…

Или… Надо просто проснуться… Это дурной сон. Кошмар.

Я сейчас сделаю усилие… И открою глаза…

Они открыты. А вокруг темнота… И только пронзительно звенит тонкий, противный женский визг.

Мужчины молчали в шоке. Слава богу, люстра никого не задела, расплющив только стол и осыпав сидящих вокруг него осколками хрусталя.

Визжала Зинаида Леонидовна. И не столько от страха, сколько оттого, что кто-то из этих приличных чопорных мужчин во внезапно наступившей темноте вдруг молниеносно задрал ей юбку и крепко ущипнул налитую ягодицу. Больно, до синяка…

Визг длился и длился на одной пронзительной ноте, а потом перешел в бурные рыдания.

…Петька был ужасно доволен. Как вовремя он вернулся с прогулки, как раз успел к кульминации представления.

Он неслышно открыл дверь и на цыпочках подкрался к банкетному залу точно в тот момент, когда рыжая отцовская пассия со всего размаху саданула саблей по люстре.

Ого! Он даже невольно зауважал ее. Давно пора было расколотить эти противные стекляшки, к которым их «домомучительница» ему и близко не позволяла подходить.

Мрак! Блеск! Красота!

В такой ситуации можно употреблять только знаменитый лексикон Эллочки Людоедки…

И как выгодно он оказался как раз позади застывшей столбом в дверях Зинаиды Леонидовны! Разве он мог упустить такой шанс?

Задрать юбчонку старой дуре и отомстить за все ее нравоучения! Класс!

Щипок получился что надо! Крепкий, сильный, что называется — от души. Интересно, сколько она не сможет сидеть на своей толстой заднице?

Почему-то все стоят столбом, как в параличе… Не понимают, глупые, какой простор для действий открывает им наступивший мрак…

У Петьки глаза были как у кошки, он прекрасно видел в темноте и наслаждался этой своей внезапной властью. Теперь со всеми можно рассчитаться…

«Домомучительнице» уже досталось — на очереди эта рыжая выскочка. Тоже ведь к папаше клинья подбивает. Или папаша к ней? Не важно. Главное — она угроза Петькиному безмятежному существованию.

Отчим у него уже имеется… Не хватало еще мачехи!

Одно останавливало его — по-прежнему крепко зажатая в Ирининой руке сабля. Еще рубанет, пожалуй, как по люстре, — полетят от Петьки клочки по закоулочкам…

— Зинаида Леонидовна, хватит рыдать, как на поминках, — послышался раздраженный голос отца. — Несите свечи. И позвоните в аварийку.

Значит, он уже опомнился и опять начинает отдавать руководящие указания. А при его энергичном напоре все всегда совершается в одно мгновение…

Надо спешить. Зинаида уже прошаркала по коридору, хватаясь руками за стену и подавляя приглушенные всхлипы…

Петька осторожно подкрался к Ирине, схватил за плечи, повернул и подтолкнул к выходу.

Неизвестно почему, но рука не поднялась сделать этой рыжей воительнице какую-нибудь гадость. Пусть просто исчезнет. С глаз долой — из сердца вон.

Чья-то невидимая рука повернула меня… Рука судьбы?.. Да… Все правильно… Мне надо бежать отсюда… Это само провидение толкает меня в спину…

А все мои надежды рухнули и раскололись, как эти хрупкие хрусталики…

Я ухожу… Я повинуюсь судьбе…

Резкий свет на лестничной площадке заставил ее зажмуриться.

— Отдай. Это папино, — сказал ломкий мальчишеский голос.

И Петька отобрал у Ирины старинную саблю.

Она увидела близко-близко его смеющееся лицо. Мальчишка смотрел на нее с ненавистью… и симпатией…

— Дуй отсюда! — как можно суровее сказал он, ухмыльнулся и добавил: — Пока они не сообразили, что к чему…

И Ирина предпочла последовать его совету.

…В глубине коридора уже колебались зыбкие огоньки свечей, которые Зинаида Леонидовна осторожно несла перед собой, крепко сжимая тяжелый бронзовый шандал.

С легкой сабелькой в руках Петька тенью скользнул в комнату, чувствуя себя нашим лазутчиком в стане неприятеля.

Осколки хрусталя громко хрустнули под чьими-то ногами, и Петька скорее угадал, чем увидел, что это отец протиснулся к нему, отодвинув в сторону застывших замов…

Отцовская рука скользнула по клинку и крепко обхватила Петькино запястье. Другой рукой он вдруг порывисто прижал Петьку к себе и быстро прижался губами к его виску…

Мальчишка обалдело дернулся от неожиданной ласки и хрипло бормотнул:

— Ты чего, па…

— Ничего… — Владимир отпустил его, кашлянул… и взял шандал из Зинаидиных рук.

Высоко подняв свечи, он осматривал «мамаево побоище»… или искал кого-то?

Петька с саблей в руках чувствовал себя полным идиотом. И зачем-то попытался оправдаться:

— Это не я…

— Я знаю. — Владимир забрал у него саблю. — Где ты ее взял? Это не игрушка…

— Поднял… в коридоре, — глядя прямо ему в глаза, соврал Петька и отчетливо увидел, что отец разочарован…

Все ясно! Он хотел видеть свою рыжую бестию… И… А не ей ли предназначался тот неловкий поцелуй?.. Между ними двумя уже давно кончились всякие там телячьи нежности…

— Это он! Ах ты, дрянь! — завопила Зинаида, увидев Петьку.

Ей моментально стало очевидно, кто позволил себе тот обидный щипок. Но Петька изображал наивного ребенка. Хлопал глазами…

— А что, люстру сшибли? Ух ты! А кто?

Он отскочил от Зинаиды за отцовскую спину и на всякий случай сообщил:

— А я сейчас вошел… Смотрю, сабля наша валяется… А Зинаида Леонидовна свечи несет…

— Ладно, иди спать, — буркнул отец. — Все равно света нет.

Петька бочком протиснулся мимо Зинаиды, которая растерянно соображала, кому из этих солидных, уважаемых господ взбрело в голову щипать ее за задницу… И зачем? На что намекали?

Глава 9

КОМПЕНСАЦИЯ

Фу… стыдно вспомнить, что она вчера натворила… Лучше бы забыть, да не получается…

Ирина с ожесточением поливала себя холодным душем. И от резких щекочущих струек к ней постепенно возвращались оптимизм и уверенность, что все не так уж и плохо…

А что, собственно, плохого произошло? Всегда лучше знать горькую правду, чем верить сладкой лжи.

Несомненно лучше. Ведь продолжай она верить в трогательную сказку, поведанную ей Владимиром, так и оставалась бы дура дурой. А теперь, когда она уличила его во вранье, перевес сил снова на ее стороне.

И она имела полное право расколотить эту вызывающе роскошную люстру! Да еще мало ему досталось! Надо было разнести в пух и прах все их уютное семейное гнездышко!

Непонятно только, зачем он прибегнул к такому унизительному средству, рассказывал о печальной участи неприкаянного вдовца, усыновившего чужого ребенка… Думал, что она смягчится, станет податливой и из нее можно будет вить веревки, играть на ее чувствах…

Дудки! Не выйдет! Здесь ты просчитался, дорогой!

Вот только зачем было уверять ее в своей любви? Зачем понадобилось заставлять ее верить в возможность невозможного?

Гораздо проще и без проблем он мог бы заранее определить для нее «свое место». Стоило только сказать: «Я женат и не хочу ничего в своей жизни менять. Если тебя устраивает такой расклад, то…»

А ее устраивает? Надо подумать…

Что бы она сделала, если бы услышала такое спокойное циничное предложение? Разозлилась бы и прогнала его в гневе или…

Честно говоря, пожалуй, Ирина такое предложение приняла бы…

Какая разница, каково семейное положение человека, сумевшего разбудить в ней незнакомые, такие волнующие ощущения… Разве имеет значение то, что в его паспорте стоит штамп или он просто живет с той женщиной в гражданском браке?..

Да разве ее волновало бы существование другой женщины, знай Ирина наверняка, что ее любимый искренен в своих чувствах к ней? Она все равно была бы счастлива.

И совершенно не имеет значения, сколько продлилось бы это счастье. Месяц, год или всю жизнь…

Ирина не привыкла заглядывать далеко в будущее. Она бы хватала и старалась удержать каждый миг, каждое мгновение, которое они проводят вместе… И она бы не терзалась муками ревности.

Разве можно ревновать к пустому месту? Разве можно ставить настоящую любовь на одну доску с долгом, обязанностью и удобством?

Ирина растерла всклокоченную голову жестким мохнатым полотенцем и решительно тряхнула мокрыми кудряшками.

Если бы Владимир нашел в себе мужество сказать правду, она бы считала свою борьбу за безраздельное владение им честным поединком с той, другой… Она вышла бы на тропу войны с открытым забралом. И ее оружием была бы только ее любовь.

Да и ему было бы проще не оставлять ей напрасных надежд, предоставить право бороться…

А он посчитал ее за идиотку! За маленькую глупышку… Интересно, сколько он рассчитывал скрывать свое вранье и пудрить ей мозги?

Да… расколоченной люстры действительно мало! Внутри все клокочет от жажды мести… И Ирина уже знает, какой должна быть эта месть…

Она быстро натянула привычные джинсы, просторную футболку, стянула волосы на макушке и помчалась оседлывать верного Росинанта — свой отремонтированный после аварии мотоцикл.

Сверкающая, как новенькая, «хонда» резво сорвалась с места. Ирина с удовольствием сжимала рукоятки руля.

Вперед, Мотенька! Поторопись. Твоей хозяйке просто не терпится…

В магазине электротоваров глаза разбегались от изобилия. Люстры, светильники, торшеры, бра… Хрустальные, фарфоровые, бронзовые, под старину и ультрасовременные, модерновые… А цены просто зашкаливали… Хвостик из шести нолей заставлял волосы вставать дыбом…

Ни одно из этих дорогущих чудес и в подметки не годилось угробленному ей сокровищу…

Да… она его и так крупно наказала… Но материальный ущерб ничто по сравнению с моральным… И ее обманутые чувства стоят несравненно дороже!

Ну что она застыла с раскрытым ртом, вытаращилась на эти люстры, словно выбирает? Можно подумать, она собирается купить ему взамен нечто подобное… Да ее тошнит от этой мещанской пышности!

В дальнем углу огромного зала скромно притулились несколько уродливых произведений отечественного ширпотреба. Без слез не взглянешь на убогие, блеклые абажуры, на пластмассовые плафончики, на кривобокие рожки…

Ирина же смотрела на них с радостью. Как раз то, что надо!

— Доченька, — обратилась к ней подслеповатая бабулька, — прочти, сколько вон тот плафончик стоит.

Ирина назвала цену, и бабулька тяжело вздохнула:

— Нет… не по карману…

— А что вам нужно, бабушка?

— На кухню что-нибудь… Только подешевле…

— И посимпатичнее, — кивнула Ирина.

Из этих уродцев трудно было выбрать что-то приличное, но Ирина ухитрилась углядеть вполне миленький скромный абажурчик в деревенском стиле.

Когда-то в далеком детстве на их кухне висел точно такой же… А потом мама выбросила его, заменив на какую-то деревянную каракатицу… Как раз тогда она и отца выбросила из их жизни, поменяв на придурковатого Стива…

Время перемен…

Неужели их до сих пор выпускают?

Обрадованная бабулька поспешила к кассе, а Ирина задумалась.

Может, и ей взять? Нет, это все равно что подарить чужим людям частичку своего детства… Абажурчик слишком хорош для исполнения ее плана.

Теперь ее задача стала совершенно противоположной: надо не лучше, а хуже… Тоже совсем не просто. Попробуй реши, что здесь уродливее…

Молоденькая продавщица удивленно уставилась на Ирину, когда та скромненько ткнула пальчиком в линялую пластмассовую «грушу», висящую на толстом черном шнуре.

По ободу этого «произведения искусства» тянулся унылый, облупленный узор из яблок и почему-то огурцов…

— Девушка, вы уверены? — свистящим шепотом спросила продавщица, округлив хорошенькие глазки.

— Вполне, — подтвердила Ирина и расплылась в улыбке. — Всю жизнь о такой мечтала.

— Да?.. — протянула бедная девушка, вызывая подсобных рабочих, чтобы снять со стенда уникальный экспонат. — Она здесь лет пять уже висит… Одна осталась… Видите, даже краска стерлась…

— Ничего, — заверила ее Ирина. — Отреставрируем.

— А… вы потом не будете предъявлять претензии? Это же брак…

Брак? Прекрасно! Как раз то, что сгодится «брачной паре»!

Ирина смотрела, как продавщица брезгливо, словно боится запачкаться, заворачивала «шедевр» в упаковочную бумагу.

— Девушка, знаете что… Вы не сочтете меня идиоткой? — вдруг спросила она.

— П-постараюсь… — выдавила продавщица.

— Тогда… Не могли бы вы упаковать это покрасивее? В какую-нибудь нарядную коробку… И еще бантиком перевязать…

— Б-бантиком? — поперхнулась девушка и посмотрела на Ирину как на сумасшедшую.

— Да. Я хочу сделать подарок.

— Вы… — осторожно сказала девушка. — Вы… в соседнем магазине сами ленту купите… А я пока на складе коробочку поищу…

И, опасливо поглядывая на Ирину, она бочком-бочком стала медленно продвигаться в сторону подсобки.

…В маленькой галантерейке Ирина выбрала роскошную гофрированную ленту такого же алого цвета, как и ее вчерашнее платье. Наверное, десяти метров на упаковку должно хватить…

Она вернулась к прилавку с люстрами и с удивлением обнаружила, что продавщица теперь не одна — рядом с ней стоит милиционер.

Девушка заклеивала скотчем огромную яркую коробку из-под чего-то импортного. Ирина протянула ей ленту, и продавщица дрожащими пальчиками принялась скручивать подарочную розу.

— Можно ваши документы? — козырнул Ирине милиционер.

Ирина порылась в сумочке.

— У меня с собой только пропуск в спорткомплекс ЦСКА…

— Давайте пропуск.

Милиционер долго изучал его, вертел со всех сторон, а потом с видимым сожалением вернул Ирине и козырнул.

— Вы психушку вызовите на всякий случай… — донесся до Ирины сдавленный шепот продавщицы. — Мало ли что…

— Да видно же, что ненормальная… — тихонько подтвердила толстая тетка.

— Можете забрать вашу покупку, — вежливо сообщил Ирине милиционер. — Не вижу оснований для задержания.

— Большое спасибо, — с иронией ответила Ирина.

Что значит красочное оформление! Три великолепных банта имитировали пышные хризантемы, делая Иринино приобретение похожим на рождественский подарок.

Кажется, у О. Генри она читала рассказ о том, как скупой молодой человек купил в подарок вместо целой вазы разбитую, заставил красочно упаковать осколки, чтобы потом сделать вид, что только что нечаянно разбил им же самим преподнесенную дорогую вещь… Но вышколенные продавцы… завернули ему каждый осколок отдельно…

Вот и в ее подарочной коробке тоже лежат осколки… того, что так небрежно разбил Владимир…

— Девушка, — остановил ее милиционер, — если не секрет… Зачем вам это убожество?

Ирина улыбнулась и подмигнула ему.

— Это прикол. Розыгрыш. Понял?

— Понял… — И он тоже заговорщицки подмигнул ей в ответ. — Вот умора будет!

Крепкий, накачанный вахтер в подъезде Владимира с недоверием покосился на Иринину коробку.

— Я бы хотела передать это в восьмую квартиру…

— А что там?

— Подарок.

— Распакуйте, — велел он.

— Думаете, бомба? — усмехнулась Ирина.

— Мое дело не думать, а реагировать, — хмуро сообщил ей вахтер.

— Боитесь, что я вас подорву?

— Ничего я не боюсь. — Он взвесил коробку на ладони и с сомнением сообщил: — Легковата для такого объема… Что там?

— Люстра, — невинно заявила Ирина.

— А здесь написано, что микроволновая печь.

— Разве?

— Ты что, читать не умеешь? — ткнул он пальцем в японские иероглифы и решительно рубанул: — Распаковывай!

И тут, на Иринино счастье, в подъезд влетел Петька. Он хотел было проскользнуть мимо вахтера к лифту, но заметил Ирину и затормозил.

— Ого! Какие гости! И с подарочком? — ехидно протянул он, бесцеремонно оглядывая Ирину. — Головка не болит? Проспалась?

К его глубокому удивлению, Ирина не вспылила в ответ, не выпалила надоевшее: «Как ты со взрослыми разговариваешь?!» — а улыбнулась обезоруживающе:

— Вообще-то подарочек что надо! Только ваш охранник подозревает, что я туда упрятала взрывчатку…

— Вот было бы клево! — восхитился Петька.

— Ты можешь за меня поручиться? Жаль распаковывать…

Петька почувствовал гордость оттого, что он здесь хозяин и поручитель.

— Могу, — важно кивнул он и небрежно бросил вахтеру: — Пропустите. Она со мной.

Но тот, убедившись, что мальчишка знает странную визитершу, моментально потерял к ней всякий интерес.

Только Ирина вдруг испугалась. А Петька уже представлял, как вытянется физиономия «домомучительницы», когда они появятся вместе с папашиной пассией…

А пассия торопливо забормотала:

— Нет, я не пойду… Ты сам… Не надо, чтоб меня видели… Ты только не говори, от кого подарок…

— А почему?

— Так надо…

— А что там?

— Компенсация, — загадочно сказала Ирина.

— Говорит, что люстра, — бросил через плечо вахтер.

— Люстра? — фыркнул Петька. — Наша вроде побольше была!

— А эта… поменьше…

Он увидел, как в глазах Ирины заплясали озорные чертики, и кажется, начал догадываться…

— Папане отдать или Зинке? — как заговорщик, уточнил он.

— Лучше обоим.

Ирина махнула ему, выбежала из подъезда и оседлала свой мотоцикл.

При взгляде на роскошную «хонду» Петька поневоле сглотнул слюнки.

Клевая у нее техника! Если бы и ему купили такой же…

Петька ехал в лифте и злился на себя.

Что он, завидует этой рыжей дурочке?! И чего это он размяк? Она ему совершенно несимпатична! И отцу абсолютно не пара… Не хватало ему еще мачехи в тертых джинсах и верхом на мотоцикле!

Хотя… ребята бы точно обалдели!

Но он совсем не собирается ей помогать. Пускай не думает, что сделала его своим сообщником. Ему просто интересно посмотреть, что она затеяла… Нутром чует, что рыжая подготовила папаше с Зинкой какую-то пакость… А пакость — это здорово!

— Папаня! — с порога заорал он. — Тебе сюрприз!

— Петя, разве можно так кричать? Ты не в лесу, — моментально зашипела на Петьку Зинаида Леонидовна. — Отец отдыхает…

Сама она старалась перемещаться исключительно на цыпочках, с уморительной слоновьей грацией.

— Ничего… — ответил Владимир. — Я уже встал. Мне интересно… Неси сюда, сын…

В гостиной было непривычно просторно без громоздкой люстры и большого обеденного стола. Только посреди потолка торчал огромный чугунный крюк, напоминающий коготь хищной птицы из сказок про Синдбада-Морехода.

Отец сидел в кресле рядом с вертящимся баром и лениво потягивал текилу. Он прожевал кружочек лимона и встал.

— Ну-ка, ну-ка… Что ты нам приготовил?

— Это не я, — усмехнулся Петька. — Я только курьер.

— А кто?

— Понятия не имею.

Владимир нахмурился:

— Подожди, где ты взял эту коробку?

— На вахте. Не бойтесь, проверено. Мин нет!

При этих словах Зинаида Леонидовна вдруг побагровела и взвизгнула:

— Не юродствуй! Ты забыл, какой пост занимает твой отец?!

— А какой? — прикинулся дурачком Петька.

— Перестаньте кричать, — поморщился Владимир. — Зря волнуетесь, Зинаида Леонидовна. Петя разумный мальчик и прекрасно понимает, почему нужны меры предосторожности. — Он повертел в руках коробку и пожал плечами. — Вот только кому понадобилось меня одаривать? И в честь чего? День рождения только через месяц…

— А презентация? — всплеснула руками Зинаида.

Странный подарок вызывал у нее смутные подозрения. Все эти ленточки… бантики… Как будто для женщины… Может быть, это предназначено ей? Но по какому поводу? Она и думать не смела о каком-нибудь тайном воздыхателе… Да и все знакомые Владимира Павловича задерживали на ней взгляд не дольше, чем на донышке пустого бокала…

А может… от женщины?!

Она напряженно следила за руками Владимира. Он так медленно развязывал ленточные хризантемы, никак не мог разобраться, где начало, где конец хитроумного переплетения…

От женщины… точно… Она предчувствовала, что это когда-нибудь случится…

Зинаида Леонидовна гневно сузила глаза, быстро вышла из комнаты и вернулась с огромными портновскими ножницами.

Так ей! Вот так бы и ее!

И она решительно раскромсала гофрированную ленту на мелкие кусочки.

Воспользовавшись секундным замешательством Владимира, Зинаида взяла все в свои руки. Она сноровисто раскрыла коробку, вынула оттуда объемистый пакет из грубой оберточной бумаги и полоснула по нему ножницами.

Петька затаил дыхание и с интересом наблюдал за развитием событий. Зинка явно от ревности бесится… Это хорошо. А папуля невозмутим. Ему, похоже, совершенно безразлично, что и кто притаранил ему, изукрасив ленточными бантиками. Ладно… посмотрим дальше…

Зинаида Леонидовна выпростала из шуршащего бумажного вороха какую-то блеклую штуковину из тонкой пластмассы, изумленно повертела ее в руках и подняла высоко над головой.

Это была люстра!

Петька икнул, охнул и скрутился пополам в приступе безудержного хохота.

Достойная замена! Ну, дает рыжая! Этот жалкий колпак… над головой Зинаиды… как крышка фена…

— Что это?! — патетически воскликнула Зинаида Леонидовна.

— Что это? — одновременно с ней брезгливо поморщился Владимир.

— Это… к-к-компен-сация… — икая, выдавил Петька.

Он ловко выхватил у Зинаиды пластмассового уродца, как мартышка, вскарабкался по спинке кресла на шкаф с обеденной посудой, дотянулся до крюка и подвесил Иринин подарочек прямо посреди потолка.

Видочек что надо!

Зинаида Леонидовна замахала руками и зашипела, проглатывая окончания слов:

— Сними… немедленно… это убожество… Это издевательство…

Она даже попыталась подпрыгнуть, чтобы достать до раздражающе-дразнящей люстрочки…

А отец, как искоса заметил Петька, почему-то густо покраснел, крякнул, словно боксер, пропустивший удар под дых, и быстро вышел из комнаты…

Глава 10

ПОДНИМИТЕ ПЕРЧАТКУ

Как невыносимо сидеть и ждать, когда наконец кончится противное воскресенье…

Ирина терпеть не могла выходных. В будни все понятно, все расписано до последней минуты. Две тренировки, отдых, просмотр видеозаписи спаррингов и анализ ошибок своих и чужих…

А в воскресенье она оставалась одна. Раньше одиночество скрашивал Андрей… Но о нем теперь нечего вспоминать. Он недостоин даже крошечной мыслишки…

А о Владимире думать просто физически больно. Тем более что ей ужасно хочется знать, что же он делает после получения ее компенсации… Как он это расценил? Понял? Принял вызов?

Ирина по привычке торопила время. Скорей бы понедельник… Тогда она выяснит это наверняка… Тогда она все выяснит…

Но, к Ирининому изумлению, ее нетерпеливое ожидание было прервано появлением Вики Соболевой.

Странно… Это становится похожим на дружеское общение… С какой стати соперница забегает к ней в свободное время? Поболтать по-девичьи? Больше разве пойти не к кому? Ирина была уверена, что Вика даже не знает ее адреса.

— Тебе что надо? — неприветливо поинтересовалась она, когда Вика, возбужденно щебеча какую-то чушь, осмотрела ее квартирку, брезгливо пожала плечиками и осторожно примостилась на краешке продавленного дивана.

Вика замялась, залилась краской и промямлила:

— Ты только не считай меня жадиной…

— А какая разница, кем я тебя считаю? — хмуро спросила Ирина.

— Я помешала? Ты кого-то ждешь? — с беспокойством спросила Вика.

— Какая разница? — повторила Ирина.

— Просто… я знаю, что Андрей сегодня собирался с ребятами в Серебряный бор…

— А разве я тебя спрашивала, куда он собирается?

— Нет… просто… — Вика растерянно замолчала.

— А может, тебя интересует, кто занял его место? — ядовито осведомилась Ирина.

— Н-нет… это твое личное дело…

— Вот именно.

— А… тебе не скучно? Сидишь одна…

— Ты пришла меня развеселить?

Вика вскочила. Всему есть предел. Ее уже достало такое отношение чемпионки. Она-то в чем виновата? Что ей на пятки наступает? Или же она знает о том, что Андрей… Да нет, откуда? У них, кажется, все уже кончено… и Вика вполне имеет право занять освободившееся место… Она же не виновата, что ей и Первенцевой нравится один тип мужчин…

И чего Ирина от нее хочет? То сама прибегает с приглашениями, а то фырчит, как фурия…

— Ладно. Я пойду. Только не надо на меня орать. Сиди одна, как сыч! Только… платье верни…

Ирина ехидно прищурилась:

— Вот как? Ты всегда берешь свои слова обратно?

Вика потупилась.

— Нет. Я сама понимаю, как это выглядит… Но ты меня выслушай… Мне всего на один день. Папа… В общем, он почему-то хочет, чтобы я пошла с ним в гости именно в нем… Не понимаю, с чего он вдруг переменил свое мнение?

Она не понимает! Зато Ирина отлично поняла. И даже по коже мурашки пробежали. Папаша Соболев узнал надетый на ней дочкин наряд…

Впрочем, гораздо приятнее думать, что Ирина настолько покорила его, что он моментально сдал свои позиции и пожелал, чтобы его Вика хоть отчасти напоминала ту огненную леди…

В мгновение ока Ирина превратилась из ехидной фурии в милейшую хлопотливую хозяйку дома.

— Извини, я не поняла… Я сама собиралась его тебе вернуть. Для меня это слишком вызывающе… Сводит с ума только таких примитивных донжуанов, как Галибин…

— Правда? — Вика оторопела от такой резкой перемены настроения.

Не понять эту Первенцеву… Но по крайней мере, кажется, Андрей ей действительно безразличен…

— Да… — Ирина достала платье из шкафа и, похоже, даже смутилась. — Только я здесь немного запачкала… Вино пролила.

— Это не страшно, — великодушно решила Вика. — Я постираю. Спасибо, а то я боялась, как папе сказать…

— Что ты, тебе спасибо, — перебила Ирина.

Смешно, что они минуту назад готовы были вцепиться друг в друга, а теперь расточают любезности.

Вот и хорошо, что Ирина избавилась от этого платья. Все, что ни делается, все к лучшему. Она выглядела в нем глупо. Не по Сеньке шапка. И отныне она ничего в своем имидже менять не собирается.

А ради кого? Выряжаться перед Владимиром? Она это уже сделала, и ничего хорошего не вышло. Надо мужественно признать свою ошибку — не ее это стиль. Чувствуешь себя, словно в чужой шкуре…

Она сама по себе и останется собой в любом случае. Такая, как есть. Нравится — принимай. Не нравится — сам дурак.

«Полюбите нас черненькими…» — как обычно говорила Тамара Степановна…

Вот и Ирина больше ни под кого не собирается подстраиваться. И корчить из себя знатную леди тоже не будет.

Все эти игры, полунамеки, брошенные исподтишка взгляды — не для нее. Она лучше вызовет Владимира на прямой разговор, и пусть он объяснится с ней честно.

Как мужчина с мужчиной…

Нет… как мужчина с женщиной…

Стоп. А это уже изначально предполагает игру и нечестность…

Что-то она совсем запуталась.

Понедельник — день тяжелый. И только у одной Ирины в начале недели прилив сил и бодрости.

О! Ее подстегивает нетерпеливое желание поскорее расставить точки над «и»… Лучше один раз рубануть сплеча, чем маяться в неизвестности…

Интересно, а он примет ее вызов?

Пускай Вика красуется в своем элегантном наряде, пусть соблазняет стареющих мужчин из отцовского окружения. Ирина отправится на решительную встречу нарочито небрежной.

А какого изысканного вкуса можно ожидать от молоденькой спортсменки? У нее по жизни — тренировочный костюм и парадные латы для выступлений. А для того чтобы оседлать «хонду», длинный подол ни к чему. Здесь уместны только джинсы…

И все же она немного кривила душой, натягивая вместо потертых джинсиков плотные, в облипочку кожаные брюки.

Немного жарковато… Зато в них она чувствует себя настоящей воительницей. Есть в коже что-то агрессивное, чисто мужское… И в то же время — вызывающе сексуальное… женское…

Это для нее. Она тоже колеблется на этой грани… Девушка с мальчишескими замашками… Или «отважный парень» с девичьей ранимостью…

А в комплекте с брюками просторная рубаха навыпуск с открытым отложным воротником. Просто и строго. Белое — черное. Никаких полутонов.

Ирина быстро оглядела себя и осталась довольна. В таком виде она похожа на мушкетера, только высоких ботфортов не хватает. И шпаги на боку.

Нет, шпага ей сегодня ни к чему, она собирается сражаться другим оружием.

…Секретарша с нескрываемым удивлением оглядывала странную девицу в кожаных штанах. Она видела в окно, как девица соскочила с огромного мощного мотоцикла…

И девица эта даже не затормозила в приемной, не справилась для приличия, можно ли ей войти к Владимиру Павловичу… Она направилась прямиком в его кабинет так быстро и решительно, что видавшая виды, вышколенная секретарша даже рта не успела раскрыть, не то что остановить ее…

Однако, как бы быстро Ирина ни шагала, она успела отметить, что секретарша вовсе не так молода, как ей показалось по голосу в телефонной трубке, и совсем не хороша собой.

Это успокоило и вселило дополнительную уверенность.

Дверь кабинета широко распахнулась, и Владимир поморщился.

Кому взбрело в голову врываться к нему посреди важного разговора? Можно воспользоваться селектором.

Он уже приготовился прочесть секретарше гневную отповедь, как запнулся на полуслове…

В дверях стояла Ирина.

Она наслаждалась его замешательством. Это было понятно по сияющей на лице победной улыбке.

Заместитель директора крупного банка, который сидел в кресле напротив Владимира, изумленно уставился на странную визитершу.

А в еще больший шок его повергло то, что солидный руководитель престижного фонда вдруг смущенно заерзал при виде девицы в кожаных штанах и совершенно невежливо заявил ему:

— Извините, мы продолжим позже.

— Когда? — Банкир выразительно посмотрел на часы, давая понять, что его время крайне дорого.

— Завтра, — дерзко заявила рыжая девица.

Она остановилась посреди кабинета, уперев руки в бедра и слегка расставив ноги, в агрессивно-напористой стойке.

И Владимир Павлович не возразил ей, а как-то неуверенно покосился на банкира и подтвердил торопливо:

— Да-да, давайте завтра… В это же время…

И крайне невежливо поднялся из-за стола, протягивая гостю руку для прощального пожатия.

— Итак… — остановившись напротив Ирины, начал Владимир, заперев дверь кабинета.

— Итак! — с вызовом глянула на него она.

Целую вечность они просто испепеляли друг друга взглядами… Пока Владимир не шагнул в сторону.

«Ага! Отступил!» — обрадовалась Ирина.

Но он просто обогнул стол и вновь уселся в свое «руководящее кресло», превратив ее таким образом в обычную просительницу, застывшую перед начальником.

Теперь преимущество явно было на его стороне, и он мог ждать, невозмутимо поигрывая паркеровской ручкой и перебирая какие-то бумаги.

— Ну! — не выдержала Ирина.

Владимир с деланным изумлением приподнял одну бровь.

— Что «ну»?

— Объясни…

— Нет, это ты объясни, — перебил он. — Кажется, это именно ты ворвалась ко мне, а не наоборот…

Ирина запнулась. Непоколебимая уверенность в собственной правоте почему-то стала куда-то улетучиваться…

Он смотрел на нее холодно и враждебно, а что-то внутри подсказывало Ирине, что человек, сознающий свою вину, так смотреть не может…

Тогда… как же это все объяснить?.. Впрочем, именно за этим она сюда и пришла…

Не дожидаясь приглашения, Ирина уселась в освобожденное банкиром кресло и закинула ногу на ногу.

— Я не отниму много времени. Тем более что оно у тебя дорого… Время — деньги, так?

— Допустим… — выжидающе протянул Владимир.

— Я задам несколько вопросов…

— Начинай без прелюдий. Пункт первый…

Он думает, что так легко сразу сформулировать то, что бессвязно крутится в голове… Да у нее не несколько вопросов, а целая сотня!

И все же с языка поневоле сорвалось то, что больше всего волновало:

— Почему ты мне не сказал, что женат?

Владимир молча уставился на ее покрасневшее дерзкое лицо и почему-то насмешливо фыркнул.

— Огласите весь список, пожалуйста…

— Отвечай!

— Я отвечу на все твои вопросы разом. Мне так удобнее…

— А мне нет!

— Не забывай, что в этом кабинете я хозяин, — напомнил он.

— Хорошо…

Ирина перевела дыхание. В конце концов, ей тоже проще вывалить на него все разом, весь этот мучительный клубок… и пусть только попробует увильнуть от ответа…

— Кто эта женщина?

— Какая?

— Не притворяйся! — Она топнула ногой. — Та, с которой ты живешь! И почему ты бросил меня? Без объяснений… как последний… трус?! И… и еще…

«Разве это важно? Да. Очень…»

— И… почему тогда ты целовал меня в коридоре?.. Это был ты?.. И еще… Ты любишь меня? Только «да» или «нет».

Она замолчала, и повисла невыносимая пауза. Владимир поигрывал ручкой, чертил что-то на листочке блокнота.

— Это все, что тебя волнует? — наконец спросил он.

— Почти.

— Хорошо. У меня тоже есть ряд вопросов. Ответишь?

— Постараюсь.

— Почему ты решила преследовать меня, крутиться на глазах, флиртовать с другими? Ты что, надеялась вызвать ревность? Зря старалась. — Он рубил фразы жестко, но при этом избегал смотреть на Ирину. — Для чего ты прислала мне свою «компенсацию»? Тебя бесит мой достаток? Но я сам его заработал… С кем это ты целовалась в каком-то коридоре, если не уверена, что это был я?.. И последнее… ответ на твой предыдущий вопрос: что я должен объяснять после того, как застал тебя с другим?

Ирина дернулась, но он остановил ее повелительным жестом:

— Не трудись объяснять, кто он. Мне это неинтересно.

«Врешь! — подумала Ирина. — Как раз это тебя больше всего и волнует!»

— Я давно порвала с Андреем…

— Я же сказал: мне безразлично.

— Это он пытался… восстановить…

— Прекрати. Я же не слепой.

— Но я ни в чем не виновата! — выпалила Ирина. — А вот ты…

Да что это она перед ним оправдывается?! Подумаешь, Отелло! И пусть не пытается оправдать свою ложь ревностью! Она-то прекрасно помнит, что было раньше, а что позже…

— Не стоит валить с больной головы на здоровую и разыгрывать здесь сцены оскорбленного самолюбия, — парировал Владимир.

Ирина вскочила.

— Нет! Это ты меня обманул! А теперь нашел себе оправдание?!

— В чем обманул? — разъяренно зарычал он.

— Смотри пункт первый!

— Я тебе все рассказал о своей жене.

— О которой? — криво усмехнулась Ирина.

Владимир побагровел и тоже пружинисто поднялся из кресла.

— В чем ты меня обвиняешь? Оставь эти свои уловки…

На столе трезвонил телефон, но Владимир не обращал на него внимания. Внезапно включился еще и селектор, и взволнованный голос секретарши произнес:

— Владимир Павлович! Только что угнали вашу машину!

— К черту! — рявкнул он. — Звоните в милицию.

— Подождите! — выкрикнула секретарша прежде, чем он отключил селектор. — Видели двух взрослых парней… А с ними… Петю…

Глава 11

ОПАСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Петька был необычайно горд тем, что эти взрослые, серьезные парни считают его за своего.

Когда он впервые увидел Стаса и Леху, то сразу был покорен их неспешной уверенностью, немногословием и той полнейшей свободой, которая ему пока что была недоступна. Это среди школьных приятелей он считался крутым и самостоятельным, а у улицы свои законы…

Рядом с Лехой и Стасом Петька чувствовал себя примерным домашним мальчиком, несмотря на то что пыжился изо всех сил, чтоб доказать обратное. Куда там! Они и внимания на него не обращали. Потягивали лениво пивко, купленное в соседнем киоске, развалившись на их дворовой лавочке. И даже строгая дворничиха не решалась их прогнать.

Они были не из их двора и не из их района… И ни с кем из местных пацанов общаться не собирались. Только по обрывкам коротких фраз Петька мог догадаться, что они приезжают в их двор из Подмосковья…

Как был изумлен Петька, когда однажды Стас поманил его пальцем и попросил сбегать в ларек за пивом.

— Сдачу себе возьми, — покровительственно сказал он.

Петька в ответ с гордостью продемонстрировал парням содержимое своего кошелька и небрежно бросил:

— Не бедный… — И словно раздумывая, добавил: — Пожалуй, и себе возьму баночку…

Он выпил ее, пристроившись рядом с ними на лавочке, изо всех сил стараясь казаться независимым. Смотрел в сторону, сплевывал небрежно, а уши, как локаторы, жадно ловили каждое слово, брошенное этими шикарными парнями.

— Что-то у меня в брюхе урчит…

— И у меня… Перекусить, что ли?

— Это мысль… А где здесь приличная забегаловка?

Петька понял, что это шанс включиться в разговор:

— Здесь бистро недалеко.

Парни покосились на него.

— А там не отравят?

— Да не! — заверил Петька. — Я сам там часто ем.

— То-то одни кости торчат, — окинув его взглядом, хмыкнул Стас.

А Леха подумал и добавил:

— А пошикарнее?

— Есть шведский ресторанчик… Только до Пушки пройти… Здесь дворами недалеко, — заторопился Петька.

— Покажешь?

— А то!

И поскольку он был платежеспособен, то с чувством собственного достоинства присоединился к парням и плотно подкрепился, несмотря на то что час назад Зинаида почти насильно впихнула в него обед.

Ему льстило, что они спокойно приняли его в свою компанию, как своего, и держались с ним на равных, не выказывая больше пренебрежения из-за разницы в возрасте.

Он и пить старался столько же, сколько они, не рискуя показать себя слабаком. Вот только потом с трудом добрался до дома, не понимая, куда подевались его новые друзья…

Зинаида тогда решила, что он отравился… Его так бурно выворачивало в туалете… К счастью, Петька отбил запах специальными отцовскими таблетками. А потом еще свалил все на Зинаидину некачественную стряпню…

А сейчас они мчались по улицам, скрываясь от погони, как в настоящем вестерне…

Здорово!

Вот только Петька был уверен, что различил за прорезями жалюзи лицо отцовской секретутки… Или показалось?

«Показалось», — утешил он себя. Чего ради ей выглядывать то и дело? Тем более в тот момент, когда они с ребятами садились в машину… Делать ей больше нечего?

Стас уверенно выжимал газ и восхищенно крутил головой:

— Во класс! Птичка! Уже сто двадцать… а совсем незаметно!

— Жми еще!

Леха нервно оглядывался, высунув голову в приоткрытое окно.

— Нас никто не видел?

— А кому? — как можно небрежнее пожал плечами Петька, решив скрыть от парней свои подозрения.

— Точно?

— Я все рассчитал! — хвастливо заявил мальчишка. — В это время на стоянке пересменка. И антиугонку эту хрен отключишь! Батя не знает, что я сам навострился!

— И сколько они нас не хватятся? — повернувшись к нему, уточнил Стас.

— Полчаса точно! — заверил Петька. — Главное — успеть вернуться, пока панику не подняли.

— Успеем… — ухмыльнулся Леха.

Они дружили уже целую неделю. Петька с уверенностью называл это дружбой, хотя почти ничего не знал о своих старших приятелях.

Но ему казалось, что этого и не нужно. Какая разница, где они живут, чем зарабатывают на жизнь… Это все проза… А в их отношениях была настоящая романтика.

Стас и Леха всегда появлялись примерно в одно и то же время, как раз перед тем, как возвращался с работы отец.

Петька не спрашивал, откуда им известно, что он сын руководителя фонда. Это в их дворе знала каждая собака. И как-то само собой получилось, что он рассказал новым друзьям, небрежно сплевывая сквозь зубы, что на самом деле вовсе ему не сын.

Не хотелось, чтоб его барчуком считали. Вот пасынок — другое дело. Вроде он и не имеет отношения к этому крутому дядечке. Тот сам по себе — а Петька сам по себе.

— Хорошая тачка, — как-то сказал одобрительно Стас, провожая глазами новенький «сааб». — Покататься бы на такой…

— Да кто тебе даст! — хмыкнул Леха. — На свою копи.

— Ага! Как раз к пенсии…

Они замолчали, ковыряя носками кроссовок сухую, утоптанную землю.

— Если не дадут, можно и самим взять… — как можно независимее произнес Петька.

Ему почему-то было стыдно перед друзьями, словно это он жмотится и не дает им прокатиться на своей машине.

— Там сигнализация такая наворочена… — протянул Стас.

— Фи! — презрительно фыркнул Петька. — Я давным-давно знаю, как ее отключать! У отца есть специальный пульт…

— Так то у отца…

На этом они тогда закончили бесполезный разговор.

Петька несколько дней приглядывался к Владимиру Павловичу, пока не заметил, что пульт от сигнализации отец обычно небрежно сует в карман пиджака.

И вот сегодня наконец Петька провернул блестящую операцию.

Он напросился, чтоб отец подвез его по пути на работу, а когда выходил из машины, его рука ловко скользнула в отцовский карман — и через минуту Петька уже мчался прочь по улице, сжимая в потном кулаке пульт.

Отец ничего не заметил.

Друзья поджидали за углом. Они не верили, что Петька окажется настолько отважен, что сумеет спереть пульт сигнализации. А он еще и ключи прихватил!

До назначенного часа они прохлаждались в баре напротив. Потягивали холодное пиво и поглядывали сквозь стеклянную витрину на автостоянку фонда.

У Петьки уже даже горло начало болеть от ледяного пенистого пива, но неудобно было отказаться, потому что угощал сегодня Стас.

Он небрежно поднимал три пальца, и официант вновь приносил им три кружки взамен опустошенных.

Петька видел, как рядом со входом остановилась «хонда», и рыжая бестия решительно толкнула крутящуюся дверь.

Все ясно! Она собирается выяснять отношения с его папашей. Это понятно даже издали, по резко вздернутому вверх подбородку и заносчивому хвостику на макушке.

Отлично! Ему сегодня точно везет! Рыжая прекрасно отвлечет отца. И, судя по ее виду, она там собирается надолго задержаться…

Наконец они дождались пересменки, охранник вошел в помещение, а Петька разом покрылся холодным потом… Он понял, что пора… Отступать некуда…

Честно говоря, было ужасно страшно красться вдоль стены, потом молнией перебегать улицу, потом снова красться и чувствовать в коленках предательскую дрожь и слабость…

Петька выждал минутку, перевел дух и выглянул из-за угла.

Порядок. Около машин никого нет.

Он дернулся было… но ноги словно прилипли к асфальту, налились свинцовой тяжестью… Ему пришлось сделать неимоверное усилие, чтобы перебороть свой внезапный страх. Тем более что позади уже слышались осторожные, крадущиеся шаги Стаса и Лехи… Они подумают, что он струсил в последний момент!

Эта мысль испугала мальчишку еще больше. И он, как вьюн, скользнул к «саабу». Лихорадочно защелкал кнопками на пульте…

Из головы почему-то начисто улетучилось, в каком порядке их следует нажимать…

Неожиданно у автомобиля включились все фары… Это было так странно посреди ослепительно ясного дня, что Петька невольно сжался, чтобы стать как можно незаметнее.

Сейчас завоет сирена… И все… конец… Выскочит охрана, позовут отца… и придется объяснять, как у него оказались пульт и ключи…

Зажмурившись, от ткнул еще одну кнопку наугад… И вдруг с тихим щелчком у машины распахнулись все двери…

Класс! Петька моментально позабыл о страхе и поскорее влез в салон. Он хотел усесться за руль, но подоспевшие Стас и Леха оттеснили его, и Петьке пришлось довольствоваться задним сиденьем.

Ну и тут неплохо! Главное — все удалось! А Стас так здорово водит, словно всю жизнь за рулем провел! Он-то сразу сообразил, как выключить нелепо горящие фары.

— Эй, Стас! — встревоженно окликнул приятеля Петька, когда они свернули с Садового на радиальное шоссе. — Пора поворачивать! Они заметят…

— Не дрейфь, детка, — усмехнулся Стас. — Мы только во вкус вошли.

— Но… ты говорил на полчаса…

В горле у Петьки что-то шершаво ворочалось… Точно от холодного пива…

— Да разве в полчаса уложишься, когда в руках такая красавица?

Стас нежно погладил обтянутый мягкой кожей руль «сааба».

— Да уж! — подтвердил Леха. — Просто душа поет. Надо еще погонять.

— Но отец меня…

Леха повернулся к Петьке и смерил его презрительным взглядом.

— Ты что, отца боишься? Да какой он тебе отец? Отчим… Он тебя даже не хватится!

— Небось рад только лишнюю обузу с шеи стряхнуть! — как-то нехорошо засмеялся Стас.

Петька старательно поддержал их смех, но под ложечкой что-то холодно и противно засосало… как перед прыжком с высоты…

— Да я могу хоть три дня домой не появляться! — хорохорился он. — И искать никто не будет! Ему на меня плевать! И мне на него тоже!

— Вот видишь, — тихо сказал Стасу Леха. А Петьку подзадорил: — Тогда айда за город!

— Айда! — лихо подхватил мальчишка, понимая, что пути к отступлению у него все равно нет.

Только как же он будет объясняться с отцом?! Теперь ему точно нельзя возвращаться.

А парни перемигнулись и успокаивающе сказали:

— Да все путем будет! Мы вечерком его тачку бросим на окраине. А ты ненароком подскажешь, где поискать…

— И чего ты дрожишь? Тебя ведь никто не видел?

— Не-ет…

— Ну а ключи он сам мог обронить… или сунуть куда…

К Петьке вновь вернулась уверенность.

Он ведь не обязан караулить папашину машину! С какой стати ему связывать угон тачки с Петькой? Мало ли кто на нее позарился?! А пульт и ключи они бросят в салоне… Может, отец сам мимо кармана положил.

Незаметно Москва осталась позади. Они мчались на полной скорости по загородному шоссе, лихо обгоняя еле ползущие «жигули» и тяжелые грузовые фуры.

— Дай мне! — попросил Леха. Ему не терпелось тоже усесться за руль.

— Успеешь, — коротко бросил Стас. — Потом…

— А потом я… — подал голос Петька.

Парни засмеялись и опять переглянулись.

— Нет, малыш, это в наши планы не входит… — прищурился Стас.

Они назвали его малышом! Петька оскорбленно засопел.

Забыли, на чьей тачке катаются?!

— Между прочим, это наша… — начал было он.

— Было ваше — стало наше, — оборвал его Стас. — Леха, ты помнишь, где сворачивать?

Тот ткнул рукой на боковой проселок, тянущийся сквозь густой лес.

Машину затрясло на раздолбанной дороге… Да разве здесь покатаешься с ветерком?!

У Петьки вдруг появилось нехорошее предчувствие.

— А… куда мы едем? — враз пересохшими губами выдавил он.

Но ему никто не ответил.

…Теперь его взрослые друзья, казалось, совершенно потеряли к нему интерес. Мальчишка ерзал на заднем сиденье, но они переговаривались о своем, будто позади них пустое место.

— А ты сам с Тенго договаривался?

— Сам.

— И сколько он обещал?

— После продажи двадцать.

— А сразу?

— Сразу пять…

— По две с половиной? — прикинул Леха. — Мало…

— Ты знаешь, где взять больше? — огрызнулся Стас.

— А он нас не кинет?

— А как?

— Угонит на продажу, а потом ищи-свищи…

— А… что вы продаете? — попытался вклиниться в странный разговор Петька.

— Школьные тетрадки, — отрезал Леха.

Стас глянул на часы и помрачнел.

— Ну где эта свалка? У нас на все про все меньше часа остается.

— Управимся, — буркнул Леха и смерил Петьку оценивающим взглядом.

От этого взгляда у мальчишки вновь засосало под ложечкой.

— А… что будет через час? — как можно бодрее спросил он.

— Для тебя уже ничего, — не оборачиваясь, бросил Стас.

И Петька понял, что тот говорит правду…

Только ее невозможно было принять и осознать.

«…Они хотят меня убить! — бешено колотилось в мозгу. — Нет! Это неправда! Не может быть! Мы же друзья… Мы решили просто покататься… Они шутят…»

Но ему уже было понятно, что его просто обманули, обвели вокруг пальца, как маленького дурачка, заманили в ловушку…

Клетка захлопнулась. И не выбраться из нее глупому птенчику…

Они все рассчитали наверняка… Они знали, чей он сын… И им был нужен совсем не Петька, а роскошная отцовская машина…

И не таким уж дураком он был, чтоб не понять из обрывков их разговора, что парни выполняют чей-то заказ и вовсе не собираются возвращать в Москву ни машину, ни… Петьку.

Лес кончился, и впереди открылся простор. Свалка… Страшное и пустынное нагромождение мусорных куч… Только стаи ворон с громким карканьем носились над ней… Вороны… и почему-то чайки…

Как странно… ведь здесь нет моря… Откуда же они?

Почему в голову лезут какие-то глупые посторонние мысли, когда думать надо сейчас о самом главном: как спастись…

Сколько раз он выкручивался из угрожающих ситуаций… а теперь…

Стоп! Он ведь сын своего отца! И в их интересах будет вернуть его живым… Надо только пообещать, что папаша им отвалит крупную сумму… Сами же говорили, что этот неведомый Тенго даст им пока маловато…

Петька приосанился и кашлянул.

— А что, парни, — с нарочитой небрежностью сказал он, — если нам деньжат по-легкому срубить? Только поделим на троих, идет?

— Это как же? — бросил через плечо Стас.

— Да разыграем батю… Вы меня здесь спрячете, а сами ему письмо отправите насчет выкупа…

— Н-ну… — неопределенно бормотнул Леха.

Петька воодушевился:

— Отец знаешь сколько отвалит! Да хоть полмиллиона баксов! Ему раз плюнуть! Он меня знаете как любит!

— А как мы их получать будем? — недоверчиво поинтересовался Леха. — Он же со всей Москвы ментов сгонит. Оцепят все…

— Так надо такой план придумать, чтоб не оцепи-ли… — горячо заторопился Петька. — Здесь как раз свалка… Так? Как в фильме «Гений», помните? У меня есть классная идея…

— Ну-ну… — подбодрил его Леха.

— Да что ты его слушаешь? — оборвал Стас. — За него никто гроша ломаного не даст. Был бы еще сын родной… а то пасынок!

— Меня дома сразу хватятся… искать будут… в милицию заявят… — хватался за соломинку Петька.

— Как же! Сам говорил, что дня три и не вспомнят! Потом, может, и заявят… для отмазки… А не вернешься — отчиму же легче.

— А что, если… — покосился на Петьку Леха.

— Никаких «если»! — отрезал Стас. — Врет он все. А ты уши развесил. Ему красная цена — пятак, да и то в базарный день. Так что, мальчик, ты нас в эти игры не втянешь.

— А что, слабо рискнуть? — из последних сил подначивал Петька. — А вдруг выгорит?

Но Стас молча завел машину между двумя зловонными кучами, заглушил мотор и велел:

— Вылазь, сопляк.

— Не пойду! — уперся Петька. — Мне и здесь хорошо.

— Леха, помоги ему.

Леха распахнул дверцу и силой выволок Петьку наружу. Тот вцепился пальцами в сиденье и тут же получил сильный удар по почкам.

— Не лапай! Порвешь!

Все пропало… Это конец… И он будет гнить здесь, среди этих мусорных куч… и сам станет таким же мусором…

Петька сжался в комочек, присел и закрыл голову руками. Он хотел закричать что было мочи, но из горла вырвался только приглушенный шип…

— Где шнурок?

— Сейчас. Стас… Вот черт… Держи его…

— Быстрей ты! Не копайся!

И тут до них донесся приближающийся рев мотоцикла…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Милостивые государи, — сказал он, — испытайте меня, и клянусь честью, что я не уйду с этого места, если мы будем побеждены!

— Как ваше имя, храбрый юноша? — спросил Атос.

— Д’Артаньян, сударь…

— Лучше бы я никогда не встречал вас! — воскликнул он с той грубостью, которую женщины нередко предпочитают изысканной любезности, ибо она позволяет заглянуть в глубину мыслей и доказывает, что чувство берет верх над рассудком.

— Нет… — проговорила г-жа Бонасье почти ласково, пожимая руку д’Артаньяну, который все еще не отпускал ее руки, — нет, я не могу сказать этого: то, что не удалось сегодня, возможно, удастся в будущем…

А. Дюма. Три мушкетера

Глава 1

МОТОЦИКЛИСТКА

Владимир рывком сунул руку в карман и заметно побледнел.

Оборвав разговор на полуслове, он отпер дверь и выскочил в приемную. Ирина следом.

— Ты точно это видела? — крикнул он секретарше. — Когда?

— Только что… — Она казалась растерянной и чуть не плакала. — Что нам делать, Владимир Павлович? Ведь… если заявить…

Владимир глянул на Ирину и как-то весь подобрался… взял себя в руки. Губы тронула болезненная усмешка.

— Ничего делать не надо, — стараясь казаться спокойным, сказал он. — Покатается и вернется… Кстати, я совсем забыл, что сам дал ему ключи…

— Но ведь ему только тринадцать! — непонимающе воскликнула секретарша. — У него и прав нет!

— С ним были старшие товарищи, — сухо бросил Владимир. — За рулем будут они. Нет повода для беспокойства…

Но Ирина-то видела, как на самом деле он взволнован! Храбрится… Боится показать посторонним, что не имеет власти над собственным сыном…

И ей тут же передалось его беспокойство. Она словно уловила охвативший Владимира панический, отчаянный страх, которому он и сам не мог бы дать объяснения…

Он в тупике. Боится за Петьку… Но не может же он объявить в городе облаву на своего ребенка…

А Петька хорош! Маленькая сволочь! Всыпать бы ему за такие выкрутасы, да некому…

А «зеленой гадине»? Вот еще! Пусть только посмеет поднять на пасынка руку! Ирина сама ей все ребра пересчитает!

Она еще не успела подумать, зачем она это делает, как уже сорвалась с места и вылетела на улицу.

Главное — догнать Петьку. Разбираться она будет потом…

Ярко-оранжевый шлем привычно стянут под подбородком, руки крепко сжимают руль.

«Хонда» резво сорвалась с места и помчалась по улице.

Хорошо, что здесь одна дорога… А куда они могут повернуть потом? Удобнее на Садовое… Тогда Ирине лучше срезать угол, юркая Мотя ловко умеет маневрировать в проходных дворах…

Какого черта она мчится за этим мальчишкой? Лучше бы закончила разговор с Владимиром. Он ведь так и не дал ей ответа, зато сам вопросами засыпал…

Только сейчас дошел до сознания смысл его обвинений… Он просто ревнует! Он уверен, что она была с любовником… Он подозревает ее в неверности и лжи…

Как ловко перевернул все с ног на голову! Одним махом поменял их местами…

И она выглядела так жалко… Пыталась оправдаться… А он ей слова не дал сказать!

Надо было припереть его к стене, потребовать ответа…

Решено! Сейчас она выскочит на Садовое, развернется и вернется обратно…

Теперь-то ты не отвертишься, дорогой!

…В потоке машин на Садовом мелькнул впереди знакомый «сааб», и Ирина, позабыв о своем решении, нажала на газ.

Это громоздким автомобилям тесно тащиться в вечных пробках центральных магистралей — мотоциклу легко. Ирина ловко протискивалась между машинами, накликая на свою голову нещадную ругань водителей, зато «сааб» значительно приблизился, и Ирине показалось, что она даже различает сквозь заднее стекло Петькину голову.

Автомобиль вдруг свернул на светофоре, даже не обозначив поворот. Он так резко перестроился в правый ряд, что несколько машин впереди Ирины отчаянно завиляли, уходя от столкновения, и сбились в кучу. Пока она вырулила из этой толчеи, «сааб» уже успел набрать приличную скорость.

Он опять оторвался от нее, все-таки «хонда» проигрывала в мощности двигателя… Зато у нее было другое преимущество: маневренность. И Ирина использовала его вовсю.

Она любила лихачить, но таких гонок даже и припомнить не могла. Ей постоянно казалось, что еще секунда — и она вылетит из седла, а мощная стальная махина с ревом опрокинется набок…

Позади раздался свисток постового.

Ирина лишь усмехнулась: поздно спохватился… Теперь не догонишь.

…Уже ясно, что лихая троица рвется за город. Покуражиться хотят на просторе… Недоумки!

Ладно Петька, он совсем мальчишка, ему по душе рискованные выходки… но эти двое! У них-то на плечах есть головы?

Пожалуй, выпороть следует не столько Петьку, сколько этих великовозрастных лбов.

Она чуть не проскочила мимо неприметного поворота на загородном шоссе. Прозевала, как «сааб» резко свернул в сторону…

Ирина все еще искала его глазами среди маячивших впереди машин. А когда спохватилась, пришлось проскакивать прямо перед носом тяжелого «КамАЗа»…

Какого черта их туда понесло? По такой-то дороге — сплошь рытвины да ухабы…

Ирина резко подскакивала в седле на каждой кочке, даже удобное кожаное седло не смягчало удары… Прищурившись, она вцепилась в руль, объезжая особенно глубокие ямы…

Мотор натужно урчал, не нравилось Моте, что хозяйка то резко сбрасывает скорость, то вновь нещадно газует… Не хватало еще заглохнуть или застрять в кювете…

Глухой лес вплотную подходит к дороге… Разве здесь удобно кататься с ветерком, да еще на роскошном золотистом «саабе»? Она на месте бесшабашных угонщиков пилила бы себе по прямой, по хорошей укатанной трассе, по автобану без ограничителей скорости…

Смутное подозрение шевельнулось внутри… Что-то здесь не так…

И если еще несколько минут назад Ирину охватывало только одно желание — всыпать дурным лихачам по первое число, то теперь она откровенно тревожилась: что они затеяли?

…— Кто-то едет, — встревоженно обернулся Леха.

— Давай быстрей, — велел Стас.

— Ты ж говорил, здесь никого…

— Да мало ли, кого несет… Может, мимо…

— Так дальше дороги нет…

Парни тревожно вслушивались в приближающийся мотоциклетный рокот.

В душе Петьки всколыхнулась отчаянная надежда. Он резко вскочил на ноги и метнулся за мусорную кучу. Поскользнулся, упал плашмя и стал карабкаться вверх…

Стас настиг его одним прыжком и ухватил за щиколотку.

— Стой, щенок! — зашипел он. — Леха, давай!

Холодная скользкая полоска обвилась вокруг Петькиной шеи…

Мотоциклист! Где ты?! Неужели проедешь мимо?! Разве тебе не интересно узнать, что делает на свалке роскошный «сааб»? Остановись! Хотя бы из любопытства…

Что такое? Почему больше не слышно рева мотора? Мотоциклист остановился… или…

Петька рванулся из последних сил и выкрикнул тонко и жалобно:

— Помоги…те…

Ирина соскочила с мотоцикла и огляделась.

Золотистый «сааб» стоит с распахнутыми дверцами, а рядом никого…

И тут из-за мусорной кучи до нее донесся сдавленный Петькин голосишко… Он звал на помощь…

В нем было столько безысходного, последнего отчаяния, что Ирина подхватила с земли первое, что попалось под руку, — кусок стальной арматуры, и бросилась на этот зов.

— Крепче тяни…

— Он брыкается…

Петька сопротивлялся как мог, вцепившись побелевшими пальцами в скользкий шелковый шнурок.

— Спа… си… — хрипел он.

— Черт! — рассвирепел Стас. — Заткнись, сучонок!

Краем глаза Петька увидел, что тот выхватил из кармана куртки пистолет и навел на него.

— Услышат… — предостерег Леха.

— Хрен с ним!

Петька не мог оторвать застывшего взгляда от направленного на него черного, притягательного кружка… Из этого крошечного дула сейчас вырвется смерть…

Ему вдруг нестерпимо захотелось проснуться… потянуться в уютной постельке, принюхаться к доносящимся из кухни аппетитным запахам… а потом плеснуть в лицо холодной водой и начисто забыть липкий ночной кошмар…

Но это был не сон. И осознание этого сковывало все тело ледяным ужасом…

А в бледно-голубом, прозрачном высоком небе легкими белыми мазками разбегались облака, да ослепительно ярко светило солнце…

Покой и безмятежность… ленивый покой.

Ирина бесшумно, как гибкая кошка, скользнула туда, откуда доносилась приглушенная возня.

Один из здоровых парней согнулся над поваленным худеньким, беззащитным тельцем Петьки, а второй…

Она не успела понять, что холодно поблескивает в его руке, что угрожающе передвинулось от Петьки в ее сторону, целясь точно в голову…

И хорошо, что не успела. Потому что страха не было, а трусливые убийцы всегда рассчитывают прежде всего на испуг жертвы, парализуют ее страхом…

Длинный тяжелый кусок арматуры молниеносно взметнулся вверх, со свистом рассек воздух и опустился прямо на угрожающе вскинутую руку…

Стас завопил, выпустил пистолет и схватился за перешибленную кисть левой рукой.

Гладкий черный ствол, изогнутый буквой «Г», откатился к ногам Ирины, и она не глядя крепко пнула его ногой, отшвырнула подальше, так что он затерялся в мусорных развалах…

Теперь она перехватила свой прут поудобнее, как шпагу, и бросилась вперед, пружинисто приседая и нанося ошеломленным противникам удар за ударом.

…Горячий воздух обжег горло.

Петька со свистом втянул его в себя, удивляясь, почему небо, в котором он уже парил подобно птице, опять отодвинулось, стало далеким и недосягаемым…

А оранжевое солнце вдруг упало на землю и заметалось перед его глазами…

Огненная марсианка… амазонка в кожаных штанах безжалостно расправлялась с его бывшими приятелями… с его убийцами…

Это бред! Откуда могла здесь взяться Ирина? Рыжая вездесущая бестия не умеет материализовываться из воздуха…

Петька смотрел на происходящее отстраненно, не веря в реальность, словно наблюдал по видику крутой боевик…

Мушкетерская шпага расшвыривает обидчиков, бешено вращается, не давая им приблизиться к д’Артаньяну… Один за всех! И все за одного!

Хруст и упругие шлепки слышатся, когда волшебная шпага врезается в тела врагов…

А они кричат, матерятся, пытаются достать Петькину спасительницу… Но отступают!

Нет, они спасаются позорным бегством от разъяренной фурии! И один из них приволакивает ногу, а по щеке его струится темная полоска крови…

Оранжевая несоразмерная голова марсианки исчезла из поля зрения…

Натужно взревел мотоцикл… и раскатистый рокот начал удаляться… и стал неслышным…

Петьке стало страшно. Он опять остался один… Может, марсианка привиделась в бреду, и сейчас его мучители вернутся, и из черного вороненого кружка вырвется короткая вспышка…

Ему просто хотелось, чтобы в нужный момент появился защитник и спаситель…

А загадочный мотоциклист просто не успел доехать, повернул, умчался прочь…

И нет больше никакой надежды.

Тяжело дыша, Ирина отшвырнула стальной прут и машинально вытерла вспотевшие ладони о блузу.

На белой ткани остался ржавый, словно кровавый след.

Ее «хонда», оседланная поколоченными парнями, нещадно виляя, мчалась по направлению к лесу…

Господи! Страшно подумать, что она ввязалась в драку с двумя крепкими лбами, да еще вооруженными пистолетом!

Только сейчас дошло, что за странный предмет она умудрилась выбить из рук противника первым же ударом…

А если бы не успела? Эта свалка стала бы их с Петькой общей могилой…

Петька… Что с ним? Жив?

Ирина бросилась к нему, схватила за плечи, затрясла в паническом ужасе…

Слава Богу, мальчишка открыл глаза и недоверчиво уставился на нее, словно на привидение.

Глава 2

ЗАГОВОРЩИКИ

— Ты как? Глотать больно? Ну-ка, поверти головой…

Ирина жесткими пальцами сильно массировала Петькину шею. Он морщился, но терпел. И правда становилось легче…

Хорошо, что шнурок не успел затянуться туже, не оставил заметной полосы… Так, тоненький штришок на коже…

— Садись в машину. Сам идти можешь?

К Петьке понемногу возвращалась прежняя самоуверенность, и он усмехнулся:

— Не маленький…

— Повыступай еще! — пригрозила Ирина, садясь за руль.

— Давай я, ты не умеешь…

— Без сопливых разберусь.

Она внимательно посмотрела на систему управления и фыркнула:

— Ничего сложного! Это сцепление?

— Ага.

— А где коробка передач?

— Прошлый век! — хмыкнул Петька. — Автоматическая…

— Ясно.

Ирина повернула ключ в замке зажигания и легко рванула с места, словно всю жизнь водила такие навороченные машины.

— Кто они? — коротко спросила она у Петьки.

Мальчишка вздохнул и съежился на сиденье. Черные глаза словно стали еще темнее.

— Ты давно их знаешь?

— Дней… десять…

— Кто такие? Где живут?

Петька страдальчески скривился, словно одно упоминание об этих парнях причиняло ему физическую боль…

Ирина решила оставить на время все выяснения. Сейчас надо было определить главное — что из происшедшего можно рассказать Владимиру.

Она бы, конечно, выложила все как есть. Пускай хватается за голову, испытывает ужас, принимает меры…

Ирина бы не преминула упрекнуть его, уколоть побольнее за то, что запустил мальчишку… Что ему в жизни важнее: презентации и роскошные люстры или судьба сына?

Но на Петькином месте она молчала бы как рыба…

Зло должно быть наказано! Владимиру с его связями легче разыскать этих подонков, поймать, проучить, призвать к ответу…

Но Петька поглядывает на нее такими жалостливыми глазами…

— Слушай… ты ведь не скажешь папе?

— А почему я должна молчать?

— Понимаешь…

— Понимаю. Взбучки боишься. А за свои поступки надо учиться отвечать, дорогой.

— Я уже чуть не ответил… — глухо сказал он.

— Скажи спасибо, что я нашла этот прут.

— Спасибо… — вздохнул он.

— Кушай на здоровье. — Ирина ободряюще улыбнулась.

— А… почему ты поехала за мной?

— Не знаю, — честно призналась Ирина. — Хотела вздуть тебя как следует…

— Ну вздуй, — вдруг попросил он. — Я заслужил.

Ирина поняла, что Петьке было бы легче, если бы сейчас на него орали, обвиняли, измолотили до синяков…

А с какой стати она должна выполнять воспитательные функции? У него есть родители, пусть и приемные… но они несут за него ответственность.

— Нет уж. Пускай с тобой отец с матерью разбираются. Я сдам тебя им с рук на руки — и на этом моя миссия окончена.

Петька вытаращил огромные глазищи.

— Ты чего? У меня нет матери…

— Ну мачеха, — буркнула Ирина. — Правда, я терпеть не могу этого слова, но если тебе так удобнее…

— Какая мачеха?

Ирина разозлилась. Что он здесь придуривается?

— Зинаида Леонидовна, — с плохо скрытой ненавистью уточнила она.

Петька забулькал горлом и начал тихо сползать вниз по сиденью.

— Тебе плохо? — испугалась Ирина.

Она резко затормозила и свернула к обочине шоссе.

— У-у… — протянул мальчишка. — Ты… что… в детстве с крыши упала?

— Почему?

— На головку больная…

Тут только Ирина поняла, что пацан умирает от смеха…

— Не понимаю, что тут смешного? — резко сказала она. — Даже если твой отец с ней живет неофициально…

— У… — булькал Петька. — Это… Зинка с нами живет…

— Ну, какая разница? — разозлилась Ирина.

— Большая… Ей за это платят…

Ирина оторопела. Неужели Владимир привел в дом проститутку? Да еще не скрывая от мальчика? В голове не укладывается…

А вслух она сказала как можно осторожнее:

— Петя, ты еще мал судить о таких вещах…

— О каких? — ухмыльнулся Петька. — Мне же приходится ее стряпню хавать. Мне она своей чистотой жизни не дает. Да еще расположилась в нашем доме как хозяйка! Да таких домработниц можно на рубль дюжину нанять!

— Дом…работниц?

— Ну да! Когда мама… — Петька помрачнел. — В общем, отец решил, чтоб я питался… домашний уют… и все такое… Взял ее, на мою голову! А она обнаглела. Я же вижу, как она к нему клинья подбивает! Командовать начала… как будто уже жена.

Он демонстративно сплюнул за окно.

У Ирины просто камень с души свалился. Она глупо улыбнулась и с облегчением расхохоталась.

— А я-то, дура…

— И правда дура, — нахально подтвердил Петька. — Зинка — мамаша… Ошизеть!

Так эта «зеленая гадина» совсем не опасна… Конечно, она соперница… Она тоже борется за внимание и любовь Владимира, но… Если за столько лет ничего не добилась, то ее шансы равны нулю.

Ирина была уверена, что чувство может либо вспыхнуть моментально, либо не возникнуть никогда. А годами подбрасывать угли в едва тлеющий костер, пытаться раздуть с трудом высеченную искру… Нет уж, увольте!

— Ладно… — Она посерьезнела и строго посмотрела на Петьку. — Домработница, конечно, не в счет. Но отец должен все знать.

— Ну сама подумай! — горячо возразил пацан. — Зачем? Только испереживается. Других ему забот мало?

— Каких других?! Ты же сын! И тебя чуть…

— Я сам виноват. А ему легче будет, если узнает? Меня вообще тогда на привязь посадят…

— Так ты все-таки за себя волнуешься, а не за него?

— Слушай, ты молоток… Храбрая, и вообще… Но ей-богу, туповата, — с явным сожалением произнес Петька. — Кому какая польза будет от моралей и инфарктов? Ты можешь держать слово?

— Могу. Если надо…

— Надо, — заверил он. — Сама прикинь: машина цела, я жив-здоров. Ну взял покататься, а потом на место поставил… Никто же не знает, как все было, кроме нас с тобой…

Он выразительно посмотрел на Ирину.

— Ты предлагаешь мне стать твоей… сообщницей? — уточнила она.

— Да просто молчи! Ты меня не видела. Не догнала. Понятно? Какой с тебя спрос? Ты просто не в курсе…

— Но я…

— Да что тебе, больше всех надо?! — крикнул Петька. — Я сам отвечу! А тебя я в упор не видел! Можешь плести, что хочешь, я скажу, что брехня! Скажу… — Он помедлил и запальчиво добавил: — что героиней выставляешься!

— Ах так?!

— Выбирай.

Ирина посмотрела на нахохлившегося, злого мальчишку и неожиданно улыбнулась ему. На его месте она, пожалуй, поступила бы так же…

— Ладно. Я поставлю машину за углом, и разойдемся красиво. Я — домой. А ты — к отцу. И сам вернешь ему ключи.

— Сам, сам… — благодарно бормотнул Петька и тоже улыбнулся Ирине. — Не… ты их классно уделала! Я от тебя не ожидал!

— Я сама не ожидала, — призналась она. — Это от страха…

— А я… тоже сдрейфил, — в свою очередь выдавил он. Покосился на ярко-оранжевый шлем, по-прежнему надетый на ее голове, и фыркнул: — Сними.

Ирина стянула шлем, тряхнула волосами и рассмеялась:

— То-то я думаю, что это на нас все водители пялятся!

— А твоя «хонда»… — вспомнил Петька.

— Плевать, — оборвала Ирина. — Сама разберусь.

И показала Петьке кончик языка. Вот так тебе — той же монетой!

Они остановили «сааб» в двух кварталах от здания благотворительного фонда.

— Ты не подведешь? Не проболтаешься? — выжидательно глянул на Ирину Петька.

— Нахал! — возмутилась она.

Вместо ответа он протянул ей руку. Она легко хлопнула по растопыренной ладошке.

— Ни пуха!

Он не рискнул послать ее к черту, бормотнул:

— Будь…

Ирина посмотрела, как лихо Петька щелкает кнопками пульта, запирая машину, потом махнула ему и побежала к остановке трамвая, помахивая на ходу шлемом, как авоськой…

Она как раз успела в последний момент вскочить на подножку. Протиснулась к заднему стеклу… и увидела, что к застывшему у «сааба» Петьке решительным, размашистым шагом приближается Владимир…

Ей показалось, что он смотрит при этом не на сына, а… прямо на нее. В упор, слегка щурясь против солнца…

И, как нашкодившая девчонка, Ирина быстро отступила назад, смешавшись с толпой пассажиров…

Глава 3

ДОПРОС С ПРИСТРАСТИЕМ

— Ключи, — коротко сказал Владимир, протягивая руку.

Петька потупился и протянул ему пульт и связку ключей.

— Садись в машину.

Петька послушно исполнил приказание, как примерный мальчик.

— Где же твои друзья? — с усмешкой спросил отец, выруливая на проезжую часть. — Как шкодить, так вместе, а отдуваться тебе одному, да?

— Да у них это… дела еще… — смешался мальчишка. — Они раньше вышли…

— А амазонка почему на трамвае катается? Мотоцикл по дороге потеряла?

— Ка-кая амазонка? — прикинулся дурачком Петька.

— Ирина.

Петька вытаращил на отца удивленные глаза.

— Ты чего, па? Я никакой Ирины не видел…

— Не ври. Я не слепой.

— Ей-богу, па… Честное пионерское…

— Ты не пионер, — оборвал его Владимир.

Петька мучительно соображал, как отвертеться.

— А… эта… — протянул он. — Рыжая… Да она здесь на углу стояла… Мы просто парой слов перекинулись…

— Вот как? — прищурился Владимир. — И каких, если не секрет?

— Не помню… Ну типа: нельзя брать без спроса… Обычная тягомотина…

Владимир усмехнулся:

— Ясно. Значит, то, что я собирался тебе сказать, — тягомотина?

Петька поерзал и деликатно возразил:

— Не совсем… Ты слишком буквально понимаешь…

— И что же она делала на углу? Тебя поджидала, чтоб мораль прочесть?

— Кто?

— Не придуривайся.

— А… Да мне какое дело? Просто гуляла… Человек имеет право ходить, где ему вздумается?

— Пешком… с мотоциклетным шлемом…

— А чего это тебя так волнует?

Петька нащупал слабину и решил перейти в нападение. Как известно, это лучший способ защиты.

Он рассчитал верно. Отец заметно растерялся.

— Да мне все равно, где она ходит! — сердито сказал он.

— И мне тоже, — быстро поддакнул Петька.

— И все-таки странно… Она поехала за вами…

— А с чего ты взял? — фыркнул Петька. — С какой стати ей за нами гоняться? Я сын ее? Или это ее машина?

Владимир пожал плечами, и Петька воодушевился:

— И вообще, может, она по своим делам моталась… Нужны мы ей, как собаке пятая нога! У нее своих проблем навалом.

— Каких? — быстро переспросил отец. — Ты что-то знаешь? Откуда?

Петька возмущенно насупился.

— Да я ее второй раз в жизни вижу! Просто… у каждого свои тараканы… Может, она на свидание опаздывала! — дерзко предположил он и покосился на отца.

Тот помрачнел и коротко бросил:

— Может быть…

Они ехали молча до самого дома. И только когда машина остановилась у подъезда, Петька решился задать мучивший его вопрос. Как можно небрежнее, словно невзначай:

— Ну… и какие будут репрессии?

— А ты как думаешь?

— Не знаю… Тебе виднее… — скромно потупился Петька. — Ты же отец…

— А ты ждешь репрессий?

— Вроде как… положено, — вздохнул мальчишка.

— А если я велю со двора носа не высовывать и гулять только до девяти?

— Все лето? — ужаснулся Петька.

— Так август уже…

— Все равно! Целый месяц!

Он подумал и решил, что еще легко отделался. Поэтому скорчил серьезную рожицу и быстро добавил:

— Я согласен.

Просто гора с плеч свалилась… Кажется, обошлось…

— Хорошо, Ирочка! Еще немного, и ты будешь в полной форме! — похваливал Ирину Константин Иннокентьевич. — Я рассчитал нагрузку так, что к осени у тебя будет самый пик…

Ирина только усмехалась про себя: он рассчитал! Можно подумать, это он содрал с нее гипс, поставил на ноги, что это он плакал от боли, заставляя себя совершать невозможное…

Но все равно приятно, что тренер уверен в ее победе на чемпионате мира. Ирина и сама была абсолютно уверена.

Кто знает, может, если бы не травма, она не смогла бы Открыть в себе новый, неизвестный резерв выносливости и стремления всем доказать, что рано еще сбрасывать ее со счетов?

Зато на Вику Костик орал так безобразно, что Ирина не выдержала и вступилась за девчонку:

— Это я показала ей этот выпад.

— Но она его не отработала! — тут же нашелся тренер. — Не знаю… Может, я погорячился, заявляя Соболеву на такой ответственный чемпионат?

— Вы ее просто загоняли, Константин Иннокентьевич, — едва сдерживаясь, заметила Ирина. — Так она выдохнется к осени.

— И что ты предлагаешь? — взвился он. — Предоставить Соболевой отпуск? В самый разгар? Сборы на носу!

— Ну и что? Неделя передышки не повредит.

— Нет-нет, — испугалась Вика. — Я не устала. Я учту все замечания…

Ирина с какой-то жалостью смотрела, как худенькая — кожа да кости — Вика одевается после душа. Даже под глазами у девчонки появились синие круги… А ведь совсем недавно ее упругим щечкам можно было позавидовать — кровь с молоком…

Бедная фаворитка, усаженная на пустующий трон королевы — и безжалостно низвергнутая вновь на самую нижнюю ступеньку…

— Ты себя плохо чувствуешь? — спросила Ирина.

— Нет, — быстро сказала Вика. — Все хорошо.

— Но ты правда какая-то вялая… Я же вижу.

— Все нормально.

Вика отвернулась и стала натягивать узенький кокетливый сарафанчик. Потом, обдумав что-то, вновь повернулась и в упор глянула на Ирину.

— Ты серьезно говорила насчет недели? Чтоб мне отдохнуть?

— Абсолютно, — подтвердила Ирина. — Если мы вдвоем на Костика насядем, он сдастся.

— А я… потом в ритм войду?

— Наверстаешь. Я вон месяц провалялась, — подбодрила Ирина. — И ничего, как видишь.

— Тогда… Поговори с Костиком. Ты его убедишь. — Она вздохнула и неслышно добавила: — Недели мне хватит…

Выйдя из ворот спорткомплекса. Вика бросила быстрый взгляд в сторону и почему-то заторопилась:

— Ладно, мне пора… Меня ждут…

Какая Ирине разница, кто поджидает после тренировки молодую симпатичную девушку? Она бы и внимания не обратила на то, что Вика торопливо оглянулась и уселась в новенькую, недавно купленную машину Андрея Галибина, если бы рядом с ней не стоял на стоянке у ЦСКА знакомый до боли «сааб»…

Ирина круто повернулась и размашисто зашагала в сторону метро. Она не оглядывалась, она спиной чувствовала, как что-то невидимое, словно волна горячего воздуха, приближается к ней, неумолимо сокращая расстояние…

Шагов не слышно… Только поток неизвестных науке частиц пронизывает все ее тело… и это излучение всесильнее, все нестерпимее…

Ирина резко остановилась и обернулась.

Лицом к лицу с ней стоял Владимир.

— Ты за мной гонишься? — Она вскинула голову и глянула на него в упор.

— А ты убегаешь? — ответил он вопросом на вопрос.

Опять за свое?!

Она независимо пожала плечами:

— Я не знала, что ты здесь.

— А почему повернулась?

— Инстинкт.

— Основной, надеюсь? — ехидно уточнил Владимир.

Ирина покраснела так, что крупные веснушки на носу превратились в темно-коричневые кляксочки.

— Что тебе надо?

— Кое-что уточнить…

— У тебя уже была такая возможность, — отрезала Ирина. Но ты ею не воспользовался.

Странно, но внутри не было больше возмущенного чувства оскорбленного достоинства, не было злости и обиды… Просто ощущение жестокой несправедливости…

Пускай он не обманывал се… Допустим… Она сама напутала, нафантазировала… И даже ревность его можно понять… Но почему так безжалостно упрекает ее в неведомых ей грехах самый близкий человек, который должен был бы поддерживать… И почему она должна перед ним оправдываться?

Строит из себя прокурора! Возомнил себя непогрешимым! А сам…

— Нет, я хочу предложить тебе другую тему для обсуждения.

— Вот как? Тогда передай секретарю в письменном виде и в трех экземплярах.

Он резко взял ее за руку и притянул к себе так, что Ирина едва удержалась на ногах.

— Хватит ерничать! Я совершенно серьезно. О чем ты говорила с моим сыном?

— Когда?

— Где ты догнала их? Что там произошло?

Ирина с усилием вырвала руку и разозлилась:

— Ты с себя начни, прежде чем на других нападать! И с чего ты взял, что я кого-то догоняла?

— А как иначе объяснить, что вы вместе вышли из машины?

— С кем?

— Да с Петькой же! — тоже разозлился Владимир.

— Я вообще твоего Петьку не видела, — нахально заявила Ирина.

— Ты хочешь сказать, что мне померещилось?

— Вполне возможно. В Москве полмиллиона рыжих девушек… Так легко обознаться…

— Я тебя узнаю из миллиона, — прорычал он.

От этих слов так сладко замерло в груди… Еще немного, и Ирина растаяла бы… Если бы не его непримиримый тон и не выуженное у нее Петькой обещание молчать…

Он стоит так близко… Она почти касается грудью его груди… А глаза его, зеленовато-карие, по-кошачьи прищуренные, прожигают насквозь… И в них даже видны едва заметные крапинки…

Если бы он догадался просто обнять ее… Может быть, и не нужно было бы больше никаких выяснений…

Но он не догадался.

У Ирины в ушах застучали частые, горячие молоточки… Кажется, он слышит, как неприлично громко колотится о ребра сердце, словно стремится выпрыгнуть из груди…

Если она простоит в такой лишающей воли и разума близости еще хоть мгновение… то сама порывисто бросится ему на шею…

И Ирина отступила.

Впервые в жизни, вместо того чтобы очертя голову броситься вперед, она сделала шаг назад. Один, потом другой… Быстро повернулась и бросилась прочь, словно за ней сам черт гнался…

Глупо… позорно… непростительно…

Но гораздо хуже было бы не совладать с собой!

В глубине души ей хотелось, чтобы Владимир догнал ее, взял за плечи, не дал опомниться и перевести дыхание, и стал таким, как месяц назад: нежным, внимательным, страстным… и немного покровительственным…

Ирина всегда стремилась к самостоятельности и не привыкла принимать чью-либо заботу. Она казалась ей оскорбительной, унижающей ее достоинство…

Но сейчас… так хотелось, чтобы ее успокоили, утешили, развеяли все сомнения и убедили в том, что она единственная и неповторимая… что она нужна как воздух…

А вместо этого Владимир постоянно устраивает ей допрос с пристрастием. Наверное, для того чтобы ему стало легче, нужно найти виноватого… И она лучше всех подходит на эту роль.

Глава 4

СВОЙ ПАРЕНЬ

Зинаида Леонидовна с подозрением косилась на Петьку, послушно поглощающего манную кашу. Может, заболел?

— Ты будешь черный кофе или с молоком?

— С молоком полезнее, — наповал сразил ее ответом Петька.

Зинаида Леонидовна молча поставила перед ним чашку и пошла в кладовую искать в аптечке градусник.

Что-то с мальчиком неладное творится… На улицу не выгонишь. Сидит дома и… книжки читает! Может, перегрелся на солнце?

А главное, Владимир словно и не замечает, какие странные перемены происходят с его сыном.

Да он вообще ничего вокруг не замечает, даже… Зинаиду.

Она вчера пересолила нечаянно суп… Думала, что Петька начнет отпускать подколки и насмешки: влюбилась, дескать! А никто ничего не сказал… Молча съели все до донышка, вежливо поблагодарили и разбрелись по своим комнатам.

Зинаида тоже ушла к себе и долго плакала в подушку.

Тают надежды… будто расплавляет их безжалостное летнее солнце…

А если она уйдет вообще, если ее не будет в их доме, заметят?

…Петька вывалил остатки каши в мусорное ведро и выглянул в окно. Он проделал это с некоторой опаской — боялся, что на знакомой лавочке снова увидит знакомые фигуры Стаса и Лехи.

Он не сомневался, что парни вернутся, чтобы докончить начатое… Ведь он единственный свидетель…

Впрочем… не единственный…

Его рыжая спасительница — Петькин последний надежный гарант. И именно она сейчас сидела на лавочке, искоса бросая взгляды на их окна…

Петька пулей помчался вниз, едва не сбив с ног вышедшую из кладовки Зинаиду Леонидовну с градусником в руках…

Ирина знала, что Владимир на работе, но опасалась, что может встретиться нос к носу с его массивной домработницей.

Властная дама не могла не запомнить рыжую соперницу, учинившую в их квартире такой разгром…

Но, на ее счастье, из подъезда вылетел Петька. Он подбежал к лавочке и на ходу бросил Ирине:

— Пошли!

Словно был уверен, что никого, кроме него, она не может здесь поджидать.

Здорово, что эта рыжая умеет понимать с полуслова!

И здорово, что она разговаривает с ним, как с равным!

Петьке нравился даже этот заброшенный, глухой уголок пыльного сквера, куда они забрались, поминутно оглядываясь, словно два заговорщика-конспиратора.

Ирина оседлала верхом поваленное дерево, а Петька расположился точно так же к ней лицом.

— Покурим? — по-свойски предложил он, вынимая из кармана пачку «Президента».

— Не курю, — улыбнулась Ирина.

Однако она не добавила в зубах навязшее: «И тебе не советую». И Петька, тут же вспомнив о ее спортивных нагрузках, сказал понимающе:

— Дыхалку бережешь…

Ирина кивнула и серьезно сказала:

— Я тебе помогла?

— Ну?

— Теперь твоя очередь.

— Да я… Что угодно… — с готовностью вскинулся мальчишка.

— У тебя хорошая память?

— Да вроде не жалуюсь, — удивился он.

— Надо мою Мотю отыскать, — вздохнула Ирина. — И этих двоих… как их звали?

— Стас и Леха…

Петька был шокирован. Она собирается… Вот это да!

А он просто трус. Боялся, что парни станут его искать, выслеживать… Сейчас из беззащитного, затравленного зайца он сам может превратиться в гончую!

Но ведь это опасно… Не думает же рыжая, что она второй раз сумеет справиться с двумя амбалами?!

Как бы то ни было, Петька отправится с ней! По крайней мере — двое против двух…

Вот только куда? Он так до обидного мало знает о своих так называемых друзьях!

— Вспоминай, — велела Ирина. — Все, что можешь, все детали…

И Петька напряг размякшие за каникулы от безделья мозги.

Ирина ждала, не скрывая нетерпения, притопывала ногой, словно уже была готова сорваться с места, едва Петька вымолвит заветное слово.

— Подмосковье — это точно, — наконец изрек он. — Они говорили про Балашиху… Там, кажется, Стас живет…

— Еще, — торопила Ирина. — Балашиха большая.

Можно подумать, так легко сообразить и вычленить из всяких бесполезных разговоров то, на что и внимания-то не обращал! Сама бы попробовала!

— Они в деревню ездили… На Медвежьи озера… К чьей-то бабке…

— Какую деревню? Как называется? Чья бабка? Фамилии знаешь? — засыпала его вопросами Ирина.

— Загорск… — неуверенно выдавил Петька.

— Загорск в другой стороне, — оборвала рыжая. — Два по географии.

Петька обиженно шмыгнул носом.

— Там воинская часть рядом. Они как-то с солдатами надрались до зеленых чертиков, — припомнил он.

Ирина вскочила и решительно тряхнула рыжей гривой.

— Ладно, на месте разберусь!

Петька тоже вскочил, отбросил сигарету и глянул на Ирину исподлобья:

— Что значит «разберусь»?!

— А что?

— Я с тобой, — непреклонно заявил он.

Ирина присвистнула:

— Ну уж нет! Не детское это дело!

— И не женское! — парировал мальчишка.

В конце концов он был мужчиной!

А к тому же моментально придумал, как стать для нее необходимым, чем купить авантюристку-фехтовальщицу…

— А если драться придется? Чем? Пальцем? — прищурился он. — А у отца на стене…

Ирина поняла с полуслова. И глянула с уважением.

— А ты сумеешь… взять… незаметно?

— Спрашиваешь! — Петька гордо расправил плечи.

Ее глаза загорелись холодными яркими огоньками.

— Мне тогда саблю…

— Знаю, — ухмыльнулся Петька. — Ту, которой ты нашу люстру…

— Ага, — фыркнула Ирина.

— Жди здесь. Я мигом слетаю!

Он отбежал и с подозрением оглянулся на Ирину. Не смоется без него? Не обманет?

Да нет вроде… Стоит, смотрит в землю, словно что-то обдумывает… И потом, она же ждет саблю!

Петька припустил обратно к дому со всех ног.

Он не знал, что Овны могут стремительно и бесповоротно менять только что принятые решения.

…Зинаида Леонидовна слышала, как громко хлопнула входная дверь. Слышала, но не вышла из своей комнаты.

Впрочем, ведь по-настоящему эта комната была не ее…

Она постепенно перетащила сюда почти все свои вещи, ей позволяли здесь ночевать, чтобы ребенок не оставался один в доме, если Владимир уезжает в командировку или задерживается допоздна на работе… Но принадлежало это временное пристанище не ей, а семейству Львовых.

А хуже нет для женщины, когда она начинает считать временное постоянным, а потом с ужасом понимает, как ошибалась…

Зинаида тщательно и аккуратно упаковала свои вещи.

В этом доме с ней абсолютно не считаются, смотрят как на пустое место! Как… на прислугу… А этого ее гордое и самолюбивое сердце вынести просто не могло.

Думают, что она вечно будет изгибаться в поклоне, предупреждать все желания, стараться угодить и ворковать униженно: «Чего изволите?»

Нет! Не такую постыдную роль должна исполнять такая женщина, как она. Несравненная, незаменимая женщина!

А вот она возьмет и уйдет! Исчезнет… растворится в воздухе.

Что вы тогда запоете, неблагодарные мужики?!

Задохнетесь в пыли, закопаетесь в горе грязной посуды, взвоете от голода, будете по три дня носить одни и те же рубашки!

Тогда вы сразу поймете, что значит для вас Зинаида Леонидовна… Зина… Зиночка… неоценимая Зинуля…

Что имеем — не храним, потерявши — плачем… Народная мудрость.

Вот тогда гордый, барственный Владимир Павлович… Володенька… самолично прибежит в ее уютную отдельную квартирку и будет на коленях умолять вернуться.

И будет истосковавшимися глазами смотреть на ее вымытые до блеска полы, на начищенные кастрюли, будет вдыхать с упоением дразнящий аромат сдобных пирогов с ягодами… И на нее, прекрасную и гордую, будет смотреть с обожанием…

Но Зинаида останется непреклонной. Нет, она, конечно, позволит себя уговаривать, выслушает все его горячие признания… Но вернется только после того, как он выполнит ее условия.

И первое из них — непременная регистрация их отношений. Непозволительно взрослой женщине жить с мужчиной в одной квартире на глазах у ребенка…

В какое положение ставит ее Владимир перед своими товарищами, перед многочисленной родней… да даже перед сыном?!

В общем, или все — или ничего!

Зинаида Леонидовна шла ва-банк. И была уверена, что непременно выиграет!

Иначе… зачем было бы все это затевать?

Проклятая дверь хлопнула от сквозняка. Зинка вечно проветривает, считает, что свежий воздух помогает дольше сохранять кожу молодой…

Вот дура! Какой свежий воздух рядом с Садовым кольцом?! Гораздо полезнее подышать под выхлопной трубой…

Петька на цыпочках скользнул в отцовский кабинет и снял с ковра легкую сабельку и тяжелый палаш. Ничего, что он с трудом удерживает его в руках! Можно ухватиться двумя ладонями, размахнуться с усилием… Зато потом какой удар получится!

Он попробовал перед большим зеркалом. Поднял палаш, закинул руки за спину, изогнулся дугой… и со всего размаху обрушил страшное оружие… прямиком на зеркальную поверхность…

Он не рассчитал… Клинок оказался слишком длинным…

Оглушительный звон разбитого стекла…

Мамочки! Сейчас ворвется Зинаида…

Петька быстро повесил все на место и неслышно юркнул в свою комнату.

А там… как пятилетний ребенок, залез под кровать…

Пусть думает, что это от ее идиотского сквозняка! Пусть ищет виновника… Его нет дома.

Надо выждать, пока Зинка приберет осколки, а потом повторить попытку.

Зинаида Леонидовна прекрасно слышала и звон, и грохот, и торопливые шаги, и шорох, словно по паркету протянули тяжелый куль с картошкой…

Но она даже не подумала сдвинуться с места. Пусть сами убирают.

Она вынимала из большого раздвижного шкафа свои платья… Из шкафа, стоящего в спальне Владимира… Либо она вернется сюда полноправной хозяйкой, либо…

О том, что может быть в противном случае, думать не хотелось.

И все же Зинаиде Леонидовне было горько. Владимир Павлович за все время даже не обратил внимания на то, что ее вещи соседствуют с его… И также не заметит, что их не стало…

Он уже несколько месяцев с ней просто не разговаривал, как бывало… не расспрашивал о жизни, не обсуждал ее планы по переоборудованию кухни или кладовки.

Владимир Павлович ее просто не замечал. Вежливая холодная улыбка на лице с тем же успехом могла быть адресована совершенно незнакомому, случайному человеку, или аквариуму с золотыми рыбками, или любимой коллекции оружия…

Уже задолго до этого кардинального решения Зинаида стала для него пустым местом…

И тайный, подспудный страх закрался в ее душу… А что, если он вообще не заметит ее исчезновения?

Но Зинаида Леонидовна подавила недостойные опасения. Да куда он денется?!

И она благоразумно упаковала в объемистый чемодан только летние наряды, оставив в шкафу и кожаный плащ, и волчью шубу. Зачем зря таскать, если она все равно вернется?

Вот только с любимой косметикой она не могла расстаться даже на сутки. А баночек и тюбиков оказалось столько, что они заняли еще один огромный чемодан.

Зинаида Леонидовна легко подхватила свои чемоданы, проявив недюжинную силу, выпрямила спину и гордо, с чувством собственного достоинства неспешно прошествовала по коридору.

Петька удивленно прислушался к тяжелым удаляющимся шагам и высунул голову из-под кровати.

Странно… Зинка даже на шум не прибежала… Может, глуховата стала? И куда это она направилась средь бела дня? А! В соседний салон прикупить себе очередное приворотное зелье!

Ну и очень хорошо! Можно считать, что ему повезло. Теперь надо поторапливаться, а то Ирина уже долго ждет!

Он быстро схватил саблю и палаш, сунул их в хозяйственную сумку, с которой Зинаида ходила за покупками, и, не в силах дожидаться лифта, помчался по лестнице вниз, прыгая через две ступеньки.

Ему повезло. Золотистый отцовский «сааб» заруливал во двор как раз тогда, когда Петька успел завернуть за угол, сокращая путь к скверику через проходные дворы.

Сейчас, рыжая! Твой верный оруженосец спешит со всех ног.

Вдвоем они — сила! Вдвоем они горы сдвинут!

Как здорово, что рыжая оказалась хорошим парнем, своим в доску!

Глава 5

ОБМАНЩИЦА

Владимир вернулся сегодня непривычно рано. После нелепого, дурацкого разговора с Ириной все из рук валилось.

Он не мог сосредоточиться на делах, тупо смотрел в платежки и приходные ордера, потому что перед глазами нахально подпрыгивали огненные завитки Ирининых волос, а в ушах все еще звучал се насмешливый и непримиримый голос…

Владимир собирался припереть обманщицу к стене, выяснить…

Да нет, совершенно не то, куда она торопилась, и чем занимается, и как живет — это ему совершенно неинтересно! Он хотел знать, что за тайны у нее завелись с Петькой. Ведь оба же откровенно врут!

И он имеет на это право — в конце концов, это его сын!

А проклятая ревность, как выяснилось, имеет свойство разрастаться и распространяться на все, как раковая опухоль…

И Владимир с раздражением ловил себя на мысли, что ревнует Ирину даже к Петьке…

Было мгновение, когда она стояла в такой опасной близости, что он едва удержался, чтобы не обнять ее…

И когда она уходила, независимо впечатывая в асфальт мягкие подошвы кроссовок, ему хотелось одним прыжком догнать ее, повернуть, запечатать язвительно кривящиеся в усмешке губы поцелуем…

Хорошо, что он сдержался. Как глупо он бы выглядел после ее гневной отповеди…

Владимир не мог спокойно думать об Ирине. Возмущение закипало каждый раз, когда, словно черт из табакерки, выскакивали воспоминания…

Раньше он считал себя виноватым. Теперь виновна она.

Но странная штука — и теперь Ирина явилась к нему в кабинет обвинять. Словно он ее бросил, а не она нагло, на его глазах продолжала отношения со своим спортивным любовником!

Гадкое чувство… Не думал Владимир, что эта девчонка может быть так расчетлива… Принимала его ухаживания, его… потому что знала, что он богат, что он спонсор больницы, что… он замнет дело о ее вине в роковой аварии…

Ни одному ее слову верить нельзя. Она смотрела такими ангельски чистыми глазами, так порывисто лепетала любовные признания… что Владимир забыл о своей обычной осторожности…

Все слетаются на его деньги, как мотыльки к яркой лампе. Казалось, Ирина единственная, кому это безразлично, кому нужен именно он…

Она говорила ему о его теплых, надежных руках… просила удержать ее рядом, сжать покрепче, не отпускать… А сама попутно продолжала встречаться с прежним возлюбленным…

Как же они, наверное, смеялись вдвоем, кувыркаясь на продавленном диванчике… Издевались над стареющим тупицей, над недалеким денежным «папиком»…

Владимир скрипнул зубами.

И после всего этого она еще смеет его обвинять?! Она считает, что он должен сделать вид, что все нормально? Решила, что обрела над ним полную власть?

И еще хватает наглости беспардонно врываться к нему и упрекать… Да еще задавать дрожащими пухлыми губками наивный вопрос: «Ты меня любишь?»

Он любит. Но это ровным счетом ничего не значит. Он сильный человек и сумеет справиться со своей слабостью…

— Зинаида Леонидовна! — позвал он с порога, удивляясь, что никто не спешит ему навстречу с мягкими шлепанцами в руках.

И из кухни не доносится привычный перезвон посуды и ароматные запахи домашней еды…

Похоже, никого нет…

Владимир обошел все комнаты, заглянул к Петьке… и вздохнул с облегчением. Слава Богу, никто не будет мешать, назойливо зудеть над ухом, обиженно поджимать губы, когда он вежливо откажется от обеда…

Можно спокойно запереться в кабинете, закурить крепкую сигару… и подумать… о ней.

Он запрещал себе это делать, но… запретный плод сладок…

Владимир уселся в вертящееся кресло, отрегулировал наклон спинки, достал из деревянного ящичка толстую ароматную сигару и поискал глазами ножичек для обрезки.

Черт! Наверное, опять Петька утащил. У него просто мания — уже целую коллекцию собрал из перочинных ножиков, декоративных финок с выкидывающимися лезвиями и…

При мысли о Петькиной коллекции Владимир машинально мельком взглянул на свою… И похолодел.

Два зияющих пустых места на персидском ковре. Одно от сабли, другое от палаша…

Он сразу же вспомнил зеркальные осколки в углу за дверью, на которые не обратил внимания, проходя в комнату…

Что здесь было? Драка? Ограбление?

В памяти всплыла и другая картина, на которую Владимир пять минут назад не обратил особого внимания: Петька с тяжелой хозяйственной сумкой воровато оглянулся и метнулся в глубь проходного двора…

Она запечатлелась перед глазами как стоп-кадр, так что Владимир мог рассмотреть мельчайшие детали… и особенно — очертания длинных ровных предметов, прорисовывающиеся сквозь тонкий дерматин… Силуэты палаша и сабельки…

Этого еще не хватало! Снова-здорово! Опять иметь дело с майором Ковалевым?!

Петька сам нарывается на неприятности… Зачем утащил? Хочет продать? Как тот старинный мушкет? Ушел из дома? По ведь Владимир последнее время старался быть терпеливым и покладистым, прощал все его дурацкие выходки…

Куда он мог пойти? Через дворы надо бежать минут десять, пока не упрешься в дальний угол сквера… Если бы Петька собирался куда-то в другое место, то свернул бы к метро или троллейбусу… А эти запутанные дворики московского центра, как ни странно, не сообщаются ни с какими видами транспорта…

Владимир бросил сигару обратно и выскочил из дома. «Сааб» домчит его до последней арки проходных дворов за несколько минут. Вот там он и будет поджидать своего сынка…

Поворот на Садовое, с него в переулок, потом в другой… и он уже мчится вдоль решетчатой изгороди сквера…

А вдалеке между кустами мелькает знакомая фигурка, согнувшаяся под тяжестью сумки с похищенным…

Владимир резко затормозил, выбрался из машины и одним прыжком преодолел чугунную решетку изгороди.

Домашние мягкие тапочки свалились с ног… Дьявол! Впопыхах он даже не успел переобуться…

Шаркая тапками, Владимир мчался по аллее, которая делала поворот и оканчивалась густыми зарослями черемухи.

Ну и оружие! Сила! Руки отваливаются… Еле дотащил…

Неимоверно довольный собой, Петька раздвинул сплетенные ветви черемухи и выбрался на крошечную вытоптанную полянку с поваленным деревом посередине.

— Во! Гляди! — с ходу выпалил он. — Клево?

Но на полянке никого не было… Рыжая как сквозь землю провалилась…

— Ир! — на всякий случай позвал Петька, отказываясь поверить в предательство.

Она смылась. Не дождалась. Вернее, спровадила его, как последнего несмышленыша, а сама отправилась на поиски его врагов…

Но это его враги! И он должен был бы расправиться с ними!

От горького, обвального чувства несправедливости Петька уселся на поваленный ствол, бросил у ног тяжелую сумку и заплакал, как маленький…

Ничего… это не стыдно… никто же не видит…

— Ты здесь? Вот и прекрасно! Не ожидал?!

С такими восклицаниями Владимир появился перед своим блудным сыном. И весь он излучал праведный гнев и возмущение…

Но заготовленные слова и упреки застряли в горле.

Петька сидел, опустив голову на руки, и жалобно всхлипывал…

— Сын! Что с тобой?! Ты скажи… Кто тебя… Кто?!

Владимир тряс его за плечи, чувствуя, что убьет того подонка, который мог так обидеть его несчастного ребенка…

От эмоций, которые он испытывал минуту назад, и следа не осталось. И про похищенное оружие Владимир забыл начисто, хотя оно покоилось в сумке прямо у его ног.

— Она… — в голос ревел Петька, как в детстве уткнув голову Владимиру в живот. — Она… сама…

— Кто «она»?

Владимир похолодел от предчувствия, потому что у него местоимение «она» ассоциировалось только с одной-единственной представительницей женского рода…

— Рыжая… Она меня бросила… А я ей…

Ирина бросила Петьку? Что за чушь!

Но с некоторых пор Владимир был готов поверить в любую нелепицу, связанную с этой женщиной. От нее всего можно ожидать!

— …сабельку… — бессвязно бормотал Петька.

— Ах, так это ей! — воскликнул Владимир.

Совсем все смешалось… Полная каша в голове… На черта Ирине сдалась его сабля? И почему она обидела Петьку? Мало ей его, Владимира, страданий?

А Петька дальше молол совсем чепуху… Бред какой-то…

— Я с ней… Она теперь одна… — И совсем уж страшное и непонятное: — Ее же убьют…

Владимир тряхнул мальчишку с такой силой, что у того резко мотнулась голова и клацнули зубы от неожиданности.

— Прекрати истерику! — рявкнул Владимир. — Ты же мужик! Не ной! Кто ее должен убить?! Ну-ка выкладывай!

Глава 6

ОДНА ЗА ВСЕХ

Ирина и не думала ждать Петьку.

В интернате у них был непреложный закон: на все разборки старшие отправляются без малышей. Не хватало еще, чтобы она мальчишку подвергала смертельному риску!

Все-таки наука, преподанная ей Тамарой Степановной, не пошла впрок. Двоечница Ирина не усвоила урок.

Один за всех. И все за одного.

Когда-то она протестовала против окончания мушкетерской клятвы, признавая только первую формулу: один за всех!

Так это и осталось в подсознании и прорвалось наружу только теперь: одной ей будет легче. Одна она справится.

Ирина с трудом уговорила водителя остановленной «Волги» отправиться за город без адреса, на деревню к дедушке… Вернее, к чьей-то неведомой бабушке…

Надо же! У этих подонков тоже бывают бабушки!

Нахальный шофер нюхом учуял, что клиентке это нужно позарез, и загнул немыслимую сумму за услуги.

Ирина согласилась, не раздумывая. Разве деньги имеют значение? Надо действовать не медля ни секунды!

Она вспоминала затравленный, испуганный взгляд Петьки и то, как он поминутно оглядывался, пробираясь с ней в скверик… Как бы мальчишка ни хорохорился, ей-то заметен подавляемый панический страх, застывший в нем.

— Ты сказала, в Балашиху, а Медвежьи озера по Щелковскому, — недовольно заметил водитель, выкручивая руль, чтобы повернуть обратно…

— Ну… давайте по Щелковскому, — решила Ирина.

Она внимательно вглядывалась в мелькающие вдоль трассы совсем деревенские домики с палисадниками…

Здесь? Нет? Петька говорил, что рядом воинская часть…

— Развилка, барышня… — «Волга» притормозила. — К озерам сворачивать?

— А здесь есть воинская часть?

— Есть. Несколько. Какая нужна?

— Я не знаю…

— Думай. Ты к Медвежьим говорила. Я довез. Можешь выходить или накинь полтинничек…

Проучить бы этого нахала! Но, к сожалению, Ирина сейчас от него зависит…

— Накину. Только и ты соображай, — резко ответила она. — Что-то такое… вроде Загорска…

— Эк махнула! — фыркнул он. — Но можно и в Загорск. Тогда еще двести, и деньги вперед.

— Мне туда не надо! — разозлилась Ирина.

— А куда тебе надо? Сама не знаешь! Плати и вылазь, наездились!

И тут…

Нет, такое бывает только в кино… В жизни не может быть таких совпадений…

Со стороны Медвежьих озер на полной скорости вылетела… ее красавица «хонда», ее Мотя…

И хотя ее оседлал незнакомый парень, и несмотря на то, что он обогнул «Волгу», пересек шоссе и умчался по развилке в другую сторону, Ирина сразу поняла, что ошибки быть не может.

«Я тебя узнаю из миллиона», — сказал ей Владимир. Вот и она из миллиона, даже из миллиарда похожих сверкающих «хондочек» узнает свою любимицу.

— За ним! — коротко скомандовала Ирина и пружинисто наклонилась вперед, словно тоже мчалась на мотоцикле.

Как он газ выжимает?! Козел! Газует и газует… Совсем угробит Мотеньку…

Ирина с болезненным чувством наблюдала за юркой фигуркой на мотоцикле. Чужой гаденыш на ее Моте! Это все равно что любимого отдать первой встречной!

Мотоциклист мчался впереди, не замечая, что его преследует «Волга». Он не ждал никакой погони. Вот он свернул на узкую дорогу, ведущую через поле, вот запетлял по лесу…

Вскоре Ирина увидела справа желтый бетонный забор воинской части… Ага! Все верно!

Парень проехал мимо КПП, махнул кому-то, поддал газу, свернул с асфальта и помчался по узкой деревенской улочке.

«Волга» тоже повернула за ним.

Парень оглянулся, но не придал странному преследованию никакого значения. Мало ли машин ездит!

Вот и приехали… Он лихо затормозил возле большого добротного дома, отгороженного от улочки высоким забором, и крикнул:

— Леха!

Шофер едва успел остановиться в полуметре от него.

Калитка скрипнула… и из нее появилась массивная фигура с перевязанной головой. Правую ногу, обутую в огромный гипсовый валенок, забинтованный инвалид держал на весу впереди себя, по-птичьи прискакивая на левой…

— Ага, гад! Попался!

Ирина, словно разъяренная фурия, выскочила из кабины и молнией метнулась к Лехе. Изо всех сил она ткнула его кулаками в грудь, и великан не удержался на одной ноге, покачнулся и рухнул навзничь, едва не повалив забор.

— Ты чего?! Идиотка! — соскочил с мотоцикла незнакомый парнишка и набросился на Ирину.

Она ловко нырнула под занесенную для удара руку и вцепилась ему в волосы.

Увидев такую потасовку, водитель «Волги» быстро дал задний ход, развернулся и был таков, от греха подальше… Даже деньги забыл взять.

— Отцепись, дура! — взвизгнул парень. — Леха, чего она?!

Разглядев Перед собой девчонку, он мужественно решил не связываться с ней, только закрылся локтями и отступал к соседней калитке.

— Все, Леха… Мотоцикл я вернул… Спасибо… — бессвязно бормотал он, нащупывая одной рукой щеколду. — Пока!

И с облегчением захлопнул свою калитку перед носом у Ирины.

Обратив одного противника в бегство, она вернулась к поверженному Лехе и застыла перед ним, гневно раздувая ноздри.

— Вставай, скотина! Я лежачих не бью!

Леха с трудом подтянулся вверх и жалобно поморщился от боли.

И тут из распахнутой калитки выглянула милая румяная старушка в чистом белом платочке.

— Лешенька, — певуче пропела она. — Что ж ты гостей у двора держишь? Приглашай девушку в дом…

— Сейчас… бабуля… — ломким басом выдавил Леха, послав Ирине отчаянный, умоляющий взгляд.

Но старушка уже сноровисто ухватила Ирину за руку, почти насильно втягивая во двор.

— Вы проведать Лешеньку пришли? А он давеча у нас покалечился… С крыши упал… Они со Стасиком его деду в Балашихе крышу чинили… А вас как звать-величать?

— Ирина…

Леха натужно сопел за ее спиной и выразительно покашливал.

Ирина не могла прийти в себя от удивления. Все ее планы разом смешались и рухнули… И что делать дальше?

Еще, чего доброго, эта хлопотливая бабуля заставит ее чай пить со своим внучонком-убийцей…

А убийца скромно потупился и пробубнил:

— Ты иди, бабуль… Мы тут сами… Она ненадолго…

— Еще чего выдумал! — всплеснула руками старушка. — Я сейчас чайник поставлю… Как кстати с утра пирожков напекла!

«Ну вот… — обреченно подумала Ирина. — Точно… чай».

Язык не поворачивался объясняться с негодяем при его бабушке. Жалко старушку… Знала бы, с какой крыши сверзился ее ненаглядный Лешенька!

Ирина так и не решилась сказать правду. Промямлила вместо этого:

— Да… я спешу… Я только мотоцикл свой хотела забрать… — Она покосилась на верзилу и с усилием выдавила: — У Леши…

— Так это ваш разве? — изумилась бабуля. — А Лешенька сказал, что у мальчика одного на время взял…

— Я у мальчика, а мальчик у нее… — неловко пробормотал Леха. — Какая разница, ба? Ты иди, у тебя варенье на плите…

— А ты яблочек еще почистил?

— Почистил… — Леха покосился на Ирину и мучительно покраснел.

Но старушка не спешила оставлять их одних. Она умиленно оглядывала Ирину.

— А я и не знала, что у тебя девушка такая симпатичная! Что ж ты ничего не говорил? А вам, Ирочка, не страшно на таком чудовище ездить?

— Мне вообще ничего не страшно, — заявила Ирина, послав в Лехину сторону выразительный взгляд.

— А вы, Ирочка, чем занимаетесь? Учитесь?

— Я чемпионка страны по фехтованию, — без ложной скромности объявила Ирина.

Леха как-то странно булькнул горлом и сдавленно протянул:

— А… э… ага…

Ирине даже начинала нравиться эта странная ситуация. Проклятый бугай трепетал как осиновый лист, боясь каждого ее неосторожного слова…

— А что, Стасик тоже упал? — невинно осведомилась Ирина.

— Да, — подтвердила старушка.

— И сильно?

— Открытый перелом руки, — вздохнула бабушка. — И нога тоже перебита… В больнице на вытяжке лежит.

Ирина испытала горделивое чувство удовлетворения, как от отлично выполненной работы.

— Ничего, — ободрила она. — Не будут больше… по крышам лазить.

Леха опять опасливо крякнул.

— Так ведь деду крышу сорвало… — непонимающе вступилась за внука старушка.

— Ага, точно, — кивнула Ирина. — Сорвало крышу.

Она взглянула на перебинтованную голову Лехи и с трудом подавила смех.

— Ну ладно, бабуль… — пробасил внучок, пытаясь оттеснить Ирину к калитке. — Некогда болтать… Она торопится…

— Очень жаль, очень… — Бабуля двигалась за ними следом. — Вы заходите к нам еще, обязательно… Мы будем очень рады…

— Непременно зайду, — пообещала Ирина и с намеком добавила: — Адресок я знаю… Не дай Бог, они еще куда-нибудь полезут… Вдруг еще в машине захотят покататься… А так ведь и разбиться недолго…

— Упаси Боже! — Старушка торопливо перекрестилась.

— Больше не падай, — сквозь зубы процедила Ирина, проходя мимо Лехи к калитке. — Из-под земли достану.

После ее сегодняшнего необъяснимого появления он был готов в это поверить.

Любимая Мотя! Родненькая! Ты соскучилась?

Ирина ласково скользнула ладонями по гладкому рулю, легко вскочила в седло.

Поехали! С ветерком!

Как приятно слушать ровное рычание мотора!

Умница, Мотя! Помогла хозяйке. Сама выехала навстречу и дорогу показала…

Как Ирине было страшно отправляться на твои поиски… И как теперь смешно! Почему страшное чаще всего смешным оборачивается?

Хорошо, что теперь эти сволочи больше не сунутся к Петьке! Теперь они будут дрожать за свою шкуру… Будут зализывать раны…

Как смешно, что здоровенный амбал, поднявший руку на ребенка, боится до смерти свою старенькую бабушку…

Бывают же парадоксы в жизни!

И нервное напряжение разряжается открытым, жизнерадостным смехом.

— Ха-ха-ха…

Ветер относил ее голос назад… Ирине не слышно саму себя… Она мчится на бешеной скорости…

Я справилась! Я одна… Я сумела! И теперь я плюю на любую опасность! И смеюсь над ней… Ха-ха-ха… Ха…

И смех оборвался…

Глава 7

РОКОВОЙ ПОВОРОТ

Владимир с трудом вытряс из рыдающего Петьки признание.

И хотя он был храбрым человеком, но волосы поневоле зашевелились от ужаса…

Ирина! Чертовка! Полезла на рожон! Ее надо спасать!

Смертельный страх за ее жизнь дал когда-то толчок его чувству к ней, пробудил казавшуюся угасшей способность любить…

И такой же страх заставил теперь сбросить ненужную, надуманную шелуху непонимания, ревности, оскорбленного самолюбия… Страх освободил, пробудил с новой силой эту любовь.

Главное, чтобы она была жива! Остальное мелко и ничтожно!

Он затолкал Петьку в машину, и тот с несчастным, перепуганным видом замер на заднем сиденье, чувствуя себя виноватым в грозящей Ирине опасности…

Все-таки Ирина и Владимир были в чем-то похожи. Она сначала действовала, а потом раздумывала — и он тоже сперва понесся по московским улицам на полной скорости, а потом уже стал уточнять у Петьки, куда, собственно, следует держать путь.

К счастью, он прекрасно знал Подмосковье, поэтому на сбивчивый Петькин рассказ отреагировал моментально:

— Не Загорск, а Загорянка. Там поворот с Медвежьих озер. И воинская часть есть. У Розенбаума в Загорянке дача.

Им не пришлось блуждать и путаться, как Ирине, — они ехали наверняка.

Как раз мимо промелькнул высокий бетонный забор воинской части, и Владимир подумал, что надо бы притормозить и расспросить прохожих о парнях на мотоцикле…

Он уже приготовился нажать на тормоз, но замешкался, поправляя сползающий с ноги домашний шлепанец…

И тут из проулка вылетела огненная молния… Ярко-красное пятно с трепещущими на ветру рыжими сполохами мелькнуло перед глазами…

Владимир в последний момент машинально вдавил педаль тормоза до отказа.

Он еще ничего не успел понять, да и предпринять что-либо вряд ли успел бы, потому что раздался оглушительный визг, скрежет… огненное пятно метнулось наперерез… И раздался удар.

Слава Богу, что за долю секунды до столкновения Владимир сумел вывернуть до отказа руль. «Сааб» вильнул, скатился с узкой дороги и затих на обочине.

А перед глазами снова возникла картина, которую Владимир так старался забыть: мигающий глазок светофора… и залитый кровью мотоциклист на асфальте… Вернее, мотоциклистка… Сошедшая с полотен Возрождения… разметавшая по грязной мостовой свои золотые волосы…

Кажется, он закричал…

Или это кричал Петька, вцепившийся в подголовник его кресла? Пронзительно, с леденящим душу ужасом… прямо в ухо…

— Стой! Сто-ой! — отчаянно верещал он, хотя машина и так уже стояла…

Владимир пулей выскочил из кабины и бросился к месту столкновения, ожидая увидеть самое страшное.

Ослепительное солнце резануло по глазам после тенистого полумрака деревенской улочки…

И это солнце вдруг резко увеличилось в размерах, стремительно надвинулось на нее огромным золотистым шаром…

А она летела прямо на него, как глупый, безрассудный мотылек к огню, чувствуя, что сейчас сгорит…

Солнце поглотило ее…

Оно оказалось не обжигающим, а жестким и холодным…

Ирина зажмурилась, отчаянно вцепилась в рукоятки руля… и полетела прочь от него, преодолевая его гибельное, неотвратимое притяжение.

Лежащая на боку «хонда»…

Солнечные блики, отражающиеся от блестящего металла…

Длинная темная извилистая черта тормозной полосы…

Ирина…

Она сидела посреди дороги и внимательно рассматривала правую коленку. Ярко-красная майка обтягивала плечи, а рыжие волосы спутанной гривой падали на лоб, мешая смотреть…

Ирина откинула их тыльной стороной ладони и, прищурившись, глянула на Владимира.

Он стоял против света, и после слепящего солнца его фигура казалась ей просто расплывчатым темным пятном.

— Черт… — как ни в чем не бывало сказала она. — Джинсы порвала…

Лихачка! Сумасбродка! Сорвиголова!

Владимир, не помня себя от радости, подхватил ее, приподнял над землей, прижал к груди…

— Иришка… Солнышко… — бессвязно бормотал он. — Ты жива…

— Конечно, жива, — удивленно сказала она. — Осторожнее, я локоть содрала…

Он нашел этот поцарапанный локоток и покрыл его поцелуями…

— А почему ты в домашних тапочках? — спросила Ирина. — У тебя здесь дача?

Вместо ответа Владимир молча взял ее на руки и понес к машине.

Почему я не удивляюсь? Словно все происходит именно так, как должно быть… Только позже на полгода…

Это судьба немного ошиблась, поторопилась столкнуть нас на роковом повороте в День смеха, в тот день, когда мне исполнилось ровно двадцать…

Это просто насмешка… Шутка такая… Судьба любит подшутить над людьми…

Или же фортуна все рассчитала верно, а это мы, глупцы, не поняли сразу, для чего она свела нас в одно время и в одной точке?

Нет… Я не должна была лежать, как гусеница в коконе, в этом противном гипсовом саркофаге. И ни крови, ни боли, ни разочарований не должно было быть…

Первого апреля мне было предназначено просто ушибить коленку. А светловолосому великану надо было просто выйти из машины, подхватить меня на руки и понести… Так, как сейчас…

И все было бы решено сразу — раз и навсегда…

А может быть, это у меня в голове все перепуталось… И за те мгновения, пока я летела навстречу золотому огромному солнцу, мне показалось, что прошло целых полгода. А на самом деле сегодня первое апреля, и я именинница, и столкновение оказалось роковым в самом лучшем смысле этого слова…

Да, это мой подарок на двадцатилетие, щедрый, царский, великолепный…

Мой единственный… И большего я уже просто не могу пожелать…

Владимир не позволил ей оседлать Мотю.

Ирина вела «сааб», с озорным удовольствием поглядывая в боковое зеркало… В нем отражался Владимир, мчавшийся вслед на ее «хонде».

Как уморительно он выглядел на изящной Мотеньке! Массивный великан, решивший покататься на детской игрушке… Да еще в дорогом деловом костюме… и в мягких шлепанцах…

Ирина коротко бибикнула, и Владимир тут же посигналил в ответ.

Петька сидел рядом с ней и все еще обиженно косился на Ирину. В его душе боролись противоречивые чувства — непримиримость к ее предательству, радость от того, что она жива и невредима, и гордость за то, что у него теперь есть такая отважная подруга…

— Кончай дуться, — подмигнула ему Ирина.

Петька независимо дернул плечом, словно хотел показать, что выше всяких обид, недостойных настоящего мужчины.

Ему не терпелось узнать, как прошла Иринина встреча с парнями. Судя по тому, что она неслась обратно на своей «хонде», счет оказался в ее пользу…

Ирина не стала томить его и рассказала о переломанном Лехе, до смерти боявшемся своей розовощекой хлопотливой бабули. Да еще показала в лицах, сдабривая язвительными, уморительными комментариями.

Петька хохотал до слез.

Он больше не испытывал ревности к этой нахальной рыжей, которая, судя по всему, вполне может стать ему мачехой…

Петя был мальчиком наблюдательным и прекрасно видел, как отец прижимал к сердцу эту мушкетершу, и как она льнула к нему, и какие отрешенные от всего и несказанно счастливые были у них лица… Они ничего вокруг не замечали… и губы их сами тянулись друг к другу… А потом оба одновременно увидели Петьку, удивились, что он здесь, и отпрянули в стороны…

Ладно Ирина, она не знала, что Петька в машине… Но отец явно позабыл о его присутствии! А это уже что-то значит!

Ну и пусть! Ему не жалко… Пусть себе воркуют…

Только… эта рыжая совершенно не похожа на маму…

Но было бы больнее, если б оказалась похожа… Маме не может быть замены. Она была одна. Единственная. Таких больше не бывает…

А эта другая. А раз так — то, пожалуй, отец не совершает предательства по отношению к ее памяти…

Эти рассуждения были слишком тяжелыми… Лучше не думать об этом. Сейчас хотелось просто веселиться и радоваться, что все обошлось…

Все обошлось… Все хорошо! Все просто прекрасно! Солнце светит… В мире тепло и покой… И на душе так радостно… Хочется петь, кричать, прыгать до потолка… Как на интернатском батуте, на память о котором над бровью до сих пор остался едва заметный шрамик…

А что будет дальше? Лучше не загадывать…

Чтоб не спугнуть судьбу, которая наконец-то расставляет все по своим местам…

Глава 8

БОЛЬШЕ НЕ ОТПУЩУ!

Огромная кровать… Она велика даже для двоих. Потому что они тесно прижимаются друг к другу, сплетают руки, ноги, тела… и занимают совсем мало места…

— Ты моя…

— Мой… мой… — жарко лепечет она в ответ.

— Огонек мой рыжий…

— Горячо?

— Обжигай… Сожги дотла…

— Нет… — счастливо смеется она. — Ты мне нужен…

— Правда?

— Ты опять не веришь?

— Сумасбродка… Амазонка…

— Амазонки убивали мужчин…

— Ну и пусть. Ради этой ночи жизни не жалко!

И Ирина действительно горит, словно объятая пламенем. Только оно не снаружи, а внутри.

Это у нее в груди, в животе расширяется и нестерпимо жжет огромное золотое солнце…

Но это приятная боль… Лучи прожигают насквозь, и ей кажется, что кожа начинает светиться от этих рвущихся изнутри ослепительных вспышек…

Теперь понятно, что значит: светиться от счастья…

А она, как саламандра, горит и не сгорает в этом огне… И просит:

— Еще… еще…

В ней теперь заключена целая галактика. И вспыхивают новые звезды, зажигаются новые солнца… А галактика по всем законам квантовой физики расширяется, стремится выплеснуться за пределы мироздания…

Впрочем, мирозданию не может быть пределов…

Теперь понятно, что значит беспредельное счастье…

— Моя малышка…

— Неправда. Я взрослая женщина.

— Моя женщина… А ты опять со мной споришь?

— Нет… я покорна твоей воле…

— Вот так-то!

И больше не хочется быть сильной и самостоятельной. Хочется покоряться его воле, быть послушным, мягким пластилином в его теплых, надежных руках. Наконец-то можно себе позволить сложить оружие и сдаться на милость победителя…

Теперь понятно, какая сила на самом деле заключается в женской слабости…

— Ты так и не ответил на мой вопрос…

— А разве ты что-то спрашивала?

— А ты забыл?

— Когда?

— Когда мы с тобой вели дуэль из вопросов без ответов…

— Да…

— Не понимаю… Ты на какой вопрос отвечаешь?

— На последний. И самый важный. А разве ты сомневалась в ответе?

— Не так! Подробнее!

— Я люблю тебя.

— А когда ты это понял?

— С первого мига. А ты?

— Не знаю… Наверное, когда увидела твои глаза… Нет, почувствовала на лбу твои руки… Нет, раньше… когда только услышала твой голос… Но я этого тогда еще не осознавала…

Теперь огромная кровать больше не кажется несоразмерно широкой — они заняли ее всю целиком.

И поединок продолжается, просто теперь они борются не друг с другом, а сообща, плечом к плечу, телом к телу, губами к губам…

И в пылу этой упоительной схватки не замечают края кровати и скатываются с постели на пол…

Впрочем, они и падения не замечают… Не стоит отвлекаться на пустяки в самый ответственный, кульминационный момент.

Как коротки летние ночи! Не успели оглянуться, а за окнами уже занимается рассвет. И встает солнце. Протягивает сквозь тяжелые портьеры тонкие золотистые лучики…

Они щекочут кожу, скользят по смеженным векам, пытаются разбудить, напоминают, что начался новый день…

Но спит укрощенный лев, обняв крепко-накрепко пойманную жар-птицу, словно боится, что она вновь упорхнет от него…

Спит отважная воительница, уткнувшись веснушчатым носом в его широкое плечо. И во всем ее теле легкость и невесомость. И наконец-то ей можно расслабиться, почувствовать себя маленькой, беззащитной девочкой…

Как она устала воевать и сражаться… Не женское это дело…

А может, она просто набирается сил для новой битвы?

Петька честно закрылся в своей комнате и носа не высовывал весь вечер.

Он прекрасно понимал, что отец с Ириной уединились в спальне, но ему почему-то очень не хотелось им мешать.

Живое мальчишеское воображение ярко рисовало Петьке картины происходящего там, за запертыми дверями, на широкой двуспальной кровати… Но он испытывал не гадливый, пошленький интерес, не подростковое любопытство, а странную радость… Словно сейчас совершилась наконец высшая справедливость.

Никогда еще он не сидел так тихо, словно боялся спугнуть их, напомнить о своем существовании… Ему не хотелось, чтоб они вновь отпрянули в разные стороны, как тогда, в машине…

И впервые за несколько дней он спал спокойно, а не вскакивал поминутно от кошмарных снов, в которых вокруг его шеи вновь обвивался шнурок, а в глаза целился черный кружок пистолетного дула…

И в доме было так непривычно тихо…

Но ни Петька, ни Владимир даже не заметили, что куда-то исчезла Зинаида Леонидовна.

Глава 9

БЕГЛЯНКА

У кого-то эта ночь стала вершиной счастья, кто-то провел ее спокойно, а Зинаида Леонидовна не могла сомкнуть глаз.

Она беспокойно ворочалась, простыни стали липкими, сбились в комок, и даже открытая настежь балконная дверь не спасала от жары.

Перед самым рассветом ей вдруг ужасно захотелось есть. Она не ужинала, для себя одной готовить совершенно не хотелось.

В темноте Зинаида босиком прошлепала на кухню, отрезала горбушку хлеба, посыпала солью… В большой кастрюле на столе пыхтело, пузырилось, поднималось сдобное дрожжевое тесто.

Она с вечера поставила его на пироги, запланировав любимые Владимиром рыбный, яблочно-смородиновый и капустный.

Вот только… сгодятся ли они? Будет ли их кому съесть?

Подумать только: человек, столько лет проживший с ним бок о бок, куда-то пропал, а он совершенно не волнуется! Хоть бы позвонил, узнал, где она, что стряслось…

Зинаида Леонидовна не заметила, как, задумавшись, съела весь батон.

Надо бы наведаться к ним с утра… Вдруг с Петькой что-то случилось, и Владимиру некогда ей названивать… А ведь ее помощь так может пригодиться.

…Петька вскочил чуть свет и на цыпочках прокрался на кухню. Он тоже проголодался. Зинаидину манную кашу в ведро спровадил, а потом уж было не до еды…

Странно, кастрюльки абсолютно пусты. Блестят, как будто только что из магазина… И в холодильнике, кроме десятка яиц и пакета молока, — шаром покати. Совсем Зинка обнаглела!

Петька, пылая благородным возмущением, прошлепал к ее комнате и громко постучал.

Нашла время спать, когда человек желает подкрепиться! Чего ради он тогда терпит ее присутствие?!

Дверь тихо приоткрылась, Петька просунул внутрь голову и обалдел…

С постели «домомучительницы» снято все, даже простыни, только сиротливо сереет полосатый матрац… И с туалетного столика исчезли баночки и флакончики… и даже нет знаменитой фотографии Клаудии Шиффер…

И самой Зинаиды тоже нет.

Он помчался в ванную — мраморные полочки стеллажей зияют пустыми местами. Только мужская парфюмерия и осталась…

Совершенно забыв о том, что собирался не беспокоить отца и Ирину, Петька опрометью помчался в спальню, ворвался к ним и возбужденно завопил с порога:

— Папка! Зинка сбежала!

Чудесный, прекрасный сон оборвался.

Что случилось? Кто-то пропал? Сбежал? Опять надо куда-то мчаться, искать, спасать?

Ирина открыла глаза и увидела перед собой Петьку.

Она машинально дернулась, натягивая на плечи сползшую простыню, и непроизвольно отодвинулась от теплого бока Владимира.

Тот выпростал из-под простыни руку и снова прижал ее к себе.

— Почему ты так кричишь, сын?

— Зинки нет!

— Ну так что? Почему ты решил, что она сбежала? Может, просто пошла домой ночевать…

— Так вещей нет, па!

— Каких? Наших? Нас что, обокрали? — спокойно и безразлично поинтересовался Владимир.

— Ее!

— А… — протянул Владимир. — Разве это повод для такой паники? Может, мы ей надоели. Устала от нас… — Он повернулся к Ирине и снова свернулся поудобнее, потеряв к беседе всякий интерес. — Ушла и ушла…

— Но я есть хочу! — запальчиво сказал Петька.

— А тебе нянька нужна? Взрослый мужик уже… Сам приготовь.

И в спальне вновь послышалось сладкое, слаженное, сонное сопение.

Против обыкновения, Зинаида не протирала лицо лосьонами и пенками, не делала утреннюю маску, не принимала ванну, а просто плеснула на себя пригоршню воды и небрежно провела по волосам щеткой.

Один пирог уже зарумянивался в духовке, другой подходил на столе, покрытый чистым полотенцем, а третий она украшала резными виньетками из теста: елочками, завитками, змейками…

Зинаида защепила фигурные края пирога… и крупные частые слезы вдруг закапали из глаз на его блестящую, смазанную желтком поверхность…

Насильно мил не будешь…

И ни к чему ее старания. И годы прошли в пустых надеждах… А ведь лучшие, ядреные годы, самый бабий цвет…

Зинаида вдруг ясно осознала, что никто не прибежит за ней вслед, не бросится в ножки, не станет умолять вернуться…

Да и сама она уже больше не сможет стараться ради них, лезть из кожи вон, предупреждать каждое желание…

Они совсем не семья… Они совершенно чужие друг другу люди… Да в старой коммуналке, из которой она выбралась в свою отдельную квартиру благодаря стараниям Владимира, и то жили дружнее…

Зинаида Леонидовна всхлипнула и дала волю слезам, ничуть не заботясь о том, что нос покраснеет и распухнет, а глаза превратятся в заплывшие щелочки…

К чему ей красоваться? И перед кем? И ради чего?

Никому-то она не нужна… Одна на свете одинешенька…

И пироги эти она съест сама! И плевать ей на фигуру!

Неумело управляясь с миксером, Петька взбивал в миске молоко и яйца для омлета. Нежно-желтая жидкость разбрызгивалась вокруг — на чистый пол, на сверкающий кафель…

— Ну-ка подвинься! — велела Ирина.

Она сноровисто протерла тряпкой пол и отобрала у Петьки миксер.

На бледном от бессонной ночи лице ее еще ярче выделялись веснушки, словно и ее Петька умудрился забрызгать омлетной болтушкой…

— Нос вытри, — посоветовал он.

Ирина машинально отерла его рукой, и мальчишка залился озорным смехом.

Сообща они управились с готовкой, сунули сковороду в духовку, перемигнулись и на цыпочках подкрались к спящему Владимиру.

— Подъем! — одновременно гаркнули они во всю мочь в оба уха.

— Что?! Где?! — подскочил он, непонимающе моргая…

Два пятна у его лица — яркое пламя и черный уголек… Два смеющихся лица — оба родные и дорогие… И оба такие лукавые…

— Вот я вас! — прорычал он, обхватил их обоих за шеи и притянул к себе.

Они втроем забарахтались на постели, устроили сумасшедшую кутерьму, разом нарушив строгий Зинаидин порядок.

Кружились над головами перья из разбросанных подушек, опрокидывались стулья, скомкалось под ногами шелковое покрывало…

— Горит! — выкрикнул Петька.

— Туши ее, туши! — азартно подхватил Владимир, пытаясь набросить Ирине на голову простыню.

— Да не Ирка! Омлет! — завопил сын.

…Ну и пусть подгорел! Так даже вкуснее. Зато сделали сами, без чьей-либо помощи!

Как раз обсуждая с гордостью свою нынешнюю самостоятельность, они и вспомнили о Зинаиде.

Владимир поискал в записной книжке ее домашний телефон, набрал номер. Гудки…

— Странно… — протянул он, начиная беспокоиться.

Все-таки человек исчез, не иголка… И тайком, не объяснившись…

Владимир такого не понимал и не принимал, он предпочитал действовать всегда напрямик. Но не бросать же сейчас все ради поисков закапризничавшей Зинаиды!

Хорошо, что есть палочка-выручалочка в лице незаменимого Ивана Алексеевича… Ему-то Владимир и позвонил.

«Жук» с удовольствием вызвался взять на себя обязанность наведаться по месту прописки уважаемой Зинаиды Леонидовны и лично выяснить, что стряслось.

На всякий случай, крякнув и покосившись на Ирину. Владимир сообщил ему координаты частных детективов, которых нанимал для поисков Ирины. Чем черт не шутит, может, пригодятся.

А с Зинаидой Леонидовной сегодня и впрямь творилось что-то необычное. Мало того, что собственный внешний вид ее совершенно перестал интересовать, так еще — о ужас! — случилось небывалое: последний, самый красивый пирог… подгорел.

Это у нее-то! У такой безупречной хозяйки!

Видно, день такой выдался.

Она носилась по кухне с тряпкой в руках, размахивала ею, выгоняя вонючую гарь в распахнутое окно… Даже некогда было к телефону подойти…

И звонок в дверь она тоже расслышала не сразу. Сообразила только, когда он затих, и только тогда метнулась открывать, раскрасневшаяся, растрепанная, с опухшими от слез и дыма глазами.

На пороге стоял Иван Алексеевич.

Почему-то, отправившись на поиски Зинаиды Леонидовны, он облачился в парадный костюм, крахмальную рубашку, а в руках нервно сжимал огромный букет дорогих орхидей.

Сейчас он не был похож на жука, скорее — на забавного, пухленького Винни-Пуха. И совершенно как медвежонок забормотал, бочком протискиваясь в узкую прихожую, тесня дородную Зинаиду Леонидовну:

— Как я счастлив… Наконец-то!

Он восторженно оглядел ее снизу вверх всю — от растрепанной белесой головы, красного, вспухшего носика, высокой объемной груди… до ситцевого домашнего халатика и босых ступней — и выдохнул восхищенно:

— Вы богиня! Венера Милосская… Девушка с веслом!

— Ой, что вы! Что вы! — смутилась она, одернула халатик и спрятала за спину тряпку, приняв позу, точь-в-точь как у Венеры Милосской.

— Вы свободны! — выпалил Иван Алексеевич, словно Зинаида не из домработниц ушла, а получила развод у мужа-тирана.

— Да… — вздохнув, подтвердила она.

— И наконец-то я могу сделать вам предложение!

Зинаида Леонидовна шмыгнула носом, приосанилась и басовито поинтересовалась:

— На каких условиях?

— О каких условиях вы говорите, богиня?! — патетически воскликнул Иван Алексеевич. — Как прикажете!

— Ну, в общих чертах вы в курсе, — с достоинством отозвалась Зинаида. — Не хуже, чем у Владимира Павловича…

— У Владимира?! — задохнулся от благородного возмущения Иван Алексеевич. — Да он просто… изверг! Олух царя небесного! Не оценить по достоинству такую женщину!

— Да, — подтвердила Зинаида и обиженно поджала губы. — Не оценил…

— И слава Богу!

Зинаида Леонидовна удивленно уставилась на него.

— Вы что же… рады?

— Конечно! Я столько ждал… Мне нужны только вы!

Она польщенно зарделась:

— Ну уж… Неужто так трудно найти помощницу по хозяйству?

Тут уж Иван Алексеевич несказанно изумился:

— Да разве такой женщине, как вы, надо проводить свой век в хлопотах по чужому дому?!

— Что-то я не пойму, вы мне какое предложение делаете?

— Руки и сердца…

Иван Алексеевич картинно встал на одно колено и преподнес Зинаиде букет сиреневатых орхидей.

— Вы серьезно? — обомлела она.

— Как вы можете сомневаться? — горячо заверил он. — Я прошу вас стать моей женой. Вы согласны?

Сердечко Зинаиды екнуло от радости, однако неистребимая женская кокетливость не дала ей вот так сразу сдаться.

Она жеманно поджала губки и протянула:

— Ах, это так неожиданно… вот так сразу… Мне надо подумать…

— Сколько угодно, — великодушно заверил Иван Алексеевич и торопливо добавил: — Только недолго!

Конечно же каждой женщине приятно видеть перед собой коленопреклоненного мужчину, однако в этом положении он едва доставал статной Зинаиде до того места, где должна быть обозначена талия. Несолидно как-то…

Она посмотрела на него сверху вниз и решительно потребовала:

— Поднимитесь немедленно. И идемте пить чай.

Зинаида Леонидовна вновь ощущала себя царицей. Она проводила гостя с истинно королевской статью в свои хоромы — крохотную кухоньку.

Вот и пироги пригодились!

Круглое румяное личико Ивана Алексеевича осветилось счастливой улыбкой. Он втянул носом сдобный аромат и просиял, как ребенок.

— Мои любимые… С поджаристой корочкой…

— Вы шутите?

— Ничуть. Обожаю, когда хрустит на зубах…

И Зинаида Леонидовна усадила новоиспеченного жениха на табуреточку, захлопотала вокруг стола, выставляя чашки, варенье, пироги. Да все затейливые, с золотистыми кренделями поверх аппетитной начинки, духовито благоухающие яблоками и смородиной, рыбой и капусткой…

Жених действительно начал с поджаристой корочки и так вкусно хрустел ею, блаженно жмурясь, что Зинаида почувствовала гордость оттого, что угодила даже на такой непредсказуемый вкус.

Она подкладывала гостю на тарелку все новые куски, и они исчезали с фантастической скоростью, даже крошек не оставалось.

Сама же она села напротив, по-бабьи подперла щеку ладошкой, совершенно забыв, что непричесана, что халатик старенький и к тому же пуговица отсутствует на груди, а в открывшемся проеме выступает часто вздымающийся налитой бюст.

Сейчас Зинаида Леонидовна совсем не была похожа на Клаудию Шиффер — простая деревенская баба смотрела с умилением, как хорошо ест ее суженый, и сердце ее наполнялось тихой радостью.

А Иван Алексеевич тихо млел, поглядывая на пышный краешек ее груди, отправлял в рот очередной витой кренделек и не мог поверить в то, что наконец-то отважился покончить с опостылевшей холостяцкой жизнью.

Неужели эта богиня, эта великая, великолепная женщина согласится принять его предложение?!

Столько лет он не отваживался даже заикнуться о своих чувствах и даже в мыслях не допускал, что Владимир Павлович окажется таким идиотом, что упустит выпавший ему драгоценный шанс.

Да как же он не разглядел, не оценил ту, что столько времени жила рядом, бок о бок?!

Большое видится на расстоянии…

Поэтому он встал, церемонно поклонился и поцеловал крупную, натруженную руку Зинаиды.

А она вдруг зарделась и поспешно ее отдернула.

— Ах, что вы! Я без маникюра… и крем не успела…

Она привычно взглянула в круглое, висящее на кухне зеркальце и ужаснулась:

— А глаза-то! О Господи! Я сейчас… — метнулась она к заветным тюбикам. — Подождите…

— Я слишком долго ждал, — последовал решительный мужской ответ. — И мне вся эта штукатурка ни к чему. Я люблю вас, Зинаида Леонидовна… Вот такой… домашней… родной…

И она растаяла в его цепких объятиях… И ничего, что жениху пришлось приподняться на цыпочки, чтобы запечатлеть на ее губах горячий поцелуй…

Она в ответ чмокнула его в лысеющую макушку…

— Вы подумали? Вы согласны?

— Ах… я ни о чем уже не могу думать… — пролепетала Зинаида Леонидовна… — Да…

Иван Алексеевич действительно был незаменимым замом, поскольку всегда умел предусмотреть все до мелочей.

Его машина ждала у подъезда.

Он не любил откладывать дела в долгий ящик, поэтому, едва получив смятенное согласие Зинаиды Леонидовны, через несколько минут уже вел ее под руку к своему лимузину.

А несколько минут Зинаиде удалось урвать для того, чтобы хоть немного привести себя в божеский вид. Легкий макияж, тугой узел на голове — не по годам, несолидно носить распущенные лохмы, как какой-то модельке… У замужней дамы должна быть особенная стать.

Нетерпеливый Иван Алексеевич так бы и повез ее в загс в застиранном халате… Но тут уж Зинаида воспротивилась.

Ее лучший зеленый шелковый костюм сейчас делал ее похожей не на гадюку в блестящей шкурке, а на стройный мощный зеленый росток…

И в душе ее тоже пробивалась сквозь утрамбованную почву новая, свежая, молодая поросль…

Бабье лето на дворе… Последние теплые дни, бурный всплеск природы перед увяданием…

А у нее самый расцвет. Ее бабье лето в самом разгаре…

Глава 10

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

— Ты в отличной форме, Иришка! Мы кучу медалей привезем. А призовой фонд там знаешь какой?!

Константин Иннокентьевич так редко называл ее Иришкой, что Ирина сразу же насторожилась. Что ему надо?

В дверях спортзала маячил Галибин с белобрысой девчонкой из группы юниоров.

И Костик почему-то потащил Ирину к ним.

— Помоги старику, чемпионка. Встань в пару с молодым дарованием. Надо дотянуть девчушку до уровня…

— В резерв? — недоуменно спросила Ирина. — А вместо кого?

Все места в сборной уже давно были определены и расписаны.

Костик с Андреем Галибиным как-то потупились, неопределенно пожали плечами…

— Так… на всякий случай…

Ну, Костика-прохиндея Ирина уже отлично знала: скорее всего, опять увел перспективную крошку из-под носа у вырастившего ее тренера…

Но почему у Андрея блудливо бегают глазки? Его-то Ирина знала получше Костика…

— На всякий случай у меня времени нет, — отрезала она.

— Да, я понимаю… У тебя самой большие нагрузки… Но…

Ирина чувствовала какой-то подвох… Очередную пакость…

Костик явно хочет выкинуть кого-то из команды. Он ничего не делает просто так… Но кто намеченная жертва?

— Кто? — напрямик спросила она. — Или говорите прямо, Константин Иннокентьевич, или я и пальцем не шевельну.

— Понимаешь… — глядя в сторону, протянул Андрей. — Вика приболела… И, кажется, надолго…

— Да, — подхватил Костик. — Вряд ли оправится до Японии…

— Вика? А что с ней?

— Я не в курсе… — торопливо сказал тренер. — Что-то женское…

«Ты всегда не в курсе, — подумала Ирина. — Мы тебе нужны только живыми и здоровыми… Я уже на своей шкуре это испытала. Теперь Вика…»

— В какой она больнице? Я сейчас поеду.

— Она уже дома… — поспешил успокоить ее Костик.

А Галибин вынул из-за спины пакет с апельсинами.

— Мы вот ей гостинец… от команды… Чтоб не думала, что забыли… Так сказать, морально поддержать… — торопливо забормотал Костик.

…Апельсины… От команды… От имени и по поручению… Еще забыли чахлый букетик тюльпанов! Последняя подачка перед тем, как списать в расход… Вычеркнуть из памяти…

Неужели забыли, что я помню ваш профсоюзный подарок?! Я помню!

Ирина вырвала у Андрея пакет и с силой швырнула на пол, так что апельсины раскатились по белым дорожкам золотыми мячиками.

— Жрите сами свои апельсины! — с ненавистью выпалила она.

— Первенцева! Озверела?! — закричал Костик.

А Андрей побледнел и тоже закричал:

— Ты врубись в ситуацию! Дура! Команда же сгорит! Соболева после тебя вторым номером шла!

— Предатели! — зло прищурившись, бросила она им в лицо.

— Нам надо думать обо всех! Об общем деле!

Ирина зажала уши руками и бросилась в раздевалку.

«Единица — вздор! Единица — ноль! Голос единицы тоньше писка…»

Прав был Маяковский, для них каждый человек — ноль, пустое место. Главное — команда… Какое лицемерие!

Каждый мнит себя единицей, единственным и неповторимым.

А по сути получается — ноль. Ты ничто… была — и нету… пустота…

И эту пустоту, не ведая, что творит, с надеждами на лучшее тут же заполняет следующая единичка…

А ты уходишь в небытие…

Нет, ты можешь продолжать жить, ходить по улицам, радоваться теплому солнцу, пению птиц, любви своих близких… Но для тех людей, которых ты считал своей командой, ты уже умер…

Для них тебя просто больше нет.

Дверь Ирине открыл сам папаша Соболев. Он смотрел неприязненно, даже враждебно.

— Если вы опять с апельсинами, то съешьте их сами.

Он хотел закрыть дверь, но Ирина всунула в щель носок кроссовки.

— А что, их уже приносили? — догадалась она. — Галибин?

— Совершенно верно, — сухо подтвердил он.

— Не волнуйтесь, я швырнула их ему в рожу, — с удовлетворением сказала Ирина. — Я сама по себе. А что с Викой? К ней можно?

Он отступил на шаг под ее напором.

— А вы разве не в курсе? Все уже знают…

Холеный, великосветский папаша Соболев мучительно скривился, с трудом сдерживая слезы…

Тут уж Ирина не стала больше церемониться, скользнула мимо, вихрем промчалась по квартире и влетела в комнату Вики.

…— Уходите все! Никого не хочу видеть! Убирайтесь! — Тоненький Викин голосишко был исполнен отчаянной яростью.

И прямиком в Ирину полетела подушка. А следом вазочка с ночного столика. Из вазочки на ковер выплеснулись три красных тюльпана…

Бледная, зареванная Вика сидела в постели, опираясь на подушки. Вместо глаз — два пухлых красных мешочка, вместо носа — алая картофелина.

— Ничего себе, больная… — осторожно пошутила Ирина. — Столько энергии… А вот с меткостью плоховато. На сантиметр выше надо было бросать.

— Это ты-ы? — с новой силой заревела Вика. — Злорадствуешь? Устранила соперницу?

Тут она сморщилась и жалобно спросила:

— Чем от тебя несет? Фу…

— А чем? — смутилась Ирина. — Пылью… потом?

— А… — Вика зажала нос и рот ладошкой, нашарила на столике дезодорант и бросила Ирине.

На этот раз точно в цель — прямо в руки.

С каких пор Соболева не выносит запах спортзала, насквозь пропахшего потом многих тел?

Ирина пожала плечами и тщательно облилась дезиком с головы до ног. В воздухе распространился тонкий, нежный запах сирени.

— Так лучше?

— М-м… — Вика осторожно вдохнула и подавила приступ тошноты.

— Ну теперь хватит реветь, скажи по-человечески, что стряслось? Отравилась? Так это не смертельно. Тебе же Костик дал неделю. Оклемаешься.

Вика горько замотала головой.

Ирина села рядышком и тронула ее за руку.

— Слушай, я же тебе не враг. Мне ты веришь?

— Не знаю…

— Ну, за такие слова, девушка, положено к барьеру вызывать, — невесело попыталась пошутить Ирина.

— Кранты моему барьеру… — снова залилась слезами Вика. — Полный абзац…

— Так не бывает, — убеждала Ирина. — Я тоже так думала, а видишь — вполне в форме. Что с тобой? Может, я могу помочь?

Вика тихо скулила в подушку:

— Ты?.. Чем?.. Никто… мне…

И вдруг резко выпрямилась и в упор глянула на Ирину.

— Можешь. Поговори с папой.

— О чем?

— Пусть даст согласие. Скажи ему, что значит для меня этот чемпионат. Он не понимает! Ведь потом я уже никогда не вернусь…

Она смотрела так умоляюще, словно цеплялась за последнюю соломинку, словно Ирина действительно была ее последней надеждой…

— Я поговорю! Конечно! О чем речь! — горячо заверила ее Ирина. — Только… на что он должен согласиться?

— На аборт! — выпалила Вика.

Ирина ошарашенно уставилась на нее. Вика залилась мучительной краской, сделала над собой усилие и выдавила:

— Да. Я беременна…

— Но это же прекрасно…

— Это ужасно! Я сама хотела… А мне всего шестнадцать… И везде, даже в платных, требуют от родителей расписку…

— А отец не дает, да? — догадалась Ирина.

— Дурак! Идиот! Домостроевец! Ему внуков нянчить хочется? Можно подумать! Он мне всю жизнь хочет сломать!

— Ну… почему… Может, тебе правда лучше родить… — задумчиво сказала Ирина. — Это же ребенок… Он же уже живой…

— Да не живой он! Кусочек мяса! Всего-то недельку отваляться — и опять на тренировку!

— Подожди… Если тебе так важен чемпионат, то ты вполне можешь выступать и так. У тебя же еще ничего не видно. Вот Катя Бутурлина до шести месяцев на помост выходила. А фигуристки наши! Через два месяца после родов уже медали брали…

— А ты когда-нибудь была беременна? — исподлобья глянула Вика.

Ирина вздохнула.

— Нет. Ни разу…

— Вот и не понимаешь! — с чувством превосходства заявила Соболева. — У меня же токсикоз!

— А что это?

— Хреново, короче… — хмуро объяснила та. — Тошнит. От всех. Голова кружится… Я вся как тряпка…

— И лежишь себе в кровати с одеялами на вате?

— Вот именно. И все это можно кончить в один день! Чик — и здорова и счастлива.

— А… Отец не против? — тактично уточнила Ирина.

— Ну я же тебе говорю! Он не дает расписку!

— Да не твой отец… А ребенка…

Вика шмыгнула носом и гордо заявила:

— У него нет отца.

— Э… так не бывает… Но если ты не хочешь говорить…

Вика прищурилась.

— А ты хочешь, чтоб я сказала?

— Да нет, не надо…

— А я скажу! — запальчиво выпалила Вика. — Это Галибин! Вот!

— Андрей? — недоверчиво протянула Ирина. — Не может быть…

— А вот и может! — со слезами выкрикнула Вика. — Думаешь, ты одна-единственная? Что, кроме тебя, баб нет? Да он мне давно говорил, что у вас с ним так… спортивные упражнения… для здоровья…

Странно… Эти слова даже не отдались в сердце болью… Абсолютно безразлично… Мне все равно… Только жаль, что я столько душевных сил потратила на этого подлеца… И если бы не проскочила тогда на красный свет, то получила бы свои тюльпаны, и поцелуи… И продолжала эти… Спортивные упражнения…

— А тебя он уверял в вечной любви…

Вика, потупившись, кивнула.

— Вот только ребенок испортит вам спортивную карьеру…

Вика всхлипнула.

— Букетик в подарок — и решай, девочка, свои проблемы сама…

— Откуда ты знаешь?

— Нетрудно догадаться, — усмехнулась Ирина.

— Тебе смешно, да? — Вика по-детски надула губы. — А я его ненавижу… Это подстава, понимаешь? Обманный выпад… Это как бронежилет на дуэли…

— Ого, выздоравливаешь! — оценила Ирина. — Мыслишь профессиональными категориями. А теперь представь, что папа даст согласие, ты пройдешь через этот ужас, поедешь на чемпионат…

— Да! Да!

— И каждый день будешь снова видеть Андрея…

— Да! — выпалила Вика… и осеклась.

Она доверчиво обвила Иринину шею руками и забормотала сквозь слезы:

— Не хочу… не могу…

— Ну вот, — как маленькую утешала она Вику. — А если осложнения? Ведь это так опасно… И потом ни ребенка, ни чемпионата… А если у тебя потом никогда уже детей не будет?

— Все будут пальцем тыкать… — выла Вика. — Нагуляла… скажут. Мне семнадцать только через два месяца… Я только в институт поступила… И все прахом…

— А ты выше нос! Мало ли кто что скажет?! Слушай больше!

— Так Галибин всем уже растрепался…

Ирина вздохнула. Невозможно быть третейским судьей в таких вопросах. Она и сама не знает, как надо поступить…

Что сама Ирина Первенцева выбрала бы в такой ситуации: ребенка или большой спорт?

Еще полгода назад она, не задумываясь, ответила бы: спорт! А сейчас?

Ирина нахмурилась и строго сказала, совсем как Тамара Степановна:

— Ты уже взрослая. Решай сама. И не прячься за папу. За свои поступки надо отвечать. Это не по-мушкетерски. Галибин — предатель. А ты? Ты сейчас тоже предаешь своего ребенка. Трус спасает свою шкуру, и мы по ритуалу ломаем над его головой шпагу. А ты? Тоже трусишь. Боишься молвы, осуждения… И готова ради своих успехов пожертвовать чужой жизнью…

— Тебе легко так говорить… — проканючила Вика. — А на моем месте…

— Я на твоем месте уже была, — жестко отрезала Ирина.

— Первенцева! Почему опаздываешь?

Константин Иннокентьевич недовольно зыркнул на Ирину.

Она ворвалась в кабинет, когда вся команда была уже в сборе. На повестке дня стоял актуальный вопрос: замена спортсменки Соболевой, выбывающей из сборной по состоянию здоровья.

Здесь же на стульчике у двери робко примостилась белобрысая юниорка. Глазенки ее горели надеждой.

Еще бы! Такой шанс! На чужих костях прямо в рай въехать…

— Садись, — строго сказал Ирине Костик. — Продолжаем. Кто за то, чтобы провести рабочую замену…

— Я против!

— Сейчас мы голосуем за, — сдержанно сказал тренер. — Не нарушай регламент.

— Я против! — громко повторила Ирина.

Она вышла на середину, сжимая в левой руке свою боевую рапиру. Сейчас она была без набалдашника, и острие клинка опасно поблескивало.

В группе саблистов раздались смешки.

— Влип, Андрюха…

— Пронюхала рыжая…

Девичья часть затаила дыхание. Неужели Первенцева проткнет Галибина по-настоящему?! С нее станется!

— Я голосую против того, кто нарушил кодекс мушкетерской чести, кто опозорил наше братство, кто повел себя как предатель и трус…

Она подошла вплотную к Андрею.

Он побледнел, отшатнулся, но не решился вскочить, поскольку все взгляды были устремлены на него.

— И я считаю его недостойным оставаться в наших рядах…

Ирина подняла рапиру, занесла ее над головой Андрея…

Он съежился, втянул голову в плечи и с кривой улыбочкой выдавил:

— Кончай свои приколы…

Хрусть!!!

Блям-мм…

Тонкая гибкая сталь с трудом переломилась пополам.

Позорный для каждого посвященного ритуал — сломать шпагу над головой, нет большего унижения…

Все затихли.

Только Галибин встал перед Ириной и тонким, срывающимся голосом выкрикнул:

— Кто тебе дал право?! Константин Иннокентьевич!

— Ты еще маму позови, — тихонько посоветовала от двери белобрысая девчушка. Она оказалась не робкого десятка…

И от этой реплики, поданной нежным детским голоском, все покатились со смеху.

Андрей Галибин, прославленный саблист, ошарашенно смотрел на хохочущую команду, и у него в голове не укладывалось, что это над ним могут так смеяться…

— А ты не мою, ты свою шпагу сломала! — выпалил он.

— Я тебе рапиру на спецзаказ делал! — закудахтал Костик. — Под левую руку! Теперь как…

— А никак, — спокойно ответила Ирина. — Не переживайте, Константин Иннокентьевич, она мне больше не нужна.

— Ты что говоришь?!

— Я ухожу из сборной. И из спорта вообще. Мне больше не интересно драться понарошку. Здесь побеждает не сильнейший, а хитрейший. Здесь на пьедестал поднимается подлейший. А трусливые ему преподносят лавровые венки…

— Первенцева! Ты пожалеешь!

— О чем? — пожала плечами Ирина. — Что не стану чемпионкой мира? А разве в этом счастье?

И тут уж поднялся общий возбужденный крик и ор:

— Ты не права!

— Да нет, все правильно, Ирка!

— Может, для Первенцевой это игрушки, а для нас жизнь!

— А ей плевать на страну! Плевать на команду!

— Да какая команда?! Все друг друга сожрать готовы!

— Да Галибин и Ирку бросил в реанимации…

— А ты сам?

— А ты сама?

— Да всем на всех начхать!

— А мне по фигу все! У меня в жизни есть цель…

— Каждому свое… — тихо сказала Ирина.

И даже странно, что в этом сумбурном гуле ее услышали.

Впрочем, тишина наступила внезапно, когда Ирина раскрыла сумку и стала вынимать оттуда свой чемпионский комплект: спецшлем с тонкой сетчатой маской, обтягивающий белый комбинезон, нагрудник, легкие мягкие сапожки…

Все это дорогое импортное обмундирование она складывала на колени притихшей у двери белобрысой юниорки.

— Это тебе, девочка. Пригодится… А рапиру Костик тебе правильную выдаст, под правую руку…

— А я левша… — пискнула девчонка.

Ирина улыбнулась и извлекла из сумки… еще одну рапиру, любовно погладила рукоятку и отдала ее юниорке.

— Только тебе не всегда придется сражаться этим оружием. В жизни гораздо важнее другое…

Свой последний бой я провела безоружной. И одержала победу… Потому что поняла: для того чтобы победить — надо просто уйти. И эта победа — над собой.

Я не хочу становиться идолом. Не хочу, чтобы ради моей славы и моего продвижения ломались чьи-то судьбы… Не хочу взбираться на пьедестал по костям. И не смогу принести на алтарь большого спорта жизнь нерожденного ребенка…

Я складываю оружие.

И отныне бороться буду только словами, поступками… Своей жизнью…

Глава 11

БУДЬ ПРОЩЕ

Семейный совет в лице Ирины, Владимира и Петьки решал важную задачу.

Свадьба. Как ее отпраздновать, где заказать зал, кого пригласить, куда поехать в путешествие…

Да вы представляете, сколько сразу возникает неразрешимых проблем, когда у всех троих главных действующих лиц совершенно разные представления о предстоящем событии.

— Платье от Диора, венчание в Богоявленском соборе, зал закажем в «Национале» или…

— Нет! — махала руками Ирина. — Какой еще Диор?! Я не хочу быть похожей на куклу Барби! Нечего меня наряжать! Я себя буду неуютно чувствовать!

— Но я хочу, чтоб ты была самой красивой невестой…

— И поэтому промучилась на собственной свадьбе, как на каторге?

— Ах, это для тебя каторга? Я тебя к галерам приковал?

— Ну… в некотором роде…

— Кончайте ссориться! — вмешался Петька. — Ирка права. Ей все эти шлейфы идут как корове седло!

— Ну, спасибо тебе за «корову», — обиделась Ирина.

— Так я ж тебя поддерживаю!

— Что-то непонятно…

— И зачем нам «Националь», пап? Ты туда пригонишь три сотни гостей, все будут жрать, пить на халяву, а про вас и позабудут…

— Правильно, — подхватила Ирина. — Мы лучше дома сами что-нибудь приготовим!

Тут Владимир подпрыгнул от ужаса и умоляюще попросил:

— Лучше не надо!

— А что, тебе не нравится мой омлет? — возмутился Петька.

— А мои ромштексы? А картошка в мундире? — оскорбилась Ирина.

— И суп из пакетика, — добавил Владимир. — Считайте, что меню для банкета составлено.

— Можно добавить бутерброды с сыром, — хихикнул Петька.

— Хватит подкалывать, — надулась Ирина. — Я научусь со временем. Не боги горшки обжигают.

— Ну пока ты будешь учиться… Гостей-то кормить все равно надо.

— И много ты собираешься звать гостей? Действительно триста человек?

— Около того, — совершенно серьезно кивнул Владимир. — Все те, кто был на презентации фонда, плюс родственники… А у нас их сколько, Петька?

— Мы со счета сбились.

— Да. А у них еще есть племянники, двоюродные внуки и троюродные тетушки… И кажется, чей-то сводный брат, женатый на крестнице пятиюродного дяди…

Ирина в ужасе округлила глаза.

— Ой! Их всех обязательно приглашать?

Владимир с Петькой перемигнулись и хором сказали:

— А как же! А то обидятся. Кровная месть… Вендетта.

Личико у юной невесты стало грустным-грустным. Она вздохнула и мужественно решила:

— Ну… раз это обязательно… Тогда придется звать маму со Стивом… И папу… Вот только как они встретятся? Проблема…

— Если это проблема, то родственников отменяем, — решил Владимир. — Мы сами к ним в гости поедем.

Петька залился смехом.

— Представляю, как они будут рады!

— Погоди! Сначала на Канары. Или на Фиджи?

— На Острова Зеленого Мыса, — подал голос Петька.

— А тебя не спрашивают. В свадебное путешествие вдвоем ездят, а не втроем. Не хватало нам еще там тебя из полиции выискивать!

— Ну па! Грузишь!

— Стоп. Вот здесь решающее слово за женщиной. Тебе куда больше хочется, Иришка?

— Мне? — Ирина подумала и спросила: — Честно? В Сибирь.

— Ой, не могу! Юмористка! — опять покатился со смеху Петька.

— Я серьезно. Я там уже десять лет не была… А знаешь, как здорово мы с отцом на охоту ходили?! В тайгу! В сторожке ночевали. Там все, кто останавливается, после себя оставляют запас дров и продукты… для тех, кто идет следом.

Владимир внимательно посмотрел на разом погрустневшее, задумчивое лицо Ирины. А Петька вытаращил глаза от изумления:

— Балду гонишь? Девчонку на охоту? В тайгу? Врешь! — И тут же возмущенно повернулся к отцу: — Вот, па! А меня дальше кольцевой дороги не выпускаешь!

— А ты и не рвешься дальше, — парировал Владимир. — Всю свою фантазию реализуешь, не отходя от дома, на территории, вверенной славному майору Ковалеву.

Петька обиженно вскочил и хлопнул дверью.

Утро вечера мудренее. Тем более когда их разделяет счастливая, лишающая разума, волшебная ночь….

Петька угрюмо жевал бутерброд с сыром и искоса поглядывал на отца и Ирину.

С утра у них переменилась тема спора. Теперь они выясняли не то, сколько гостей звать на свадьбу, а то, состоится ли она вообще.

И что эти взрослые умудряются нашептать друг дружке за ночь, прижавшись под одним одеялом, что так резко сворачивают на сто восемьдесят градусов?

— И вообще, что мы здесь обсуждаем? — давясь горячим кофе, бурчала Ирина. — Свадьбу? А кто на ком женится? И при чем здесь я?

— Папа на тебе, — фыркнул Петька. — Объясняю для тупых.

— А я не с тобой разговариваю.

— А кстати, — вставил Владимир, — Иван Алексеевич и Зинаида Леонидовна подали заявление. У них бракосочетание двадцатого сентября.

— Вот пусть они и снимают «Метрополь», и зовут туда всю ораву, — запальчиво сказала Ирина.

— Да он же ей до плеча не достает! — удивился Петька.

— Ты тоже.

— Так я еще расту! И потом, я же не собираюсь жениться на Зинке!

Ирина поднялась, поставила чашку в мойку и сердито спросила:

— Где мой шлем?

— А ты куда собралась?

— Домой. В гостях хорошо, а дома лучше.

— Твой дом теперь здесь, — мягко, но властно рыкнул Владимир. — И до свадьбы я тебя никуда не отпущу.

— До чьей свадьбы? «Жука» и Зинки?

— До нашей… — теряя терпение, ответил Владимир.

— А ты мне еще не делал предложения! — запальчиво воскликнула Ирина.

— Ошизели! — присвистнул Петька и выразительно покрутил пальцем у виска. — Полночи фату и причиндалы всякие обсуждали… Сама же платье выбирала…

— Я не выбирала! Я отказывалась! И я так не хочу!

— А как? — не понял Петька.

— А вот как сейчас! Это он сказал: у нас будет свадьба. Это он решил: купим то и поедем туда… Он все говорит за меня… Как будто меня нет! Он мне даже не предложил выйти за него замуж! Даже не спросил, хочу ли я…

— А ты хочешь? — тихо спросил Петька.

— Хочу! Но не так!

Владимир посмотрел на Ирину, пышущую благородным возмущением, и улыбнулся.

— Я все понял. Иди сюда, сын. Будешь свидетелем.

Он подошел к Ирине, опустился перед ней на одно колено и картинно склонил голову.

— Прекрасная дама, амазонка моего сердца, позвольте мне, презренному и недостойному, попросить вас о величайшей милости…

— Про…сите… — враз пересохшими губами шепнула Ирина.

— Вручите мне, рабу вашему, вашу руку, сердце, душу и позвольте мне отныне защищать и оберегать вас на всех жизненных путях и во всех невзгодах… Переложите все заботы с ваших хрупких плеч на мои и вручите мне себя всю без остатка на веки вечные… Станьте, сударыня, моей спутницей, моей женой и моей подругой…

Петька собирался засмеяться над уморительным представлением… но вдруг понял, что отец говорит серьезно.

Ни тени издевки, ни намека на розыгрыш не было в этом высокопарном, забавном для современного уха слоге… Все было крайне серьезно…

— Согласитесь ли вы? — поднял глаза Владимир. — Дадите ли ответ? И каков будет ваш приговор?

— Да… — прошептала Ирина.

Именно так и представляла она себе объяснение в любви. Именно так в рыцарских романах изъяснялись отважные воины… И это ничуть не умаляло их мужества.

И только в наше время почему-то высоких слов стали стесняться… А такую красивую обрядовую процедуру, как сватовство, превратили в пошлую обыденность…

Ну как сегодня утром…

Двое отлюбили друг друга, и мужчина, довольно потягиваясь в постели, небрежно бросает между делом:

— Ну, когда в загс сходим?

А женщина, значит, должна упасть в обморок от счастья.

И это называется предложение?

Они обсуждают детали священной процедуры… как будто фазы производственного процесса… Процесса производства новой ячейки общества… Этакого семейного конвейера…

А главное?

Его просто забыли… Оно само собой подразумевалось… Догадайся, мол, сама…

И вот нужные слова сказаны. Только почему он не догадался произнести их раньше?!

Как все мужчины черствы и недогадливы! Даже самые любимые и чуткие из них.

Но Владимир умница. Он все-таки лучший мужчина на свете. Он учел свою ошибку и теперь предупредительно склоняется к Ирине:

— А ты как считаешь? Как ты хочешь?

Вежливая вертлявая дамочка из Дворца бракосочетаний рассыпается перед Львовым в любезностях, листает календарь и всячески старается угодить:

— Любую дату на ваш выбор. Это не проблема. Банкетный зал закроем на спецобслуживание. Если хотите, в этот день отменим все другие регистрации…

— Как я хочу? — переспрашивает Ирина.

— Да.

— И ты согласишься?

— Желание невесты — закон.

— Я хочу сейчас.

— Как? — У дамочки отвисает нижняя губа от удивления. — Сегодня?

— Да. Немедленно.

— Но… Мы не успеем подготовить… Сегодня нет регистрации… Если вы подождете…

— А я не хочу больше ждать. Мы и так ждали слишком долго, правда?

— Правда, — подтверждает Владимир.

— Но… платье…

— А разве это самое главное?

— А… кольца?

Владимир хитро улыбнулся и достал из кармана две плоские коробочки.

— Зная характер моей невесты, я предусмотрел этот момент…

— А музыка… У нас есть оркестр…

— Нам он не нужен.

— Ох, Владимир Павлович… — прошептала дама. — От вас я не ожидала… такого сумбура…

— Это не сумбур, — серьезно ответил он. — Это любовь. И она больше не нуждается ни в каких испытаниях. Их и так было предостаточно.

Дама сдалась. Она достала из стола бланки и новенькую корочку брачного свидетельства.

И всего-то им надо было расписаться в канцелярских формах… Но тут возник новый вопрос:

— Вы берете фамилию мужа?

— Да.

— Нет, — прозвучало в унисон.

— Почему ты не хочешь остаться Первенцевой? Я думал… Ты уже знаменита…

Ирина улыбнулась ему, как несмышленышу:

— Первенцева была чемпионкой, и кроме спорта в ее жизни ничего не было. А у меня есть ты. И твоя жена должна быть Львовой.

— Девушка, вон те розы… И гладиолусы… И орхидеи…

— Ты с ума сошел! Всю машину цветами завалил…

— Это твой свадебный букет.

— Как раз столько, сколько нам собирались преподнести твои триста гостей?

— Они бы меньше подарили. От каждой пары по букетику…

— Фу, развел бухгалтерию!

— Мне еще лилии, пожалуйста…

— А я хочу китайскую розу.

— Сейчас поищем… Где? В магазине? В каком?

И он действительно притащил из магазина огромную кадку с ветвистым деревом, усеянным крупными красными цветами.

— Это то? Меня не надули? Там на этикетке такое заковыристое название…

— То! То! — счастливо смеялась Ирина.

Петька поджидал их на лавочке во дворе.

— Эй, пап! Вы часом не оранжерею грабанули?

— Ботанический сад, — серьезно пояснил Владимир. — Помогай таскать.

— Ну когда? — нетерпеливо спросил Петька.

— А что тебя интересует?

— Не притворяйтесь. Я все прекрасно знаю. Когда свадьба?

— А свадьбы не будет, — ошарашила его ответом Ирина.

— Как? Опять поссорились? А цветы?

— Бери сумку и дуй в супермаркет, — велел Владимир Петьке. — И можешь накупить все, что душе угодно…

— Только чтобы не готовить, — быстро добавила Ирина. — Потому что новобрачной не к лицу у плиты возиться.

— Ну вы даете! — восхищенно выдохнул Петька, тут только заметив на их пальцах золотые обручальные кольца.

Какой «Метрополь» сравнится с этим садом из цветущих роз и орхидей, в который превратилась комната!

Цветы стояли во всех вазах, лежали охапками на полу, а несколько букетов Петька умудрился подвесить под потолком, как гирлянды.

Горели свечи. Играла музыка.

А на застеленном скатертью ковре был пикник. Горы любимых Петькиных гамбургеров, хот-доги, салаты в пластиковых коробочках…

И вся троица дружно лежала на животах вокруг своей скатерти-самобранки и наслаждалась.

И совершенно безразлично то, что невеста так и осталась в майке и джинсах, а жених в домашних брюках, а Петька и вовсе в замызганных шортах и с голым пузом.

Зато шампанское они пили самое лучшее — золотую «Вдову Клико». Нежный звон высоких хрустальных бокалов редкого розоватого оттенка забавно контрастировал со звуками любимого Петькой тяжелого металлического рока.

Это был их праздник. И они устраивали его для себя, так, как хотелось им.

И два золотых колечка поблескивали на дне бокала, который Ирина с Владимиром осушали по очереди, испивая общую и отныне неразрывную судьбу…

Эпилог

<…>

Спи, я рядом.

Собственная, живая,

Даже во сне мне

Не прекословь.

Собственности крылом

Тебя прикрывая,

Я оберегаю нашу любовь.

А завтра,

Когда рассвет в награду

Даст огня

И еще огня,

Мы встанем,

Скованные, грешные,

Рядом —

И пусть он сожжет

Тебя

И сожжет меня.

Павел Васильев

Сколько раз зажигался над ними рассвет… Жаркое летнее солнце разбуянилось напоследок, в преддверии осени…

И огонь сжигал два грешных счастливых тела. И две души сгорали в его лучах, освобождаясь от пьянящего ночного дурмана…

Впервые в жизни Ирина наслаждалась бездельем.

Никуда не надо спешить, бежать, догонять, воевать, сражаться…

Впрочем, воевала и сражалась она теперь с кухонной утварью.

Противные чашки выскальзывали из рук, и Владимир специально приобрел итальянский набор небьющейся посуды.

Титановые кастрюли со специальной программой на крышках упрямо не желали «сохранять аромат и витамины свежеприготовленной пищи».

А антипригарные тефалевые сковороды берегли от обугливания только свои драгоценные покрытия, зато от души отыгрывались на котлетах, превращая их в жесткие горелые комочки…

Однако Петька, привередничавший над кулинарными изысками Зинаиды Леонидовны, послушно лопал все, что подавала Ирина.

И Владимир, казалось, не замечал ни пересоленного супа, ни пересушенного мяса.

Неправду говорят, что «любовная лодка разбивается о быт». Бытовая неустроенность только крепче закаляет любовь. Конечно, если она настоящая…

Зато Ирина со свойственным Овнам упорством продолжала борьбу. Она путем проб и ошибок дошла до понимания того, что не стоит ставить сразу глобальных задач, а нужно продвигаться к победе шаг за шагом, день за днем, каждый раз одерживая победу над чем-то одним, пусть не слишком значительным.

Сначала это был борщ, который она варила строго по кулинарной книге, засекая время и тщательно отмеряя на портативных весах все продукты. Затем свиные отбивные — ровно три минуты с каждой стороны… И наконец, — вершина — первый самостоятельно испеченный пирог. Пусть это была обычная скороспелая шарлотка, зато как изумлены были ее мужчины!

Воистину нет таких преград, которые не могла бы преодолеть женщина, рожденная под огненным знаком победителей!

А Петька был просто покорен ее умением моментально устранить любую неисправность.

Заевшая перемотка пленки в плейере — плевое дело! Отлетевшее колесико на роликовой доске — ерунда для Ирины! И для замкнувшей проводки не стоит вызывать мастера, стоит Ирине немного поколдовать — и будет свет!

А еще они были связаны с ней общим секретом. Пошептавшись, решили устроить Владимиру сюрприз ко дню рождения.

Пластмассовый уродец — плафон все еще висел под потолком огромного парадного зала, но у Владимира не хватало решимости его снять. Может, боялся показать Ирине, что уязвлен?

Сюрприз готовился в большом секрете. Петька с Ириной объехали на «хонде» все известные магазины, пока не выбрали достойную по качеству, размеру и доступную по деньгам вещь…

На покупку они скинулись сообща: Ирина распродала ненужную спортивную экипировку, а Петька вообще оказался богатеньким Буратино — на его «карманных расходах» нормальный человек мог бы год прожить безбедно.

Они притащили огромную коробку, распаковали ее… и опять Петьке пришлось всю мужскую часть работы перепоручить Ирине. Он лишь подавал инструменты да поддерживал стремянку.

Владимира они встретили при свечах. Сообща накрыли праздничный стол, у Ирины даже жюльен удался на славу…

Петька прилизанный, отутюженный, без сопротивления надел чопорный «взрослый» костюм с жилеткой и бабочкой. А Ирина специально ради такого случая сменила джинсы на элегантное длинное платье.

Самое забавное было в том, что выбирал его Петька. Он важно, по-мужски осматривал робко выглядывающую из примерочной Ирину и то отрицательно покачивал головой, то пожимал плечами… Пока, наконец, она не появилась перед ним в длинном пышном розовом платье с широкой юбкой колоколом.

Две тонкие бретельки на плечах, а вокруг приспущенный воротник-боа… и подхваченные сборчатые фалды на подоле…

Противный, отвратительный, нелюбимый Ириной стиль куклы Барби… Но как он шел к ее рыжей гриве! Как нежно оттенял загорелую кожу с брызгами веснушек! Настоящая Золушка, принарядившаяся для первого бала…

Тут даже скептически настроенный Петька сдался и неприлично громко заорал на весь магазин:

— Кайф! Потрясно!

Принаряженная пара произвела на именинника неизгладимое впечатление. А элегантная сервировка стола повергла в шок.

Приподняв серебряную крышку над запеченной форелью, он осторожно поинтересовался:

— Это из «Трех пескарей»?

— Из двух! — довольно ухмыльнулись жена и сын. — Вернее, из четырех! — и вытянули две пары рук. — Сами с усами!

…Свечи догорели к концу праздничного ужина.

Ирина с Петькой хитро переглянулись и сделали кислые рожицы.

— Что-то темновато стало…

— Давайте перейдем в кабинет, — предложил Владимир.

— А нам и здесь хорошо!

Петька вскочил, щелкнул выключателем, и комнату залил непривычно яркий электрический свет.

Вместо громоздкого хрустального раритета, вместо сменившего его пластмассового совкового ширпотреба на бронзовом крюке красовался современный светильник.

Длинные и короткие, разновеликие подвески из неведомого сплава не то стекла, не то металла переливались всеми цветами радуги, то колыхаясь, словно веер, то разлетаясь лучиками огромного ослепительного солнца.

А солнце было прямо на потолке — большущий зеркальный круг, отражающий, дробящий, многократно усиливающий свет лампочек.

А может, это было не солнце, а прямой выход в иной мир? Открытая дверь, манящая шагнуть в неизведанное… Туда, где есть только свет… и счастье… а ничего плохого не может происходить в этом сияющем мире…

А потом были хлопоты. Приятные, но утомительные. Ведь пока не окончились Петькины каникулы, надо было успеть нанести обязательные визиты родителям.

Раз уж свадьба получилась спонтанной, то хоть элементарный долг надо выполнить.

Ирина радовалась предстоящему свиданию с отцом… И очень беспокоилась о том, какой будет встреча с матерью… и Стивом.

Они обменивались короткими, ничего не значащими письмами, но ни у Ирины, ни у матери не возникло за эти годы желания увидеться…

И опять пришлось Ирине воевать с глупыми московскими мужчинами, запихивающими в чемоданы парадные тройки, навороченные джинсы, стильные кожаные туфли…

— Вы в этом прикиде пойдете по тайге прогуливаться?

— Красноярск большой город, — спорил Петька. — Я в атласе смотрел. Ты нам лапшу на уши не вешай!

Наконец достигли компромисса — часть парадных шмоток оставили, а добавили высокие резиновые сапоги, грубые брезентовые штормовки, толстые свитера и прочные штаны из магазина рабочей одежды.

Да еще Петька потихоньку сунул на дно пару отцовских коллекционных кинжалов — на всякий случай… А вдруг Ирка не врет насчет тайги…

Когда чемоданы были собраны, утянуты ремнями, а до вылета оставались считанные часы, в семейство Львовых пожаловали гости.

Первым в прихожую важно вкатился Иван Алексеевич. За пару недель он стал еще толще, круглее, щеки лоснились… И теперь он напоминал уже не жука и не Винни-Пуха, а туго надутый розовый воздушный шарик.

А вслед за ним, возвышаясь на голову позади своего нареченного, горделиво вплыла Зинаида Леонидовна. Она больше не надевала обтягивающих до предела платьишек, а павой несла на своей статной фигуре просторный, шитый жемчужным бисером сарафан.

— Ив Сен Лоран, пошей мне сарафан! — тихонько прыснул Петька.

Но Зинаида даже не удостоила его взглядом. Стоит ли тратить нервы на чужого вздорного мальчишку?

Однако сразу же отметила стоявшие посреди холла чемоданы.

— В свадебное путешествие уезжаете? — великосветским тоном поинтересовалась она. — А мы вот тоже собрались, как зарегистрируемся… Вы куда? На Канары? Или в Египет?

— В Сибирь, — не слишком-то любезно ответила Ирина.

Бровки Зинаиды Леонидовны изумленно поползли вверх. И она неожиданно взглянула на Ирину с чувством превосходства и какой-то бабьей жалостью: что ж, этот сухарь, этот тиран не нашел лучшего места для молодой жены? В декабристку ее превратить хочет?

Зинаида всплеснула руками:

— Ой, а мы-то как раз за зимними вещами пришли… У меня здесь шуба осталась волчья… Так, может, вам пригодится? Вы берите, берите, не стесняйтесь…

У нее как-то враз вылетело из головы, что финансовые возможности Владимира гораздо превышают ее будущий семейный бюджет. Она искренне жалела теперь ту, что так неосторожно попалась в сети этой синей бороды… Ох, намучается она с ним, бедняжка… Зинаида-то знает…

И не удержалась, похвасталась: знай мол, наших!

— А мы с Ванюсиком на Сейшельские острова отправимся! В самый бархатный сезон!

Петька дернул Ирину за руку, они влетели в комнату, подальше от вездесущих глаз Зинаиды, и там дали волю смеху.

— Зинка… ой! Не могу! Зинка в набедренной повязке…

— Тумба-юмба… — вторила ему Ирина.

— Чунга-Чанга! Синий небосвод… — тоненько пищал Петька, выкручивая бедрами уморительный зажигательный танец туземного племени людоедов, готовящихся зажарить на ужин аппетитную белую женщину…

Их веселье оборвал зычный голос Зинаиды Леонидовны:

— Ванюсик! Ты что встал столбом?! Собирай вещи!

И важный, представительный Иван Алексеевич, правая, незаменимая рука шефа крупнейшего международного фонда, вдруг как-то съежился, забормотал суетливо:

— Сейчас… Сию минутку, лапусик… Я мигом…

И он колобком покатился по комнатам, безошибочно отбирая оставленные своей благоверной вещички.

— В кладовке на полке достань большие сумки, — по-хозяйски распорядилась Зинаида.

— Сей момент!

Колобок вкатился в кладовку и выволок несколько нелепых полосатых саквояжей, в которых «челноки» возят свой товар.

Через несколько минут шесть полосатых саквояжей, распухших от обилия багажа, стояли рядом с двумя чемоданами Львовых.

— А шубу? — замер перед своей царицей и повелительницей Иван Алексеевич. — Ирине Владиславовне?

— Нет! Не надо! — вспыхнула Ирина.

Зинаида поджала губки.

— Ну раз так… Давай сюда.

И она величественно набросила не поместившуюся в саквояжи шубу прямо поверх сарафана.

— Присядем на дорожку.

Так странно… Эта казавшаяся собственным домом квартира теперь была чужой для Зинаиды.

Дорога оказалась длинной и утомительной. Летели весь день, а прилетели в утро…

— Боишься? — спросил Ирину Владимир и ласково сжал рукой ее ладошку.

— Я? — встрепенулась она. — Нисколько! Все-таки это моя мама…

Она заранее дала телеграмму, и мама со Стивом ждали дорогих гостей с неменьшим душевным трепетом.

Людмила Витальевна сделала накануне модную молодежную стрижку, наделала салатов, привела в благообразное состояние своего Стива.

За десять лет ей так и не удалось вырастить из него крупное поэтическое дарование. Гениальный, высокомерный Стив стал злым, раздражительным. Вместо собственных поэтических сборников он перебивался техническими переводами в научных журналах, но поскольку от неудовлетворенности частенько уходил в запой и задерживал сдачу статьи, то и работу ему предлагали не слишком часто…

На известие об Иринином замужестве он только хмыкнул:

— Поторопилась Ирэн… Что ж так скоропалительно? Или живот уже на нос лезет?

— Да ее ж недавно по телевизору показывали! — заступилась Людмила Витальевна. — Стройненькая. Типун тебе на язык!

А Стив все подзуживал:

— Небось привезет с собой бугая патлатого… В мозгу две извилины, а все остальное природа в мускулы вложила. У них там, у спортсменов, с интеллектуалами туговато…

Людмила Витальевна мужественно приготовилась встречать зятька-бугая, решив, что ради примирения с дочерью можно еще и не то стерпеть.

Но когда на пороге возник светловолосый богатырь, да к тому же почти что ровесник ей, Людмила Витальевна чуть не хлопнулась в обморок.

Это… зять? Или… свекор? А позади еще маячит прыщавый юнец в джинсовом костюме. Может, это он зять? Да что-то больно молод для Ирины…

Элегантный богатырь галантно поцеловал ей руку и представился:

— Владимир Павлович… Но для вас, по-родственному, просто Володя.

— Люси… — пискнула в ответ зардевшаяся Людмила Витальевна и сделала книксен.

Ах, вот это мужчина! Мечта всей жизни!

Но Владимир нахмурился и покачал головой:

— Не положено так фамильярно называть свою тещу. Мне кажется, Людмила Витальевна уважительнее…

Господи! Вот так мужа Ирка оторвала!

Обожаемый Стив разом поблек и померк в ее глазах…

А тут и сам он полез знакомиться с новоявленными родичами. Сунул руку Владимиру:

— Велкам, велкам ту ауэ хаус…

Потом с силой тряхнул Петькину ладонь:

— Ай эм глэд ту си ю, янг мэн…

И, к его величайшему изумлению, что один, что второй ответили ему цветистым длинным приветствием на чистейшем английском языке. К великому своему стыду, Стив даже не понял нескольких слов…

А падчерица милостиво подставила ему щеку для поцелуя. Тут и Людмила Витальевна спохватилась и принялась покрывать дочь бурными поцелуями, оставляя на ее личике яркие пятна губной помады.

Но самые темпераментные восторги вызвали привезенные молодой четой подарки: норковая шуба для сибирских холодов, канадский пуховик для Стива и японский органайзер с усовершенствованной программой перевода с русского на английский и обратно.

Ну, теперь-то Стив будет щелкать свои заказы как семечки!

А Людмила Витальевна немедленно помчалась примерять перед зеркалом новый строгий костюм деловой женщины…

Ничего не скажешь — дорого, элегантно… но… Она сразу стала казаться старше…

А ведь зятек всего-то лет на пять ее младше… Ох, горько…

Но они кричали за столом:

— Горько!

Все как положено на семейном торжестве…

Вот только прыщавый подросток теперь что же, Ирине пасынок? А ей внук? В ее-то годы?! Ох…

— Горько!

Отобедав, Ирина вдруг засобиралась.

— Извини, мамочка, мы ведь ненадолго. У Володи много работы. Надо еще и отца навестить.

— Отца?! — мучительно скривилась Людмила Владимировна. — Ищи его свищи! Он опять на заимку подался. Леший! Совсем человеческий облик потерял!

Сердце у Ирины больно екнуло. Что с ним?

— Ничего! — решительно заявила она. — Поедем на заимку!

Через управляющего Красноярским банком Владимир с легкостью договорился и о выделении вездехода, и о проводнике из охотхозяйства.

Петька в брезентовой штормовке и высоких сапогах с удовольствием трясся в кабине вездехода по глухой таежной дороге. Его разморило. Он то засыпал, то просыпался… А Ирина по ходу высовывалась в люк, постоянно тормоша Владимира:

— Смотри, смотри! Вот этот поворот! Мы с папой здесь белку подстрелили! А в том ручье я ружье утопила… Ух, он ругался!

Вездеход остановился.

— Дальше за мной, — скомандовал проводник.

Он выдал каждому густую сетку, облепляющую лицо. Вокруг с тонким звоном кружились комары и мелкий таежный гнус.

Еще несколько часов им пришлось идти по едва приметной тропинке, то продираясь сквозь чащобу, то проваливаясь по колено в чавкающую обманчиво зеленую травку, маскирующую трясину…

Честно говоря, Петьке уже переставала нравиться эта хваленая тайга… Мошка так и норовит забраться под сетку… сапоги натерли ноги… и так растрясло в этом вездеходе, что до сих пор качает…

А Ирина наслаждалась каждым шагом.

Здесь все пахнет детством… Эти места снились ей в чужой заснеженной Москве, когда она съеживалась под интернатским одеялом… А она просыпалась и плакала оттого, что это всего лишь сон…

Дальняя заимка. В ту пору отец не брал ее сюда, слишком долгий и опасный переход…

Она покосилась на Петьку.

— Держись, немного осталось, — ободряюще шепнула она.

— Да я как огурчик! — преувеличенно бодро отозвался он.

Не хватало, чтобы еще девчонка его утешала!

На таежной поляне стояла рубленая избушка. Из приземистой трубы шел дымок. А на поперечных перекладинах у крыльца висели длинные гирлянды отборных белых грибов.

Они были нанизаны, как бусы, шляпки целиком с ножками, и аромат от них был покруче, чем от соуса «Кнорр»…

Еще у крыльца стояли огромные дубовые бочки с солеными груздями, моченой морошкой и еще какими-то неизвестными Петьке ягодами сине-голубого цвета…

А на крыльце стоял высокий мужчина с наброшенным на лицо капюшоном поношенной куртки, в грязных сапогах, гораздо выше колен и с рыжей, торчащей вперед бородой…

Прищурившись, он смотрел на приближающуюся процессию и недвусмысленно сжимал в руке берданку.

Ирина увидела рыжую бороду… и какая-то неведомая сила вдруг оторвала ее от земли и понесла навстречу угрюмому таежнику.

— Папка! — как в детстве кричала она, захлебываясь от восторга и широко раскинув руки.

Мужчина откинул капюшон и обнажил такую же огненную, как у Ирины, шевелюру.

— Иришка! — пробасил он, откинул ружье и шагнул навстречу.

Потом с легкостью подхватил ее на свои могучие руки и закружил вокруг себя, как пушинку. А она счастливо хохотала, теребила его густую, покрывшую все щеки бороду:

— Ну правда леший! Чудо-юдо мое таежное!

Владимир смотрел на отца и дочь восхищенно и… слегка уязвленно. В глубине души он считал себя не только ее мужем, любимым, единственным мужчиной, но и в чем-то пытался вести себя по отношению к Ирине как отец…

Но с таким отцом он и сравниться не мог!

Да и зачем сравнивать? Разве они оба не любят Иру? Разве им нужно делить ее? Она общая. И каждый из них по-своему обожает эту рыжую сорвиголову.

Владимир дождался, пока отец с Иришкой наконец оторвутся друг от друга, а потом шагнул к нему и крепко, по-мужски тряхнул руку.

«Ну и дура эта… Люси, — неприязненно подумал он. — Такого мужика променять…»

Видимо, между всеми, кто причисляет себя к настоящему мужскому братству, взаимопонимание возникает с полуслова, с полувзгляда…

— Владислав, — сказал рыжий великан. — Просто Славка.

— Владимир, — ответил великан белокурый. — Можно Вовка.

Среди этой первозданной природы, оторванные от условностей цивилизации, они вновь ощущали себя обычными мальчишками. Такими, как Петька.

Он тоже крутился рядом, с любопытством оглядывая нехитрое хозяйство таежной заимки. За углом в тени он обнаружил такое… что дыхание перехватило…

Большущая растянутая на распорках волчья шкура злобно щерилась полураскрытой пастью. Пышный бурый хвост волочился по земле… И хвост этот был величиной с самого Петьку…

А взрослые между тем не тратили времени на выяснение родственных отношений.

Рыжий великан по Иркиным глазам понял, что белокурый — ее законный и любимый супруг. И остался доволен. Другим он себе дочкиного мужа и не представлял.

На круглом спиленном пне они споро выставляли миски с моченой морошкой, солеными груздями, вяленым крепко перченным мясом.

Владимир извлек из рюкзака шотландское виски, а Владислав огромную бутыль с чистым спиртом.

Им странно было величать друг друга тестем и зятьком.

— Ну, со встречей, Вовка!

— Будь здоров, Славка!

Такие мужчины могут быть только друзьями.

Но только Петька спутал все карты. Он с вытаращенными глазами примчался из-за избушки и заорал возбужденно:

— Дядя! А волка вы сами убили?!

Рыжий великан крякнул и возмущенно поднялся. Петька испуганно отступил на шаг.

— Какой я тебе дядя?! — громогласно рявкнул он. — Я тебе теперь дед! Усек?!

Он притянул к себе ошарашенного Петьку и улыбнулся ему:

— Слава Богу! Наконец-то в семье мужики появились!

…Месяц на таежной заимке пролетел как один день. Даже на начало учебного года рукой махнули. Подумаешь, пропустит Петька месячишко! Зато сколько впечатлений наберется — на всю жизнь хватит!

Он с новообретенным рыжим дедом и по грибы ходил, и по болотам ползал за морошкой да голубикой…

А тут и сезон охоты подоспел.

Ирина с «дедом» возвращались, увешанные пернатыми трофеями, а Петька только целился дрожащими руками, нещадно мазал и завидовал удачливым охотникам…

А уж когда на кабана пошли…

Петька проснулся и открыл глаза.

Могучий, косматый кабан с оскаленной пастью все еще мчался на него, с треском продираясь сквозь заросли…

А на самом деле его присмиревшая морда красовалась над Петькиным письменным столом.

Его первый настоящий охотничий трофей!

Он соскочил с кровати, и босые ноги по щиколотку погрузились в мягкую волчью шкуру, расстеленную по полу.

Дедов подарок!

Теперь у него есть дед! Целая семья! Он больше не приемыш, не подкидыш, не пасынок…

И к тому же сегодня воскресенье, и они идут в гости!

Петьке ужасно нравится навещать родных и знакомых Ирины.

Тем более что эту даму Ирка величает отчего-то мужским именем: де Тревиль!

Ирина не забыла свою первую тренершу, посвятившую ее в мушкетерское братство. Только чувство стыда мешало ей прийти раньше.

Ведь что получается: сначала она променяла Тамару Степановну на этого прохиндея Костика, потом примчалась к ней в трудную минуту, и та, не помня ни зла, ни предательства, выхаживала ее…

А чем она может отплатить за все ее тепло, все добро, всю любовь?

Она только берет из необъятно щедрой души госпожи де Тревиль… и ничего не дает взамен…

Вот Костик суетится, подбирая юные дарования, все норовит на чужих костях в рай въехать… А Тамара Степановна ушла из спорта. Захирел и развалился прославленный интернат, не нашлось на него ни денег, ни спонсоров…

А ведь в госпоже де Тревиль еще столько сил, и опыта, и умения!

Какое счастье, что Ирина вышла замуж за такого умного и чуткого человека, которому ничего не надо долго объяснять… Правда… не всегда он был таким уж чутким… Но Ирина с гордостью полагала, что это именно ее влияние его облагораживает.

И Владимир придумал такое, на что у Ирины никогда не хватило бы даже самой смелой фантазии! Он организовал специальный фонд для поддержки юных спортивных дарований, выбил средства, помещение, отремонтировал, завез оборудование…

Осталось только найти человека, способного возглавить это благородное дело. И разве могла быть на свете кандидатура лучше, чем госпожа де Тревиль, всю жизнь посвятившая воспитанию настоящих мужчин из юных хулиганистых пацанов?

Владимир Львов лично нанес визит в скромную квартирку Тамары Степановны, дал ознакомиться со всеми документами, программой развития, финансирования, повез показать помещения…

— И это все для детей? — недоверчиво спросила она. — Скажите честно, вы не отберете потом половину для какого-нибудь банка?

— Вы можете мне верить, — улыбнулся он.

— Почему?

— Потому что я муж Ирины Первенцевой.

И госпожа де Тревиль серьезно кивнула:

— Верю. Я согласна. Когда я могу приступать?

— Через месяц.

— Почему так долго?

И тут Владимир вручил ей оплаченный тур во Францию, на родину знаменитых мушкетеров.

— Потому что славная Гасконь ждет вас, а рубиновое бургундское уже плещется в бокалах!

…И вот настал день, когда Петька стоял в нестройном ряду таких же мальчишек и повторял вслед за ними слова мушкетерской клятвы.

А потом госпожа де Тревиль положила шпагу ему на плечо, и Петька срывающимся голосом громко и торжественно произнес:

— Один — за всех! И все за одного!

Только долго, очень долго пришлось ему ждать этого дня — до самой зимы.

— Ну что, мушкетер, сразимся? — предложила Ирина, снимая с ковра легкую сабельку.

Петька в ответ гордо достал собственную рапиру.

— Ап!

— Резче выпад!

— И-ех!

— У тебя кисть висит! Крепче! Коли!

— Я тебе дам: «коли»! — прервал их увлеченный спарринг Владимир.

Он ворвался в кабинет и сграбастал в охапку заметно округлившуюся в талии жену.

— С ума сошла, Ирка?! А ты тоже хорош! Тычешь шпагой в беременную женщину!

— Это рапира! — хором возмутились Ирина и Петька.

…А потом они лежали на ковре у зажженного камина и смотрели, как пляшут, мечутся по сосновым поленьям язычки пламени.

За окном крупными хлопьями падал снег. А в их большом уютном доме было тепло и спокойно. Огонь горел в очаге и разгорался все ярче, все сильнее…

Он был похож на их несгорающую любовь, тоже рожденную из пламени…

— Ты родишь мне девочку, — тихо сказал Владимир. — Мужчин у нас в семье уже достаточно…

ОБ АВТОРАХ

Татьяна Дубровина, известный сценарист и драматург, а также искусствовед и психолог, окончила сценарный факультет ВГИКа, но посвятила свою жизнь не только преподаванию в любимом вузе и созданию сценариев. Она — автор многих пьес, статей и монографий — уже много лет пишет романы, нередко работая в соавторстве с Еленой Ласкаревой.

Елена Ласкарева — имя, широко известное в кинематографических кругах. Она — автор сценариев многих художественных фильмов, по достоинству оцененных как зрителями, так и мировой критикой, среди которых — «Эстафета» (Гран-при Международных фестивалей в Берлине, Киеве, Москве, Праге, Париже, Льеже, Лейпциге, Мадриде; по решению комиссии ЮНЕСКО — СИФЕЖ картина вошла в десятку лучших студенческих фильмов мира), «Казенный дом» (Гран-при XXI Международного кинофестиваля юношеских фильмов в Джифони (Италия)), «Меня это не волнует», «Научите меня драться», «Скорый поезд», «Женский день», «Триста лет спустя», «Хозяин Империи». Но Елена Ласкарева не только сценарист и драматург. Читателям горячо полюбились и ее романы — «Стюардесса», «Проводница» и другие, многие из которых созданы в соавторстве с Татьяной Дубровиной.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Татьяна Дубробина, Елена Ласкарева
Все или ничего

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1 ДЕНЬ СМЕХА

Глава 2 СВОЛОЧЬ

Глава 3 УДАР

Глава 4 ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Глава 5 «МУХИНСКАЯ» МАНЕКЕНЩИЦА

Глава 6 ВОЗРОЖДЕНИЕ

Глава 7 КАПИТАН КОРОЛЕВСКИХ МУШКЕТЕРОВ

Глава 8 РЫЖИЙ КЛОУН

Глава 9 ОТЦЫ И ДЕТИ

Глава 10 ТЯЖЕЛЫЙ РОК

Глава 11 КУВАЛДА

Глава 12 ПРИЗНАНИЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1 НЕВЕСОМОСТЬ

Глава 2 НОЧНАЯ ПТИЦА ЖАВОРОНОК

Глава 3 МАЙСКАЯ НОЧЬ

Глава 4 ШТРАФ, ГРАЖДАНОЧКА!

Глава 5 ПО БЛАТУ

Глава 6 БЕССОННИЦА

Глава 7 ПОХВАЛА ДОРОЖЕ ПОХВАЛЬБЫ

Глава 8 ЛЮБИТЬ ПРОСТО?

Глава 9 НОВОСЕЛЬЕ

Глава 10 УМНЕНЬКИЙ БУРАТИНО

Глава 11 ПОРАЖЕНИЕ АМАЗОНКИ

Глава 12 «КОГДА АГНЕЦ ВОЗЛЯЖЕТ СО ЛЬВОМ…»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1 Я ВАМ ВСЕМ ДОКАЖУ!

Глава 2 БАНАЛЬНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК

Глава 3 НАУКА ПОБЕЖДАТЬ

Глава 4 ОГНЕННАЯ ЛЕДИ

Глава 5 БАЛ ПРОДОЛЖАЕТСЯ, ГОСПОДА!

Глава 6 ДОМОПРАВИТЕЛЬНИЦА

Глава 7 ЗМЕЯ ПОДКОЛОДНАЯ

Глава 8 ХРУСТАЛЬ И ДАМАССКАЯ СТАЛЬ

Глава 9 КОМПЕНСАЦИЯ

Глава 10 ПОДНИМИТЕ ПЕРЧАТКУ

Глава 11 ОПАСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1 МОТОЦИКЛИСТКА

Глава 2 ЗАГОВОРЩИКИ

Глава 3 ДОПРОС С ПРИСТРАСТИЕМ

Глава 4 СВОЙ ПАРЕНЬ

Глава 5 ОБМАНЩИЦА

Глава 6 ОДНА ЗА ВСЕХ

Глава 7 РОКОВОЙ ПОВОРОТ

Глава 8 БОЛЬШЕ НЕ ОТПУЩУ!

Глава 9 БЕГЛЯНКА

Глава 10 ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

Глава 11 БУДЬ ПРОЩЕ

Эпилог