Раджниш Бхагаван Шри

Мгновения вечности

Ошо Раджниш

Мгновения вечности

Подлинная биография Шри Раджниша

Москва 2006, 416 с. ISBN 5-94726-052-2

Бхагван Шри Раджниш просветленный мастер нашего времени. Его имя означает благословенный мастер.

В предыдущем томе «Проблески золотого детства» Раджниш рассказывал о своём детстве и юношестве. Во втором томе автобиографии Раджниша, который известен также как Ошо, собраны его воспоминания с момента назначения его профессором в университете до смерти мастера.

Редактор Солдатов А. В.

Переводчик Свами Вит Праяс. Архипов Алексей

© Rajneesh India 1970-1989

Профессор в колледже Раджпура

Не все мастера умеют выражать свои знания даже на один процент, многие решили хранить безмолвие, поняв, что они не смогут ничего рассказать.

Когда я решил стать преподавателем в одном университете, мои друзья, услышавшие эту весть, поинтересовались у меня, чем я стану там заниматься.

«Меня вполне устроит, если я смогу поработать преподавателем несколько лет, — ответил я. — Это пойдет мне на пользу, так как я увеличу свое мастерство. Мне есть чем поделиться с людьми, но мне нужно умение передавать знание. Лучшим учителем становится тот, кто способен помочь услышать его последнему человеку, уровень разумности которого чрезвычайно низок. Разумеется, лучшие люди легко поймут мастера, но нужно подумать и о тех, кому недостает разумности».

Основная часть человечества вообще лишена разумности. Люди живут очень тупо, как посредственности. Их сознание так плотно затянуто пылью и ржавчиной, что зеркало совсем теряет способность отражать. Оно не может ничего отражать, не может отзывать эхом. Необходимо совершенное умение, только тогда я смогу передать один процент своего опыта.

Закончив университет, я сразу же приехал к министру образования штата Мадхья Прадеш. Он был также ректором университета Сагара, в котором я учился в аспирантуре, изучая психологию, религию, философию. Теперь этот человек стал вице-президентом Индии.

Я пошел прямо к нему. «Я хочу встретиться с ректором моего университета, а не с министром образования — сказал я секретарю. — Я прошу не мешать нашей встрече. Он знает меня, так как каждый год приезжал к нам на совет университета. Он даже выступал на заседании кафедры философии университета Сагара, председателем которого был я. Он знает меня».

Секретарь сообщил обо мне министру образования, и тот вызвал меня. «Что-то случилось?» — спросил он.

«Я закончил ваш университет и получил в нем все доступные там знания, — ответил я. — Вот моя золотая медаль. Мне нужна преподавательская должность в любом университете».

«У меня нет сомнений в твоей высокой квалификации, — отозвался он. — Я знаю тебя с первого курса, и вот ты уже дипломированный специалист. Ты получишь мест. Мы с тобой лично знакомы, и ты всегда нравился и внушал мне уважение. Ты председательствовал на университетских заседаниях, на которых я выступал как гость, поэтому я слышал и твои речи».

Он заглянул в мой диплом, полистал другие бумаги и заметил: «Но здесь не хватает одной бумаги. Где характеристика?»

«Ее нет, — подтвердил я. — Неужели вы хотите, чтобы я предъявил вам мою характеристику от тех лиц, кому я сам бы не стал давать характеристику?»

Он почесал голову и сказал: «Твоя правда. А как же заместитель ректора или глава кафедры философии?»

«Вы прекрасно знаете о том, что заместитель ректора пьяница, — ответил я. — Неужели вы хотите, чтобы мою характеристику писал пьяница? Лично я не смогу дать ему положительную характеристику. А глава кафедры философии нашего университета никогда не жил с женой. Он живет с другой женщиной. Этот человек все время держит жену и детей в Дели, чтобы просто никогда не видеть их и гулять со всеми женщинами, на которых упадет взгляд. Неужели вы хотите прочесть характеристику, которую он даст мне? Я лучше знаю его. Наверно, у вас с ним шапочное знакомство».

«Это большая трудность», — согласился он.

Я задал ему прямой вопрос: «Может быть. Вы напишете мне характеристику? Вы полагаете, что я готов? Ни одни политик нашей страны не может дать мне характеристику. Вы в праве как принять мой диплом без характеристики, так и отказать мне в должности. Я пришел к вам просить характеристику. Посмотрите на мое лицо, загляните в мои глаза! Вам достает разумности? Тогда не задавайте мне неумные вопросы».

Он сразу же дал мне назначение в колледж. Я принял эту бумагу из его рук. «Вообще-то, так не принято делать, — сказал он. — Вы должны получить предписание по почте».

«Я сам поеду в колледж, зачем зря тратиться на почтовые марки?» — пожал я плечами.

«Вы странный человек», — заметил он.

«Все верно, — согласился я. — Но странный человек не всегда оказывается человеком без характера».

Итак, я взял у министра образования предписание и на следующий день приехал в колледж, в котором мне предстояло работать.

Какое-то время мне пришлось прожить в Раджпуре. Я провел там полгода из-за ошибки правительственных чиновников. Меня назначили на работу в Джабалпур, но какой-то болван написал «Раджпур» вместо «Джабалпур». Я понимал, что мне предстоит, потому что был в столице. Поэтому я сказал министру образования: «Дайте мне это письмо. Пусть оно сразу попадет ко мне, и я отправлюсь в путь тотчас же. Зачем отсылать его по почте? Я же здесь».

Я заглянул в письмо и увидел слово «Раджпур», но сказал: «Ничего страшного. Несколько месяцев я проведу в Раджпуре. В принципе, мне там делать нечего, потому что это колледж санскрита, в котором я ничего не смыслю. Там я просто буду отдыхать, так как работы все равно для меня не найдется».

Итак, я поехал в Раджпур. «Но вы дипломированы по философии, — сказал директор. — У нас нет такой кафедры. Это колледж санскрита. У нас есть кафедра лингвистики, но у вас другая специализация».

«Мне это известно, — ответил я. — Но что я могу поделать с бюрократией? Чиновники дали мне отпуск, поэтому вам не нужно зря беспокоиться. Они послали меня к вам согласно распоряжению министра образования».

Стоило мне упомянуть министра образования, и директор тотчас же смекнул, что лучше принять меня, потому что я мог оказаться родственником министра или его хорошим знакомым. К нему еще никто не приходил с прямым предписанием. По обычаю письмо присылали по почте. Мой случай был необычным. Такого прежде не бывало, поэтому директор сказал мне: «Подождите, пожалуйста, несколько минут, я позову вас».

«Только учите, что я все равно буду работать в вашем заведении, — предупредил я. — В ином случае мне придется немедленно звонить министру».

Я знал, как поступит директор. В его кабинете сидел секретарь. Уже через пять минут он вызвал меня.

Директор позвонил министру образования и сказал ему: «Это предписание прибыло к нам не по почте. Его легко могли подделать. Более того, этот человек не получил специализацию для работы в нашем колледже. Что делать?»

«Примите его, — распорядился министр образования. — А мы тут посмотрим, куда его перенаправить. Произошла какая-то ошибка, кто-то недосмотрел. Я разберусь».

Вечером секретарь признался мне, что директор звонил министру образования, чтобы попросить его о почтовом подтверждении моего назначения.

На следующий день я устроил директору трепку. «Теперь мне тоже придется звонить министру образования, — сказал я. — Я расскажу ему о том, что вы пытаетесь саботировать его решения. Вы обманули меня. Вы велели мне сидеть здесь, а сами звонили министру образования. Он мой друг. Если кто-то и вылетит из этого колледжа, то этим человеком будете вы. Именно вам придется уйти. Я могу сейчас же распорядиться о вашем переводе через тех же самых чиновников, которые прислали меня сюда. Я знаю ответственного чиновника, который написал мне бумагу. Вас переведут».

«Мне неприятности не нужны, — струхнул секретарь. — Я просто хотел убедиться в том, что мы уладили дело. Добро пожаловать!»

«Больше не требуйте никаких подтверждений!» — крикнул я.

В течение полугода ни в министерстве образования, ни в администрации колледжа ничего не предпринимали. А я и не собирался суетиться, меня создавшаяся ситуация совершенно устраивала. Я жил в городке при колледже санскрита, но почти весь день сидел в учительской. Иногда я ходил в библиотеку или просто болтал с профессорами. Мне больше нечем было заняться.

Письмо Раджниша к приятелю (23 сентября 1957 года):

«Дорогой Дирья Джи, я приехал в колледж позавчера. Министр образования направил меня в колледж санскрита Махавидялаи, что в Раджпуре. В тот же день меня приняли на работу. Мое сердце опечалилось, когда я ставил подпись в заявлении. Я ясно почувствовал, что свободные деньки миновали. Обучение в колледже слабое, здешние преподаватели не передают студентам послание жизни. В глубине души я чувствую, что все это не для меня, но мне придется подождать того дня, когда я смогу заняться работой, в которой полностью реализуюсь. В тот день я стану двиджей, дважды рожденным. Мне предстоит еще одно рождение. Я предстану в своем истинном виде. И я беспрестанно молюсь о приближении того дня».

«Как поживаем Сатья? Передавай привет всем. Я приеду домой 5 или 6 октября. У меня все в порядке. Передавай поклон благочестивому Лалу Сахебу и другим. Напиши, чем занимаешься. Раджниш Ке Пранам».

Семья. Отец хочет, чтобы Раджниш женился.

Моя деревня находилась в восьмидесяти милях от университета. Иногда я ездил в деревню проведать отца, так как он был настолько привязан ко мне, что сам приезжал ко мне, стоило мне не показываться дома дней восемь или десять. Он не успокаивался, пока сам не убеждался в том, что со мной все в порядке. Он вечно боялся, что со мной что-нибудь стрясется, поэтому я, не желая беспокоить его, сам приезжал в деревню.

Мой отец был очень простым человеком. У него было одиннадцать детей, поэтому он не помнил, кто в каком классе учится. Если какой-то гостью задавал ему вопросы обо мне, отец звал меня и спрашивал: «В каком классе ты учишься?»

Он никогда не интересовался моими успехами в школе.

Когда я стал лучшим во всем университете, я подумал, что мне следует рассказать о своем успехе отцу, пусть порадуется.

«Я стал лучшим в университете», — сказал я ему.

«Ну и что! — воскликнул он. — Значит, весь твой университет битком набит болванами. Как же иначе ты умудрился стать лучшим?»

«Наверно, ты прав, — пожал я плечами и выбросил свою золотую университетскую медаль в колодец.

«Что ты наделал!» — ужаснулся отец.

«Я избавился от золотой медали, — объяснил я. — Дело в том, что я не хочу быть первым среди тысяч болванов. Я нравлюсь себе любым».

«Только не сжигай диплом, — взмолился отец. — Он понадобится тебе, когда ты будешь устраиваться на работу».

«Ладно, — пообещал я. — Диплом действительно нужен мне для работы, он как только я перестану работать, сразу же сожгу все эти бумажки». Со временем я так и поступил.

Я был старшим сыном. И отец, разумеется, хотел, чтоб я помогал ему. Он лелеял надежду на то, что после обучения в университете я стану вести торговые дела в его магазине. Торговля у отца шла очень бойко, постепенно он расширил площади магазина. «А кто еще будет управлять магазином? — задавался он вопросом. — Я скоро состарюсь. Неужели ты хочешь, чтобы я вечно сидел в этих стенах?»

«Нет, я не стану сидеть в твоей лавке, — сказал я. — Но ты можешь отойти от дел. У тебя есть младшие братья, которые проявляют интерес к магазину. Пожалуй, они интересуются магазином слишком сильно. Они даже боятся, что ты можешь передать дела мне. А я предупредил их о том, чтобы они не боялись меня, потому что я не собираюсь ни с кем конкурировать. Отдай этот магазин своим младшим братьям».

Но согласно индийской традиции всё наследует старший сын. Мой отец был старшим сыном в семье и унаследовал всё. Теперь он собирался передать всё свое имущество мне. Разумеется, он стал беспокоиться, но другого выхода не было. Он изо всех сил старался привлечь мой интерес к магазину.

Я благодарен своему брату Виджаю. Он не мог пойти в университет из-за меня, потому что я не зарабатывал деньги, а кому-то нужно было обеспечивать семью. Остальные братья тоже пошли в университет, и за них тоже нужно было платить, поэтому Виджай остался дома. По сути, он пожертвовал собой. Мне очень повезло, что у меня есть такой брат. Он пожертвовал всем на свете. Я не хотел жениться, хотя родня настаивала на этом.

«Брат, если родители очень мучают тебя, я готов жениться, — сказал Виджай. — Только пообещай мне, что ты лично подберешь мне невесту».

Дело в том, что в Индии сам парень не может выбирать невесту.

«Так и сделаем», — обрадовался я. Его жертва тронула меня. Он очень помог мне. Как только женили Виджая, обо мне сразу же забыли, потому что у меня были и другие братья и сестры. После Виджая стали вязать брачными узами других людей. А я не был готов к торговым сделкам.

«Не волнуйся, я буду торговать в лавке», — сказал Виджай. Смолоду он погрузился в самые мирские дела. Мне очень жаль его. И моя благодарность к Виджаю безмерна.

Моя родня насчитывает человек пятьдесят-шестьдесят — все это мои родные и двоюродные братья, сестры, дядья, тетки. Все мы жили под одним кровом. На самом деле, эти шестьдесят человек помогли мне не создавать собственную семью. Я насмотрелся на их супружескую жизнь и кое-что понял.

Если вам достает разумности, тогда вы учитесь даже на чужих ошибках. Если же вы неразумны, тогда вы не учитесь даже на собственных ошибках. Я учился на ошибках отца, матери, дядьев и теток. У нас была большая семья, и я видел всю эту бессмысленную трагикомедию постоянных склок, ругани и мелких подлостей. С самого детства я преисполнился решимости не обзаводиться собственной семьей.

Я понимаю, что каждый человек рождается в семье... Но почему же он все равно хочет обзаводиться собственной семьей? Человек видит, что получается из этой затеи, и тем не менее снова наступает на грабли.

Когда я возвратился домой из университета, мои родители, конечно же, стали подумывать о моей женитьбе. Сначала ко мне с расспросами подступила мать, потому что отец всегда боялся о чем-либо спрашивать меня, поскольку если я принимал какое-то решение, то сбить меня с него было уже невозможно. Поэтому сначала отец послал ко мне мать, чтобы она выяснила, собираюсь ли я жениться.

Когда я ложился спать, ко мне подошла мать. Она села на кровати и сказала: «Ты закончил университет. Ты хочешь жениться?»

«Сначала мне нужно посоветоваться с тобой, потому что я еще не был женат, и у меня нет такого опыта, — ответил я. — А ты замужем, ты воспитала одиннадцать детей. Мама, ты многоопытный человек, и я прошу у тебя совета. Была ли твоя жизнь исполнена блаженства? Не приходила ли тебе когда-нибудь мысль о том, что будь ты не замужем, у тебя на душе было бы гораздо светлее? Я не прошу тебя дать ответ прямо сейчас. Я даю тебе две недели для того, чтобы ты обдумала мой вопрос».

«Странно получается, — улыбнулась мать. — Я собиралась дать тебе время, чтобы ты подумал о моем вопросе, но вот наши роли поменялись!»

«Мне нужно получить твой ответ, потому что у меня нет опыта, — сказал я. — Я полностью доверяю тебе. Если спустя две недели ты скажешь, что твоя жизнь пронизана радостью и счастьем, тогда я непременно женюсь. Но помни, что я настолько доверяю тебе, что отдаю в твои руки собственную жизнь. А также помни, что я видел твою супружескую жизнь и не заметил в ней восторгов и экстазов. Ты постоянно ссорилась, с кем-то боролась с отцом, детьми...»

В Индии живут целыми кланами, поэтому в моей семье было не меньше шестидесяти человек. Рядом жили мои дядья, их жены и дети.

«У тебя все время печальный вид, — заметил я. — Может быть, ты получила жизненный опыт, о котором я не имею никакого понятия. Подумай о моем вопросе две недели. Ты сама решишь. Если ты посоветуешь мне жениться, тогда я подчинюсь тебе».

Спустя две недели мать сказала мне: «Сынок, не женись. Ты поставил меня в безвыходное положение. Ты так сильно доверяешь мне, что я не в силах предать тебя. Я не могу обмануть тебя, не могу солгать. Ты прав. Мне часто на ум приходит мысль о том, что я вышла замуж напрасно. Зачем? Чтобы просто родить и воспитать детей. Всю жизнь я только этим и занимаюсь с четырех часов утра и до двенадцати часов ночи. Я постоянно работаю. Ни одной минуты своей жизни я не смогла посвятить самой себе».

«Две недели в моей душе бушевала буря, — призналась она. — Я никогда не задумывалась о своей жизни, пока ты не заставил меня сделать это. Я люблю тебя, поэтому забираю свой вопрос обратно. На самом деле, я не собиралась ни о чем спрашивать тебя, просто твой отец попросил меня разузнать, что у тебя на уме».

«Передай отцу, пусть он задает свои вопросы непосредственно мне», — попросил я мать.

Мать пришла к отцу и сказал: «Ко мне больше не обращайся. Я посоветовала сыну не жениться».

«Святые небеса! — схватился за голову отец. — Неужели ты отсоветовала ему жениться?»

«Да, — подтвердила мать. — Во-первых, он сильно доверял мне, а во-вторых, он дал мне две недели на раздумья. Он был готов жениться, но я не могу обмануть его и потом всю жизнь провести с чувством вины. Поступай, как знаешь».

Отец струхнул еще больше, ведь теперь даже жена вышла из-под его контроля. Но ему нужно было добыть от меня ответ о моих планах на будущее. И тогда отец попросил содействия у одного своего приятеля, адвоката Высшего Суда, очень известного, рассудочного человека с логическим складом ума. Отец решил, что этот человек может убедить меня. Разумеется, адвокат заверил моего отца: «Не беспокойся. Я всю жизнь аргументирую в Высшем Суде. Неужели ты думаешь, что я не смогу убедить мальчишку, который только вчера закончил университет? Что он знает? У него нет ни капли жизненного опыта. Завтра я приду к тебе домой».

Следующий день был воскресеньем, выходным. Адвокат пришел к нам домой. «Отец предупредил меня о том, что вы придете уламывать меня жениться, — сразу сказал я адвокату. — Но прежде, чем вы начнете аргументировать, я сразу хочу поставить условие. Если вы убедите меня, тогда я женюсь, но в случае вашей неудачи вам придется развестись с женой. Вам придется что-то поставить на кон. Я доверяю вам, поэтому не требую свидетелей. Я уважаю вас так же, как вы уважаете моего отца. Вы закадычные друзья, поэтому я всегда считал вас вторым отцом. Я не требую свидетелей нашего разговора, чтобы не смущать вас. Я доверяю вашим способностям и готов выслушать ваши аргументы. Но помните мое условие».

«В таком случае дай мне немного времени, — попросил адвокат. — Я не думал, что ты озвучишь такую альтернативу. Дело в том, что я всю жизнь страдаю после женитьбы, только еще ни разу не задумывался об этом. А ты предлагаешь мне развестись, если я не смогу убедить тебя в пользе супружеского брака. Позволь мне подумать на эту тему. У меня есть жена и дети. Я имею вес в обществе. Я не могу развестись просто так».

«А вы полагаете, что у меня ничего нет? — удивился я. — Все, о чем вы сказали, уже в прошлом, а все, что мне предстоит обрести, еще только в будущем. Прошлое уже мертво. Я рискую жизнью, своим грядущим, а вы ставите на кон миновавшее. Неужели вы думаете, что рискуете больше меня?»

На следующий день адвокат сказал мне: «Я не хочу спорить с тобой».

С тех пор я стал каждый день ездить к его дому, а он просил жену сказать мне, что он уехал по делам.

Наконец, жена спросила его: «Почему ты так боишься этого мальчика? Зачем ты запираешься в ванной комнате? Ты дрожишь от одного лишь его вида».

«Ты ничего не понимаешь, — замахал руками адвокат. — Эта палка о двух концах: либо этот парень женится, либо мне придется развестись с тобой. Это вопрос жизни и смерти. Просто всякий раз говори ему, что твой муж уехал куда-то по делам».

В последний день перед тем, как уехать из города читать лекции в университете, я пошел к его жене и сказал ей: «Я знаю, что каждый раз ваш муж сидел дома. И я знаю, почему он не хочет попадаться мне на глаза. Скажите ему, что он, может быть, и в самом деле многоопытный адвокат в Высшем Суде, но мое дело он все же проиграл. Скажите ему, что ему не стоит бахвалиться тем, будто он выиграл все дела. Он проиграл поистине значимое дело, пусть и без судьи. Он был одновременно подсудимым и судьей, я дал ему такую возможность. Ваш муж пытался обмануть меня, он был неискренним со мной, но я знаю, что так вести себя трудно, когда кто-то глубоко доверяет тебе».

Он вышел из дома, когда я говорил с его женой, и сказал: «Прости меня. Ты прав. Я все время сидел дома, боялся выйти к тебе. Я никогда никого не боялся, но вот тебя испугался, потому что не могу лгать, глядя тебе в глаза, читая в них твою любовь и доверие ко мне. Я не могу солгать и не могу развестись с женой. Я так привязался к ней, она столь дорога мне, что я просто не в силах расстаться с ней. Я советую тебе прямо с отцом, сказать ему об отсутствии альтернативного выхода. И ему придется тоже говорить с тобой прямо».

Но отец так и не стал говорить со мной откровенно. Не раз спрашивал его: «Почему ты не интересуешься моими планами на женитьбу? Ты пытался разузнать их через других людей. Почему бы тебе ни спросить меня прямо?»

«Я знаю, что от твоего ответа не приходится ждать ничего хорошего, — отвечал он. — Если ты что-то ответишь мне, так все равно не женишься, а я буду плохо спать. Выброси из головы все эти расспросы и поступай, как знаешь. Если хочешь жениться, хорошо, а если не хочешь, тоже не беда. Я заранее смирился с любым твоим решением».

Супружеский брак это одно из самых отвратительных изобретений человечества. Но люди придумали женитьбу с самими добрыми намерениями. Против добрых намерений я ничего не имею, но меня смущает недостаток мудрости у людей. Они преследуют благие цели, но у них весьма посредственный уровень разумности.

По-настоящему разумный человек никогда ничего не обещает на следующий день. Он может говорить лишь о настоящем. Поистине открытый человек вообще не может давать обещания. Как он сможет обещать что-либо? Кто знает, что будет завтра? Возможно, завтрашний день наступит, но может и не наступить. Он скажет: «Завтра я стану другим, и ты тоже изменишься. Он скажет: «Завтра ты можешь найти человека, с которым у тебя будет еще более прекрасное взаимопонимание. Может быть, я тоже найду человека, отношения с которым станут у меня более гармоничными». Ир громадный. Зачем исчерпывать все сегодня? Пусть ваши двери все время будут открытыми, чтобы к вам постоянно приходили новые, свежие решения.

Я против супружеского брака. Именно от него все беды. Отношения людей, состоящих в браке, становятся уродливыми. Самое отвратительное явление на свете этот как раз супружеский брак, потому что он делает людей фальшивыми. Они меняются, но делают вид, будто остаются прежними.

Я гостил в домах тысяч семейств, и повсюду супруги несчастны. Меня любят очень многие люди, поэтому мне открывали сердца как мужья, так и жены. Я видел, что муж и жена зачастую замечательные люди, но вместе они лишь постоянно ссорятся. Каждый дом превратился в поле битвы. Дети растут в отравленной атмосфере. Они научатся таким же приемам и техникам, в свое время они станут повторять поведение родителей.

Каждое поколение передает свои болезни молодежи. Поколения сменяют друг друга, по болезни остаются прежними. Нам нужно отбросить болезни, чтобы будущее человечество освободилось от всего уродства.

Не нужно придумывать новые названия, главное — изменить сами основы мироощущения.

Я жил со многими людьми во многих местах. Я всегда удивлялся тому, что людям нравится приносить неприятности окружающим. Если кто-то неженат, они нервничают. «Почему ты не женишься?» — пытают его люди. Они полагают, что если супружеский брак признан всеобщим законом, значит его должны исполнять все.

Человека мучают все подряд, поэтому он решает, что лучше бы ему все-таки жениться, ведь тогда люди, по крайней мере, перестанут истязать его. Но вы ошибаетесь. Стоит вам жениться, как к вам сразу же подступают с вопросами: «Когда думаешь заводить детей?»

Я всю жизнь сижу в своей тихой комнате и никому не докучаю. Я ни разу никого не спросил: «Почему ты не женился? Почему ты не завел детей?» По моему мнению, такие вопросы задавать нетактично, это вмешательство в чужую жизнь.

Дети

Вы спрашиваете меня: «Вы никогда не хотели завести своего ребенка?» Нет, потому что не хочу обременять эту планету, которая уже перенаселена.

В Раджпуре я прожил один год. Однажды я увидел, как сосед колотит своего маленького ребенка, ворвался в его дом и закричал: «Что вы тут вытворяете? Я сейчас полицию вызову!»

«О чем вы говорите? — удивился сосед. — Это же мой ребенок! Я могу поступать с ним, как мне вздумается! Кто вы такой?»

«Это не ваш ребенок, — возразил я. — Он принадлежит Богу. Я могу претендовать на него точно так же, как и вы».

Он ушам своим не верил, мои слова показались ему чушью. «Это мой ребенок, — заявил он. — Разве вы не знаете? Вы живете здесь уже целый год».

Этот человек не мог понять меня из-за своего убеждения в том, что он может поступать как угодно с ребенком, которого считал своей собственностью. На протяжении веков родителям позволяли умерщвлять своих детей, если им того хотелось. Такое разрешение было основано на тезисе «я тебя породил, я тебя и убью». Но как вы можете кого-либо родить? Вы просто средство. Не нужно заявлять о своем праве собственности на ребенка, ни одни ребенок не принадлежит вам. Все дети принадлежат Богу, они приходят от него. Вы в лучшем случае опекун.

Наверное, немногие женщины на земле становятся настоящими матерями. Быть матерью невероятно трудно. Женщина должна в течение девяти месяцев придавать сознанию своего будущего ребенка особое направление. Если мать гневается все девять месяцев... Потом она рожает гневливое дитя. И когда ребенок ведет себя злобно, мать упрекает, ругает его. Она теряется в догадках, кто же испортил ее дитя. Может быть, он попал в дурную компанию?

Ко мне приходят матери. Они жалуются на своих сыновей и дочерей: мол, те попали в дурную компанию. Но этим женщинам невдомек, что они сами заложили в своих детей семена греха. Лишь они ответственны за построение сознания, а дети просто проявляют их установку. Разумеется, посев и урожай это разные вещи. Мы не видим связи между мыслями беременной женщины и поведением ее будущего ребенка из-за большого временного промежутка.

Однажды я гостил в доме своего приятеля, в Амритсаре. Рано утром я пошел в сад. Маленький ребенок моего приятеля, которому было не больше восьми лет, рвал в саду цветы. Он увидел меня и заговорил со мной.

«Кем ты хочешь стать?» — поинтересовался я.

Он ответил так: «Мама хочет, чтобы я стал врачом. Отец хочет, чтобы я стал инженером. Дядя хочет, чтобы я стал ученым. Моя младшая сестра хочет, чтобы я стал премьер-министром. Но никто ни разу не спросил, кем хочу стать я. А я еще не решил. И если другой человек спросит меня, кем я хочу стать, я также не смогу ответить ему».

Но подобные затруднения испытывает каждый ребенок. Другие люди так или иначе принуждают его выбирать жизненный путь. Разумеется, он к чему-то прислоняется, кем-то становится, он теряет свое естество. Так человек теряет свое самое драгоценное сокровище.

Когда-то я жил в одном доме. До ближайшей почты там было восемь иди десять домов. Перед моим домом был разбит городской парк, поэтому у нас было очень тихо. Ранним утром, примерно в три часа, я выходил на прогулку. Однажды я увидел недалеко у здания почты маленького мальчика с накладными усами. Я глазам своим не поверил. Было темно, но в лучах полной луны я увидел его умы. И он курил сигарету.

«Наверно, это карлик», — подумал я. Мальчик, увидев меня, спрятался за большое дерево у дороги. Там я его и поймал.

«Только ничего не рассказывайте моему отцу», — взмолился мальчик.

«Я не собираюсь никому ни о чем рассказывать, — сказал я. — Ты кто? Я не знаю твоего отца».

«Мой отец начальник почты, — ответил мальчик. — Он работает в этом почтовом отделении».

«У тебя отличные усы, — заметил я. — Зачем они тебе?»

Тогда он отлепил умы и сказал: «Они не настоящие, а вот у моего отца есть самые настоящие усы. Я тоже хочу вырастить себе такие усы. Но разве я смогу быстро вырастить их? Я даже бреюсь, когда отца нет дома, но у меня все равно ничего не растет. А мой отец бреется дважды в день. Тогда я купил в магазине театральных принадлежностей накладные усы».

«И ты куришь», — сказал я. Все это время он прятал сигарету за спиной.

«Мой отец часто курит, — объяснил мальчик. — И тогда у него очень мужественный вид. Я решил тоже попробовать покурить».

В этом маленьком мальчике я увидел всех детей мира. Каждый ребенок хочет побыстрее вырасти, потому что его не устраивает детство. Ему отдают приказания мать, отец, учитель. Родители и преподаватели колотят его... Все мальчики и девочки хотят побыстрее вырасти. Вспомните свое детство.

Однажды мы с одним моим приятелем поехали в гости к одному человеку. Вел машину мой приятель, рядом с ним сидел его сынишка, которому было не больше трех лет. Приятель вышел из машины, чтобы расспросить прохожих, как проехать к дому того человека. Я сидел сзади, за спиной ребенка. Он начал вертеться и ударил головой о руль. А я прикрыл глаза и сделал вид, что ничего не заметил. Мальчик сразу же посмотрел на меня, сохраняя молчание. Когда отец спустя десять минут снова сел за руль, мальчик расплакался.

«Ты не прав, — сказал я ему. — Почему ты плачешь сейчас?»

«А какой мне был смысл плакать раньше? — воскликнул он. — Вы даже не смотрели на меня!»

«Но теперь тебе не больно, — заметил я. — А вот десять минут назад тебе, наверно, было по-настоящему больно».

Но этот мальчик сведущ в политике. Он сразу понял, что я не стану обращать внимание на его рев, поэтому плакать в моем присутствии ему нет никакого смысла. А вот когда придет отец, стоит и заголосить!

Однажды я несколько дней гостил в одной семье. У хозяина дома был маленький сын. От избытка сил он все время шалил, и разговаривать нам не было никакой возможности. Мальчик прыгал, разбрасывал вещи, включал радио.

«А что тут поделаешь? — разводил руками отец. — В моем сыне слишком много энергии».

«Сейчас все исправим», — пообещал я.

«Давай поиграем, — предложил я мальчику. — Ты станешь бегать вокруг дома. Если ты сделаешь вокруг дома очень много кругов, тогда я дам тебе любую награду, о которой ты только попросишь».

«Честное слово?» — загорелся мальчик.

«Честное слово!» — торжественно сказал я.

Мальчик смог обежать вокруг дома всего лишь семь раз, а затем упал без сил на землю.

«Зачем ты лег на землю?» — спросил я.

«У меня силы кончились», — простонал мальчик.

«Но тебя ждет награда», — напомнил ему я.

«Я потом побегу, — пообещал он. — Не мешайте мне лежать».

«Как странно! — удивился его отец. — Я все время прошу его не мешать мне. Он впервые попросил кого-то не мешать ему!»

«Твой сын погрузился в медитацию!» — пошутил я.

Раджпур

Я жил в университетском городке. Я поселился в пустующем коттедже, а в соседнем коттедже жил профессор-бенгалец. Коттеджи примыкали друг к другу, и их стены были такими тонкими, что стоило приложить ухо к стене, и можно было услышать все, что происходило в соседнем коттедже.

Этот профессор часто ссорился с женой. Их ссоры принимали столь угрожающий характер, что мне порой казалось, что без кровопролития не обойдется. Они мешали мне спать. Уже был час ночи, а они продолжали неустанно кричать друг на друга. Я не знал, из-за чего они ссорятся, но причина их склок явно была серьезной, так как в конце концов профессор закричал: «Я убью себя!» Я понял эту фразу, потому что он произнес ее по-английски.

Я с удовлетворением отметил про себя, что понял хотя бы что-то, и отправился к профессору отговаривать его совершать самоубийство. «Я хотел попросить его подождать: мол, сейчас глубокая ночь, где ему совершить самоубийство? Утром ему будет удобнее осуществить свое намерение. Но когда я постучал в дверь дома профессора, он уже куда-то убежал.

А жена даже не попрощалась с ним. «Что мне делать? — спросил я. — Может быть, обратиться в полицию? Нужно позвонить кому-нибудь! Что делать?»

«Ничего, — спокойно ответила жена. — Разве вы не видите, что его зонт остался здесь? Без зонта он далеко не уйдет. Как только он вспомнит о зонте, так сразу же возвратится. В гневе зонт вылете у него из головы. Где вы видели бенгальца без зонта?»

«Но самоубийство это настолько серьезное дело, что зонт для него не понадобится», — возразил я.

«Подождите его здесь, — махнула она рукой. — Сядьте. Я приготовлю вам кофе. Вы наверняка слышали все наши ссоры».

Через пятнадцать минут профессор в самом деле возвратился.

«Что случилось?» — поинтересовался я.

«Как что? — воскликнул он. — Я забыл свой зонт! А сейчас, должно быть, уже не меньше двух часов ночи».

«Правильно, — одобрил я его поведение. — Утром берите свой зонт и отправляйтесь искать подходящее место для самоубийства». Но ему было лень идти. Утром я напомнил профессору о том, что солнце уже взошло, и ему пора побыстрее найти место для самоубийства.

«Я действительно хотел пойти, — стал оправдываться профессор. — Но когда я открыл зонт, то понял, что он поломан. Он давно валялся на полке, потому что сезон дождей еще не начался».

«Я каждый день вижу, что вы ходите в университет с зонтом», — сказал я.

«Это просто привычка, — замялся профессор. — Дожди не идут, поэтому мне не нужно открывать зонт. Я просто ношу его с собой. А теперь я открыл зонт и убедился в том, что он сломан. Я все время напоминаю жене о том, что мой зонт необходимо починить на случай непредвиденных обстоятельств. И вот я решил покончить с жизнью самоубийством, и в такой ответственный момент мой зонт не работает!»

Я подумал, что у него прекрасный ход мысли, что каждый человек, желающий совершить самоубийство, должен поучиться у него. Через несколько дней часа в три пополудни я снова услышал, как профессор намеревается совершить самоубийство. Но в этот раз я уже не был сильно взволнован, потому что знал, что это его обычная манера поведения. И все же я пришел к профессору попрощаться.

Он посмотрел на меня удивленными глазами и спросил: «С какой стати вам прощаться со мной?»

«Но вы собираетесь убить себя, — напомнил ему я. — Наверно, мы больше не встретимся, поэтому я и пришел попрощаться. Но что это у вас в руках?»

Он держал пакет с ужином. «Где вы будете ужинать?» — удивился я.

«Вы же знаете индийские железные дороги, — вздохнул он. — Иногда поезда опаздывают часов на десять-двенадцать. Я мучительно переношу чувство голода. Я лягу на рельсы и стану ждать поезд. Если он приедет, отлично, в ином случае я стану ужинать».

«А вы человек умный и предусмотрительный, — улыбнулся я. — Любой человек на моем месте решил бы, что перед ним господин, который решил съездить куда-нибудь на пикник».

Профессор ушел, и тут я увидел его жену. «Он ушел?» — спросила она.

«Да», — кивнул я.

«Скоро он возвратится, — уверенно сказала жена профессора. — Этот болван просто пошел прогуляться, но он такой скупой, что не хочет брать меня с собой, поэтом всякий раз заявляет, что собирается покончить с жизнью самоубийством. Наверно, он уписывает свою еду где-нибудь недалеко от вокзала. Вы можете сходить туда и убедиться в моей правоте».

Станция была недалеко, поэтому я пошел искать профессора. Он с наслаждением вкушал бенгальские сладости.

«Профессор! — воскликнул я. — Поезд стоит у платформы! Скорее бегите к рельсам, бросайте свой ужин! Поезд вот-вот тронется».

«Уже слишком поздно, — рассудил он. — Сначала мне нужно покончить с моим ужином, а уже потом со своей жизнью. Сегодня у меня ничего не получится. А поезд приезжает на эту станцию лишь раз в сутки».

Станция была маленькая. Поезд останавливался лишь ради студентов университета, который был расположен за городом.

«Сегодня мне не удастся прервать свое бытие», — объявил профессор.

«Но вы обещали ждать поезд на рельсах», — не сдавался я. — И еще не пора ужинать. Сейчас еще только три часа дня».

«Если бы у вас были такие сладости, вы сами не удержались бы, — укоризненно заметил профессор. — Подождите, я вернусь домой вместе с вами».

Эти события происходили почти тридцать лет назад. Я был соседом этой супружеской пары всего лишь несколько месяцев. Потом я уже больше не видел их, но они на всю жизнь привили мне одну привычку: пробки для ушей.

Я так и не смог избавиться от привычки затыкать уши пробками. Я просто не смогу заснуть без них, я уже пытался.

Несколько месяцев я работал преподавателем университета Раджпура. Я объездил всю Индию, но Раджпур показался мне странным городом. Через каждый два или три дома вы видите таблички, вроде такой: «Здесь живет великий астролог!» Вы прошли два или три дома, и вот перед вами человек, который знает, как изгнать из вас духов, как очистить вашу душу. Такого человека в Раджпуре называют оджа. Подобные господа изгоняют из людей чертей, духов, очищают их умы.

В те времена я каждый день проходил не меньше восьми миль, поэтому побывал в каждом переулке и закоулке Раджпура. И повсюду я видел рекламные объявления подобного содержания. Наверно, в том городе люди очень страдают от чертей и духов, иначе откуда взяться целой армии знахарей и лекарей? Причем, этот бизнес процветал в Раджпуре. Наверно, жители Раджпура самые хваткие дельцы в мире.

Напротив меня, через дорогу, жил известный астролог. Издалека к нему ехали люди по самым разным поводам, а не только из-за предстоящей женитьбы. Если вы открываете бизнес в Индии, то первым делом навещаете астролога, чтобы узнать, в какой день, в какой час звезды будут благоволить открытию вашего торгового дела. Астролог называет вам дату и час, когда вы должны торжественно открыть свой бизнес. Если вы собрались в паломничество, то и в таком случае вы идете к астрологу. «Когда мне пуститься в путь? — спрашиваете вы его. — Я хочу поехать на юг. Благословят ли звезды начало моего паломничества в такой-то день? Может быть, мне стоит подождать?» И астролог, опять же, назовет вам дату и час.

Я видел, как вели себя люди после визитов к астрологу. Иногда поезд приходил на станцию глубокой ночью, но человек шел на вокзал в полдень, потому что именно в этот час звезды благоволили его поездке. Человек в полдень приходил на станцию и еще часов двенадцать ждал поезд, ведь главное — вовремя выйти из дома, когда звезды благословляют вас.

Один мой приятель... Он тоже был преподавателем, только обучал санскриту. Он свято верил во всю эту чушь. Всякий раз, когда он собирался проведать родню, то отправлялся к этому астрологу за консультацией. Иногда ему приходилось туго, потому астролог говорил: «В этом месяце тебе нельзя уезжать из Раджпура. В течение всего этого месяца вся жизнь против тебя».

Приятель приходил ко мне и говорил: «Какая жалость! В этом месяце мне придется просидеть взаперти. Астролог утверждает, что мне никуда нельзя ездить на протяжении всего этого месяца».

Как-то раз я сказал приятелю: «Не беспокойся, знаю я твоего астролога. Он живет через дорогу от меня. Я всегда могу исправить судьбу. Ты даешь ему рупию и спрашиваешь о дне и часе. Я подкуплю твоего астролога и попрошу его сказать тебе удобное для тебя время. Тогда ты придешь на вокзал точно к приходу поезда и поедешь к своей семье».

Так я устроил много свадеб. Мне нужно было просто дать астрологу немного денег. Однажды астролог заметил: «Ты странный человек. Ты часто даешь мне деньги, устраивая чужие дела, поездки, свадьбы».

«А мне это нравится, — ответил я. — Меня потешает глупость людей и твое лукавство. Заплатить пару рупий за такое представление? Это сущий пустяк. И так ведешь себя не только ты. Все твои предшественники придерживались точно такого же поведения. Ты решаешь, кому на ком жениться, а между тем тебя постоянно ругает и колотит собственная жена. А как же астрология? Ты хотя бы себе мог бы подобрать подходящую жену. А болваны Раджпура постоянно ходят к тебе, хотя знают, что нигде не сыщут второго такого подкаблучника, как ты. Но они все равно просят у тебя совета о предстоящем браке. Они задают тебе свой вопрос, и тут в комнату заходит твоя жена. Она начинает орать на тебя, а болваны и ухом не ведут. Причем здесь какие-то звезды?»

Но весь фокус заключается в том, что у всех индуистов одна астрологическая книга. Поэтому если вы зададите вопрос астрологу, он даст вам определенный ответ. Если вы отправитесь в Бенарес и зададите свой вопрос другому астрологу, он даст вам такой же ответ, потому что они оба справляются в одной астрологической книге. И в Калькутте вы получите такой же ответ. Таким образом, вы проникаетесь убеждением в том, что астрологи и в самом деле что-то смыслят в жизни, не могут же сговорить против вас три астролога, живущие в трех разных городах. Они не знакомы друг с другом и не знают о том, что вы задаете один и тот же вопрос разным астрологам. Вы можете проконсультироваться со всеми астрологами Индии и везде получите одинаковый ответ, потому что он взят из одной книги. Астрологи справляются в одном руководстве. Никому нет дела до звезд, никто ничего в них не понимает, здесь главное — как истолкует вопрос астрологическая книга.

В Раджпуре я преподавал в колледже санскрита. Один бандит предложил девушке выйти за него замуж. Этот опасный преступник совершил много преступлений, несколько раз сидел в тюрьме и по возрасту годился ей в отцы. Но он возжелал эту девушку. Он увидел, каким успехом пользуется Ганди, который постился до полусмерти и таким образом вынуждал людей подчинять ему.

Итак, этот житель Раджпура притащил к дому девушки кровать и объявил, что станет поститься, пока не умрет или пока девушка не выйдет за него замуж. Весь город судачил о нем. К кровати съехались все фотографы и журналисты Раджпура. Отец девушки испугался. Горожане стали пугать его: «Кто возьмет на себя ответственность за смерть этого человека?»

Но ее отец ответил так: «Какая гадость! Он мой ровесник, тем более преступник. Я не отдам за него свою дочь».

Я знал отца девушки и ее саму, ведь она училась в моем колледже. Девушка попросила отца обратиться ко мне за советом. Прежде я не был знаком с ее отцом. Он пришел ко мне и изложил всю историю. «Все предельно просто, — сказал я. — Найдите где-нибудь старую, увядшую проститутку».

«Как это?» — опешил отец девушки.

«Делайте, что я вам велю, найдите старую стерву и положите ее на другую кровать перед домом, — посоветовал я. — Эта женщина должна горланить о том, что она будет поститься, пока не умрет или пока этот бандит не женится на ней. Больше ничего вам не поможет».

Бандит убежал вместе со своей кроватью прямо посреди ночи. Больше его никто не видел. И он уже не подступал к девушке со своими предложениями! Вот технология Ганди, невероятная религиозность.

В университете Раджпура я преподавал несколько месяцев. Как-то раз в этом городе загорелся один дом. Раджпур расположен в засушливом районе, там каждый день случаются пожары. Загорелся дом совсем рядом с коттеджем, в котором я жил, и я выбежал на улицу. Тут я понял, что люди увлеченно разглядывают не пожар, а нечто другое.

Я протиснулся в толпе, чтобы посмотреть, что случилось. Дело в том, что одна женщина, которая лежала, разбитая параличом, уже три года, стремглав выскочила из дома, охваченного огнем. Он забыла о своем параличе! «Как тебе это удалось? — спросил ее какой-то человек. — Ты не могла бежать, ведь ты не в силах даже ходить. Три года ты пролежала в постели». Женщина, услышав его слова, сразу же повалилась на землю.

Я пробрался через толпу и сказал этой женщине: «Попытайтесь осмыслить свою ситуацию, а она не так уж сложна. Хорошо, что ваш дом сгорел. По крайней мере, вы поняли, что не парализованы. Просто вы утратили волю к жизни». И я привел ее к себе домой.

У нее умер муж, и с того самого дня она лежала, разбитая параличом. Смерть мужа глубоко потрясла ее, так как в Индии потерять мужа значит потерять саму жизнь. Она не могла выйти замуж во второй раз. Эта женщина была молода, ей было не больше тридцати лет. И всю оставшуюся жизнь (может быть, пятьдесят лет) ей предстояло провести в одиночестве, бездетной.

Раньше она работала, убиралась в домах соседей и стирала чужую одежду, но в ее действиях не было энергии. Пока муж был жив, хотя и болел уже не меньше трех лет, она продолжала работать. Но она видела все признаки корой кончины мужа. Врачи скрывали от нее этот вердикт, но она сама видела, чем скоро закончится болезнь мужа.

Ей удавалось найти силы, чтобы работать и кормиться с мужем. Но в день его смерти она заболела и вот уже: три года не вставала с постели, ее разбил паралич. Соседи приносили ей кое-какую еду, так она и жила. Она стала нищенкой. Я привел ее к себе домой и стал объяснять ей ситуацию: «Если бы у вас действительно был паралич, тогда вы не смогли бы выбежать из дома, даже если бы огонь перекинулся на вас. Паралич не обращает внимание на пожар, он ни за что не оставит вас даже на минуту».

Потом я попросил ее описать свои ощущения во время пожара.

«А я не знаю, что произошло, — пожала она плечами. — Я увидела, что в мебель горит, и забыла обо всем остальном. Я просто выбежала на улицу».

Так она осознала свою трудность. Она вспомнила свое прошлое, мужа при жизни и в миг смерти — все свои муки и страдания, а также предстоящие пятьдесят лет постылой жизни... И вся эта ужасная картина растаяла словно от вспышки молнии! Она убежала из дома. Эта женщина оказалась здесь и сейчас. Пожар свел ее сознание в одну точку, а настоящий миг.

«Я скажу, что вам делать, — решил я. — Не обращайте внимание на болванов. Если в этой местности женщинам запрещают выходить замуж повторно, я приложу все усилия, чтобы вы переехали в другое селение. У меня друзья повсюду в Индии. Вы молодая и красивая женщина. Вы может снова выйти замуж и возродиться к жизни».

Сначала она отказывалась, потому что не хотела нарушать традиции, потрясать устои общества. Но я не из тех, от кого можно запросто отделаться. Если я что-то решил, то меня не избежать... Я стал заниматься только этой женщиной. Преподаватели и мои студенты спрашивали меня: «Зачем вы печетесь о ней? Она не хочет уезжать, забудьте о ней».

«Вовсе нет, — отвечал я. — Она хочет уехать, но ей не хватает мужества. Мне нужно уговорить ее. Жизнь бросила мне вызов, я должен убедить ее. Не будет мне покоя, пока она не выйдет замуж и не повеселеет».

Через восемь дней, не больше, я все уладил. У меня был слуга. Он видел, что я бьюсь впустую, и однажды утром сказал мне: «Господин, вам приходится туго, поэтому я не сплю. Если хотите, я готов помочь вам».

«Ты отвечаешь за свои слова?» — спросил я.

«Если вы велите мне прыгнуть в колодец, я так и поступлю, — ответил он. — Я не хочу видеть ваши мучения. Говорите, что делать».

Тогда я поженил эту женщину и своего слугу. Чтобы защитить ее от горожан, я поселил ее в своем доме вместе с ее новым мужем. Она же была замужем за моим слугой, поэтому я сказал ей: «Живите в моем коттедже».

Я один жил в одном из просторных домов, которые правительство предоставляет профессорам. «Живите долго и счастливо, — сказал я им. — Я одинок. Пусть весь дом будет принадлежать вам, а сам я ограничусь своей комнатой. Не смущайтесь».

И женщина расцвела. Когда я спустя полгода уезжал из Раджпура, она совершенно преобразилась, а ее новый муж был счастлив.

Слуга признался мне: «Я женился на ней из сострадания и из сочувствия к вам, ведь вы могли заболеть после всех этих переживаний. Но она оказалась драгоценностью. Я полюбил ее и всю оставшуюся жизнь буду благодарен вам, ведь прежде я даже не помышлял о своей женитьбе. Я беден и с трудом зарабатываю себе на хлеб. Как мне жениться, завести детей, содержать дом? Но вы разрешили все мои трудности».

«Живите в этом доме, — посоветовал я. — Я поговорю со следующим профессором, который поселится здесь, и объясню ему вашу ситуацию. Он тоже одинок, поэтому не думаю, что вы столкнетесь с затруднениями. А если что не так, тогда я просто останусь. Сначала я постараюсь уговорить его оставить вас здесь на постоянное жительство, а потом уеду».

Но профессор дал согласие уже во время телефонного разговора: «Раз такое дело, пусть живут, а я ограничусь комнатой, как и вы, ведь я тоже одинок».

«Прекрасно! — обрадовался я. — Вы будете жить в городке лет пять-шесть, а я не могу остаться. В ином случае мне пришлось бы просить правительство позволить мне жить здесь. Дело в том, что мне дали неправильное направление. В здешнем колледже для меня нет работы, потому что у меня другая специализация. По большому счету, студентам мои знания ни к чему».

Профессор, которому предстояло поселиться в доме вместо меня, задал мне вопрос: «Как быть?»

«Просто живите в свое удовольствие, — ответил я. — А я тоже буду радоваться. Пусть чиновники сами во всем разберутся, вам суетиться не надо. Правительство прислало вас, пусть оно и думает, как быть».

Чиновники вспомнили обо мне спустя шесть месяцев, какой пустяк. И тогда я уже не мог оставаться в колледже, поэтому попросил профессора поселиться в моем доме. Он оказался замечательным человеком. Спустя два года я снова приехал в университетский городок и увидел, что он относится к моему слуге и его жене еще более деликатнее, чем я. Супруги были счастливы и ни о чем не жалели.

«У вас еще случались приступы паралича?» — спросил я жену моего слуги.

«Нет! — махнула она рукой. — Больше ни разу. За два года я не заболела даже ангиной. Я вообще больше не болею».

Коллеги

Мои коллеги (когда я был студентом или сам читал лекции в университете), всегда чувствовали, что я не принадлежу к их поколению.

Однажды я случайно вошел в комнату отдыха в университете. В углу комнаты я увидел незанятый стул. И я сел на этот стул. Потом я всегда удивлялся, что на нем никто не сидит.

«В чем дело?» — спросил я какого-то технического работника.

И он объяснил: «Как только вы сели на этот стул, всем расхотелось сидеть не только на нем, но и на ближайших стульях. Никто не хочет беспокоиться вас. Никто не хочет спорить с вами. Люди боятся вас».

«Как странно! — удивился я. — От меня никто не видел ничего дурного!»

Старый работник усмехнулся: «Вы безвредный, но у вас с местными преподавателями нет общей темы разговора. Они профессора, но все равно болтают о студентках, сплетничают... Они постоянно советуются, как бы подложить свинью коллеге. Они вечно интересуются политикой, университетскими дрязгами. Но в вашем присутствии они не станут заводить такие разговоры, они постесняются».

Очень редко кто-нибудь подходил ко мне и спрашивал: «Можно мне посидеть рядом с вами?» «Это общая комната отдыха, — отвечал я. — Стулья мне не принадлежат».

«Каким-то образом вы занимаете три стула слева и три стула справа, — отвечали мне. — Получается, что вы сидите сразу на семи стульях. Люди сторонятся вас. Мне тоже лучше поберечься. Но сегодня все стулья заняты. Мне неудобно беспокоить вас, но нельзя ли мне присесть ненадолго?»

«Сидите где угодно! — восклицал я. — А если вам хочется поболтать о любовных похождениях, то я к вашим услугам!»

«Нет, — съеживался профессор. — Я не хочу ни о чем разговаривать с вами. Мне просто хочется немножко посидеть в тишине».

«Отлично! — говорил я. — Именно этому я учу людей: сидеть в безмолвии».

Стоит в обществе появиться одному единственному необусловленному человеку, и он становится эпицентром внимания. Куда бы он ни отправился, повсюду он носит свою уникальность. И приблизиться к нему смогут очень немногие люди.

Вы не найдете мою фотографию в университетском альбоме. Декан пригласил меня позировать вместе с моими коллегами для ежегодного фотоснимка всей кафедры философии, а я ответил ему: «Вы такой старый! Неужели вы до сих пор интересуетесь фотографиями?»

С тех пор меня фото-сессии меня никто не приглашал. Они сами прекрасно понимали, что ведут себя как дети. А декану было почти шестьдесят лет. Зачем ему фотографироваться?

Однажды я встретил своего преподавателя Ранада. Он постарел и находился уже в пенсионном возрасте. «Может быть, вы помните студента, который заслужил сто очков, но вы дали ему всего лишь девяносто девять баллов?» — спросил я.

«Конечно, помню, — отозвался Ранад. — Такой случай был в моей жизни лишь раз. Я никогда не ставил студентам больше тридцати трех баллов. Вы и есть тот самый студент?»

«Да, — ответил я. — Я пришел сказать вам, что ваша принципиальность ничего не доказала мне. Вам следовало дать мне сто баллов. Чего вы боялись? Вы испугались того, что люди заподозрят вас в том, что вы мне покровительствуете? Вы даже не знали меня».

«Никто со мной так не разговаривает, — опешил профессор. — Я старый, больной профессор с большими заслугами».

«Не важно, — отрезал я. — Моя низкая оценка показала вашу слабость».

«Вот чудак! — удивился Ранад. — Никто не спорит со мной. Прошло уже десять лет. Разве теперь я что-то могу изменить?»

«Вы можете хотя бы извиниться», — подсказал я.

Рядом с Ранадом сидело не меньше двенадцати профессоров. Ранад стал для них ходячей святыней, вокруг него сбивались в стаи местные эрудиты. Все они были потрясены моими словами.

«Не обращайте внимание на этих болванов, — посоветовал я. — Именно из-за них вы отняли у меня один балл».

Профессор Ранад поднял на меня глаза и сказал: «Простите меня. Я публично признаю свою ошибку. Вы действительно заслужили сто баллов».

«Вот теперь я вас прощаю», — заключил я.

Как-то раз я читал лекцию в университете Аллахабада. Ранад ни разу не приходил слушать докладчиков, но когда я вошел в зал, то сразу же увидел, что он сидит в первом ряду. Зрители удивлялись тому, что профессор Ранад пожаловал на лекцию. Я обрушился на образовательную систему и на поддерживающих ее профессоров.

Ранад внимательно слушал меня. Когда я покинул сцену, он подошел ко мне и сказал: «Молодец, сынок». Ему было тогда почти девяносто лет. «Ты прав, — горячо поддержал он меня. — Нам не хватило мужества для борьбы. Все мы знаем, что наша образовательная система порождает лишь мелких служащих, секретарей, почтовых работников и станционных смотрителей. Я полностью согласен с тобой».

Знаменитый индийский философ доктор Ранад был самым уважаемым и образованным ученым-логиком. Он был профессором философии университета Аллахабада. В те времена кафедра философии аллахабадского университета стала лучшей среди всех индийских университетов, а в Индии почти тысяча университетов.

Я увиделся с Ранадом за несколько дней до его смерти. Он стал совсем дряхлым, но люди по-прежнему приезжали к нему со всех уголков Индии. Да что там Индии! К нему ехали со всего мира. Люди хотели получить у него ответы на свои вопросы.

Я сидел рядом с профессором Ранадом. «О чем ты хочешь спросить меня?» — поинтересовался он.

«Не знаю», — пожал я плечами.

«Тогда зачем ты приехал ко мне?» — удивился он.

«Просто посмотреть на вас и на людей, которые с утра до вечера топчутся в вашей приемной», — ответил я.

В течение шести часов я наблюдал за тем, как он работает. Ему задавали абстрактные вопросы. Например люди спрашивали: «Есть ли Бог? Есть ли душа? Есть ли жизнь после смерти?» А Ранад отвечал.

Спустя шесть часов я сказал ему: «Вы стар, а я еще слишком молод. Возможно, я стану говорить не очень деликатно, но мы можем больше никогда не встретиться. Простите меня, если мои слова покоробят вас. Вы зря растратили свою жизнь. И за эти шесть часов я понял, на что именно вы выбросили свою жизнь. Я не услышал ни одного вопроса и ни одного ответа о самой жизни. Люди приезжают к вам издалека, и вы прожили долгую жизнь, но мне кажется... Не думайте, что я проявляю к вам неуважение. Я откровенничаю с вами как раз из-за того, что очень уважаю вас. Вам осталось не так уж долго жить, хотя бы в оставшуюся часть жизни займитесь чем-нибудь настоящим».

Он был потрясен, потому что прежде никто не говорил ему ничего подобного. Но он был честным человеком и сказал: «Я стар, а ты еще молод, и все же ты прав».

Главный вопрос заключается не в том, есть ли жизнь после смерти, а в том, по-настоящему ли вы живы до смерти.

Путешествия по Индии

Я объездил всю Индию. За десять или пятнадцать лет жизни я объездил столько мест, сколько другие люди не объездили за две-три жизни. Я общался с таким количеством людей за десять или пятнадцать лет жизни, сколько встречается вам за десять или пятнадцать жизней. С утра до ночи я колесил по всей Индии.

Я ни на минуту не мог остаться в одиночестве. Мне приходилось то и дело возвращаться домой, в Джабалпур и запираться в своей комнате. Джабалпуру со мной не повезло. Я ездил по всей Индии и повсюду встречался с людьми, но только не в Джабалпуре. Этот город стал моей горной пещерой. Когда я приезжал в Бомбей,

Дели или Пуну, люди спрашивали меня, зачем я без особой надобности постоянно возвращаюсь в Джабалпур. Я проводил где-нибудь двенадцать или пятнадцать дней, а потом на три-четыре дня возвращался в Джабалпур. Затем я снова куда-нибудь ехал. Прямой нужды в поездках в Джабалпур у меня не было. Я мог бы из Пуны отправиться в Бомбей, из Бомбея в Дели, из Дели в Амритсар, из Амритсара в Шринагар. С какой стати мне сначала ехать в Джабалпур, а потом, через несколько дней, еще куда-нибудь?

Джабалпур был моей горной пещерой. Там я жил в полном одиночестве. А когда я не смог оставаться один даже в этом городе, мне пришлось уехать.

Путешествуя по Индии, я часто передвигался на поезде, на самолете, в машине. А отдыхал я только в поезде. Как только я выходил из поезда, мне уже не было покоя, так как каждый день у меня было пять-шесть встреч в колледжах, университетах, с друзьями, журналистами, меня приглашали на пресс-конференции. И я уже не мог отдыхать. Оставалось отдыхать лишь в поезде. После двадцати лет постоянных разъездов я уже не мог уснуть без шума поезда, звона станционных смотрителей, крика лоточников. Представляете? Я даже записал весь этот шум на магнитофон и слушал его дома. Тогда мне удавалось крепко выспаться. Как только я засыпал, магнитофон тотчас же убирали. Иначе меня мучила бессонница, ведь двадцать лет — немалый срок, и я привык слушать грохот колес.

Я сплю с тремя подушками. Две подушки я располагаю слева и справа, а на третью кладу голову. Во время поездок мне приходилось брать с собой три большие подушки, и для них отводился самый большой чемодан. Иногда какой-нибудь человек при мне открывал мой самый большой чемодан и с изумлением созерцал эти подушки. «Неужели ты завел особый громадный чемодан лишь для трех подушек?» — спрашивали меня.

«Я не могу спать без двух боковых подушек, — отвечал я. — Благодаря ним я крепко сплю. Если я лишусь их, то буду спать с трудом. Всю ночь мне не будет хватать боковых подушек».

Я много лет ездил по Индии, и мне приходилось ждать поезд на платформе.

Однажды впервые в моей жизни поезд пришел вовремя. В Индии это сенсация. Такого просто не бывает. Я так удивился и почувствовал такую благодарность к машинисту, что пошел к нему и сказал: «Впервые в моей жизни поезд пришел вовремя. Наверно, вы лучший машинист в Индии».

«Не смущайте меня», — попросил машинист.

«А что тут такого?» — не понял я.

«Это вчерашний поезд, — объяснил машинист. — Он опоздал на двадцать четыре часа».

Когда я услышал о таком чудовищном опоздании, то всплеснул и закричал. Неподалеку стоял начальник станции. «Я регулярно езжу по стране вот уже двадцать лет, — сказал я ему. — Если поезда так кошмарно опаздывают, тогда зачем публиковать расписания?»

«Неужели вы сами не можете понять? — отозвался начальник. — Без расписания мы не сможем определить, насколько опоздал поезд».

«И то верно, — согласился я. — Мне это в голову не приходило».

«Тогда все перепутается, — просвещал меня начальник. — Расписание публикуют для того, чтобы люди знали, насколько поезд опоздал».

Однажды я ждал поезд, и репродуктор постоянно объявлял: «Поезд опаздывает на час... два часа», и так далее. Я не верил своим ушам. Дело в том, что сначала он опаздывал на час, потом на два часа, потом на четыре часа.

«Я не могу понять, этот поезд приближается к нам или удаляется от нас? — задался я вопросом. — Если он опаздывал на час, то почему теперь он опаздывает на четыре часа?»

Я пошел к начальнику станции и спросил его: «В каком направлении движется поезд?»

«Не сердитесь, — попросил он. — Из соображений личной безопасности мы не можем объявить, что поезд опаздывает на сорок восемь часов, ведь тогда пассажиры убьют нас. Поэтому мы решили открывать правду частями. Тогда люди будут спокойны, ведь поезд опаздывает лишь на час или на два часа. Такими отрезками мы покроем все сорок восемь часов».

«Я ценю ваше великое сострадание, — сказал я. — Иначе у пассажиров случались бы сердечные приступы. Вы поступили правильно».

Иногда поезда опаздывали и на шестьдесят часов. Я сидел на вокзале и слушал, как репродуктор объявляет: «Поезд опаздывает на час... на два часа». Так может быть лишь в Индии, в которой люди учатся жить неспешно. Никто никуда не торопится. Люди полагают, что опоздание поезда предопределено судьбой, что ничего исправить нельзя.

Двадцать лет я ездил по Индии и часто в поезде наблюдал за тем, как пассажиры поезда или самолета открывают свои чемоданы, заглядывают в них, потом снова закрывают, как будто там для них устроили какую-то выставку. Им просто нечем было заняться. Люди открывали в поезде окно, потом снова закрывали, ложились на диван и закрывали глаза, потом снова открывали их.

Если вы едете в индийском поезде, то от Бомбея до Калькутты вам придется ехать сорок восемь часов. Я входил в свое купе, снабженное кондиционером. Чаще всего я ехал один, но иногда у меня был попутчик, потому что купе было рассчитано на двух пассажиров. Я сразу же называл свое имя, потом имя моего отца, имя деда, а также откуда я родом, даже если меня ни о чем не спрашивали. Моих попутчиков поражал мой подход. «Я просто заранее рассказываю вам историю своей жизни, чтобы вам не пришлось ни о чем расспрашивать меня», — пояснял я.

Затем я удобно располагался на диване, а мой попутчик сидел напротив и с подозрением разглядывал меня.

«Мне просто хотелось бы, чтобы вы помолчали, — растолковывал я ему суть дела. — Я рассказал вам свою автобиографию, мне больше не о чем говорить!» Потом я разглядывал своего соседа все двое суток. Если же он порывался заговорить, я сразу же напоминал ему о том, что мы уже обо всем поговорили. Тогда он начинал чем-нибудь заниматься. Он повторно от начала и до конца читал газету, вплоть до колонки с выходными данными, а потом снова глазел на меня.

Несколько раз пассажир вызывал проводника и просил переселить его в другое купе.

«Но почему? — недоумевал проводник. — У вас замечательный спутник. Я знаю его, ведь он часто ездит по железной дороге. Он замечательный человек. Оставайтесь».

«Мне все равно, хороший он или плохой, — стонал мой сосед. — По сути, он слишком хорош. Прошу вас, переселите меня в другое купе, в котором люди разговаривают! Этот человек опасен. Он все время смотрит на меня не моргая, и я потею от страха. Сегодня утром я уже три раза принял душ без всякой причины. Я иду в ванную комнату только для того, чтобы не видеть его. Я решаю принять душ, чтобы отдохнуть от него хотя бы несколько минут».

Но двое суток срок немалый... Пассажир начинал осознавать свою неврастеничность, ведь он без всякой надобности открывал и закрывал окно, ложился на диван, вертелся. А я все это время смотрел на него! Потом он забирался на верхнюю полку. Я поднимал руку, чтобы он все время видел ее, потому что я не мог сказать: «Я здесь. Вы продолжаете вести себя безумно».

Однажды я ехал в одном купе с женщиной. В соседнем купе ехал ее муж или друг. На каждой станции он приходил к нам. Он приносил ей мороженое, конфеты и еще что-нибудь.

«Кто этот человек?» — спросил я свою спутницу.

«Муж», — ответила она.

«Не может этого быть!» — воскликнул я.

«Откуда вы знаете?» — струсила женщина.

«Мужья так себя не ведут, — объяснил я. — Он приходит к вам на каждой станции! Если муж едет в другом купе, то он придет к жене лишь на конечной станции, если вообще появится. А вам повезло, ведь на каждой станции этот мужчина приносит вам подарки».

«Вы правы, — потупила она взгляд в пол. — Это не муж, а друг».

«И сколько лет вы вместе?» — поинтересовался я.

«Около семи», — ответила она.

«Не может этого быть!» — снова воскликнул я.

«Откуда вы знаете?» — еще больше струсила женщина.

«Семь лет это слишком долгий срок, — рассудил я. — Медовый месяц заканчивается через две недели. А у вас, по-видимому, как раз медовый месяц».

«Вы меня шокируете, — призналась она. — Мы действительно решили устроить что-то вроде медового месяца. Мы знакомы всего лишь неделю».

Каждый человек скучает, когда остается наедине с самим собой. Поэтому когда Будда говорит: «Когда я сидел безмолвно, то ощутил свое присутствие, и на меня снизошло блаженство», мы слушаем его, но не верим ему. Может быть, он просто исключение из правил. Дело в том, что когда вы сидите безмолвно, то лишь скучаете.

Однажды со мной произошел странный случай. Я ехал в купе, в котором были четыре полки. Когда я зашел в купе, то не поверил своим глазам. На полках лежали три совершенно одинаковых человека. Потом я узнал, что они близнецы-тройняшки. И они храпели... Тут я вспомнил о том, что весь мир есть иллюзия, майя. Но они так громко храпели, что философия мне уже не помогала. Причем они храпели очень гармонично. Сначала храпел один близнец, а два оставшихся помалкивали. Затем подключался второй, он храпел еще громче. Потом вносил свою лепту третий, еще громче. Так они и храпели, по очереди. Я попал в замкнутый круг.

Посреди ночи мне надоело слушать эту музыку, и я решил что-нибудь предпринять. Я начал сознательно храпеть. Мой рев перебудил всех близнецов. Они стали таращиться на меня. «Что с вами? — спросили они. — Вы не спите, но все равно громко храпите».

«Если вы не перестанете храпеть, тогда я всю ночь буду сотрясать это купе своим храпом», — пригрозил я.

«Вы хотя бы глаза закройте, — попросили они. — У нас душа в пятки ушла».

«Тогда сделайте, как вам велят, — сказал я. — Мне вы не давали спать несколько часов. Прекратите свою симфонию!»

«А что мы можем сделать? — растерялись братья. — Мы тройняшки. Если один из нас что-то делает, то оставшиеся двое копируют его поведение. У нас одинаковые привычки. Мы все храпим! И мы ничего не можем изменить».

Я оставался непреклонным: «Тогда я стану так громко храпеть, что вы не сможете заснуть. И всю ночь будут бодрствовать пассажиры в соседних купе».

«Лучше мы больше не будем спать, — решили братья. — Мы почитаем газеты. Вы поступайте, как хотите, только мы очень просим вас не храпеть с открытыми глазами. Вы можете закрыть глаза и храпеть, к этому мы привыкли. Если же вы не хотите храпеть, тогда можете открыть глаза и заниматься чем угодно. Мы постараемся не храпеть, но вам следует учесть, что мы не в силах контролировать храп. Во сне человек все равно забывает о своих решениях».

«Мне это известно, — кивнул я. — Но я устал. Мне предстоит ехать с вами целые сутки, а вы еще только начали храпеть. Лучше сядьте и почитайте что-нибудь». Я дал им книги, сказав: «Читайте их, а я посплю. И запомните, что если кто-нибудь из вас станет храпеть, я устрою ему взбучку». И этим беднягам пришлось всю ночь читать книги, которые они совсем не понимали.

Утром я проснулся и сказал им: «Теперь вы спите. Я пойду в ванную комнату. Можете храпеть во всю глотку. Шум воды поглотит ваш храп. Я пробуду в душе максимально возможное время. Храпите на здоровье!»

Но я никого не осудил. Более того, эта история повеселила меня. Эти ребята раздражали меня, но они были потешными.

Я часто ездил в Удайпурский лагерь медитации. Из Джабалпура, в котором я жил, мне приходилось покрывать неблизкий путь. Я ехал тридцать шесть часов, потому что тогда еще не было авиации.

В Джабалпуре был аэропорт, но он был военным. Гражданских лиц самолеты не перевозили. Теперь этот аэропорт стал гражданским.

Итак, мне приходилось ездить на поезде и делать множество пересадок. Сначала я делал пересадку в Катни, потом в Бине, потом в Агре. Затем я делал пересадку в Читтаургаре. Город Аджмер расположен совсем близко от Читтаургара. Аджмер это один из оплотов мусульман, поэтому в этом поезде всегда было много мусульман. Поезд стоял на станции целый час в ожидании прибытия другого поезда, пассажиры которого должны были подсесть к нам и поехать в Удайпур.

Поэтому я всякий раз прогуливался по платформе. Все мусульмане садились в ряд и начинали молиться. А я веселился. Например, однажды я подошел к кому-то из них и сказал: «Поезд тронулся». Бедняга вскочил, рассердился на меня и закричал: «Ты помешал мне молиться!»

«Я никому не мешаю молиться, — возразил я. — Так молюсь я. Просто я всей душой желаю, чтобы поезд поехал дальше! Я вообще не разговаривал с вами. Я даже имени вашего не знаю».

«Вы произнесли эту фразу прямо посреди моей молитвы», — надулся он.

«Вы не молились, — сказал я. — Я следил за вами и видел, что вы постоянно поглядываете на поезд».

«Это верно», — смутился он.

Точно так же я поступал с другими молящимися пассажирами. Я подходил к кому-нибудь и говорил: «А поезд-то уходит». Он вскакивал и кричал: «Как вы смеете? У вас религиозный вид, но вы мешаете людям молиться!»

«Я никому не мешаю, — отвечал я. — Я просто молюсь Богу, чтобы он как можно быстрее дал нашему поезду зеленый свет».

Что представляют собой ваши молитвы? Вы вымаливаете у Бога разные вещи и события. Молитвы превращают вас в нищего, а медитация превращает вас в императора. Все равно никто не услышит ваши молитвы, никто не ответит на них. Все религии обращают вас к внешнему миру, чтобы вы не осознавали внутренний мир. Молитва обращена вовне. Бог где-то вне вас, и вы кричите что-то ему. Но так вы лишь удаляетесь от себя.

Всякая молитва лишена религиозного духа.

Однажды я ехал из Бомбея в Калькутту. Поезда оказалась долгой, но мне больше нравятся поезда, чем самолеты, потому что я мог отдыхать только в них. Из Бомбея в Калькутту на поезде нужно ехать двое суток, и это на скором поезде. Поэтому я надеялся отдыхать все это время, потому что в Калькутте мне предстояло не меньше пяти встреч в день, отдыхать там будет некогда.

Когда я вошел в купе, оборудованное кондиционером, то увидел там другого человека. Купе было двухместным. Наверно, этот человек видел, что творилось за окном. Провожать меня пришли сотни людей. Они принесли множество букетов роз и цветочных гирлянд. Наверно, он заметил меня в окно.

Я не знаю, как в западных странах, а в Индии поезда устроены так, что из купе можно видеть все, что делается за окном, а заглянуть с улицы в купе невозможно. Поэтому я не подозревал, что за мной следят. Я стоял на платформе в окружении толпы. Но так много людей кланялись мне и вешали на меня гирлянды, что он принял меня за какого-то великого религиозного деятеля.

Как только я вошел в купе, он тотчас же упал на пол, коснулся моих ног и поцеловал их. «Я всегда искал великого религиозного учителя, — сказал он. — Может быть, вы станете моим мастером?»

Он был из касты брахманов. «Ладно, я великий мастер, — ответил я. — Но дело в том, что я мусульманин».

«Да простят меня боги! — перепугался брахман. — Я целовал вам ноги!»

«Сходите в ванную комнату и примите там душ», — посоветовал я. — Что я могу сделать? Вы ни о чем не спросили меня, а просто повалились на пол, обняли мои ноги и стали целовать их. Я с радостью предупредил бы вас, но вы не дали мне ни секунды».

Брахман бросился в ванную комнату и стал поливать себя водой, ведь в Индии брахманы составляют высшую касту индуизма, они становятся браминами, священниками. Они не считают для себя правильным даже просто прикоснуться к кому-либо.

Потом брахман возвратился. У него был несчастный вид, хотя он и принял душ. «Я пошутил! — засмеялся я. — Как вы не поняли это? Разве вы не видели, что меня окружали индуисты?» Дело в том, что в Индии легко определить касту и вероисповедание любого человека. У мусульман одни шапки и одежда, а у индуистов другие. Различать людей разных религий не трудно.

«Вы зря обливались водой», — улыбнулся я.

Он снова упал на пол и стал чмокать мои ноги еще неистовее. «Я подозревал, что вы пошутили, когда принимал душ... Я видел, что вы не похожи на мусульманина. С моей души упал камень, иначе я промучился бы всю оставшуюся жизнь».

«Всю жизнь вы будете жить как в аду, — помрачнел я. — Неужели вы не заметили мою бороду?»

«Что вы хотите этим сказать?» — задрожал брахман.

«Вы прекрасно меня поняли, — погрозил я ему пальцем. — Я и в самом деле мусульманин».

Брахман снова бросился в ванную комнату, а потом сказал проводнику: «Я прошу вас перевести меня в другое купе. Этот человек всю ночь не будет давать мне спать. Он называет себя то индуистом, то мусульманином».

«Но что с ним поделаешь? — развел руками проводник. — Пусть называется как угодно. Вы купили билет на это место. Спите в мире и покое».

Я вышел из купе. «Я ему не докучаю, — сказал я проводнику. — Но он почему-то решил, что я мусульманин».

«С какой стати? — удивился проводник и повернулся к брахману. — Это не так. Я знаю этого господина».

«Вы успокоили меня», — с облегчением вздохнул брахман.

Я так замучил его, что в конце концов он закричал: «Я ваш ученик, к какой бы религии вы ни принадлежали! Меня больше не интересуют различия между индуистами и мусульманами. В вас пребывает религиозный дух!»

Просто медитируйте и будьте осознанными. Постепенно вы перестанете делать предпочтения. Возникнет ответственность иного рода, ее уже не будут навязывать извне, она станет вашим цветением.

Когда-то я учился водить машину. Моего инструктора звали Маджид, он был мусульманином. Он слыл одним из лучших водителей города. Я пришелся ему по душе, поэтому он решил учить меня ездить на машине.

«Мне не нравится, когда меня учат, — предупредил его я. — Вы просто неспешно поезжайте, а я буду следить за вашими действиями».

«Как это?» — не понял он.

«Я учусь, наблюдая, — объяснил я. — Учитель мне не нужен».

«Но такой метод обучения опасен! — воскликнул Маджид. — Так учатся ездить на велосипеде. Тогда вы просто упадете или стукнете кого-нибудь, да и только. Но на машине вы расшибетесь в лепешку».

«А я опасный человек, — заявил я. — Поезжайте медленно, рассказывая мне, где находятся педали сцепления, тормоза и газа. Вы будете ехать медленно, а я буду идти рядом с машиной и наблюдать за вашими действиями».

«Если ты настаиваешь, я согласен, — сказал он. — Но мне как-то не по себе. Если вы станете учиться ездить на машине, как на велосипеде, — ничего хорошего не получится».

«Поэтому я постараюсь наблюдать как можно пристальнее», — заключил я.

После этого я попросил Маджида начать урок. И я поступал точно так же, как во время урока езды на велосипеде.

Я поехал быстро. Мой инструктор Маджид не поспевал за мной. Он бежал и кричал: «Тормози!» А в том городе не было знаков ограничения скорости, потому что на улицах индийских городов запрещено ездить со скоростью выше пятидесяти пяти миль в час. Знаки расставлять не нужно, так как все горожане знают этот закон.

Но Маджид струхнул не на шутку. Он бежал за мной. Маджид был высоким, он занимал первые места в марафонах. Наверно, он мог стать чемпионом всей Индии и получить право выступать в олимпийских играх. Он старался изо всех сил, но скоро остался далеко позади.

Когда я приехал назад, он сидел под деревом и молился Богу о моем благополучном возвращении. Я остановил машину, чуть не коснувшись бампером его спины, и он вскочил, забыв о своей молитве.

«Не волнуйтесь, — сказал я. — Я усвоил ваш урок. Чем вы здесь занимались все это время?»

«Я бежал за вами, но сильно отстал, — объяснил он. — Потом я подумал, что теперь помочь вам может лишь Аллах, ведь вы не умеете водить машину. Вы впервые сели за руль и поехали куда-то. Как вам удалось вернуться?»

И я объяснил ему: «Я не научился поворачивать, потому что вы ехали по прямой, а я шел рядом с вами. Поэтому мне пришлось объехать по кольцевой дороге вокруг всего города. Я не умею поворачивать, давать сигналы, потому что вы ничего этого не делали. Но мне удалось справиться с машиной. Я ехал вокруг города так быстро, что другие автомобили просто бросались передо мной врассыпную. И вот я снова перед вами».

«Вас спас Аллах!» — торжественно произнес Маджид.

«Не нужно приплетать Бога», — сказал я.

Иногда в стрессовой ситуации открываются редкостные возможности.

Как-то раз я с приятелем попал в аварию. Наша машина упала с моста высотой в двадцать футов и перевернулась. На протяжении нескольких лет до этого событию я рассказывал этому своему приятелю о медитации, а он был очень образованным ученым. Но он всякий раз отвечал: «Что бы ты ни говорил, я все равно не верю в состояние ума без мыслей. Как такое возможно?» И тут он начинал аргументировать... Разумеется, здравый смысл в его позиции присутствовал. Разве может ум обходиться без мыслей? Необходимо наполнить его каким-то содержанием, чтобы ум о чем-то размышлял. Это очень рассудочный подход.

Сознание может существовать лишь в привязке к чему-то. Как можно осознавать ничто? Само слово «сознание» имеет значение осознания чего-то. Необходимо содержание для вашего осознания. Между сознанием и содержанием есть прямая связь. В разумности моему приятелю не откажешь. И все-таки бывает ум и без мыслей. Я пытался растолковать ему суть дела, но у него был слишком косный ум. Однако в тот памятный день он изменил свое мнение!

За несколько секунд до аварии он ясно осознал, что сей участи нам не избежать. Мы ехали под гору, и тут у машины отказал тормоз. Еще за несколько секунд до катастрофы мы поняли, что перевернемся, потому что машина не слушалась педали тормоза. Машина катилась вниз по инерции и под собственным весом. Теперь уже ничего нельзя было поделать. А уклон был очень крутым! На несколько секунд мой приятель вообще перестал мыслить, потому что в такой странной ситуации мыслить невозможно. О чем думать?

Вы не можете продолжать излучать свои обыденные мысли, потому что в такой момент они слишком банальны. Внизу вас ждет смерть. Еще несколько секунд — и вас не будет! Такого потрясения достаточно для того, чтобы остановить процесс мышления. Когда мы перевернулись, я вылез из машины и стал вытаскивать его из машины, а он смеялся. «Так ты доказываешь свою правоту? — спросил он. — Неужели нельзя было найти более простой способ? Твой метод слишком опасен!»

Мы не пострадали. Мы попали в смертельно опасную переделку, наша машина вся помялась, но у моего приятеля случился проблеск. С тех пор он уже никогда не спорил со мной о безмолвии ума, он познал его на собственном опыте. Тот случай произвел в его жизни грандиозную революцию. Он радикально изменил свой образ жизни.

Вообще-то машиной управлял шофер, а мой приятель сидел сзади рядом со мной, мы были просто пассажирами. Но он увидел суть: сознание может существовать без содержания. Поэтому авария стала для него благословением. Я поблагодарил шофера, ведь он легко научил моего приятеля тому, что я не мог внушить ему много лет!

Если бы он умер в тот миг, то переродился бы на более высоком уровне. В тот миг все было благостно, даже смерть, потому что люди, пребывающие в состоянии не-ума, умирают в сатори. Он уцелел, но преобразился. С тех пор мой приятель больше никогда не спорил, он отказался от всякой аргументации. Он словно родился заново.

Итак, авария пошла ему во благо. Когда-нибудь во время глубокой медитации случится то же самое. Проблеск будет примерно таким же, только на более высоком уровне. Возможно, здесь имеется некий парадокс, ведь на одном уровне вы бессознательны, тогда как на другом остаетесь сознательными. Так еще лучше, потому что вы продолжаете воспринимать происходящее. Тело немеет и отключается, как и ум, но вы все еще в сознании. Вы по-прежнему присутствуете, парите как пространство. Вы больше не отождествляете себя с телом и умом... Вы почти святой дух!

Такие ощущения бывают. Именно так я чувствую себя.

Я никогда не забуду такую историю... В Ахмедабаде я часто останавливался в доме Джаянтибхая. Нам приходилось переходить реку. Когда мы въезжали на мост, Джаянтибхай нажимал на педаль газа. Перед мостом был установлен рекламный щит, на котором было написано: «Живите бодрее. Пейте "Золотой Чай"».

«Зачем ты так гонишь? — спросил я как-то раз Джаянтибхая. — На мосту ты всегда жмешь на педаль газа».

И он объяснил: «Я просто вижу надпись "живите бодрее" и поневоле прибавляю скорость».

Прежде чем поселиться в Бомбее, мне приходилось два-три раза в месяц приезжать в этот город. Дело в том, что главный офис находился в Бомбее, и основная работа проводилась там. В Бомбее у меня появилось множество поклонников. Разумеется, все самые умные индийцы живут в Бомбее. Обо мне узнали тысячи людей. Однажды один мой саньясин, его звали Харшад... Тогда я еще не давал посвящение, он теперь он саньясин. Он возил меня и однажды в шутку остановил машину перед небольшим рестораном и сказал: «Раджниш, не желаете ли сходить в ресторан поесть мороженое?»

А я очень любил мороженое. Сказать правду, я до сих пор люблю мороженое, хотя здесь его не сыщешь.

«Замечательная мысль!» — обрадовался я.

Но Харшад перепугался. Он просто пошутил. Потом он признался мне, что полагал, будто религиозный человек откажется зайти в ресторан, где танцуют полуголые женщины.

«Вы шутите?» — промямлил он.

«Вовсе нет! — воскликнул я. — Открой мне дверь, это же моя последняя жизнь. Потом у меня уже не будет ресторанов и мороженого. Я не хочу терять последнюю возможность».

Харшад замялся. «Чего ты ждешь?» — спросил я.

«Но если вас кто-нибудь узнает в ресторане...», — начал

«Об этом позабочусь я», — сказал я.

«Скандалом дело не окончится, — продолжил Харшад. — Люди убьют меня. Они скажут, что именно я привел вас туда, ведь иначе вы не нашли бы этот ресторан. Они скажут, что мне поручили увезти вас с религиозного собрания не для того, чтобы я потащил вас в ресторан».

«Не беспокойся, — успокоил я его. — Я защищу тебя. Я скажу людям, что сам настоял на том, чтобы войти в это здание, так как увидел надпись "Ресторан" и решил узнать, что там происходит».

«Хорошо, — согласился он. — Но вы все-таки принесете мне неприятности».

«Довольно болтать, — отрезал я. — Пойдем».

Мне пришлось войти в ресторан первым, а Харшад прокрался за мной. В зале был установлен кондиционер, но он вспотел.

«Харшад, — сказал я ему, — Твое имя переводится как радость. Не глупи, давай повеселимся».

Но случилось именно то, чего боялся мой шофер. Управляющий рестораном услышал меня, подбежал ко мне и бухнулся на колени. Харшад был готов дать стрекача. Мы наблюдали немую сцену. Даже танцовщица, исполняющая стриптиз, перестала танцевать. Все люди замерли. Когда Управляющий рестораном стал отбивать мне поклоны, не знающие меня клиенты тоже начали касаться моих ног. А девушка из группы стриптиза сошла со сцены.

«Харшад, — покачал я головой. — Наверно, даже в этой жизни мне не удастся отведать мороженое».

Потом я нагнулся к управляющему и крикнул ему: «Пусть мне хотя бы принесут мороженое!»

«Неужели вы примете наше мороженое?» — взметнулся управляющий.

«Что за вопросы? — недоумевал я. — Я же только что заказал вам его. Мне нравится фруктовое мороженое».

Я ел мороженое, а вся толпа глазела на меня.

«Что вы уставились на меня? Занимайтесь своими делами», — сказал я.

А Харшад прятался за спинами посетителей, поскольку если управляющий увидит его, ему несдобровать.

Когда я съел порцию мороженого, Харшад подбежал ко мне и вцепился в меня. «Раджниш, скорее на выход! — взмолился он. — Если вы еще раз так поступите, я откажусь возить вас».

«Но что я сделал? — удивился я. — Я никому не докучал. Ты предложил мне поесть мороженое, и я заказал две порции. В сумятице с меня забыли попросить плату за мороженое. Заплати им».

«Я не вернусь в ресторан! — замахал руками Харшад. — Я не пойду туда один. Но если вы пойдете впереди меня...»

«Ладно, не ходи, — решил я. — Никто там больше не думает о чеке. Мы получили удовольствие от этих людей, они насладились нашим присутствием, вот мы и в расчете. Нам не о чем беспокоиться. Но где ты прятался? Мне пришлось съесть две больших чашки мороженого, потому что управляющий принес мне самые большие порции. Где ты был? Я заказал порцию и для тебя, двух чашек для меня слишком много».

Харшад продолжал возить меня, но всякий раз, завидев ресторан или что-то в этом роде, он прибавлял скорость. «Харшад, мы только что проехали мимо ресторана!» — кричал я. «Ни за что!» — кричал он в ответ.

Люди каким-то образом узнали о том, что в ресторан меня привез Харшад. Его все ругали. В те времена в Бомбее у меня было много престарелых последователей. В молодости они занимали высокие должности: мэра, начальника полиции, министра. «Не ругайте Харшада, — просил я их. — Ему уже и так изрядно досталось».

В ресторане Харшад дрожал и потел, но меня это забавляло. Сцена получилась фантастической. А для девушки, которая танцевала на сцене, событие такого рода могло оказаться единственным в жизни. Прежде она ничего подобного не видела, и в будущем, возможно, не увидит никогда.

Наверно, в раю и самом деле стоит побывать. Он на протяжении столетий жрецы описывали людям картины рая и ада. Если вы попали в сети их лукавых рассуждений, вам уже не выбраться из них. Жизнь покинет вас. Священники своими знаниями внушают вам, что вы невежда, ничего не значащий грешник с бременем вины. Даже когда вы едите мороженое, вы чувствуете вину. Это удивляет, тем более, что ни в одной священной книге не написано, что мороженое это грех.

Но религии против всякого рода наслаждения.

Вы когда-нибудь ездили на верблюде? Тогда я расскажу вам о своем опыте. Я здорово намучился, потому что в пустыне индийского штата Раджастан верблюд — единственное средство передвижения. Если вы несколько часов ехали на верблюде, то уже верите в существование ада.

Во всем мире публикуют фотографию, на которой я изображен верхом на кашмирской лошади. Это постановочная фотография, я никогда не ездил на лошади. Но фотограф хотел запечатлеть меня именно на лошади, и я не мог отказать ему. Он привел лошадь, на его груди висел фотоаппарат, и я дал свое согласие на съемки. Я просто сел на лошадь, и он щелкнул аппаратом. Вы видите, что на карточке я улыбаюсь неестественно. Я растянул губы, когда фотограф воскликнул: «Улыбочку!»

Однажды я ездил с друзьями в Гималаи. В результате я попросил их оставить меня в покое, потому что они принесли с собой транзистор, газеты, журналы и романы, которые принялись читать. И они без конца болтали, обсуждали давно замусоленные темы. «Зачем вы приехали в Гималаи? — спросил я. — Вы говорили на эти темы дома, но и сейчас взялись за старое. Вы по-прежнему сплетничаете и делитесь слухами».

Всякий раз, когда они ехали со мной в какое-нибудь красивое место, они захватывали с собой фотоаппараты, которыми беспрестанно щелкали. «Вы приехали со мной сюда созерцать, — напомнил я им. — Неужели вы хотите разглядывать горы через окошки своих фотоаппаратов?»

Но они возразили: «Мы сделаем красивые альбомы и будем смотреть на красивые места, в которых побывали».

Они были в горах, и все же не присутствовали, а просто щелкали аппаратами. Их следовало отучить от таких глупостей.

Так хорошо иногда подняться в горы! Я не призываю поселиться в горах. Это вредно, потому что вы привыкнете к ним и будете бояться вернуться в мир. Устраивайте себе праздник, а потом возвращайтесь в мир, напитав себя покоем и ореолом святости. Принесите все это с собой, чтобы и среди суетных дел эта аура окружала вас.

Эти советы предназначены для новичков. Когда человек начинает медитировать по-настоящему, он может делать это и перед музеем или на вокзале.

Пятнадцать лет я постоянно ездил по Индии, изо дня в день, из года в год. Я все время ездил на поезде, самолете или в автомобиле. Это ничего не меняло. Как только вы в самом деле укоренились в своем естестве, ничто не влияет на вас. Он это не для новичков.

Когда дерево пустило глубокие корни, оно спокойно переносит ураганы, дожди и грозы. Дерево становится цельным. Но когда дерево маленькое и слабое, тогда даже маленький ребенок может причинить ей вред, даже корова (святое животное) может загубить росток.

Я видел могилу в городе Пахальгам, что в штате Кашмир. Он не умер на кресте. Это легенда.

Иисуса распяли в пятницу. Начиная с субботы иудеи прекратили всю работу для празднования еврейской пасхи. Поэтому Понтий Пилат назначил казнь Иисуса именно на пятницу, а до того просто тянул с наказанием. Здесь нужно напомнить научные данные, согласно которым после иудейского распятия человек жил еще двое суток, и только тогда умирал, ведь его не вешали за шею, а прибивали гвоздями к кресту в руках и ногах. Из ран медленно сочилась кровь. Здоровый человек умирал через двое суток, а Иисусу было всего лишь тридцать три года, и здоровья ему было не занимать. Он не мог умереть через шесть часов, такого не бывало. Но солнце пятницы село, и Иисуса сняли с креста, так как работать три дня было запрещено. Это сговор.

Иисуса принесли в пещеру, и он оттуда сбежал, а потом поселился в Индии, в штате Кашмир. Пусть вас не удивляют носы пандита Джавахарлала Неру и Индиры Ганди, ведь они евреи. Моисей умер в Кашмире. Там же нашел последнее пристанище Иисус. Он прожил сто двадцать лет. Я побывал у его могилы. Одна еврейская семья до сих пор ухаживает за ней. В Кашмире лишь эта могила не обращена к Мекке, все остальные могилы мусульманские. А мусульманские могилы устраивают так, чтобы усопшие были обращены головами к Мекке.

На этой могиле нанесена надпись на древнееврейском языке. Имя Иисус, к которому вы привыкли, не настоящее. Это греческое слово. На самом деле, его звали Иешуа. На его могиле я прочел такую надпись: «Великий религиозный учитель Иешуа приехал из Иудеи и жил здесь. Он умер в возрасте ста двадцати лет и похоронен под этим камнем».

Странное дело: я разговаривал со многими западными христианами, но ни один из них не изъявил желание приехать в Кашмир и посмотреть на эту могилу, потому что тогда рухнет их теория о воскрешении Христа. Я говорил христианам: «Если Иисус воскрес, то когда он умер? Докажите». Если Иисус воскрес после того, как его распяли, значит он либо умер, либо до сих пор жив. Христиане не описывают смерть Иисуса.

Магга Баба тоже похоронен в этой маленькой деревне Пахальгам. В этом селении я странную связь, которая идет от Моисея к Иисусу, от Иисуса к Магге Бабе, а от Магги Бабы ко мне.

В золотой век Индии ее граждане создали Каджурахо, Конарак, Пури. Для возведения таких городов нужно было обладать редкостным мужеством. Эти памятники истории не с чем сравнить, причем не только в самой Индии, но и в остальном мире. Храм Бога окружен скульптурами, которые изображают половой акт между мужчинами и женщинами. От этих скульптур льется божественный свет.

Моя бабушка родилась в Каджурахо, в древнем оплоте тантриков. Она часто говорила мне: «Когда вырастешь, не забудь посетить Каджурахо».

В течение последних двадцати лет жизни моей бабушки я ездил во всей Индии. Каждый раз, когда я приезжал в деревню, она говорила мне: «Слушай меня. Во-первых, никогда не входи в поезд, который уже тронулся, и не сходи с поезда, который еще не остановился. Во-вторых, никогда не спорь с попутчиками в своем купе. В-третьих, всегда помни о том, что я еще жива и жду твоего возвращения домой. Зачем ты болтаешься по всей стране, когда я жду тебя здесь, чтобы заботиться о тебе? За тобой нужен присмотр. Но никто не сможет позаботиться о тебе так, как я».

На протяжении двадцати лет мне постоянно приходилось выслушивать одни и те же советы.

В первый раз я приехал в Каджурахо только потому, что бабушка постоянно надоедала мне этим советом. Но потом я приезжал в этот город сотни раз. Чаще всего я бывал именно в Каджурахо. Я ездил туда просто потому, что исчерпать впечатления от этого города невозможно. Чем больше вы узнаете, тем еще больше хотите узнавать. Каждая деталь храмов Каджурахо исполнена таинственности. Должно быть, в течение сотен лет тысячи скульпторов и художников создавали каждый храм. Я больше никогда не посещал такой совершенный город, как Каджурахо, с ним не сравнится даже Тадж Махал. У Тадж Махала есть свои недостатки, а Каджурахо есть само совершенство. Более того, Тадж Махал это просто красивая архитектура, тогда как Каджурахо заключает в себе всю философию и психологию Нового Человека.

Каджурахо был совсем близко от моего университета, до него нужно было проехать сто километров, поэтому всякий раз, когда у меня появлялось свободное время, я ездил туда. В конце концов, гид стал саньясином! Он стыдился, когда показывал храмы туристам, поэтому я казал ему: «Вы чего-то недопонимаете. Вам не следует стыдиться. В этих изображениях, статуях и скульптурах нет ничего неприличного, хотя они изображают нагих людей, которые заключают друг друга в объятия любви. В них нет даже намека на непристойность, если только ваш ум не забит непристойностями».

Один европейский министр собирался приехать посмотреть на Каджурахо. А мой приятель был министром образования штата, в котором расположен Каджурахо. Индийский премьер-министр сказал этому министру образования: «Я занят, поэтому приехать не смогу. В ином случае я сам приехал бы в Каджурахо и показал бы его нашему гостю. Вы в ответе за него, потому что вы саамы образованный человек вашего штата. Покажите ему Каджурахо».

Как я уже сказал, этот министр образования был моим приятелем. Он позвонил мне и сказал: «Мне очень стыдно, ведь Каджурахо это такое постыдное место. Когда к нам приезжают люди, которые видели лишь поистине религиозные храмы, они не могут поверить в то, что перед ними храм, святыня. Я сам чувствую вину, поэтому не смогу найти слова оправдания».

Я пообещал ему приехать. И мы пошли смотреть Каджурахо втроем: гость, мой приятель и я. Министр образования совсем сник, потому что изображенные в сексуальных позах люди источали такую красоту, что нам казалось, будто камни живые. Мы думали, что вот-вот к нам сойдет со стены женщина, принявшая форму статуи. Нам она казалась живой.

Министр образования остался на улице, а я повел гостя в храм. Он был потрясен при виде красоты. Подумать только! Тела могут быть прекрасными, живыми и теплыми даже в камне. Ему и в голову не приходило, что в мире может быть такая красота. Я сказал ему: «Статуи расположены на внешней стене храма. Обратите внимание на то, что в самом храме нет скульптур и статуй. Здесь царит абсолютная тишина».

«Такого я еще не видел! — воскликнул он. — Вообще-то статуи должны стоять в храме. Почему создатели храма поместили свои творения на внешней стене, тогда как внутри осталось одно лишь безмолвие?»

«Эти храмы построили самые великие психологи на земле, — объяснил я. — Здания построены примерно три тысячи лет назад. Их называли тиртханкарами. А их подход к жизни называли Тантрой. Само это слово означает расширяющееся сознание. Тиртханкары построили такие прекрасные храмы по всей Индии. Их разрушили мусульмане. А эти храмы уцелели, потому что стояли в густом лесу, вокруг них не было деревень. Благодаря удачным обстоятельствам они были спасены».

«Тантра верит в то, что вы ничего не достигнете до тех пор, пока не исчерпаете весь сексуальный опыт, — сказал я. — Тогда ваша энергия перейдет на более высокий уровень. Для этого внутреннее святилище храма оставили пустым. Вы готовы к пустоте Гаутамы Будды, к чистому безмолвию».

Итак, созерцатели на протяжении месяцев постоянно медитировали на эти статуи. Это великая стратегия, потому что когда вы смотрите на эти статуи, возникает миг исчезновения вашей бессознательности. Они не просто смотрели, но месяцами, а то и годами, учились. Но ученикам не разрешали входить в храмы до тех пор, пока они не утратят интерес к сексуальным изображениям. Когда мастер видел, что кто-то полностью потерял интерес к сексу (даже перед самой красивой женщиной он сидел с закрытыми глазами), тогда он позволял этому ученику войти в храм.

Дело в том, что сексуальные мысли занимают основную часть вашего мышления. Обычный мужчина думает не меньше раза о сексе каждые три минуты, а женщина — каждые пять минут. Это очень тонкие ошибки, допущенные Богом во время его сотворения мира. Поэтому я и говорю, что Бога нет, чтобы освободить его от ответственности. Это опасная несоразмерность!

Когда мы вышли на улицу, западный премьер-министр находился под большим впечатлением. Но наш министр образования ждал снаружи. Он не входил внутрь, но по-прежнему был сконфужен. Чтобы скрыть свою стыдливость, он сказал гостю: «Не берите в голову. Эти храмы создала небольшая группа философов. Индийцам стыдно за то, что они такие бесстыжие».

«Вы так думаете? — удивился европеец. — Тогда мне нужно еще приехать сюда. Я не заметил ничего постыдного».

Эти обнаженные статуи кажутся невинными, ребячливыми. Их установили не для того, чтобы подогревать сексуальные фантазии людей.

Непристойность это очень тонкое понятие. Невероятно трудно определить, неприлично что-то или нет. По моему мнению, единственный критерий таков: непристойность появляется тогда, когда в вас вспыхивает похоть. А если в вас возникает чувство красоты, значит здесь нет никакой непристойности. Но все зависит от людей. Одна и та же статуя может показаться одному человеку неприличной, тогда как другой сочтет ее шедевром».

«Твой ум полон непристойностей, — сказал я своему приятелю, министру образования. — Поиск извне проясняет ситуацию гораздо лучше. А вот этот человек не поднял вопрос о непристойностях в храме».

У высокогорного селения Матеран открывается сказочный вид. Я видел много гор, в которых есть эхо, но эхо Матерана поистине редкостно. Вы поете песню или лаете как собака, а эхо несколько раз повторяет за вами звуки. Каждый раз эхо становится чуть менее громким и более отдаленным. Эхо слабеет, но вы все равно слышите его семь раз.

Когда я впервые приехал в Матеран, чтобы вести группу в лагере медитации, некоторые мои приятели говорили мне: «Мы знаем, что тебе порой лень куда-то просто так выезжать, но Матеран это такое место, ради которого стоит потрудиться». А путешествие в Матеран не из легких, потому что приходится сбивать ноги на горных тропах или трястись в рикше, битком набитой народом, что еще хуже, ведь приходится вдыхать пот стариков... Горные дороги вообще не заслуживают того, чтобы их называли дорогами. Я не мог идти пешком, потому что я астматик. Я не в силах проходить большие расстояния, подниматься к высоким пикам. Итак, оба варианта не сулили ничего приятного. Но приятели так активно уговаривали меня, что я согласился поехать. Моему сердцу изрядно досталось, в тот вечер мне было дурно. Всю ночь я не мог спать из-за сердцебиения, и все же я рад, что поехал в Матеран.

Человек, который больше всех уговаривал меня, умел подражать голосам самых разных животных и птиц. Он был очень талантливым пересмешником. Он подражал голосам многих актеров и политиков. Когда он начал лаять как собака, горы ответили ему таким лаем, что нам показалось, будто со всех сторон нас облаивают тысячи собак, хотя и с каждым разом все слабее. Может быть, собаки удаляются от нас, и все же каждый раз мы насчитывали семь эхо.

«Люди так неразумны, — заметил я этому человеку. — Зачем ты решил лаять? Ты мог бы подражать кукушке. Зачем ты тогда вообще начал учиться подражать голосам животных и птиц?»

Индийская кукушка поет очень красиво, особенно в то время года, года созревает манго. Складывается впечатление, будто ее пение источает сладость манго, которое в Индии считается царем всех фруктов. Так оно и есть. Кукушки очень любят манго. Эти птицы сидят в рощах, едят манго и перекликаются друг с другом.

«Почему ты стал лаять как собака? — недоумевал я. — Наверно, все горы смеются над тобой, ведь какой-то безумец стал лаять среди них как собака».

Он сразу же принялся подражать кукушке, и все пространство на многие мили вокруг наполнилось эхом. Но такой талант нельзя развить. Такой музыкальный слух, способность создавать эхо, дается человеку от рождения.

Я бывал у замечательного озера, которое называется Тадоба. Это лесное озеро окружает густой лес, в котором есть лишь одно здание, правительственный санаторий. Я часто ездил туда. Всякий раз я останавливался в этом санатории на пару дней. Там было безлюдно и тихо, в лесу ходили тысячи оленей.

Каждый вечер, когда садится солнце и сгущаются сумерки, тысячи оленей строем выходят из леса. Нужно просто сидеть и наблюдать. В темной ночи их глаза светятся как горящие свечи, тысячи свечей ходят вокруг озера. Этот спектакль длится всю ночь. Вы устаете, потому что оленей много, и они идут чередой, без остановки. Это незабываемое зрелище. Но меня поразило, что все они очень похожи друг на друга. Среди них не было толстых и тощих оленей. Я не видел больных, немощных оленей. Они были полны жизненной силы.

Весь мир окутан тайной. Идет чудесный дождь, и деревья радуются. Разве вы не считаете это великой тайной?

В штате, в котором я много лет преподавал в университете, была горная станция. В горах находился санаторий, вокруг которого была пустынная местность. На многие мили вокруг не было ни одного человека. Даже работник санатория по вечерам уходил в свой дом. Я ездил в тот санаторий всякий раз, когда, когда начинались дожди. Я оставался один во всем здании, и на многие мили вокруг не было ни души. Я слушал музыку дождя и наблюдал за танцем деревьев. Я никогда не забуду красоту тех мест. Всякий раз, когда начинается дождь, я сразу же вспоминаю тот санаторий. Я запомнил его на всю жизнь.

В Гималаях есть долина, которую называют долиной богов просто потому, что в нее невозможно спуститься из-за слишком большой крутизны склонов гор. В ту долину невозможно попасть, туда нет дорог. В нее можно только смотреть, стоя на горных кручах. В долине тысячи лет растут райские цветы. Я видел их. Мне кажется, там растут множество цветов, которые неизвестны нам, которым ботаники еще не успели присвоить названия.

Долина усыпана цветами. Для кого они цветут? Кого они ждут? На что они надеются? Ни на что. Им ничего не нужно. Эти цветы никого не ждут, а просто радуются тому, что раскрывают свои бутоны. Они наслаждаются видом солнца, гор, соседних распускающихся цветов. Они радуются луне и звездам, мерцающим в ночной тьме.

Я объездил всю Индию. Повсюду ко мне подходили люди. Они выражали свою горячую любовь и уважение ко мне, встречали меня, с гирляндами из роз и других прекрасных ароматных цветов. Но я удивлялся тому, что лишь в Калькутте люди приходили ко мне с самыми ароматными цветами нарги. У этих цветов нет броской красоты, но они очень ароматные.

Я никогда не слышал более сильный запах. От одного цветка нарги вся комната заполняется ароматом. Этот цветок не прекрасен, поэтому поэты не уделили ему особое внимание. Это простой белый цветок, очень скромный цветок. В нем нет ничего экзотического, или (как вы говорите) фантастического. Один великий поэт урду Мирза Талиб с большой симпатией к нарги сказал: «Нарги уже много столетий плачет навзрыд, потому что он некрасив. Лишь изредка какой-то чуткий человек подходит к нему и признает его красоту».

Я бывал в Калькутте сотни раз, и его жители всегда приходили ко мне с гирляндами из нарги. Одной такой гирлянды достаточно для всего дома, но они приносили мне десятки гирлянд из нарги. Я одевал все эти гирлянды, и скоро они покрывали меня выше головы.

Лекарства и «чудеса»

В 1960 году я случайно попал в город Патна. Там у меня разболелась голова. Я страдаю приступами мигрени со дня своего просветления. Раньше у меня никогда не болела голова. Мигрень занимает лишь половину моего ума, я чувствую боль в активной части мозга. Если активная часть мозга утрачивает связь с пассивной частью, тогда ум работает, но у него нет времени на отдых.

Я гостил у врача. Он понял, что у меня в самом деле случился ужасный приступ мигрени. Я не мог открыть глаза, мне было очень больно.

Весь день я просто лежал, обвязав голову влажным полотенцем. Но это помогало лишь непродолжительное время. Голова у меня болела двадцать один день. Мигрень возвращалась четыре раза в год, из-за нее я потерял слишком много времени.

Врач дал мне несколько снотворных таблеток и сказал: «Хотя бы ночью вам нужно хорошо выспаться, иначе мигрень будет сохраняться все сутки напролет». Обычно мигрень не длится все сутки напролет. Она начинается на рассвете и исчезает на закате, потому что она случается лишь в активной части мозга. Как только вы перестаете быть деятельным, когда становится прохладнее, и вы готовитесь ко сну, мигрень исчезает.

Но у меня было не так. Боль не отпускала меня ни на одну минуту в сутки. И я подумал, что от таблеток мне не будет никакого вреда. Они и в самом деле помогли. Я стал спать, впервые за много лет. Вообще-то, я не знаю, как Действует химия таблеток, но в одном я уверен (возможно, об этом не знают фармакологи): снотворное воссоединяет активную часть мозга с неактивной частью.

Я оставался наблюдателем, что-то во мне продолжало бодрствовать, хотя и совсем чуть-чуть, тогда как остальной мозг засыпал. Мне кажется, что снотворное помогло мне соединиться с неактивной частью мозга, ведь я совсем потерял связь с нею.

Врач, который проникся ко мне сочувствием, сказал: «Примите несколько таблеток. Хотя бы сегодня ночью вам нужно выспаться».

Но странное дело: я заснул, а на следующее утро у меня прошла мигрень. Врач тоже удивился. Дело в том, что он дал мне обыкновенное снотворное, эти таблетки не были предназначены для лечения мигрени. А специальные лекарства от мигрени мне нисколько не помогали.

В Джабалпуре у меня был знакомый известный врач, доктор Барат. Он был из Бенгалии, там он считался самым известным доктором штата. Он был президентом клуба богатых людей. Именно там я и познакомился с ним, он пригласил меня в этот клуб.

Итак, он приезжал к моему дому и вез меня на своей машине. Впервые он послушал меня в клубе для богатых и очень заинтересовался мной. Он иногда проведывал меня. Доктор Барат читал книги, которые я рекомендовал ему, потому что ему хотелось почитать что-нибудь о дзен, тибетском мистицизме, суфизме, хасидизме. Обо всем этом я рассказывал ему.

Однажды он заговорил о бардо. «Что такое бардо?» — спросил он.

«Я приду в больницу и попытаюсь объяснить вам это», — ответил я.

«Попытаетесь?» — удивился доктор Барат.

«Вообще-то, совсем наоборот. Просто позвольте мне приехать в вашу клинику», — сказал я.

Итак, я пришел в больницу и сказал ему: «Дайте мне хлороформ».

«Зачем вам хлороформ?» — удивился он.

Я объяснил: «Вы дадите мне хлороформ, и я начну считать: раз, два, три, четыре, пять... А вы просто слушайте, на какой цифре я остановлюсь. Потом вы уберете маску, я вернусь и стану считать обратно с той самой цифры, на которой остановился».

Он немного нервничал. Сначала он сказал: «Мы уже давно не пользуемся хлороформом».

«Вам придется достать хлороформ, если хотите узнать бардо», — сказал я.

«Но это опасно», — нервничал доктор Барат.

«Не волнуйтесь, совсем не опасно», — успокоил его я.

В конце концов, я уговорил его. Он наложил на мое лицо маску, и я начал считать: «Один, два, три...» Я осознавал, что я произношу цифры все медленнее, поэтому доктору Барату пришлось приблизить ухо к моим губам, чтобы услышать последнюю цифру девять. Потом я уже не мог говорить, мое тело было полностью парализовано, и губы у меня не двигались.

Спустя десять минут он снял маску и стал ждать. Когда ко мне вернулась способность двигать губами, он услышал: «Девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один». По мере обратного счета мой голос звучал все громче и яснее. Когда я произнес цифру один, то полностью пришел в себя.

«Это и есть бардо, — объяснил я. — Хорошо, если вы, умирая, сможете управлять процессом. В ином случае позовите меня. Тогда я научу вас, куда идти, какое материнское чрево отыскать, какие родители дадут вам свободу, какую атмосферу искать, чтобы стать разумным, а не отсталым, стать подобным Гаутаме Будде, просветленным человеком».

Когда я уехал из Джабалпура в 1970 году, доктор Барат был еще жив, поэтому я не знаю, что с ним случилось. Он был старым. Скорее всего, он уже умер и успел переродиться. По моему мнению, он не был способен создать программу для нового странствия. Бардо создает ваше воплощение.

Я бывал в сотнях домов и показывал множество чудес, хотя в действительности ни одно из них не было настоящим чудом. Я просто шутил. И если мне предоставлялась возможность пошутить, я никогда не упускал ее.

Итак, запомните, что я никогда не совершал чудеса, потому что чудес не бывает. Волшебников нет на земле.

Но легковерный ум... Однажды посреди ночи ко мне явился человек. Пробила полночь, и я спал уже три часа. Он стал громко стучать в дверь. Я услышал грохот, проснулся и отворил ему. «Что случилось? — спросил я. — Что вы хотите от меня в столь поздний час?»

«У меня ужасно болит живот, — сказал он. — Приступы случаются уже три месяца. Я посещаю врачей, принимаю лекарства, но боль отпускает меня ненадолго. Примерно в десять часов вечера боль возвратилась. Мне было так худо, что я побежал к врачу, а он сказал мне, что у моих страданий духовный характер, и отправил меня к вам».

«Этого врача зовут Барат?» — поинтересовался я.

«Верно», — ответил мой ночной посетитель.

Барат был моим другом. Он был уже старым, но очень любил меня. Поэтому я сказал: «Если вас прислал ко мне Барат, тогда мне нужно что-то сделать для вас. Но вы должны обещать мне, что никогда никому ничего не расскажете своем посещении моего дома, потому что я не хочу, чтобы люди каждую ночь беспокоили меня, и мне не нужно, чтобы пациенты толпились здесь все сутки напролет. У меня есть и другие дела».

«Я даю вам такие обещания, только помогите мне, — взмолился он. — Доктор Барат сказал мне, что если вы дадите мне стакан воды, и я выпью его, то сразу же исцелюсь».

«Сначала дайте мне торжественную клятву», — потребовал я. Он поколебался, ведь если я потребовал от него клятву, значит я волшебник...

«Вы не понимаете, как мне больно, — застонал он. — Вы говорите о каких-то клятвах, просто дайте мне стакан воды, я не так уж много прошу».

«Сначала дайте клятву, — настаивал я. — Поклянитесь Богом». А я уже успел догадаться о том, что передо мной брахман. Дело в том, что брахманы верят в разных богов и поэтому делают у себя на лбу отметины. По ним вы можете определить, кому поклоняется данный брахман. Поэтому я знал, что он почитал Шиву, и сказал: «Вам придется поклясться именем Шивы».

«Вы требуете очень трудный обет, — вздохнул он. — Я болтун и не в силах хранить такую тайну. А вы просите меня класться Шивой. Наверно, я не смогу сохранить тайну, потому что это будет еще мучительнее, чем колики в животе. Я не смогу спать, не смогу никуда ходить, не смогу ни с кем говорить, потому что муки молчания будут преследовать меня».

«Как хотите, — пожал я плечами. — Я пошел спать. До свидания».

«Постойте, — ухватился он за меня. — Вы поставили меня в трудное положение. Что бы я ни сделал, мне в любом случае придется несладко. Эта боль не отпустит меня, потому что я буду хранить тайну... Вы не знаете меня, я люблю посплетничать. И я лгун, я постоянно всех обманываю, это правда».

«Вам решать, — махнул я рукой. — В конце концов, боль ваша».

«Ладно! — закричал он. — Клянусь именем Шивы, что буду молчать. Но вы неумолимый, жестокий человек!»

Я протянул этому брахману стакан воды. Он выпил воду и просиял: «Хвала Шиве! Боль прошла!»

Никакого чуда не было, но я настаивал на клятве, поэтому он проникся убеждением о том, что чудо вот-вот случится, ведь в ином случае я ничего не требовал бы так решительно. Чем больше я медлил, чем больше настаивал, тем сильнее он верил в то, что я необычный человек. И мой метод сработал.

Я просто провел сеанс гипноза, подготовил человека. Если бы я сразу дал ему стакан воды, то боль не исчезла бы. Мне следовало предварительно обработать пациента. Когда брахман уходил, я напомнил ему: «Помните о том, что если вы нарушите клятву, то боль возвратится».

«Вы сильно подвели меня, — сокрушал он. — Я думал, что если Шива встретит меня, я смогу припасть к его ногам и попросить у него прощения. И я слышал, что он очень сострадателен. Но вы все испортили, боль непременно возвратится».

«Конечно, боль возвратится, если вы только обмолвитесь о том, что видели здесь», — подтвердил я.

На следующий день брахман заявился ко мне. «Ума не приложу, как вам удалось излечить меня, — сказал он. — Мне пришлось сходить к доктору Барату и сказать ему, что все его лекарства и предписания оказались чепухой. Стакан воды сделал то, что он не мог сделать в течение трех месяцев. Доктор Барат брал с меня плату за каждый визит, пусть он вернет мне мои деньги. Я сказал ему, что все это время он дурачил меня. А теперь боль возвратилась».

«Я болван, — досадовал брахман. — Но что делать? Мне непременно нужно было поставить доктора Барата на место. Три месяца я не находил себе места от боли, а между тем он с самого начала знал верное средство, но пичкал меня таблетками. Потом он начал колоть меня. Наконец, доктор Барат сказал: "Возможно, вам нужно сделать операцию". А как же стакан воды? Он не говорил мне о таком средстве».

«Я ничем не могут помочь вам, — покачал я головой. — Теперь вода утратит свой целебный эффект. Вы нарушили клятву. Чудо больше не случится. Ступайте к доктору Барату и принимайте его лекарства. Можете обратиться к любому другому врачу».

Но брахман, несмотря на свою боль, твердил: «Я узрел чудо!»

Такие люди бывают. Иногда среди них попадаются образованные люди, но в душе они такие же доверчивые, как и неграмотные крестьяне. Вы должны помнить том, что все мои чудеса были просто розыгрышами, вот и все, что я получал удовольствие от каждой своей шутки. Если мне предоставлялась возможность совершить чудо, я не упускал ее. Но в действительности волшебства не было. Если вы хотя бы чуть-чуть разбираетесь в человеческой психологии, то можете совершать великие чудеса, которые не описаны в психологической литературе, потому что психологи такой ерундой не занимаются.

Но если вы немного сведущи в человеческой психологии, пусть совсем чуть-чуть... Человек готов. Он хочет увидеть чудо, жаждет его. Он готов принять мессию. Он стремится найти того, что выше и сильнее его, чтобы последовать за ним. Но я отсек все корни...

Когда-то я был знаком с одним человеком. Ко мне пришла его жена. «Я прошу вас придти к нам, — сказала она. — Мой муж никого не послушает, кроме вас. Он захворал. Вот уже две недели он не в себе. Наверно, он серьезно болен. Он слабеет с каждым днем, но не желает идти к врачу. Он не хочет даже объяснить причину, по которой отказывается идти к врачу».

Я пошел в дом этого человека. Я велел всем выйти из комнаты и закрыл дверь. «Что с вами стряслось?» — спросил я. — Почему вы избегаете визита к доктору? Если у вас что-то не так, скажите мне».

«Хорошо, — согласился он. — Дело не в докторе, а во мне самом. Я боюсь, что у меня рак. Мой отец умер от рака, как и дед. Моя первая жена умерла от рака. Я видел в нашем доме так много смертей от рака, что уже не могу забыть об этом недуге. Мне кажется, у меня рак».

«Вы полагаете, что неизвестность улучшает ваше состояние?» — спросил я.

«Нет», — вздохнул он.

«Но если врач скажет, что у вас нет рака, вы сразу же излечитесь, — предположил я. — И если он найдет другой недуг, то вас можно будет вылечить. Скорее всего, у вас нет рака. Вы зря беспокоитесь. Решать вам, это же ваша жизнь. Я не стану докучать вам. Мне уйти или подождать ответ?»

«Подождите», — пробурчал он.

Спустя минуту он сказал: «Наверно, вы правы. У меня есть пятьдесят процентов возможности того, что я не болен раком. Возможно, я просто занимаюсь самовнушением».

Привели врача. Оказалось, что этот человек и в самом деле болен раком. «Вот видите!» — воскликнул он.

«Ничего страшного, — не смутился я. — Всегда лучше знать врага в лицо, чем пребывать в неведении. Тогда вы сможете лучше бороться с ним. Теперь мы знаем, что у вас и в самом деле рак, и будем бороться. Не беспокойтесь, вы не умрете».

Все, что имеет отношение к людям, не может быть в полной мере объективным. Нужно оставить место и для субъективности.

Верно, что одно и то же лекарство, прописанное разными врачами, действует по-разному. Верно и то, что одно и то же лекарство, прописанное одним врачом разным пациентам, также действует по-разному. Человек — не камень.

Например, люди заметили, что три человека могут страдать от одного заболевания, но им не поможет одно лекарство. Одному человеку оно действительно поможет, тогда как на другого окажет маловыраженный эффект. А на третьего человека это лекарство вообще не подействует. Болезнь одна и та же, но причина различна. Если врач будет заниматься причиной, тогда он сможет находить разные подходы к своим пациентам.

Один мой приятель был хорошим хирургом в Нагпуре. Они был искусным доктором, но не очень порядочным человеком. Все свои операции он делал с большим успехом, но его доходы были в пять раз больше доходов его коллег.

Мы жили с ним в одном доме. «У тебя слишком высокий доход, — заметил я. — Ты за одну и ту же операцию получаешь в пять раз больше денег».

«Мой успех обусловлен разными факторами, — ответил он. — Если человек дает мне в пять раз больше денег, значит, он очень хочет выжить. Я не просто жаден до денег. Если человек сам выражает пожелание дать заплатить мне в пять раз больше, хотя может оперироваться дешевле, значит, он всей душой хочет выжить. И его решимость гарантирует половину удачной операции».

Некоторые люди не хотят выжить. Они не желают взаимодействовать с врачом. Они принимают лекарства, но у них нет воли к жизни. Напротив, они надеются на то, что лекарство не поможет, чтобы их не обвинили в самоубийстве, тогда как они все-таки избавятся от жизни. В душе такой человек уже отказался от жизни. Лекарство не может помочь ему психически, а без внутреннего стержня пациента врач почти бессилен. Одних только таблеток для здоровья явно недостаточно.

Этот хирург на многое открыл мне глаза. «Ты не понимаешь меня, — сказал он. — Иногда я поступаю просто неприлично, но я вынужден вести себя подобным образом, чтобы помочь своему пациенту».

«Что ты имеешь в виду?» — спросил я.

«Все коллеги осуждают меня», — ответил он.

Все врачи Нагпура действительно поносили его. Они говорили, что еще ни разу в жизни не видели такого шулера.

Например, он кладет пациента на стол в операционной. Врачи-ассистенты и медсестры приготовили инструменты, студенты затаили дыхание на верхней галерее.

А он шепчет пациенту: «Мы с вами сошлись на десяти тысячах долларов. Этого недостаточно. У вас более серьезные трудности со здоровьем. Если вы готовы заплатить мне двадцать тысяч долларов, тогда я, пожалуй, возьмусь за скальпель. Если же вы не согласны, тогда вставайте и отправляйтесь домой. Вы можете оперироваться и за меньшие деньги».

Вообразите такую ситуацию... У пациента в самом деле есть деньги, иначе с какой стати ему соглашаться? И он говорит хирургу: «Я заплачу вам двадцать тысяч долларов, только спасите меня!»

«Его может спасти любой хирург, но только я могу дать стопроцентную гарантию, — объяснил мне он. — Он заплатил мне двадцать тысяч долларов и полностью слился со мной. В нем появился стержень. Люди осуждают меня, потому что не понимают мой метод. Разумеется, непорядочно просить десять тысяч долларов, а потом класть пациента на стол и шепотом требовать у него двадцать или даже тридцать тысяч долларов. Я говорю пациенту, что он может вставать и уходить, потому что я сразу не сообразил, что болезнь зашла так глубоко. Я рискую, ставлю на кон всю свою докторскую репутацию. Я довожу до сведения пациента, что не стану делать операцию за десять тысяч долларов. Я говорю ему: "Ни разу в жизни я не потерпел неудачу. Успех мне гарантирован. Я оперирую, только если полностью уверен в счастливой развязке. Решайте сами. У меня не очень много времени, меня ждут и другие пациенты. Даю вам две минуты. Соглашайтесь или уходите". Разумеется, он согласится отдать мне все свое имущество. Он станет упрашивать меня делать операцию. Мое поведение незаконно, безнравственно, но я скажу тебе, что моя методика оказывает мощное влияние на психику больных».

С человеком не всегда можно общаться прямо.

У меня был еще один приятель. Теперь этот врач сидит в тюрьме, потому что у него, как оказалось, не было диплома. Он никогда не учился, а все его дипломы были липовыми. Но я до сих пор полагаю, что с этим человеком поступили несправедливо, потому что по большому счету от дипломов мало толку. Он помог тысячам людей, особенно тем, кто уже потерял надежду, кто безрезультатно ходил по дипломированным докторам. А этот человек обладал способностями спасать людей.

У него не было ученой степени, но была большая сила духа. Он превратил свою больницу в страну чудес. Пациент переступал порог больницы и открывал рот от изумления. Он побывал в самых разных больницах... К нему приходили отчаявшиеся люди. Все они знали, что пришли к шарлатану, он и не скрывал отсутствие у него квалификации.

Но если вам объявили о вашей скорой смерти, тогда попытка не пытка.

Сначала человек попадал в его сад, а потом в приемную... В его приемной работали очень красивые женщины, это было частью его терапии. Даже если человек умирает, при виде красивых женщин в нем просыпается воля к жизни. Он хочет жить дальше.

Из приемной человек попадал в кабинет. Но лекарь хотел, чтобы пациент понял, что его будет осматривать необычный доктор. Весь кабинет был завален бесполезным хламом: трубками, щипцами, колбами с булькающей разноцветной водой. У пациента складывалось впечатление, будто лекарь проводит какие-то грандиозные эксперименты.

Затем он представал перед самим доктором. А лекарь никогда не пользовался обычными методами определения пульса. Пациент ложился на особое ложе с кнопками управления. От клемм, которые прикладывались к пульсу человека, тянулись электрические провода к большим колбам. В них при каждом ударе сердца булькала вода.

Точно так же определялась работа сердца, обычный стетоскоп не применялся. Лекарь делал все напоказ, чтобы пациент осознавал, что пришел к талантливому врачу, великому гению от медицины.

Но у лекаря не было медицинского диплома, он ничего не смыслил в лечении. Его фармацевт имел диплом, он-то и выписывал все лекарства, потому что лекарь в этом ничего не понимал.

По сути, лекарь не совершал преступления. Он ни разу не выписал лекарство, не поставил ни одной подписи. Выписывал лекарства дипломированный фармацевт, который имел на это право. Но именно он создал предприятие и вывесил на стене какие-то чудаковатые дипломы... Таких дипломов в природе не бывает, поэтому их нельзя назвать незаконными подделками. Он не присваивал себе законные дипломы, не называл никакие конкретные университеты, в которых учился. От начала и до конца все было выдумкой, но такой метод оказался эффективным.

Я видел, что уже на предварительном осмотре его пациенты наполовину излечивались. Уходя от лекаря, они говорили: «Нам кажется, что мы почти исцелились, хотя нам еще не прописали ни одного лекарства. У нас есть рецепт, мы купим таблетки».

Но именно лекарь возглавлял предприятие... Я понял, что закон слеп. Он не совершил ничего противозаконного, никому не навредил, но сейчас он сидит в тюрьме, потому что «обманывал людей». Но он никого не обманул.

Если помощь людям в продлении жизни называть обманом, тогда что называть медицинской помощью?

Из-за природы людей медицина никогда не станет четкой стопроцентно объективной наукой. Поэтому в мире так много медицинских школ: аюрведа, гомеопатия, натуропатия, акупунктура и прочее — все они помогают.

Плацебо это просто сахарные пилюльки, но они оказывают положительный эффект. Главное, чтобы человек верил в них. Некоторые люди фанатично преданны натуропатии. Им ничего не может помочь, кроме этого метода. Но болезнь изгоняется не прямым способом.

Один профессор истово верил в натуропатию. Кто бы ни обратился к нему, он любому пациенту клал на живот лепешку грязи. Я заходил к нему в кабинет позабавиться зрелищем. Он хорошо оборудовал свой кабинет: установил ванну, душевую кабину. Я заходил к нему и говорил: «У меня мигрень».

«Не волнуйся, — отвечал он. — Нужно просто положить тебе на живот лепешку грязи».

Но лепешку грязи, положенная на живот, не поможет снять головную боль. Но мне грязь постоянно помогала, потому что на самом деле никакой мигрени у меня не было! Я принимал грязевую ванну, тонул в какой-то мути. Я сидел по шею в грязи. Мне было уютно и прохладно.

Потом профессор стал о чем-то догадываться. Ты каждый раз приходишь с новой болезнью», — недоверчиво посмотрел он на меня.

«Ваша правда, — соглашался я. — У меня есть книга о натуропатии. В ней я нахожу какую-нибудь болезнь и прихожу к вам. Сначала я справляюсь в книге, чтобы понять, что вы станете делать. Если мне нравится такая процедура, я присваиваю болезнь, в ином случае мне неинтересно зря лежать в грязевой ванне полчаса...»

«Итак, ты все это время водил меня за нос», — стал сердиться профессор.

«Я не обманывал вас, — возразил я. — Я ваш самый преданный пациент. В университете все смеются над вами, и лишь я поддерживаю вас. Другие люди тоже приходят к вам благодаря тому, что я всем рассказываю об исчезновении у меня приступов мигрени».

«Ой! — схватился он за голову. — Кажется, теперь у меня начинаются приступы мигрени. Иди отсюда!»

Люди часто сердились на меня. Они говорили мне: «А моя мигрень усилилась, а не исчезла. Охлаждение живота не помогает снять боль».

«Наверно, мой организм работает иначе, — предполагал я. — Мне грязевые ванны помогают».

Некоторые лекари фанатично верят в то, что гомеопатия это единственное верное средство, тогда как все остальные методы опасны, особенно аллопатия. Если вы придете к гомеопату, он первым делом станет расспрашивать у вас историю вашу жизни от рождения и этой самой минуты. А вы страдаете от головной боли.

Один такой доктор-гомеопат жил по соседству со мной. Всякий раз, когда отец приезжал проведать меня, я водил его к этому гомеопату. Гомеопат уже умолял меня: «Не приводи ко мне своего отца. Он начинает разглагольствовать о родственниках, которые жили три поколения назад. Он говорит, что еще его дед страдал от мигрени».

«Мой отец тоже гомеопат, — отвечал я. — Он старается осознать корни всякого недуга».

«Но он тратит зря много времени, — сказал врач. — Мне приходится выслушивать его, хотя у него просто болит голова! Он рассказывает обо всех болезнях своего деда и отца, а уже потом о собственных болезнях. Если он пришел ко мне, значит я могу ставить крест на всех планах на этот день. Остальные пациенты уходят, а я выслушиваю о его детских недугах. В конце концов, он заявляет, что у него просто болит голова. Я с удивлением спрашиваю его, почему он сразу не сказал мне о мигрени, а он отвечает, что мы оба с ним гомеопаты, поэтому он хотел полностью описать картину своей болезни».

Сначала гомеопаты расспрашивают вас обо всех ваших болезнях, потому что они верят, что все болезни взаимосвязаны, что вся ваша жизнь представляет собой одно цельное явление. И не важно, случились у вас неприятности в ноге или голове, все равно это части тела, а доктор должен знать все, чтобы осознать суть вашей трудности.

Гомеопат спросить вас, какие аллопатические лекарства вы принимаете. Итак, сначала вы должны поститься, вам будут делать клизмы, чтобы освободить вас от всякой аллопатии. А вот когда вас освободят от аллопатии...

Человек — существо субъективное. Если пациент проникся симпатией к врачу, тогда его может исцелить и стакан воды. А если пациент возненавидел врача, тогда ему не поможет никакое лекарство. Если пациенту кажется, что врач равнодушен к нему, что часто бывает, потому что врачи тоже люди, они каждый день видят болезни и смерти... Врачи постепенно становятся отстраненными, они не позволяют себе проявлять эмоции, сантименты, человечность. Но из-за этого их лекарства становятся менее эффективными. Они прописывают таблетки словно роботы, как будто за них это делает компьютер.

Благодаря любви пациент не только принимает лекарства, вместе с пилюлями в него попадает нечто невидимое. Медицине придется изучать субъективность человека, его любовь, и создавать синтез, в котором любовь и лекарство будут вместе помогать людям. Но у меня нет сомнений в одном: медицина никогда не станет в полной мере объективной. До сих пор медицина пытается стать объективной.

В одном медицинском колледже Бхопала у меня был приятель-врач. Я часто гостил у него. Он сильно боялся привидений.

«Ты же врач, — удивлялся я. — К тому же, ты работаешь в медицинском колледже, в который свозят множество трупов для анатомирования. Как ты можешь бояться привидений?»

«А что я могу поделать? — сокрушался мой приятель. — Я боюсь привидений с самого детства».

«У меня есть один рецепт, — сказал я. — Сегодня ночью возьми ключ от морга, в котором лежат трупы. Мы пойдем туда искать привидения. Наверняка где-то над трупами витают призраки».

«Я не хочу идти туда, — побледнел он. — Я не могу переступить порог морга даже днем. А ночью я ни за что не пойду туда!»

«Я пойду один, — сказал я. — Дай мне ключ от морга».

«Зачем тебе лишние неприятности?» — спросил он.

«Я сделаю это ради тебя, — объяснил я. — Если я пойду в морг, тогда тебе придется сопровождать меня, ведь ты хозяин».

И мой приятель неохотно, преодолевая страх, поплелся вслед за мной.

А я сделал все необходимые приготовления. Я подговорил другого своего приятеля-врача лечь среди трупов. Мы договорились, что он не произнесет ни слова, а просто сядет, когда я войду в дверь. Ему нужно было накрыться белой простыней, чтобы его никто не узнал.

Итак, я повел своего боязливого приятеля в зал. Я открыл дверь и втащил его в зал. «Пойдем, — сказал я. — Здесь нет ничего страшного. Повсюду одни лишь трупы, скелеты. Под твоей кожей тоже есть скелет. Ничего не бойся, ты тоже полутруп. Скоро ты сам умрешь и окажешься в этом морге. Лучше пораньше познакомиться с этой публикой».

Когда я вошел в зал, доктор-шутник не просто вскочил, но пронзительно завизжал. Дело в том, что он не знал, что я подговорил еще одного человека. Он лежал под белой простыней, а еще один персонаж моего спектакля то вставал, то снова ложился. Доктор чуть не умер от страха, потому что не знал о еще одном шутнике. Дверь была заперта на ключ, и он не мог убежать. Он предпочел помалкивать, ведь если призрак узнает о нем, то станет мучить его.

Когда мы вошли в морг, доктор-шутник отбросил белую простыню, вскочил и закричал: «Как вам не стыдно! Я считал, что вы хотите пошутить, а это никакая не шутка! Здесь действительно есть привидение, настоящий призрак! Он делает гимнастику! Он то ложится, то снова встает. Вы даже представить себе не можете, какого страха я натерпелся!»

А мой боязливый приятель побледнел.

«Этот человек тоже врач?» — спросил меня он.

«Да, — кивнул я. — Это твой коллега».

«А что он здесь делает?» — удивился приятель.

«Не знаю, — пожал я плечами. — Спроси его сам».

Но доктор-шутник не мог ничего толком объяснить. Он все время икал, страшась привидения.

«Давайте посмотрим на новое привидение», — предложил я, подошел ко второму подговоренному мною человеку и сдернул с него простыню.

Оба доктора посмотрели на него и закричали: «Это еще один доктор! Боже мой! Давайте осмотрим и другие трупы. Может быть, сюда приходят ночевать все доктора колледжа?»

«Познакомьтесь с привидениями, — сказал я. — Приходите иногда сюда спать. Вы узнаете, чем занимаются привидения. Иногда они танцуют, поют и играют в пинг-понг. Когда-нибудь вы тоже окажетесь здесь, поэтому лучше познакомиться с призраками заранее, иначе придется натерпеться страху».

Троица разбежалась. Я ничего не сказал первому доктору о втором, а второму — о первом. Когда первый доктор вскочил, второй схватился за сердце. Он не мог понять, жив он или уже умер. А мой приятель, у которого я поселился, всю ночь заглядывал в мою комнату.

«Чего тебе?» — спросил я.

«Мне страшно», — промямлил он.

«Глупости, — махнул я рукой. — Иди спать».

«Откуда взялись эти двое моих коллег? — спросил приятель. — Они в самом деле мертвые? А если они живые, то чем занимались в морге?»

«Откуда мне знать? — удивился я. — Я не знаком ни с кем в твоем колледже. Тебе лучше знать».

Но оба доктора-шутника стали избегать меня. Даже если я проходил мимо них, они отворачивались. Все врачи жили в небольших коттеджах около медицинского колледжа. Утром я прогуливался мимо этих домов. Иногда я стучал в их двери, врачи выглядывали в окно и, увидев меня, отворачивались.

Эксперименты с гипнозом

Гипноз может быть опасным. В руках невежды что угодно может оказаться губительным, хотя гипноз, в принципе, можно считать простой формой расслабления. Но он может быть опасным, потому что владеющий гипнозом человек, если захочет обмануть вас, может путем внушения заставить вас сделать то, чего вы делать не желаете. Но вам придется исполнить его волю, когда вы пробудитесь.

Я часто работал с одним своим студентом. Я жил в его доме полгода. Его брат был моим другом. Я жил один, и мне не было смысла идти к себе, все равно меня никто там не ждал. Поэтому мой друг сказал: «Живи у нас». В его младшем брате я нашел человека для своих опытов гипноза.

Я начал гипнотизировать его. К примеру, однажды я сказал ему: «Завтра ровно в двенадцать часов ты станешь истово целовать подушку». На следующий день без четверти двенадцать он стал нервничать и кого-то искать. Я на его глазах взял подушку и закрыл ее на ключ в чемодан. Я видел, что он прослезился. «Что случилось? — спросил я. — Почему ты плачешь?»

«Не знаю, — ответил он. — Со мной такого еще не бывало. У меня появилось странное ощущение, которое я не в силах описать».

Ровно в двенадцать часов он подошел ко мне и сказал: «Я прошу тебе отдать мне подушку».

«Зачем тебе подушка в двенадцать часов? — как бы удивился я. — Я верну тебе подушку вечером».

«Ты должен вернуть мне подушку прямо сейчас», — настаивал он.

Тогда я отдал ему подушку, и он в присутствии шести человек начал истово целовать ее. При этом он озирался на людей и понимал, что сходит с ума... Парень счел себя сумасшедшим, потому что осознавал, что ведет себя абсолютно не нормально.

«Не волнуйся, — успокоил его я. — Так ведет себя каждый человек. Когда мужчина целует женщину, а женщина целует мужчину, между ними происходит естественный, биологический гипноз. Биология гипнотизирует их хромосомы. Не то чтобы вы что-то предпринимали. Вы чувствуете себя не в своей тарелке, вы не хотите вести себя подобным образом на глазах других людей, вам хочется укрыться в уединенном месте. Не тревожься! Не важно, целуешь ты подушку или женщину. Что бы ты ни делал, твоего участия в этом нет. Тебя подталкивает к неким действиям бессознательная часть ума».

«Мне тоже так кажется, — признался он. — Что-то внутри меня велит мне целовать подушку, хотя я знаю, что подобное поведение глупо. Я держу в руках простую подушку. С какой стати мне нужно целовать ее?»

С помощью гипноза вы можете добиться от людей чего угодно, если решите обвести их вокруг пальца. Вы можете даже приказать человеку убить кого-нибудь, и он выполнит ваше приказание, хотя и понесет наказание. Его приговорят к смертной казни, а он не сможет даже объяснить свое поведение. Вы загипнотизировали убийцу, но вас никто не тронет, потому что никто не догадается о том, что именно вы кукловод.

Люди могут злоупотреблять гипнозом. Все прекрасное можно извратить. Возможно, отчасти и по этой причине большинство стран и культур стараются ограничить применение гипноза. Слово «гипнотизм» приобрело отрицательный оттенок. Но это неправильно, ведь гипноз может принести большую пользу. Если у кого-то в чем-то возникли трудности, его можно погрузить в гипнотическое состояние и сказать: «У тебя нет никаких трудностей. Эта область жизни проста, и тебе достанет разумности для осознания ее». И человек со следующего дня станет вести себя иначе, ведь его бессознательный ум принял установку. Не нужно бояться гипноза.

Людям можно помогать устранять болезни, потому что почти семьдесят болезней от ума. Эти недуги выражаются через тело, но их источник пребывает в уме. И если вы сможете внушить уму, что болезнь исчезла, что из-за нее не нужно беспокоиться, тогда болезнь и в самом деле оставит вас.

Я проводил с гипнозом очень странные эксперименты. Вообще-то, я проводил работу в иных сферах жизни. Например, на Цейлоне буддистские монахи в день рождения Гаутамы Будды танцуют на раскаленных докрасна углях и не обжигаются. Один профессор психологии из кембриджского университета нарочно приехал на Цейлон, чтобы посмотреть на эту церемонию, потому что не верил, что такие вещи вообще возможны. Но когда он увидел, что двадцать монахов запросто танцуют на углях, он подумал: «Если эти люди способны на такой поступок, то почему бы мне ни попробовать?» И он сделал попытку... Стоило ему приблизиться к углям, как его обдало таким жгучим жаром, что он отпрянул. Этот профессор умер бы, если бы прыгнул в яму, в которой на горящих углях танцевали монахи. Для такого танца нужно провести сеанс глубокого гипноза.

Я проводил эксперименты на том самом парне, потому что он очень подходил для этой роли. Тридцать три процента всего человечества поддаются гипнозу, держите в памяти эту цифру. Тридцать три процента всего человечества самые разумные, они же самые творческие и изобретательные. Именно такие люди могут погружаться в глубокий гипноз, ведь для этого необходимо обладать разумностью. Если такие люди готовы погрузиться в гипноз, они отправятся на самые глубокие слои. И чем глубже слои, тем проще совершать действия, которые кому-нибудь могут показаться чудесами.

В ладонь моему помощнику по имени Манож я положил горячий уголь. Я сказал, что дал ему прекрасную розу. Он посмотрел на уголь и ответил: «Роза такая прекрасная, она источает чудный аромат». И он не обжегся. Потом я положил в его ладонь розу и сказал, что он держит горящий уголь. Манож мгновенно отшвырнул розу. На его ладони остался след от ожога.

Ум обладает громадной властью над телом. Ум все направляет на тело. Семьдесят процентов болезней можно устранить, просто изменив мироощущение, потому что они начинаются от ума. И лишь тридцать процентов болезней начинаются от тела. Например, вы падаете, и у вас случается перелом кости. Здесь гипноз ничем вас не поможет. Даже если вам внушить, что перелома нет, он все равно останется. Перелом кости находится в теле, а тело не поддается гипнозу. Тело действует по-своему. Но если процесс начинается от ума и проявляется в теле, тогда недуг можно запросто устранить.

Сознательный ум так глубоко обусловлен, что даже во сне он не позволяет кое-что делать. Даже в глубоком гипнозе он некоторые вещи не допускает.

Например, люди опасаются того, что человек, владеющий гипнозом, может погрузить женщину в глубокий сон и изнасиловать ее. Но если женщина сама не захочет этого, он ничего не сможет сделать, она просто проснется.

Я работал с одним моим двоюродным братом. Он был очень талантливым парнем, теперь он профессорствует в университете. Но он довольно труслив. Если он за что-то уцепился, его очень трудно отговорить отказаться от этого, если он может достичь чего-то более совершенного, потому что он цепляется за безопасность, и ему об этом известно.

Он вышел из очень бедной семьи. Его мать умерла, и отец женился еще раз. Мачеха стала изводить ребенка, поэтому я пригласил его жить ко мне. Днем он учился, а вечером работал в конторе.

Директор его колледжа был моим другом. «У парня большие таланты, — сказал я директору. — Ему глупо печатать на машинке в обычной конторе. Ты можешь устроить его в свой колледж библиотекарем или еще кем-нибудь». Мой брат хотел сменить работу.

Парень получал в конторе всего лишь семьдесят рупий в месяц, а директор колледжа был готов платить ему за такой же период времени уже двести рупий. В библиотеке было не так уж много работы.

«Хорошо бы тебе читать, когда тебя никто не отвлекает, — посоветовал я ему. — Ты можешь познакомиться с великой литературой, которая полностью откроется тебе. Ты останешься в колледже. Ты сможешь учиться и одновременно работать там. Продемонстрируй свои таланты, чтобы после вручения тебе диплома я мог попросить директора оставить тебя в колледже лектором».

Но он не оставил вечернюю работу писаря. Ему было трудно оторваться от того, к чему он привык, в чем он нашел безопасность.

Наконец, я попытался загипнотизировать своего брата, а он хорошо поддавался гипнозу. И он выполнил все мои установки. Когда мне удовлетворил уровень его погружения в глубокий сон, я сказал ему: «Пришла пора. Завтра ты уволишься с почты».

Он сразу же открыл глаза, проснулся. «Все последние дни я боялся этой фразы», — сказал он. — Я могу сделать что угодно, только не уволиться. Я так и думал, что рано или поздно ты велишь мне уволиться».

«Но как тебе удалось проснуться? — удивился я. — Ты же был погружен в глубокий гипноз».

«Я действительно находился в глубоком гипнотическом сне, — ответил он. — Но при моей доброй воле. С увольнением я не согласен».

Итак, ваш долго обучавшийся ум вмешается в сновидения, чтобы попытаться изменить сюжетную линию. Поэтому вы видите, будто бегаете за лучшей подружкой сестры. Но в действительности вы испытываете желание к сестре, а ее лучшая подружка это всего лишь заменитель. Но обусловленное сознание пустило глубокие корни даже в подсознание.

Итак, если женщина захочет, гипнотизер сможет изнасиловать ее. Но если она не желает этого, то сразу же проснется, если он станет внушать ей вещи, которые противны ей, даже если была погружена в глубокий сон.

Для меня пробуждение брата было неожиданным, потому что прежде он выполнял все мои установки. Например, я говорил ему: «Просыпайся. Уже утро, пора доить корову». Он садился на корточки и делал вид, будто доит корову, но никакой коровы в действительности не было. А потом он ничего не помнил. Но в отношении установки на увольнение со службы в его сознании оставался бдительный цензор.

Вы не сможете никому приказать под гипнозом убить кого-либо, если тот он сам не захочет сделать это. Загипнотизированный человек выполняет все установки по собственному желанию. Не то чтобы он вел себя осознанно, просто даже в бессознательном состоянии сознательный ум остается на страже, чтобы ничто не противоречило его обусловленности.

Каждый день часть вашего ума должна полностью очищаться, чтобы получать новые впечатления, иначе как ум сможет работать? Каждый день прошлое освобождает место для будущего. Как только будущее стало прошлым, оно тоже исчезает, чтобы мы могли принимать то, что находится впереди. Именно так действует ум.

Мы не можем полностью запомнить даже одну жизнь. Вы не сможете вспомнить, что вы делали первого января 1960 года, если я попрошу вас сделать это. Вы жили в тот день, чем-то занимались с рассвета и до заката, и все же вы не сможете ничего вспомнить. Несложная техника гипноза способна оживить память о том дне. Если вы загипнотизировать, усыпить часть вашего сознания, а потом попросить вас описать ваши действия первого января 1960 года, то вы станете подробно описывать весь этот день.

Долгое время я проводил такие эксперименты с одним юношей. Но здесь главное — убедиться в том, что человек дает верную информацию. Он мог рассказать о событиях первого января 1960 года лишь под гипнозом. В состоянии бодрствования он сразу же обо всем забывал. Поэтому мне было трудно определить, принимал ли он душ в девять часов утра первого января 1960 года. Был лишь один способ проверить это. Как-то я составил подробное описание всего его дня. Спустя несколько месяцев я попросил этого человека описать его действия в тот день, но он ничего не мог припомнить.

Когда я погрузил его в глубокое состояние гипноза, а потом попросил описать тот день, но не только пересказал все мои записи, но и указал некоторые незаписанные подробности. Он не упустил ничего из того, что я записал, но даже добавил кое-что. Разумеется, я не мог записать все и отметил лишь то, что видел сам.

В гипнозе можно погрузиться в себя как угодно глубоко. Но вам будет помогать другой человек, вы в это время будете лежать без сознания. Вы ничего не узнаете. Под гипнозом человека можно даже увести в прошлые жизни, но для этого важно погрузить его в бессознательное состояние.

Прошлые жизни

Природа все устроила чудесным образом: с каждой смертью на ваши воспоминания ложится толстый слой забвения. Вы носите в себе воспоминания обо всех своих жизнях. Но слабому человеку трудно жить даже с осознанием одной единственной жизни. Если в его мозгу вспыхнут воспоминания о многих его жизнях, он непременно сойдет с ума. Забвение это естественная защита.

Однажды в Джабалпуре ко мне привели девочку. Должно быть, ей было тогда лет девять. Она полностью помнила свою прошлую жизнь. Эти воспоминания были для нее столь реалистичными, что она воспринимала нынешнюю жизнь просто как продолжение прошлой. Природа случайно допустила ошибку, не поставив стену между прошлой и нынешней жизнью.

Недалеко от Джабалпура расположена деревня Катни. Она родилась в этой деревне и вспомнила о том, что у нее уже есть семья в Джабалпуре. Она вспомнила имена родственников, мужа, сыновей — вспомнила все. Один мой приятель привел ее ко мне.

«Какое замечательное совпадение, ее бывшие родственники живут всего лишь в трех кварталах от моего дома», — сказал я.

У ее прошлой семьи была бензоколонка, на которой я каждый день заправлял свою машину. «Подождите, — попросил я. — Посидите в моем доме, а я схожу к этим людям и позову их сюда. Это братья Патак. Я приглашу их в мой дом, и они сами определят, действительно эта девочка помнит их или нет».

Братья пришли со слугами и еще несколькими соседями. Всего гостей было двенадцать или тринадцать, поэтому они все вместе могли точно определить, говорит ли девочка правду. Она сразу же вскочила и сказал: «Брат, ты меня помнишь?» Она взяла за руки двух своих братьев из группы в тринадцать человек и спросила о матери и детях... Ее отец умер, и она заплакала. Девочка не просто вспоминала прошлую жизнь, но воспринимала ее как нынешнюю. Братья привели ее к себе домой. У девочки появилась трудность. Она разрывалась между прежней семьей в Джабалпуре и нынешней в Катни.

Разумеется, в прежней семье она прожила семьдесят лет, поэтому ее тянуло к той родне. В нынешней семье она родилась всего лишь девять лет назад. Она не успела крепко привыкнуть к ней, и все же именно эта семья была настоящей. Прежняя семья была лишь воспоминанием, но она очень сильно привязалась к той родне.

Обе семьи мучительно размышляли над тем, что же предпринять. Если девочка останется в Джабалпуре, она будет все время вспоминать прежнюю семью, тревожиться о судьбе прежних родственников. Она станет просить нынешних родителей отпустить ее на время туда. А если она поселится в Катни, то ее потянет в Джабалпур.

Я увидел, что передо мной просто каприз природы и посоветовал этим людям несколько дней приводить ее ко мне, чтобы я погружал ее в глубокий гипноз для построения защитной стены. Я должен был загипнотизировать ее и внушить ей мысль о том, что она больше не помнит прежнюю жизнь. Если она не забудет прежнюю жизнь, то будет несчастна.

Обе семьи согласились с тем, что нужно принять решительные меры. Я проводил с ней сеансы гипноза не меньше десяти дней, и в результате она забыла прежнюю жизнь. Мне понадобилось десять сеансов, чтобы построить тонкую перегородку, через которую в новую жизнь уже не могли пробиться воспоминания о прежней жизни.

Потом я справлялся о ее состоянии. В настоящее время она совершенно нормальна. Она вышла замуж, родила детей и совсем забыла прежнюю семью. Ладе когда прежние родственники пришли проведать ее, она не узнала их. Но защитная перегородка очень тонкая, искусственная. Любое событие может разрушить ее. Любой гипнотизер полностью разрушит эту перегородку за десять сеансов. Достаточно небольшого потрясения для того, чтобы защитная стена рухнула.

Вам не нужно помнить прошлые жизни, забвение в их отношении совершенно нормально. Мы должны освободиться от ума.

На Востоке люди познали все слои ума, но здесь делали акцент совсем не на то, что подчеркивали на Западе. Восточные мистики призывают игнорировать ум, потому что вы есть чистое сознание за пределами всех этих слоев.

Западная психология инфантильна, она родилась лишь в конце девятнадцатого века. Ей меньше ста лет. Западные психологи загорелись желанием проникнуть в сновидения и раскопать материал, заключенный в уме.

Там ничего нет. Вы будете находить все больше воспоминаний и грез. В конечном итоге вы погубите человека, потому что сделаете его восприимчивым к лишнему бремени, которое следует стереть.

Нужно выйти за пределы ума, а не проникнуть в его глубину. За пределами ума нет никаких воспоминаний.

Отстранитесь от ума. Не вмешивайтесь в его работу, иначе навлечете на себя лишние неприятности и ночные кошмары. Вы должны подняться над умом, выйти за его пределы. Все ваши усилия должны быть направлены на одну точку. Вы станете не-умом без сновидений, воспоминаний, переживаний. Тогда вы погрузитесь в самый центр своего естества и вкусите бессмертие. Только в таком случае вы впервые узнаете, что такое разумность.

Для того чтобы мои слова были для вас более понятными, я расскажу вам еще об одном случае. Одна дама-профессор на протяжении двух или трех лет училась медитации и часто приходила ко мне. Она настаивала на экспериментах с джати-смаран, то есть она хотела узнать свои прошлые жизни. Я помогал ей проводить эту практику. Однако я не советовал ей экспериментировать с джати-смаран до тех пор, пока она не доведет свою медитацию до совершенства, ведь в ином случае ее практика может оказаться опасной.

По сути, нам трудно смириться с воспоминаниями даже одной жизни. А если на человека нахлынут воспоминания трех или четырех прошлых воплощений, он просто сойдет с ума. Поэтому природа устроила так, что мы каждый раз забываем свое предыдущее рождение. Природа наделила нас замечательной возможностью больше забывать, чем запоминать, чтобы мозг человека не перегружался. Тяжкий груз можно вынести только после того, как увеличатся способности мозга. Беда приходит тогда, когда груз воспоминаний падает на вас прежде, чем эти способности возникают. Но женщина настаивала на своем желании, не обращая внимание на мои советы, и начала эксперимент.

Когда в конечном итоге в ее голове произошел взрыв воспоминаний, она прибежала ко мне в два часа ночи. Ее колотила нервная дрожь, она была совершенно растеряна и деморализована. «Воспоминания нужно становить! — кричала она. — Я даже и подумать не могла, как это страшно!» Но не так легко остановить приливную волну воспоминаний, стоит ей только прорваться. Дверь не просто открывается, а разлетается в клочки. Мне пришлось работать не меньше двух недель для того, чтобы остановить волну воспоминаний. Что же вызвало трудность?

Эта дама считала себя очень набожной, она называла себя человеком безукоризненного поведения. Но она вспомнила, что в предыдущей жизни была проституткой. Стали проявляться эпизоды, связанные с ее ремеслом, и сама ее основа была потрясена. Нравственность этой жизни пошатнулась.

Когда вам являются такие откровения, вам не кажется, будто картинки принадлежат другому человеку. Та самая женщина, которая практиковала целомудрие, увидела себя проституткой. Так часто бывает: тот, кто в прошлой жизни занимался проституцией, в нынешней жизни становится добродетельным. Это реакция на страдания прошлой жизни. Именно память о боли и муках предыдущей жизни заставила ее стать целомудренной.

Интересы и воззрение этой женщины коренным образом изменились, став противоположными. Так часто бывает, и за такими поворотами судьбы стоят определенные законы.

Итак, когда этой даме-профессору вспомнилась ее предыдущая жизнь, ей стало дурно. Она почувствовала себя очень скверно, потому что пошатнулось ее эго. Воспоминания лишили ее присутствия духа, и теперь она захотела все забыть. А ведь я заранее предупредил ее о том, что не следует вспоминать свою прошлую жизнь без достаточной предварительной подготовки.

А сейчас никто не выражает желание проникнуть в тайну воспоминаний о своих предыдущих жизнях. Если какой-нибудь мой друг захочет провести эксперименты в отношении природы прошлых жизней, я готов помочь ему. Я даю слово, что проведу такой эксперимент, если получу от кого-нибудь знак готовности. Если кто-то обратится ко мне с такой просьбой, я буду очень рад.

Только вчера я получил несколько писем от людей, которые выразили такую готовность. Они ждут, когда я позову их. Сейчас я отозвался на их письма. Я полагаю, что он приедут сюда. Я готов направить их на путь исследования прошлого. Я буду сопровождать их так далеко, как они захотят. На этой стадии развития мира нам настоятельно требуются люди, которые обладают такой способностью. Если лишь нескольким людям удастся усвоить это знание, тогда мы (и я уверен в этом) сможем устранить тьму, которая очень быстро окутывает весь мир.

Самоубийства

Однажды я в одиночестве сидел на берегу Ганга в Аллахабаде. В той местности редко проходили люди. И тут я увидел, что к реке идет какой-то человек. Я подумал, что он хочет совершить омовение, но он, прыгнув в воду, стал кричать: «Помогите! Тону!» Он и в самом деле тонул.

Я не горю желанием спасать кого-либо, но решил, что вижу особый случай. Итак, я прыгнул в воду и вытащил этого господина. Мне пришлось туго, поскольку он оказался очень тучным, и все же мне удалось выволочь его на берег. Но он вдруг рассердился на меня. «Зачем вы спасли меня?» — закричал он.

«Чудак! — воскликнул я. — Вы же сами умоляли спасти вас. Вообще-то, я не спасатель, но рядом никого не оказалось, поэтому мне пришлось взяться за дело. Но почему вы гневаетесь на меня?»

«Я хотел покончить с жизнью самоубийством», — заявил он.

«Тогда зачем вы стали звать на помощь? — спросил я. — Вы должны были утонуть молча. Я не стал бы мешать вам. Я просто тихо сидел и не собирался вмешиваться в ваши дела».

«А что я мог поделать? — вздохнул господин. — Я хотел совершить самоубийство и прыгнул в воду, полный решимости. Но когда я почувствовал холодную воду, то сразу же забыл о своих планах утопиться и машинально стал звать на помощь!»

«Простите, пожалуйста, — сказал я. — Идите топиться».

«Что вы имеете в виду?» — насторожился господин.

Он сделал в мою сторону два шага, и я толкнул его в реку. Он вынырнул и снова начал кричать: «Спасите! Тону!»

«На этот раз вы меня не потревожите! — заявил я. — В первый раз я совершил ошибку. Простите меня. Теперь я буду сидеть и смотреть, как вы тоните».

«Вы меня не поняли!» — завопил он. Ему было трудно продолжить, потому что он то и дело нырял как поплавок. «Я не шучу! — кричал он. — Спасите меня. Я не хочу умирать!»

Его спас другой человек, прыгнувший в воду. «Вы поступаете неправильно, — предупредил я его. — Этот господин хочет умереть».

«Нет! — кричал самоубийца. — Я больше не хочу так умирать! Это слишком трудное дело, я отыщу способ попроще. Я как поплавок скачу то вверх, то вниз. Мне это не по душе».

Однажды один мой приятель начал подумывать о самоубийстве. Все люди отговаривали его, но он и слушать их не хотел.

Его отец прибежал ко мне и сказал: «Мы не сможем удержать его». Отец этого парня недолюбливал меня, но теперь он решил, что я их последняя надежда. Я согласился прийти.

Я выслушал приятеля и воскликнул: «Отлично! Я не считаю самоубийство хорошим делом, но если ты решился на такой шаг, я помогу тебе, ведь я твой друг! Если ты хочешь покончить с жизнью самоубийством, я не стану тебе возражать. Самоубийство не кажется мне серьезным делом, и я на твоем месте не стал бы совершать его, потому что самоубийца производит впечатление инфантильного человека. Ты хочешь наложить на себя руки, потому что какая-то девушка отвергла тебя. Но на свете миллионы девушек, она не единственная. Через месяц ты забудешь о ней и снова в кого-нибудь влюбишься. Но если ты полон решимости убить себя, это твое право, ведь это твоя жизнь!»

Его отец перепугался. «Мы пригласили тебя для того, чтобы ты отговорил его от самоубийства», — напомнил он мне.

«А с какой стати вы должны беспокоиться из-за него? — спросил я его отца. — Вы просто произвели его на свет, не спросив у него разрешение. Зачем вы останавливаете его? Если ваш сын хочет убить себя, нужно предоставить ему такую возможность».

Я привел этого парня к себе домой и сказал: «Если ты собираешься покончить с жизнью самоубийством, то сделай это весело. Проведи этот вечер со мной, ведь никто не знает, встретимся ли мы с тобой в следующей жизни».

Постепенно он начал критически осмысливать свою ситуацию, потому что я не пытался ни в чем убеждать его. «Я заведу будильник на четыре часа, — сказал я. — Мы поедем на машине в одно красивое место у реки. Там ты бросишься в воду. И мы обнимемся напоследок!»

В четыре часа утра зазвенел будильник. Я стал стаскивать приятеля с кровати. «Отстань, зараза! — закричал он. — Я не хочу убивать себя!»

«Ты не прав, — возразил я. — Ты принял решение, держи свое слово!»

«Но я вовсе не хочу совершать самоубийство, — канючил он. — Зачем ты толкаешь меня на этот шаг?»

«Не я заварил эту кашу!» — напомнил я ему.

В результате он так и не стал убивать себя. Теперь он женат, у него есть дети, и он обходит меня стороной, потому что при встрече с ним я завожу такой разговор: «Что с тобой случилось? Ты же клялся больше никогда не влюбиться! Но ты все-таки влюбился?»

«Вообще-то, я очень рад, что та девушка отвергла меня, — признается он. — Все равно мы с ней не пара. Натерпелся бы я с ней горя, сейчас она изводит мужа. А я нашел хорошую девушку».

Душевнобольные

Я часто посещал психиатрические клиники. Один мой приятель был губернатором штата, и он выписывал мне пропуск в любую психиатрическую клинику или тюрьму своего штата, куда желал поехать. А на самом деле, к безумцам почти никого не пускают.

Иногда ко мне приводят человека. Люди говорят, что он безумен. Этот человек медитирует и полностью выздоравливает. Затем он возвращается домой, где родня ожидает от него прежние странности. И он попадает в прежнюю ловушку. Ему приходится играть отведенную ему роль.

Вам нужно уяснит себе одну очень важную вещь. Дело в том, что почти девяносто процентов пациентов психиатрических клиник не безумны. Они просто играют навязанную им роль, которую они приняли. Они считают свое поведение выгодным и хотят оправдывать ожидания других людей. По моему мнению, если сказать сотне таких пациентов о том, что они не безумные, то девяносто из них тотчас же отправятся по домам. Здесь главное — позволить им уйти, довести до их сведения, что они просто играют некую роль. Это глупая игра, потому что они в любом случае проигрывают.

В моем городе сошел с ума дядя одного моего приятеля. А это семейство было очень богатым. Я часто ходил к ним в гости, но даже я лишь спустя многие годы узнал о том, что одного его дядю держат в подвале, в цепях.

«Зачем вы посадили его на цепь в подвале?» — спросил я этих людей.

«Потому что он псих, — ответили они. — Конечно, его можно держать в цепях и в доме, но только мы не можем позволить себе это, ведь тогда все гости будут в шоке. А его дети, жена, отец, все мы будем видеть его. И мы не хотим отправлять его в лечебницу, чтобы не потерять честь семьи. Поэтому мы решили держать его взаперти. Слуга носит ему в подвал еду, и больше никто к нему не ходит».

Я попросил приятеля отвести меня к его дяде.

«Иди, — сказал он. — Но я с тобой не пойду. Этот мой дядя опасный человек, он безумен! Он сидит в цепях, и все же может выкинуть какой-нибудь фокус».

«В худшем случае он убьет меня, — ответил я. — Держись у меня за спиной, чтобы после моей гибели ты успел убежать. И все-таки я хочу увидеть этого твоего дядю».

Я настаивал, поэтому мой приятель каким-то образом выудил ключ у слуги, который носил его дяде еду. За целых тридцать лет из внешнего мира к нему впервые пришел какой-то человек, кроме слуги. Возможно, когда-то его разум в самом деле помутился, но теперь передо мной сидел здоровый человек. Никто не хотел слушать его, ведь все сумасшедшие утверждают, что они совершенно нормальные.

Когда этот человек просил слугу передать его родне, что он больше не безумен, тот лишь смеялся. Он даже иногда передавал послание дяди, но никто не обращал на него никакого внимания.

Итак, я оглядел его, сел рядом с ним и заговорил. Он был таким же здравомыслящим, как и все остальные люди мира. Возможно, в нем было даже немного больше здравомыслия, ведь он сказал мне: «Просидев здесь тридцать лет, я получил громадный опыт. Вообще-то, я считаю себя везучим, так как мне удалось отстраниться от безумного мира. Люди считают меня сумасшедшим. Пусть так думают, мне от этого нет никакой беды. А в принципе, я счастлив, потому что свободен от безумного мира. А у вас какое сложилось мнение?» — поинтересовался он у меня.

«Вы совершенно правы, — кивнул я. — Внешний мир стал гораздо более безумным, чем тридцать лет назад, когда вы оставили его. За тридцать лет мы пережили значительный прогресс, в том числе и по части безумия. Перестаньте говорить людям, что вы безумны, иначе они действительно выведут вас на волю. Вы живете прекрасно. Здесь достаточно места для прогулок».

«А я здесь только и делаю, что гуляю», — сказал он.

Я начал обучать его випассане. «У вас сложились прекрасные условия для того, чтобы стать Буддой, — заметил я. — Вас никто не беспокоит, вы ни о чем не тревожитесь. По сути, вы блаженствуете».

И он начал практиковать випассану. «Вы можете практиковать ее как сидя, так и во время ходьбы», — сказал я ему. Он стал моим первым учеником-практиком випассаны. Вы удивитесь, узнав о том, что он умер саньясином, причем скончался он в своем подвале.

Когда я в последний раз посетил свою деревню, то заглянул и к нему. «Я готов, — объявил он. — Дай мне посвящение. Мои дни сочтены, и я хочу умереть саньясином. Я твой ученик. Двадцать лет ты был моим мастером. Я реализовал все, что ты обещал мне».

Я смотрел ему в лицо, в глаза и понимал, что передо мной не прежний человек. Он полностью преобразился.

Безумцам нужно давать методы медитации, чтобы они могли восстанавливаться. Преступников нужно оказывать психологическую помощь, их нужно духовно поддерживать. По сути, преступники глубоко больны, и вы наказываете нездоровых людей. Не их вина, что они заболели. Если кто-то совершил убийство, это значит, что он долго вынашивал склонность к убийству. Так не бывает, что вы ни с того, ни с сего, вдруг убили кого-нибудь.

Однажды ко мне привели мальчика. Его родители были сильно обеспокоены. Они водили сына к психоаналитикам и другим врачам, но никто не мог помочь ему. Его трудность не была особенно сложной, и все же она разрушала его жизнь и закрывала ему будущее. Ему взбрело в голову, что во время сна в его рот залетели две мухи, и теперь они кружат в его теле. Он чувствовал их то тут, то там. Иногда они летали у него в голове. Весь день этот мальчик не мог ничем заниматься, у него не получалось избавиться от этой пары мух.

Его исследовали, но никаких мух не обнаружили. И даже если вы проглотите двух мух, они все равно не смогут летать внутри вас. В организме нет скоростных шоссе. Мухи не смогут летать то в голове, то в ногах, то в сердце, то в животе, не смогут метаться, громко жужжа... А мальчик слышал, как они жужжали. Как же он мог успокоиться? Даже ночью он не мог хорошо спать.

Родители привели его ко мне после того, как показали его множеству людей. Наконец, кто-то посоветовал им привести сына ко мне. Я выслушал их и сказал: «Вы абсолютно не правы, а вот мальчик совершенно прав».

Мальчик пристально посмотрел на меня. Родители впервые привели его к человеку, который не уронил его достоинство. Другие люди просто говорили ему: «Ты спятил! Какие еще мухи?»

«Вы сами все сумасшедшие, — сказал я. — Я ясно вижу в нем две мухи».

Родители мальчика встревожились. К кому они пришли? Я же укреплял убеждение их сына. Но было лишком поздно. «Садитесь, — велел я его отцу и матери. — Вы зря мучили сына. Его замучили две мухи, а вы еще добавили ему страданий. Ваши походы по врачам унизили его».

Прежде всего, я поговорил с родителями и тем самым убедил мальчика в том, что я абсолютно на его стороне. «Вы первый специалист, который знает толк в моей проблеме», — сказал он.

«Я понимаю, что ты прав, — кивнул я. — Эти две мухи замучили тебя, но мы их выгоним».

«Это будет трудно сделать, — вздохнул мальчик. — Они все время перелетают с места на место».

«Не беспокойся», — положил я ему руку на плечо.

Я повел его в комнату, оставив родителей за порогом, и велел ему лечь на кровать. Он доверился мне, поэтому стал слушать меня. Мальчик лег, а я сказал, чтобы он закрыл глаза и следил за мухами. Ему следовало точно определять их местоположение. «Когда они приблизятся к твоему рту, я поймаю их», — пообещал я.

«Это разумно, — обрадовался мальчик. — Они же залетели через рот».

Итак, я положил его на кровать, и он закрыл глаза. А я тем временем бросился в другие комнаты искать мух. Мне пришлось туго, но мне помог один обычай. Дело в том, что индуистские женщины втирают в волосы кокосовое масло... Дурная привычка. Вы издалека уловите приближение индуистской женщины. Я часто видел в бутылках с кокосовым маслом мертвых мух, поэтому стал спешно искать их. К счастью, я нашел даже не двух, а трех мух.

Странное дело, почти каждая бутылка с кокосовым маслом ловит мух. Стоит мухе сесть на масло, и ей конец, улететь она не сможет, потому что ее крылья намокают и становятся слишком тяжелыми для полета. Особенно трудно мухам зимой, когда кокосовое масло становится более густым. А была как раз зима, поэтому я легко достал трех мух.

Я очистил мух от масла, потом принес их к мальчику и сказал: «Следи за мухами. Где они?»

«Мухи приблизились ко рту, — объявил он. — Скоро они подлетят к губам».

«Открой рот!» — скомандовал я. Мальчик широко открыл рот, а я махнул рукой над его головой. В кулаке у меня уже были зажаты мухи. «Ты был не прав, — сказал я. — В тебе летали не две, а три мухи».

«Ура! Наконец, нашелся человек, который мне помог», — обрадовался он. Я показал ему трех мух. «Теперь во мне стало очень тихо, — улыбнулся он. — Во мне больше не жужжат мухи».

Мальчик побежал к родителям и показал им мух. Они были потрясены. «Мы были у разных специалистов, — сказали они. — Нашего сына просветили рентгеном. Психоаналитики тоже не нашли в нем мух. Но теперь мы не знаем, что и сказать. Вы даже сумели поймать мух».

«Отдайте мне, пожалуйста, этих мух, — попросил мальчик. — Я покажу их врачам. Они болваны, потому что называли меня безумцем. А теперь я хочу доказать им всем что безумны именно они. Я ошибся лишь в том, что обнаружил двух мух, тогда как их было аж три штуки».

«Возьми их себе, — разрешил я. — А если к тебе в рот еще залетят мухи, можешь прийти ко мне. Я помогу тебе. И больше ни к кому не обращайся».

«Теперь ничего подобного случиться не может, — ответил мальчик. — Я сплю с марлевой маской. Я достаточно настрадался от этих мух. Они не давали мне покоя целых два года».

И мальчик пошел к врачам, психоаналитикам. Один врач был дружен со мной. Мы оба посещали один клуб. При встрече он сказал: «Молодец. Но где ты отыскал этих трех мух? Мальчик насмехается над нами. Он говорит, что все наши рентгеновские аппараты и дипломы это чушь. По его мнению, мы не способны найти мух в человеческом теле. И в качестве доказательства он показывает нам мух. На мой вопрос о том, кто поймал их, мальчик с чувством уважения назвал твое имя. Он сказал, что ты единственный человек во всем городе вылечил человека, а не безумца, который осознал трудность пациента. Мальчик сказал, что ты поверил ему, и тогда тебе уже не так уж много нужно было сделать, так как мухи все время сновали в его теле. По его словам, ты велел ему закрыть глаза и открыть рот. И ты поймал даже не две, а три мухи».

Воображение может вызвать безумие, если начать верить в собственные грезы наяву. Тогда у вас возникнут галлюцинации. По моему мнению, так называемые святые, великие религиозные личности, узревшие Бога, находятся в той же категории, что и тот безумный мальчик, в теле которого летали мухи. Они просто вообразили перед собой Бога.

В Пуне примерно двадцать лет назад ко мне пришел молодой человек, преподававший в университете. Он хотел поговорить со мной с глазу на глаз, ему не хотелось признаваться в своих трудностях в присутствии посторонних. Потом я понял, что ему было чего стыдиться перед другими людьми. С самого детства он завел привычку ходить женской походкой. Это странное обстоятельство, потому что мужская психология обычно не допускает такие вещи.

Мужчина не может ходить женской походкой просто потому, что у него нет материнского чрева. Именно из-за него женщина ходит иначе, мужчине трудно подражать женщине. Но в его детстве, по-видимому, произошло какое-то событие, о котором он забыл. Может быть, он жил в доме в обществе одних лишь сестер, был единственным мальчиком. Разумеется, дети учатся, подражая окружающим. Если его окружали девочки, то он перенял у них походку, и эта привычка закрепилась у него.

Над ним все смеялись. Он был университетским профессором, а ходил как женщина, поэтому все студенты потешались над ним. Он уже обращался к другим врачам, но все они лишь разводили руками, ведь он ничем не болел, поэтому лекарства были бесполезны. «У вас здоровое тело, — говорили ему врачи. — Какую операцию назначить вам?»

Он ездил к психоаналитикам в Бомбей и Дели, а они только глаза на него таращили, потому что впервые сталкивались с таким делом. Итак, психоаналитики не могли ничем помочь ему, потому что не знали подобных прецедентов. Я еще не слышал, чтобы психоаналитики излечили такого пациента.

Впрочем, один психоаналитик дал ему самый обыкновенный совет. «Вы должны упорно стараться ходить как мужчина, — сказал он. — Будьте бдительны». Это посредственный совет. «Вы должны отказаться от прежней привычки и завести новую привычку, — посоветовал психоаналитик. — Когда будете гулять утром и вечером, ведите себя как мужчина».

Профессору стало еще хуже. Чем активнее он старался ходить мужской походкой, тем сильнее ему хотелось идти как женщина. Именно поэтому ему приходилось прикладывать усилия, ведь в принципе здесь не нужны никакие усилия. Вы когда-нибудь пытались не ходить как женщина?

Но если вы сознательно стараетесь ходить как мужчина, то не понимаете механизм гипноза, поскольку так вы уже сильнее гипнотизируете себя на женскую походку. Вы прикладываете усилия и терпите неудачу. А каждая неудача лишь закрепляет гипнотическую установку. Поэтому совет великого психоаналитика принес ему еще больше страданий. Профессор приобрел еще более выраженную женскую походку.

Когда он пришел ко мне, у меня сидели приятели. «Я не могу рассказать вам о своей трудности при других людях, — сказал он. — Мне нужно поговорить с вами наедине».

«Хорошо, — ответил я. — Пойдемте в мою комнату». Я привел его в свою комнату и запер дверь на ключ. «Какая трудность вогнала вас в такой страх?» — поинтересовался я.

«Мне стыдно в этом признаться, — опустил он глаза, — но у меня с детства женская походка».

«Здесь нечего стыдиться, — заметил я. — Вы совершили чудо. Психологи ни за что не поверят в то, что такое возможно, потому что для женской походки нужно материнское чрево. В ином случае такой походки не добиться. А вас нет материнского чрева».

«Я хочу избавиться от этой походки», — сказал он.

«Вас нужно ценить! — воскликнул я. — Зачем вам стыдиться? Вы выиграете в соревнованиях, станете первым в мире мужчиной, который ходит как женщина. С вами не сравнится ни один мужчина!»

«Зачем вы мне это говорите? — вздохнул он. — Не надо меня успокаивать».

«Я вовсе не успокаиваю вас, — возразил я. — Я просто пытаюсь довести до вашего сведения... Психоаналитики посоветовали вам прилагать усилия, сознательно строить мужскую походку. И каков же результат?»

«Моя женская походка стала еще более выраженной», — ответил он.

«А теперь выслушайте мой совет, — заявил я. — Изо всех сил пытайтесь ходить как женщина».

«Вы хотите, чтобы я стал еще более смешным?» — удивился он.

«Проведите этот эксперимент прямо здесь, передо мной, — сказал я. — Прилагайте сознательные усилия для того, чтобы ходить как женщина. Я хочу посмотреть, как вы ходите, ведь с точки зрения мужской психологии это невозможно. Это явно результат самовнушения. Все можно изменить, но только не противоположной крайностью».

Он испугался, но я подбодрил его: «Сделайте попытку, пройдитесь по комнате. Сознательно и старательно копируйте походку женщины».

И ему не удался эксперимент. «Как странно!» — удивился он.

«Ступайте на работу, — сказал я, — и ходите там как женщина. Понаблюдайте за тем, как ходят женщины. Найдите в своем университете самую женственную студентку и копируйте ее походку».

Через неделю, когда я собирался уезжать, этот профессор пришел ко мне еще раз. «Вы совершили чудо, — сиял он. — Чем активнее я пытался подражать женщинам, тем меньше мне это удавалось. Люди даже стали как-то странно поглядывать на меня, потому что уже ждали от меня женскую походку, а я стал ходить как мужчина. Я изо всех сил стараюсь ходить как женщина, но у меня ничего не получается!»

«Именно так разрушается самовнушение, — объяснил я. — Оно случается бессознательно. Если вы будете то же самое делать сознательно, то разрушите самовнушение. Оно не устоит в сете сознания».

Я путешествовал по Индии и, набираясь опыта для своих будущих саньясинов, изучал самый разный народ: невротиков, психопатов, духовных людей и материалистов.

Я почти тридцать лет говорю своим людям о том, что психоанализ умер, как сам Фрейд. Ни один психоаналитик не дал ответ на ваши вопросы. В действительности психоанализ никогда не был живой наукой. Он был эффективным способом выуживания денег из больных людей.

Еще будучи студентом я уже начал бороться со своими преподавателями психологии и психоанализа. Затем я сам стал преподавать в университете и теперь боролся уже со своими коллегами по кафедре. Но человеческая слепота, глухота, немота — все это кажется бесконечным.

Материалист верит только в тело. Психоаналитик считает ум побочным продуктом тела. По его мнению, вместе с гибелью тела исчезает и ум. Чем же он занимается? Психоаналитик напрасно мучает людей. Ни ум, ни тело не будут вашими вечными друзьями. Пользуйтесь ими, но не забывайте о том, что в вас пребывает свидетель.

Поэтому я настаиваю на обучении медитации. Я рассказываю людям о том, что до тех пор, пока психоанализ не будет основан на медитации, пока он не станет помогать людям открывать не-ум, запредельное бытие, он будет тщетным методом, средством ограбления людей. Но ни один психоаналитик не согласился со мной.

Медитация

В этот период времени Раджниш часто подолгу медитирует, сидя безмолвно в конце лекции.

Всю жизнь я говорю о медитации.

Существует сто двенадцать методов медитации. Я изучил все эти методы, причем не только интеллектуально. Мне понадобилось несколько лет для того, чтобы изучить каждый метод и выяснить его суть. Изучив сто двенадцать методов, я с удивлением узнал, что суть всех этих методов заключается в свидетельствовании. У этих методов разные второстепенные моменты, но цент каждого метода это как раз свидетельствование.

Поэтому я говорю вам, что во всем мире есть только одна медитация, а именно искусство свидетельствования. Оно выполнит всю работу, полностью преобразит все ваше бытие.

Чем бы я ни занимался, моя медитация не останавливается. Это не то, что мне следует делать отдельно, а просто искусство свидетельствования. Говоря с вами, я одновременно свидетельствую свою речь, обращенную к вам. Итак, здесь присутствуют три стороны: вы слушаете, я говорю, и есть еще тот, кто наблюдает. Он-то и представляет собой меня подлинного. Поддержание постоянной связи с этой стороной и составляет медитацию.

Не важно, что вы делаете, главное — поддерживайте связь со своим свидетелем. Я свел религию к ее главной сути. Теперь все остальное превратилось просто в ритуал. Довольно и свидетельствования. Для этого вам не нужно становиться христианином, индуистом, мусульманином или еще кем-то. Свидетельствовать может и атеист, коммунист — кто угодно, потому что для такого искусства не нужна теология, система верования. Это просто научный метод медленного погружения в себя. Наступает момент, когда вы достигаете своей сокровенной сути, самого центра циклона.

Позади человеческого ума находится проектор. Стремления, страсти, условности — все это накапливается в подсознании и постоянно проецируется на экран ума. Поток ментальных проекций безостановочно устремляется на этот экран, каждый миг.

Сознание это зритель, наблюдатель. Оно забывается в этом потоке картинок желаний. Такое забвение и есть невежество. А невежество представляет собой главную причину майи, иллюзий, бесконечного круговорота рождения и смерти. Вы пробуждаетесь от своего невежества, когда останавливается работа ума. Когда ум лишен мыслей, когда поток картинок на экран прекращается, только тогда зритель вспоминает себя и возвращается домой.

Патанджали называет прекращение деятельности ума йогой. Если вы научились останавливать ум, значит, достигли всего.

Для того чтобы познать ум, нужно учитывать три момента. Во-первых, необходимо обрести бесстрашие в познании ума. Во-вторых, нужно устранить ограниченность, обусловленность ума. В-третьих, не следует выносить суждения в отношении каких-либо мыслей и стремлений, возникающих в уме, не стоит определять добро и зло. Вы должны ко всему относиться безразлично. Необходимо учитывать эти три момента для того, чтобы понять извращенность ума. Тогда вы сможете говорить о том, что можно сделать для того, чтобы избавиться от этой извращенности и пойти дальше. Но эти три главных момента следует учитывать.

Такой вывод я сделал после того, как изучил тысячи людей. Я вижу, как они носят в себе громадное психологическое бремя, причем без всякой причины. Они беспрестанно накапливают все, что им попадается по пути. Люди читают газету и впитывают ее чепуху. Они разговаривают с кем-то и, опять же, впитывают чепуху. Они постоянно все накапливают. И не стоит удивляться тому, что со временем человек начинает смердеть!

Иногда вы сидите под звездами и чувствуете, как блаженство заполняет ваше сердце. Вам кажется, что это ощущение не от мира сего. Вы удивляетесь и не можете поверить.

Я встречал простых людей, которые на протяжении своей жизни знавали мгновения, роднившие их с Буддой и Христом, но они никогда никому не рассказывали о своем опыте, потому что сами не верили в то, что подобное вообще возможно. По сути, они подавляли воспоминания. Им казалось, что они все навыдумывали. Неужели что-то может произойти без всяких усилий? Неужели так просто можно вдруг погрузиться в блаженство?

Вы сами помните такие мгновения в своей жизни. Вы не ожидали, что с вами это случится. Вы просто шли на работу, как и каждый день, солнце стояло высоко, с вас градом катил пот, и вдруг что-то случилось в самой вашей сердцевине, и вы перестали быть прежним. Вы вновь обрели рай.

А потом этот рай снова потерялся. Вы забыли о нем, потому что это не ваш стиль жизни. Вы даже не говорите о нем, решив, что вы выдумали его. «Разве такие переживания возможны? — задаетесь вы вопросом. — Я ничего не предпринял, откуда же это ощущение? Наверно, я грежу наяву или просто сплю». Вы не обсуждаете свой опыт.

Среди всех встреченных мною людей оказалось не так уж много тех, у кого не было чудесных переживаний. Но люди, ощутившие проблески блаженства, никому не рассказывали о них. Даже если они пытались рассказать об этом, люди лишь смеялись, считая их болванами и чудаками. Они не верили таким людям, высмеивали их.

Общество подавляет всякие разговоры не только о сексе, не только о смерти, но и вообще обо всем прекрасном в жизни. Человека заставляют уподобляться роботу. Все ключи, все двери закрыты для неведомого.

Встречаясь с тысячами людей, я всякий раз видел, что в первый раз медитация получается у них очень легко, потому что они понятия не имеют о том, что это такое. Но как только медитация случилась, тут и начинается настоящая трудность. Люди уже хотят погрузиться в медитацию, они познал ее, они охвачены желанием. Люди жадно стремятся к медитации. И тогда их обуревают зависть, ревность и прочие дурные чувства.

Внутренний мир нов для вас. Вы даже не заглядывали в него, не делали в себя ни одного шага. Поэтому я должен научить вас медленно погружаться во внутренний мир. Даже когда я призываю людей идти в себя, они сразу же задают вопросы, которые демонстрируют высокую степень и сосредоточения на внешних вещах.

«Сидите безмолвно», — говорю я.

«А можно нам при этом читать мантру?» — спрашивают они.

Не важно, читаете вы мантру или газету, потому что все это относится к внешнему миру. Я же велю вам сидеть безмолвно.

«Ладно, — соглашаются они. — Но можно нам просто повторять звук "Ом"»?

Печальное зрелище. Мне грустно смотреть на людей. Я прошу их быть безмолвными, а они просят у меня разрешение заполнить свою тишину чем-нибудь. Люди не хотят быть безмолвными. Если им нельзя ничем набить себя, тогда подойдет и просто звук «Ом». Они согласны на что угодно.

Индийцы занимаются самыми разными практиками. Они концентрируются, поют мантры, постятся, истязают свои тела в надежде на то, что посредством всех этих мазохистских практик осознают Бога. Как будто Бог садист! Словно он объявил, что чем активнее вы мучаете себя, тем более достойны рая. Бог не садист, не нужно быть мазохистом.

Я встречал людей, которые полагают, что медитация не может случиться без предварительного долгого голодания. Но пост не имеет ничего общего с медитацией. Пост только заставит вас алкать пищи. Некоторые люди полагают, что погрузиться в медитацию им поможет половое воздержание. Но именно медитация приносит целибат, а не наоборот. Целибат без медитации становится ничем иным, как подавлением полового влечения. Ваш ум захлестнут сексуальные фантазии. Как только вы сядете, чтобы медитировать, так сразу же начнете воображать голых женщин.

Что же тогда медитация? Вы просто безмолвно сидите и ничего не делаете. Вы свидетельствуете все, что происходит вокруг вас. Вы наблюдаете без предубеждения, умозаключения, представления, не отмечаете плохое и хорошее.

Однажды один мой друг, семидесятивосьмилетний старик, упал с лестницы и переломал множество костей. Врачи велели ему лежать в кровати полгода, потому что он был очень старым, и его телу требовалось много времени для того, чтобы восстановить силы.

Он был активным человеком, невероятно деятельным. Когда я пришел проведать его, он заплакал, а этот человек не из тех, кто плачет по пустякам. Раньше я никогда не видел, чтобы он плакал. «Лучше бы мне умереть, — сказал он. — Смерть не так плоха, но я не выдержу лежание на постели в течение полугода. Я наложу на себя руки. Полгода это слишком долгий срок, и мне очень больно. Я не выживу». Я посоветовал ему закрыть глаза и сосредоточиться на эпицентре боли, выявить ее источник.

Полчаса он смотрел в себя. Его лицо разгладилось, и спустя тридцать минут он возвратился совсем другим человеком. «Я наблюдал за болью, — сказал он. — Наблюдая за болью, я неожиданно осознал, что отделен от боли».

Эти полгода стали для него благословением. Ему пришлось остаться в кровати, но он постоянно созерцал. В первый раз в жизни он стал созерцателем. Теперь он говорит, что получил лучшее переживание в жизни. С тех пор созерцание стало его привычной практикой. Каждый день он по два, три часа лежит на спине, хотя в том уже нет никакой нужды, и созерцает.

Всегда следует искать методы превращения бедствия в благословение. Всегда есть такой способ, нужно лишь найти его. Существует главное искусство жизни, а именно искусство превращения несчастья в праздник, превращения проклятья в благословение, использования страдания для развития, использования боли для возрождения.

Однажды я остановился в одной гостинице. Там также жил один политик. Мы остановились в маленькой гостинице в маленькой деревне. Посреди ночи политики пришел ко мне и сказал: «Я не могу уснуть. Неужели вы способны спать?» Он потряс меня и сказал: «Как вы можете спать? Нам же мешают!»

У дома лаяли не меньше двадцати собак... Наверно, прислуга прикормила их. К нам сбежались собаки со всей деревни. Возможно, они устроили политический митинг. Их было очень много, они громко лаяли и дрались.

«Как вы можете спать?» — удивился он. — Я не могу спать из-за собачьего лая, я совсем выбился из сил».

«Но собаки не имеют никакого понятия о вас, — ответил я. — Они не читают газеты, не слушают радио, не смотрят телевизор. Собаки не знают о вашем присутствии. Я останавливался здесь и раньше. Они всегда так ведут себя, на вас этот спектакль не рассчитан. Они просто дерутся, выясняют отношения. Если вас мучает их лай, от этого плохо вам, а не им. Примите их поведение!»

Я посоветовал этому человеку устроить небольшую медитацию. «Ложитесь на кровать и наслаждайтесь их лаем, — сказал я. — Пусть их лай станет для вас музыкой. Наслаждайтесь лаем. Слушайте его как можно внимательнее».

«Разве это поможет мне?» — усомнился он. — Я хочу заткнуть уши, забыть о собаках, а вы велите мне слушать их. Так я стану раздражаться еще сильнее».

«А вы просто попытайтесь, — сказал я. — Вы уже пытались затыкать уши, вам это все равно не помогло. Теперь прислушайтесь к моему совету. Вы же сами видите, что я сплю замечательно».

Он не был подготовлен к такому методу и не верил в него, но другого пути не было, и он сделал попытку. Через пять минут он крепко спал, даже храпел. Я потряс его и спросил: «Как вы можете спать? Разве это возможно?»

Если вы что-то принимаете, вас уже ничто не смутит. Именно реакция отвержения в вас создает смущение. Итак, если вы хотите медитировать, ни на что не отвлекаясь, тогда ничто не отвергайте. Шум дорожного движения нужно принять, ведь это часть мира, в нем нет ничего дурного. Ребенок плачет — и это часть мира, совершенная часть. Как только вы сказали, что все благостно, созерцайте свое признание существующего порядка вещей, примите его. Что-то в вас тает. Потом вас уже ничто не отвлекает. И до тех пор пока это не случится, вы можете ходить куда угодно, и вас непременно будет что-то смущать.

Первые центры медитации

В 1962 году Раджниш открывает свои первые центры медитации, которые называются Дживан Джатрути Кендрас (центры пробуждения жизни). Свое движение Раджниш называет Дживан Джатрути Андолан (движение пробуждения жизни).

С помощью храмов и центров медитации я хочу научным методом ввести современного человека в медитацию не только интеллектуально, и но экспериментально. Гораздо труднее погрузиться в медитацию через рассудок, чем через эксперимент. Некоторые вещи можно познать только на прямом опыте. Их нельзя познать через отвлеченные сведения. На самом деле, кое-что мы не можем познать прежде, чем испытаем это на себе. Центры медитации это научные учреждения, где современный человек познает медитацию через современный язык и символы. И не только символы способны помочь ему.

В мире сто двенадцать таких методов. Я хотел бы подвести четкую научную основу под эти методы в центрах медитации, чтобы вы не только понимали их, но и выполняли. Если вам не подойдет один метод, я дам вам другой. Но мы не позволим вам уехать из центра с чувством неудовлетворенности. В мире сто двенадцать таких методов, и больше их быть не может. Если не работает один метод, то непременно окажет воздействие какой-нибудь другой. Вы можете очень легко выяснить, какой метод для вас наиболее эффективен. Техника изыскания подходящего метода для конкретного человека также имеет научную основу.

Если мы сможем построить центры медитации в главных городах Индии, а также в других странах, то тем самым поселим надежду в сердцах людей, которые в настоящее время переживают душевную боль и печаль, которые не видят выход.

Раджниш пишет другу:

«Я основал центр медитации, в котором проводят эксперименты несколько человек. Когда я получу конкретные результаты, то смогу что-нибудь рассказать тебе. Я уверен в своих опытах, но хочу проверить их эффективность на других людях. Я не хочу философствовать в своем письме, поскольку у меня сугубо научный подход. Я хочу рассказать о йоге, которая основана на определенных психологических и парапсихологических экспериментах. У людей много заблуждений на ее счет, и мне следует доказать их несостоятельность. Поэтому я провожу эксперименты в этом лагере. Я убедился в том, что моя работа не станет рекламой для какой-то группы лиц».

В феврале 1964 года Раджниш пишет:

«Я собираюсь прочесть лекцию в Делийском центре самадхи йоги. Одновременно я открою там собственный центр медитации. Такие центры я уже открыл в Бомбее, Калькутте, Джайпуре, Канпуре, Удайпуре, Чанде и других городах. Ко мне приезжают тысячи людей. Я надеюсь на то, что медитации можно будет научить всех простых граждан. Медитация это изначальная суть религии. И религию можно оживиться, только если возродить медитацию».

Позволяйте всему происходить спонтанно. Ум привык вести пустой внутренний диалог.

Ум это просто механизм. Он может говорить, может молчать. Все дело в том, что ум не должен управлять человеком, ему следует подчиняться. В качестве слуги ум великолепен, но как хозяин он опасен. Именно вы должны управлять умом.

Медитационные лагеря

В 1962-1974 гг. Раджниш проводит занятия в лагерях медитации от трех до десяти дней. В эти дни он читает лекции и ведет медитации.

Я говорил перед толпами в пятьдесят или даже сто тысяч человек и понимал, что они пропускают мои слова мимо ушей, что они пришли просто так.

Эти люди любили меня не за учение, которое я им объяснял, а из-за моей манеры излагать его. Им нравилось, как я говорил, но они не искали истину. Они просто воспользовались возможностью поглазеть на меня.

Скоро мне все это надоело. Было абсолютно бессмысленно читать лекции, потому что люди слушали меня невнимательно: мои слова влетали в одно ухо, а из другого вылетали. Так слушали мужчины. А женщины слушали меня обоими ушами, но все вылетало у них изо рта. Не такая уж большая разница! Вы когда-нибудь видели, чтобы две женщины сидели рядом молча?

Мир полон пустых слухов, а выговорите о медитации. Так интересно посплетничать о соседях что касается медитации, то для нее достаточно времени и в старости или даже после смерти. Вы будете тихо лежать в могиле и медитировать всласть. А сейчас вокруг происходит очень много событий: от какого-то человека убежала жена, кому-то изменяет жена...

Учитывая такую ситуацию, почти бесполезно говорить с толпой, и я начал собирать небольшие группы. Единственным выходом стал отказ от лекций, обращенных к толпе. Я уходил в горы, предварительно оповестив людей о том, что любой человек, поделавший пробыть в горах от семи до десяти дней, может присоединиться ко мне. Разумеется, если человек берет десятидневный отпуск, значит ему очень нужна медитация, любопытства здесь нет. Если он оставляет жену, детей и работу на десять дней, то тем самым демонстрирует, что он не просто любопытствует, но и действительно хочет знать. Именно так началась работа в лагерях.

Я часто ездил в Удайпур, что в штате Раджастан. В этом городе у меня появился первый лагерь медитации. Я собирал замечательных людей.

Раджниш пишет другу:

«Я только что возвратился из лагеря в Ранакпуре. Я проводил занятия для моих друзей из Раджастана, поэтому не оповестил тебя о них. В моих медитациях, которые длились пять дней, приняли участие примерно шестьдесят человек. Результат занятий всех удовлетворил. Все мы поняли, что произошло что-то прекрасное. Организаторы лагеря под впечатлением результатов намерены устроить большой лагерь для всех индийцев. Ты обязательно должен приехать в этот лагерь».

Лагерь медитации в Ранакпуре 1964 год.

Лагерь медитации в Ранакпуре стал значительной вехой в деятельности Раджниша, поскольку его лекции и медитации были впервые записаны на пленку и опубликованы в книге «Путь к самореализации», которую узнали во всей Индии. Позднее Раджниш сказал, что эта книга содержит все его учение, которое с тех пор оставалось неизменным (Эта книга напечатана под названием «Книга о медитации»).

Раджниш описывает свой лагерь:

Я вижу, что человек объят кромешной тьмой. Он стал подобен дому, в котором светильник померк в темной ночи. Его фитиль притушен, он светильник все равно можно зажечь заново.

Я пришел сюда, чтобы сказать вам, что есть способ пробудиться от кошмара, который вы приняли за жизнь. Этот путь существовал всегда. Путь, который ведет из тьмы к свету, вечен. Он наверняка есть где-то, но мы отвернулись от него. Я хочу, чтобы вы обратились к нему. Этот путь называется дхарма, религия. Это способ зажечь в человеке свет, он придает направление безвольно плавающей лодке человека. Махавира сказал тем людям, которых увлек за собой быстрый поток мира со своей старостью и смертью, что религия это последний безопасный остров, якорь, последнее пристанище и прибежище.

Я призываю вас пробудиться от своего сновидения, в котором вы лишились достоинства императора. Я хочу преобразить ваше поражение в победу, вашу тьму в свет, вашу смерть в бессмертие. Вы готовы пуститься вместе со мной в это путешествие?

Мы собрались в этом уединенном месте для того, чтобы я рассказал вам что-то, а вы послушали меня. Повествование и прослушивание будут осуществлены лишь на уровне любви. Двери сердца открываются только в любви. Помните о том, что лишь когда вы слушаете сердцем, а не головой, вы можете что-то услышать. Вы можете спросить: «А разве сердце тоже слышит?», и я отвечу, что всякий раз слышит исключительно сердце. До сих пор голова ничего не услышала. Голова абсолютно глуха, и это следует отметить. Только когда слова исходят из сердца, они приобретают значение. Только слова из сердца источают аромат свежих цветов, а в ином случае они не только гнилые и затхлые, но и подобны пластмассовым или бумажным цветам.

Завтра утром мы начнем пятидневную программу лагеря садханы, и в качестве вступительной части я хотел бы кое-что сказать вам.

Для своей садханы, для осознания истины ум должен приготовиться так, как человек готовит почву для выращивания цветов. Мне хотелось бы, чтобы вы запомнили несколько правил.

Первое правило: живите в настоящем. Во время занятий не позволяйте себе увлекаться своей привычкой думать о прошлом и будущем. Если вы позволите себе унестись прочь, то пропустите миг жизни, поистине важную вещь, и это самое мгновение бесполезно минует вас. Нет ни прошлого, ни будущего. Прошлое это память, а будущее — грезы. Только настоящее реально и живо. И если истину вообще можно познать, то лишь в настоящем.

Я прошу вас в течение всех занятий отстраняться как от прошлого, так и от будущего. Признайте, что они не существуют. Есть лишь тот миг, в котором вы пребываете, и больше ничего нет. Вы должны жить в нем, причем в полную силу. Ночью спите так крепко, как будто прошлое оторвалось от вас и осталось далеко за горизонтом. Умрите для прошлого. Утром встаньте новым человеком, потому что наступило новое утро. Пусть тот, кто лег в кровать, так и не проснется. Пусть он спит всегда. А вы всегда новый и свежий.

Живите в настоящем и постоянно помните о том, что вам следует все сутки напролет оставаться бдительным, чтобы проверять, не вернулось ли к вам механическое мышление о прошлом и будущем. Довольно и наблюдения. Если вы будете наблюдать, то не приметесь вновь за старое. Наблюдение и осознанность разрушают привычку.

Второе правило: живите естественно. Все поведение человека искусственно, оно представляет собой результат обусловленности. Мы все время надеваем маски и из-за этого постепенно забывает свое подлинное естество. Сорвите фальшивую кожу и выбросите ее. Мы собрались здесь не для того, чтобы устраивать спектакль, а для того, чтобы увидеть и познать себя в своем подлинном виде. После спектакля актеры снимают свои костюмы — точно так же и мы эти пять дней будем снимать свои маски и выбрасывать их. Пусть проявится все подлинное и естественное. Живите в этом. Ваша садхана, ваш путь, развивается только через простой и естественный образ жизни. Во время занятий в лагере садханы осознавайте, что вы не держитесь за свое общественное положение, профессию, должность. Избавьтесь от всех масок. Вы остаетесь самим собой, обычным человеком без имени, общественного положения, семьи, должности, касты. У вас нет имени, вы самый обыкновенный. Вы должны научиться так, потому что в действительно вы именно такие и есть.

Третье правило: живите уединенно. Ваша садхана рождается в абсолютном одиночестве, когда вы остаетесь наедине с самим собой. Но обычно человек никогда не остается один, он постоянно окружен другими людьми. И если вокруг него нет толпы, тогда толпа гудит в его голове. Нудно рассеять эту толпу.

Не позволяйте вещам скапливаться в своей голове. То же самое верно и для внешнего мира. Живите сами по себе, как будто вы один в лагере садханы. Вам не нужно ни с кем поддерживать отношения. Среди всех этих бесчисленных отношений вы забыли о себе. Все эти связи (враг / друг, отец / сын, жена / муж) так увлекают вас, что вы не можете познать в себе собственное бытие.

Выполняя эти правила, вы сможет обрести состояние ума, которое совершенно необходимо для того, чтобы развивать свою садхану, достичь покоя и осознать истину.

Вместе с этими тремя правилами я хотел бы объяснить вам два типа медитации, которой мы начнем заниматься с завтрашнего дня.

Первая медитация предназначена для утра. Во время медитации вы должны держать позвоночник прямо, закрыть глаза и не опускать голову. Губы следует сомкнуть, язык прижать к альвеолам. Дышите медленно, но глубоко. Направьте внимание на пупок. Осознавайте вибрацию в пупке, которая возникает при дыхании. Вам нужно делать только это. Так вы успокоите к и устраните мысли. Из этой пустоты вы в конечном итоге погрузитесь в себя.

Вторая медитация — для вечера. Ложитесь на пол, пусть ваши руки и ноги сбросят напряжение. Закройте глаза и примерно две минуты внушайте себе, что ваше тело расслабляется. Постепенно тело расслабится. Затем две минуты говорите себе, что ваше дыхание замедляется. Оно и в самом деле замедлится. Наконец, еще две минуты говорите себе, что мысли останавливаются. Установка самовнушения позволяет совершенно расслабиться и ощутить пустоту. Когда ум полностью успокоился, станьте абсолютно осознанными в своем внутреннем бытии, станьте свидетелем безмятежности. И эта безмятежность приведет вас к себе.

Вам следует практиковать эти две медитации. Но в действительности это ложные средства, и вы не должны привязываться к ним. С их помощью растворяется беспокойство ума. После того как мы забрались наверх, нам больше не нужна лестница, и точно так же однажды нам придется отказаться и от этих средств. Медитация достигает совершенства, когда в том возникает необходимость. Сама эта стадия и есть самадхи.

Развитие учения

Во всей Индии меня считали ачарьей. Это слово переводится как мастер, учитель, и я был учителем. Я странствовал по стране и наставлял людей. Такова была первая часть моей деятельности. Я хотел привлечь людей.

Перед своей кончиной Вивекананда сказал, что он призвал сто человек прийти к нему работать, но они так и не пришли, поэтому он умер несчастным, разочарованным человеком. Вивекананда был убежден в том, что он мог изменить весь мир, если сделает просветленными сто человек. Но они так и не пришли к нему. Вивекананда умер в одиночестве.

А я решил не звать людей, а самому ходить по деревням и искать эти сто человек. Я стану заглядывать людям в глаза, чтобы проникнуть в глубину их душ. И если они не внемлют моему призыву, я приведу их силой, принуждением. Если я смогу собрать общину из ста человек, тогда их души, по моему убеждению, поднимутся над миром как Эверест, излучая свет на заблуждающееся человечество и ведя его по истинному пути.

Люди, отзывающиеся на мой призыв, которым достает силы и мужества, чтобы ступать по этому трудному пути со мной, должны помнить о том, что этот путь не только тернист, но и неведом. Он похож на огромное неисследованное море, и у нас нет карты, нет схемы его глубин. Но тот, кто готов мужественно пуститься в плавание по этому глубокому морю, должен осознавать, что у него есть эта сила, эта мощь только потому, что его призвал сам Бог. В ином случае он никогда не развил бы в себе такую смелость. В Египте верили, что если человек просит Бога наделить его силой и пониманием, значит Бог уже призвал его, и в ином случае человек не обратился бы к нему.

Люди, испытывающие такое внутреннее стремление, ответственны перед человечеством. В наше время крайне необходимо ходить во всей четыре стороны света и призывать людей пожертвовать своей жизнью для того, чтобы достичь высоты духовности и просветления.

Я призываю тех людей, которые понимают, что могут предложить человечеству нечто благое. Я намерен ходить по деревням, насколько мне хватит сил. Если я встречу глаза, которые могут воспламенить другие глаза или в которые я могу влить огонь убеждения, я стану забирать таких людей с собой, чтобы работать с ними. Я научу их всему, что знаю сам. Я передам им все способности, необходимые для того, чтобы высоко нести факел и освещать темный путь, который ведет людей в более светлое будущее, в котором царит знание.

Итак, моя работа начинается с отрицания. Мне нужно освободить вас от установок, которыми вас напичкали. Не важно, кто это сделал: католики, протестанты или еще кто-то. Я должен освободить вас от программы, чтобы вы сбросили с себя бремя, очистились. Ваши окна и двери распахнуты.

Затем вступает в дело вторая, главная часть: вы учитесь погружаться в свой внутренний мир.

В мою студенческую молодость меня считали атеистом, нерелигиозным человеком, который восстал против всех нравственных систем. Таково мое кредо, которое сохраняется и поныне. Я не изменился ни на йоту, моя позиция неизменна. Но у меня появилось много неприятностей из-за того, что меня считали атеистом, безбожником, аморальным типом. Мне было трудно общаться с людьми, мне было невероятно сложно устанавливать с ними связь. Когда я разговаривал с людьми, эти ярлыки (атеист, безбожник, аморальный тип) превращались в неприступные стены. Я сохранял свою позицию, и мне не составляло это никакого труда, но я видел, что уже не могу распространять свое переживание, делиться своим опытом.

Стоило людям услышать, что я атеист, безбожник, аморальный тип, как они сразу же закрывались. Они уходили от меня, если слышали, что я не верб в Бога, рай и ад. Даже очень образованные люди (я преподавал в университете в окружении сотен профессоров, ученых, интеллигентных и утонченных людей) просто избегали меня, поскольку им недоставало мужества для того, чтобы отстаивать то, во что они верят, им не хватало для этого аргументов.

А я постоянно спорил на улице, в университете, в магазинах — везде, где только мог схватиться с кем-то. Я громил религию и пытался полностью очистить людей от всякого вздора. Но в конечном итоге я уподобился острову. Никто даже не хотел разговаривать со мной, потому что было опасно даже просто поздороваться со мной. Куда заведет приветствие? Наконец, мне пришлось поменять стратегию.

Я осознал удивительный факт: люди, стремившиеся познать истину, были членами религиозных общин. Они считали меня безбожником, поэтому я не мог общаться с ними. Но они по-настоящему хотели познать истину и были готовы отправиться со мной в неведомые дали. Однако они уже причисляли себя к определенной конфессии, общине, философии. Моя слава хулителя веры воздвигла высокую стену, а ведь именно таких людей я и искал.

Я ненавижу слово «религия». Оно никогда не нравилось мне, но мне пришлось говорить именно о религии. Но то, о чем я говорил под прикрытием религии, в действительности было не тем, о чем судачат люди. Просто такой была моя стратегия. Я использовал слова «Бог», «религия», «освобождение», «мокша», придавая им собственное значение. Таким образом, я получил возможность набирать людей, они сами приходили ко мне.

Понадобилось несколько лет для того, чтобы люди изменили свое мнение обо мне. Но они слушали только слова, не понимая их смысл. Люди воспринимали прямой смысл, но не осознавали подтекст. Поэтому я использовал против них их же оружие. Я стал комментировать религиозные тексты, наделяя их моим пониманием.

Теперь я говорю то же самое, но уже без комментариев. Мне стало гораздо проще, потому что я говорю с вами прямо. Мне не нужно приплетать Кришну, Махавиру и Иисуса, приписывать им слова, которые они никогда не произносили. Но люди так глупы, что прежде не были даже готовы выслушать меня. Но вот уже тысячи людей стали собираться вокруг меня, потому что я рассказывал о Кришне.

Какое отношение я имею к Кришне? Что он мне сделал? Что общего у меня с Иисусом? Если бы я встретил Иисуса еще при его жизни, то сказал бы: «Ты фанатик, очнись. Я не могу сказать, что распявшие тебя люди были так уж и не правы, потому что они в принципе не могли иначе поступить с тобой».

Итак, это единственный способ. Когда я начал говорить об Иисусе, меня стали приглашать христианские колледжи и теологические институты, а я тем временем посмеивался про себя, потому что эти болваны решили, что я передаю слова Иисуса. Да, я применял изречения Иисуса, жонглировал словами, придавал им собственное значение. А эти люди полагали, что я передаю подлинное послание Иисуса. «Наши христианские миссионеры и священники не сделали для Иисуса столько, сколько сделали вы», — говорили они.

А я помалкивал, хотя и знал, что не имею никакого отношения к Иисусу. Должно быть, Иисус даже не понял бы то, что я говорил. Он был неграмотным человеком. Разумеется, он обладал сильным лидерским характером, поэтому ему было не трудно собрать вокруг себя небольшую группу неграмотных крестьян, которых сковали разные срази и которые жадно стремились обрести райские блага. Иисус давал им обещания, но ничего не требовал взамен. Верить в него было совсем не трудно. Это было неопасно и безвредно. Если Бога и рая нет, тогда вы все равно ничем не рискуете. Если же каким-то чудом это существует, и если Иисус в самом деле единородный сын божий, тогда вы задаром получаете горы благ. Простая арифметика!

Но замечательно то, что один образованный культурный раввин стал учеником Иисуса, потому что раввины гораздо лучше умели аргументировать и философствовать. А Иисус ничего не знал. Он не предоставил ни один аргумент и озвучивал изречения, которые были у всех на слуху. Он был довольно упрямым молодым человеком.

Все, что я приписывал Иисусу, я произносил и прежде, но ни одно христианское общество, ни один христианский колледж, христианский теологический институт тогда еще не приглашал меня. Да что там приглашения! Перед моим носом захлопывали двери. Мне запретили входить в главный храм моего города. Фанатики заручились поддержкой полиции, откуда мне прислали предупреждение о последствиях такого моего шага. Всякий раз, когда в этом храме читал лекцию какой-нибудь индуистский монах, полицейский, стоявший на его пороге, не пускал меня внутрь.

«Но я хочу послушать этого человека», — говорил я.

А полицейский отвечал: «Все знают, что стоит вам зайти в храм, и прихожане станут слушать вас. Нам приказано не пускать только вас, всем остальным людям разрешено посещать этот храм. Если вы перестанете приходить сюда, у нас будет меньше забот, потому что мы стоим здесь зря по два, три часа в день. Пока монах читает лекцию, я буду стоять здесь лишь для того, чтобы не пустить вас».

Но теперь меня стали приглашать в этот же храм. И снова на его пороге дежурят полицейские, только теперь для того, чтобы не допустить давку! Один офицер сказал мне: «Смешно! Мы стояли, чтобы не пускать вас. Теперь мы стоим, чтобы люди не разрушили ветхий храм!»

Внутри были балконы. Весь храм вмещал не меньше пяти тысяч человек. Но когда я произносил в нем речь, туда набивалось пятнадцать тысяч человек. Люди залезали на балконы, которыми обычно никто не пользовался. Однажды мы даже испугались, что балконы обрушатся, так много людей скопилось в этом старом храме. Пришлось перенести лекцию на другой день, и полицейские пустили в храм ограниченное количество людей.

Появилась новая трудность. Офицер сказал мне: «Вот беда! Вы говорите два часа, но люди приходят за два часа до лекции, чтобы не опоздать». «Меня все это удивляет, — признался он. — Когда-то вас считали безбожником».

«А я и сейчас безбожник, — шепнул я ему на ухо. — Но никому не рассказывайте об этом, все равно никто не поверит вам. Я всегда отвергал идею существования личного Бога. До самой смерти я буду разоблачать глупость. Но если вы кому-нибудь передадите мои слова, вам все равно никто не поверит, а я стану отпираться от своих слов».

«Неужели? — удивился полицейский. — Вы безбожник, но все равно говорите о Боге?»

Но мне пришлось искать свои способы. Я говорил о Боге, а потом заявлял, что гораздо лучше слово «божественность». Так я преображал понятие Бога. Но я говорил о Боге, в которого люди верили, поэтому эти настоящие искатели, которых эксплуатировали священники, стали питать интерес ко мне. Я собрал соль всех религий.

Иного способа не было, потому что я ни за что не вступил бы ни в одно религиозное общество, и они тоже не могли прежде приходить ко мне. Их остановили бы несколько слов. И я не мог ни в чем винить их и предпочитал требовать от самого себя искать способы, которые позволили бы мне приблизиться к ним. И я нашел такой способ, он был очень простым. Я просто думал: «Используй их слова, их язык, их священные писания».

Если вы пользуетесь чужим ружьем, это еще не значит, что вы не можете зарядить его своими патронами. Даже если ружье чужое, все равно патроны-то мои! Настоящую работу сделают патроны, а не ружье. Ничего дурного не будет. И мне стало легко, очень легко, потому что я начал пользоваться индуистским терминами, стал играть по их правилам. Я применял также мусульманские и христианские изречения.

Ко мне начали приходить не только эти люди, но также индуистские, буддистские монахи и монахини, христианские миссионеры, священники — самые разные люди. Подумать только! Я хохотал, только про себя, внешне вовсе не нужно было проявлять смех. Я рассказывал вам анекдоты, но не смеялся, потому что шутил всю жизнь! А что может быть более веселым? Мне удалось легко одурачить всех этих священников и великих ученых.

Я постоянно устраивал встречи. Однажды я говорил в мусульманском институте Джабалпура. Один мой преподаватель-мусульманин стал директором этого института. Он не догадался, что я остался таким же, как и прежде. Кто-то сказал ему, что я читаю лекции о суфиях, и он счел это невероятным. «Такого мы о суфиях еще не слышали! — воскликнул он. — Наш институт почтет за честь визит этого лектора».

Если мусульманин приходит к вам в Индии или любой другой стране и начинает говорить о Библии, вам это очень приятно, ваше эго значительно укрепляется. Или если мусульманин, индуист, буддист говорит об Иисусе, восхваляет его и превозносит... Особенно в Индии, где мусульмане и индуисты постоянно убивают друг друга, если человек не мусульманского вероисповедания заговорит о суфизме... Мой престарелый учитель был счастлив и пригласил меня в возглавляемый им институт читать лекцию.

Тогда я ездил по институтам, потому что хотел найти своих людей, ведь все они были скрыты от меня в других заведениях. Когда мой учитель увидел меня, то сказал: «Я только слышал о чудесах, но ты ходячее чудо! Ты в самом деле читаешь лекции о суфизме, о фундаментальной философии ислама?»

«Вам я не стану лгать, — ответил я. — Вы мой старый учитель. Я проповедую лишь собственную философию. Да, я научился искусству жонглирования исламскими терминами. Это у меня действительно получается».

«О, Аллах! — всплеснул он руками. — Но уже слишком поздно. Студенты ждут тебя в аудитории. Ты все такой же хулиган, нисколько не переменился. Ты действительно шутишь? Один из наших особо почитаемых учителей, специализирующийся в суфизме, высоко превозносил тебя. Я пригласил тебя по его совету».

«Он правильно сказал, — подтвердил я. — И вам тоже моя лекция понравятся. Но помните о том, что я стану говорить только то, что хочу высказать. Мне не так уж и сложно готовиться к лекции. Если меня позовут буддисты, мне придется лишь переменить несколько терминов. В лекции о суфиях я в действительности говорю о дзен, а не о суфизме. Я все время говорю одно и то же, мне просто нужно несколько изменить там и тут суфизм. И мне приходится быть настороже. Мне следует лишь помнить предмет моей лекции, вот и все».

Я прочел лекцию. Разумеется, мой учитель сидел с грустным выражением лица. Но потом, послушав меня, он значительно повеселел. Он обнял меня и сказал: «Наверно, ты пошутил».

«Я всегда шучу, — ответил я. — Не принимайте мои слова всерьез».

«Ты настоящий суфий!» — объявил он.

«Люди придерживаются такого же мнения», — заметил я.

Я читал лекцию в Амритсаре, в Золотом Храме, который теперь приносит Индии много неприятностей. Это сикхский храм, и именно из-за него убили Индиру Ганди. Это событие потрясло всех граждан Индии. А я читал лекцию в этом храме. Повсюду в Индии люди спрашивали меня, почему я отпустил бороду. Я уже привык к такому вопросу и ради шутки давал разные ответы.

Но когда я читал лекцию в Золотом Храме о Нанаке и его послании, ко мне пошел очень старый сардар. Он коснулся моих ног и сказал: «Сардарджи, почему ты постригся?»

Этот вопрос был мне в новинку, его мне задали впервые. «Нас вполне устраивает ваша борода, — сказал сардар. — Но зачем вы остригли волосы? Вы же такой религиозный человек!»

Для того чтобы быть сикхом, нужно выполнить всего лишь пять требований. Это по плечу любому человеку. Эти условия называют пять «к», дело в том, что каждое слово начинается с буквы «к». Например, слово «kesh» означает волосы, «katar» — нож, «kachchha» — нижнее белье... кстати, этот пункт я так и не понял. Лишь этот вопрос я не понял. Какой философии все это учит? Странно, но наверняка на то есть какая-то причина.

Я говорил священникам сикхов, их первосвященникам: «Мне все понятно. Отпускайте длинные волосы, носите меч или кинжал... Но причем здесь нижнее белье? Для каких теологических, теософских, философских нужд необходимо это условие?»

«Нас никто никогда не спрашивал об этом. Нам нужно лишь выполнять пять требований "к"», — терялись они.

Этот престарелый сардар и меня принял за сардара, потому что больше никто никогда не читал лекции в храме. Такого прецедента еще не было. Он очень удивился тому, что такой набожный человек, как я, стрижет волосы. Мне тогда было всего лишь тридцать лет.

«На то есть причина, — ответил я. — Я не считаю себя совершенным сардаром и не хочу делать вид, будто я представляю собой что-то иное. Поэтому я выполняю четыре условия, но волосы все-таки стригу. Я стану отращивать волосы, когда стану совершенным сардаром».

«Вы правы, — сказал он. — Очень важно задумываться о таких вещах. Нам не следует притворяться совершенными сардарами. Вы более правильный сардар, чем мы. А мы-то считали себя совершенными только потому, что выполняли все пять условий».

Среди членов таких общин я подбирал своих людей. Мне было совсем не трудно. Я говорил на их языке, цитировал изречения из их священных писаний, а между строк озвучивал и собственное послание. Разумные люди сразу же понимали меня, они начали собираться вокруг меня.

Повсюду в Индии стали собираться группы моих людей. Теперь мне уже не нужно было говорить о сикхизме, индуизме, джайнизме. В том больше не было никакой нужды, но мне пришлось целых десять лет читать такие лекции. Постепенно я отказался от этих лекций, когда у меня появились свои люди. Я странствовал двадцать лет и остановился, потому что потребность в поездках исчезла. Теперь у меня были свои люди. Если они хотели приехать ко мне, то могли сделать это.

Итак, религиозные беседы были абсолютно необходимы мне, ведь иначе я никак не мог найти своих людей. Все они были разделены. Это не открытый мир. Одни люди становятся христианами, другие — индуистами, третьи — мусульманами. Очень трудно найти человека, который не причисляет себя ни к какой группе. Мне пришлось искать своих людей в замкнутых религиозных общинах, но для этого я был вынужден говорить на их языке. Постепенно я отказался от их языка. По мере того как мое послание становилось все более ясным я медленно отказывался от их языка.

В те времена мне приходилось говорить от имени религии, от имени Бога. Я просто был вынужден так поступать, у меня не было альтернативы. Не то чтобы я не делал никаких попыток. Кое-что я делал, но тогда передо мной просто захлопывали двери. И все-таки я нашел простой выход.

Даже мой отец удивлялся, причем больше других людей, потому что он знал с пеленок. Он понимал, что я атеист, причем атеист до мозга костей, что я не приветствую религиозные общины, не люблю священников. Когда я начал выступать на религиозных конференциях, он спросил меня: «Что случилось? Неужели ты переменился?»

«Ничуть, — ответил я. — Я просто изменил стратегию, иначе мне никто не позволил бы выступить на индуистской конференции. Им не нужно выступление атеиста. Эти люди не потерпят аморальных безбожников. Но они все-таки пригласили меня, а я стал под прикрытием религии низвергать ее столпы».

Шанкарачарья, глава индуистской религии, председательствовал на этой конференции. Король Непала (единственного индуистского государства в мире) открыл конференцию. Шанкарачарья оказался в большом затруднении, потому что мое выступление шло вразрез с главной мыслью конференции. Но я так обернул дело, что люди прониклись ко мне симпатией. Шанкарачарья так рассердился, что встал и попытался отключить микрофон. Когда этот престарелый человек тянул провод, я попросил его: «Подождите минуточку. Я уже заканчиваю». Он остановился, а я и в самом деле через минуту прочел последнюю строку своей лекции!»

На той конференции присутствовало не меньше ста тысяч человек. Я сказал им: «А чего вы хотите? Он председатель. Если ему захочется, он может лишить меня слова, и я обязан подчиниться ему. Но вы же пришли слушать. Если вы хотите слушать меня, то поднимите руки. А для пущей ясности поднимите обе руки».

Над толпой вырос густой лес из рук... Я посмотрел на престарелого шанкарачарью и сказал: «Сядьте, пожалуйста. Вы больше не председатель. Две сотни рук лишили вас этой должности. Кого вы представляете? Эти люди сделали вас председателем, а теперь сняли вас с должности. Теперь я стану говорить столько, сколько захочу».

Другими способами я не мог найти своих людей. На той конференции я нашел четыреста своих сторонников. Штат Бихар стал одним из главных поставщиков моих саньясинов.

Вот так я путешествовал по стране, принимал участие в религиозных конференциях и находил своих людей. Как только у меня появлялась в каком-то городе группа сторонников, я уже не принимал там участие в религиозных конференциях. Мои люди сами устраивали свои собственные встречи. Но прежде того мне нужно было поработать какое-то время.

Встречи с джайнами

Тысячи людей приходили ко мне, а потом уходили. Одно время меня окружали джайны. К сожалению, я родился в семье джайнов, поэтому познакомился с ними в первую очередь. Они были очень счастливы, потому что я говорил о том, о чем они никогда не задумывались. Я истолковывал их священные писания совсем иначе. Джайны очень надеялись на меня. Они приняли меня за своего человека.

Их религиозная община самая маленькая в Индии. И это самая древняя религия, даже древнее индуизма. Но что случилось с этой общиной? В почти миллионной Индии живет жалкая горстка джайнов. Что стряслось? Джайнизму не меньше семи тысяч лет. Возможно, эта религия еще старше, потому что в Хараппе и в Мохенджо-Даро раскопали остатки древних цивилизаций, и там нашли джайнские статуи.

Ученые установили, что эти города были разрушены примерно семь или десять тысяч лет назад, причем по очень осторожным оценкам. Он даже если мы примем эту цифру, то все равно спустя десять тысяч лет число джайнов остается незначительным. Поэтому джайнизм никогда не ставили в один ряд с христианством, исламом, индуизмом, буддизмом. Это великие религии, а на фоне джайнизма еще очень молодые.

Я выступал на конференциях, толковал джайнское учение, поэтому джайны уповали на меня. Они надеялись, что я смогу распространить их религию по всему миру. Но эти мои первые слушатели не поняли, какой человек выступает перед ними. Я не собирался поддерживать то, к чему не лежала моя душа.

Кое-что в джайнизме я поддерживал, и джайны очень радовались. Но они были потрясены, когда я начал критиковать какие-то моменты. Я ходил по лезвию ножа. Достаточно было какой-то мелочи... чего, собственно, и следовало ожидать. В конце концов, джайнская община (точнее, ее руководство), решила изгнать меня. Я написал им письмо с такими строками: «Не глупите. Именно я изгоняю вас из своей жизни. Вам не нужно пытаться прогонять меня, вы не в силах сделать это. Я больше не член вашей общины».

Каков же был повод для такого решения? На джайнской конференции я сказал: «Вы самые древние вегетарианцы в мире. Вы едите самую чистую пищу, но вам ни разу не присудили нобелевскую премию. Каков ваш вклад в искусство, музыку, науку, математику, живопись, поэзию? Что хорошего вы сделали для мира? Евреи получают сорок процентов всех нобелевских премий, а всем остальным нациям вместе взятым достается лишь шестьдесят процентов. Я знаю причину. Я провел доскональный анализ и пришел к выводу о том, что вегетарианской пищи недостаточно для развития интеллекта. Именно поэтому у вас сниженный уровень интеллекта».

Вегетарианской пище не хватает питательных веществ, и мозг недополучает из нее витамины, необходимые для интеллекта. Эти витамины можно найти в мясе. И все же я, конечно же, не могу призывать к невегетарианскому питанию. Благодаря потреблению мяса вы повысите уровень своего интеллекта, но загубите свою душу. Из-за потребления мяса вы становитесь жестокими, насильственными, бесчеловечными.

Поэтому я дал джайнам совет: «Я нашел средство, которое непременно нужно задействовать, если у вас еще остались остатки интеллекта. Вы должны есть неоплодотворенные яйца. В них нет зародыша, нет жизни. Если вы оставите эти яйца, тогда они просто сгниют и растворятся в земле. В них все равно нет жизни, потому что в яйцеклетку не попал сперматозоид. Курица снесла яйцо без сперматозоида. Оно неживое, поэтому от потребления такого яйца никому не будет вреда. Это вегетарианская пища».

Но джайны пришли в ярость. Я советую им есть яйца, но они боятся есть даже помидоры, потому что они похожи на мясо. Бедным помидорам не повезло из-за своей окраски. Неужели джайны могут осмелиться есть яйца? Кто-то встал и сказал: «Возможно, в этих яйцах и в самом деле нет жизни, и тем не менее они появляются из живых организмов».

«Но молоко тоже появляется из живого организма, — напомнил я. — Какая же разница? Если вы избегаете всего, что появляется из живого организма, значит ваши дети с самого начала нарушают заповеди джайнизма, потому что они пьют материнское молоко. И вы тоже пьете молоко!»

Джайны чаще и больше других потребляют молочные продукты. Они не могут наслаждаться мясными, невегетарианскими продуктами, поэтому в качестве замены придумали великое множество блюд из молочных продуктов.

Но одного слово «яйцо» оказалось достаточно для того, чтобы джайны начали обходить меня стороной. Джайны исчезли из моей жизни. Я оказался опасным! Я учил их тому, что они не делали вот уже десять тысяч лет. Ни в одном их священном писании нет такого совета. Но они так и не смогли ответить мне на такое утверждение: «Если вы едите чистейшую пищу, значит ваш интеллект должен уподобиться чистейшему пламени, он должен проявить высший гений, взмыть на вершины творчества, но ничего подобного не происходит». Джайны приходили ко мне, потому что полагали, будто я поддерживаю их систему, но как только они узнали, что я не собираюсь поддерживать чьи-то системы, так сразу же разбежались.

Теперь вегетарианцы очень не любят меня. Они хотят убить меня, пусть и вегетарианцы. Они не хотят никого убивать, но в отношении меня готовы сделать исключение. «Этот человек учит людей есть яйца!» — кричат они.

Однажды в одной джайнской семье, в которой я довольно часто гостил... Наверно, было часов шесть вечера. Престарелый старик, отец хозяйки дома, пришел ко мне. В семье джайнов шесть часов вечера — последний срок для чая. После захода солнца им запрещено есть.

Я хотел принять душ, а потом поужинать, но ко мне издалека пришел девяностопятилетний старик, и я решил подождать, ведь помыться и перекусить можно и позже. Сначала мне следовало поговорить с этим визитером.

Этот глубокий старик уже тридцать лет жил в джайнском монастыре, он отрекся от мира. Его считали святым, но визит ко мне не противоречил его заповедям, потому что я также относился к джайнской общине. Он сказал мне... Нет, прежде всего он низко поклонился мне и коснулся моих ног. «Это неправильно, — заметил я. — Вам девяносто девять лет, вы старше моего деда».

«Я сам уже очень давно хочу коснуться ваших ног, — ответил он. — Я боялся, что смерть помешает моим планам, что я не успею засвидетельствовать вам свое почтение. Я прочел лишь одну вашу книгу, «Путь к самореализации», и она перевернула всю мою жизнь. С тех пор вы мой мастер. Если бы я мог...»

У джайнов двадцать четыре тиртханкары, проповедника, в один период сотворения мира. Это значит, что спустя миллионы лет, когда эта система вселенных растворится и возникнет новая система, у людей снова появятся двадцать четыре учителя.

«У нас уже есть двадцать четыре тиртханкары, — сказал старик. — Но если бы я мог, то непременно провозгласил вас двадцать пятым тиртханкарой, потому что вы один сделали для меня больше, чем двадцать четыре предыдущих тиртханкары». Он благоговейно смотрел на меня.

В этот момент в комнату вошла служанка. «Я давно приготовила для вас ванную комнату, а ужин скоро остынет», — напомнила она.

Пораженный старик остолбенел. «Неужели вы принимаете душ вечером?» — ужаснулся он.

Дело в том, что джайнские тиртханкары вообще не принимают душ, потому что считается, будто вода украшает тело, устраняя дурной запах. Служить телу ниже своего достоинства, нужно пожертвовать гигиеной ради высшей цели. Итак, джайнские тиртханкары не моются.

«Совершенно верно, — кивнул я. — Один раз днем, и один раз вечером. Итого, я моюсь два раза в день».

«Более того, солнце уже село, а вы собираетесь ужинать?» — удивлялся он.

Прежде всего, джайнский тиртханкара есть только раз в день, поэтому здесь даже вопрос об ужине не стоит. И даже если едите два раза в день, то непременно нужно уложиться до заката.

Старик забыл о всяком почтении, ведь для него я больше не был тиртханкарой. Я был им для старика много лет, но только потому, что он надеялся на то, что я исполню его ожидания. Он просто выдумал меня.

«Я сильно ошибся в вас, — досадовал он. — Все эти годы я превозносил вас, но вы не стоите поклонения».

«Поймите, я никогда не призывал вас поклоняться мне, никогда не просил читать мои книги, — сказал я. — Я никогда не просил вас считать меня тиртханкарой. Я никогда не просил вас уповать на меня. Вам было легко лелеять какие-то надежды в отношении меня, потому что вы не знали меня. А книга мертва, причем вы прочли мою первую книгу, я давно перерос ее. Если бы вы прочли мою вторую, третью, четвертую книгу, то слетели бы с облаков».

Он был очень зол на меня. Когда он собрался уходить, я спросил его: «Разве вы не хотите еще раз приложиться к моим ногам? Вы уже старый. Может быть, мы больше никогда не увидимся».

«Я ошибся один раз, но второй раз я не ошибусь», — бросил он в сердцах.

На какой-то конференции я читал лекцию вместе с одним джайнским монахом. Он пользовался большим уважением среди джайнов. Его звали Чандан Муни. Он говорил первым. Этот монах стал рассказывать о самости, о самопознании, о блаженстве самости. Я сидел рядом с этим человеком и наблюдал за ним. Все его слова были блеклыми, он не пережил ничего подобного на своем опыте. Я заглянул в его глаза и не увидел в них глубину.

Я говорил после него. Первым делом я сказал: «Чандан Муни словно попугай повторяет священные писания. Он провел замечательную работу. У него отличная память, но у него напрочь отсутствует духовный опыт».

Зал зашумел, потому что конференцию созвали джайны. Некоторые люди встали и ушли. «Подождите! — закричал я. — Вам нужно хотя бы пять минут послушать меня. Потом вы сможете уйти. Вы еще не знаете меня, я новичок. Послушайте меня хотя бы пять минут, чтобы получить представление о человеке, от которого вы ушли. А потом вы свободны, все могут уйти».

Пяти минут мне было достаточно, потом я спросил: «А теперь могут уйти все, кто хочет».

Но никто не ушел. Я говорил почти два часа. Вообще-то, я не должен был говорить так долго, ведь меня попросили почитать что-нибудь минут десять, не дольше. Но люди слушали меня и не собирались уходить, поэтому председатель испугался. Даже Чандан Муни слушал меня очень внимательно. Председатель боялся прерывать меня, потому что знал, что меня не так легко остановить. А я не собирался останавливаться, я скорее бы выгнал председателя.

«Если люди хотят слушать меня, значит вы больше не председатель конференции, — заявил я. — Уходите». Он сразу все понял и затаился.

Но Чандан Муни, послушав меня, прислал мне записку следующего содержания: «Я хочу встретиться с вами с глазу на глаз. Я не могу приехать прямо к вам, потому что джайнскому монаху не годится ходить куда-то помимо джайнского храма. Я прошу прощения, но вам придется приехать ко мне».

«Хорошо, я приеду», — ответил я.

Я встретился с ним. Вокруг него уже столпилось человек двести. Но он хотел устроить приватную беседу, поэтому привел меня в свою комнату, запер дверь и сказал: «Вы были правы. У меня не хватает мужества признаться в этом в присутствии других людей, но вам я говорю, что вы правы. У меня нет переживания самости. Я не достиг самореализации. Я вообще не знаю, есть ли такое явление. Вы были совершенно правы, я и в самом деле попугай, повторяющий священные писания».

«Помогите мне! — взмолился Чандан Муни. — Я в западне, из которой не могу выбраться. Я глава общины, я не могу даже задать вам вопрос в присутствии других людей. Они считают меня человеком, достигшим просветления, поэтому не поймут меня, если я стану задавать вопросы, ведь я сам должен знать ответы на все вопросы». И он заплакал.

«Я постараюсь помочь вам, — сказал я. — Я видел много первосвященников, но ни у одного из них не было такого искреннего сердца. Я прекрасно понимаю, что долго вы не вытерпите жизнь в этих оковах. Вы встретили опасного человека, но вы сами пригласили меня!»

Это случилось спустя два года. Мы переписывались. Он изучал медитацию и активно практиковал ее. Через два года Чандан Муни покинул джайнскую общину. Он пользовался уважением членов джайнской общины, а эти жители Индии очень богаты... И все-таки он ушел.

Чандан Муни приехал ко мне. Я глазам своим не поверил. Когда он переступил порог моего дома и сказал: «Здравствуй, я Чандан Муни», я удивился и ответил: «Ты так сильно переменился».

«Освободившись из тюрьмы, отказавшись от заимствованных знаний, я почувствовал такое огромное облегчение, что снова помолодел», — сказал он. А ему тогда было семьдесят лет.

«Теперь я готов исполнить твою волю, — склонился он. — Я пожертвовал всем. Я был богатым, но отрекся от своего капитала, чтобы стать джайнским монахом. Теперь я отрекся и от джайнизма, перестал быть монахом, чтобы стать никем, чтобы получить полную свободу для эксперимента».

Как-то раз в Хайдерабаде один джайнский монах, который пользовался большим уважением в южной Индии, проникся ко мне глубоким интересом. Он послушал меня, почитал мои книги, а потом набрался мужества и отказался от монашеской робы.

«Вы очень рискуете, — предупредил я его. — Не вините же меня потом за то, что я якобы зря сманил вас. Вы вольны продолжать свой спектакль. Я призываю вас лишь к бдительности. Я даже не советую актеру отказываться от игры. Играйте роль святого, пусть вся ваша жизнь станет ярким шоу. Все время будьте бдительным. Я учу людей бдительности, а не отречению от чепухи».

«Но мне это кажется неискренним, — ответил он. — Прежде я верил в джайнизм, но теперь я буду просто лицемерить. Я больше не могу говорить с прежним жаром. Вы отняли у меня вдохновение. Теперь мне известно о том, что эта религия ложна и не могу притворяться».

«Тогда учтите, что вы сильно рискуете», — сказал я.

«Я понял вас», — кивнул он и отрекся от монашества.

Я гостил у одного моего приятеля, и тут пришел этот бывший монах. Мой приятель был джайном, он своим глазам не поверил! «Куда вы подевали свою монашескую робу?» — воскликнул он.

«Я отказался от нее», — ответил гость.

«Тогда вы больше не переступите порог моего дома!» — заявил мой приятель. Дело в том, что он был одним из самых преданных учеников этого человека в его бытность монахом, именно поэтому бывший монах и пришел к нему. Во-первых, я гостил у него, а во-вторых, хозяин дома был когда-то его преданным учеником. Но мой приятель даже не пустил его в дом. «Убирайтесь! — закричал он. — Я больше не хочу общаться с вами!»

В тот же день я собирался прочесть лекцию на одной джайнской конференции, и этот бывший джайнский монах пришел туда вместе со мной. Джайнские монахи всегда сидят на высокой сцене, поэтому он по привычке пошел со мной на сцену, на которой я должен был говорить. Он сел за мной, дрожа от страха, так как в зале на конференции присутствовали не меньше пяти тысяч джайнов, и все они были крайне разгневаны на него. Заметьте, что джайны «ненасильственные» люди, а этот человек не сделал ничего особенного, он просто переменил одежду.

Люди стали шуметь. Кто-то встал и закричал: «Этого человека нужно стащить со сцены! Ему не место там!»

«А что тут такого? — вмешался я. — Я не джайнский монах, но могу сидеть на сцене. Почему этот человек не может здесь сидеть, даже если он и перестал быть монахом?»

«Вы дело другое, — возразили мне. — Вы никогда не были джайнским монахом. А он оскорбил всю нашу традицию». Джайны стали даже подступать к сцене, чтобы изгнать с нее беднягу.

Я понял, что запахло бедой, и сказал ему: «Лучше бы вам самому сойти со сцены, иначе люди выведут вас за шиворот, а в этом мало чести».

Но до чего же сложен человеческий ум! Он не сдвинулся с места. Этот бывший монах просто не мог сидеть с простыми людьми, он никогда не сидел среди них.

«Вы когда-то были их святым, но это осталось в прошлом», — напомнил я.

Мне пришлось встать между джайнами и этим человеком. «Он по привычке, случайно, поднялся на сцену, — сказал я. — Если вы хотите послушать меня, тогда вам придется терпеть его на сцене. Если же вы не хотите слушать меня при таком условии, тогда я уйду. Только тогда этот человек уйдет вместе со мной. Решайте сами».

Джайны решили послушать меня, поэтому им пришлось терпеть своего бывшего святого, но они то и дело грозили ему кулаком: мол, мы покажем тебе, как только конференция закончится. Так и случилось. Я закончил читать лекцию, и в тот же миг толпа бросилась на сцену и стала избивать беднягу.

Я изо всех сил пытался помочь ему. «Зачем вы бьете его? — кричал я. — Вы же практикуете ненасилие! Еще вчера вы целовали ему ноги! Он остался прежним, ничего не изменилось!»

Они чуть не убили его. Мне стоило больших трудов вытащить его из толпы и посадить в машину. А джайны старались вытащить его из машины.

Мы приехали домой, и там я сказал ему: «Вы вели себя откровенно глупо. Вы еще не поняли, что религиозный ум самый лицемерный. Верующий человек говорит одно, а делает прямо противоположное. Теперь вы увидели своих поклонников. Вы никогда не поняли бы их. Прежде они кланялись вам, а сегодня уже были готовы растерзать вас. Вы должны уехать отсюда в другой штат. Здесь джайны не дадут вам спокойно жить. Поезжайте в горы, найдите там тихое место и медитируйте».

Этот человек удивил меня своим ответом. Он сказал: «Я могу делать что угодно: поститься, принимать асаны йоги, часами распевать мантры. Я могу декламировать священные писания, потому что зазубрил их, но не могу медитировать. Этим я никогда не занимался. Вы советуете мне быть осознанным, но для меня осознанность столь нова, что я не смогу практиковать ее без вас».

«Придется мне позаботится о вас!» — воскликнул я. Мне пришлось взять его с собой. Три месяца этот бывший монах ездил со мной. Мне было очень трудно научить его медитировать просто потому, что он отбросил одежду, но не отказался от своих верований, мифологии, религии. От этого отказаться не так-то просто. Очень легко переменить одежду.

То, что говорят о медитации другие люди, ничего не стоит. Однажды я взял в руки книгу о медитации, которую написал один джайнский святой. Они была интересной, но я сразу понял, что этот человек сам никогда не медитировал, иначе он не сделал бы такие ошибки. Но эти оплошности то и дело бросались в глаза. В целом книга на девяносто девять процентов была хорошей, мне она понравилась. Потом я забыл о ней. Десять лет я ездил по Индии. Однажды в одной деревне, что в штате Раджастан, этот святой пришел ко мне. Его имя показалось мне знакомым, и вдруг я вспомнил о той книге. «Я пришел к вам учиться медитировать», — сказал он.

«Вы написали книгу о медитации, я когда-то читал ее, — ответил я. — Я хорошо помню ее, она произвела на меня большое впечатление. Если не принимать в расчет некоторые штрихи, которые указывают на то, что у вас нет опыта медитации, во всем остальном книга очень хорошая, она на девяносто девять процентов замечательная. Но вы пришли ко мне учиться медитировать. Вы и в самом деле никогда не медитировали?»

Он немного смутился, потому что рядом с ним были его ученики. «Будьте откровенны, — призвал его я. — Если вы скажете, что умеете медитировать, тогда я не стану говорить о медитации, и мы с вами закроем эту тему. Вы знаете медитацию, и говорить о ней не нужно. Если же вы честно признаетесь, пусть раз в жизни, что никогда не медитировали, только тогда я смогу помочь вам освоить медитацию».

Итак, я предложил ему сделку, и ему пришлось признаться. «Я никогда никому не говорил о том, что не умею медитировать, — сказал он. — Я прочел много книг о медитации, старинные писания. Я учил людей медитировать, поэтому мне так стыдно перед моими учениками. Я наставлял медитации тысячи людей, писал о ней книги, но сам никогда не медитировал».

Вы можете писать книги о медитации, но так и не погрузиться в пространство, в котором случается медитация. Вы можете научиться блестяще разглагольствовать о медитации, приводить весомые аргументы, но полностью забудете о том, что все время, затраченное на интеллектуальные выкладки, вы потратили напрасно.

«Давно ли вы интересуетесь медитацией?» — спросил я старика.

«Всю жизнь», — ответил он. Ему было почти семьдесят лет. «Я принял саньясу в двадцать лет, — сказал он. — Я стал джайнским монахом, и с тех пор целых пятьдесят лет постоянно читаю и думаю о медитации».

Полвека он размышлял, читал и писал о медитации, даже наставлял ей людей, но ни разу не вкусил медитацию!

Но именно так обстоит дело с миллионами людей. Они говорят о любви, читают стихи о ней, но никогда не любят. И даже если им кажется, будто они влюблены, в действительности ничего подобного не происходит. Это чувство от головы, а не от сердца. Люди живут, но постоянно упускают жизнь. Для жизни необходимо мужество. Нужно быть смелым для того, чтобы беспристрастно смотреть на жизнь, чтобы плыть по ее течению, потому что пути неведомы, а карты нет. Нужно погрузиться в неведомое.

Жизнь можно постичь только в том случае, если вы готовы отправиться в неведомое. Если же цепляетесь за известное, если держитесь за ум, то знайте, что ум это еще не жизнь. А жизнь пребывает вне рассудка, вне интеллекта, потому что жизнь — цельное явление. Ваше мироощущение должно включать в себя вас целиком и полностью, вы не можете просто размышлять о жизни. Размышления о жизни это не сама жизнь, избегайте всяких измов. Человек все время думает и думает. Одни люди размышляют о Боге, другие — о жизни, третьи — о любви. Некоторые люди думают обо всем понемногу.

Раджниш пишет другу:

Я только что возвратился из Раджнагара в Раджастан. Меня пригласили на религиозную конференцию, которую организовал Ачарья Шри Тулси. Я собрал четыреста монахов и монахинь для эксперимента в медитации. Результаты оказались неожиданными.

По моему мнению, медитация это суть всей религиозной практики. Все остальное (ненасилие, отречение от богатства, целибат и т.д.) это просто следствия. После достижения самадхи, высшего пика медитации, все это приходит само собой, совершенно естественным образом. Мы забыли об этой главной садхане, поэтому все наши усилия стали внешними и поверхностными. Подлинная садхана не просто этична, а своей сути это практика йоги. Этика сплошь отрицательна, но ничего длительного нельзя построить на отрицании. Йога положительна, поэтому может послужить основой.

Я хочу передать эту положительную основу всем людям.

Ачарья Тулси пригласил двадцать человек для доклада на конференции. Устроители готовили большой праздник. Собралось много народу, примерно сто тысяч человек.

Я был одним из этой приглашенной двадцатки. Морарджи Десаи также был среди нас. Тогда он был министром финансов. Произошло событие, из-за которого Морарджи Десаи затаил на меня злобу, потом ситуация еще больше усложнилась. А с моей стороны нет никакого недовольства в отношении него.

Дело в том, что двадцать приглашенных гостей сидели на полу, а Ачарья Тулси на правах хозяина сидел на подмостках. Никто не обратил внимание на этот факт. Морарджи, как политик, приехал в последнюю очередь.

Двадцать человек собрались, чтобы обсудить проблемы человечества перед сотней тысяч человек, которые ждали нас снаружи. Но Морарджи сразу сказал: «Мне нужно задать два вопроса, прежде чем люди станут задавать какие-то другие вопросы. Прежде всего, когда я вошел в комнату, то сложил руки у груди, приветствуя вас, как это принято у нас в Индии, но Ачарья Тулси не ответил мне тем же. Вместо этого он поднял одну руку, благословляя меня».

Морарджи очень обиделся, хотя Ачарья Тулси просто следовал традиции джайнов, согласно которой только монах может благословлять вас, так как он выше вас. Он отрекся от мира, а вы до сих пор пребываете в мире. Вы можете склониться, сложив руки в намасте, коснуться ног монаха, но это не значит, что он ответит вам тем же. Я думаю, эта традиция отвратительна, потому что человек более высокого положения должен быть более смиренным.

«А во-вторых, — продолжил Морарджи, — почему гости сидят на полу, а вы, хозяин, сидите на возвышении? Сначала ответьте мне на эти два вопроса, а затем мы приступим к обсуждению других вещей».

Сам Ачарья Тулси не религиозный человек. Он носит робу, но у него ум политика. Он растерялся и не сообразил, что ответить. Ему не хотелось обижать Морарджи Десаи. Несколько секунд царила полная тишина, а потом заговорил я. Морарджи Десаи сидел рядом со мной. «Этот вопрос был обращен не ко мне, поэтому я прошу разрешения у обеих сторон ответить на него. Вы задали эти вопросы Ачарье

Тулси, но у него, по всей видимости, нет на него ответа. Если он позволит мне, отвечу я, но я хочу, чтобы и Морарджи Десаи дал свое согласие, потому что он спросил не меня».

«Мне все равно, кто ответит, — махнул рукой Морарджи Десаи, — Я просто хочу получить ответ».

«Давайте разберемся, — начал я. — Во-первых, здесь сидят двадцать гостей, из которых девятнадцать приняли создавшуюся ситуацию без всяких вопросов. По-видимому, вы очень эгоистичный человек, если в вашем уме вообще возник такой вопрос. Иначе зачем задавать его? Ачарья Тулси сидит на возвышении, он даже может висеть на потолке, но он все равно не самый высший среди нас. Пауки сидят на потолке, вы сами видите. Если тот, кто находится выше, самый великий, тогда самые великие это как раз пауки».

«Во-вторых, — продолжил я, — когда вы приветствуете человека с руками в намасте, то тем самым выказываете свою сердечность. Здесь нет никаких условностей, и никто не обязан вам отвечать тем же. В ином случае сначала вам нужно поставить условие: мол, вы поклонитесь кому-то, а он обязан вам ответить тем же. Вы сами сделали оплошку, ведь вы не поставили такое условие».

«Что касается Ачарьи Тулси, — заметил я, — то он также сделал глупость. Ему вообще не нужно было отвечать на ваши вопросы. Достаточно было просто сойти с подмостков и сесть с нами на пол. Ему не нужно было произносить ни слова, ответом мог послужить один лишь его поступок. Но он сидит как труп. Он не может пошевелиться, не может слезть со своего постамента, не может приветствовать вас в намасте. Два эгоиста смотрят друг на друга и нарушают хорошую атмосферу конференции. Вы можете оба замолчать, чтобы остальные восемнадцать человек получили возможность вести конференцию».

Так началась моя вражда с Морарджи Десаи и Ачарьей Тулси. Если вы говорите в этом мире правду, то наживаете врагов. Но у меня нет враждебных чувств, мне просто жаль этих людей, ведь им недостает интеллекта. Им не хватило ума даже для того, чтобы понять такие простые вещи.

Встречи с индуистами

В Джайпуре собралась индуистская конференция, и одни шанкарачарья... В Индии четыре шанкарачарьи, и они считаются первосвященниками. Каждый шанкарачарья правит одной областью Индии, а всего таких областей четыре — отсюда и такое число шанкарачарий. Одни шанкарачарья жил в Джайпуре, он родился в этом городе. Этот человек занимался астрологией, был великим ученым, поэтому после смерти прежнего шанкарачарьи его избрали шанкарачарьей Джаганата Пури.

Я знал его еще до того, как он стал шанкарачарьей, и именно на этой конференции я встретил его в роли нового шанкарачарьи. «Теперь вы, должно быть, стали непогрешимым, — сказал я. — Я хорошо знаю вас. Раньше вы не были непогрешимым. Не могли бы вы известить меня о том, в какой день и в какой час вы стали непогрешимым?»

«Не задавайте некорректные вопросы в присутствии других людей, — ответил он. — Теперь я шанкарачарья, и мне положено быть непогрешимым».

«Положено?» — изумился я.

«Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство, — нахмурился он. — Если вы спрашиваете меня публично, то мой ответ таков: я непогрешим!»

Вы удивитесь, когда узнаете, чему учил в двадцатом веке самый уважаемый индуистский святой Свами Карпатри. Я присутствовал на одной встрече с ним, и мне пришлось возражать ему. Из-за этого я нажил тысячи врагов. В нескольких милях от того места возводили дамбу, и тамошние жители должны были обрести многие блага, потому что они жили на засушливых землях, в которых редко выпадали осадки. Эти люди должны были получить воду в изобилии. А Свами Карпатри внушал им: «Не принимайте воду с дамбы, потому что из нее сначала выкачают электричество, а уже потом отдадут вам».

Он говорил людям, что такая вода не имеет никакой силы, ведь из нее извлекают всю силу. «Опасно принимать эту воду! — кричал Свами Карпатри — Откажитесь от нее!» Он убедил людей, потому что они были неграмотны и не понимали, что у воды невозможно отнять электричество. Это вам не мужчина, которого можно лишить потенции. Но такое сравнение убедило людей, и они подняли руки в поддержку Свами Карпатри.

Мне пришлось подняться. «Вы вообще понимаете, что говорите? — спросил я. — Вы разбираетесь в электричестве? Вы знаете, каким образом гидроэлектростанция вырабатывает энергию?»

«Давайте проверим слова этого человека, — призвал я людей. — Поливайте этой водой свои поля и посмотрите, каким будет урожай. Вы убедитесь, что этот человек желает вам зла. Другого способа нет. Если урожая не будет, если вы не сможете утолять жажду этой водой, значит он, несомненно, прав». Свами Карпатри сильно рассердился. Он был так разгневан на меня, что даже написал обо мне пасквильную книжку.

Эти люди несут ответственность за бедность индийцев, за высокую детскую смертность. Все религии мира в той или иной форме проповедуют бедность на протяжении всей истории...

Я хочу изменить ситуацию. Я всей душой за удобство, роскошь, богатство, достаток, технологию, науку. Мне не нравится отречение, я приветствую радость. Я хочу, чтобы каждый человек реализовал свой творческий потенциал.

Вот старый логический прием, позволяющий описать, уничтожить, критиковать врага: сначала вы навязываете ему некий образ, который ему вовсе не соответствует, который просто отдаленно напоминает его. Итак, сначала вы навязываете образ его имени, хотя прекрасно знаете, что не правы, так как критикуете образ, который приписали кому-то. Любой человек, прочитавший вашу книгу, найдет вашу критику уместной. Этот прием опробовали на мне, поэтому я так хорошо знаю его.

Один из самых почитаемых индуистских монахов Карпатри написал целую книгу, в которой поносил и очернял меня. Я стал изучать его метод. Сначала он приписывал мне некие изречения, которые я никогда не делал, а потом критиковал меня. Любой человек, который прочтет эту книгу, решит, что Карпатри разбил меня в пух и прах. Но он даже не коснулся меня.

Его секретарь написал предисловие к книге Карпатри. По-видимому, это разумный человек, потому что он пишет: «Мы благодарны Раджнишу за то, что он дал возможность всем людям пересматривать все, а не просто принимать что угодно без переосмысления».

Этот секретарь стал последователем Карпатри, поэтому благодарит его за то, что тот проделал большую работу, приняв мой вызов и критиковав меня. Секретарь сам пришел ко мне и преподнес эту книгу. Я полистал ее и сказал секретарю, который сам был индуистским саньясином: «Вы секретарь Карпатри. Разве вы не заметили, что это не мои изречения? Скорее всего, Карпатри диктовал вам книгу».

«Я боялся услышать от вас эти слова», — вздохнул он.

Я еще раз открыл книгу, полистал ее и сказал: «Я не делал это утверждение. Оно не только не принадлежит мне, но и противоречит самому моему мироощущению. Вы образованный человек. Как вы могли позволить ему поступить так? Вам следовало помешать изданию этой книги, потому что она насквозь пропитана ложью. Люди, которые прочтут ее, вынесут обо мне абсолютно неправильное представление».

Индуистам доверять нельзя.

Однажды я остановился в Аллахабаде. Индуисты устроили в этом городе всемирную индуистскую конференцию, и я тоже пришел выступать. Кто-то по ошибке пригласил меня, так как счел меня индуистом. Потом организаторы смекнули, в чем дело, но было уже слишком поздно. К тому времени я успел спутать им все планы, а ведь они размышляли о том, как обратить в индуизм все человечество.

Я сидел вместе с сотнями других гостей в палатках у Ганга, для своей конференции индуисты выбрали красивое место. В этих палатках сидело не меньше пяти воплощений Бога! В Индии это очень легко, вам никто не возразит. Вы можете объявить себя воплощением Бога. В этом отношении индийцы очень терпимы. Кому есть до вас дело? Кому вы нужны? Это ваше дело. Если вы считаете себя воплощением Бога, хорошо, будьте им. Все равно вы никому не повредите такими заявлениями.

Я жил в городе, в котором люди поклонялись одному святому. «Он очень смиренный», — говорили мне о нем многие люди. Наконец, он пришел ко мне. Он коснулся моих ног и сказал: «Я просто пыль под вашими ногами!»

Я посмотрел в его лицо и увидел, что его глаза и нос придерживаются иного мнения, поэтому ответил так: «Насколько я вижу, вы абсолютно правы. Вы и в самом деле просто пыль под моими ногами».

«Как вы смеете!» — взбеленился святой.

«Но я просто согласился с вами, — объяснил я. — Не я произнес эту фразу. Вы сказали, а я подтвердил ваши слова. Почему вы нервничаете?»

«А теперь закройте глаза, тихо сядьте и узрите суть, — велел я. — Просто так ваше эго хочет достичь удовлетворения. Вот эго, сейчас оно выполняет ширшасану, стойку на голове. Но это прежнее эго, которое в настоящий момент притворяется смиренным».

Все религии эксплуатируют ваши скрытые желания.

Однажды я принимал участие в религиозной конференции в Праяге. Там один шанкарачарья читал проповедь тысячам людей. «Если вы пожертвуете одну рупию, то в ином мире получите тысячу рупий», — сказал он.

Отличная сделка! Неплохо придумано! Но все индуистские священные писания в изобилии дают такие обещания — дайте немного здесь, и вы получите огромную награду на небесах.

Это не доверие. Так вы не избавитесь от безумного желания обладать вещами. Здесь вы отдает одну рупию, и тогда люди говорят, что вы религиозный человек, ведь вы дали нищему рупию. Но они не знают ваше скрытое желание. Вы даете рупию, поскольку вам гарантировали, что после смерти вы за нее получите тысячу рупий. Вы делаете зачисление на свой счет в банке Бога. Но коммерческая заинтересованность в подобных делах абсурдна!

Люди дают самую малость для того, чтобы гарантировать себе в другом мире достаток. А в этом мире они приобретут почет и респектабельность, люди будут считать их религиозными.

Я акцентирую именно этот принцип: каждый поступок либо вознаграждается, либо наказывается. Нет нужды в Боге, записывающем все сутки напролет в свою записную книжку поведение миллиардов жителей земли.

Ко мне пришел человек. «Я хочу научиться медитировать», — сказал он.

Он был посвящен в саньясу старого типа. «Хорошо, — ответил я. — Приходите на утреннюю медитацию».

«Вряд ли это получится», — сказал он.

«Почему? Что здесь такого трудного?» — недоумевал я.

«Моя трудность заключается в том, что я не могу прийти без сопровождающего меня человека, который хранит у себя все мои деньги. Сам я не прикасаюсь к деньгам. Завтра утром он куда-то поедет, поэтому я не смогу прийти на медитацию».

Смех, да и только! Если вам нужно воспользоваться своими деньгами, то не важно, хранятся они в вашем кармане или чужом. Так появляется новая зависимость. Человек, который хранит ваши деньги в своем кармане, находится в более выгодной ситуации, чем вы. По крайней мере, он может пойти, куда захочет. Складывается странная ситуация: вы не можете никуда без сопровождающего вас человека, потому что вам нужно расплатиться за такси, но вы же не прикасаетесь к деньгам! Вы наняли этого человека, чтобы он грешил за вас? Несите ответственность за свое поведение. Получается забавная картина: вы едете в такси, а он за это летит в ад! Будьте немного сострадательными к нему. Сострадание это крепкая связь между мирянами и йогами!

Все монахи живут в привязке к мирянам, и миряне тоже привязаны к монахам, потому что касаются их ног, думая: «Сегодня я еще не монах, но я могу хотя бы склониться перед одним из них. Я получаю удовлетворение от своего поступка. Если не сегодня, то завтра я сам стану монахом. А пока что неплохо бы засвидетельствовать монаху свое почтение».

Я встречал самых разных монахов. Однажды я был в Ришикеше, что в Гималаях. Я сидел под очень красивым деревом. Было жарко, день только что перевалил за жаркий полдень, а дерево отбрасывало прохладную тень. Мне пора уже было идти, но я все медлил.

Ко мне подошел один старый индуистский монах. «Что вы делаете под моим деревом?» — спросил он.

«Вашим деревом? — удивился я. — Вы же отреклись от всего мира. Как это дерево может принадлежать вам? И я нигде не вижу табличку с предупреждением. Как вы докажете, что это дерево принадлежит вам?»

«А мне не нужно ничего доказывать, — ответил монах. — Все люди в округе знают, что оно мое. Вот уже тридцать лет я сижу под ним».

«Возможно, вы и в самом деле сидите под этим деревом тридцать лет, но оно существовало еще прежде вас, — возразил я. — Теперь я сижу под ним, оно переживет и меня. Этому дереву не дела до нас с вами. Ему все равно, кто назовется его хозяином. Убирайтесь!»

«Что вы говорите? — возмутился он. — Вы здесь всего лишь несколько часов, а уже называете себя владельцем дерева, а я сижу под ним тридцать лет».

«Я не собираюсь становиться владельцем этого дерева, — сказал я. — Скоро я уйду, но только не таким образом. Вам придется попросить прощение у дерева. Вы не купили его, не посадили, не поливали. На каком основании вы назвались его хозяином? Только потому, что целых тридцать лет ни днем, ни ночью не давали ему покоя?»

«Вы в долгу перед этим деревом, а оно ничего не должно вам, — заявил я. — Оно оказывает вам любезности, а вы экспроприировали его! А между тем, вы отреклись от самого понятия обладать имуществом. Вы отказались от всего на свете. Вы готовы прямо сейчас подраться со мной. Тридцать лет назад вы боролись за убежище, за жалкий клочок земли. Вы говорили: "Вот моя жена, вот мой дом, вот моя религия, вот моя страна". А теперь все ваши собственнические устремления сфокусировались на этом бедном дереве. Не важно, обладаете вы целым царством или просто маленьким деревом. Вещизм определяется не количеством вещей, а отношением к ним».

Однажды я случайно остановился в одном санатории с шанкарачарьей. «Целибат это абсолютно неестественная идея, — сказал я. — Только импотент может практиковать целибат. Если вы обладаете потенцией, то не можете сохранять целибат. Скажите, у вас все нормально с потенцией?»

«Я практикую целибат!» — замычал шанкарачарья.

«Скорее поезжайте в больницу», — стал я торопить его.

«Вы странный человек, — заметил он. — Это же вопрос идеологии! Причем здесь больница?»

«Идеология здесь не при чем, — заявил я. — Вы знаете, как вырабатывается ваша сексуальная энергия? У вас есть священное писание, в котором имеет подобное описание? Вы умеете контролировать эту энергию? У вас нет такой способности, и точно так же вы не умеете контролировать движение крови, рост волос. Организм не отдал вашему уму самые важные функции. Целибат это часть вашего организма, самая важная часть. Биология не может отдать эту часть вам на милость».

«Мне не нужны лишние неприятности», — сказал он.

«Я все равно вызову вам врача», — настаивал я.

«Но я не хочу спорить с вами», — застонал шанкарачарья.

«Вы уже спорите со мной, — напомнил я. — Вы утверждаете, что практикуете целибат».

Этот шанкарачарья не один в мире практикует целибат. В мире тысячи монахов (католических, индуистских, буддистских, джайнских) занимаются тем же самым, и никто не собирается проверить, насколько подлинен их целибат. Но идею целибата выдвинули очень хорошие люди. Они не совершили ни одного преступления. Я имею в виду Махавиру и Гаутаму Будду. Они не сделали ничего дурного, и все же создали неиссякаемый источник преступлений.

На своем веку я видел много святых и изучал множество святых прошлого. Девяносто девять человек из ста оказывались просто ненормальными. Это были невротики или даже психопаты. Но они пользовались уважением за то, что были несчастны, запомните это. Чем больше горестей было в их жизни, тем больше им оказывали почестей. Некоторые святые каждое утро истязали свои тела плеткой, а люди собирались для того, чтобы узреть их суровую практику аскетизма. Величайшим святым считался тот, кто причинял больше ран своему телу. Вот каких людей считали святыми!

Одни святые лишали себя зрения, потому что глазами мы воспринимаем красоту, и тогда возникает похоть. Их почитали за то, что они ослепили себя. Бог дал им глаза для того, чтобы они видели красоту вселенной, а они решили сами себя ослепить.

Другие святые отрезали себе гениталии. Их почитали еще больше, потому что они жестоко поступили с собой. Эти люди были душевнобольными.

Третьи святые почитались за то, что они могли много дней оставаться без пищи, были доками по части поста. Для того чтобы прослыть докой в какой-то области, нужно учиться. Нужно не так много интеллекта. Обучение совсем простое, любой тупица может выучиться таким вещам. Нужно просто наслаждаться своими страданиями, но на такое способен только больной человек.

Такие идолы порождали несчастных людей, неблагополучное общество. Обратите внимание на свое несчастье, и вы увидите его основу. Прежде всего, из-за него вас уважают. Люди относятся к вам теплее. У вас будет больше друзей, если вы станете несчастным. Это очень странный мир, в нем что-то изначально не так. Ситуация должно быть в корне иной, именно у счастливого человека должно быть больше друзей. Но если вы счастливы, тогда люди завидуют вам, они перестают испытывать к вам дружеское расположение. Им кажется, будто их обманули, ведь у вас есть то, чего нет у остальных людей. Почему вы счастливы? Прошло много столетий, но мы так и не изучили этот тонкий механизм: подавлять счастье и выражать несчастье, которое стало нашей второй природой.

На Востоке многих больных людей считают махатмами, а на Западе многих по-настоящему просветленных людей определяют в психиатрические лечебницы, потому что считают их душевнобольными. Оба этих подхода неверны. Поэтому я говорю, что это тонкое духовное переживание. На Западе в лечебницах множество просветленных людей лечат электрическим током, убойными дозами инсулина, потому что врачи полагают, что перед ними истерики.

Это тонкий вопрос. Если бы Рамакришна жил на Западе, его стали бы лечить. Врачи придумали такие сильные методы для излечения людей, что они наверняка сделали бы Рамакришну обычным человеком. Но от этого человечество потеряло бы многое.

На Востоке обратная ситуация. Я встречал многих людей. Иногда ко мне приводили кого-то, чтобы я распознал его состояние. Но я видел, что передо мной просто истерики, что кроме истерии в их состоянии больше ничего нет. Они были невротиками и нуждались в лечении. Они упали ниже нормального уровня. Но людям кажется, что состояния как ниже ума, так и выше ума, одинаковые. Только мастер может распознать их, другим людям будет трудно разобраться, что к чему. Он вам можно дать кое-какие указатели.

В Индии я встречал много махатм, которых превозносили толпы. Я общался с ними очень плотно, и они открывали мне свои сердца. В них больше уродства, чем в обычных людях.

Я часто посещал заключенных, учил их медитации, и мой опыт говорит мне... Сначала я удивился тому, что заключенные (даже те, которых приговорили к пожизненному заключению), гораздо невиннее святых, гораздо лучше святых, проще и легче их. Святые лукавые, хитрые, у них есть лишь дно качество: они умеют подавлять себя.

Меня спросили: «Вы всерьез критикуете таких святых, как Муктананда или Нитьянанда?»

Конечно, всерьез! Муктананда вообще самый обыкновенный человек, я с ним встречался. Я проезжал мимо его ашрама, и его ученики пригласили меня зайти ненадолго выпить чашку чая. И я согласился.

Этот человек оказался скучным, бесцветным, в нем не было даже безумия. И это обстоятельство было очевидно не только для меня. Одна моя последовательница Нирмала Шривастава сопровождала меня. Даже она заметила это, она оказалась разумнее Муктананды. Мы побыли у него всего лишь пятнадцать минут и лишь зря потеряли это время. Когда наша машина отправилась в путь, Нирмала сказал мне: «Этот человек совершенно обыкновенный. Зачем вы растранжирили на него свое время? Даже пятнадцати минут для него слишком много!»

Я посмотрел на нее и сразу же отгадал ее мысли. Она подумала: «Если такой болван, как Муктананда, смог стать великим святым, тогда и мне это дело по плечу». И она воплотила свою идею в жизнь. Нирмала Шривастава стала великой святой и теперь путешествует по всему миру, у нее много преданных учеников. Она решила стать святой в день встречи с Муктанандой. Сейчас она уже «Ее Святейшество Всемирная Матерь, Лагаджанани, Матаджи, Нирмалайи, Девиджи Шриваставаджи». У нее много последователей, и она занимается тем же, что и Муктананда, то есть поднимает у людей кундалини. Когда она увидела, что этот болван способен поднять у человека кундалини, то решила и сама делать то же самое. Разумеется, она умнее Муктананды, гораздо искуснее и лукавее его. Муктананда никакой не святой.

Но таких людей я встречал далеко не раз и не два.

Например, мастером Муктананды был Нитьянанда. Он только и мог, что валяться на полу, потому что у него был огромный живот. Для того чтобы передвинуть такое пузо, пришлось бы вызывать кран! Поэтому он постоянно лежал на спине. Увидев его, я не поверил своим глазам. У него был огромный живот, почти как гора, на нем виднелась маленькая голова, а под ним торчали две маленькие ноги.

Я обернулся к своему провожатому... Он был министром штата Махараштра, а заодно и последователем Нитьянанды. Он настоятельно рекомендовал меня увидеть его мастера, поэтому я согласился. «Ладно, — сказал я. — Я поеду. Его ашрам мне по пути, в тридцати километрах от Бомбея. Поэтому я остановлюсь там, я уделю вашему мастеру несколько минут».

Итак, я обернулся к своему провожатому и спросил его: «Скажите, мне пожалуйста, кто кому принадлежит: живот Нитьянанде, или Нитьянанда животу? Живот большой, а Нитьянанда совсем маленький, почти ничтожный! Живот занимает почти весь его объем».

«Люди, штурмующие Эверест, зря теряют время, — заметил я. — Они могут приехать сюда и совершить восхождение на живот Нитьянанды. И пусть здесь дежурит фотограф. Тот, кто заберется на живот Нитьянанды, станет великим героем, потому что этот живот очень скользкий!»

Нитьянанду постоянно полировали и массировали, на него лили масло. Поклонники массировали его. Но никто толком не умел массировать...

У всех махатм Индии большие животы, и они при этом учат людей: «Не ешьте со вкусом». А сами-то... «Почему у вас такой большой живот? — спросил я. — Встаньте! Покажите свой живот всем людям. Вы постоянно переедаете в то, время как граждане Индии голодают. Я знаю, что вы не можете заниматься сексом с женщинами из-за своего живота, поэтому внушаете всем мысль о недопустимости половых сношений. Все это из-за живота, а не из-за религии». Вы не поверите, какие огромные животы я повидал на своем веку.

Один знаменитый махатма Шивананда, у которого много поклонников на Западе, был врачом. Мне трудно понять, почему врач так поступает с собой. Шивананда ел так много, что не мог передвигаться, если его не поддерживали с боков помощники. Он не мог даже поднять руку. Его руки были такими тяжелыми и жирными, что ученики его брали под руки, и Шивананда делал маленькие шажки.

«Вы должны придерживаться пяти главных принципов индуизма, — говорил Шивананда. — Прежде всего, это асвад, отсутствие вкуса».

Что случилось с ним? Он был врачом! Когда я пришел к нему в Ришикеше, то сразу же сказал: «Разве вы врач? Наверно, у вас поддельный диплом. Вы не можете позаботиться даже о собственном теле, вы превратились в чудовище. Вы не можете поднять руку, она стала для вас слишком тяжелой».

Тело Шивананды было напрочь лишено пропорций: большой живот, большие жирные руки, толстые слоновьи ноги, а этот человек учит весь мир: «Вы не тело, а душа». Что представляют собой эти чудовища? Одни сплошные тела, в который совсем нет души. Я не вижу в них пространства для души, потому что эти люди доверху набиты мусором, и душа там не поместится.

Я знавал и Свами Прабхупаду, который создал общество почитателей Кришны. Он был одним из самых тупых болванов, но обладал талантом притягивать к себе идиотов. Если вы хотите увидеть большое скопление тупиц, отправляйтесь к кришнаитам.

Я критиковал Кришну, поэтому кришнаиты не любят меня. Прабхупада очень гневался на меня, потому что я называл его болваном, но так оно и было.

Прабхупада учил людей половому воздержанию, которое неминуемо вызывает сексуальные извращения. Он учил своих последователей просить милостыню. Он говорил им, что им не нужно ничего делать, пусть просто без конца твердят: «Харе Кришна, Харе Рама».

Это верный способ лишить себя зачатков интеллекта. Так вы просто внушаете себе некую установку.

Если кто-то полагает, что такого метода достаточно для того, чтобы преобразить свое сознание, и решит во время всех своих дел напевать громко, тихо или про себя: «Харе Кришна, Харе Рама», танцуя на улице... ведь нужно повторять только эту фразу. Все ваши тонкие клетки разрушатся, погибнет весь интеллект, который создан не для того, чтобы повторять пару слов. Если им не пользоваться, он начнет умирать.

Итак, болванов тянет к Прабхупаде, и если у кого-то еще остались зачатки интеллекта, он успешно уничтожит их подобными методами.

Кришнаиты постоянно поют, не зная о том, что повторение одного слова или одной мантры непременно убьет их интеллект.

Интеллект нужно оттачивать в новых областях, новых измерениях. Он должен отправляться в неведомое. Если вы повторяете: «Харе Кришна, Харе Рама», тогда ваш интеллект застревает на месте.

Прабхупада был очень зол на меня, потому что он ничего не мог ответить мне на мою критику Кришны. Если бы он был честным человеком, и был окружен честными людьми, то назвал бы Кришну самым подлым бандитом. Кришна насильно женил на себе шестнадцать тысяч женщин, причем они уже были замужем, у них были дети и мужья... Но Кришна был насильником, фашистом. Стоило ему положить глаз на какую-нибудь женщину, и ее уже волокли в его гарем, и никому не было дела до того, что станется с ее детьми. В его дворце жили шестнадцать тысяч женщин! Ни один мужчина во всей человеческой истории не поступал так подло.

По моему мнению, нам не нужно физическое бессмертие. Ваша душа уже бессмертна! Лучше поищите свою душу, чем физическое бессмертие. Но многие болваны мечтают как раз о физическом бессмертии.

Философия Шри Ауробиндо прославилась на весь мир просто потому, что он убеждал своих учеников в том, что физическое бессмертие возможно. Когда же он умер, ученики глазам своим не поверили. Один мой приятель находился тогда в его ашраме. Потом он рассказал мне, что ближайшие последователи Ауробиндо три дня скрывали факт его кончины, потому что это событие было немыслимым. Когда люди обратились к Матери, она сказала: «Он погрузился в глубокое самадхи. Это не смерть. Разве он может умереть? Он бессмертен физически». Но спустя три дня тело Ауробиндо начало смердеть, пришлось его похоронить.

Затем они начали верить в то, что бессмертна Мать. Потом и Мать умерла. Теперь эти болваны верят в то, что они перешли в другой мир, чтобы принести обратно какие-то тайны, что скоро они возвратятся. Люди надеются на то, что их лидеры возвратятся к ним с тайнами физического бессмертия!

Довольно и бессмертия души. Вашему телу не нужно быть бессмертным. На самом деле, достаточно семидесяти лет. Этих лет хватит вам, чтобы насладиться жизнью, пострадать, что-то понять или не понять. На самом деле, семидесяти лет вам хватит для того, чтобы осуществить все свои планы. И если вы действительно будете реализовывать себя в полную силу, то сможете увидеть всю абсурдность пребывания в теле. Вы не станете требовать бессмертное тело, а попросите избавить вас от бесконечного круговорота рождения и смерти, избавить от необходимости умирать и рождаться вновь.

Вот еще одна заповедь Мёрфи: миллионы людей жаждут бессмертия, но не знают, чем займутся в дождливый воскресный вечер.

Один учитель йоги в Пуне дал интервью группе журналистов. В частности, они задали ему вопрос обо мне. Когда-то он часто приходил слушать мои лекции, тогда еще толком никто не понимал их смысл.

Он приезжал в мои лагеря медитации. Этот учитель йоги хотел, чтобы я выполнял некоторые асаны, потому что я постоянно путешествовал, что пагубно сказывалось на моем теле.

«Пусть лучше у меня будут недуги, чем практиковать глупые искривления тела, — ответил я. — Более того, я помню, как ты эксплуатируешь людей».

Он научил Джидду Кришнамурти нескольким асанам йоги, чтобы тот справлялся с сорокалетними приступами мигрени. Теперь этот учитель йоги профессионал, он учит принимать разные положения тела, асаны. Написав книгу о йоге, он приписал на обложке: «Я гуру Джидду Кришнамурти».

«Я не потерплю от тебя такой эксплуатации, — заявил я. — Ты стал гуру Джидду Кришнамурти только оттого, что научил его паре упражнений? В таком случае любой болван, который способен научить гимнастическим упражнениям, любой врач, который может прописать пилюли, любой психоаналитик или психиатр может назваться чьим-то гуру. Я не хочу, чтобы ты включал меня в список своих учеников, поэтому мне придется отклонить твое предложение стать моим наставником по йоге. Мне твои асаны не нужны».

Однажды ко мне пришел последователь Радхасвами. Эта маленькая религиозная община ограничена областью вокруг Агры. А я в то время как раз был в Агре. Этот человек оказался каким-то священником. «Наш мастер сказал, что у существования четырнадцать уровней. Вы знаете об этом?» — спросил он.

«Все лишь четырнадцать?» — удивился я.

«А что? — насторожился он. — На самом деле, больше?»

«Конечно!» — воскликнул я.

«Но наш мастер сказал, что этих уровней всего лишь четырнадцать, — сказал он. — Между прочим, Магомет достиг только третьего уровня».

Этот чудак принес с собой карту.

«Кабир и Нанак достигли пятого уровня, — заявил он. — Махавира и Будда поднялись до седьмого». Далее он стал перечислять, кто какого уровня достиг. Он четырнадцатого уровня смог достичь только его так называемый мастер.

«Знаю я твоего мастера, — махнул я рукой. — Я видел, как он лихорадочно цеплялся за четырнадцатый уровень. Выше он не мог подняться, как ни старался. Я смотрел на него вниз, с пятнадцатого уровня. У существования пятнадцать уровней».

«Но вы первый человек...» — промямлил он. Этот человек находился под большим впечатлением. Покидая меня, он коснулся моих ног и сказал: «Вы открыли мне новую тайну».

«Не глупите! — засмеялся я. — Это же шутка! Люди бывают лишь двух категорий: осознанные и неосознанные. Осознанные люди не строят иерархии, помещая людей на разные ступени бытия. В осознанности нет высшего и низшего. Осознанность это просто осознанность».

Но он не интересовался осознанностью. Его интересовало, что находится на пятнадцатом уровне существования. Людей интересуют религиозные выдумки. Не тратьте свое время на оккультизм, если только вы не поклонник приключенческих романов. Тогда вас увлечет это чтиво.

Однажды я попал на конференцию теософов. Меня пригласили к ним читать лекцию. Теософы готовы поверить любой чепухе — любой! Чем очевиднее ложь, тем скорее они поверят ей. И я подшутил над ними. Я придумал общество, которое якобы называлось Адитналта. Все теософы навострили уши. Что такое Адитналта? А я просто прочел задом наперед слово «Атлантида». Я объявил: «Наше знание исходит от самих атлантов! Их континент погрузился в пучину Атлантического океана».

Потом я начал рассказывать свое учение: «На самом деле, чакр не семь, а семнадцать. Мы утратили великое древнее эзотерическое учение, но и поныне существует общество просветленных мастеров, и оно работает. Это общество работает в подполье! Лишь немногим людям позволили пообщаться с мастерами. Их знание находится под покровом тайны».

Дальше я нес всякую чушь, какую только мог выдумать. И вдруг президент теософского общества говорит: «Я слышал об этом обществе». Теперь пришла моя пора удивиться. Он подтвердил все мои утверждения и сказал, что впервые сведения об этом тайном обществе переданы так точно.

Затем мне начали передавать записки. Один человек даже написал: «Я очень благодарен вам за то, что вы просветили людей на счет этого тайного круга теософов, потому что я член того самого общества, о котором вы рассказали. Я могу поклясться о том, что вы говорили правду».

Некоторые люди, вроде этих, только и думают, как бы им во что-нибудь этакое поверить. Дело в том, что чем абсурднее вера, тем более важной она кажется. Чем она нелепее, тем скорее в нее поверят, потому что нет нужды верить в явления, очевидные рассудку.

Встречи с сикхами и пенджабцами

Сикхизм во многом связан с индуизмом. Главный сикхский храм, Золотой Храм, стоит в Амритсаре, что в штате Пенджаб.

Один житель Пенджаба был самым знаменитым святым этого штата. Его называли Львом Пенджаба, Бабой Хари Гири. Он не знал о моем существовании, и мы как-то раз случайно встретились на одной конференции. В Амритсаре каждый год устраивают конференцию, посвященную Веданте. На эту всемирную конференцию приезжают не меньше ста тысяч человек.

Так получилось, что на конференции сначала выступал этот святой, а после него должен был выступать я. Я стал критиковать его пункт за пунктом. Организаторы остолбенели от страха, ведь перед этим святым в Пенджабе благоговели. Тысячи людей были готовы умереть за него. А меня вообще не знали в штате Пенджаб, я впервые приехал в Амритсар.

Я так жарко критиковал Бабу Хари Гири, даже в мелочах, что организаторы испугались, что начнутся беспорядки. А меня не знал ни один человек.

Этот святой рассказал древнюю притчу из Веданты. Она повествовала о десяти слепцах, которые переходили реку. На другом берегу они решили пересчитать друг друга, ведь кто-то мог утонуть. Речное течение было сильным, и наступил сезон дождей. И вот они начали считать друг друга. Но всякий раз счет продолжался до девяти, потому что каждый слепец забывал посчитать себя. Он пересчитывал всех товарищей, но только не себя. Разумеется, получалось девять человек.

Один человек сидел на берегу и наблюдал за происходящим. Они потешался над слепцами. Тут они зарыдали и запричитали: «Один человек пропал!»

Тогда человек встал и сказал: Не беспокойтесь. Я найду вашего товарища. Встаньте в ряд. Я буду каждого из вас по очереди колотить по голове посохом, а вы называйте свой порядковый номер».

Слепцы очень обрадовались, потому что нашли десятого товарища. Десятый просто выкрикнул свой порядковый номер, когда доброжелатель стукнул его по голове посохом.

Эту древнюю притчу из Веданты рассказывают уже сотни лет. Никто ни разу не усомнился в ней. «Эта притча идиотская, — сказал я людям. — Как слепцы с самого начала узнали о том, что их десять? Наверно, они посчитались до того, как войти в речной поток? А если они умели считать до того, как перейти реку, то с какой стати разучились считать потом? Как они узнали, что их было ровно десять? Хари Гири должен ответить на мой вопрос, иначе ему не стоило рассказывать такие глупые байки под видом великой философии!»

Баба Хари Гири взбеленился, потому что прекрасно знал о том, что ответа на мой вопрос нет. Если эти люди сумели посчитать себя до того, как войти в реку, то наверняка сумеют справиться с этой задаче и после того, как переберутся на другой берег. Если же они не умели считать, то откуда им было знать, что их ровно десять?

Он просто сошел с подмостков. «Бегство вам не поможет, — предупредил я его. — Я обсудил каждое ваше утверждение. Вас называют Львом Пенджаба, но вот предмет гордости всего вашего штата зашатался. И если вам достает мужества, то останьтесь. Вернитесь на сцену».

Но он все равно не вернулся. Он просто убежал. «Вы до сих пор хотите называть этого человека Львом Пенджаба?» — спросил я людей. — Я погощу у вас десять дней. Все это время я буду ждать вашего льва. Мой вызов ему остается в силе ровно десять дней. Если он захочет, то может прийти ко мне. Я готов сразиться с ним по любой теме».

Дело в том, что я не против главного послания Упанишад. Но подобные господа не имеют никакого отношения к сути Упанишад. Они придают больше значения всяким мелочам, потому что второстепенные вещи помогают им эксплуатировать народ.

Итак, Лев Пенджаба сбежал. Десять дней я участвовал на конференции, и даже организаторы удивлялись тому, что ни один пенджабец не вступился за своего авторитета. Я объявил, что готов принять вызов любого человека, который решит дискутировать вместо своего гуру. Там собралась тысяча человек, он все они хранили молчание. Десять дней я доказывал им, что именно я передаю суть Веданты, что все остальные люди до сих пор упускали эту суть.

А истинная суть всегда одна и та же независимо оттого, Веданта это, дзен, суфизм или песни Кабира и Баула. Все это не имеет никакого значения. Со мной согласятся понимающие, опытные люди.

Каждый день я убеждался в этом в Индии. Сикхи поклонялись мне в храме Амритсара, как будто я был почти их мастером. У них уже было десять мастеров. Вообще-то, человек, который представил меня на конференции, заметил, что меня могут признать их одиннадцатым мастером. Но теперь они не пускают меня в свой храм.

Тогда я еще опускал многие темы. Я говорил об одной маленькой книжке «Джапуджи». Сикхи были счастливы, потому что люди другого вероисповедания никогда не задумывались о ней. И сами сикхи прежде никогда не задумывались о смысле, который я придал их брошюре. Но через два года после того, как я выступил на конференции, я снова на конференции в Золотом Храме сказал: «Я считаю просветленным только Нанака, а остальные девять мастеров обычные учителя». И тогда сикхи были готовы уже убить меня.

«Вы можете убить меня! — крикнул я. — Но тогда вы убьете своего одиннадцатого мастера!»

Мне не хочется умирать. Это не значит, что я хочу жить вечно, просто я наслаждаюсь своей нынешней жизнью. А если смерть придет. Я получу и от нее удовольствие. Но я не поеду в Иерусалим, если буду знать наверняка, что меня хотят там распять.

В Амритсаре меня окружила толпа, когда я вышел из поезда двести индуистских шовинистов хотели затолкать меня обратно в поезд, чтобы я не вышел в Амритсаре. Люди, которые встречали меня, не подумали о том, что на меня навалится такая громадная толпа, поэтому их было всего лишь человек двадцать или двадцать пять. А мое выступление должно было состояться немедленно, оставалось время лишь выпить чашку чая. На конференции уже собрались десять тысяч человек. Двадцать пять человек обступили меня плотным кольцом на тот случай, если двести индуистских шовинистов вздумают поколотить меня. Я видел в лицах этих двухсот индуистов лишь жажду крови.

Начальник станции оказался моим поклонником. Он позвонил в Золотой Храм сикхов и объяснил им ситуацию. «Я не могу отправить поезд, — сказал он. — Если я это сделаю, начнутся беспорядки. Поезд до сих пор стоит на станции. Индуисты требуют от Раджниша, чтобы он вернулся в свое купе, но он не подчиняется их требованиям. Пришлите подкрепление».

Сикхи прислали охранников храма с обнаженными кинжалами. Как только они пришли, толпа сразу же стала рассеиваться, потому что сикхи могли устроить резню. Впервые меня пришлось сопровождать вооруженной охране. Сикхи вели меня в город, размахивая ножами.

«Я в последний раз приехал в ваш город», — сказал я.

«Почему?» — спросили сикхи.

«Потому что мне всякие глупости не нужны», — ответил я.

Я действительно больше не приезжал в этот город и вообще перестал ездить по стране. «Люди, которые хотят понять меня, сами приедут ко мне, — рассудил я. — И с какой стати мне вмешиваться в жизнь людей, которые не хотят понять меня? Если они не хотят, чтобы я приезжал в их город... Это же их родной город. Они вольны вечно оставаться болванами, и я уважаю их намерение. Я не могу заставить их достичь просветления. Пусть они остаются омраченными, ведь таков их выбор. С какой стати мне беспокоиться о них?»

Тот день стал последней каплей, я больше никуда не ездил.

Встречи с буддистами

Гаутаму Будду я люблю больше всех мастеров. Я говорю о нем всю жизнь. Даже говоря о других людях, я все равно говорю о Гаутаме Будде. Запомните это мое признание. Я не могу говорить об Иисусе или Магомете, не подразумевая Будду. Другое дело, что я могу и не упомянуть Будду прямо. Но я в самом деле не способен говорить, не имея в виду Будду. Он сама моя плоть и кровь. Он само мое безмолвие, моя песня.

Обычно религии вроде христианства и ислама боятся, что если они позволят кому-нибудь подойти слишком близко, то они могут потерять свою оригинальность. А буддизм никогда ничего не боялся и сохранил свое лицо.

Я бывал на буддистских конференциях, на которых присутствовали люди из Тибета, Японии, Шри-Ланки, Китая, Бирмы и других стран. Я своими глазами видел, что они различаются, и все же эти люди соединены своей преданностью Гаутаме Будде. В этом моменте все они сходились.

Я посещал конференции разных религий, но лишь буддистские конференции были поистине уникальны, потому что я использовал собственный опыт для толкования учений Будды. Толкования были различными, и я также приводил отличную от прочих интерпретацию.

Буддисты слушали тихо, доброжелательно и внимательно. Они благодарили меня. «Нам и в голову не приходило, что можно привести и такое толкование, — говорили они. — Вы показали нам Будду с другой стороны, а люди вот уже двадцать пять веков не могли найти такой угол зрения на Будду».

Один из буддистских лидеров Бхадант Ананд Каусальяян сказал мне: «Все, что вы говорите, кажется разумным. Притчи, которые вы рассказываете о Гаутаме Будде, выглядят совершенно правдивыми, но я поискал в священных писаниях (а буддистские тексты я изучал всю жизнь) и не нашел в них несколько ваших притч».

«Какие притчи вы не нашли?» — осведомился я.

«Одна ваша притча мне особенно понравилась, — ответил он. — Я искал ее в первоисточниках целых три года, но ее нигде нет. Наверно, вы придумали ее».

Эту притчу я часто рассказывал. Гаутама Будда идет по дороге. На его лицо садится муха, а он в это время говорит со своим учеником Анандой. Будда машинально отмахивается, и муха улетает. Потом он сразу же перестает говорить, так как замечает, что махнул рукой неосознанно. А для Будды единственная ошибка в жизни этот как раз действие без осознанности, даже если это просто машинальное движение рукой, пусть он и навредил никому.

Будда снова принимает позу до того, как на его лицо села муха, и внимательно проводит рукой вдоль лица, хотя мухи уже нет. Ананда удивляется поведению мастера и говорит: «Ты уже давно смахнул муху. Зачем тебе это? Муха все равно улетела».

Будда объясняет: «В прошлый раз я махнул рукой машинально, тем самым совершив ошибку. Теперь же я делаю все так, как мне и следовало поступить с самого начала. Таким образом, я даю тебе урок, чтобы с тобой никогда не случалось ничего подобного. На этот раз я махнул рукой осознанно, и муха здесь не при чем. Суть в том, есть или нет в моей руке осознанность, грация, любовь и сострадание. Теперь все правильно. Именно так и следует вести себя».

Я рассказал эту притчу в Нагпуре на буддисткой конференции. Ее услышал Ананд Каусальяян. Спустя три года в Бодхгайе на всемирной буддистской конференции он сказал: «Эта притча прекрасна, в ней присутствует дух буддизма, поэтому мне хочется поверить в то, что именно так все и было. Но в священных писаниях такой притчи нет».

«Не думайте о священных писаниях, — посоветовал я. — Весь вопрос в том, что характеризует ли эта притча Гаутаму Будду или нет, есть ли в ней дух самого Гаутамы Будды».

«Разумеется, есть, — согласился Ананд Каусальяян. — Суть его учения выражается как раз осознанностью. Человек должен осознанно выполнять любое свое действие. Но ваша притча не историческая».

«Кому нужна эта история?» — отмахнулся я.

На конференции я сказал буддистам: «Запомните, история это западная концепция. На Востоке никогда не интересовались историей, потому что история лишь собирает факты. На Востоке не было традиции записывать историю. Здесь вместо истории записывали мифы. Возможно, мифология и не имеет исторической основы, но в ней содержится истина. Это не фотография, а картина. А ваш портрет покажет то, что не передаст никакая фотография, на которой изображены лишь ваши очертания. Великий художник может проявить саму вашу суть. Он изобразит вашу печаль, блаженство, безмолвие. А фотография не может отобразить душевный склад человека, потому что психологические черты находятся внутри. А вот великий художник или скульптор способен передать душу человека. Его больше не интересуют внешние черты, он стремится изобразить внутреннюю реальность».

На конференции я заявил: «Мне хотелось бы, чтобы мою притчу записали в священные писания, потому что все они были написаны спустя триста лет после смерти Гаутамы Будды. Что изменится, если я, спустя двадцать пять веков, а не три века, добавлю пару притч? Главное — уважать суть, основу».

Вы удивитесь, но буддисты согласились со мной. Даже Бхадант Ананд Каусальяян согласился со мной. Такое понимание и согласие вполне в духе буддизма, и эта черта перешла во все ответвления этой религии.

А ведь я даже не буддист. Но они все равно приглашали меня на свои конференции. «Я не буддист», — предупреждал я.

«Не важно, — отвечали они. — Вы говорите о Гаутаме Будде лучше, чем мы, хотя мы и буддисты».

Такого отношения вы не дождетесь от христиан, мусульман или индуистов. Все эти религии фанатичные. А вот буддизм — терпимая религия.

В Сарнатхе есть большой институт, в котором обучают философии Будды и его языку, пали. Ректор института Бхикку Джагдиш Кашьяп пригласил меня в свой институт, чтобы я прочел у них лекцию о Гаутаме Будде, но спустя день я собрался уезжать. Он пошел провожать меня на станцию. «Что случилось? — спросил он. — Почему вы уезжаете уже через день?»

«По той же причине, что и Гаутама Будда, который также уехал отсюда уже на следующий день», — ответил я.

«А мы, буддисты, с тех пор ломаем голову над тем, почему Гаутама Будда не остался у нас», — ответил ректор института.

«Что тут думать? — воскликнул я. — Я объехал всю Индию, но еще нигде не встречал таких злых комаров!»

У Будды не было даже москитной сетки. Ему было трудно носить с собой сетку, потому что ему приходилось все время ходить.

Но я сказал Джагдишу Кашьяпу: «Вам нужно хотя бы выдавать москитную сетку каждому ученику, ученому и исследователю в своем институте, причем не только на ночь, но и на день тоже».

Я провел все сутки под москитной сеткой!

Я жил вместе со многими так называемым и святыми и на своем опыте узнал, что это самая скверная публика. Подумать только! Если вы проживете вместе со святым одни сутки, то успеете проникнуться убеждением никогда не становиться святым. С утра и до ночи они живут как роботы, исключительно по заповедям.

У буддистского монаха тридцать три тысячи заповедей. Я спросил одного старого буддистского монаха, англичанина, который принял монашество еще в ранней молодости... Его звали Бхикку Сангха Ракшита, он почти всю жизнь провел в Калимпонге, что между Тибетом и Индией. Он написал замечательные книги о тибетском буддизме, и пользуется заслуженным авторитетом за свою ученость.

Так получилось, что у меня был лагерь в Бодхгайе, где Будда достиг просветления. Сангха Ракшита пришел засвидетельствовать свое почтение храму и дереву, под которым стал просветленным Будда. Когда он пришел, я случайно сидел под этим деревом. Мы познакомились.

«Я даже мечтать не могу о том, чтобы стать буддистским монахом, ведь у меня очень плохая память, — сказал я. — У вас тридцать три тысячи заповедей! Я не смогу соблюдать их, потому что не смогу запомнить. Если вы соблюдаете в этой короткой жизни тридцать три тысячи заповедей, то где устроить передышку, чтобы просто пожить и подышать? Эти тридцать три тысячи заповедей не дают человеку жить».

Как-то раз я поехал по делам на Цейлон, а это буддистская страна. Там многие буддистские священники учат випассане... Это простая техника, но сами они никогда не занимаются ею. Если вы учите кого-то тому, что сами не делали (ведь вам нужно учитывать все варианты развития ситуации, последствия, трудности, осложнения техники), значит вы преступник.

Ко мне прислали буддистского монаха. Он уже три года почти не спал, и ему не помогали никакие медицинские средства. Его учитель (я не могу назвать его мастером) велел ему выполнять випассану ночью. Даже если вы выполняете данную технику медитации днем, то она все равно действует на вас даже ночью. Поэтому я советую выполнять випассану перед рассветом. Достаточно двух часов. Если заниматься ею дольше, тогда нектар превратится в яд.

Если заниматься випассаной по десять часов в день, то сойдешь с ума.

Випассана это одна из самых сильных медитаций, но только если ее выполнять под контролем мастера. Под управлением технаря она станет большой опасностью. Человек либо достигнет просветления, либо сойдет с ума. У вас два варианта, все зависит от руководителя.

Когда этот цейлонский монах пришел ко мне, я сказал ему: «Я не буддист, у вас есть свои наставники. Зачем вы пришли ко мне?»

«У них ничего не получилось, — объяснил он. — Они научили меня випассане, но не могут излечить меня от бессонницы. Я просто схожу с ума. Я не могу ни на секунду сомкнуть глаза».

Когда он рассказал мне, в чем дело... Буддистским монахам запрещено смеяться, но я рассказал ему один анекдот. Сначала он остолбенел, потому что держался очень серьезно. Я сказал ему, что один англичанин (причем не простой, а самый настоящий лорд) с английским высокомерием спросил другого лорда: «Разве это хорошо, что этой ночью вы спали с моей женой?» «Мой друг, я не мог ни на секунду сомкнуть глаза», — ответил лорд.

Даже буддистский монах засмеялся. «Вы чудак, — сказал он. — Я житель Цейлона, а вы рассказываете мне анекдот! Я религиозный человек».

«Поэтому я рассказываю вам религиозный анекдот, — ответил я. — Если вы поживете со мной, тогда я расскажу вам и нерелигиозные анекдоты».

«Ваш недуг невозможно устранить медицинскими средствами, — признался я монаху. — Он вызван практикой випассаны».

«Випассаны? — удивился он. — Но Гаутама Будда выполнял випассану и благодаря ней стал просветленным».

Я объяснил ему: «Во-первых, вы не Гаутама Будда. Во-вторых, вы не понимаете, что после заката выполнять випассану очень опасно. Вы выполняете випассану два часа ночью, поэтому не можете спать. В вас возникает такая осознанность, что ее хватает на всю ночь».

Я всегда искал анекдоты, которые придумали индийцы, но так не нашел ни одного такого анекдота. Индийцы серьезные, они все время говорят о Боге, рае и аде, перерождении и философии кармы. Шутке нет места в их жизни.

Когда я начал говорить о медитации, я иногда шутил. Порой ко мне подходил какой-нибудь джайнский, буддистский или индуистский проповедник и замечал мне: «Вы хорошо говорили о медитации, он зачем вы добавляли анекдоты? Эти вы все испортили. Люди смеялись, а ведь до того все они были серьезными. Вы загубили собственную работу. Полчаса вы добивались их серьезности, а потом рассказали им анекдот и тем самым все загубили. Зачем вы стали шутить? Будда никогда не шутил, как и Кришна».

«А я не Будда и не Кришна, — отвечал я. — Мне серьезность ни к чему».

На самом деле, мне приходилось шутить именно из-за серьезности индийцев. Я не хочу, чтобы меня окружали серьезные люди. Мне хотелось бы, чтобы люди радовались. В жизни смех постепенно должен быть более частым явлением, нежели серьезность.

Встречи с мусульманами

Двадцать лет я жил в городе, в котором поровну жили индуисты и мусульмане. У них были одинаковые силы, почти каждый год случалась резня. Я знал одного университетского профессора, своего коллегу. Мне и в голову бы никогда не пришло, что он способен поджечь индуистский храм, ведь с виду он был очень интеллигентным человеком. Он был приятен в общении, хорошо образован, культурен. Когда между индуистами и мусульманами в очередной раз началась драка, я смотрел на них со стороны. Мусульмане подожгли индуистский храм, а индуисты — мусульманскую мечеть.

Я видел, как этот профессор бежал к индуистскому храму. Я схватил его за рукав и закричал: «Профессор Фарид, опомнитесь!»

Он очень смутился. «Простите, — сказал он. — Меня увлекла толпа. Все остальные люди вели себя гневно, и я забыл об ответственности. Мне показалось, что виноват кто-то другой. Впервые я ощутил полную свободу от ответственности. У меня была абсолютная безнаказанность. Я просто затесался в толпу мусульман».

В другой раз толпа разграбила лавку часовщика-мусульманина. Эта коллекция состояла из очень дорогих часов. Все эти люди, которые убили хозяина и подожгли магазин, были индуистами. Один престарелый индуистский священник, которого я знал, стоял на ступенях часовой лавки и очень гневно кричал людям: «Что вы делаете? Ваш поступок противоречит нашей религии, нашей морали, нашей культуре! Вы ведете себя неправильно!»

Я наблюдал за этой сценой из книжной лавки, которая располагалась напротив, через дорогу. Но самое удивительное случилось потом. Когда люди утащили из магазина все ценные вещи, в здании остались только дедовские часы, очень большие старинные часы. Старый священник увидел, что все люди ушли и взвалил себе эти часы на спину. Он сгибался под их тяжестью. Я не поверил своим глазам! Он призывал людей опомниться, а сам схватил последнюю оставшуюся в магазине вещь.

Мне пришлось выйти из книжной лавки и задержать священника. «Вы меня удивляете, — сказал я. — Вы все время кричали о нарушении морали, о попрании религии, призывали остановить вакханалию, но сами схватили самые большие часы в магазине».

«Я громко кричал, но никто не слышал меня, — ответил священник. — Потом я догадался, что только зря стараюсь, призывая людей к чему-то, а тем временем они уже почти все утащили. Поэтому мне лучше взять эти часы, пока кто-то другой не унес последнюю оставшуюся в лавке вещь».

«А как же религия, мораль, культура?» — спросил я.

Он смутился, но ответил так: «С какой стати я должен оставаться в проигрыше, если никому нет дела до религии, культуры и морали? Я тоже часть толпы. Я изо всех сил пытался переубедить людей, но если никто не собирается быть религиозным, нравственным и культурным, тогда я не собираюсь быть неудачником и просто глазеть на происходящее. Никто даже не прислушался ко мне, даже не взглянул на меня». И старик потащил часы домой.

Я был свидетелем не меньше десятка религиозных столкновений в городе. Я спрашивал людей, которые принимали участие в поджогах, убийствах и изнасилованиях, могут ли они поступить так в одиночку, и все они без исключения отвечали: «Один я бы не смог так поступить. Это преступление совершали сразу много людей, поэтому с меня спала ответственность. Никто ни за что не отвечал, толпа безнаказанна».

Человек легко теряет зачатки сознательности в коллективном океане бессознательности. В этом и заключается причина все войн, беспорядков, крестовых походов и джихадов, всех убийств.

Ох уж эти политики. Перед индуистским храмом лежала мертвая корова. Индуисты и не сомневались, что ее убили мусульмане и сразу же устраивали резню. А потом эти же самые политики начинали говорить о мире и братстве.

Мы живем в поистине безумном мире.

Я знаю политиков, которые подстрекали к беспорядкам, а потом, когда погибали в огне сотни людей, когда лежали в руинах мечети и храмы, они собирали людей всех вероисповеданий и разглагольствовали о мире, человечности, прогрессе. Но именно такие господа мешают прогрессу.

Мусульмане пришли к логическому умозаключению: ты должен быть готов либо спастись, либо погибнуть. Они не дают третий вариант, потому что верят в то, что если вы будете жить без спасения, то нагрешите и будете страдать в аду. Убив вас, они хотя бы уберегут вас от ада.

Если вас убил спаситель, значит вы почти спасены. Именно так говорят мусульмане: если вы убили кого-то для того, чтобы спасти его, значит он спасен, ведь Аллах обо всем позаботится. Тот человек спасен, а вы преумножили свои добродетели, так как спасли кучу народа. Мусульмане убили на Востоке миллионы людей. Удивляет то, что они при этом считают себя правыми. А когда кто-то совершает дурной поступок, считая его добродетельным, это еще опаснее. Вы не можете убедить человека, он просто не дает вам такую возможность. В Индии я искал подход к мусульманским ученым, но они неприступны. Они не хотят обсуждать религиозные вопросы с не мусульманами.

У мусульман есть пренебрежительное название приверженцев всех остальных религий. Они называют такого человека «каффир», что еще хуже еретика. «Каффир» берет начало в слове «куфр», что значит грех. Каффир значит грешник, ведь любой человек, не исповедующий ислам, греховен. Других категорий нет, есть лишь эти две категории. Вы либо мусульманин, то есть святой... Если вы исповедуете ислам, значит вы святой, вы уже спасены, потому что верите в единого Аллаха и его пророка Магомета, а также священное писание Коран. Мусульмане полагают, что этих трех вещей достаточно. А все не мусульмане это каффиры, грешники...

Индия страна индуистского вероисповедания, но несмотря на это здесь живут больше мусульман, чем в любой другой стране мира. Но с ними все равно невозможно общаться. Я пытался завязать с мусульманами беседу, но они отворачивались, так как полагали, что я все равно не способен ничего понять. Как они могли вести со мной диалог? Я же каффир.

Когда я преподавал в университете, у меня был коллега-мусульманин. Я спросил его: «Фарид, почему у меня не получается диалог с мусульманами?» Джабалпур один из самых больших центров ислама, в этом городе много замечательных ученых. Один очень известный ученый Бурхануддин был там. Он был старый, его известность как знатока ислама вышла за пределы Индии. «Фарид, помоги мне устроить встречу с Бурхануддином», — попросил я.

«Это очень трудное дело, — нахмурился он. — Ничего не получится, если ты хотя бы не притворишься мусульманином».

«Это тоже очень трудно, — ответил я, — потому что тогда тебе придется научить меня главным постулатам ислама, показать мне их молитвы и так далее. Более того, Бурхануддин знает меня, ведь мы не раз выступали с ним на одной сцене. Поэтому мне будет трудно притворяться. Я попытаюсь, ладно. В худшем случае нам поймают с поличным и посмеются».

«Может быть, ты будешь смеяться, но мне будет гораздо хуже, — сказал Фарид. — Они убьют меня за то, что я мусульманин, но поддерживаю каффира и обманываю одного из главных авторитетов ислама».

Но Фарид все же хотел помочь мне. Он начал обучать меня языку урду. Мне было трудно учить этот язык, потому что он совсем не такой, как остальные языки, произошедшие из санскрита. Ниги на урду читают с последней страницы к первой, справа налево.

Трудно читать тексты на урду, так все вверх тормашками. Вы должны открывать книгу сзади, это и есть начало. Затем предложение начинается справа и развивается влево. Из-за такой манеры письма еще не изобрели совершенный способ печати книг на урду. В таком письме вообще нет научности, о многом вообще приходится догадываться. Люди, которые привыкли читать тексты на урду, понимают книги только потому, что догадываются о том, что заключает в себе текст. Но тому, кто изучает этот язык, очень трудно строить такие догадки.

Я изучал урду полгода. Я узнал достаточно много для того, чтобы ввести мусульман в заблуждение: мол, я не совсем грамотный, но кое-что разумею. Я выучил их молитвы. Фарид сумел раздобыть для меня парик и подрезал мне бороду на манер мусульман. У них такие странные бороды, что даже теперь мне не по себе, когда я просто вспоминаю их. Но я выполнил все предварительные меры. Мне совсем сбрили усы и лишь оставили бороду.

Мне очень не хотелось зря потерять эти шесть месяцев. Как бы то ни было, мои друзья были правы, потому что я знаю, что с усами приходится много возиться, особенно с такими усами, как у меня. Я не подрезаю их, а оставляю расти естественно. Я не хочу, чтобы кто-то подрезал мои усы. Мне трудно даже пить чай или сок, потому что половина чашки останется на усах. Поэтому мусульмане нашли способ. Они сбривают усы и оставляют бороду. Но это зрелище отвратительное.

Я сказал: «Ладно, мы все-таки осуществим план. Несколько дней я не буду выходить из дома. Дайте мне парик и позовите меня к Бурхануддину».

Мое лицо полностью изменилось, когда мою бороду подрезали на мусульманский манер. Растительность осталась лишь вокруг скул и на подбородке. Я немного напоминал Ленина, только моя борода была поменьше. Без усов и в парике я казался другим человеком.

Мы вошли в дом, но старик что-то заподозрил. «Я уже где-то видел эти глаза», — сказал он.

Этого мусульманского авторитета называли Мауланой, что значит мастер. «Фарид, где Маулана Бурхануддин мог видеть меня? — удивился я. — Я же никогда не приезжал в этот город».

Фарид дрожал, у него сдали нервы. О глазах-то он и не подумал. Старик вгляделся в меня и сказал: «Что-то здесь не так».

«Фарид, он в чем-то меня подозревает», — продолжал я удивляться.

Но тут Фарид повалился на колени и сказал: «Вы правы, этот человек знаком вам. Простите меня, я пытался помочь ему устроить беседу с вами».

«Сначала скажи мне, кто он, — велел Бурхануддин. — Мне кажется, я часто видел его. Вы просто сбрили ему усы».

«Лучше расскажи ему все, Фарид, — посоветовал я. — Мне не только сбрили усы». И в этот момент я снял парик.

И Бурхануддин сразу же закричал: «Это ты!»

«А что мне было делать? — пожал я плечами. — Вы прекрасно знаете меня, но не хотите говорить со мной. Вы полагаете, что одно звание мусульманина уже обеспечивает святость? Какой грех я совершил? Конечно, я не мусульманин, но Магомет сам не был мусульманином от рождения. Разве он не был каффиром, грешником? Вы можете сказать мне, кто обратил Магомета в ислам? Никто. Иисус остался иудеем, а Магомет — язычником. Магометанство начало развиваться после его смерти. Итак, каффир Магомет стал посланником Аллаха, то почему мне нельзя обсудить этот факт?»

«Именно этого я и боялся, — вздохнул Бурхануддин. — Как раз по этой причине мы не приветствуем диалог между мусульманами и не мусульманами».

«Так вы просто демонстрируете свою слабость, — сказал я. — Чего вам страшиться? Я открываюсь перед вами, чтобы вы спасли меня. Спасите меня. А если вы не сможете спасти меня, то позвольте мне спасти вас».

Но Бурхануддин просто повернулся к Фариду и сказал: «Уведи его отсюда. Я не хочу больше говорить с ним. А ты должен завтра прийти ко мне».

Фарида наказали, его побили. Я своим глазам не поверил. Фарид был университетским профессором, известным ученым, который наставлял множество студентов исламу, открывал для них литературу на урду, Коран. У Бурхануддина было несколько громил, которые сильно поколотили Фарида. Он показал мне шрамы и синяки, на всем его теле багровели мусульманские автографы.

«Я же говорил тебе, что наш план сорвется, — стонал Фарид. — Они лишь побили меня, потому что я знаменитый человек. А если бы я был обыкновенным человеком, то меня просто зарезали бы».

Я комментировал сотни мистиков. Среди них было много суфиев, которые устраивали мятежи против мусульманского господства. Как только суфии узнали, что я комментирую их мастеров, то с тех пор два или три раза в год присылали мне замечательные издания Корана, с письмами такого содержания: «Вы единственный человек, который может комментировать наших мастеров, потому что вы не мусульманин. А мусульмане ничего не сделают вам, они не смогут изгнать вас из общины»,

Мусульмане скажут, что у меня нет права говорить о суфизме или Коране. Как-то раз в одном городе я говорил о суфизме, но городской маулви подошел ко мне и сказал: «Вы не имеете права читать лекцию. Вы не мусульманин и не знаете арабский язык. Как вы можете говорить о суфизме, о Коране?»

«Коран не имеет никакого отношения к арабскому языку, — ответил я. — Он напрямую связан с сердцем, а не языком».

Я наслаждался тысячами встреч с джайнами, индуистами, мусульманами, христианами и был готов сделать все, чтобы состоялся интересный спор.

Вы не поверите мне, но я пережил обрезание в возрасте двадцати семи лет, после того, как уже стал просветленным, только для того, чтобы вступить в суфийское общество, в которое мусульмане не допускали необрезанных.

«Хорошо, очищайте меня, — согласился я. — Это тело в любом случае умрет, а вы просто отрезаете маленький клочок кожи. Обрежьте меня, я хочу учиться в вашей школе».

Мусульмане не поверили мне. «Поверьте мене, — сказал я. — Я готов».

И они недоверчиво заметили: «Вы хотите, чтобы вас обрезали, и все же не желаете принимать наше мировоззрение».

«Это мое дело, — ответил я. — С чем-то второстепенным я всегда пойду на компромисс. Но что касается принципиальных моментов, то здесь я буду держаться стойко, никто не сможет принудить меня согласиться».

Разумеется, мусульманам пришлось изгнать меня из своего так называемого суфийского общества, но я сказал им: «Изгоняя меня, вы показываете миру, что вы ненастоящие суфии. Вы изгнали единственного настоящего суфия. На самом же деле, именно я изгоняю всех вас».

Они в изумлении переглянулись. Но это правда. Я пошел в их общину не для того, чтобы познать истину, я же знал ее. Тогда зачем я пошел к ним? Чтобы найти хороших собеседников для дискуссий.

Я с детства люблю спорить. Я сделаю что угодно, только бы получилась хорошая дискуссия. Но как же трудно найти подходящую компанию для интересного спора! Я вступил в суфийскую общину (в этом я впервые признаюсь) и даже позволили этим болванам обрезать меня. Они сделали это такими примитивными методами, что я потом страдал полгода. Но я старался не обращать внимание на это обстоятельство, ведь я хотел познать суфизм изнутри. Увы, я до сих пор не нашел настоящего суфия. Но это верно не только в отношении суфиев, ведь я не нашел и настоящего христианина, как и хасида.

Я жил вместе с суфиями, мне понравились эти люди. Но им не хватает одного шага до превращения в Будду. У них красивая поэзия (иначе и быть не может, ведь суфии сочиняют их из любви), но их переживания навеяны галлюцинациями. В суфизме ум доводят до такой степени, что вы почти сходите с ума по возлюбленному. Дни, проведенные в отрыве от возлюбленного, причиняют вам страшную муку.

Однажды ко мне пришел суфийский мастер. Он наставлял тысячи мусульман и один раз в год приезжал в наш город. Несколько мусульман из его группы заинтересовались мной и захотели, чтобы я встретился с ним. Они высоко ценили то обстоятельство, что их мастер повсюду и во всем видит Аллаха, что он все время радостен. «Мы живем с ним вот уже двадцать лет, но он все время пребывает в состоянии экстаза», — сказали они.

«Я приглашаю вашего мастера в гости, — объявил я. — Пусть он три дня поживет со мной. Я сам позабочусь о вашем мастере». Он был старым добряком.

«Вы применяете какую-то технику для поддержания своего постоянного экстаза, или же ваш экстаз возникает сам собой?» — поинтересовался я.

«Разумеется, у меня есть техника, — ответил он. — Куда бы я ни посмотрел, повсюду я вижу Аллаха. Поначалу это состояние казалось мне нелепым, но постепенно мой ум привык во всем видеть Аллаха».

«Сколько лет вы уже практикуете этот метод?» — спросил я.

«Сорок», — ответил он. Наверно, ему тогда было лет семьдесят.

«Вы доверяете своему переживанию экстаза?» — спросил я.

«У меня нет в нем никаких сомнений», — ответил он.

«Давайте сделаем так, — предложил я. — В течение трех дней вы не будете выполнять свою технику, не будете видеть во всем Всевышнего. Три дня воспринимайте все вещи в их настоящем виде, не наделяйте их божьим духом. Стол это стол, стул это стул, дерево это дерево, человек это человек».

«А зачем вам это?» — недоумевал суфий.

«Я скажу вам об этом через три дня», — ответил я.

Но не понадобилось и трех дней. Уже через день этот человек рассердился на меня, он был взбешен. «Вы разрушили сорокалетнюю дисциплину! — кричал он. — Вы опасный тип. Мне сказали, что вы мастер, а вы вместо того, чтобы помогать мне... Теперь я вижу, что стул это всего лишь стул, что человек это просто человек. Аллах исчез, а вместе с ним и экстаз, который окружал все это меня как океан Аллаха».

«Я поступил так из научных соображений, — объяснил я. — Я хотел, чтобы вы поняли, что ваша техника вызвана галлюцинациями, в ином случае сорокалетняя дисциплина не исчезла бы в один день. Вам приходилось поддерживать свою технику, чтобы ваше заблуждение сохранялось. Решать вам. Если вы хотите повести всю оставшуюся жизнь среди грез, то вполне можете этого добиться. Но если вы хотите пробудиться, то для этого вам не понадобится никакая техника».

Этот суфийский мастер не захотел жить со мной три дня, но когда он уходил, то сказал: «Я благодарен вам. Мне придется снова начать свое странствие. Я знал, что стол это стол, что стул это стул, но насильно стал проецировать на все вещи Аллаха, наполнил все вокруг себя божественным светом. И я знал, что просто выдумываю свое переживание. Но это продолжалось сорок лет! Постепенно заблуждение превратилось в реальность. Но вы показали мне, что эта техника просто заставляла меня галлюцинировать».

Встречи с христианами

В Джабалпуре, где я прожил двадцать лет, есть большой теологический колледж, в котором обучают христианских миссионеров для азиатских стран. Этот колледж самый большой в Азии. Я часто посещал его. У меня были там приятели, но директор предупредил их о том, что меня не следует развлекать в студенческом городке. «Этот человек перезнакомится со студентами и профессорами, — говорил им директор. — Он уже начал устраивать встречи в узком кругу у вас дома, этот тип испортит вас».

Мой друг передал мне слова директора и добавил: «Он не хочет, чтобы ты появлялся в городке. А мы бедные преподаватели и не может возразить ему».

«Не беспокойся, — ответил я. — Я сам поговорю с ним».

Я пошел прямо к директору Маквану, который возглавлял теологический колледж имени Леонарда, и сказал ему: «Вы готовите миссионеров для всей Азии, но боитесь меня, одного единственного человека. Вас страшит, что я буду приходить в студенческий городок будущих миссионеров, которые собираются обратить в христианство всех жителей Азии! Вы не доверяете своим профессорам, не доверяете христианству, не доверяете своим миссионерам. Вы не доверяете своим студентам, которые скоро станут миссионерами. Неужели я могу испортить весь ваш студенческий городок, в котором живут десять тысяч человек, но они не смогут испортить меня? Кстати, вас я также зачислил в эти десять тысяч».

«Я буду, как и прежде, приходить сюда каждый день, — заявил я. — И не только в студенческий городок, но в вашу контору, чтобы просто дать вам возможность испортить меня».

Директор был потрясен. «Быть испорченным мной?» — воскликнул он.

«Да, — подтвердил я. — Либо вы испортите меня, либо я испорчу вас. Я бросаю вам вызов. Вы глава колледжа. Десять тысяч человек прислушиваются к вам, считают вас великим святым. Испортите меня, сделайте меня христианином. Я готов обратиться вашу веру. Но если вы потерпите неудачу, то приготовьтесь обратиться в мою веру, у которой нет названия».

«Я не хочу спорить с тобой, мне ссора ни к чему», — испугался он.

«А мы не ссоримся, — успокоился его я. — Я буду просто сидеть на этом диване и молчать, а вы переманивайте меня в христианство. Затем вы будете сидеть тихо, а я буду убеждать вас. Никто даже не услышит, что происходит в этом кабинете».

«Позволь мне подумать», — попросил директор.

На следующий день я снова пришел к нему. «Господин Макван, вы подумали о моем предложении? Вы уже посоветовались с женой?»

«Что ты хочешь этим сказать?» — удивился он.

Я объяснил: «Именно это и называется "подумать и принять решение". Когда мужчина просит дать ему время подумать, значит он собирается спросить совета у жены».

«Ты странный человек, но именно так я и поступил», — ответил он.

«Это значит, что вы ненастоящий мужчина, как же вы можете быть настоящим христианином?» — резюмировал я.

За его спиной висело деревянное распятие Иисуса. «Отдайте мне это распятие, потому что он неуместен в этой конторе, — потребовал я. — Вы ненастоящий мужчина, потому что обратились за поддержкой к жене. Неужели вы полагаете, что Иисус спрашивал окружающих, как лучше поступить: полезть на крест или улепетывать?»

Директор стал моим приятелем. Разумеется, он все больше переходил на мою сторону. Его дом стал тем местом, где я устраивал встречи. «Тебе нельзя отказать, — смеялся он. — Твои слова противоречат нашим священным писаниям, нашей традиции, но не противоречат разуму».

Когда я уехал из Джабалпура, среди провожающих меня я увидел и старого директора Маквана, он плакал. «Я буду скучать по тебе, — сказал он. — Ты стал реальностью в моей жизни. Ты гораздо реальнее Иисуса Христа. Он же просто верование. Мне недостает мужества для того, чтобы отказаться от веры, но ты знаешь, что она отпала сама собой. Я больше не христианин. Но я пришел сказать тебе об этом, потому что мы, наверно, уже никогда не увидимся. Я старый, а ты, насколько мне известно, никогда не оглядываешься на прошлое».

Я действительно больше ни разу не был в Джабалпуре. Наверно, директор Макван уже умер. Но на станции он уверял меня в том, что больше не христианин. Он начал проводить свое исследование, хотя было уже слишком поздно. Но он счастлив. Пусть он начал поздно, и наступил вечер его жизни. «Возможно, у меня мало времени для исследования, но я хотя бы умру без ложных верований, — сказал он. — У меня еще нет истины, но я могу хотя бы умереть в удовлетворении, ведь я пустился в странствие. И если есть начало поиска, но когда-нибудь наступит и его конец».

Каждое существо ищет истину, но вам постоянно мешают идти вперед мелкие страхи.

Если шудра становится последователем Будды или христианином, то сразу же перестает быть неприкасаемым. Это очень странный мир.

Я спрашивал своего приятеля, директора теологического колледжа Джабалпура Маквана: «Почему вы, христиане, интересуетесь только бедными?»

«Пойдем ко мне домой», — пригласил он.

Я сидел в его конторе. «Мой дом прямо за колледжем, — пояснил он. — Пойдем, я кое-что покажу тебе».

Он показал мне фотографию, на которой были запечатлены старик и старуха. Они были нищими, одетыми в грязные лохмотья. Даже по их лицам было видно, как они голодны. Зритель сразу понимал, что всю жизнь им приходилось страдать, и эти муки остались на морщинах их лбов.

«Ты узнаешь этих людей?» — спросил он.

«Как я могу узнать их? — пожал я плечами. — Я никогда не видел их прежде, но они очень похожи на нищих».

«Они были нищими, — подтвердил Макван. — Это мой отец и мать. Они были не только нищими, но и шудрами, неприкасаемыми. В старости они перешли в христианство, потому что им надоело всю жизнь недоедать. И они беспокоились о будущем своего сына, который стал потом директором теологического колледжа имени Леонарда. Он тоже был шудрой».

Они были больны, поэтому пришли в христианскую больницу, потому что в остальных больницах отказывались кормить и лечить бедняков. Поэтому они были вынуждены пойти в христианскую больницу. Метод миссионеров заключался в том, чтобы с каждой таблеткой, с каждым уколом пичкать пациенту цитаты из Библии. Медсестры кормили стариков и цитировали Библию. Каждый день к ним приходил справиться об их здоровье священник.

Впервые в жизни они почувствовали себя людьми. Никто никогда не интересовался их здоровьем. К ним относились как к собакам, а не как к людям. А если бы они остались индуистами, то и умерли бы как собаки, на улице. Вы не знаете, какая страшная в Индии жизнь, на Западе так не бывает.

«Это мои родители, — сказал профессор Макван. — Они умерли бы как собаки. Муниципальный грузовик вывез бы их за пределы города вместе с мусором, который собирают каждый день, и они оказались бы на свалке. Все равно никто не стал бы везти нищих на кладбище. Кому нужен нищий? Их здесь не считают людьми».

Потом он показал мне еще одну фотографию. На ней были изображены его дочь и зять. Я смотрел на три поколения: отец и мать, которые были опущены ниже человеческого уровня, Маквана, который добился высокого общественного положения, занимал почитаемую должность и получал хорошие деньги. Теперь брамины приходили к нему и пожимали ему руку, совсем не зная о том, что он сын тех самых двух нищих, которые были шудрами. Я знаю его дочь. Она одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречал. Теперь она замужем за американцем.

Такая разительная перемена случилась всего лишь за три поколения. Невозможно поставить вместе дочь директора колледжа и ее бабушку. Разве можно совместить американского зятя моего приятеля и деда его индийской жены? Между этими людьми нет моста. Зятя моего приятеля известный ученый, профессор. Он полгода преподает в Индии и полгода — в США. Дочь профессора, ее зовут Сародж, сама стала профессором. Они хорошо образованы, а сын престарелой четы стал директором колледжа. Все эти радикальные преобразования произошли потому, что старики перешли в христианство. Я ничем не мог возразить и сказал: «Ваши родители поступили правильно».

Я шел по дороге, и ко мне подошла какая-то женщина. Она протянула мне буклет с фотографиями красивого коттеджа, окруженного садом, полным цветов, рядом с домом бежал ручей. Я прочел: «Вы ищете красивый дом?»

Из любопытства я перевернул страницу и понял, что этот дом стоит вовсе не на земле, а якобы на небесах. Это была пропаганда христианских миссионеров. Оказывается, этот красивый коттедж с садом и ручьем находится в раю! В буклете было написано, что если я хочу получить такой дом в раю, то к нему меня приведет ни кто иной, как Иисус.

Даже если вы хотите попасть в рай, все равно вы сами проецируете райскую жизнь, собственным умом. Рай будет построен согласно вашим представлениям о нем.

Как-то раз я пришел в христианский колледж, один из самых больших в Индии, в котором обучали миссионеров, священников, проповедников и так далее. Я был несколько озадачен. Разве можно в колледже создавать всех этих людей? Это невозможно. Директор почувствовал ко мне большой интерес. Он пригласил меня на территорию колледжа.

Студенты учились шесть лет. Я оглядел колледж и большой студенческий городок. Семьсот человек готовились стать священниками, проповедниками, учителями. Я осматривал здание, заходил в аудитории. Но меня насмешило то, что я увидел.

В одной аудитории учитель рассказывал студентам: «Когда вы читаете проповедь, то должны стоять вот так. Когда вы приближаетесь к главной мысли проповеди, то должны поднять руку. Вам следует делать такие жесты, вот так закрывать глаза, как будто вы погрузились в глубокую медитацию».

Не забудьте это «как будто», студентов учили актерскому искусству.

Прощаясь с директором, я рассказал ему одну историю:

Это случилось примерно в таком же колледже. Учитель говорил студентам: «Когда вы рассказываете о рае, небесах, широко улыбайтесь. Пусть ваши глаза искрятся радостью, закатывайте глаза к небу. Несколько минут ничего не говорите. Пусть люди видят, как вы радостны и лучезарны».

Один студент поднял руку и спросил: «А что нам делать, когда мы станем рассказывать об аде?»

«В этом случае подойдет и самое обыденное поведение, — ответил учитель. — Стойте естественно. Вам больше ничего не нужно делать. Просто будьте собой, вот и все. Тогда люди увидят, что такое ад».

Абсурдно учить людей быть мастерами. Иисус не учился в колледже. Хорошо, что в его времена еще не было таких колледжей, иначе учителя испортили бы Иисуса. Будда никогда не посещал религиозные заведения. Религией нужно жить, потому что только так можно познать ее.

Один известный христианский теолог часто приезжал в Индию. Его звали Стэнли Джонс. Обычно он гостил у директора одного христианского колледжа. Этот директор был его другом, так я познакомился со Стэнли Джонсом. Он написал много замечательных книг, и они был прекрасно образован.

Джонс постоянно читал проповеди. С собой у него было штук пятнадцать или двадцать почтовых карточек, на каждой из них был набросан конспект его речи. Никто точно не знал, что содержится в этих карточках. Джонс всегда говорил стоя, поэтому никто не мог заглянуть в них. Прочитав карточку номер один, он клал ее в карман и доставал карточку номер два, и так далее.

Однажды он собирался прочесть речь, приготовил карточки, положил их на стол и пошел в туалет. Я успел перепутать карточки. Он подошел к столу, положил карточки в карман и пошел читать лекцию. Я последовал за ним.

Джонс начал читать лекцию. И тут он посмотрел на карточки и обомлел. Весь план спутался. Где вводная часть? Он был на грани срыва. Он стоял перед толпой почти в две тысячи человек и начал искать карточку с предисловием. Джонс так и не смог найти ее, поэтому попытался говорить самостоятельно, но он никогда в жизни ничего не говорил от себя.

Люди были озадачены. Они еще никогда не слышали такую посредственную проповедь от первоклассного теолога, а ведь все они уже слушали его. Он вспотел, хотя была зима. Ему удалось как-то закончить лекцию. Люди не поняли, что он сказал, и они сам не мог разобрать, что наплел публике. Его речь была комканной, рваной, непоследовательной, перевернутой с ног на голову. Наконец, последовало предисловие: «Братья и сестры...»

Он рассердился не на шутку. Когда мы возвратились домой к директору, Джонс заорал: «Мне хочется убить вас!»

«Иное желание у вас возникнуть не может, — согласился я. — Но я решил поступить так по особой причине. Неужели вы думаете, что Иисус носил с собой такие карточки? Вы искуснее Иисуса. Он был необразованным, не знал даже древнееврейский язык. Он знал лишь местный арамейский диалект, на котором разговаривали лишь ремесленники, бедняки. Образованные, культурные и богатые люди разговаривали на древнееврейском языке. Арамейский диалект не был предназначен для образованных и богатых. Иисус не мог носить с собой карточки, потому что не умел писать, но в его словах есть огонь. Ваши слова подобны, но в них нет огня. Они исходят не из сердца, а из трупа. Вы действуете как компьютер. Вы не теолог, а автомат».

Но я знаю много квакеров. На своих собраниях они сидят в тишине. Я был на их встречах. «Признайтесь, — говорил я. — Что вы делаете, когда молчали?» И они всякий раз отвечали мне: «Мы думали, размышляли о тишине, пытались быть безмолвными, старались изо всех сил».

Да, они и в самом деле ничего не говорили. Но если вы полагаете, что безмолвствуете, если просто ничего не говорите, значит, вы болван.

Безмолвие это глубокое переживание, в котором исчезают мысли и эмоции. Если вы достигли этой тишины, то не назовете себя даже квакером. Вы не подпишетесь ни под одной теологией. Вам не нужна никакая теология. Вы нашли в себе исток истины.

Однажды христианин-квакер гости у меня. Джайны считают себя самыми активными сторонниками вегетарианства в мире. Я разочарую их. Раньше я и сам считал именно джайнов самыми последовательными вегетарианцами. Я спросил этого квакера-миссионера: «Вы пьете молоко, кофе, чай?»

«Молоко? — ужаснулся квакер. — Неужели вы пьете молоко?»

У него был ошарашенный вид, я даже глазам своим не поверил. «Почему мне нельзя пить молоко?» — спросил я.

«Потому что нельзя ни в коем случае! — закричал он. — Это животный продукт. А мы, квакеры, не едим животные продукты. Это же невегетарианская еда! Не важно, пьете вы кровь или молоко, все равно эти жидкости извлекают из тела животного».

В его словах есть своя логика. Сейчас в Индии все вегетарианцы считают молоко самой чистой, саттвической едой, чистейшей и духовнейшей пищей. Некоторые святые известны только потому, что питаются только молоком. Они ничего не едят. И им поэтому поклоняются, ведь их жертва велика. Согласно квакерам, эти святые на самом деле грешники, которые попадут в ад.

В Индии была выстроена церковь для британцев. Она уже много лет закрыта, потому что после того как в нашей стране перестали действовать британские законы, все иностранцы уехали. Архиепископ Англии, который жил во многих тысячах миль от этой джабалпурской церкви, был ее владельцем.

У меня было несколько приятелей-христиан. Я сказал им: «Эта прекрасная церковь все время закрыта».

«Ее прихожане уехали, — объяснили они. — Ближайший приход находится в Нагпуре. Только у епископа Нагпура есть ключи от этой церкви. А вообще-то, ее владелец архиепископ Англии».

«Болваны, сбейте замок, — сказал я. — Он уже десять лет как сгнил изнутри. Приберитесь в церкви и используйте ее».

Людей воодушевила моя идея. Эта церковь оказалась поистине прекрасной, рядом с ней был разбит большой сад, но он превратился в джунгли, ведь о нем никто не заботился. Люди сбили замок. Они попросили меня объявить об открытии церкви. Я заявил о своей полной готовности и сделал объявление.

Через несколько дней до епископа Нагпура дошли слухи о том, что творится в его церкви. Он позвонил архиепископу Англии. «Несколько христиан сломали замок и вошли в наше здание, — сказал он. — Каждое воскресенье они устраивают там службу».

Разумеется, архиепископ Англии рассердился и велел епископу Нагпура обратиться в полицию.

Против нас возбудили уголовное дело. Меня сочли виновным, ведь я объявил об открытии церкви, призывал людей войти в церковь. Таким образом, главная ответственность была на мне. Я сказал судье: «Храм, церковь, мечеть, синагога — все это принадлежит тем, кто в них служит. Это не обычное имущество. Десять лет в этой церкви не было ни одного прихожанина. Архиепископ Англии несет за это ответственность, вместе с епископом Нагпура. Кто они такие, чтобы закрывать церковь и не пускать в нее верующих?»

«Я не христианин, — заметил я. — Но я вижу, что как пустеет прекрасный храм, предназначенный для поклонения, молитв. Иисус Христос все еще висит на кресте, но никто не приходит к нему. Наверно, ему скучно».

«Да, я призывал людей оживить церковь, — согласился я. — Она умирает. А оживить церковь не значит совершить преступление. Ее двери держали запертыми перед кем? На самом деле, в церквах и храмах вообще не должно быть дверей, чтобы круглые сутки они были доступны всем людям, желающим помолиться. Это обитель безмолвия».

Мой адвокат был на грани нервного срыва, когда я заявил, что суд должен вынести постановление о привлечении к ответственности архиепископа Англии и разрешить прихожанам молиться в церкви. «По-своему вы правы, — сказал судья. — Но ваши действия противоречат законодательству. Это здание принадлежит английской церкви. Любой человек, вторгнувшийся в нее, нарушает закон».

«В таком случае я готов понести наказание, отбыть тюремный срок, — заявил я. — Но помните, что вы поступаете неправильно. Вы не делаете различия между местом поклонения и обычным домом. Храмом никто не может владеть. Он принадлежит тем людям, которые готовы совершать в нем службы. Скажите первосвященникам Нагпура и Англии, что они либо должны приехать сюда и привезти с собой прихожан, чтобы церковь ожила, либо перестать беспокоиться. Десять лет они были совершенно довольны. А тем временем церковь пылилась и разрушалась».

«Я далек от христианства, — еще раз напомнил я. — Мене эта церковь ни к чему, мне просто по-человечески далеко людей. Я знаю их, вот и сказал им, что церковь принадлежит им, если они хотят совершать в ней службы. Я взял на себя всю ответственность, они ни в чем не виноваты. Они просто отозвались на мой призыв».

Воцарилась тишина. Адвокат, представлявший епископа Нагпура, не знал, что сказать. Судья заявил мне, что с точки зрения буквы закона я не прав, но зато прав в духовном отношении. «Я не хочу наказывать вас, — признался он. — Но я прошу вас впредь ничего такого не делать».

«Я с вами не соглашусь, — уперся я. — Всю жизнь я буду поступать именно так, потому что не обращаю внимание на законы людей. Меня волнует духовная область, сама реальность. А рукотворные законы все время меняются».

Но христиане, которые поддались моему призыву и открыли церковь, испугались. Епископ Нагпура повесил другой большой замок. Я прожил в Джабалпуре двадцать лет. Когда я уезжал из этого города, от церкви остались одни руины, ее крыша провалилась. И все из-за закона.

Почему я должен бояться или чувствовать вину? Я готов принять любые последствия своих поступков. Вот уже тридцать лет я езжу по Индии и иногда сталкиваюсь с агрессивно настроенными толпами, которые порой насчитывают пятнадцать тысяч человек, и все они излучают враждебность. Но я никогда не чувствовал вину, потому что всегда все делаю от сердца и с полной осознанностью. Я вижу, что слушающие меня люди, даже если они пришли с враждебной предубежденностью, постепенно успокаиваются. В конце концов, когда я уходил, многие прослезились.

Каждый год папа римский публикует черный список книг, которые запрещено читать католикам. Если вы прочтете их, то непременно угодите в ад. Я разговаривал с епископом Нагпура, потому что несколько моих книг папа римский запретил читать католикам. Любой католик, читающий мои книги, приговаривает себя к гиене огненной. И в таких действиях нет ничего нового, такова традиция католической церкви, которая насчитывает почти восемнадцать столетий.

До двадцатого века католики сжигали книги, которые считали опасными для своей веры. Теперь они не могут так поступать, но могут хотя бы запрещать читать их католикам, которые составляют самую большую общину в мире, их почти семьсот миллионов.

Я сказал епископу Нагпура: «Кто-то наверняка прочел мои книги, иначе как бы католики узнали ее содержание? Либо сам папа римский прочел их, либо это сделал какой-нибудь кардинал-помощник из Ватикана. Не прочтя книгу, невозможно решить, опасна ли она для католической веры».

Епископ был в затруднении. Он не мог согласиться со мной и не мог не согласиться. Если бы он ответил, что кто-то прочел мои книги, это означало бы, что тот человек приговорил себя к аду. А если бы он не попал в ад, то обессмыслились бы представления католиков. Получилось бы, что в ад никто не попадает. Католики просто пытаются держать людей в неведении. Они не хотят позволять людям узнавать сведения, которые противоречат их верованию.

Встречи с атеистами

Я еще ни разу в жизни не встречал настоящего атеиста. Все атеисты ищут истину, все они истово стремятся обрести веру и доверие. Но они боятся. Странствие кажется им опасным, рискованным. Они верят в то, что Бога нет, но ведь это тоже верование, только отрицательное. А такое верование не может взволновать вас, придать вам жизненных сил, озарить ваше бытие. Оно не может помочь вам стать цельным, увидеть подлинное, настоящее, поскольку это ложное, отрицательное верование. И все же, повторюсь, это верование.

Атеисты приходят ко мне. Они задают мне вопросы о Боге. «Забудьте о Боге, — отвечаю им я. — Вы не верите в него? Отлично! Тогда просто медитируйте». Для медитации не нужно предварительное верование в Бога или еще во что-то, это научный метод. Но если в конце медитации вы осознаете то, о чем никогда не мечтали, то не вините меня. Вы познаете нечто более величественное, чем Бог. Вы не увидите Бога и не сможете сфотографировать его. Вы не встретите Бога и не сможете пожать ему руку. Но вы ощутите вокруг себя, во всем мире энергию океана, в котором исчезнете как капля. Это переживание настолько блаженное, что с ним ничто не сравнится.

Когда я гостил в одной деревне, ко мне пришли два старика. Один был индуистом, а другой — джайном. Джайны не верят в существование Бога. Они дружили почти всю жизнь, а им тогда было уже лет семьдесят. И всю жизнь они спорили о том, существует ли Бог. Индуист настаивал на том, что Бог существует, и цитировал Веды, Упанишады и Бхагавадгиту, а джайн настаивал на том, что Бог не существует, и цитировал Махавиру, Немината, Паршваната, всех тиртханкар. Друзья спорили непрестанно, потому что эти вопросы бессмысленные, тщетные. На такие темы можно спорить сколь угодно долго. Здесь никто не докажет свою правоту на сто процентов, как и неправоту оппонента. Эти вопросы абсолютно бестолковые, на них не дать определенный ответ, поэтому спор не стихает.

Старики узнали, что я остановился в гостинице на краю деревни, и пришли ко мне. «Всю жизнь мы спорим, — сказали они. — Мы друзья. Во всем мы ладим, но стоит нам заговорить о Боге, как мы начинаем спорить. Мы спорим всю жизнь. Дай нам ясный ответ, чтобы пресечь наши распри. Так мы хотя бы сможем спокойно умереть».

«А если я предоставлю вам четкие аргументы о существовании Бога, что изменится в вашей жизни?» — спросил я.

Они пожали плечами и ответили: «Мы будем жить по-прежнему».

Тогда я немного изменил вопрос: «А если я предоставлю вам четкие аргументы об отсутствии Бога, что изменится в вашей жизни?»

«Наша жизнь вообще не изменится, — ответили старики. — Мы будем жить точно так же, как и прежде. Мы ведем общее торговое дело. Один из нас верит в Бога, а другой не верит в него. Но мы ведем одинаковый образ жизни. Существует Бог или нет, все равно ничего не изменится».

«Это бессмысленный вопрос», — заключил я.

Какой вопрос бессмысленный? Ответ на который ничего не изменит в вашей жизни. Такой вопрос тщетен. Люди спрашивают, кто создал мир. Но как ответ на этот вопрос изменит вашу жизнь? Что переменится в жизни хотя бы одного человека? Как изменит вашу жизнь ответ на вопрос о том, есть ли жизнь после смерти?

Разве вы не видите, что как верующие, так и атеисты придерживаются одного образа жизни, вместе влачат жалкое существование? Разве вы не видите, что католики и коммунисты живут одинаково, что они похоже лгут, фальшивят и притворяются? Разве вы не видите, что протестанты и католики живут одинаково? Разве вы не видите, что индуисты и мусульмане живут одинаково, без доли различия? Всякое различие существует лишь в словах. Но слова ничего не меняют в жизни людей. Они обсуждают тщетные вопросы.

Зачем люди задают бесполезные вопросы? Чтобы не дать себе погрузиться во внутренний мир, они притворяются активными искателями. Они интересуются Богом, жизнью после смерти, раем и адом. Но главное то, что они совсем не интересуются собой. И чтобы не догадаться о том, что они не интересуются собственным бытием, люди создали все такие вопросы, которые представляют собой стратегию избежания главного вопроса: «Кто я?»

Настоящая религия состоит из вопроса «кто я?». Никто больше не сможет ответить на него. Вам придется погружаться все глубже в свое естество. Однажды вы достигнете самого истока своей жизни и узнаете ответ. Тогда настоящий вопрос и настоящий ответ прозвучат одновременно.

Когда-то я знал одного атеиста. Я не поверил своим ушам, когда услышал о том, что он уверовал в Бога. При встрече я спросил его: «Почему ты решил уверовать в Бога?»

«Мне просто надоело быть атеистом», — ответил он.

«Но почему?» — настаивал я.

«У атеистов нет праздников», — объяснил он.

Мистики и их ученики

Джидду Кришнамурти просветлен, и он не ортодокс, но этот человек бросился в другую крайность. Он стал антиортодоксом. Этот момент следует помнить. Кришнамурти ненавидит ортодоксию, на дух не выносит все, что называется религией. Помните это различие. Я критикую религию, но не ненавижу ее. Я даже не ненавижу ее! Кришнамурти связал себя с религией, а я свободен от этих уз. Именно здесь он сделал ошибку.

Как-то раз я был в Бомбее. Кришнамурти тогда тоже находился в этом городе и захотел со мной встретиться. Один из его главных учеников, который раньше уже приходил ко мне слушать мои лекции, известил меня о желании его мастера поговорить со мной.

«Ладно, — согласился я. — Пусть он придет ко мне».

«Это будет не по-индийски», — ответил ученик Кришнамурти.

«Но ваш мастер не обращает внимание на индийские, европейские и американские обычаи», — напомнил ему я.

«Возможно, мой мастер и не обращает внимание на обычаи, но другие люди обращают на них самое пристальное внимание», — ответил он.

«Я никуда не поеду, — уперся я. — Если Джидду Кришнамурти решил поговорить со мной, пусть сам едет ко мне. Если бы я решил поговорить с ним, то поехал бы к нему, но сейчас не вижу в том никакой нужды».

Но ученик подыскивал разные причины. «Он старше вас, вы еще очень молодой», — сказал он.

Тогда мне было всего сорок, и Кришнамурти был в два раза старше меня.

«Совершенно верно, — отозвался я. — И все же я не вижу нужды встречаться с ним. Что я скажу ему? У меня нет вопросов, я могу лишь отвечать на вопросы. Будет странно, если я начну отвечать ему, хотя он ни о чем не спросил меня. Он будет ждать от меня ответы. А я не смогу задать ему ни один вопрос. Я никогда не задавал вопросы. У меня есть лишь ответы. Ваш мастер, конечно же, просветлен. Зачем нам встречаться? В лучшем случае мы можем посидеть безмолвно. Зачем же мне зря ехать для этого миль десять-двенадцать?»

В Бомбее этой расстояние иной раз преодолеваешь часа за два, а то и все три. На дорогах пробки из самых разных транспортных средств. Возможно, Бомбей единственный город, в котором собрались машины самых разных моделей. Вы увидите в Бомбее самые древние экземпляры. Должно быть, на одной из этих машин Бог вывозил из рая Адама и Еву. В других городах ничего подобного нет.

«Мне не хочется зря терять три часа, — признался я. — У меня уже были подобные случаи, от таких дел нет никакого толка. Передайте ему мое предложение. Если ваш мастер хочет о чем-нибудь спросит меня, тогда я, возможно, и приеду к нему, принимая во внимание его преклонные годы. Но мне нечего спросить у него. Если же ему просто так хочется увидеться со мной, тогда ему следует самому взять на себя труд добираться до меня».

Разумеется, Кришнамурти разозлился, когда ему передали мои слова. Он легко впадает в ярость. Его гнев берет начало в его прошлом. Кришнамурти сердится из-за наследия прошлого...

Всю жизнь Кришнамурти читает лекции в Бомбее. Он делает это лишь раз в год, примерно две или три недели. Причем он говорит только два или три раза в неделю. К нему приходят три тысячи человек. Вы удивитесь, ведь у Кришнамурти всегда одни и те же люди. Большинство из них уже старики, потому что они слушают своего мастера лет по сорок. Старые чудаки.

Удивительно, уже сорок лет вы слушаете этого человека, но так ничего и не достигли, как и он. Ваше слушание превратилось просто в привычку. Складывается впечатление, что каждый год привычно проводится ритуал, на котором вы обязаны присутствовать. Постепенно старики умирают, и их заменяют немногие молодые люди, но число слушателей Кришнамурти никогда не превышало трех тысяч. Та же самая ситуация в Дели, Варанаси... Дело в том, что я читал лекцию в его школе, что в Варанаси.

«Сколько людей приходят в эту школу?» — спросил я.

«В лучшем случае полторы тысячи, — сказали мне. — Но это всякий раз одни и те же люди».

Такой результат! А ведь этот человек прикладывает неимоверные усилия.

Кришнамурти выступает против ортодоксии, против традиции, против соглашательства, но все его силы растрачиваются на эту ненависть.

Он ненавидит свое прошлое, но связь все равно остается. Кришнамурти не может полностью оторваться от прошлого. Возможно, тогда он смог бы высвободить свою энергию, открыть свои лидерские качества, но ничего подобного не произошло.

Запомните, что к Кришнамурти питают интерес исключительно интеллектуалы. В этих слушателях господствует интеллект, они даже не подозревают о наличии в себе сердца. Эти интеллектуалы интересуются Кришнамурти, но они все равно не преобразятся. Это просто софисты, профессиональные спорщики. Кришнамурти зря тратит время на эрудитов.

Помните, что я имею в виду не разумных людей планеты (это другая категория), а просто интеллектуалов, которые играют словами, прибегают к логике... Это что-то вроде гимнастики. Кришнамурти питает их интеллект.

Он полагает, что разрушает их ортодоксию, уничтожает их традицию, растворяет их личности и помогает им открыть свою индивидуальность. Он ошибается, ведь в действительности он ничего не устраняет. Кришнамурти просто усиливает сомнения людей, поддерживает скептицизм, делает их более искусными, и тогда им легче спорить. Возможно, вы сумеете оспорить в мире что угодно, но поддерживает ли что-нибудь ваше сердце? Хотя бы что-нибудь?

Вы можете выступить против всего на свете, но так вы не изменитесь. Выступаете ли вы за что-нибудь? У него нет такой цели. Кришнамурти просто без конца все оспаривает.

Мне жаль Кришнамурти, потому что он мог бы своим делом очень помочь людям, но так и не помог им. Я встречался с тысячами последователей Кришнамурти, но ни разу не видел среди них преображенных. Да, они говорят очень убедительно, по части аргументов вы их не переспорите. Кришнамурти годами оттачивал их интеллект, и теперь они как попугаи повторяют его слова.

В этом заключается парадокс всей жизни Кришнамурти. Он хотел, чтобы люди сами воспитывали свою индивидуальность, но чего он достиг? Его люди превратились в попугаев.

Раосахеб Патвардхан, который приезжал ко мне договариваться о моей встрече с Кришнамурти, был одним из его старых коллег. Он узнал меня еще в 1965 году, когда я читал лекцию в Пуне, где он жил. Теперь этого человека уже нет среди живых. Я спросил очень уважаемого Раосахеба Патвардхана: «Вы всю жизнь были близки Кришнамурти, но чего вы добились? Я не хочу слышать о том, что традиция дурна, обусловленность плоха, и ее нужно отбросить. Мне все это и так понятно. Опустите это предисловие и просто скажите мне, чего вы достигли».

И этот старик, который умер примерно через полгода после нашего разговора, ответил: «Я никогда не помышлял ни о каких достижениях. Никто никогда не спрашивал Кришнамурти о таких вещах».

«Тогда какой смысл в вашем деле? — удивился я. — Независимо оттого, против традиции вы или за нее, все равно вы привязаны к традиции. Когда вы раскроете крылья и взлетите? Кто-то сидит на дереве, потому что он любит дерево. Другой сидит на этом же дереве, потому что ненавидит его, и он не оставит это дерево, даже если вы срубите его. Первый все время поливает его, а второй рубит. Но они оба скованы, привязаны к дереву».

«Когда вы раскроете крылья и взлетите? — повторил я. — Вот небо. Вы забыли о небе. А какое отношение имеет дерево к небу?»

Я не испытываю ненависть ни к одной религии, а просто констатирую факт: религии это не что иное, как преступление против человечества. Но я произношу эти слова без желчи. Я ни люблю религии, ни испытываю к ним ненависть. Я лишь говорю то, что есть.

Итак, вы увидите много общего в моих словах и в словах Кришнамурти, но в действительности между нами громадная разница. Дело в том, что я, работая с вашим интеллектом, меняю кое-что другое... Отсюда и мои паузы. Именно поэтому лекция получается такой долгой! Болван может повторить мою лекцию за час, но только не я, потому что мне нужно делать еще кое-что.

Итак, пока вы ждете мои слова, для меня наступает самая пора украсть ваше сердце, пока вы увлечены головой. Я вор!

У одного из величайших индийских провидцев двадцатого века Раманы Махарши было лишь одно послание для всех людей. Он был простым человеком, а не ученым. Он оставил дом в семнадцать лет. Рамана не был даже грамотным. У него было очень простое послание. Всем, кто приходил к Рамане Махарши (а люди приезжали к нему со всего света), он говорил: «Садись куда-нибудь в угол».

Рамана Махарши жил в горах Аруначала. Он велел своим ученикам делать в горах пещеры. Рядом с его пещерой появилось множество пещер. Он говорил: «Садитесь в пещере и просто медитируйте на вопрос "кто ?". Все остальное это всего лишь объяснения, переживания, попытки перевести опыт в язык. "Кто ?" — вот единственный достойный вопрос».

Я разговаривал со многими людьми, он ни разу не встречался с Раманой Махарши. Он умер, когда я был еще очень молод. Я хотел поехать к нему и непременно добрался бы до него, но уж очень он далеко жил от меня, в пятнадцати тысячах миль. Я часто говорил отцу: «Рамана Махарши уже очень стар, а еще так молод. Он не знает мой язык, хинди, а я не знаю его родной тамильский язык. Даже если мы с ним и встретимся, что само по себе трудно...»

До Аруначала нужно было ехать почти три дня, причем на нескольких поездах. С переменой каждого поезда менялся и язык. Самая большая языковая территория Индии это район распространения хинди, после нее нужно было переехать в район маратхи. Когда въезжаешь в штат Низам, нужно говорить на урду. Потом нужно говорить на языке телугу и малаялам. Наконец, вы приезжаете к Рамане Махарши и говорите с ним на тамильском языке.

Раману я уже не застал, но я встречался со многими его учениками, когда позднее стал ездить по стране. Приехав в Аруначал, я встретился с его самыми близкими учениками, которые сами тогда были уже совсем ветхими. Но я не нашел ни одного человека, который понял бы послание Раманы Махарши.

Дело не в тамильском языке, все ученики знали этот язык, просто они иначе воспринимали жизнь. Рамана говорил: «Посмотрите в себя и выясните, кто вы». Чем же занимались эти люди, когда я приехал к ним? Они сделали из этого вопроса мантру! Они сидели и напевали: «Кто я? Кто я? Кто я?» С таким же успехом можно напевать и любую другую мантру.

Некоторые люди практикуют джапу. Они говорят: «Рама, Рама, Рама» или «Хари Кришна, Хари Кришна, Хари Кришна». В Аруначале люди использовали эту же технику для совсем другой задачи, которую Рамана никому не ставил. Я сказал его ученикам: «Вы делаете не то, что велел мастер. Вы думаете, что вам кто-нибудь ответит на ваш вопрос "кто я?", но вы будете всю жизнь повторять его, а ответ так и не получите».

«С одно стороны, мы делаем то, что вынесли из слов нашего мастера, — ответили они. — С другой стороны, мы не можем сказать, что вы не правы, так как мы, напевая вопрос "кто я?", действительно транжирим свою жизнь».

Разумеется, они повторяли этот вопрос на своем родном, тамильском языке. «Но мы не преобразились», — признались они.

«Вы можете повторять этот вопрос еще на протяжении великого множества жизней, — предупредил их я. — Никто не принуждает вас повторять вопрос "кто я?". Вы не должны произносить ни единого слова, вам следует просто пребывать в безмолвии и слушать. Сначала вы обнаружите вокруг себя словно мух тысячи мыслей, желаний, грез, которые бессвязны, неуместны и бессмысленны. Вы представляете собой шумящую толпу. Успокойтесь, сядьте и осознайте этот базар своего ума».

Слово «базар» замечательное. Англичане переняли его с Востока. В вашем уме шумит базар. В таком маленьком черепе находится маленький ум, но в нем суетится громадный базар. Вы удивитесь, узнав о том, что в вас живет великое множество людей. Я имею в виду множество идей, мыслей, желаний, сновидений. Просто все время наблюдайте, сидя безмолвно посреди базара.

Если вы начали повторять вопрос «кто я?», то стали частью базара, начали шуметь и суетиться. Не нужно суетиться, успокойтесь. Пусть базар будет сам по себе, вы же будьте центром циклона.

Да, вам потребуется немного терпения. Нельзя предсказать, когда в вас прекратится шум, он можно точно сказать, что рано или поздно это произойдет. Все зависит оттого, сколько в вас накопилось шума, сколько лет и жизней вы собирали суету, насколько активно вы поддерживали базар и насколько у вас терпения сидеть безмолвно в безумной толпе, которая сводит вас с ума, толкая со всех сторон.

В двадцатом веке одним из самых значительных людей стал Мехер Баба. Всю жизнь он хранил безмолвие. То и дело объявлялась некая дата, когда он должен был заговорить, но потом этот день всякий раз откладывали. Его ближайший ученик Ади Ирани часто приходил ко мне. Все книги Мехера Бабы написал Ади Ирани. Его имени нет на обложке книг, там значится Мехер Баба.

«Почему вы постоянно объявляете о том, что Мехер Баба вот-вот заговорит? — поинтересовался я. — Вы делаете подобные объявления вот уже тридцать лет, люди приезжают к указанной дате, а он так и не заговорил».

«Я не могу объяснить это», — ответил он.

«По моему мнению, он просто забыл язык», — заметил я.

Ади Ирани не знал о том, что Махавира погрузился в особое состояние после двенадцати лет безмолвия. Возможно, он пытался говорить, но у него ничего не получалось. Безмолвие — всепоглощающее явление, а слова так малы, что не могут вместить в себя безмолвие. Истина очень велика, а язык абсолютно банален.

«Даже не надейтесь на то, что он когда-нибудь заговорит», — посоветовал я Ади Ирани.

Мехер Баба и в самом деле не заговорил, он умер в безмолвии. Но у него была телепатическая, нелингвистическая связь с Ади Ирани.

«Вы когда-нибудь сомневаетесь в том, что слова, которые вы записываете, он вовсе не произносил?» — поинтересовался я.

«Ни одного мгновения, — ответил Ади Ирани. — Эти слова обладают большой силой. В них присутствуйте такая пронзительная ясность, что даже если Мехер Баба скажет, что я неправильно записал его слова, я не стану слушать его. Я не знаю, как это происходит, но когда я сижу рядом с ним, что-то обретает форму и столь четкие очертания, что у меня не остается и тени сомнения. Я знаю, что эти слова исходят не от меня, поскольку я понятия не имею о том, что записываю. Я в принципе не мог произнести эти слова».

«Разумеется, эти слова исходят от мастера, — уверял Ади Ирани. — В них нет лингвистического строя. Я не слышу слова, а чувствую энергетическое поле, присутствие, которое во мне превращается в слова. Я сам пишу слова, но их вызывает его присутствие. По сути, я просто полая бамбуковая флейта. Мехер Баба поет свои песни, а я должен лишь не мешать ему. Я просто позволяю ему петь свою песню. Я превращаюсь в его музыкальный инструмент».

Кстати, я хотел бы отметить, что у Мехера Бабы такое наследие, что и у Заратустры. У всех мистиков единая участь: даже близкие люди не понимают их. Мехера Бабу не поняли его люди. По-видимому, это какой-то закон природы, согласно которому вы не можете признать тот факт, что кто-то пришел домой, а вы все еще бродите где-то. Эго чувствует боль.

Книгу «Евангелие Рамакришны» написал очень странный человек. Он называет себя «М». Я знаю его настоящее имя, хотя он никому не называл его. Его зовут Махендранат. Этот человек бенгалец, ученик Рамакришны.

Махендранат сидел у ног Рамакришны очень много лет и записывал все, что происходило вокруг его мастера. Книга называется «Евангелие Рамакришны», но написана «М». Он не хотел, чтобы его имя стало известным, он решил остаться неизвестным. Вот подлинное ученичество. Он полностью стер себя.

Вы удивитесь тому, что «М» умер в тот же день, что и Рамакришна. Ему больше не за чем было жить. Я понимаю... После Рамакришны он больше хотел умереть, чем жить.

На свете было много мастеров, но никогда не было такого ученика, как «М», который рассказал о своем мастере. Он просто пересказывал, причем не о себе и Рамакришне, а только о Рамакришне. Он больше не существует перед мастером. Мне нравится этот человек и его книга, я высоко оценил его невероятные усилия стереть себя. Редко встретишь такого ученика, как «М». Рамакришне в этом смысле повезло больше, чем Иисусу. Я знаю настоящее имя этого человека, потому что ездил по Бенгалии, а Рамакришна жил в конце девятнадцатого века, поэтому я успел узнать, что написал книгу Махендранат.

Рамакришна... Его слова передавали неправильно, потому что он был крестьянином и говорил очень просто. Люди выбросили из его изречений все, что по их мнению не следовало произносить просветленному человеку. Я ездил по Бенгалии и спрашивал долгожителей, видевших Рамакришну, как он говорил. Все они отвечали мне, что Рамакришна внушал им ужас. Он говорил как самый обычный человек. В его словах звучала сила. Он ничего не боялся и ничего не усложнял.

Я переписываюсь с учениками Рамакришны. Они немного стыдятся того обстоятельства, что Рамакришна сначала стал учеником, и уже потом достиг просветления. Им не по душе эта часть истории. Им хотелось бы, чтобы Рамакришна был изначальным источником новой традиции.

В Бенгалии тысячи саньясинов, которые принадлежат ордену Рамакришны, и еще больше людей, которые не стали монахами, но глубоко преданы Рамакришне. Но все они знают не того Рамакришну. Когда я делал такое замечание, люди поражались моим словам.

Сначала они приглашали меня выступать на их конференциях, но когда я начал отмечать этот момент, они сразу же перестали приглашать меня, ведь я лишал их радости. Люди не хотели сидеть и ничего не делать, чтобы пришла весна. И трава выросла сама собой. Они хотели петь, совершать ритуалы, танцевать, воображать образ Бога, верить в кого-нибудь.

У Бхурибай со мной очень тесная связь. Я знаю тысяч мужчин и женщин, но Бхурибай поистине уникальна.

Махапаринирвана Бхурибай случилась недавно, в миг смерти она достигла высшего освобождения. Поставьте ее в один ряд с Мирой, Рабией, Сахаджо, Дайей. Она достойна находиться в этом круге женщин.

Но она была неграмотной, поэтому скорее всего ее имя останется безвестным. Она была крестьянкой, жила в сельской местности Раджастана. Но ее гений уникален. Бхурибай знала истину без священных писаний.

Она впервые была в лагере. Бхурибай приняла участие в наших занятиях, потом она ездила и в другие лагеря, но уже не за медитациями, потому что достигла медитации. Нет, ей просто нравилось быть рядом со мной. Она не задавала вопросы, а я не отвечал. Ей не о чем было спрашивать, а мне не нужно было отвечать. Но она постоянно приезжала, принося с собой свежий ветер.

Она установила со мной внутреннюю связь на самом первом занятии. Это просто случилось. Никто ничего не сказал и не услышал. Случилось нечто совершенно реальное!

Бхурибай пришла на первую лекцию... События того лагеря, в который приехала Бхурибай, записаны в книге «Путь к самореализации». Этот лагерь был первым. Я проводил занятия в Мукала Махавире, безлюдном уголке Раджастана. С Бхурибай был Калидас Бхатья, адвокат Высшего Суда. Он прислуживал ей. Он оставил все: юридическую практику, суд. Он стирал одежду Бхурибай и массировал ей ноги. Бхурибай была пожилой женщиной, ей тогда было лет семьдесят.

Бхурибай приехала в сопровождении своих десяти или пятнадцати преданных служителей. Некоторые люди узнали ее. Она слушала мою лекцию, но когда настала пора сесть в медитацию, она ушла в свою комнату. Калидас Бхатья удивился, ведь они приехали как раз для медитации. Он побежал за Бхурибай и сказал ей: «Вы так внимательно слушали лекцию. Пора заняться медитацией. Почему вы ушли?» И Бхурибай ответила: «Ступай, ступай! Я поняла!»

Калидас был поражен. Если она поняла, то почему не медитирует?

Он пришел ко мне и спросил: «Что случилось? Бхурибай говорит, что она поняла, но почему она не медитирует? Когда я обратился к ней за разъяснениями, она сказал: "Спросите отца". Поэтому мне пришлась идти к вам».

Бхурибай было семьдесят лет, но она все равно называла меня отцом.

«Она ничего не говорит, а просто улыбается, — рассказывал Калидас. — Когда я уходил, Бхурибай добавила, что я ничего не понял, а она поняла».

«Она права, — сказал я. — Я объяснял медитацию как ничегонеделание. Ты пошел к Бхурибай звать ее медитировать. Она просто засмеялась. Как можно выполнять медитацию? Разве можно ее делать, если это ничегонеделание? Я также объяснил, что медитация это просто пребывание в тишине, поэтому она решила, что тишину установить легче в своей комнате, а не в толпе. Она прекрасно поняла меня. По сути, ей не нужно медитировать. Она знает безмолвие. Бхурибай не называет это медитацией, потому что слово "медитация" приобрело научный оттенок. Она простая крестьянка, поэтому называет медитацию просто тишиной».

Когда Бхурибай возвратилась домой после лагеря, то попросила кого-то написать на стене ее хижины эту сутру: «Тишина это средство, тишина это цель, тишина пронизывает тишину. Тишина это познание всех познаний. Поняв это, ты становишься тишиной».

Тишина это средство, тишина это цель, тишина пронизывает тишину. Если вы хотите что-то понять, то поймите одно: безмолвие. Как только вы познали безмолвие, то сразу же стали безмолвным. Вам больше нечего делать, ведь тишина это познание всех познаний.

Ее ученики сказали мне: «Она не слушает нас. Если вы скажете Бхурибай, она послушается вас. Она никогда не откажет вам и поступит, как вы скажете. Посоветуйте ей записывать ее жизненный опыт. Она не может писать, потому что неграмотная. И все же следует записать ее переживания. Она стара, скоро настанет пора ей уходить. Если записать ее опыт, то эти сведения помогут людям будущего».

«Бхурибай, почему вы не записываете свой опыт?» — спросил я ее.

«Хорошо, отец, — ответила она. — Если вы просите меня, я стану записывать. В следующий раз я привезу в лагерь свои записи».

Когда я созвал следующий лагерь, ее ученики нетерпеливо ждали ее труд. Бхурибай положила запечатанную книгу в ящик. На ящике висел замок, а ключ она привезла с собой.

Ее ученики принесли мне этот ящик на головах. Они попросили меня открыть его. Я так и сделал. Из ящика я достал брошюру, очень тонкую брошюру в десять или пятнадцать страниц. А страницы были крошечными: примерно семь с половиной сантиметров в длину и пять в ширину. И все эти белые страницы сверху донизу были плотно исписаны чернилами.

«Бхурибай, вы хорошо поработали, — заметил я. — Другие люди пишут, совсем чуть-чуть зачерняя страницу, вы же не ставили ни одного белого пятнышка. Она исписала все пространство.

«Только вы понимаете меня, — сказала Бхурибай. — Мои люди меня не понимают. Я говорила им: "Посмотрите, другие люди пишут. Они пишут немного, ведь они образованы и могут писать совсем чуть-чуть. Я же неграмотна, поэтому пишу и пишу. Я не оставила ни пятнышка без чернил". И как сделать так, чтобы кто-то написал книгу за меня? Поэтому я писала без остановки, постоянно делала примечания и пояснения. И вся книга получилась черной! Представьте эту книгу народу!»

Я и действительно сделал объявление. Ее ученик были потрясены.

«Вот настоящее священное писание, — заявил я. — Это книга книг. У суфиев есть белая книга. Они называли ее книгой книг. Но ее листы белые. А книга Бхурибай превзошла суфийское писание. Ее листы черные».

Бхурибай никогда ничего не говорила. Когда кто-нибудь спрашивал ее, что ему делать, она просто прикладывала палец к губам: «Просто сохраняйте безмолвие, больше ничего делать не нужно».

Ее любовь удивляла. Она любила по-своему, уникально! Ей не нужно возвращаться в этот мир. Она ушла навсегда. Тишина пронизывает тишину, она растворилась. Река впала в океан. Она ничего не делала, а лишь оставалась безмолвной. Она служила всем, кто приходил к ней домой. Она обеспечивала их всем безмолвно, тихо.

Бхурибай была потрясающей женщиной.

Вы не знаете тысячи просветленных людей, которые жили и умирали, поскольку у них не было особых талантов, заметных обыкновенным людям. Возможно, они обладали каким-то уникальным качеством. Скажем, они были погружены в полное безмолвие, но это почти никто не замечает.

Я знал одного просветленного человека, жителя Бомбея. Когда я приехал в этот город, то увидел, как он строит прекрасные статуи из песка. Я еще никогда не видел такие красивые статуи. Весь день он ваял их на пляже, а вокруг них стояли толпы, поражаясь его таланту. Люди видели статуи Гаутамы Будды, Кришны, Махавиры, но они были несравненны. И этот человек работал не с мрамором, а морским песком. Люди бросали к его ногам деньги, но он не обращал на них никакого внимания. Я видел, как деньги подбирали другие, а ему не было дела до денег. Он был полностью поглощен созданием статуй. Но у его статуй был короткий век. Начинался прилив, и Будда исчезал.

До своего просветления он зарабатывал этим ремеслом. Он переезжал из одного города в другой и создавал статуи из песка. И они получались у него столь прекрасными, что людям трудно было удержаться и не заплатить. Он зарабатывал много, вполне достаточно для одного человека.

Потом он достиг просветления, но у него остался один талант: он умел делать замечательные статуи. Разумеется, все его статуи указывали на просветление, но он мог предложить только это. Существование примет его дары. Его статуи более созерцательные. Просто сидя рядом с песчаными статуями, вы чувствуете, что он придал им определенные пропорции и очертания, выточил особые лица, и все это как-то преображает вас.

«Почему вы до сих пор создаете Гаутаму Будду и Махавиру? — спросил я. — Вы можете зарабатывать больше, ведь Индия не буддистская страна, и здесь мало джайнов. Вы может делать Раму, Кришну».

Но он ответил: «Он не послужат моей цели. Они не указывают на луну. Их статуи действительно будут красивыми. Раньше я делал все эти статуи, он теперь я могу делать только то, что учит людей, даже если мои статуи почти никто не увидит».

Всякий раз, когда я приезжал в Бомбей... Потом я стал часто приезжать в этот город, но он уже умер. А прежде я, стоило мне приехать в Бомбей, сразу же отправлялся проведать его. Тогда он работал на пляже Джуху. Там весь день тихо. Люди приходят на пляж только вечером, а к тому времени статуя уже готова. Весь день ему никто не мешает.

«Вы можете ваять статуи, почему бы вам ни ваять их из мрамора? — предложил я. — Они останутся на века».

«В мире нет ничего постоянного, — ответил он. — Так сказал Будда. Песчаные статуи представляют Гаутаму Будду лучше, чем мраморные статуи, которые более долговечны. У песчаных статуй короткий век. Стоит налететь порыву ветра или накатить морской волне, и их больше нет. Прибежит ребенок и столкнет статую, и ее уже нет».

«Разве вы не огорчаетесь, если вам приходится весь день работать, а потом что-то случается, и пропадает работа целого дня?» — поинтересовался я.

«Нет, — ответил он. — Все существование мимолетно. Я и не собираюсь разочаровываться. Я получил удовольствие от созидания, но если океанская волна разрушит мое творение, тогда мы радуемся уже вдвоем! Я наслаждаюсь созиданием, а волну веселит разрушение. В существовании возникла двойная радость. С какой стати мне разочаровываться? Волна воздействует на песок так же, как и я, а может быть и больше».

«Ты немного удивляешь меня, — признался он. — Со мной никто не разговаривает. Люди просто бросают мне деньги. Им нравится статуя, но я никому не нравлюсь. Но когда ты приходишь, мне становится радостно оттого, что кто-то получает удовольствие от разговора со мной, что кто-то обращает внимание не только на внешнюю сторону статуи, но и ее внутренне содержание, из-за которого я и взялся за дело. Я больше ничего не умею делать. Всю жизнь я делаю статуи. Я владею лишь этим искусством. А теперь я сдался существованию, и оно может пользоваться мной».

О таких людях никто никогда не узнает. Танцор или певец может стать Буддой, но о нем не узнают просто потому, что он никого ничему не учит. Его поведение не поможет людям пробудиться ото сна. Но они стараются, делают все, что в их силах.

Очень немногие люди, ставшие мастерами, развивали красноречие на протяжении многих жизней, они постигали звуки слов, симметрию и поэзию языка. Это совсем другое дело. Вопрос не в лингвистике и грамматике, а скорее в обнаружении в обычном языке необычной музыки, в создании качества великой поэзии в обыденной прозе. Они умеют играть словами, чтобы помочь вам выйти за пределы слов.

Не то чтобы они решили стать мастерами или существование приняло за них такое решение. Это просто совпадение. Перед просветлением они были великими учителями, а благодаря своему просветлению стали мастерами. Теперь они могут преобразить свое учительство в мастерство. Разумеется, это труднее всего.

Люди, которые остались безмолвными и исчезли в покое, безвестные, поступили просто, но я не могу пойти по более легкому пути. Мне приходилось туго, когда я был учителем, так нежели же мне будет легко, когда я уже мастер? Мне будет трудно.

Первобытные люди

Посреди Индии находится штат Бастар. Когда-то он был независимым штатом, в котором действовали британские законы, а махараджа (царь) Бастара был моим приятелем. Мы подружились при странных обстоятельствах.

Мы оба ехали в одном купе. Оказалось, что мы очень похожи. У него была борода такого же размера, что и у меня тогда. Он носил такую же длинную робу с повязанным вокруг лунги. Мы сидели в купе друг против друга и удивлялись. Он бросал на меня взгляды и думал: «Что это за человек?»

Наконец, он сказал: «Мы так похожи. Откуда вы?» Я рассказал ему о себе.

«Странно, — протянул он. — А куда вы направляетесь?»

Оказалось, что мы оба едем в Гвалиор. Нас обоих пригласила в свой дворец махарани (царица) Гвалиора. Мы должны были принять участие в ежегодной конференции, которую она назвала всемирной конференцией всех религий.

Махараджа Бастара представлял на конференции туземцев. Они язычники, у них нет организованной религии, догм. У туземцев нет священных писаний, нет священников. А царь Бастара был образованным человеком, поэтому представлял язычников.

Меня пригласили по недоразумению. Махарани Гвалиора прочла какие-то мои книги и сочла меня религиозным человеком. Когда мы познакомились, она забеспокоилась, потому что на территории дворцы собралось не меньше пятнадцати тысяч человек...

У дворца была громадная площадь, на которой каждый год размещались пятнадцать тысяч человек. Но когда я заговорил, она растерялась. Махарани не могла уснуть. В двенадцать часов ночи она постучала в мою дверь. А я ушел от нее в десять часов после встречи. Мне и в голову не приходило, что стучит она. Я открыл дверь и увидел, что на пороге стоит сама царица.

«Я не могу спать, — призналась махарани. — Вы сбили меня с толку. Теперь я не могу позволить вам читать завтра лекцию».

Конференция должна была продолжаться семь дней, а я говорил лишь раз.

«Мне кажется, что вы говорили правильно, — призналась она, — но все это противоречит нашим верованиям, оскорбляет наши религиозные чувства».

«Вы думаете об истине или о лжи и утешениях?» — спросил я.

«Я понимаю вас, — ответила махарани. — Но мой сын, который когда-нибудь возглавит штат, еще очень молод. Вы сразу же окажете на него сильное влияние. Не пускайте его в свою комнату, если он придет! Ради меня!»

«Если я не стану говорить, то и не останусь здесь, — решил я. — Вы просили меня прочесть семь лекций, но вам хватило и одной. Позвольте мне выполнить свою работу. Эти пятнадцать тысяч человек спросят, где я».

«Я учла этот момент, — сказала она. — По-видимому, люди заинтересовались лишь вами. Когда вы говорили, все молчали. Я еще не видела, чтобы такая большая толпа молчала. Никто не обращает внимание на говорящих священников. Они все время говорят одно и то же, из года в год одни и те же догмы. Впервые я поняла, какой бывает безмолвие, когда слышно, как звенит комар. Люди обязательно хватятся вас, но мне тяжело, потому что все остальные участники очень враждебно настроены против вас. Вы устроите беспорядки, а мне это не нужно».

«Вы не совсем понимаете ситуацию, если хотите оставить этих ораторов, — заметил я. — Неприятности неизбежны».

В этот момент в мою комнату зашел махараджа Бастара. Он жил в соседней комнате. «Вы проделали большую работу, — сказал он. — Если вам придется уехать, я поеду с вами».

Так мы и подружились. Он пригласил меня в свой штат. Их Гвалиора я переехал прямо в Бастар. Он дальше от Гвалиора. Махараджа представил меня своим людям. Они первобытные люди, живут в полуголом виде. На них я увидел лишь набедренную повязку, когда они пришли в столицу, Джагдалпур. А в лесу они ходили вообще в нагом виде.

Детям туземцев вообще ничего не снится. Фрейд и помыслить не мог, что некоторым людям может ничего не сниться, потому что христианско-иудаистская религия подавляет людей. Если вы воспитаны в такой культуре, то не можете и представить, что в глубоких лесах мира еще сохранились первобытные люди, которые не утратили естественность. Эти люди никогда не слышали ни о каком подавлении.

Там вы можете схватить женщину за грудь и спросить: «Что это?» И она не смутится, не покраснеет. «Грудью я кормлю ребенка», — ответит она. И ей в голову не придет, что вы унижаете ее, коснувшись ее груди. Она не станет кричать, не побежит в полицейский участок. Там вообще нет полиции.

Эти люди столь невинны, что среди них редко случаются убийства. На веку моего знакомого махараджи такие вещи случались два раза. А потом убийца сам приходил в столицу (только в столице находился полицейский участок и суд) и говорил: «Я убил человека. Меня нужно наказать». В ином случае никто никогда не узнал бы о том, что он кого-то убил. Никто не ходит в эти дебри. Туземцы живут в пещерах, туда никто не ходит. А их пещеры прекрасны.

Я познакомился с замечательным народом. Там нет толстых и худых людей, все они похожи друг на друга. Эти люди живут долго и ведут совершенно естественный образ жизни. Даже в отношении секса у них нет комплексов. Наверно, в Индии остался только этот естественный народ.

Их образ жизни нужно в точности перенести на весь мир, если мы хотим избавить людей от извращенности. За всеми недугами ума кроются именно половые перверсии. В штате Бастар я впервые встретил совершенно естественных людей.

Девочки достигают половой зрелости в тринадцать лет, мальчики — в четырнадцать... В центре деревни стоит небольшое помещение из бамбука, как и все хижины вокруг. Когда у девочки начинаются месячные, она должна поселиться на какое-то время в этом помещении. А мальчик достигает половой зрелости в четырнадцать лет, и ему уже нужно половое общение. Итак, все юноши и девушки, достигшие половой зрелости, начинают жить и спать вместе, но с одним условием, гениальным условием: нельзя спать с одним человеком больше трех суток. Таким образом, юноши узнают всех девушек деревни, а девушки — всех юношей.

Прежде чем решить жениться на ком-то, вы должны узнать всех женщин своей деревни, чтобы потом не чувствовать вожделение к чужой жене. Вы переспали со всеми женщинами своего возраста и сами принимаете решение.

У них нет ревности, потому что еще в юности все со всеми переспали. У каждого юноши была возможность познакомиться со всеми девушками деревни, а у каждой девушки — со всеми юношами.

Итак, никто ни к кому не ревнует, и среди людей отсутствует дух соперничества. Каждому молодому человеку разрешают заниматься сексом с самыми разными людьми. Потом вы определяете, кто вам по душе, с кем вам будет наиболее хорошо и уютно, с кем вы обретете гармонию, в ком вы найдете человеческое тепло. Возможно, только этим научным способом можно эффективно найти супруга.

Но этих людей называют нецивилизованными. Миссионеры стараются обратить их в свою веру. Миссионеры открывают школы, больницы. Но людям не нужны больницы. Они здоровые, а миссионеры приносят им всевозможные болезни. Туземцы никогда не слышали о гонорее, о сексуальных извращениях. Миссионеры заражают их болезнями, а потом строят больницы.

Миссионеры внушают людям, что они бедны. А они никогда не задумывались об этом, ведь они все бедны в равной степени. Им нечего сравнивать. Им живется весело и привольно. Их отменное здоровье поддерживает еда один раз в день. Они более здоровые, чем остальные люди в мире.

Недавно ученые провели эксперимент на крысах и пришли к ошеломляющим результатам. Они разделили крыс на две категории. Крыс первой категории они пичкали кормом. Назовем их «американскими» крысами. А крысам другой категории (бастарским), давали корм лишь один раз в день. И ученые удивились тому, что крысы первой категории, которых закармливали, прожили в два раза меньше, чем крысы, которые ели лишь один раз. «Бастарские» крысы жили в два раза дольше «американских»!

Жители Бастара живут дольше, хотя и не знают точно, сколько лет, потому что не умеют считать. Они запросто доживают до ста или ста двадцати лет. Если углубиться в лес, то можно найти и того, кто прожил сто пятьдесят лет. Они не знают свой возраст, не считают прожитые годы и не выглядят старыми.

У них даже самые старые люди продолжают работать. У них тяжелая, но прекрасная жизнь. Каждый вечер, особенно в полнолуние, люди танцуют до упада. Весь день они активно трудятся, а ночью танцуют. Все женщины и мужчины танцуют вперемешку, никто не ограничивает вас в танце собственной женой. Люди все время меняют партнеров. Это общественное явление, никто не заговаривает о собственности и не приказывает танцевать только с женой. А в обычном мире вы ревнуете, у вас лицо убийцы, когда вы видите, как ваша жена танцует с другим мужчиной.

Я наблюдал за тем, как они танцуют. Они такие красивые. Нет даже признака похоти, потому что они сексуально удовлетворены, насыщены физическим контактом.

Эти первобытные люди не видят сны. Я спрашивал очень многих туземцев, поинтересовался на этот счет у махараджи. «Они в самом деле не видят сны, — ответил он. — А вот я вижу, потому что я образованный. Меня испортили. Я родился в этих горах и всей душой хотел остаться необразованным и нецивилизованным, как мой народ. Их радость легко передается, их смех заразителен. Но они не видят сны».

Им не нужно грезить. Сновидение это потребность, созданная угнетающей моралью, мстительным Богом, недоброжелательными священниками. Именно такие люди порождают сновидения. А потом в мире появилось еще один вид жречества: психоаналитики. Они эксплуатируют сновидения. Это те же жрецы, тем более, что Иисус и Фрейд оба были евреями.

Я гостил в Центральной Индии на небольшой туземной территории, в штате Бастар. Я часто ездил туда, чтобы изучать, как люди жили десять или двенадцать тысяч лет назад, потому что эти туземцы живут именно на уровне тех времен. Они ходят в обнаженном виде, едят сырое мясо.

Я исследовал, какими люди были, какими они стали после многих веков развития. Я подолгу оставался у них... Тогда Бастар был еще штатом, и его махараджа был моим приятелем. Он был очень мужественным человеком. Он любил меня и поплатился жизнью за привязанность ко мне.

Правительственные чиновники испугались, так как он был махараджей (царем) штата и находился под моим большим влиянием. Он позволял мне останавливаться во всех санаториях в горах и лесах Бастара. Чиновники подумали, что стоит ему захотеть... А туземцы поклонялись ему как Богу, ведь в древности все народы поклонялись своим вождям как богам. Эти люди до сих пор живут в прошлом, они далеки от современности. Если бы махараджа сказал что-то обо мне, они поверили бы его словам без тени сомнения.

Главный министр Центральной Индии ненавидел меня. Он был брахманом, ему хотелось отвадить меня от Бастара. Он предложил махарадже прогнать меня, но тот отказался. «Раджниш мой друг, — сказал махараджа. — А я царь и никому не подчиняюсь». Полицейские придрались к чему-то и убили махараджу. Его изрешетили тридцатью шестью пулями, не оставив шанса выжить. Его звали Бханждео. Благодаря нему я пользовался в Бастаре полной свободой.

Я остановился в одном из его постоялых дворов. Там я увидел горящий костер посреди деревни племени. Люди построили хижины кругом. Я пошел к ним. Было примерно девять или десять часов вечера. Какой-то христианский миссионер учил их истинной религии, единственной настоящей религии, по его мнению, христианству.

Я сел посреди толпы. Миссионер не догадывался о том, что среди туземцев есть кто-то из внешнего мира. Рядом с ним стояло ведро воды. Неподалеку горел костер, так как вечер выдался прохладный. Миссионер достал из сумки две статуи. Одна статуэтка изображала индуистского бога Раму, а другая — Иисуса Христа.

«Вот две статуи, — сказал миссионер. — Первая изображает индуистского бога Раму, которому вы поклоняетесь, а вторая посвящена Иисусу Христу, нашему Богу. Я подвергну их испытанию». Он бросил обе статуэтки в воду. Рама утонул, а Иисус плавал на поверхности.

«Вы сами видите! — закричал миссионер. — Рама не может спасти даже себя, разве он спасет вас? Но посмотрите на Иисуса Христа. При жизни он ходил по воде, и даже его статуэтка плавает! Он сможет спасти вас!»

Многие бедные туземцы стали кивать головами. «Ты прав, — говорили они. — Все так и есть».

Мне это никогда в голову не приходило. Я наблюдал за тем, как туземцев обращают в христианство. Я встал, подошел к ведру и достал из воды обе статуэтки. Я сразу же понял, в чем дело. Статуэтка Рамы была стальной, но ее выкрасили под дерево, а статуэтку Иисуса изготовили из очень мягкого и легкого дерева.

«Вы слышали об испытании водой?» — спросил я туземцев.

«Нет», — ответили они.

«А вы слышали об испытании огнем?» — поинтересовался я.

«Да», — закивали они. В индуистских священных писаниях часто описывается испытание огнем, а об испытании водой никто никогда не слышал.

«Смотрите сами», — объявил я.

Я бросил обе статуэтки в костер. Иисус сразу же сгорел дотла! Миссионер попытался улизнуть. «Задержите этого человека! — закричал я. — Не позволяйте ему убежать. Пусть он полюбуется всей сценой. Рама остался невредимым даже в огне, а Иисус сгорел».

Туземцы были очень рады. «Вот настоящее испытание! — торжествовали они. — Этот человек обманывал нас. Мы никогда не слышали об испытании водой. Мы бедные люди, нас легко обмануть. Если бы вы здесь не присутствовали, тогда он обратил бы всех нас в христианство. Он уже много племен в нашем лесу сделал христианскими. А это просто розыгрыш».

«А может быть, нам стоит и этого миссионера подвергнуть испытанию огнем?» — предложил я.

«Это будет весело, — согласились они. — Но мы сильно рискуем, ведь он не сможет спастись». Миссионер дрожал от страха. Он боялся, что туземцы бросят его в костер. А если бы я призывал людей провести испытание, они наверняка швырнули бы его в огонь.

«Я больше так не буду», — всхлипывал миссионер.

«Вы ведет себя отвратительно, — сказал я. — Вы несете этим бедным, невинным людям не религию, а обман, и еще называете свое действо обращение в истинную веру».

Всякая достойная философия не верит в обращение. Джайнизм не верит в обращение. Он просто открывает перед вами все свои сокровища. Если вы заинтересовались ими, то можете присоединиться к каравану, но джайны не станут обращать вас в свою веру.

Один человек всю жизнь открывает школы для детей туземцев. Он последователь Ганди. Случайно он встретил меня, потому что я пришел в то же племя первобытных людей. Я исследовал жизнь этих людей во всех ее проявлениях, потому что они показывают яркие примеры поведения людей древности, когда на нас еще не давило бремя всевозможной морали, религии, цивилизации, культуры, этикета, манер. Они простые, невинные, прямые и абсолютно непосредственные.

Этот человек собирал в городах деньги, открывал на них школы и привозил учителей. Случайно мы встретились. «Зачем вы это делаете? — недоумевал я. — Вы полагаете, что оказываете этим людям великую услугу?»

«Конечно!» — воскликнул он.

Он так высокомерно произнес это слово «конечно», что я продолжил так: «Вы понятия не имеете, что творите здесь. Школы существуют в гораздо более цивилизованных городах. Какую пользу они приносят людям? И если школы, колледжи и университеты ничем не помогают человечеству, тогда неужели, по вашему мнению, эти крошечные лесные школы помогут бедным туземцам? Всеми своими стараниями вы лишь уничтожите их индивидуальность. Вы просто отнимете у них детскую непосредственность. Они все еще свободны, но ваши школы принесут им одни лишь неприятности».

Этот человек был потрясен. Он несколько секунд помолчал, а потом ответил: «Возможно, вы правы. Иногда мне кажется, что школы, колледжи и университеты во всем мире гораздо сильнее. Что могут дать мои школы? Но затем я думаю, что Ганди велел мне открывать школы для туземцев, а я лишь выполняю волю моего мастера».

«Если ваш мастер так глуп, тогда вы не должны выполнять его приказы, — рассудил я. — Прекратите строить школы. Я приказываю вам! Я скажу вам, для чего вы строите школы. Чтобы не видеть собственные страдания, свое несчастье. Вы несчастный человек, у вас это на лице написано. Вы никогда никого не любили, и вас никогда никто не любил».

«Как вы смеете? — взметнулся он, а потом сник. — Вы правы. Я был сиротой, никто не любил меня. Меня воспитали в ашраме Ганди, где о любви говорили лишь в молитвах, у нас не приветствовали любовь. В том ашраме царила железная дисциплина, жесткий режим. Поэтому никто никогда не любил меня, а ашраме Ганди это была немыслимая вещь. Любовь там считалась самым большим преступлением. Я был одним из тех воспитанников, которых Ганди хвалил, потому что я ни разу не пал в его глазах. Даже собственные сыновья предали его. Девадас влюбился в дочь Раджгопалчари, и его изгнали из ашрама. Затем они поженились. Личный секретарь Ганди Пьярелал влюбился в женщину и несколько лет тайно встречался с ней. Когда Ганди узнал о его любовной связи, то закатил ему скандал, он метал гром и молнии».

«Какая чушь! — возмутился я. — Если нельзя любить даже секретарю, то что говорить о воспитанниках?» Этого человека хвалили за то, что он ни разу не спал с женщиной! Ганди услал его в далекие дебри, где он по его приказу строил школы.

«Вы смутили меня, — признался он. — Наверно, вы правы. Я просто пытаюсь убежать от себя, залечить свои раны, унять боль».

Итак, все эти люди, которые стремились спасти человечество, прежде всего проявляли эгоизм. Они считают себя спасителями человечества. К тому же, они очень больны.

Последователи Ганди и политики

После обретения Индией независимости в 1947 году партия Национальный Конгресс стала движением Ганди. Все политики и большинство индийцев были последователями Ганди. Когда в 1948 году Ганди умер, его ашрамом в Вардхе стал управлять его сын Рамдас.

Я родился в семье, исповедующей джайнизм, поэтому первые религиозные люди, окружавшие меня, были джайнами. Когда люди начали присматриваться ко мне, чувствуя, что во мне что-то происходит, и стали задавать мне вопросы, то они, конечно же, были джайнами, так как я жил среди родственников и соседей, и все они исповедовали джайнизм. Разумеется, они были первыми. И их вопросы, само собой, были посвящены джайнизму, Махавире.

Когда меня окружали джайны, мне приходилось говорить с этими людьми о сущих пустяках. Но эти люди задавали мне именно такие вопросы. Постепенно стали появляться другие люди, и джайны уже составляли меньшинство. Из этой малочисленной группы джайнов остались несколько человек, они и сейчас со мной. Среди всех моих людей джайны составляют один процент.

Вслед за джайнами ко мне пошли люди из группы, наиболее близкой джайнизму... Махатма Ганди заимствовал у джайнов доктрину ненасилия, поэтому все джайны стали последователями Ганди, а люди остальных вероисповеданий, которые прислушивались к Ганди, стали симпатизировать джайнизму. По крайней мере, в одном моменте они сходились. Когда джайны сообразили, что я для них опасный человек, ко мне потянулись последователи Ганди. Что касается их известных авторитетов, то Виноба Бхаве захотел встретиться со мной, Шанкаррао Део один раз приехал в лагерь медитации, Дада Дхармадхикари даже несколько раз приезжал в лагерь медитации, как и Ачарья Бхагват. Эти люди были приверженцами философии Ганди, поэтому ко мне стали съезжаться последователи Ганди со всей Индии.

Снова меня окружила группа людей с жесткой идеологией. В тот день я критиковал Махатму Ганди... По сути, я просто перечислял реальные события, а не критиковал его. Дело в том, что кто-то задал мне вопрос: «Что вы думаете о Махатме Ганди и его философии ненасилия?»

Я ответил, что Махатма Ганди был всего лишь хитрым политиком. Заимствовав доктрину ненасилия, он достиг сразу нескольких целей. Все джайны стали его последователями. Они нашли человека, который соглашался с их учением. По рождению Ганди был джайном процентов на девять. Я изучил родословную Махатмы Ганди. Он родился индуистом, но по своей сути был индуистом на один процент. Он родился в Гуджарате, а в этом штате господствует философия джайнизма, поэтому на десять процентов он был джайном. И на девяносто процентов Махатма Ганди был христианином. Три раза в жизни он едва не обратился в христианскую веру.

Я сказал им, что через доктрину ненасилия Ганди получил власть над джайнами. Он также влиял на индуистов высших каст, так как они вегетарианцы. Ему также удалось воздействовать на христианских миссионеров, потому что послание Иисуса Христа пронизано любовью, и ненасилие это синоним любви. И это еще не все выгоды от принятия ненасилия. Самое главное заключается в том, что Индия вот уже две тысячи лет страна рабов. Здесь давно забыли, что такое независимость. Индия до сих пор не стала независимой, ее жители думают как рабы...

Индийцы очень боятся бороться. Они никогда не боролись. Небольшой отряд завоевателей вполне мог сделать рабами всех жителей огромного континента. Завоеватели менялись, а индийцы оставались рабами.

Во-вторых, Ганди был достаточно умен для того, чтобы понять, что индийцы не тот народ, который поднимет восстание, к тому же у них нет оружия для вооруженной борьбы.

В-третьих, тогда британская империя была величайшей в мире. Не было никакого смысла выступать против англичан с оружием в руках. Здесь не было ни оружия, ни обученных солдат, ни желания бороться.

Ненасилие было политическим фокусом. Оно послужило нескольким целям, оказалось очень эффективным средством...

Поэтому я сказал, что ненасилие Ганди было не духовной философией, а политическим маневром, и доказал свою позицию фактами. До обретения Индией независимости Ганди обещал распустить армию, а все оружие бросить в океан. А когда люди поинтересовались, что он станет делать, если на Индию нападут вооруженные отряды, он ответил: «Мы встретим их как гостей и скажем, что мы будем вместе жить на одной земле».

Когда Индия получила независимость, все эти слова сразу же забылись. Армию не распустили, а оружие не бросили в океан. Напротив, Ганди сам благословил первое нападение на Пакистан. Три самолеты индийских ВВС пролетели над его домом, чтобы получить его благословение, и Ганди действительно благословил пилотов. Все пустые разглагольствования о ненасилии, которые он устраивал всю жизнь, забылись.

Стоило мне покритиковать Ганди... А это еще пустяки. Я люблю доходить до сути дела. Если я не исследую предмет всецело и глубоко, то вообще не берусь за анализ. Если я начал критиковать Ганди, то мне следовало разбить его в пух и прах. С каждым произнесенным мною словом последователи Ганди разбегались. Я думаю, что теперь среди моих людей последователей Ганди не больше одного процента, потому что они не могут быть последователями этого человека, если я прав. Я последовательно разгромил Ганди.

Сам я не менялся, а вот окружающие меня люди менялись. Когда ушли последователи Ганди, социалисты и коммунисты подумали: «Нам выпала прекрасная возможность. Если мы перетянем его на свою сторону...» Но я осуждал Ганди не для того, чтобы поддерживать коммунизм. Я и не собирался предоставлять шанс социалистам и коммунистам. И мне пришлось разгромить и их. Иным способом от таких людей не избавиться.

Все разговоры о политике, которые я вел, были необходимы для того, чтобы найти моих людей. У них не должно быть никаких предубеждений, они пришли лично ко мне, а не для того, чтобы услышать о Христе, Будде, Ганди или Махавире. Они пришли прямо ко мне, чтобы слушать именно меня. У меня есть собственное послание миру.

Я никогда не был серьезным человеком. Но меня много лет окружали серьезные люди, а среди серьезных людей трудно не быть серьезным. Вы все равно как в больнице. И вы должны хотя бы притворяться серьезным. Несколько лет меня окружали больные люди, и мне приходилось разыгрывать серьезность.

Я совсем не серьезный, потому что существование лишено серьезности. Оно игриво, в нем звучит музыка и песни, звенит тонкий смех. У существования нет цели, нет делового духа. Это чистая радость, спонтанный танец от избытка энергии.

Песни Ганди о единстве индуизма и ислама, его лекции о сходстве этих религий и отсутствии между ними различия, оказались лицемерными, потому что его старший сын Харидас, который с самого рождения был мятежником... Мне нравится этот человек, который во всем превосходит своего отца.

Харидас хотел ходить в школу, но Ганди не разрешал ему это, потому что считал, что всякое образование портит людей. Он ничему не учил своих детей. Он лишь выучил их грамоте, чтобы они могли читать религиозные писания. Но Харидас настаивал на том, чтобы ему разрешили учиться так же, как и другие мальчики. Ганди стал угрожать ему: «Если ты пойдешь в школу, тогда я никогда не пущу тебя на порог этого дома».

Вы полагаете, что такие слова могут исходить от ненасильственного человека? Он противостоял маленькому ребенку, в потребностях которого не было ничего преступного. Он же не говорит, что ему хочется посетить проститутку. Мальчик просит разрешить ему ходить в школу, чтобы учиться, как другие дети. И Харидас нашел замечательный аргумент. Он сказал: «Отец, ты же образованный человек. Но учение в школе не испортило тебя, чего ты тогда беспокоишься? Я твой сын. Если ты смог стать образованным, получить научную степень юриста, тогда почему я не могу сделать то же самое? Почему ты не доверяешь мне?»

Но Ганди был непреклонен: «Я ставлю тебе ультиматум. Либо ты будешь жить в этом доме со мной, и тогда ты не будешь ходить в школу, либо ты все же станешь посещать учебное заведение, но тогда я выгоню тебя из дома».

Мне нравится этот мальчик. Он ушел из дома, причем сделал это благородно. Он коснулся ног отца и попросил у него благословение, которое тот дать так и не смог.

Я не могу разглядеть в Махатме Ганди ненасилие, любовь. Именно в таких незначительных поступках, а вовсе не в его речах и публичных выступлениях, вы увидите его настоящее лицо.

Итак, Харидас ушел из дома. Он жил с один своим дядей и учился. Он не раз пытался прийти проведать мать, но его выгоняли. Он получил университетский диплом и, чтобы проверить слова отца о сходстве индуизма и ислама, стал мусульманином. Он был поистине примечательной личностью.

Харидас принял магометанство и переменил имя, значение которого осталось прежним. Слово «Харидас» переводится как служитель Бога. Поэтому он попросил мусульманского священника дать ему такое арабское имя, которое имело такой же смысл, что и прежнее имя. Имя Абдулла имеет такое же значение. Так Харидас стал Абдуллой Ганди.

Махатма Ганди был потрясен, услышав эту весть. Он очень разозлился. «Но почему ты сердишься? — удивилась жена. — Ты сам каждый день повторяешь, что между индуизмом и исламом нет никакого различия. Наверно, наш сын именно поэтому и стал мусульманином. Раз нет никакой разницы... Он подумал, что уже достаточно побыл индуистом, и пора стать мусульманином».

Разгневанный Ганди кричал: «Это вам не шуточки! Я лишаю его наследства! Он больше не мой сын, и я не хочу его видеть!»

В Индии заведен обычай, согласно которому после смерти отца именно старший сын подносит факел к погребальному костру. Вот Ганди и заявил, что Харидас больше не его сын, и ему запрещено поджигать погребальный костер, когда Махатма Ганди умрет.

Какой кошмарный гнев! Какое жуткое насилие!

Я познакомился с Харидасом Ганди, он оказался очень милым человеком. «Я стал мусульманином лишь для того, чтобы посмотреть реакцию отца, — сказал он. — Отец отреагировал именно так, как я и предполагал. Получается, что единство индуизма, ислама, христианства и буддизма это просто пустая болтовня. Мой отец политик. Я хотел доказать это и доказал».

На одной пересадочной станции Харидас случайно увидел отца и мать. Чета Ганди села в другой поезд. Харидас подошел к купе родителей, но Ганди успел заметить его приближение и закрыл окно. А жене он сказал так: «Если ты откроешь окно и поговоришь с ним, тогда я и тебя выгоню. Можешь отправляться с ним куда угодно».

Кастурбхай, жена Ганди, рыдала, но не смогла открыть окно. Харидас барабанил в стекло, а Ганди стоял между сыном и женой. И этого человека считают самым великим ненасильственным святым современного мира. Я с этим его званием не согласен.

И это еще только один пример. Я тщательно изучил жизнь Ганди и нашел тысячи примеров, в которых он показывает свое настоящее лицо. А та маска, которую Ганди показывает на публичных собраниях, не в счет.

Бабасахеб Амбедкар был шудрой, но он приглянулся одному богачу, который счел его умным мальчиком и отправил учиться в Англию. Он стал одним из самых профессиональных юристов мира. Он помогал создавать индийскую конституцию. Он постоянно заступался за шудр, к касте которых принадлежал сам, а ведь это четверть индуистского общества. Он хотел, чтобы шудры провели отдельное голосование, и был совершенно прав.

Я не понимаю, с какой стати шудры должны находиться в составе индуистской общины, которая мучила их десять тысяч лет, принуждала их к черной работе и платила жалкие гроши. Шудрам даже не разрешают жить в городах, им предписано селиться за городской чертой. До обретения Индией независимости им не разрешали ходить по многим поселковым улицам. Во многих местах их заставляли громко кричать: «Я шудра! Я иду по улице! Уступите мне, пожалуйста, дорогу!» Дело в том, что индуисты верят в то, что их загрязнит даже тень шудры.

Но план Бабасахеба Амбедкара в отношении шудр провалился, поскольку Махатма Ганди настаивал на том, что неприкасаемые не должны выходить из индуистской общины. Это тоже была политическая игра, потому что если четверть индуистов перестанет исповедовать индуизм, тогда индуисты будут составлять меньшинство в собственной стране. В Индии живут мусульмане, христиане, джайны. Если от индуистской общины отвалится громадный кусок, тогда Индия, страна индуистов, станет государством других религий. А если остальные религии объединятся, тогда индуисты никогда не получат власть.

Я не считаю Махатму Ганди религиозным. Он принадлежал той же категории людей, что и доктор Амбедкар. Ганди пошел на жестокую голодовку, чтобы заставить Амбедкара отказаться от своих планов. И ему пришлось объявить, что шудры не будут голосовать отдельно. Ганди был хитрым... Он стал называть шудр хариджанами. Лукавые люди всегда играют словами. А слова ничего не меняют по сути. Не важно, как вы назовете неприкасаемых: шудрами или хариджанами. А слово «хариджане» переводится как божьи дети.

Я долго разговаривал с сыном Ганди Рамдасом. «Разве вы не замечаете лукавство своего отца? — спросил я. — Божьи дети страдают десять тысяч лет. Их эксплуатируют люди, которых не называют божьими детьми. Именно они истязают, угнетают неприкасаемых, насилуют их женщин, сжигают их деревни вместе со всеми жителями. Если шудры действительно божьи дети, тогда лучше не быть ребенком Бога, ведь это просто опасно».

Ганди сменил название вайшьи шудр только для того, чтобы придать низшим кастам более благозвучное значение, но в корне ничего не изменилось. И он постился почти до смерти, поэтому Амбедкару пришлось отступить.

На месте Амбедкара я сказал бы Махатме Ганди: «Ваше право решать, жить вам или умереть. Если вы хотите поститься, это ваше дело. Поститесь до смерти или даже после смерти!»

Но на Амбедкара стали давить все жители Индии, потому что в случае смерти всю вину возложили бы на него. Я сказал бы Ганди: «Это очень жестокий метод, а вы говорите о ненасилии. Разве это ненасилие?»

После того как Ганди проголодал двадцать один день, его здоровье сильно пошатнулось, и врач сказал: «Нужно что-то делать, иначе старик умрет».

Все национальные вожди начали давить на Амбедкара. «Ступай к махатме Ганди и проси у него прощения, — велели они. — Предложи ему стакан апельсинового сока, которым он может прервать свой пост. Распусти свое общественное движение, иначе мы всегда будем помнить тебя как убийцу величайшего, самого религиозного человека Индии».

Амбедкар был вынужден пойти к Ганди, хотя и без всякого желания.

А я не пошел бы к Ганди! Пусть лучше на меня посыплются обвинения, чем в будущем я заслужу упреки истории. Какая мне разница, что напишут обо мне в учебниках истории после моей смерти? Я-то все равно не знаю, что обо мне написали, я ничего этого не читаю. Пусть пишут что угодно...

Но я настаивал бы на том, что метод Ганди насильственен. Он был насквозь насильственным, но при этом очень тонким образом. Если я угрожаю убить вас, это насилие. А если я угрожаю убить себя, если вы не сделает, как я хочу, это как? В позиции Ганди не было никакой логики, но он поддержал ее угрозами самоубийства. Угрожая убить себя, он шантажировал Амбедкара.

Тогда Амбедкар пошел другим путем. Он начал обращать шудр в буддизм. Поэтому сейчас в Индии появилось так много буддистов, но в действительности это не религиозные люди. Просто Амбедкар провел политический маневр.

В этом контексте обязательно нужно задаться вопросом, кто применил правильные средства: Амбедкар или Ганди? Кто из них по-настоящему практикует ненасилие? По моему мнению, Ганди использовал очень жестокий метод, а Амбедкар — ненасильственный метод. Ганди был полон решимости до последней минуты жизни подавлять Амбедкара угрозами самоубийства.

Не важно, угрожаю я убить вас или себя, чтобы вы встали на мою сторону. В любом случае я подавляю людей, проявляю жестокость.

Каждый день люди просят меня дать определение ненасилию. Я отвечаю, что ненасилие это самопознание. Если вы познаете себя, то тем самым познаете и суть человека. Это осознание рождает любовь, а любовь не может причинять боль. Это и есть ненасилие.

Сын Махатмы Ганди Рамдас очень заинтересовался мной. «Вы единственный человек, критикующий моего отца, — признался он. — Все люди поклонялись ему. Я часто видел, как он углубляется в нелогические, суеверные темы, но он пользовался громадным авторитетом. Лучше было промолчать, ведь я помнил, что случилось с моим старшим братом Харидасом. Отец прогнал его из дома и пригрозил моей матери, что если она хотя бы раз впустит Харидаса в дом, тогда он и ее вышвырнет на улицу».

Рамдас почувствовал ко мне интерес, потому что я последовательно критиковал Ганди, и ни один его последователь не осмелился ответить мне. Да и что они могли ответить? Когда Ганди умер, главой ашрама стал Рамдас, иногда он приглашал меня приехать к ним.

В ашраме Ганди запрещали пользоваться москитной сеткой. Сын Махатмы Ганди Рамдас отнесся ко мне с теплотой. Он пригласил меня в ашрам, но я сказал ему: «Я не могу оставаться здесь, меня комары кусают. Любой разумный человек понимает, что москитная сетка это не роскошь, она не угрожает духовной жизни».

Чем Махатма Ганди заменил москитную сетку? Керосином! Вы мажете себе лицо, руки, и прочие части тела без одежды керосином. Разумеется, москиты разумнее вас, они не полетят к вам, потому что от вас смердит! Но как вам спать? Вам приходится делать выбор в пользу комаров или керосина.

«Я не стану выбирать, а просто уеду, — сказал я. — Ваш ашрам больше похож на психиатрическую клинику».

Ганди заимствовал пять главных принципов жизни из джайнизма. Во-первых, асвад, отсутствие вкуса: вы должны есть, но если вы ощущаете вкус, значит вы материалист.

Я пытаюсь показать вам, как эти люди все усложняют, как они делают пищу несъедобной, неестественной. Если вы едите, то неизбежно ощущаете вкус, потому что на вашем языке расположены рецепторы, которым нет дела до вашей духовности и всего прочего. Они просто делают то, для чего и созданы.

Труднее всего было переносить прием пищи. Ганди всякий раз настойчиво давал всем людям чатни. Это блюдо сделано из листьев нима, самых горьких листьев в мире. Они полезны для здоровья, потому что очищают кровь. Но человек ест не для того, чтобы очищать кровь. Если вы каждый день будете очищать кровь, то что вообще от нее останется?

Когда я посетил ашрам, Ганди был уже мертв, управлял всеми делами его сын. «Разве это не чистое лицемерие? Как вы думаете? — обратился я к нему. — Отсутствие вкуса не означает, что вы должны сделать свою кровь горькой. Горечь это тоже вкус, как и сладость. Это же так просто, но вы никогда не возражали своему отцу».

«Никто и не задумывался о том, что горечь это тоже вкус, — ответил он».

«Здесь все очень просто, — сказал я. — Что бы вы ни делали с пищей, вы все равно будете ощущать ее вкус».

Я еще кое-что расскажу вам от Махатме Ганди. В Индии поезда имеют вагоны четырех классов. Сначала идут номера с кондиционерами, потом первый класс, а потом второй и третий. Индия такая бедная страна, что каждый второй индиец с трудом набирает деньги даже на вагон третьего класса. Ганди начал ездить в вагонах третьего класса.

Когда я разговаривал с его сыном Рамдасом, то заметил: «Он еще больше теснил пассажиров третьего класса, хотя они и так уже сидели друг на друге. Так бедным не помочь».

Вы удивитесь. Раз Ганди решил ехать вагоном третьего класса, для него покупали целый вагон! И он ехал один в вагоне, в который обычно набивалось человек восемьдесят или девяносто. И его биографы еще пишут: «Ганди был очень добр к беднякам».

Ганди постоянно пил козье молоко, потому что оно самое дешевое, и его могут купить даже самые бедные. Разумеется, каждый человек, которого пленяет этот фокус, сразу же испытывает восторг при виде такого великого человека. Но вы просто не знаете его козу! Я явно сумасшедший, потому что меня не столько интересует Махатма Ганди, сколько его коза.

Я навел справки о козе Ганди и узнал, что ее каждый день мыли туалетным мылом Люкс. Ее кормили на десять рупий в день, а в те времена столько получал школьный учитель за целый месяц работы. Но никто не обращал на это внимание.

Только одна очень умная женщина среди приближенных Махатмы Ганди (ее звали Сароджини Найду, позднее она стала губернатором Северной Индии), один раз пошутила, что им приходится швыряться богатствами для того, чтобы Ганди оставался бедным. Его бедность очень дорого стоила.

Но этот фокус сработал. Ганди стал самым знаменитым политиком, и бедняки говорили: «Этот человек в самом деле наш представитель, потому что он живет как бедняк в хижине, пьет козье молоко, ездит в вагоне третьего класса». Но они не знали, что кроется за всем этим. Бедность Ганди влетала бюджету в копеечку.

Как-то раз я сказал сыну Махатмы Ганди Рамдасу, что если сочувствие, доброта и сострадание к бедным проявляются, когда ты живешь как бедняк среди бедняков, то что говорить о других вещах? Если вокруг меня слепые, тогда я должен носить на глазах черную повязку? Если вокруг меня неразумные люди (а так оно и есть, весь мир полон тупиц), то и я должен быть скудоумным, тупым, просто из сочувствия?

Нет, все это не может быть критерием добродетельности, религиозности, праведности. Если кто-то болеет, это еще не значит, что врач должен прийти к нему и лечь на соседнюю койку, чтобы своей хворью помочь больному. Каждый человек понимает, как это глупо. Врач должен быть здоровым, чтобы помогать больным. Если же он сам заболеет из сочувствия к больным, тогда кто же им поможет? То же самое верно в отношении духовного роста человека.

Двадцать лет я критиковал Махатма Ганди и его философию. Ни один почитатель Ганди не принял мой вызов. Многие его последователи говорили мне при личной встрече: «Вы говорите правду, но мы не можем публично подтвердить ваши слова, потому что в таком случае проиграем выборы». Народ верит в Махатму Ганди. Его последователям приходится поддерживать бред, ведь Ганди выступал против технологии. Индия останется бедной, если ее жители будут противиться научно-техническому прогрессу, она так и не познает благоденствие. Технология далеко не всегда разрушает экологию, здесь нет прямой связи. Технологию можно развивать и в гармонии с экологией. Развивая технологию, мы поможем бедным и не разрушим природу. Но Ганди был против технологии.

Ганди был против железной дороги, почты, электричества, вообще против всяких механизмов. Его последователи, знают, что его идеи глупы, что если их воплотить в жизнь... Они продолжают восхвалять Ганди, оказывать ему почести, чтобы получать голоса на выборах. Люди поклоняются Махатме Ганди потому, что он вел себя точно так, как они и ожидали от настоящего махатмы.

Махатма Ганди потрафлял вкусам индийской толпы, и она в ответ боготворила его. Политик должен считаться с мнением толпы. Всегда помните, что политик следует за последователями. Как только последователи отвернутся от него, он сразу же станет нулем. Он не может быть независимым, у него нет собственной основы.

Ганди поклонялся бедности. Если вы поклоняетесь бедности, то останетесь бедным. Бедность нужно ненавидеть.

Я ненавижу бедность! Я никого не могу призывать поклоняться ей, это будет преступлением. Я не вижу религиозности в бедности. Но Ганди много говорил о красоте бедности, питая тщеславие бедняков, умасливая их эго. Бедным нравились его рассуждения. Но бедняк лишь утешается мыслями о том, что он простой и религиозный. На самом деле, он просто бедный. Возможно, у него нет материального богатства, зато есть духовное сокровище. Но бедность сама по себе это еще не духовное сокровище, вовсе нет. Бедность отвратительна, ее нужно искоренять. А для того чтобы искоренить бедность, необходимо развивать технологию.

Махатма Ганди выступал против ограничения рождаемости. Если не ввести в Индии контроль над рождаемостью, она с каждым днем будет лишь нищать. Тогда и думать нечего об улучшении ситуации.

Один из председателей Конгресса Индии по имени Дхебар приезжал в мои лагеря и вел себя очень тихо. Но однажды он сказал: «Раджниш, вы настоящий наследник идеологии Махатмы Ганди, хотя никогда не были близки ему. Вы никогда не отождествляли себя с философией Ганди, но если вы станете учить гандизму, то спасете это учение от смерти».

«Зря вы это сказали, — ответил я. — Я не выношу даже мысль о наследовании чьей-то философии и ни за что не стану ничего пропагандировать».

В тот день я разбил Ганди в пух и прах. В ином случае я не стал бы говорить о нем, потому что в мире миллионы людей. Я не стану критиковать всех подряд, у меня нет на это времени. Но Дхебар подбросил мне тему Махатмы Ганди, поэтому он и ответственен за мою речь, а он присутствовал при этом.

После встречи я сказал ему: «Если хотите что-то сказать, то сделайте это прямо сейчас или на следующей встрече всем людям. Я хочу устроить открытую дискуссию о гандизме, потому что считаю, что это учение следует искоренить, если мы хотим, чтобы Индия выжила. И если мне придется выбирать между двумя вариантами, я выберу жизнь Индии, ведь Ганди уже мертв. Никто не против того, чтобы умер и гандизм».

«Нет, я не стану дискутировать публично, — побледнел Дхедабар. — Я признаю вашу правоту, но вам следует подбирать выражения».

«Вы политик, а не я, — ответил я. — Политик вынужден подбирать выражения, а с какой стати мне делать это?»

«Я просто хочу сказать, что среди ваших последователей много почитателей Ганди, — оправдывался Дхедабар. — Если вы будете отзываться о Ганди нелицеприятно, тогда все эти люди уйдут от вас. Они откажутся не от гандизма, а от вас. Поэтому я призываю вас подбирать выражения. Когда вы собираетесь произнести утверждение, подумайте, выгодно оно вам или нет».

Он дал мне дружеский совет. Но он подменил деликатность дипломатией. А я не дипломат.

«Я буду говорить то, что сочту правильным, невзирая не последствия», — заявил я.

Так за тридцать лет я потерял много последователей. Разумеется, ко мне приходило много людей. И они уходили от меня по пустяковым, мелочным причинам, которые им казались принципиальными.

Какое-то время вокруг меня толпилось много последователей Махатмы Ганди. В мои лагеря приезжали председатель Конгресса, правящей партии, Дхедабар, генеральный секретарь правящей партии Шанкар Рао Дев, а также многие другие именитые сторонники гандизма.

Я носил одежду ручного пошива, что почитатели Ганди считают очень духовным. Во время борьбы с британскими колонизаторами индийцы считали такую одежду символом протеста: мол, мы больше не хотим носить одежду, сшитую в Манчестере или Ланкашире. В таком поведении была своя логика, ведь до вторжения британцев в Индии, у нас были такие искусные ткачи, что даже в наше время никакая технология не может создавать такую тонкую ткань. Особенно мастеровитые ткачи жили в Бангладеш, в столице Дакке и вокруг нее. Их одежда была такая красивая, что британцы испугались, что не смогут конкурировать с ней на рынке.

Британцы поступили подло. Они отрубили руки бангладешским ткачам. Тысячи людей лишились рук, чтобы прекрасная одежда из Дакки исчезла. Это бесчеловечный поступок. Индийцы носили одежду ручного пошива, тем самым словно бы говоря: «Мы не станем носить одежду, сшитую на ваших станках. Вы погубили наших людей, для которых ткачество было не только средством зарабатывать на жизнь, но и искусством, которое передавалось от поклонения к поклонению на протяжении тысяч лет».

Но теперь Индия независимая страна, и такой протест больше не имеет никакого смысла. После обретения страной независимости очень глупо изготавливать одежду вручную и считать прялку чем-то духовным. В качестве протеста против такой ситуации мне пришлось выбросить всю одежду ручной работы. Сейчас Индии нужны станки, роботы, компьютеры, иначе ее граждане всегда будут голодными и голыми, без крыши над головой.

Как только я начал носить фабричную одежду, почитатели Ганди сразу же перестали считать меня духовным человеком. Все они разбежались. Председатель Конгресса Дхебар сказал мне: «Вы зря теряете тысячи последователей. Будьте немного более дипломатичным».

«Вы советуете мне быть хитрым дипломатом, чтобы обманывать и эксплуатировать людей? — спросил я. — Я должен соответствовать их ожиданиям, чтобы только они не уходили от меня? Я не стану это делать».

И люди уходили от меня из-за всякой чепухи.

Я знаю много политиков, которые все время с веретенами в руках. Они никогда ничего не прядут. Просто когда к ним приходят люди, они мгновенно хватаются за прялку.

Как-то раз я гостил в доме одного политика. Мне было интересно, сколько времени он сможет обманывать меня! Я сидел в его доме, но это веретено ни раз не повернулось. Но как только кто-нибудь входил в комнату, он сразу же готовил прялку, тянул какие-то нити.

«Когда вы начнете прясть? — спросил я его. — Сколько времени еще вы будете медлить. Вы то и дело бросаете прялку, потому что к вам кто-то приходит. Когда вы начнете прясть?»

«А кто собирается прясть? — усмехнулся он. — Это просто спектакль для болванов. Разве я умею прясть? У меня нитки все время рвутся».

Но лукавые политики носят с собой очень маленькие веретена. Они даже в самолетах их возят. От этих веретен нет никакого толка. А сами политики покупают одежду из дорогой ткани.

Я нередко гостил у одного из председателей правящей партии конгресса Дхебара. Он очень заинтересовался мной, постоянно приезжал в лагеря, хотя все его товарищи по партии предостерегали его: «Не езди к этому человеку». Но он оказался не хитрым политиком, а простым и искренним человеком.

Председателем он стал случайно. Так часто бывает. Его выбрали председателем, потому что он был самым вежливым. Этот милый человек никогда никому не отказывал. Пандиту Джавахарлалу нужен был покладистый человек. Он был премьер-министром и сам хотел править партией конгресса, быть диктатором при посредничестве послушного председателя. Дхебар и был таким простым человек, который соглашался со всеми словами Джавахарлала. Именно Джавахарлал решал все вопросы партии.

Однажды я остановился в его доме в Дели. Он делился со мной слухами и сплетнями обо всех наших политиках. Он рассказывал мне о том, какие болваны правят нами.

Потом неожиданно кто-то позвонил. Дхебар взял трубку и сказал: «Я очень занят и смогу принять вас не раньше, чем через неделю» и положил трубку.

«Вы не заняты, а просто болтаете со мной», — заметил я.

«В политике очень важно притворяться очень занятым человеком, — ответил он. — Я делаю вид, что у меня ни на что не хватает времени, тогда как в действительности у меня все время свободное. Но мне необходимо показывать людям, что я очень занят, что ко мне не так-то легко пробиться. Я сказал этому человеку, чтобы он перезвонил мне через семь дней. Если у меня будет свободное время, я приму его. Из-за вас я отменил все свои дела. И пока вы гостите у меня в доме, я не собираюсь тратить время на других людей. Я хочу разговаривать с вами. Это редкий случай, потому что в лагерях я не мог много разговаривать с вами. Теперь я же я воспользуюсь прекрасной возможностью. Я уже распорядился, чтобы охрана никого не пускала ко мне».

«Правильно ли это, — засомневался я. — У того человека могло быть какое-то важное дело».

«Ну и что? — засмеялся он. — Никто никому не нужен». Он был таким милым, культурным, образованным человеком, но меня смущало это его «ну и что?».

Я не люблю отнимать у людей время, я не политик. А вот политику полагается опаздывать. Тем самым он снова проявляет власть над вами, ведь вам приходится ждать его.

Я не политик — ни большой, ни маленький. Я просто человек — ни больше, ни меньше. Я приезжаю точно в срок.

Я близко познакомился со многими председателями правящей партии. Не думаю, чтобы кто-то из них обладал высоким интеллектом.

Теперь сторонники гандизма живут во дворцах. Я посетил Раштрапати Бхавана, когда президентом был Раджендрабабу. Стражник сказал мне, что президент положил на царский трон подстилку. Какой смысл класть подстилки и носить набедренную повязку во дворце, который обслуживают тысячи слуг? Это симптомы помешательства, плод крайней философии. Если вам нравится, вы можете поселиться в хижине, но какой смысл придавать дворцу вид хижины? Эти два явления не могут гармонично сосуществовать. Все это происходит из-за внутреннего конфликта.

Дом президента Индии состоял их ста комнат со встроенными ванными комнатами и сотнями акров сада. Когда-то этот дворец принадлежал царю, поэтому там до сих пор есть дома для гостей. Для чего там сто комнат? Это я понять не могу...

Я побывал во дворце благодаря президенту Закиру Хусейну, который заинтересовался мной. Когда он был заместителем ректора университета Алигарха, я читал там лекцию. Он председательствовал на встрече, и ему понравилось мое выступление. Потом он стал президентом и, когда я появился в Дели, пригласил меня. Закир Хусейн повел меня смотреть дворец.

«Для чего здесь сто комнат?» — поинтересовался я.

«Они никому не нужны, — ответил он. — Для поддержания в них порядка приходится держать сто слуг. Люди также нужны для большого сада в сто акров, а вот два больших гостевых дома. В каждом из них по двадцать пять комнат, не меньше».

«Вы зря тратите деньги, — заметил я. — А в скольких комнатах вы спите?»

«В скольких комнатах? — удивился президент. — Я сплю в своей кровати. Я же не чудовище, чтобы располагаться в самых разных комнатах. Мне не нужно класть голову в одной комнате, а руки и ноги рассовывать в другие».

«Получается, что сто комнат просто пустуют, — рассудил я. — В них есть мебель, там обеспечиваются все потребности человека. Все это нужно как-то использовать».

Но такая ситуация сложилась во всем мире. У государственных руководителей большие дворцы, но им все равно не хватает места. Они все время занимают новые дворцы, новые гостевые дома.

Один индийский премьер-министр Лалбахадур Шастри был очень милым человеком, каким и полагается быть политику. Я узнал так много политиков, что могу с уверенностью назвать его милейшим среди этих уголовников. Он заявил: «Если вы будете чуть менее искренним и чуть более обходительным, то сможете стать индийским махатмой. Но вы все время говорите чистую правду, хотя тем самым наживаете себе кучу врагов. Неужели нельзя быть более обходительным?»

«Вы просите меня быть более обходительным? — удивился я. — Но это значит быть лицемером. Я думаю одно, а говорю и делаю другое. Я останусь прежним. Я могу отказаться от религиозности, если в том возникнет нужда, но я не откажусь от мятежности, потому что для меня это сама душа религии. Я могу отказаться от всего, что считается религиозным, но не откажусь от мятежности, от самой своей сути».

Лалбахадур Шастри очень заинтересовался мной. Он умер с одной из моих книг на груди. Он читал ее, уснул, и во сне у него случился сердечный приступ, который и вызвал смерть.

Он был доступен мне, но даже ему не хватило мужества прийти ко мне. Он устроил обед, совершил политический маневр, в доме одного министра.

Этот человек, Каран Сингх, интересовался мной. Он был махараджей Кашмира. Когда Кашмир отошел к Индии, его сразу же сделали правительственным министром. Разумеется, ему нужно было что-то дать. Он первым присоединил свою страну к Индии. Он очень интересовался мной, поэтому Лалбахадур посоветовал ему пригласить на обед меня и его, чтобы все мы получили возможность встретиться и поговорить. «Если я посещу Раджниша, то могу загубить карьеру», — заметил Лалбахадур. Он признался мне, что именно так действует дипломатия. Никто ничего не знает, ведь мы случайно встретились на обеде. Три часа до обеда он слушал мои советы обо всех его проблемах.

Но я сказал ему, что хорошо бы ему поехать в мой ашрам и пожить там несколько дней со мной. Тогда у него все прояснилось бы. «Это невозможно, — покачал он головой. — Если люди узнают, что я уехал в ваш ашрам, тогда моей карьере наступит конец. У вас много врагов в Индии, в моей партии, в правительстве, поэтому я не могу так рисковать. Я слабый человек, меня избрали как раз за мою слабость». Но он был искренним.

Лалбахадур Шастри очень интересовался мной, он обещал реализовывать мои идеи несмотря на противодействие его партии и коллег. Но он умер от сердечного приступа в СССР. Его секретарь рассказал мне, что во время поездки он читал мою книгу «Семена революционной мысли». В ту ночь, когда у него остановилось сердце, он читал другую мою книгу «Совершенный путь».

Индира Ганди получила власть, потому что она жила с отцом. Она была прирожденным политиком.

Она постоянно шпионила за всеми политиками, собирала о каждом из них компромат. Она узнавала, их слабости, правонарушения, эксплуатацию, коррупцию, хотя все они и носили маски благодушных почитателей гандизма.

Она завела большую папку, которую показала мне, свидетельствующую не в пользу политиков. На этой папке и держалась ее власть. Она могла разоблачить любого политика, отдать его под суд. У нее была исчерпывающая информация, все письма. Политики боялись ее просто потому, что она могла в любой момент разоблачить их, хотя и не делала этого. В этой папке заключалась громадная сила.

Я заглянул в эту папку и узнал, что эти господа жестоко эксплуатировали бедную страну. У всех них были счета заграницей, в Швейцарии и США. У всех них были связи с другими странами, откуда они получали взятки, подачки и прочее за выдачу государственных тайн. Все они представляли интересы той или иной страны, были чужими агентами. Перед толпами бедняков они надевали маску, тогда как в действительности у них было совсем другое лицо. И они боялись Индиру еще и потому, что она была совершенно неподкупна. Этому она научилась у Джавахарлала. А он был неподкупным, потому что он был не столько политиком, сколько поэтом.

Я сказал Индире Ганди: «Индия страшно бедна. Вы не можете и надеяться обрести всемирную власть. Вы не сможете соперничать с Россией и Америкой. Индии нужно не меньше трехсот лет, чтобы достичь нынешнего уровня Америки. Но это время американцы не будут сидеть на диване и ждать, когда же Индия, наконец, наберет скорость. Через триста лет США обгонит Индию на девятьсот лет. Вы понимаете это?»

«Разумеется», — ответила Индира Ганди.

«А если вам в самом деле понятно это, тогда откажитесь от всех планов на развитие атомной энергетики, — сказал я. — Зачем вы занимаетесь этой ерундой? Вы все равно не сможете конкурировать с ядерными державами. Если бы еще оставалась какая-то надежда, я призвал бы вас продолжать работу. Пусть люди голодают, они делают это уже тысячи лет, могут поголодать и еще пару сотен лет. Все равно все умрут, голодают они или едят досыта. Но у вас нет возможности соперничать с ядерными державами. Не будет ли мудрым решением объявить Индию открытой зоной? Мы сотрем границы, отменим правила визы и заграничного паспорта. Мы откроем Индию всему миру и будем радушно встречать всех, кто сюда приедет. Мы настолько бедны, что все равно не сможет обеднеть еще больше».

«Этот случай будет первым в истории. Индия объявит, что она уже не государство, а часть человеческой цивилизации. Все равно вы не сможете обойти Китай, Россию и Америку. А если вы не можете обойти их, тогда почему бы ни пойти другим курсом? Объявите, что вы беззащитны, что распустили армию, послали солдат в поля и на фабрики, что вы больше не играете в войну».

«Но тогда на нас станут нападать», — заметила Индира Ганди.

«Кто угодно может напасть на нас прямо сейчас, — ответил я. — Что это изменит? На самом деле, трудно будет напасть на Индию, потому что подобные действия вызовут всемирное осуждение. Страна, которая заявила о своей беззащитности, отказалась от вооружений и отправилась работать на поля и фабрики, радушно встречает всех гостей, которые инвестируют деньги в индийскую промышленность. Тогда никто не сможет напасть на Индию, потому что возмутится весь мир».

«У вас будет так много сочувствующих друзей, что никто не осмелится напасть на вас, — уверял я. — Сейчас на Индию может напасть кто угодно. Китайцы уже нападали на нас. Китай оккупировал тысячи миль индийской земли, а у вас не хватает смелости даже попросить китайцев возвратить ее».

Отец Индиры Пандит Джавахарлал Неру сказал: «Эта земля пустынная, там даже трава не растет».

Я написал ему письмо с таким содержанием: «Если там даже трава не растет, тогда зачем вы вообще сначала принялись воевать? Вы могли предложить китайцам взять как можно больше земли, ведь там даже трава не растет. Вы могли предложить эту землю китайцам как дар. В таком поведении было бы больше благородства. Лучше подарить им землю, чем потерпеть поражение. Зачем вы начали оказывать вооруженное сопротивление? Разве вы уже впоследствии узнали о том, что боретесь за пустыню?»

«На вас действительно могут напасть, — согласился я с Индирой Ганди. — На вас уже нападают, и вам не помогает армия со всем ее оружием. Нападают даже на самые сильные государства. Мы видели поражение таких мощных государств, как Германия и Япония. Мы знаем, что Германия пять лет громила сильные государства, поэтому не считаем их. Если вы прислушаетесь к моему совету, то окажетесь на вершине. Вы докажете, что действительно мудры. И вы докажете, что Индия мудрая страна не только на словах. Вы в самом деле окажетесь мудрыми. Если вы не может победить, то лучше всего вообще отказаться от идеи борьбы».

«Индия находится в таких условиях, что вы можете принять историческое решение, — продолжал я. — Такого прежде еще не было, чтобы страна осмелилась на такое заявление. И вы все равно не проиграете, потому что терять вам нечего. На вас не нападут те, кому захочется этого. Они и сейчас могут напасть на Индию».

«А потом пригласите ООН, — предложил я. — Заявите, что эта организация может находиться только в Индии, поскольку это единственная нейтральная страна, отказавшаяся от тисков национальных границ. Только эта страна принадлежит всему человечеству. Пусть штаб-квартира ООН будет здесь. Передайте все оружие в ООН и попросите их использовать во имя мира и дружбы».

«Я понимаю вас, — кивнула она. — Вы всегда правы, а я всегда не права, но что поделаешь? Мне недостает мужества. Только такой человек, как вы, может сделать такой шаг, но ведь вы совсем не интересуетесь политикой. Мой отец советовал вам заняться политикой, и я присоединяюсь к его словам, но вы говорите, что не хотите заниматься грязными играми. Но если вы не займетесь грязными играми, то не займете такое высокое положение, как я. Для того чтобы занять это кресло, мне пришлось очень много сделать. Если я сделаю такое заявление, тогда политики, стоящие за моей спиной, не упустят возможность и просто вытолкают меня из здания с криком: "Эта женщина сошла с ума!" Такое поведение будет похоже на безумие, ведь никто не поступал так прежде. Мои соперники сразу же захватят власть и скажут: "Индира Ганди нуждается в услугах психиатров". И никто не станет слушать меня».

Индира Ганди хотела приехать ко мне. Она много раз назначала дату, но в последний раз писала мне: «Мне приходится туго. Окружающие меня люди не разрешают мне даже приблизиться к вам. Они говорят, что тем самым я нарушу политическое равновесие в стране. Никому нет дела до того, что вы передали мне, о чем вы говорили. Никто не обращает на это внимание. Они говорят, что если я поеду к вам, то лишусь премьерской должности. Все политики настроены против вас, и я не могу позволить себе раздражать их».

Будь я на ее месте, я бы рискнул, пусть даже меня назвали бы безумным. Стоило рискнуть. Я пошел бы риск, даже под угрозой того, что меня выволокут из конторы на улицу. По крайней мере, в истории осталась бы запись о том, что один человек изо всех сил старался привести человечество в чувство.

Первый премьер-министр Индии Джавахарлал Неру горячо спорил с другим учеником Ганди Сардаром Валлабхбхаем Пателом. Дискуссии были столь горячими, что на выборах Валлабхбхай Пател получил бы больше голосов. Он был настоящим политиком. И для того чтобы не допустить голосование внутри партии Ганди сказал: «Хорошо бы нам ввести пост заместителя премьер-министра. Тогда Сардар Валлабхбхай Пател будет радоваться тому, что он если и не первый, то хотя бы второй человек в государстве».

Джавахарлал был в таких делах очень простым, он совсем не был политиком. Без всякого законного основания чиновники сразу же приняли поправку к конституции, согласно которой вводилась должность заместителя премьер-министра. Этот пост придумали специально для Сардара Валлабхбхая Патела.

После смерти Неру и Патела эту должность отменили, потому что она была неконституционной, а потом ее снова ввели для Индиры и Морарджи Десаи. Возник прежний конфликт. Индира была доверью Джавахарлала, а Морарджи Десаи чуть ли не был усыновлен Сардаром Валлабхбхаем Пателом, он был его лучшим учеником в политике.

Со временем Морарджи узнал о том, что именно я посоветовал Индире прогнать его. Я дал ей такой совет мимоходом. Я говорил с ней почти час. Она слушала меня, а в конце сказала: «Вы все правильно говорите. Именно так и надо сделать, но вы не знаете мою ситуацию. Мне не принадлежит ни правительство, ни заместитель премьер-министра. Кабинет министров раздирают конфликты. Морарджи пытается всеми правдами и неправдами сместить меня, чтобы самому стать премьер-министром».

«Если я сделаю заявление, которые вы советуете, тогда все политики переметнутся на его сторону, — вздохнула Индира. — Вокруг меня никого не будет. Вещи, о которых вы толкуете, настолько сильно противоречат индийскому менталитету, традиции Индии, что меня никто не поддержит. Если хотите, я могу выступить с такой речью на правительственном совещании, но на следующий день вы услышите о моей отставке».

Тогда я заметил: «Почему бы вам не прогнать Морарджи Десаи? Именно он манипулирует людьми. Остальные чиновники пигмеи. У них нет общенационального авторитета, они из провинции. В некоторых штатах (Бенгалии, Андхре или Махараштре) они имеют определенный вес, но провинциал не сможет бороться с вами, у него кишка тонка для этого. Только один человек способен манипулировать всеми этими пигмеями, Морарджи Десаи. Прогоните его. Из-за его присутствия никто не может претендовать на вторую роль. Сделайте так, чтобы этот человек мешал всем чиновникам, а потом прогоните его, и тогда никто не станет защищать его».

Она так и сделала. Через восемь дней мы услышали об отставке Морарджи Десаи, и никто не поддержал его. Политики радовались, потому что теперь все они были равны. Никто не имел общенационального авторитета, кроме Индиры. В случае смерти Индиры эти пигмеи могли рассчитывать на власть, в ином случае им ее ни за что не получить. Поэтому отставка Морарджи была уже половиной их успеха. Теперь дорогу к власти загораживала лишь Индира.

Морарджи не знал предысторию своей отставки, но со временем узнал ее. Секретарь Индиры, который подслушивал наш разговор из-за двери, насплетничал ему. Но еще прежде чем секретарь успел рассказать ему суть дела, Морарджи Десаи обратился ко мне за помощью. Он пожаловался, что его прогнали, что с ним поступили жестоко и несправедливо: мол, беспричинно его заставили подать в отставку.

«Меня удивляет то обстоятельство, что еще только восемь дней назад между мной и ею не было никаких разногласий. И меня повергает в изумление тот факт, что никто не встал на мою защиту, как я ожидал. Когда меня прогнали, ни один министр не вступился за меня. Они радовались! Они устроили праздничную вечеринку! Мне нужна ваша помощь».

«Вы обратились не к тому человеку, — ответил я. — Я буду последним в мире человеком, который придет вам на помощь. Если бы вы тонули в реке, а я тем временем прогуливался по ее берегу, то я, услышав ваши призывы о помощи, попросил бы вас тонуть тихо и не мешать моей утренней прогулке».

«Вы шутите?» — побледнел Морарджи.

«Вовсе нет, — ответил я. — С политиками я никогда не шучу, я совершенно серьезен».

Позднее Морарджи узнал, что именно по моему совету Индира вытолкала его взашей. Она четко рассудила, что стоит ей вышвырнуть этого человека, и ей будет уже не о чем беспокоиться, ведь остальные чиновники были провинциалами. Тогда она могла бы желать что угодно, и никто не мешал бы ей, потому что никто не представлял Индию всецело. Индия очень большая страна, в ней тридцать штатов. Если вы представляете один штат, так что с того? И она запомнила мой совет. Тогда Морарджи проникся ко мне любой ненавистью.

Морарджи Десаи был одно время главным министром Бомбея, потом главным министром Гуджарата, затем стал заместителем премьер-министра Индии и в конечном итоге он стал премьер-министром Индии.

Когда я начал критиковать Махатму Ганди, Морарджи Десаи хотел запретить мне въезд на территорию его штата Гуджарат. Он не хотел даже просто пускать меня в этот штат, но у него ничего не получилось.

Я хотел основать коммуну в Кашмире, потому что это одно из самых красивых мест в мире. Но Индира Ганди, которая очень симпатизировала мне, посоветовала: «Не нужно делать это в Кашмире. Вас убьют. Там девяносто процентов населения составляют мусульмане». Индира была кашмиркой. «Я не советую вам учреждать свою общину в Кашмире, — сказала она. — Я ничем не смогу помочь вам. Я точно знаю, что вас не будут терпеть ни одного дня».

Мусульмане понимают только аргумент меча. Они не собираются ни с кем дискутировать. Они еще не достигли того уровня человеческого развития, на котором можно обсуждать разные вопросы и приходить к соглашениям в открытой дискуссии, чтобы не доказывать истину, а открывать ее.

Двадцать лет я постоянно пытался пробиться в Кашмир, но в этом штате странный закон, согласно которому там могут жить только кашмирцы, другим индийцам селиться там запрещено. Это удивительно. Но я знаю, что девяносто процентов кашмирцев мусульмане. Они боятся того, что если в их штате разрешат селиться другим индийцам, тогда очень скоро большинством граждан там станут индуисты. Поэтому теперь они проводят манипуляции с голосами, чтобы не пустить к себе индуистов.

Я не индуист, но бюрократы повсюду суют палки в колеса. Честное слово, бюрократов нужно лечить в психиатрических больницах. Они не позволяли мне жить в Кашмире. Я встретился даже с главным министром Кашмира, который когда-то был премьер-министром того штата.

В результате очень хитрой игры его лишили должности премьер-министра и назначили главным министром. Разве могут в одной стране быть два премьер-министра? Но он был очень упертым человеком, этот Шейх Абдулла. Пришлось посадить его в тюрьму на несколько лет. Тем временем политики переделали конституцию Кашмира, но в ней осталась странная статья. Должно быть, все члены комитета были мусульманами, и никто из них не хотел, чтобы в Кашмире селились чужаки. Я приложил массу усилий, но все безрезультатно. Невозможно пробиться сквозь толстые черепа политиков.

«Почему вы придираетесь ко мне? — спросил я шейха. — Я же не индуист. Вам не нужно бояться меня. Мои люди приезжают ко мне со всего мира. Они не помешают вам проводить свою политику в регионе».

«Осторожность не помешает», — заметил он.

«Будьте осторожными, — согласился я. — Но тогда вы потеряете меня и моих людей».

Бедный Кашмир мог бы приобрести очень много, но политики рождаются глухими. Этот чиновник слушал меня или притворялся, будто слушает, но так ничего и не услышал.

«Вы знаете, что я люблю Кашмир», — сказал я.

«Я знаю вас, именно поэтому я так боюсь пустить вас сюда, — ответил он. — Вы не политик, вы принадлежите совсем другой категории. Мы никогда не доверяли людям вроде вас». Он использовал слово «недоверие», тогда как я говорю с вами как раз о доверии.

Я никогда не забуду Масто. Именно он представил меня Шейху Абдулле. Позднее, когда я хотел поселиться в Кашмире, особенно в городе Пахалгаме, я вспоминал этого шейха.

«Я помню, что этот человек тоже был опасным, — сказал шейх. — А вы еще опаснее. На самом деле, именно из-за того, что вас представил Маста Баба, я не могу позволить вам стать постоянным жителем нашей долины».

Шейх Абдулла очень постарался, и все же он сказал мне: «Я позволил бы вам жить в Кашмире, если бы вас представил не Маста Баба».

«Но почему? — спросил я. — Вы показались мне его горячим поклонником».

«Мы никому не симпатизируем, кроме себя — ответил Маста Баба. — Но у него были последователи, особенно богатые жители Кашмира, поэтому мне приходилось оказывать ему знаки почета. Я постоянно встречал его в аэропорту и провожал его. Я откладывал всю работу и ехал за ним. Но этот человек был опасен. И если он представил вас мне, значит вы не можете жить в Кашмире, по крайней мере теперь, пока я у власти. Да, вы можете приезжать и уезжать, но только в качестве гостя».

Свами Майтрейя в прошлом был многообещающим политиком. Он был коллегой Пандита Джавахарлала Неру, Джайпракаша Нараяна и Рамдхари Сингха Динкара. Много лет он был членом парламента. Каким-то образом мне удалось переубедить его, и он перестал мечтать о политическом могуществе.

Теперь Свами Майтрейя остался в полном одиночестве. У него нет денег, власти, престижа, политической должности. Все это исчезло, и он просто нищий. Я сделал его нищим, а ведь он достиг высокой должности. Сейчас он был бы уже главным министром или сидел в национальном правительстве. Он был очень способным и вот все его мечты развеялись...

Когда он встретил меня, то был уже членом парламента, но эта встреча изменила его жизнь. Постепенно он стал меньше интересоваться политикой и больше симпатизировать мне.

Я гостил у другого политика. Он пригласил и Свами Майтрейю. Старый и более высокопоставленный политик пригласил его, поэтому ему следовало прийти, чтобы быть в гуще событий. Но когда он ощутил мое влияние, выдернувшее его из мира честолюбия (а ему хватило разумности и понимания), то мгновенно осознал суть. А этот старый политик, у которого я останавливался много лет, так и не смог понять меня. Теперь он уже умер, но в последние минуты своей жизни он был политиком и членом парламента. Он был одним из самых больших политических долгожителей в мире. Целых пятьдесят лет он был членом парламента. Но он так и не понял меня. Я нравился ему, он почти любил меня, но не был способен понять меня. Он был тупицей, олухом.

Майтрейя пришел ко мне через него, но оказался очень разумным человеком. И я говорю ему, что у него были хорошие перспективы как в политике, так и в духовной сфере.

Я знаю одного знаменитого индийского политика доктора Говиндадаса. Майтрейя знает его, потому что они оба работали в парламенте. Доктора Говиндадас был в парламенте, должно быть, дольше всех в мире: с 1914 года и до 1978 года, когда он умер. Все это время без перерыва он занимал кресло в парламенте. И он был самым богатым человеком в штате Мадхья Прадеш.

Его отцу дали титул раджа, царь. Он не был царем, но у него было очень много земли и имущества. Треть домов во всем Джабалпуре, который в три раза больше Портленда, принадлежала ему. У него было так много земли, что британское правительство решило дать ему такой титул. И он помогал британскому правительству, поэтому его называли Раджей Гокулдасом, а его дом величали дворцом доктора Гокулдаса.

Говиндадас был старшим сыном Гокулдаса, и был он очень посредственным мыслителем. Мне неприятно признавать это, но что я могу поделать? Если он был посредственностью, то в том нет моей вины. Он был очень добр и обходителен со мной, оказывал мне знаки уважения. Он был очень старым, но он приходил ко мне всякий раз, когда приезжал в Джабалпур. А вообще-то, он жил в Дели. А когда он посещал Джабалпур, то его лимузин с восьми до одиннадцати часов стоял у моей двери, каждый день.

Любому человеку, пожелавшему встретиться с ним между восемью и одиннадцатью часами, не нужно было никуда ехать. Ему нужно было лишь постоять у моей двери. Что происходило на протяжении этих трех часов? Говиндадас приезжал с секретарем, стенографом. Он задавал мне вопрос, я отвечал на него, а стенограф записывал мои слова. Потом он публиковал под своим именем все, что я сказал ему.

Говиндадас опубликовал две книги, в которых не было ни одного его слова. Да, кое-что прибавил его секретарь. Я удивился, когда увидел эти книги. Дело в том, что он подарил мне их. Я полистал их... А я знал, что это рано или поздно случится, ведь он печатал во всех газетах Индии якобы свои мысли.

Он был президентом самого престижного института языка хинди «Хинди Сахитья Саммелан». Он возглавлял это образовательное учреждение. Когда-то этим институтом управлял Махатма Ганди, поэтому вы сами можете понять, насколько престижно было учиться там.

Говиндадас был президентом института почти двадцать лет. В парламенте он был главным лоббистом языка хинди, старался сделать его национальным языком. И он добился своего — по крайней мере, в конституции. Этот закон не действует, в Индии до сих пор английский язык считается языком межнационального общения, но Говиндадас сделал такую поправку к конституции.

Его знали во всей Индии. Все газеты и журналы печатали его статьи. Но они состояли сплошь из моих ответов! Но меня удивляло то, что иногда он вводил цитату из Тулсидаса, Сурдаса, Кабирдаса. Я даже не верил, что он умудрился правильно расставить цитаты, согласно контексту.

Однажды я расспросил об этом его секретаря, когда гостил в Дели в доме Говиндадаса. «Шривастава, я согласен со всем текстом, но меня удивляет, что Говиндадас правильно расставил цитаты Сурдаса, Тулсидаса, Кабирдаса».

«Это сделал я», — ответил он.

«А кто посоветовал вам применить цитаты?» — поинтересовался я.

Он объяснил: «Говиндадас решил, что и с его стороны нужно что-то добавить к тексту».

«Я никому не расскажу о ваших поступках, но неужели вы в самом деле думали, что эти две строки из Кабирдаса введут меня в заблуждение? — недоумевал я. — Вы вставили две строки и решили, что я уже одурачен?»

«Мне пришлось хорошо поработать, пролистать книги Кабирдаса, чтобы найти несколько строк, которые подходили бы по смыслу к вашим ответам на вопросы Говиндадаса», — сказал он.

«Вы сглупили, — заметил я. — Вам следовало обратиться ко мне. Если ваш мастер способен украсть целый текст, то вы, как его стенограф, должны научиться политике. Вы могли прийти ко мне и попросить две или три цитаты, чтобы гармонично разместить их в статье. В будущем не мучайте себя».

Шривастава был бедным человеком. Как ему найти слова Кабирдаса, которые были бы уместны в контексте моих слов? Поэтому я постоянно давал Шриваставе цитаты и говорил: «Вот строки, которые подойдут статье. Пусть Говиндадас порадуется».

Почему я хотел, чтобы Говиндадас радовался? Он был полезен мне. Я мог пользоваться всей информацией в институте. Достаточно было лимузину Говиндадаса стоять у моей двери. Заместитель ректора очень боялся меня, потому что Говиндадас был влиятельным человеком. Заместителя ректора могли мгновенно уволить, стоило мне сделать легкий намек. Профессора тоже боялись меня. Они недоумевали, почему Говиндадас каждый день на три часа, словно загипнотизированный, проводит время у меня.

Потом он начал приводить других политиков. Он представил меня всем главным министрам, всем правительственным министрам центрального кабинета, потому что все они гостили у него в Джабалпуре. Говиндадас представил меня почти всем политикам. Я думаю, Майтрейя пришел ко мне через него. Говиндадас организовал мою встречу с группой важных политиков в самом парламентском здании. Должно быть, Майтрейя был среди них.

Говиндадас был полезен мне, поэтому я сказал: «Я не возражаю против этих публикаций. Не важно, каким именем подписана статья. Тысячи людей прочтут статью — вот что важно. И не имеет значения, кем она подписана: Говиндадасом или мной. Главное — суть».

Этот человек почти десять лет постоянно общался со мной. Когда я сказал ему: «Мы чужие люди», он воскликнул: «Что вы говорите! Мы знакомы целых десять лет!»

«Но мы все равно не знаем друг друга, — пожал я плечами. — Я знаю, что вас зовут Говиндадас, так назвал вас ваш отец. Я знаю, что вы получили в университете степень доктора. Я знаю, что эта степень была для вас очень важной. Я также знаю, как вы ее получили. Вы назначили заместителя ректора, а он отплатил вам степенью доктора. Заместитель ректора ваш человек. И если он умудрился присудить вам степень доктора, то этому не стоит удивляться. Но эта ваша степень не имеет никакого веса».

Говиндадас написал сто пьес. Он соревновался с Бернардом Шоу, потому что тот был великим драматургом и написал сто пьес. Говиндадас тоже был известным драматургом. Он написал на хинди сто пьес. Но в действительности он не мог сочинить даже письмо!

Он не был способен написать себе речь для выступления. Все речи писал за него бедный Шривастава. Говиндадас опубликовал сто пьес. Постепенно я узнал о том, что эти пьесы пишут за него бедные люди (учителя, профессора), чтобы заработать немного денег. Я сказал Говиндадасу: «Я знаю, что представляет собой ваша докторская степень. Вы написали сто пьес, но ни одна и них не принадлежит вашему перу. Теперь я могу уверенно об этом заявить, потому что вы втайне от меня опубликовали две книги, содержащие исключительно мои ответы на ваши вопросы. В моей деревне тоже есть один такой безумный доктор Сундерлал. Я дал ему степень доктора. Он не написал сто пьес, как и вы. Сундерлал верит в то, что он доктор, точно так же, как верите вы. Не думаю, что между вами есть какая-то разница. Просто у него нет титула, а у вас есть».

До того как стать доктором, его знали во всей Индии как Сета Говиндадаса. Сет это титул, который исходит от древнего санскритского слова «шрешт», что значит высший. «Шрешт» превратился в «шрешти», которое в свою очередь стало «сет».

Итак, когда Говиндадас стал доктором, он начал подписываться «Доктор Сет Говиндадас». Пандит Джавахарлал Неру сказал ему: «Говиндадас, сразу два титула никогда не пишут перед именем. Пишите либо "Сет", тогда вы можете приписать "Доктор" в конце, либо "Доктор", и тогда вы уже не сможете поставить "Сет"».

Говиндадас обратился ко мне за советом. Я ответил, что не вижу никаких трудностей. Он может подписываться так «Доктор (Сет) Говиндадас».

Все равно он не смог бы отказаться от титула «Сет». Когда Джавахарлал увидел эти скобки, он спросил его: «Кто посоветовал вас поставить скобки? Неужели вы не можете отбросить слово "Сет" или поставить его в конце?»

«Я не могу отбросить его, — ответил Говиндадас. — Этот совет дал мне один мой приятель. Он не может ошибаться. Скобки меня совершенно устраивают».

«Что касается меня, то мне все равно, — сказал Джавахарлал. — Пишите, что хотите, но два титула впереди имени делают из вас посмешище».

Говиндадас снова обратился ко мне за советом. «Не обращайте внимание на Джавахарлала, — ответил я. — Скобки не имеют никакого значения. Они просто означают второстепенную деталь. Сначала вы Доктор, а уже потом Сет. Скажите Джавахарлалу, что вы носите одновременно два титула. Если люди не пишут впереди своего имени два титула, то только потому, что у них нет двух титулов. И другой причины нет. А у вас есть два титула, поэтому вам нужно обозначать их».

Какая разница? Но люди очень привязываются к именам, титулам, профессиям, религиям. Все это просто элементы личности, за которыми скрывается ваше подлинное лицо.

Известный политик Сет Говиндадас был очень честолюбивым. Он хотел стать премьер-министром Индии. Он дружил с премьер-министром Индии, они были закадычными друзьями. Они оба сидели в тюрьме, оба были выходцами из очень богатых семейств. В одной своей речи отец Джавахарлала Неру Мотилал сказал: «У меня два сына: Джавахарлал и Говиндадас».

Разумеется, он мечтал стать премьер-министром. Если бы ему не удалось добиться этого, тогда он сделал бы второй заход после Джавахарлала. Но он не смог стать даже правительственным министром. Он не смог стать даже губернатором, главным министром штата. Говиндадас старался изо всех сил, но по своей природе он не был политиком. Он был очень простым человеком, простаком. Честолюбие сжигало его.

У него были два сына. Он толкал их по службе, чтобы они достигли того, чего не удалось достичь ему. У него были все политические связи, поэтому он помог стать старшему сыну заместителем министра. Говиндадас надеялся, что его сын скоро станет министром, потом перейдет в правительство, а потом и станет премьер-министром.

Если он сам не смог стать премьер-министром, то мог хотя бы хвастаться тем, что у него сын премьер-министр, что еще лучше. Но сын умер в должности заместителя министра на совете штата. Он умер, когда ему было всего лишь тридцать три года.

Честолюбие так сильно гложет людей, что этот старик попытался покончить с жизнью самоубийством, потому что рухнули его надежды, связанные со страшим сыном. Я сказал ему: «У вас есть еще один сын. Помогите ему. У вас остались самые прекрасные связи в стране, на всех уровнях власти. Вам будет просто продвинуть второго сына по службе».

В тот же миг я увидел, что его глаза снова засияли, как будто в нем засияло пламя жизни. «И то верно, — обрадовался он. — И как это я забыл о втором сыне? Я хотел просто умереть, потому что не видел смысл жизни. Мой сын умер, и значит я проиграл».

Он умудрился затолкать на эту же должность младшего сына, тот стал заместителем министра. Но ни у одного из сыновей Говиндадаса не было способностей политика. Они были его детьми и ни в чем не уступали ему по части тупости. Возможно, что они и превосходили его в этом качестве.

Вы удивитесь, но умер и второй сын Говиндадаса. В то время Говиндадасу было уже семьдесят пять или семьдесят восемь лет, и для него весть о смерти второго сына стало сильнейшим потрясением. Его жена позвонила мне и сказала: «Приезжайте. В прошлый раз вы отговорили его от самоубийства. Остановите его, иначе он наложит на себя руки».

«Не беспокойтесь, — ответил я. — Люди, грозящие самоубийством, никогда не решаются на этот шаг. Они просто чешут языками. Но я все равно приеду».

Когда я вошел в дом, он не обернулся ко мне. «Если хотите убить себя, так и сделайте, — сказал я. — Зачем вы мучаете родных угрозами?»

Он ответил: «Мэр города, главный министр и прочие политики приезжали утешать меня. Индира Ганди прислала мне телеграмму». Перед Говиндадасом возвышалась внушительная стопка телеграмм от всех министров и губернаторов (в Индии тридцать штатов и столько же главных министров), и он показывал эти телеграммы всем, кто приходил к нему. «Похоже, вас не волнует смерть сына, — заметил я. — Вас больше занимают телеграммы».

Какой-то чиновник не прислал ему телеграмму, и он страшно обиделся. Тот чиновник давно был его коллегой, но после того случая они стали в политике врагами. Он вступил в другую партию и стал главным министром. А Говиндадас остался, он постоянно говорил людям: «Только Дварка Прасад Мишра не прислал мне телеграмму с соболезнованиями. А ведь я сделал за него карьеру». Он был прав в том смысле, что Дварка Прасад жил в доме Говиндадаса и получал от него финансовую поддержку. Но он не делал за него карьеру. Тот и сам мог достичь любой должности. Он был очень честолюбивым, хитрым и подлым человеком. Он использовал связи Говиндадаса.

«Вы упиваетесь телеграммами, но остаетесь равнодушным к смерти сына, — сказал я. — Неужели вы не понимаете, что всю жизнь прожили с честолюбивыми устремлениями? Вы проиграли, оба ваших сына мертвы, но ваше честолюбие сохранилось. Вы готовы убить себя, но только не отказаться от честолюбия. Складывается впечатление, что для вас честолюбие важнее жизни! Если вы проецируете свое честолюбие на других людей, тогда почему бы вам не взяться за зятя?»

«Вы абсолютно правы! — воскликнул он. — О нем-то я и не подумал!»

У Говиндадаса была одна дочь и два сына. Он был таким богатым, что дочь и зять жили в одном доме с ним.

«Зять живет с вами, — сказал я. — Он вам такой же сын, как и те дети. Сделайте его заместителем министра и посмотрите, умрет он или выживет. Почему у вас умерли два сына? По-видимому, они не выдержали жар политической борьбы, это бремя раздавило их. Они оба были очень молодыми, и им не нужно было преждевременно умирать. Наверняка политика оказалась для них смертельным делом. Испытайте зятя».

Он так и сделал. Зять Говиндадаса процветал, он стал заместителем министра. И вдруг Сет Говиндадас умер! Его зятя тотчас же вышвырнули из министерства, потому что его взяли на работу только потому, что Говиндадас грозил убить себя. Все политики хорошо знали его. Он боролся за независимость Индии и получил звание отца парламента. Он был единственным человеком в мире (не считая Черчилля), который так долго сидел в парламенте: с 1916 по 1978 год, причем без перерыва. Поэтому его и называли отцом парламента. Все политики знали его и были в той или иной степени в долгу перед ним. Но как только он умер, его зятя сразу же прогнали.

Я сказал его зятю: «Хорошо, что вас уволили так поздно. Если бы это произошло раньше, он наверняка еще раз пригрозил бы самоубийством». Но Говиндадас не был способен на самоубийство, потому что в нем сохранялось честолюбие, не угасали надежды.

Я был очень близко знаком с одним главным министром. Его сыновья были моими коллегами в университете. Благодаря ним я познакомился с этим стариком. Он был закоренелым борцом за независимость Индии. Однажды он сказал мне... Он был очень болен и мог в любой моменту умереть. Врачи не были уверены в том, что он долго протянет.

Но старик сказал: «Не важно, болен я или здоров, все равно я останусь главным министром. Я хочу умереть в этой должности. Мне будет очень тяжело умирать, если я лишусь ее».

«Разве для умирающего человека имеет значение, какая у него должность?» — удивился я.

«Огромное значение, — сказал он. — Всю жизнь я боролся, чтобы занять этот пост, и хочу умереть на высочайшем пике своего успеха, с правительственными почестями, семидневным трауром, приспущенными флагами. Я не хочу умирать как простой человек. Я не боюсь смерти, но мне страшно, что мои коллеги, а точнее мои тайные враги, пока я болен, попытаются лишить меня должности. Пока я не могу бороться с ними, кто-нибудь может захватить должность главного министра».

Я знал и заместителя главного министра, потому что когда я был студентом, он занимал пост заместителя ректора в университете. «Не беспокойтесь, — сказал я. — Я пойду к вашему заместителю, который может сместить вас во время болезни. Он хочет, чтобы президент Индии объявил его исполняющим обязанности главного министра штата. Таким будет его первый шаг. В качестве второго шага он попытается добиться того, чтобы его объявили главным министром, а не исполняющим обязанности. Я схожу к нему, не волнуйтесь».

В доме заместителя главного министра собрались все чиновники. Каждый из них хотел что-то выбить для себя. Они думали о том, как бы убедить президента Индии в том, что заместитель главного министра гораздо более разумный политик, более талантливый организатор, чем главный министр.

«Этот старик одной ногой в могиле, — сказал я заместителю главного министра. — Я прошу вас подождать одну неделю, не больше. Я уже говорил с его врачом. Он сказал, что не говорил его семье, но этому человеку осталось жить не больше недели. Он высказал свое последнее желание: умереть главным министром. Вы всегда были другом и последователем этого старика. Именно он назначил вас своим заместителем. Подождите семь дней. Вы ничего не потеряете, но исполните его последнюю волю».

Он подумал минуту, а потом сказал: «Ладно, семь дней подождать можно».

«Вы хотите сказать, что мне придется умертвить его через восемь дней? — недоумевал я. — Вы не должны так жестоко поступать со своим начальником. Одним днем раньше или позже, но он все равно непременно умрет. Не заставляйте меня убивать его, чтобы только уложиться в семидневный срок. Если он умрет на восьмой день, то один день ожидания ничего не изменит».

«Я дал вам семь дней, — отрезал он. — Я не могу отказать такому человеку, как вы. Когда вы были моим студентом, я всегда симпатизировал вам». На свое счастье старик умер на четвертый день. Все почувствовали облегчение! В ином случае мне пришлось бы что-нибудь предпринимать, чтобы исполнить его последнее желание.

Но до чего убоги эти люди! Какие у них последние желания! Они научились лишь карабкаться по лестнице. Они сидят на лестнице, которая никуда не ведет. Они не хотят спускаться, ведь им неприятно быть обычными людьми.

Это самые далекие от религии люди. Поэтому я так не люблю политиков. Я против священников и политиков, потому что это самые нерелигиозные люди в мире. Они заключили тайны сговор поддерживать друг друга. Уже много столетий священники и политики оказывают взаимопомощь. У политиков есть власть закона, а у священников — сила масс. Эти две категории людей могут держать все человечество в рабстве. До сих пор ничего не изменилось. По-настоящему религиозный человек должен возмущаться действиями священников и политиков, должен разоблачить их сговор против человечества.

Ко мне пришел один человек... Я знаю его. Сам по себе он не плохой, но это еще не значит, что он хороший. Он просто трус. Он хочет того же, что и любой бедняк, но при этом трусит. Он жаждет богатств, престижа и власти. Он хочет стать президентом или премьер-министром, но для этого у него кишка тонка. Это тернистый путь. И чем дальше вы идете, тем больше грязи видите. Он не хочет валяться в грязи. Он просто хочет стать президентом, потому что он хороший человек.

И он хочет стать самым богатым человеком, но не знает, что богатый человек сколачивает свои капиталы тяжелым трудом, идет на разные уловки, обманывает людей. Все это пугает его, он не хочет сидеть в тюрьме. Если вы боитесь тюрьмы, тогда вам даже думать не стоит о богатстве. Для бизнеса нужна отчаянная смелость, готовность бороться, соперничать невзирая на средства. Богатый, сильный, успешный человек полагает, что цель оправдывает средства. Он не остановится перед тем, чтобы убрать кого-то с дороги, подослать киллера. Его цель заключается в том, чтобы достичь успеха, и он готов оплатить свою мечту чем угодно.

Итак, этот человек хотел добиться всего на свете, но при этом остаться добродетельным, целомудренным, чтобы не лукавить, не хитрить. Он просил слишком много.

Один мой приятель выставил свою кандидатуру на выборах и пришел ко мне за благословением. «Я не дам тебе благословение, потому что я не враг тебе, а друг, — ответил я. — Я могу благословить тебя лишь на провал, потому что ты сделаешь первый шаг к безумию, если тебя изберут». Но он не послушал меня. Его избрали, и он стал членом парламента. На следующий год он снова пришел за моим благословением. «Теперь я пытаюсь стать заместителем министра», — сказал он.

«Ты же говорил, что будешь счастлив, если тебя изберут членом парламента, — напомнил я ему. — Но я не вижу, чтобы ты был счастливым. Теперь ты еще более грустный и подавленный, чем прежде».

«Все дело в моей тревожности, — объяснил он. — Кругом все соперничают. Если я стану заместителем министра, то сразу же успокоюсь».

Он стал заместителем министра. Когда я приехал по делам в столицу, он снова пришел ко мне и сказал: «Мне кажется, ты был прав. Теперь мне хочется стать министром. Я поставил себе такую цель, и не изменю ей. Как только я стану министром, то сразу же успокоюсь».

Теперь он министр. Несколько дней назад он приехал ко мне и сказал: «Благослови меня еще раз. Я должен стать главным министром». Он все больше тревожится, все сильнее беспокоится, потому что встречает больше трудностей и грязи в политике. И он действительно хороший человек.

«Ты не обретешь покой до тех пор, пока не станешь всемогущим Богом», — сказал я. Но он не может оглянуться, не может понять логику честолюбивого ума. Такой ум никогда ничем не удовлетворится, ведь само его поведение вызывает в нем все больше неудовлетворенности. Чем больше у вас будет, тем более неудовлетворенным вы станете, потому что перед вами откроется больше арен для борьбы. Бедный человек более спокоен, потому что ему и в голову не приходит, что он может достичь большего. Но стоит ему чего-то достичь, и он понимает, что перед ним открылись новые перспективы. Чем больше вы получили, тем больше у вас возможности еще получить, и так без конца.

У созерцателя должен быть нечестолюбивый ум, но такой ум будет у вас только в том случае, если вы утратите все честолюбивые устремления. Попытайтесь осознать всю космическую игру и будьте ее частью. Не будьте серьезными, потому что игра не может быть серьезной. И даже если игра требует от вас серьезности, то будьте серьезными понарошку, не будьте по-настоящему мрачными. Тогда вам будет довольно и этого самого мига, и вы достигнете вершины бытия.

Высшее не где-то в будущем, оно в настоящем, скрыто здесь и сейчас. Не спрашивайте о смысле жизни, его нет. И по моему мнению, хорошо, что его нет. Если бы смысл жизни был, тогда Бог был бы менеджером или крупным коммерсантом, промышленником или кем-то вроде этого.

Богатые люди и королевские семейства

Во всем мире существуют социалистические партии. Их цель заключается только в том, чтобы не давать людям становиться коммунистами. Капиталисты платят им. В отношении Индии я совершенно уверен. Мне известно об этом, потому что те же люди предлагали деньги и мне.

Главу самой большой богатой семьи звали Джугалом Кишоре Бирлой. Он каждый месяц выдавал жалованье Джайпракашу Нараяну, который возглавлял социалистическую партию Индии. Он увидел, что у меня собираются пятьдесят тысяч человек и очень заинтересовался мной.

Приезжая в Дели, я останавливался у члена парламента доктора Говиндадаса. Он и Джугал Кишоре Бирла были из одной касты марвари. Это индийские евреи. Он нашел посредника нашей встречи. Он попросил Говиндадаса устроить нам встречу.

Говиндадас передал мне его просьбу, когда я остановился у него в Дели на несколько дней. «Этот человек очень поможет твоей работе», — сказал он.

«А каким образом Джугал Кишоре Бирла поможет моей работе? — поинтересовался я. — Цель моей работы заключается в том, чтобы в Индии не было чудовищно богатых семейств вроде Бирла, Тата, Саху. Как он поможет мне?» «Но если ты встретишься с ним, то все равно ничего не потеряешь», — рассудил он. Я согласился.

На первой же минуте нашей встрече он сделал мне такое предложение: «Я выпишу вам чек на такую же сумму, какую я выдавал Махатме Ганди», — сказал он. Он поддерживал движение за независимость страны. Джугал Кишоре Бирла был дальновидным человеком и понимал, что со временем некоторые люди станут президентами, премьер-министрами, поэтому он вкладывал в них свой капитал. А после обретения Индией независимости он собирал проценты. Он купил души всех, кто получал у него жалованье.

«Джайпракаш Нараян у меня на содержании», — заявил он.

«Если вы дадите мне чек без всяких условий, тогда я буду благодарен вам, — ответил я. — Но я не стану продавать себя».

«Без условий никак не обойтись, — вздохнул он. — Иначе с какой стати я буду давать вам чек? Я бизнесмен».

«Может быть, вы и в самом деле бизнесмен, но только не я», — ответил я.

«Но у меня очень простые условия, — успокаивал он меня. — Во-первых, вам нужно проповедовать во всем мире индуизм, а во-вторых, организуйте в Индии широкое движение против убийства коров».

Я встал и сказал: «Бросьте свой чек собакам! Я ухожу».

Говиндадас сильно смутился, потому что он, как и все прочие политики, благоговели перед силой и богатством Джугала Кишоре Бирлы.

«Ты попросил меня прийти, но оскорбил меня! — воскликнул я. — Нет ничего более оскорбительного, чем взятка, попытка купить человека. Меня невозможно купить, ни у кого это не получится. Я буду всю жизнь выступать против индуизма! Я укрепил свою решимость громить индуизм. Я буду бороться со всеми, кто пытается остановить убийство коров».

Так я стал злейшим врагом Шанкарачарьи из Пури, потому что он возглавляет движение против убийства коров.

Итак, от самого Джугала Кишоре Бирлы я узнал о том, что глава социалистической партии у него на содержании. Возможно, это же верно в отношении лидеров других партий.

Зачем он платил социалистам? В чем заключается их работа? Социалисты призваны мешать рабочим, беднякам, профсоюзам переходить к коммунистам.

Как я уже сказал, Джугал Кишоре Бирла предложил мне чек, чтобы я распространял в мире индуизм и создал в Индии движение, которое заставило бы правительство запретить убийство коров. Когда я ответил отказом, он ответил: «Молодой человек, подумайте еще раз. На мои деньги живут Джавахарлал, Джайпракаш Нараян, Рам Манохар Лохия, Ашок Мехта». А ведь эти люди были отцами нации.

«Каждый месяц я даю им столько денег, сколько им потребуется, — откровенничал Джугал Кишоре Бирла. — Даже Ашоку Мехте, президенту социалистической партии Индии, которая вроде бы против богатых, я плачу, и он мой человек. Я даю деньги президентам всех партий, поскольку это важные люди. Любой человек, который поднялся высоко, становится моим. Пусть они плетут что угодно, меня их болтовня не волнует. Я скупил их оптом».

Я рассказал Индире о Джайпракаше в том самом разговоре, когда я посоветовал ей прогнать Морарджи. Она была потрясена! Он не могла поверить своим ушам, потому что называла его дядей, ведь он был почти братом Джавахарлалу. Он был его секретарем много лет, и у них сложились тесные отношения. Индира выросла на его глазах. В детстве она называла его дядей.

Я сказал ей: «Джугал Кишоре сам хвастался мне об этом. Мне кажется, что старик не лгал. Иначе как Джайпракаш поддерживает себя? Он не принадлежит ни одной партии. У него нет группы поддержки, он отрекся от политики. Он не зарабатывает ни гроша. На какие деньги он содержит двух секретарей и машинистку? Откуда у него средства на постоянные перелеты? Получается. Что из какого-то невидимого источника к нему поступают деньги. Я думаю, что Джугал Кишоре не солгал».

Индира прямо спросила Джайпракаша: «Вы действительно каждый месяц получаете деньги в дома Джугала Кишоре Бирлы?» Ее вопрос был для него все равно что пощечиной, именно тогда он понял, что Индиру больше нельзя терпеть. Он по своей воле примкнул к Морарджи Десаи и его людям. Когда вы на вершине власти, то тем самым уже создаете себе врагов. Ее враги сплотились, но центром заговора был Джайпракаш. Морарджи не способен никого сплотить, у него для этого ума не хватит, а Джайпракаш был хватким человеком.

Он умудрился распустить правительство. При этом Джайпракаш продемонстрировал свое последнее отречение: он распустил правительство, но не собирался быть премьер-министром. Он хотел доказать, что он выше Джавахарлала. Его единственной и самой горячей мечтой было взлететь выше Джавахарлала. Он посадил в премьерское кресло Морарджи, чтобы показать истории: «Кто-то пытался сделать меня премьер-министром, но меня не интересуют высокие посты. Я высок сам по себе». Но это были просто игры эго.

Я нередко говорил в Патне. Джайпракаш был там же, и его жена приходила на мои встречи. Я удивлялся. «Пришла жена Джайпракаша, но где он сам?» — спросил я хозяина дома.

Он засмеялся и ответил: «Этот же вопрос я задал ей. И она ответила, что ее муж сидит в машине и слушает оттуда вашу лекцию. Ему недостает мужества войти в дом, потому что тогда люди увидят, что он хочет кого-то слушать».

Эго очень тонкое и скользкое. У политика больное честолюбие.

Впервые я говорил в Бомбее по случаю дня рождения Махавиры. На встрече присутствовали примерно двадцать или тридцать тысяч джайнов.

Я впервые приехал в Бомбей. Пригласивший меня человек, был поистине редкостным в том смысле, что этому старику оказывали почести исключительно все мало-мальски важные индийцы. Дело в том, что этот старик, которого звали Чиранджилалом Баджате, был управляющим Джамналала Баджая, который пригласил Махатму Ганди из Сабармати, что в штате Гуджарат, к себе, в Вардху, построив для него шикарный ашрам.

Он дал Ганди незаполненный чек, чтобы у того была возможность делать какие угодно траты. И он никогда не спрашивал, на что Ганди тратит деньги. Махатма Ганди жил в Вардхе, поэтому все известные борцы за независимость Индии, писатели, поэты навещали там его. Для них Джамналал Баджай построил особый гостевой дом, в котором могли одновременно проживать пятьсот человек. Чиранджилалом Баджате был управляющим, поэтому он был связующим звеном между Махатмой Ганди, Джамналалом Баджаем, Джавахарлалом Неру, Мотилалом Неру, Маданом Моханом Малавией. Все эти люди почитали старика. Именно он пригласил меня в Бомбей.

Я выступал на джайнской конференции. Выдался прохладный вечер, и Чиранджилал Баджате кутался в плед. Когда я сошел со сцены, он бросил плед на землю и попросил меня посидеть с ним пять минут.

«Вы испачкаете свой плед», — заметил я.

«Чепуха, — махнул он рукой. — Садитесь. У меня больше ничего нет».

А я не знал его. Даже когда он представился, для меня его имя все равно было пустым звуком.

«Я приглашаю вас в Бомбей на конференцию, и вы не можете отказать мне, — сказал он, прослезился и продолжил, — На своем веку я слышал многих индийских ораторов, но я никогда не чувствовал такое согласие, как при вашем выступлении, хотя ваши слова противоречат моим убеждениям. Я последователь Махатмы Ганди. Я управляющий Джамналала и всю жизнь исповедовал принципы Махатмы Ганди, которые вы раскритиковали. Но я понял, что вы правы, что я ошибался».

Наверно, тогда ему было семьдесят лет, но ему хватило мужества признать: «Семьдесят лет моей жизни прошли впустую». А ведь он слушал меня всего лишь десять минут. «Вы не можете отказать мне, — умолял он меня. — Эта конференция очень важна, потому что я хочу представить вас моим друзьям в Бомбее и других городах Индии».

Я согласился приехать в Бомбей. Я никого не знал в этом городе, и каким-то образом... Чиранджилал Баджате был стариком, носившим очки с толстыми линзами, и вечером он плохо рассмотрел меня. Он описал меня организаторам конференции, но почему-то добавил, что я ношу шапку Ганди. Он целых семьдесят лет видел вокруг себя одни лишь шапки Ганди, никого без такой шапки, поэтому и напутал.

Я стоял на перроне, все пассажиры ушли. Группа из двадцати пяти человек бегала туда-сюда. Они оглядывали меня с ног до головы и, не увидев шапку Ганди, уносились прочь. «Что случилось с моей головой? — удивился я. — У меня такое впечатление, что все туловище у меня в порядке, кроме головы, ведь люди, посмотрев на мою голову, сразу же убегают!» В конце концов я остался один на перроне, а эти люди были единственными встречающими.

Один из них подошел ко мне и спросил: «Вы решили сегодня не надевать шапку Ганди?»

«Ага! — осенило меня. — Но кто сказал вам, что я ношу шапку Ганди?»

Чиранджилал застрял где-то в автомобильной пробке. Этот семидесятилетний старик примчался бегом! «Это тот самый человек! — закричал он. — Но где же ваша шапка?»

«Вы что-то перепутали, — ответил я. — Я стою здесь уже полчаса, а эти люди снуют по перрону, высматривая шапку Ганди. Вам нужно было просто попросить меня надеть шапку Ганди. Вы ничего не сказали мне».

«Я старый болван! — засмеялся Чиранджилал. — Всю жизнь я вижу вокруг себя одни лишь шапки Ганди, даже во сне люди ходят в таких шапках. Простите меня».

Этот простой, добрый человек знал всех известных мыслителей Индии двадцатого века, знаменитостей в различных областях жизни. Он мгновенно настроился на меня, как будто все части конструктора стремительно собрались в единое гармоничное целое. Он жил с Махатмой Ганди двадцать или тридцать лет, но ничего подобного еще не переживал.

Некоторые люди умеют красиво говорить о том, что им неведомо, но если вы будете внимательны, то заметите, что их слова пусты, что они не касаются вашего сердца, не волнуют ваше естество.

А мистики цельны, их странствие завершено.

Дворец Гвалиора огромный, вокруг него разбит обширный сад, среди зелени которого стоят небольшие коттеджи, увитые плющом и окруженные цветниками. Почти половина территории города относится к дворцу. Прямо за дворцом стоит огромная гора, на которой устроили школу для всех принцев Индии и даже зарубежья. Эта школа тоже относится к дворцу. Ее учредили для сыновей и дочерей Гвалиора. Потом она стала школой для царствующих в индийских штатах семейств.

Я остановился во дворце Махарани Гвалиора, которая и пригласила меня. Это один из самых прекрасных дворцов Индии или даже мира. На многие мили вокруг тянутся райские сады. Здесь есть все: озера, сады, фонтаны и много коттеджей для гостей. Главный дворец построен из мрамора. Махарани выбрала для меня замечательный коттедж. Наполовину он стоял на земле, наполовину — в озере.

Там целую неделю каждый день устраивали религиозные диспуты. Собралось очень много людей, для этого дворец и содержали. Примерно двадцать тысяч человек приехали на встречу. Ее сын послушал меня и находился под большим впечатлением от моей речи. Ей тоже понравилось, как я говорил. На следующее утро она пришла ко мне, но не захотела сесть на стул. Я сказал, что ей будет трудно сидеть на полу, но она ответила: «Нет, я смогу сидеть. Не запрещайте, пожалуйста, мне сидеть у ваших ног. Сначала мне нужно кое в чем признаться. Я не позволила сыну прийти к вам. Простите меня. Я побоялась, потому что вчера он находился в таком возбужденном состоянии, что до сих пор говорит о вас, повторяет ваши слова. Я испугалась того, что вы слишком сильно воздействовали на него, хотя мне самой понравилась ваша лекция. Мы члены царской семьи, он мой наследник. Я не могу позволить ему увлекаться вами, хотя сама увлеклась, и все же мне достает разумности признать правоту ваших слов. Вместе с тем, я не изменю свой образ жизни. Такова наша традиция, которую я не стану предавать».

«Вы можете предать свою разумность, но не можете огорчить какого-то тысячу лет назад умершего предка, который сделал для вас некие предписания? — удивился я. — Но вы готовы предать свою разумность... Вы признаетесь в том, что очарованы мной, и все же не позволяете сыну прийти ко мне?»

«Простите меня, но сына к вам я не пущу, — сказал она. — Он не ослушается меня, потому что знает, что я могу лишить его наследства, которое тогда перейдет к его младшему брату».

Угрозы матери остановили парня. Позднее, лет через пять или шесть, мы встретились в Дели. Он стал членом парламента. «Я пытался прийти к вам, но мать запретила мне это, — вздохнул он. — Если она узнает, что я встретился с вами в Дели, то может лишить меня наследства. Это слишком рискованно для меня. Она одна из самых богатых цариц Индии, и мне придется подождать наследство. Тогда я первым делом приеду к вам. Мне рассказывают всякий вздор. В нашем доме топчутся самые разные религиозные учителя и святые, но вы первый заинтересовали меня. Все они скучные, но мне приходится выслушивать их, чтобы получить наследство».

«Вы трус, — сказал я. — Если бы вы были настоящим искателем, то отказались бы от наследства и пришли ко мне».

«Это правда, — сник он. — Мне не хватает мужества. Меня испугали угрозы матери. А она тоже была под большим впечатлением от вас. Она не говорит, что вы ошибаетесь, но утверждает, что молодой человек должен держаться от вас подальше. Она боялась, что вы можете оказаться опасным, называла меня незрелым и призывала сначала набраться ума».

«Другими словами, научиться лицемерить, — развил я его мысль. — Чтобы признавать правоту человека, но придерживаться прежнего шаблона поведения, который вам предписан».

Я остановился в Калькутте, и там один человек стал задавать мне вопросы. Он был одним из самых богатых индийцев, его звали Шашу Шанти Прасадом. У него был самый большой дворец в Калькутте. Мы гуляли по его большому саду. В центре Калькутты у него было сто акров зеленого сада. В этом дворце когда-то жил наместник царя Индии, когда Калькутта была столицей страны. Когда столица перешла в Дели, дворец продали. Теперь президент Индии живет в одном из подобных дворцов в Дели, в котором также есть сад площадью в сто акров.

Итак, мы прогуливались, и он сказал: «Я всегда хотел спросить вас о том, что происходит после смерти».

«Вы живы или нет?» — спросил я.

«Что за вопрос? — удивился он. — Конечно, жив».

«Стало быть, вы живы, — акцентировал я. — И что вы знаете о жизни?»

«На этот вопрос я не могу ответить, — промычал он. — Честно говоря, я ничего в ней не смыслю».

«Вы живы, но даже при таком условии не знаете жизнь. Как же узнаете смерть, если даже еще не умерли? — сказал я. — Подождите. Если вы живы, то попытайтесь познать жизнь. Скоро вы умрете, тогда в могиле вы сможете размышлять о смерти. Никто не будет мешать вам. Но почему вы так увлечены вопросом о посмертном существовании? Почему вы не спрашиваете о том, что происходит до смерти? Именно этим следует интересоваться. Когда смерть наступит, вот тогда мы и познаем ее. Я не мертв, откуда же мне знать? Вам придется спросить об этом того, кто уже мертв. А я живой. Я могу сказать вам, что есть жизнь, а также могу научить вас познавать жизнь».

«Но все религиозные учителя, к которым я приходил, рассказывали о смерти, — заметил он. — Ни один из них не говорил о жизни».

Они вовсе не интересуются жизнью. По сути, они хотят, чтобы никто не интересовался жизнью. Их бизнес зависит от вашего интереса к смерти. А о смерти можно навыдумывать много разных сказок, и никто не уличит вас во лжи. Вы ничего не докажете, никто ничего не опровергнет. Если вы верующий, тогда все ваши священные писания, конечно же, поддерживают священника, монаха, раввина, и он может цитировать их в качестве подспорья.

Помните о том, что вам нужно жить и пытаться познать жизнь.

У Низама из Хайдерабада было пятьсот жен. Это очень глупо и отвратительно. Он относился к женщинам как к скоту.

Низам из Хайдерабада был уже совсем старым, но продолжал жениться на молоденьких девушках. Должно быть, он был самым богатым человеком в мире, потому что в его штате расположен самый большой изумрудный прииск в мире. Все большие изумруды добыты в Хайдерабаде. У этого человека было так много бриллиантов, что один раз в год их выносили на солнце и проветривали. Их было так много, что даже посчитать их было невозможно.

В его дворце был подвал, битком набитый бриллиантами. Их выносили и клали на террасу его храма, я видел эту террасу. Его дворец один из самых больших в Индии. У него были деньги и власть. Он был старым, но мог купить любую женщину. Он просто шел к кому-нибудь и покупал у него дочь. Мне кажется, он даже не помнил имена своих пятисот жен. Наверно, не все жены видели его. Возможно, только самые первые жены видели своего супруга.

А его и не стоило видеть, ведь он был уродливым старикашкой и таким невероятно суеверным, что в это даже поверить трудно. На ночь он клал один свой башмак в ведро, наполненное солью. Дело в том, что он очень боялся привидений. А мусульмане верят, что если один ваш башмак лежит в соли, тогда привидения не смогут приблизиться к вам.

Когда я приехал в Хайдерабад, он уже был мертв, но я спросил его сына: «Вы поставили ведро в его могилу? Во дворце немного привидений, но на кладбище их несметные полчища. Ваш отец наверняка боялся их по ночам».

«Вы правы! — испугался он. — Мы совсем забыли поставить в его могилу ведро с солью!»

«Еще не поздно сделать это», — успокоил его я.

Мусульмане не возводят мраморные гробницы, а просто копают могилы в глине, чтобы показать смирение. «Прикажите какому-нибудь могильщику положить один башмак вашего отца в ведро с солью», — посоветовал я.

«Я так и сделаю, — заверил он меня. — Я сам сплю с таким ведром, потому что привидения очень опасны. У меня нет и сомнения в том, что на кладбище обитают одни лишь привидения».

Я знаю многих знаменитых охотников Индии. Во дворце царя Бхаванагара на стенах висели сотни львиных голов. Я сопровождал его на охоте. «Почему вас интересует охота? — удивлялся он. — Вы же сторонник ненасилия. Наверняка вам не по душе убийство животных».

«Я хочу посмотреть, как вы будете смотреть в глаза льву, осознавая, что у вас в руках автоматическая винтовка, а он безоружен», — объяснил я.

Хорошо, что я поехал на охоту, ведь там я еще раз убедился в том, что даже с оружием человек бессилен.

Подмостки были сооружены высоко в деревьях, и у охотника была винтовка! Подмостки были предназначены для царя и его друзей, которые съезжались к нему издалека. Лев не мог забраться так высоко. Все ветки ниже подмостков были срублены, поэтому неудача ждала даже самого отчаянного льва. Под деревом привязывали корову.

Я молча наблюдал за происходящим. Разумеется, лев, бродящий неподалеку, чуял запах коровы и приходил к дереву. Эта корова была для него пригласительным билетом. Бедный лев не видел, что в темных ветвях наверху стоит платформа, на которой люди хотят его смерти.

Но охотники не стреляли в льва до тех пор, пока он не прыгнет на корову и не станет пожирать ее. Они ждали, потому что лев во время поглощения пищи не отвлекается. Корову можно было спасти. «Спасите корову, — попросил я царя. — Вы можете застрелить льва, когда он приблизится к корове».

«Вы ничего не смыслите в охоте, — усмехнулся он. — Я сижу на этих подмостках, но меня колотит от страха, хотя я застрелил сотни львов. Один только вид льва вселяет в людей страх!»

Львы очень проворные животные. Если вы выстрелите во льва, это еще не гарантирует вам, что вы попадете в него, тогда лев скроется в зарослях кустарника. Сначала он должен начать есть корову, потому что львы, пожирающие добычу, увлечены только едой. Тогда их легко убить.

«Я понял, как вы добыли сотни львиных голов, — сказал я царю. — Снимите их. Все они уличают вас в трусости. Задумайтесь, что неправильно называть охоту игрой, тогда как у зверей нет оружия, и они не замечают ваше присутствие. Разве справедливо называть это действо игрой? Вы должны спуститься на землю и отбросить винтовку, потому что лев тоже безоружен. Тогда даже одна львиная голова докажет вашу смелость. А эти сотни голов свидетельствуют лишь о вашей трусости. Проверить это я и приехал сюда».

Один мой приятель был военным человеком, полковником. Его жена была моей студенткой, она представила меня полковнику. После Джабалпура, где я преподавал в университете, их перевели в Пуну, поэтому я приходил к ним и обедал у них хотя бы раз.

Полковнику я очень понравился. В Джабалпуре была большая военная часть, куда он однажды пригласил меня.

«Ты понимаешь, что делаешь?» — спросила его жена.

«Он прекрасный человек», — ответил муж.

«Но он будет учить солдат непослушанию», — заметила жена.

«Вы в самом деле станете учить солдат непослушанию?» — спросил он.

«Разумеется!» — воскликнул я.

«Тогда я отменяю свое приглашение, — поспешил сказать он. — Боже мой! Если бы жена не вразумила меня, я бы влип!»

«Я хочу научить непослушанию солдат всех армий. Если они откажутся воевать, тогда президентам и министрам придется выяснять отношения на боксерских рингах. Они будут наслаждаться мордобитием, а мы будем смеяться, глядя на них по телевизору. И тогда нам не придется постоянно хоронить миллионы граждан».

Я гостил в доме уникального человека по имени Соханлал Дугар. Он был уникален во многих отношениях. Мне он нравился, он был оригинален. Он был тогда стариком, и теперь он уже семь лет как умер. Когда он впервые встретил меня, ему было уже семьдесят лет, а он дожил до девяноста лет.

Он встретил меня в Джайпуре, в своем родном городе, и пригласил меня в Калькутту, где у него был бизнес. Там он управлял всем рынком серебра, причем не только в Индии, но и во всей Азии. Его называли Серебряным Царем. Я слышал о нем, но не был знаком с ним. Когда он в первый раз подошел ко мне в Джайпуре, то коснулся моих ног. Старик надевал желтый тюрбан, что было глубоким анахронизмом. Он достал из карманов пальто несколько пачек денег и протянул их мне.

«Но сейчас я не нуждаюсь в деньгах, — ответил я. — Напишите мне свой адрес. Если мне понадобятся деньги, а вы сохраните свое богатство и желание делиться им, тогда вы сможете предложить мне деньги. Но сейчас мне не нужны деньги. Зачем вы докучаете мне своими предложениями? Мне предстоит поездка в тридцать шесть часов. Все это время мне придется не спускать глаз с этой кучи денег. Я не смогу даже спать, потому что у меня их вытянут. Оставьте их себе, пожалуйста».

Он расплакался, из его глаза градом катились слезы. «Разве я чем-то обидел вас»? — удивился я.

«Еще как! — воскликнул он. — У меня нет никаких талантов. У меня есть лишь деньги. Я хочу что-нибудь сделать для вас, ведь чувствую себя обязанным вам, но кроме денег, у меня ничего нет. Если вы отказались от моих денег, значит оттолкнули меня, потому что у меня больше ничего нет. Если вы захотите выбросить эти деньги, так и сделайте, это ваше право. Но запомните, что вам нельзя отказываться от моих денег, потому что это значит оттолкнуть меня. Мне больше нечего предложить вам».

Его слезы были такими искренними и неподдельными, что я сказал: «Ладно, отдайте мне эти деньги. И выгребите из карманов остальные пачки, у вас их так очень много».

«Ура! — обрадовался он. — Я искал такого человека, как вы».

Он отдал мне все деньги, которые были при нем. Он показал мне пустые карманы и сказал: «У меня ничего не осталось. Вас-то я и искал!»

И он пригласил меня в Калькутту. Я останавливался в Калькутте у этого очень богатого человека по имени Соханлал Дугар. Его знала вся Индия, но этот богач был всегда печален. Его жена поделилась со мной: «Он слушает вас, читает вас, вы наш гость, но он все равно неизменно печален. Его грусть непонятна мне».

«А ты никогда не поймешь ее, — отозвался Соханлал. — Я только что потерял пять тысяч рупий, а ты хочешь, чтобы я хохотал?»

«Раз такое дело, пусть грустит», — рассудил я.

Но его жена не унималась: «Просто вы не знаете ситуацию. Он надеялся получить десять тысяч рупий в деле, в которое не вложил даже одну рупию, но получил только пять тысяч рупий. Поэтому он и убивается о других пяти тысячах рупий, который он так и не получил».

«Это глупая печаль», — сказал я.

Так работает человеческий ум. В его воображении запечатлено десять тысяч рупий, но он получил лишь пять тысяч, значит половину потерял.

Я изумляюсь, наблюдая за человеческими умами. Удивительно, как люди умудряются делать себя несчастными, углублять свои горести, усложнять ситуацию до такой степени, что уже не могут найти выход. А ведь все дело в их воображении.

Один из самых богатых людей Индии сказал мне, что он чувствует вину, потому что индийцы умирают в нищете, а благосостояние все время растет. А ему недостает мужества перестать накапливать богатство, в душе он хочет получить еще больше. С одной стороны, он видит, что Индия страдает от бедности, с другой стороны, он желает загрести как можно больше. Он разрывается между двумя противоположными желаниями.

Бедняки и юристы

Я хочу, чтобы индийцы поняли меня, но это почти невозможно. Вот уже тридцать лет я ношусь по Индии как вихрь, подрывая свое здоровье, и говорю людям: «Именно вы ответственны за свою бедность». А они в ответ бросают в меня сандалии и камни. Меня дважды травили. На мою жизнь покушались.

И все же я хочу, чтобы однажды индийцы пробудились, хотя у меня не так уж и много надежды на это.

Мне надоели эти болваны, которые не понимают меня и не готовы даже к диалогу. Я бросал вызов индуистским, буддистским, джайнским священникам, желая устроить с ними открытую дискуссию. Но никто не готов дискутировать, потому что они знают, что делают нелогичные, бессмысленные утверждения. Они хотят, чтобы Индию населяли бедняки. Уже сейчас половина индийцев живут как эфиопы.

Но я не хочу брать за этот ответственность, потому что уже тридцать лет я говорю с этими людьми, с их вождями, религиозными лидерами.

Когда я разговаривал с Индирой Ганди, мне удалось убедить ее, и она сказала: «Вы правы, но мы ничего не может изменить, потому что в таком случае против нас проголосуют индуисты, мусульмане, христиане, и мне придется уйти в отставку. Неужели вы этого хотите?»

«Я бы на вашем месте либо что-то предпринял, либо подал прошение об отставке, — ответил я. — Иначе что еще делать? Если я не могу принимать правильные решения, тогда зачем мне быть премьер-министром Индии? Пусть кто-нибудь другой сделает попытку. Отдайте всю власть мне, а сами уйдите на покой. Через десять лет я изменю всю страну». Но кто откажется от власти?

Когда я был в Индии, то говорил обо всех трудностях, с которыми сталкивается эта страна, а вместе с ней в той или иной степени любая страна. Но ни один политик не был готов слушать меня просто потому, что мои предложения мешали их корыстным планам. Ни один религиозный лидер не хотел слушать меня. Я подрывал саму основу их профессии, их торгового дела.

Ни одному политику не хватило мужества даже встретиться со мной, потому что если бы народ узнал о том, что ко мне пришел премьер-министр или президент, на его политическом горизонте замаячила бы отставка.

Они знали, что я говорю правду, и если бы они послушали меня, тогда Индия не переживала бы такие черные дни, как сейчас.

С какими же трудностями сталкивается Индия? По сути, это трудности всего мира. Половина населения голодает. Скоро Индия превратится в огромную Эфиопию. Африканская Эфиопия — маленькая страна. Пятьдесят процентов населения Индии составляет четыреста миллионов человек. Если каждый второй гражданин этой страны умирает, то каждый первый не хочет жить в стране мертвых. В Индии могут вспыхнуть мятежи, здесь люди будут становиться коммунистами. Есть все предпосылки к такому развитию ситуации.

Когда человеку нечего терять, он может решиться на что угодно, совершить любое преступление. Если половина населения страны умирает от голода, то вторая половина все равно не будет знать покоя.

Тридцать лет я призываю легализовать аборты. Но такое предложение противоречит религиозным догмам, поэтому верующие ополчились на меня. Они утверждают, что я подрываю религию. Пусть они попросят свои религии дать еду, кров, одежду, работу половине индийцев. Они должны вцепиться в своих религиозных вожаков!

Я часто просил политиков и священников ввести методы контроля над рождаемостью, но они осуждали меня. Они говорили, что я пытаюсь подорвать нравственность населения: мол, если люди станут пить таблетки, тогда индийцы нравственно деградируют, ведь в Индии царит строгое единобрачие.

В Индии и сейчас есть люди, у которых по шестнадцать, восемнадцать детей. Как только женщина достигла половой зрелости, она до самой менопаузы будет рожать. Она превращается в репродуктивную машину. Разумеется, у нее не остается времени на свое личное развитие. Вся ее жизнь это беременность и воспитание детей. Не успел младенец достичь шести месяцев, как его мать уже снова беременна. К женщинам в Индии обращаются как со скотом.

Все это общеизвестно, не нужно даже напрягать интеллект. Но никто не был готов выслушать меня, все думали лишь о морали.

Разуметься, все мои предложения противоречили интересам политиков и священников. Но если бы они послушали меня, тогда Индия не оказалась бы в таком плачевном состоянии, потому что когда я только начал делать такие предложения, население страны было вполовину меньше нынешнего. Индийцы и сейчас ударными темпами производят на свет детей.

Все индийцы были против меня. Вы удивитесь тому, что политики внушали народу, что я еще слишком молод и ничего не смыслю в сложных вопросах морали, религии, духовности. Один девяностолетний политик высшего звена осудил меня лишь за то, что я был молод.

На каком-то публичном собрании я бросил ему открытый вызов. «Я готов обсуждать трудности перед массами народы на этой самой сцене, — сказал я. — И если я не могу быть правым уже только потому, что слишком молод, то вы не можете быть правым уже только потому, что вы старый. Но возраст человека это еще не аргумент. Все решает дискуссия. Я говорю, что население Индии растет столь угрожающими темпами, что скоро здесь все превратятся в нищих. Что вы ответите мне?»

Вообще-то, я сказал, что если у него осталось достоинство, тогда ему следует немедленно покончить с жизнью самоубийством. «Зачем вы нужны? — спросил я. — Чем вы занимаетесь в свои девяносто лет?» Все его коллеги, современники уже умерли, даже их дети были стариками, самому старому было семьдесят лет. «Какая от вас польза? — требовал я ответа от этого политика. — Вы лежите на нас тяжким грузом, вы постоянно болеете и лежите в постели. Но вы все равно не хотите уйти в отставку, не хотите уступить свое место новому депутату».

Этот момент даже больше потрясал президентов и премьер-министров Индии. Я говорил о двух вещах: о контроле над рождаемостью (это еще пустяки) и о контроле над умиранием. О втором варианте контроля не говорил еще никто в мире, хотя он вполне логичен. Если вы сделаете так, что людей будет меньше рождаться, это еще только полдела. Глубоким, ветхим старикам, которые стали обузой для других и самих себя, которые бессмысленно страдают, нужно дать право на эвтаназию. И им совсем не нужно бросаться в океан или вешаться на дереве.

Правительство должно в каждой больнице установить специальное оборудование, куда пожелавшие умереть старики могли бы прийти и спокойно уйти. Инъекция усыпляет их, и они уходят в вечность. Пусть у них хотя бы смерть будет прекрасной. Жизнь длится долго. Человек, которому девяносто лет, вряд ли воспринимает жизнь как сказку. Но смерть наступает в несколько секунд. Перед эвтаназией нужно выполнить последнюю волю старика, окружить его уютом. Пусть он за сутки до своей последней процедуры научится быть безмолвным, расслабится, чтобы смерть для него была не черной дырой, а глубокой медитацией. В таком случае мы не только сможем уменьшить население, но и поможем старикам умирать с достоинством, чтобы они улыбались ясно и безмятежно, ведь так они изменят направление потока сознания.

Но политики и священники, конечно же, были против меня. Они говорили, что я проповедую самоубийство, что я попрал основы человеческого закона.

Врачи тоже были против меня, потому что они придерживаются принципов, которые были приняты сотни лет назад. Гиппократ сочинил клятву врача. Каждый врач даже в наше время, выдержав экзамен, должен дать клятву о том, что он будет всегда служить на благо жизни и всеми силами будет противиться гибели человека. В современной Индии клятва Гиппократа стала тупой. Для врачей авторитет Гиппократа гораздо важнее, чем понимание того, что скоро вся Индия вымрет. Врачам нужно клясться в том, что они будут помогать человеку жить прекрасно и умирать прекрасно. Жизнь и смерть не нужно разделять как врагов, это цельное явление. Клятва Гиппократа половинчата. Врач должен клясться, что он будить помогать человеку жить и умирать. Он сделает все, что от него возможно, чтобы ваша жизнь и смерть были красивыми.

Я читал лекции в клубах врачей, медицинских колледжах, университетах, но ни один врач не был готов принять мои идеи из страха, что какой-нибудь врачеватель воспользуется законом об эвтаназии и убьет кого-нибудь. А я отвечал, что и Гиппократ со своей клятвой не остановит доктора, если тот задумал преступление. Разве клятва Гиппократа остановит его? Он все равно добьется своего. Пациент не знает, что с ним делает врач, какие таблетки дают ему, какие уколы делают. Если врач задумал недоброе, он может реализовать свой замысел, и никто не остановит его. На самом деле, клятва защищает его. Но если вы понимаете всю ситуацию, он не может убить молодого пациента, иначе он выйдет за рамки закона. Он может помочь человеку только в том случае, если это глубокий старик, который сам попросил его об эвтаназии, и его семья попрощалась с ним. Тогда совершить преступление будет невозможно.

Он люди привязаны к прошлому. Индия с каждым годом становится все беднее. А бедность это источник зла...

Что я мог сделать... У меня не было власти, я мог лишь уговаривать людей, убеждать их. Но люди настолько обусловлены, что они слушают, но все равно не слышат. Я понял, с кем имею дело, и просто отказался от идеи преобразить индийский менталитет.

В Индии мусульманская община самая большая после индуистов, но мусульмане очень бедны. Я часто задавался вопросом, почему бедны мусульмане Индии... В Индии мусульман больше, чем в любой другой стране мира, хотя это и не мусульманская страна. Почему все индийские мусульмане бедны?

Я нашел причину, когда заглянул в их священные писания. Дело в том, что пророк Магомет запретил своим последователям как давать, так и брать деньги в рост, так как это грех. Поэтому мусульмане бедны, ведь они не могут брать ссуду на развитие дела и не могут одалживать капитал для возвращения им с процентами. А вся экономика развивается за счет ссуд. Вы берете ссуду в банке и возвращаете деньги с процентами. Вы делаете у правительства процентный заем, но индийские мусульмане не могут так поступать, для них это грех. И эта глупая идея держит мусульман в бедности. Разве я ответственен за это? Неужели мне пойти прислуживать им?

Мусульмане голодные и бедные отчасти по этой причине, но есть и другая причина. Магомет дал своим последователям возможность жениться на четырех женщинах. Если одна женщина будет выходить замуж за четверых мужчин, такая ситуация поможет уменьшить население мира. Одна женщина может вступать в супружеский брак с каким ей угодно количеством мужчин, здесь нет ничего дурного. Так у нас не увеличится бедность, потому что она может родить только одного ребенка. Не важно, сколько у нее мужей.

Но один мужчина и его четыре жены создают опасную ситуацию. Каждый год этот мужчина может производить на свет четырех детей. Поэтому у мусульман детей больше, чем у представителей других религий Индии. Разумеется, каждый мужчина обрекает множество своих детей на бедность, они живут почти как нищие.

Недавно я побывал в Бихаре. Со времен Будды в этом штате тысячи раз случался голод, но его жители так и не изменились. В Бихаре много поземных источников воды, но там никто не копает колодцы. Каждый год крестьяне ждут голод и умоляют помочь им, чтобы выжить. Они ничего не делают! Когда случается голод, они принимают его как должное и бродят с чащами для подаяния. Когда бихарцы голодают, индийские политики обращаются к нации с просьбой о пожертвованиях и помощи. А когда голод уходит, никто ничего не предпринимает. Там все время одно и то же, и никаких изменений.

Я посетил индийские регионы, где люди умирали от голода. «Как вы можете спать, если у вас нет еды?» — спрашивал я их. Дело в том, что на голодный желудок вы не сможете уснуть. По сути, сон нужен, прежде всего, для переваривания пищи. Поэтому вся остальная деятельность замедляется, и вся энергия человека направляется в пищеварительный тракт. Но когда в желудке нет пищи, уснуть очень трудно.

Я знаю об этом, потому что сам постился. Перед днем, в который вы должны поститься, вы без конца ворочаетесь, переваливаетесь с боку на бок, думая о следующем дне и разных вкусностях. А когда вы голодны, все на свете кажется вам вкусным. Но вы не можете уснуть. «Как вы умудряетесь спать?» — поинтересовался у людей.

И они объяснили: «Мы пьем много воды для того, чтобы наполнить живот, и тогда появляется сонливость». Они прекрасно знают о том, что они обманывают себя, что в воде нет питательных веществ. Тело просит пищу, а они предлагают ему воду, потому что им доступна лишь вода. Но в желудке хотя бы что-то присутствует, он не совсем пуст.

Я видел людей, которые ложились спать, привязав к животу кирпич, чтобы у них не было ощущения пустого желудка. Такая бедность царит во многих регионах Индии. Станут ли эти люди Буддами? Нет. Просветление не имеет ничего общего с бедностью, постом, дисциплиной, религиозными ритуалами.

К просветлению ведет только один путь: увеличение уровня осознания своих поступков, мыслей, эмоций.

Вы изумитесь, в каких домах живут индийцы. У некоторых людей вообще нет домов, с ними все ясно. Но те люди, которые живут в домах, по сути, не могут даже назвать свои жилища домами. Я ездил по деревням... Там ни в одном доме нет ванной комнаты и туалета. Нет, вам приходится идти к реке или цистерне или еще куда-нибудь, где можно добыть воду. Люди берут эту же воду и для других нужд, они даже пьют ее. Мне приходилось во время странствий останавливаться в деревнях, и я видел, что люди там совсем не соблюдали гигиену, они вели себя как свиньи.

Вы знаете, какие в Индии дома? Это сарай, в который вы не пустили бы даже корову. А индийцы живут в обнимку со своими коровами, быками и прочей живностью в одном доме. Все родственники живут вместе, поэтому в одном доме вповалку спят тридцать, а то и сорок человек вместе с животными. Каждый дом похож на Ноев ковчег. Так люди и животные самых разных видов... и ужасная вонь! Даже просто вспоминая этот кошмарный запах, я проникаюсь глубоким состраданием к этим людям.

Но так дело обстоит не только в Индии, но и во всех странах третьего мира. Такую картину можно увидеть в Африке и Китае — во всех отсталых странах.

Я объездил всю Индию, потому что родился в этой стране. Я знаю, как живут бедняки. Иногда они приходят ко мне вовсе не за духовностью. Например, ко мне приходит человек, у которого сын сидит без работы, и он просит меня: «Раджниш, благослови». Или ко мне приходит человек, у которого больна жена или не может забеременеть. Люди умоляют меня благословить их. Они приходят не за духовностью. На самом деле, бедный человек не может задуматься о духовности, потому что он есть хочет. Его трудности не религиозного характера, они вполне земные. Только благополучный человек может задуматься о Боге. Религия это побочный продукт материального достатка, роскошь.

Машины могут принести человеку свободу, но их нужно правильно использовать. Если вы неправильно применяете технику, тогда она может оказаться опасной. Технология может отравить экологию, нарушить равновесие в природе. Но если вы будете использовать механизмы сознательно, разумно, тогда в мире исчезнет рабство, ведь машины могут выполнять за человека работу, которой он занимался много столетий. Технология может создавать еду, одежду, дома.

Поэтому я выступаю за науку, а не против нее. И я также выступаю в поддержку религии, потому что предвижу в будущем хорошую возможность синтеза науки и религии. Религию нужно развивать сейчас. Если этого не сделать, тогда человек обречен прозябать, значит у него нет будущего, нет надежды. Мир может быть богатым вовне технологией и наукой, но внутренний мир можно обогатить медитацией, молитвой, любовью, радостью. Мы можем создать нового человека, реализованного как внутри, так и вовне.

Однажды я пришел на собрание неприкасаемых. Одна мысль о существовании касты шудр вызывает во мне душевную боль. Мне было грустно видеть участников той встречи. Почему люди так поступают друг с другом? Люди, которые разделяют человечество толстыми стенами, считаются религиозными! Неужели религия может пасть еще ниже? Если это истинная религия, то что тогда ересь? Складывается впечатление, будто знамя религии подхватили черти, будто сочинения сатаны подменили священные писания Бога.

Религия должна не разделять, а соединять людей. Религия не двойственна, а цельна. Религия призвана не возводить стены, а разрушать их. Но так называемые религии создают категории и строят стены. Они способны лишь разводить людей по разным группам. Разумеется, это делается по некой причине. На самом деле, если бы людей не разделяли, тогда не было бы объединений по какому-то признаку и эксплуатации. Если человечество будет простым и единым, эксплуатации придет конец. При наличии неравенства эксплуатацию не устранить. Для эксплуатации необходимы касты и религиозные общины. По этой же причине религии так или иначе поддерживают неравенство, религиозные общины и касты. Светское и несословное государство само собой противостоит эксплуатации. Признав равенство людей, мы отменяем эксплуатацию.

Если людей не разделять, тогда исчезнут профессиональные объединения и религиозные общины. Разделение вызывает страх, зависть, ненависть и в конечном итоге враждебность. А враждебность порождает религиозные общины. Они появляются из враждебности, а вовсе не из дружелюбия. Не любовь, а ненависть — их краеугольный камень. Профессиональные союзы создаются страхом перед враждебностью, и они формируют власть, которая в свою очередь поддерживает эксплуатацию, а также средство реализовать жажду власти. Впоследствии эта жажда выливается в формирование института монархии. Так религии начинают тайно проводить политику. Религия идет впереди, а политика следует за ней. Религия остается всего лишь прикрытием, а политика реализуется в жизни. На самом деле, там, где есть профессиональное объединение и религиозные общины, религию не найти. Там вы увидите лишь политику. Религия это глубоко личное дело каждого, а вовсе не организация. Под именем отдельных религиозных союзов действует только политика. Если профессионального объединения нет, тогда религия может существовать, но не будет религиозных общин и верующих, священников и их ремесла. Бога тоже превратили в профессию. Коммерческие интересы связывают и с ним. Неужели может быть что-то более кощунственное? Но сила пропаганды безгранична, постоянным внушением придают вид правды даже откровенному вранью. Стоит ли удивляться, если верующие и священники, которые сами стали жертвами эксплуатации, поддерживают корыстное использование людей? Религиозные общины служат мощными колоннами для общественной эксплуатации. Сплетя сеть воображенных принципов, они доказывают, что эксплуататоры это религиозные люди, а эксплуатируемые — грешники. Эксплуатируемым людям внушают, что он страдают оттого, что в прошлом совершали дурные поступки. На самом деле, религия давно стала опиумом для народа.

Когда я ответил людям на их вопросы, в последнюю очередь ко мне подошел старик. «Я могу посещать храмы?» — спросил он.

«А зачем вам посещать их? — пожал я плечами. — Бог никогда не ходит в храмы священников».

Нет иного храма Бога, нежели Природа. Остальные храмы, церкви и мечети это выдумки священников. Эти культовые сооружения не имеют даже отдаленной связи с Богом. Бог никогда не разговаривает со священниками. Храм возведен священниками, а сами они есть порождение сатаны. Они ученики черта. По этой самой причине их священные писания и религиозные общины много столетий натравливали людей друг на друга. Священники разглагольствуют о любви, но источают яд ненависти. Но человек все равно не остерегается священников. Стоит ему задуматься о Боге, и священники тут как тут. Идею о посреднике между человеком и Богом провозглашают сами посредники. Жрецы только и думают, как бы им убрать с дороги Бога. Именно они убивают Бога. Если вы по-настоящему устремлены к Богу, то не пойдете к священнику. Нельзя служить одновременно и Богу, и жрецам. Стоит только священнику переступить порог храма, и Бог мгновенно улетучивается. Для того чтобы установить связь с Богом, необходимо отречься от священника. Это единственное препятствие между Богом и его преданным служителем. Любовь не терпит третьего лишнего. И молитва угасает, наткнувшись на препятствие.

Все, во что вы верите, это не что иное, как ложь, которую повторяют тысячи лет.

Откуда у вас такая уверенность в том, что какой-то человек брахман? Почему вы решили, что кто-то шудра? Откуда вам знать, кто вайшья, а кто кшатрий? Шудра не способен развиваться, а брамин уже восседает на самом верху... откуда эта информация? На своем веку я повидал как очень тупых брахманов, так и очень разумных шудр.

Нет более низких и более высоких людей, но если тысячи лет повторять одно и то же... В этом горестном положении виноват Ману. Он проповедовал учение о четырех кастах, и ему до сих пор верят. Даже шудры верят в касты, а не только брахманы.

Шудрам, которые приходят ко мне, я пытаюсь внушить, что и они имеют право сидеть на стуле.

«Нет, мы не можем», — отмахиваются они.

Они сидят у двери, на ступенях. «Мы шудры, — говорят они. — Нам нельзя заходить в дом».

Даже неприкасаемые убеждены в кастовом миропорядке. Если брахман поддерживает такую философию, его еще можно понять, потому что такая убежденность ставит его выше людей иных сословий. Но какая польза шудре от такого верования?

В одном селении шудры праздновали день рождения великого святого Райдаса, который был башмачником, чамаром. Я находился в той же деревне, поэтому решил тоже посетить праздник.

«Нет, вы не можете прийти на наш праздник, — испугались шудры. — На нем будут присутствовать только мы, неприкасаемые».

Но я настоял на своем. Семья, в которой я остановился, забеспокоилась. «Вы принесете нам беду, — говорили люди. — Если вы пойдете на праздник, нам придется пойти с вами. Вы наш гость, и мы не можем бросить вас. Но мы не хотим идти к шудрам, потому что если кто-нибудь увидит, что мы соприкасаемся с ними, наша жизнь превратится в ад!»

«Вам не нужно сопровождать меня, — успокоил их я. — Я пойду один».

Удивительно, но шудры не пустили меня в свой круг. «Не подходите к нам, — сказали они. — Мы неприкасаемые. Если мы позволим вам опуститься до нашего уровня, то совершим грех. Бог никогда не простит нам этого».

«До чего же вы странные люди», — сказал им я.

Неприкасаемые абсолютно убеждены в своей неполноценности. Но это подлая выдумка, потому что весь мир свободен от кастовой системы, кроме индуистской общины. Это неестественная система мироустройства.

Я разговаривал с шудрами, неприкасаемыми. Сначала они не могли поверить в то, что кто-то из более высокой касты может прийти в их маленькую деревню за чертой города. Но когда я несколько раз посетил их, они постепенно привыкли ко мне, стали считать меня чудаком.

«Вас сделали рабами, вас гнетут и эксплуатируют, — сказал я шудрам. — И все из-за того, что вы цепляетесь за мелкое, но уютное верование. Однако индуистская община не хочет дать вам достоинство, свободу, значит вы не принадлежите ей.

Отрекитесь от индуизма! Объявите, что вы не относите себя к этой мерзкой общине! Кто мешает вам поступить так? И перестаньте гнуть спины на тяжелой работе. Пусть брахманы, кшатрии и вайшьи моют туалеты. Тогда они поймут, что сидеть сиднем и бормотать священные писания еще не значит быть добродетельным. Это никакая не чистота».

Брахманы только и делают, что паразитируют на обществе. Но они самые уважаемые люди, потому что образованны и хорошо разбираются в религиозных книгах. В Индии достаточно просто родиться в семье брахманов, от вас не потребуют никаких способностей. Люди все равно будут кланяться вам и касаться ваших ног. Здесь считается, что если вы брахман по рождению, значит вы уже обладаете всеми качествами, достойными почитания. И так дело обстоит вот уже не меньше пяти тысяч лет.

Поговорив с шудрами, я пришел к выводу о том, что они так привыкли к сложившейся системе, что забыли о том, что вообще в принципе могут быть свободными. Я убеждал их в своей правоте, но рано или поздно они задавали мне такой вопрос: «А как же ответственность? Если мы станем свободными, то будем и ответственными. А сейчас мы ни за что не отвечаем. Мы живем тихо и спокойно, хотя нас и без конца унижают». Они привыкли к унижениям и не делают из этого трагедию.

Ученые экспериментально доказали, что если родители и старшие братья и сестры не воспитывали ребенка в любви, тогда в будущем он будет болеть, даже если у него будет хорошее питание и полноценное медицинское обеспечение. Потребности человека удовлетворятся, а он все равно находится в угнетенном состоянии духа.

Это болезнь? Врач сочтет такое состояние болезненным. В человеке что-то не так. Врачи будут исследовать пациента, но это не болезнь.

В ребенке даже не возникла воля к жизни. Нужно, что его окутывала любовь и ласка, чтобы ему радостно улыбались, чтобы вокруг танцевали дети. При виде такой атмосферы он решит, что жизнь это чудесная тайна, которую нужно разгадать, что в жизни царит радость, танец, игра, что жизнь это не просто пустыня, что она осыпает сокровищами.

Ребенок должен увидеть эти возможности вокруг себя, в окружающих телах. Только тогда в нем возникнет воля к жизни. Эта воля похожа на родник. В ином случае он завянет и умрет, причем не от какого-то физического недуга, а просто от тоски.

Я бывал в сиротских приютах. Один мой приятель Рекчанд Парех в Чанде Махараштре опекал приют, в котором жили сто или сто десять сирот. Все они были примерно одного возраста. Люди просто оставляли их у дверей приюта. Рекчанд Парех хотел, чтобы пришел посмотреть на сирот. «Давай как-нибудь позже, — ответил я. — Мне не хочется зря огорчаться».

Но он настоял, и однажды я приехал туда, и что же я увидел? О сиротах хорошо заботились, Рекчанд Парех не жалел на них денег, но они были почти при смерти. Врачи, медсестры, лекарства, еда — все было обеспечено. Опекун отдал детям замечательный дом, а сам переехал в маленький коттедж. У сирот был красивый сад и все удобства, но не было желания жить.

«В этих детях едва теплится жизнь», — заметил я.

«Кому ты рассказываешь? — отмахнулся Рекчанд Парех. — Я уже двенадцать лет опекаю этот приют. У нас умерли сотни детей. Мы изо всех сил поддерживаем детей, но ничего не помогает. Они чахнут и перестают дышать».

Врач мог излечить ребенка от болезни, но болезни не было. Просто у ребенка не было желания жить. Я растолковал Рекчанду Пареху суть дела. Он в тот же день передал приют государству, сказав: «Я двенадцать лет старался помочь этим детям, но теперь я понимаю, что это невозможно. Я не могу дать им то, в чем они нуждаются, пусть правительство заботится о них».

«Я и сам не раз приходил примерно к такому же выводу, — признался он. — Но я не настолько проницателен, чтобы сделать четкое умозаключение. И все же я смутно чувствовал, что детям чего-то не хватает, что именно от этого недостатка в них так мало жизни».

Когда я преподавал в университете, у меня был студент — сын нищего. Я узнал об этом обстоятельстве случайно. Этот нищий постоянно стоял у вокзала, а я часто ездил на поездах. Я уже привык, проходя мимо него к поезду и обратно, протягивать ему рупию. Он был очень рад, потому что больше никто не давал ему целую рупию. Я ездил на поезде раз восемь иди десять в месяц, поэтому обеспечил ему неплохой заработок. Мы подружились.

Но однажды я пришел на вокзал, но не увидел этого человека. Поезд опаздывал, поэтому я стал прогуливаться в поисках нищего. Я чувствовал, что должен отдать ему рупию, иначе я все равно как предам его. Вдруг он где-нибудь неподалеку, а я сбежал с его рупией. Я попытался отыскать его. Я нашел его на складе, он разговаривал с моим студентом. Увидев меня, они остолбенели. Я удивился.

«Куда вы подевались? — спросил я. — Я уже давно ищу вас. Мой поезд опаздывает, а вы не оказались на своем привычном месте. Возьмите от меня рупию и облегчите мою совесть, ведь я зря беспокоюсь. Всегда помните о том, что в этот час вам следует быть там, где вы обычно стоите. О чем вы толкуете с моим студентом?»

«Теперь я не смогу скрыть от вас, что это мой сын, — ответил он. — Я наставляю его. Только никому не говорите, пожалуйста, что он мой сын. Он пользуется уважением, и люди думают, что он из богатой семьи». А этот человек в самом деле содержал своего сына как богача. Этот человек хорошо зарабатывал. В Индии нищие зарабатывают больше профессоров.

«Я никому ничего не расскажу, — согласился я. — Не нужно никому ничего рассказывать, ведь вы не делаете ничего дурного».

«Я живу только для своего сына, — сказал нищий. — В нем вся моя надежда. Он достигнет того, чего не смог в жизни достичь я. Может быть, я и не доживу до его успеха, когда он будет жить в своем доме, у него будет жена и дети, машина, высокая зарплата или свое торговое дело. Возможно, я не дотяну до этих славных деньков, но я молю Бога немного продлить мою жизнь. Я просто хочу видеть его. И я никогда не подойду к его дому, не потревожу его жизнь. Никто никогда не узнает о том, что он сын нищего. Его мать умерла, когда-то и она просила милостыню, мы так и не сочетались законным браком. Мы очень постарались, чтобы он попал в закрытое учебное заведение. Я встречаюсь с ним тайно. Он изредка приходит сюда повидаться со мной. На этот склад никто никогда не приходит. Я приму все удары судьбы, но одна лишь надежда способна наделить меня силами для того, чтобы преодолеть страдания, унижения, оскорбления. Мой сын учится на последнем курсе. Возможно, в следующем году он получит хорошую работу. Всего лишь через несколько лет у него будет свой дом, которого никогда не было у меня. В отличие от меня, у него будет законная жена. У него родятся дети. У меня есть сын, но я все равно не могу назваться его отцом, потому что не был женат на его матери».

«Вы никогда не помышляли о самоубийстве?» — поинтересовался я.

«О самоубийстве? — недоумевал он. — Вы шутите. Я думаю только о жизни, как бы еще немного продлить свои дни».

Через него я познакомился со многими нищими. Стоило мне остаться с кем-нибудь из них наедине, как я спрашивал его: «Вы хотели когда-нибудь убить себя?» Все нищие неизменно удивлялись. «Зачем вы задаете мне этот вопрос? — хмурились они. — С какой стати мне думать о самоубийстве? Я хочу жить. Я еще даже не начал жить».

Один нищий сказал мне: «Я положил деньги в банк в надежде на то, что однажды перестану просить милостыню и начну жить в покое. Иногда я буду давать милостыню какому-нибудь нищему. Люди часто оскорбляют меня. Даже бросая мне монеты, они оскорбляют меня. Они дают мне деньги без сострадания и любви. Люди просто откупаются от меня, чтобы я не докучал им. Нам, нищим, известен этот прием. Мы пристаем к людям, потому что все равно никто ничего не даст нам из сострадания. Они покупают себе покой. Поэтому мы никогда не просим милостыню у человека, который один идет по дороге, потому что он просто пошлет нас подальше. Мы находим группу людей, среди которых выбираем самого авторитетного. Он не может отказать нам, потому что тогда уронит свое достоинство, все считают его добрым и сострадательным. Он должен выказать свою доброту. Мы видим в его глазах, что он кипит от гнева, чтобы мы подловили его, но нам-то все равно».

Нищенство это бизнес, в котором много конкурентов. Вы не знаете, какому нищему принадлежите. Когда я узнал об этом, то очень удивился. Я постоянно ездил по стране и часто бывал на вокзале. Один старый нищий привык получать от меня деньги и уже принимал это за нечто само собой разумеющееся. Всякий раз, когда я шел на поезд или возвращался в город, он получал от меня одну рупию.

Поначалу он проявлял благодарность. Когда я первый раз протянул ему рупию, он глазам своим не поверил, потому что индийцы не дают нищим такие большие суммы, но постепенно он привык. На первый план вышла уже привычка, а не благодарность. Я видел в его глазах, что если я не дам ему рупию, он рассердится, ведь я все равно как отнял у него деньги.

Я ни разу не разочаровал его, но однажды, к моему удивлению, старик исчез. На его месте сидел юноша. «Не забудьте дать мне рупию», — сказал он.

«Откуда ты знаешь о рупии?» — спросил я.

«Я женился на дочери того нищего», — ответил он.

Я все еще недоумевал. «Ты мог жениться на ком угодно, — сказал я. — Но где же старик?»

Он объяснил: «В качестве приданого он отдал мне это место на вокзале, он также назвал мне имена всех людей, от которых он получает доход. Среди них первым было ваше имя. Вы каждый раз давали ему одну рупию, когда приходили на поезд и когда возвращались в наш город».

«Я не знал, что у нищих есть свои личные ареалы», — признался я. У них в самом деле есть свои территории. Нищий действительно может передать свою территорию зятю. «Я вас понял. Где старик?» — повторил я свой вопрос.

«Он нашел новое место около больницы, — объяснил парень. — Прежний нищий, который там сидел, умер. Он только кажется старым, но на самом деле он очень сильный. Никто не хочет помериться с ним силой». Нищие тоже постоянно дерутся за своих клиентов.

Однажды в Индии я приехал из Индоре в Кхандву. Это большая узловая станция, мне пришлось просидеть там час. Я сидел один в купе с кондиционером. В окно постучал нищий, и я поманил его рукой.

Он вошел и сказал: «У меня умерла мать, и мне не хватает денег, чтобы похоронить ее».

Я дал ему одну рупию. В те времена этих денег было достаточно для того, чтобы купить дрова и сжечь труп. Он удивился. Я знал, что передо мной стоит профессиональный нищий, потому что часто проезжал Кхандву, и у этого человека всякий раз умирала мать. Я мог бы сказать ему: «У тебя замечательная мать. Она Иисус Христос?» Но я ни разу не сказал ничего подобного.

В тот день он решил, что встретил безумца, снова пришел ко мне в купе и сказал: «Мой отец умер!»

«Отлично! — ответил я. — Возьмите еще одну рупию».

У него глаза на лоб полезли... Пять минут назад он сказал, что у него умерла мать, а теперь внезапно и отец отправился на небеса. Мой поступок придал ему мужество явиться ко мне еще через пять минут.

«У вас умерла жена?» — осведомился я.

«Откуда вы знаете? — вздохнул он. — Так оно и есть».

«Вот вам еще рупия, — протянул я ему деньги. — Сколько у вас родственников? Вы зря мучаете меня. Ваши родственники будут без конца умирать, и вы будете приходить ко мне. Скажите мне сразу, сколько у вас родственников, как будто у вас все уже умерли. Сколько у вас родственников?»

Бедняга мог считать не дальше десяти. «Возьмите десять рупий, — протянул я ему деньги, — и исчезните из моей жизни».

«Прежде чем я приму у вас деньги, а я уже взял у вас три рупии, мне хотелось бы узнать, верите ли вы мне, — сказал он. — У меня стремительно умерли мать, отец, жена, а теперь вы даете мне авансом деньги на похороны всех моих родственников». Он уже жалел о том, что так нагло лгал мне. «Таково мое ремесло, и все же я не стану обманывать вас», — решил он. — Вы верите мне?»

«Вы не сделали ничего дурного, — ответил я. — У меня есть деньги, а вы бедны. Вам подойдет любой предлог. Неужели вы полагаете, что я глубоко заинтересовался вашими родственниками? Ваша мать очень часто умирала и прежде. Я много раз оказывался на этой станции, и вы всякий раз приходили ко мне просить деньги на похороны матери. У вас так много матерей?»

«Объясните мне один момент, — взмолился он. — Иначе я буду всегда носить в своем сердце рану. Почему вы доверяли мне?»

«Я думал, что вы просто забываете, что уже просили у меня деньги из-за кончины разных родственников, — сказал я. — Может быть, вы полагали, что просите разных людей». Этот нищий приходил в разной одежде, однажды он пришел в шляпе, в другой раз с корзиной, в третий раз в пальто, чтобы никто не узнал в нем прежнего человека.

«Наверно, вы не узнавали во мне прежнего пассажира, — рассуждал я. — Я до сих пор доверяю вам. Мое доверие не имеет никакого отношения к вашему поведению.

Я доверяю вам, потому что не могу доверять. Я не способен на недоверие, и вы тут не при чем».

Он возвратил мне тринадцать рупий. Я попытался отказаться, но он настоял: «Нет, я не возьму у вас деньги, потому что понимаю, что вы разгадали мои уловки, и все же доверяли мне. Впервые в жизни я встретил человека, который уважает во мне человеческое достоинство. Я больше не стану просить милостыню. Вы преобразили меня».

«Вы говорите, что не могли сдержать слезы, потому что я сказал, что доверяю вам, и вы почувствовали себя недостойным, — сказал я. — Ощущение своей недостойности это великий шаг. В вас произошел квантовый скачок. Эти слезы полностью смоют с вас недостойность. Но что касается меня, то мне все равно, достойны вы или нет. Я доверяю вам».

Я побывал во многих тюрьмах.

Я преподавал в Мадхья Прадеше, в то время старый Мангалдас Пакваса был губернатором этого штата. Он очень заинтересовался мной, хотя я постоянно говорил ему: «Дядя, я не верю в Бога». Его все называли дядей. «Не важно, веришь ты в него или нет. Когда попадешь к Богу, попроси его быть милостивым ко мне, потому что я старый грешник. Ты же знаешь, что в политике я натворил много недоброго. А скоро я умру».

«Но вы умрете первым, дядя, — удивлялся я. — Разве вы не понимаете, что вы гораздо старше меня? Именно вы сможете помочь мне, я уйду из жизни позже вас».

«Но мне кажется, что я ни за что не попаду в рай, — признался он. — На небеса не возьмут премьер-министров и президентов. Все мы отправимся в ад!»

Он был простым и добрым человеком. Благодаря моей дружбе с губернатором мне открывались многие измерения. «Дайте мне бумагу, разрешающую посещать тюрьмы», — попросил я его.

«Нет ничего проще», — ответил он. Самая большая тюрьма, центральная тюрьма штата, располагалась в самом Джабалпуре. Я посещал ее почти каждое воскресенье. Пока Мангалдас Пакваса был губернатором, я часто посещал их. Я понял, что во всех тюрьмах царит единый дух. Я бывал и в маленьких тюрьмах, там было то же самое. В тюрьме можно было почувствовать, что не преступления приводят туда людей, просто они попались. Если вы умеете ловко обделывать грязные делишки... Вопрос не в добродетельности, а в умении придать подлости вид благородства. И каждый заключенный учится этому искусству в тюрьме. Когда я разговаривал с заключенными, они говорили мне о своем горячем желании выйти на свободу.

«Ради чего?» — спрашивал я.

«Вы наш друг, и мы ничего не хотим скрывать от вас, — отвечали они. — Мы хотим как можно скорее вырваться отсюда, потому что научились здесь большому искусству, которое нам не терпится испытать на практике. Пока что это просто теоретические познания, для практики нам нужно жить в обществе».

Когда я учился в университете, у нас один студент совершил убийство, и его посадили в тюрьму. Спустя много лет, когда я уже сам преподавал в университете, губернатор штата, мой приятель, попросил меня каждое воскресенье ездить в центральную тюрьму штата и разговаривать с заключенными, чтобы помочь им медитировать. Там я и встретил того студента, который кого-то убил. Он пытался скрыться в толпе других заключенных, но я выудил его из скопления людей.

Начальник попытался остановить меня. «Это опасные люди, — предупредил он. — Вам не следует приближаться к ним».

«Может быть, для вас они и опасны, — ответил я. — Но только не для меня. Я никому не причинил никакого вреда». Я схватил студента за рукав и сказал: «Зачем ты убегаешь? Я приехал специально для тебя. Когда губернатор попросил меня приезжать в эту тюрьму, я подумал лишь о том, что смогу еще раз увидеть тебя».

«Мне было стыдно, — вздохнул он. — Я предал нашу дружбу. Я не сожалею о том, что убил того негодяя, он заслужил такую участь. Но мне стыдно, что я предал нашу дружбу».

«Ерунда, — ответил я. — Ты никого не предал. Я люблю тебя так же, как и прежде, даже еще больше, потому что ты прошел суровое испытание».

Я посещал ту тюрьму каждое воскресенье, и через шесть или семь недель начальник сказал мне: «В том, человеке, которого вы посещаете прежде, чем говорить с другими, произошла странная перемена. Раньше он был здесь самым опасным человеком. От постоянно бузил, ссорился и дрался с другими заключенными. Но с тех пор как вы стали приходить к нам, он изменился. Он медитирует. Другие заключенные медитируют, лишь когда вы приходите, по воскресеньям, а он предается медитации каждый день».

Через год этот человек совершенно преобразился. Начальник тюрьмы рекомендовал его к досрочному освобождению, а ведь его приговорили к пожизненному заключению.

«Я рекомендовал вашего знакомого к досрочному освобождению, — сказал мне начальник. — Если вы замолвите на него слово у губернатора, то очень поможете ему. В ином случае никто никогда не поверит в то, что можно отпустить на свободу человека, которого приговорили к пожизненному заключению. Он уже отсидел шесть или семь лет, но это же пустяк».

Я сказал губернатору о том, что мой друг сидит в тюрьме, и поведал ему все историю. «Начальник тюрьмы хочет, чтобы его отпустили, — акцентировал я. — Мне бы очень хотелось, чтобы этого человека отпустили, потому что тогда другие заключенные обретут надежду и вдохновение. Вам он понравится. Весь год он медитировал. Он делал это в каждую свободную минуту».

Моего друга отпустили, и я спросил его: «Какие переживания были у тебя во время медитации?»

«Теперь мне кажется, что я убил того человека не зря, иначе я не смог бы так сблизится с тобой, — поделился он. — Во время я обретал гармонию с тобой, слышал биение твоего сердца. Удивительно, но медитации преобразили всю мою энергию. Насилие превратилось в любовь, а гнев стал состраданием. Мне даже не было дела до того, что всю жизнь мне придется провести в тюрьме. Вообще-то, я наслаждался отсутствием беспокойства и ответственности. Мне нужно было всю жизнь только работать и медитировать. Я читал твои книги, медитировал и постепенно вокруг меня сформировалась группа созерцателей. Мы читали вместе, обсуждали разные темы. А за воротами тюрьмы мне несколько не по себе, потому что за один год тюрьма стала для меня почти храмом. А здесь я вижу лишь отвратительную мирскую суету, которую когда-то оставил позади».

Любовь обладает химической способностью преображать энергию людей. Она меняет человека, которого вы любите, причем мгновенно.

Разве у бедного человека могут быть моральные устои? Жизнь сдавливает его со всех сторон и душит его, поэтому он вынужден распрощаться с мечтой о благородном характере. И тем не менее, политики неустанно галдят о том, что бедность не удастся уничтожить до тех пор, пока не устранят коррупцию.

Но это все равно что ставить телегу впереди лошади. Поэтому я предлагаю перестать разглагольствовать о нравственности и ее отсутствии в настоящее время и направить все свои силы на искоренение бедности. Когда бедности больше не будет, коррупция исчезнет сама собой. Сначала нужно победить бедность. Она не исчезнет от воспитания, характера, потому что уже только от бедности никакая мораль не устоит. Но если устранить бедность и нищету, тогда в народе повысится моральный уровень.

Недавно ко мне пришел судья. Между прочим, он сказал мне, что он не берет взятки. Я спросил его, до какой суммы он не берет. Судья остолбенел и пробормотал, что он не понимает меня. Я пояснил: «Вы возьмете взятку, если я дам вам пять рупий?»

«О чем вы говорите? — поморщился он. — Никогда!»

«А если я дам вам пятьдесят рупий?» — поинтересовался я.

Судья снова решительно отказался. «А если я предложу вам пятьсот рупий?» — продолжил я.

Он снова отказался, но на этот раз мягче и не очень убедительно. Когда же я поднял сумму до пяти тысяч рупий, судья спросил, для чего я веду все эти расспросы, он уже не ответил отказом. А когда я поднял сумму до пятисот тысяч рупий, он сказал, что подумает о нашем разговоре.

Что означает слабый характер? У вас сильный характер, если отказываетесь от взятки в пять рупий. Но если вы принимаете взятку пятьсот тысяч рупий, то вас можно назвать абсолютно бесхарактерным? Нет, у каждого человека есть свой личный предел.

Я знаю профессиональных свидетелей. Я жил в городе, в котором располагался высший суд штата. Сначала я решил, что один такой человек был работником суда. «Кем вы работаете? — спросил я его. — Я часто вижу вас у суда».

«Ничем, — ответил он. — Я профессиональный свидетель».

«Я вас не совсем понял» — ответил я.

«Вы не знаете профессиональных свидетелей? — удивился он. — Я даю свидетельские показания. У здания суда я нахожу клиента, которому нужен свидетель. Он совершил преступление, а я даю ему алиби».

«Но вы, по всей видимости, даете клятву...», — начал было я.

Тут он расхохотался и сказал: «Я уже так много раз клялся, что для меня обессмыслились все клятвы мира. Даже судьи знают меня, не говоря уже о преступниках и их адвокатах. Когда адвокаты понимают, что им будет трудно уберечь своего клиента от тюрьмы, они прибегают к моей помощи. Я свидетельствую о чем угодно. За десять лет я стал профессионалом и зарабатываю больше адвокатов».

Нет смысла клясться. Кому нужна какая-то книга, если вам доступны научные инструменты, которые дают абсолютно точные данные? Можно изобрести и более сложные механизмы. Человека можно загипнотизировать, и тогда он уже не сможет лгать. Ему придется сказать правду.

Я гостил в Калькутте в доме главного судьи высшего суда. Его жена сказала мне: «Мой муж слушает только вас. Скажите ему, что хотя бы дома он не должен вести себя как главный судья высшего суда. Даже в постели он ведет себя соответственно своей должности. Стоит ему войти в дом, и дети перестают играть. Все домочадцы делают вид, будто занимаются серьезными делами. А как только он уходит из дома, нам кажется, что с наших плеч спал тяжкий груз, все радуются и веселятся. Это очень плохо, так не следует вести себя. Но он умеет только приказывать и требовать послушания».

В тот же вечер я сказал главному судье: «Вы забыли о том, что вы тоже человек, что вы можете любить женщину. Главный судья не имеет никакого отношения к женщинам. Главный судья не принимает в расчет какую-то любовь. Вы забыли о том, что у вас есть дети. Главный судья никак не сочетается с детьми. Судейство это всего лишь ваше ремесло. Но вы забыли о себе. Когда вы приходите из суда, вы должны оставить все свои дела там. Приходите домой как человек. Наверно, вы не знаете, что вся ваша семья страдает. Они радуются, когда вас нет дома. А когда вы возвращаетесь, они дрожат от страха. Вас такое поведение не красит».

«Но я никогда не думал об этом, — смутился он. — Никто не сделал мне даже намека. Возможно, вы правы».

Он сразу же пошел к семье и извинился перед женой, детьми и слугами. «С завтрашнего дня я буду просто человеком. Дом это не часть высшего суда, я просто заигрался. Я стал так жестко отождествлять себя со своей профессией, что потерял в ней самого себя. Я измучил вас всех, а вместе вами и самого себя. Я думал, почему мои дети не любят меня, почему жена холодна со мной, почему у всех слуг затравленный вид. Я никак не мог понять, почему моя семья молчит, почему слуги, которые прежде в минуты отдыха играли в карты, вдруг вскакивали и непрерывно где-то хлопотали. Теперь я понимаю, что все это было из-за меня».

Потом я еще дважды гостил в этой семье и видел, что атмосфера там радикально изменилась.

Однажды я жил в одном городе. Начальник полиции был моим приятелем. Мы дружили, когда еще были студентами. Он часто приезжал ко мне и говорил: «Я так несчастен. Помоги мне поднять мой дух». А я отвечал: «Ты говоришь, что хочешь поднять свой дух, но я не вижу в тебе такого желания. Прежде всего, почему ты решил работать в полиции? Наверно, раз ты несчастлив, то хочешь, чтобы и другие были несчастными».

Однажды я попросил трех своих учеников идти по городу, танцуя и проявляя счастье. «А зачем это?» — поинтересовались они. «Просто сделайте так, как я прошу», — ответил я.

Через час их, конечно же, арестовали полицейские. Я позвонил начальнику полиции и спросил: «Почему арестовали моих людей?»

«По-видимому, твои ученики сошли с ума», — ответил он.

«Они сделали что-то дурное? Побили кого-нибудь?» — спросил я.

«Нет, — ответил мой приятель. — Они никому не причинили вреда».

«Тогда почему они сидят в камере?» — спросил я.

«Они танцевали на улицах и смеялись», — ответил он.

«Но ты же сам сказал, что они никому не причинили вреда, — напомнил я ему. — С какой стати полицейским мешать им радоваться? Они ни на кого не нападали, не врывались на частную территорию. Они просто танцевали. Невинные люди смеются!»

«Ты прав, — помялся он. — И все-таки они опасные».

«Почему? — воскликнул я. — Разве счастье опасно? Разве восторг вреден?»

Он понял меня и сразу же отпустил моих людей. Он прибежал ко мне и сказал: «Ты прав. Я не разрешаю себе быть счастливым, поэтому не могу позволить быть счастливыми и другим людям».

Таковы политики, начальники полиции, судьи, присяжные, всевозможные вожди, так называемые святые, проповедники, священники. Они получают дивиденды с вашего несчастья. Эти люди зависят от уровня вашего несчастья. Чем вы несчастнее, тем больше их радость.

Только несчастный человек пойдет в храм молиться. Разве пойдет в храм счастливый человек? Ради чего? Счастливому человеку так хорошо, что он ощущает Бога повсюду! Такова суть счастья. Счастливый человек так восторженно любит существование, что видит Бога повсюду, куда бы ни взглянул. Весь мир есть его храм. Где бы он ни поклонился, он видит лишь стопы Бога.

Однажды меня привели в полицейский участок. Дело в том, что я жил за чертой города, на мусульманском кладбище. Люди часто приходили туда медитировать. Мусульмане часто подходили ко мне и говорили: «Вы ведете себя нехорошо. Ваши ученики докучают нашим спящим родственникам».

«А как они могут докучать вашим родственникам?» — удивлялся я.

«Они постоянно кричат "ху! ху! ху!", — отвечали мусульмане. — Даже мертвец хочет вылезти из могилы, чтобы посмотреть на них».

«Мы ничего не можем поделать, — отвечал я. — Это просто последняя часть изречения "Алла-ху". Это же мусульманская мантра!»

«Вы очень находчивый, — говорили они. — Но мы никогда не слышали никакого "Алла-ху". Мы знаем слово "Аллах", но причем здесь какое-то "ху"?»

«Занимайтесь своими делами, — отвечал я. — Если ваши привидения вылезут из могил, проблемы будут у нас, а не у вас. Не бойтесь, мы развлечем их».

«С вами трудно спорить, — вздыхали мусульмане. — Мы пожалуемся на вас в полицию».

«А это уже ваше дело, — соглашался я. — Вы в праве жаловаться на меня кому угодно».

Даже судья сказал: «Это не преступление. Нигде не написано, что слово "ху" ругательное. Не впутывайте меня в дела этого человека, я слишком хорошо знаю его».

Но мусульмане настояли на расследовании. «Если вы не станете рассматривать нашу жалобу, тогда в городе начнутся столкновения между индуистами и мусульманами», — пригрозили они.

«Но он не индуист, — напомнил им судья. — Причем здесь индуисты?»

«А нам все равно, — ответили мусульмане. — Если кто-нибудь будет кричать на нашем кладбище это дурацкое "ху", индуисты получат взбучку! И не говорите нам тогда, что мы преступаем закон».

Судья вызвал меня в суд. Я пришел туда с сотней своих учеников. Сначала мы кричали «ху!» в здании суда. Судья крепко струхнул и взмолился: «Подождите! Я не могу сказать, что вы оскорбляете суд, потому что такого прецедента еще не было. Вы правы, но я боюсь! Наверно, мусульмане правы. От такого крика даже мертвые разбегутся с кладбища. Они нормально ведут себя, защищая своих мертвецов, ведь иначе их почившие родственники решат, что настал Судный День. Вы можете медитировать в другом месте». Дело в том, что недалеко от города было озеро и горы.

«Перейдите в другое место, — попросил судья. — Вас никто не привлечет к ответу. Но зачем зря провоцировать беспорядки?»

Повсюду в Индии на меня заводили дела только потому, что я якобы оскорблял чьи-то религиозные чувства. Зачем развивать в себе религиозные чувства, которые так легко задеть? Это никакая не религия, а просто утешение, безопасность. А если я высказал нечто, лишающее людей утешения и безопасности, тогда их религиозные чувства вдруг оскорбляются.

Складывается впечатление, будто я снял повязку, скрывающую их рану. Я не наносил эту рану, а просто указал им на нее. Люди должны благодарить меня, а не ругать, потому что если открыть рану солнечным лучам, свежему воздуху, она сможет затянуться. Людям не хватает осознания того факта, что они живут в атмосфере выдуманной безопасности.

Всю жизнь я отвергаю в судах обвинения в оскорблении религиозных чувств людей. Я постоянно говорю судьям: «Если я оскорбляю религиозные чувства людей только своей подлинностью, то неужели, по вашему мнению, меня можно наказать за это? Эти люди нуждаются в услугах психотерапевта. Если у них такие хлипкие религиозные чувства, значит это просто верования. Они не знают религию. Если истина обижает людей, то что посоветовать им? Неужели мне следует начать лгать?»

Судьи лишь пожимали плечами — что тут поделаешь? Не могли же они приказать мне лгать.

Так я закрыл сотни дел, возбужденных против меня. Но общество постоянно вознаграждает человека, который утешает вас. И не важно, что он утешает вас враньем.

Когда я впервые предстал перед судьей, то отказался присягать. Судья был потрясен. «Почему вы отказываетесь?» — спросил он.

«У моего решения несколько причин, — ответил я. — Прежде всего, на какую книгу я, по вашему мнению, должен положить руку? На Библию? Даже современники Иисуса не верили ему и распяли его. Иисуса считали самым опасным преступником в современном им мире. И вы хотите, чтобы я положил руку на эту книгу?»

«Вовсе нет, — сказал судья. — Вы можете положить руку на Бхагавадгиту».

«Это еще хуже, — ответил я. — Кришна украл шестнадцать тысяч замужних жен. Он не держал слово. Кришна нарушал свои обещания, противоречил себе, и вы хотите, чтобы я положил руку на эту книгу?»

«Ладно, книг не будет, — решил судья. — Просто скажите, что вы будете говорить правду, и только правду».

«Вы не понимаете самую простую логику, — сказал я. — Если я лживый человек, то разве меня затруднить клятва говорить правду? Я все равно смогу солгать. Либо вы принимаете меня как искреннего человека... Но не просите меня давать какие-то обеты».

Мы сами создали этот мир. Здесь под именем правосудия творятся беззакония, здесь под именем правды выдумываются и внушаются всякие глупости.

Один человек сказал мне: «Как было бы замечательно, если бы мы смогли преобразить мир!»

Я ответил ему: «Это было бы очень мило, но где же этот мир? Я ищу мир, но не могу найти его. Я ищу мир, но вижу только собственное отражение. Оставьте мир в покое. Давайте лучше сами преобразимся. Когда мы сделаем это, мир тоже преобразится. Что еще представляет собой мир, если не глубокую внутреннюю связь и понимание того, что все мы частицы мира, что все мы взаимосвязаны?»

Однажды я сидел на берегу реки, и какой-то человек начал тонуть. Он кричал, просил спасти его. Но не успел я добежать до берега, как спасать его бросился другой человек. Я не стал прыгать в воду, в том не было никакой нужды. Но тут и спасатель начал тонуть. Мне пришлось спасать обоих!

«Зачем вы прыгнули в воду, если не умеете плавать?» — спросил я второго.

«А я забыл, что не умею плавать! — воскликнул он. — Когда я услышал мольбу о помощи, то забыл, что не умею плавать, и просто бросился в реку. Это был чистый инстинкт».

Так утопающему не поможешь! «Если бы я не оказался поблизости, вы бы оба утонули, — сказал я. — Первый утопающий вполне мог доплыть до берега и без вас... Если вы не умеете плавать, тогда вы оба ухватили бы друг за друга. Скорее всего, вы бы оба утонули. И вы доставили мне неприятности. Сначала мне пришлось спасать вас, потому что вы были ближе к берегу, а первому утопающему пришлось еще ждать».

Но в жизни такие вещи случаются постоянно. Вы помогаете другим, не понимая, что сами нуждаетесь в помощи. Будьте альтруистами только тогда, когда сами разберетесь с самим собой.

Попытайтесь понять, что вы помогаете, когда не горит ваш собственный свет. Ваше внутреннее бытие погружено во тьму, а вы принимаетесь помогать другим. Вы сами страдаете, но становитесь слугой народа. Вы не пережили внутренний мятеж, но становитесь революционером. Это глупо, но такая идея возникает в умах всех людей. Вам кажется, что помогать другим очень просто. На самом деле, люди, которым действительно нужно измениться, всегда пытаются изменить других. Они занимаются такими вещами, чтобы забыться.

Именно это я наблюдаю в мире. Я видел очень много общественных работников, сарводаи, но ни разу не видел внутреннего света, чтобы помогать кому-то. Но люди изо всех сил пытаются помогать друг другу. Они жадно стремятся преобразить общество, умонастроение людей, но они совсем забыли о том, что не преобразились сами. И все же у них появляется какое-то занятие.

Однажды я жил вместе со старым революционером и общественным работником. «Вы без остатка поглощены своей работой, — заметил я. — Вы когда-нибудь задумывались о том, что вы будете делать завтра, если сегодня сбудется все, о чем вы мечтали? Вы думали об этом?»

Он натужно засмеялся, а потом взгрустнул. «Если мои мечты сбудутся, тогда я растеряюсь, — сказал он. — Если мир станет точно таким, каким хочу его сделать я, тогда я от растерянности могу даже наложить на себя руки».

Эти люди занимают себя делами, они уходят с головой в заботы. Они сами выбрали себе эту одержимость, хотя их планы так и не осуществятся. Вы можете сколь угодно долго изменять других, жизнь за жизнью. Кто вы? Вы проявляете все то же эго, когда думаете, будто люди жестко обращаются друг с другом. Если другие жесткие, значит вы, по вашему мнению, мягкие. Нет, это не так. Вы все так же честолюбивы. Вы помогаете людям стать мягкими, более добрыми, сострадательными, а сами...

Хорошо уясните себе, что общественный работник, революционер, требует невозможного, но так он находит себе занятие. Когда вы занимаетесь чужими трудностями, то склонны забывать о собственных тяготах. Сначала разрешите свои трудности, это главное предварительное условие.

Люди полагают, что добродетельный, религиозный человек служит бедным. Затем случается обратное: вы начинаете служить бедным и полагаете, что стали добродетельным, хотя это необязательно так. Вы можете служить бедным всю жизнь, но у вас так и не случится проблеск Бога.

Я видел много слуг народа. В Индии много таких людей, потому что эта страна бедна. Но все эти слуги народа в действительности политики. Они служат людям, но у них есть к тому личные побуждения. Я видел в Индии много христианских миссионеров, но у них есть свои тайные соображения. Иначе и быть не может, потому что в их сердцах нет молитвы, они ни разу не созерцали. Они установили связь с Иисусом. Их научили ремеслу миссионера. Они только и думают, как бы обратить бедных индийцев в христианство. Они строят больницы, раздают еду и лекарства, открывают школы. Они занимаются широкой благотворительностью, но все это лишь для того, чтобы обратить людей в христианство. По сути, они все равно как раздают взятки.

Вы удивитесь, узнав о том, что в Индии ни один богатый человек не стал христианином. Только подавленные, угнетенные и безграмотные слои населения обращаются в христианство. Почему? Неужели миссионеры не могут раскрыть глаза на Иисуса и другим людям? Не могут, потому что весь подход христианских миссионеров состоит в подкупе. Можно подкупить бедняка. Вы можете сказать ему, что его дети получат хорошее образование, если станут христианами. Разумеется, они все понимают. Я не говорю, что не стоит становиться христианином, я не против этого. Такой шаг — личное дело каждого. Становитесь христианами, ведь тогда вы хотя бы получите медицинское обслуживание и еду. Индуистам вообще нет дела до вашего тела, становитесь христианами. Но в этом действии нет ничего общего с религией.

Однажды ко мне пришел один человек с женой. Он славился своим милосердием. «Наверно, вы еще не знаете моего мужа, — сказала она. — Он очень щедрый. Мой муж потратил на благотворительность сто тысяч рупий».

Он тотчас же остановил ее жестом и добавил: «Не сто тысяч, а сто десять тысяч рупий».

Это не милосердие, а расчет. Просто таково его ремесло, он учитывает каждый грош. Если бы он встретил Бога, то схватил бы его за горло и зарычал: «Я дал тебе сто десять тысяч рупий, а что ты дашь мне взамен?» Он давал деньги потому, что в священных писаниях написано, что если вы отдадите что-то, то вам это возвратится в миллион раз больше. Кто же упустит такую сделку? В миллион раз больше! Вы когда-нибудь слышали о таком банковском проценте? Разве где-нибудь еще можно наварить такие лихие деньги? Даже азартные игроки кажутся мелюзгой при осознании такой перспективы! Никакая игра не принесет вам такие барыши. Вы срываете крупный куш. Посчитайте-ка, сколько вы получите, если дадите сто десять тысяч рупий. Это же просто проявление алчности.

Этот человек все еще учитывал свои сто десять тысяч рупий, он не вывел их из своего баланса. Раньше деньги лежали в сейфе, а теперь вместо сейфа записи о том, какие суммы он пожертвовал. Но грезы не развеялись.

Чем бы вы ни занимались, делайте это с любовью, а не из чувства долга.

Я читал лекции во многих клубах. В одном фешенебельном клубе на стене висел плакат с надписью: «Мы служим». Я пришел к ним говорить не о служении, но заметил: «Я успел забыть о том, для чего явился к вам. Я стану говорить об этом плакате с золотыми буквами. Если вы осознаете свое служение, значит это никакое не служение, а коварный способ порабощения другого человека. По моему мнению, долг это непристойное, неприличное слово».

Никогда ничего не делайте их чувства долга, потому что в таком случае вы принуждаете себя к чему-то, исполняете обязанность, возложенную на вас другой стороной, поступаете так, как вам велит общество. Поступайте только из любви. Тогда уже сам ваш поступок прекрасен, он есть благословение.

Раджниш увольняется из университета

В июне 1966 года выходит в свет выпуск ежеквартального индуистского журнала «Джиоти Сикха» («Пробуждение Жизни»), издаваемый в Бомбее Дживаном Джагрути Кендрой, он выступает также и главным официальным издателем книг Раджниша.

1 августа 1966 года Раджниш увольняется из университета.

В тот день, когда я оставил должность университетского профессора, я сжег все свои дипломы. Со мной жил приятель. «Что ты делаешь! — ужаснулся он, поняв мое намерение. — Я не одобряю твое увольнение, а уничтожение дипломов это и вовсе безрассудный поступок. Когда-нибудь они могут понадобиться тебе, сохрани их. Что дурного в бумагах? У тебя такая большая библиотека, они не займут много места на полках, все они поместятся в маленькой папке. Если тебе не нужны дипломы, отдай их мне, я буду хранить их. Когда-нибудь они могут тебе понадобиться».

«Я покончил со всеми этими глупостями, — сказал я. — Я хочу сжечь все мосты. Эти дипломы никогда не понадобятся мне, потому что я никогда не оглядываюсь и не возвращаюсь. Я покончил с университетами, так как наелся этой ерунды».

Я не стал считаться с корыстными интересами, поэтому мне пришлось уволиться. Я собирался учить людей не каким-то устоявшимся знаниям. По сути, я собирался заняться прямо противоположным. К заместителю ректора поступило так много жалоб на меня, что он в конце концов набрался мужества и вызвал меня. Он никогда не вызывал меня в кабинет, потому что это было равносильно вызову на бой! Наконец, он вызвал меня и сказал: «Посмотрите, весь мой стол завален жалобами на вас».

«Забудьте о них, — ответил я. — Вот мое заявление об увольнении».

«К чему такая спешка? — спохватился он. — Я не говорил, что вы должны уволиться».

«Вы тут не при чем, просто я увольняюсь для того, чтобы заняться тем, чем мне хочется, — пояснил я. — А в ином случае я остался бы в университете, даже если бы все разом навалились на меня и стали выдавливать. Вот мое заявление об увольнении, я больше никогда не переступлю порог этого здания».

Он не верил своим глазам. Я вышел из его кабинета, а он побежал за мной. Когда я садился в свою машину, он закричал: «Подождите! К чему такая спешка? Подумайте хорошо!»

«Я никогда ничего не обдумываю, — ответил я. — Я поступил правильно. Разумеется, я знаю людей, которые пишут на меня кляузы. Иначе и быть не может, потому что я учу не тому, что предписывают мне глупый учебный план, я преподаю нетто совсем иное. Я не поддерживаю философские догмы, а опровергаю их, потому что считаю весь предмет философии глупым и тщетным занятием. Философия не дала человечеству ни одно законченное решение. Это очень долгое и не нужное путешествие, пустая трата времени. Нам пора полностью отказаться от самого предмета философии. Человек должен быть либо ученым, либо мистиком, и третьего варианта нет. Ученый экспериментирует с объектами, а мистик занимается субъективностью. В каком-то смысле они оба ученые, только один увлечен внешним миром, а другой погружен во внутренний мир. А философу нигде нет места, это склад ненужных вещей. Он ни мужчина, ни женщина, он ни здесь, ни там. Философ бессилен, поэтому он не способен внести свой вклад. Поэтому я не могу учить философии. Я буду разрушать все философские системы. Я лишь ждал, когда вы вызовете меня, чтобы тотчас же положить на ваш стол заявление об увольнении».

Мне было очень трудно вырваться из университета, потому что мои друзья, профессора и все мои родственники принялись отговаривать меня. «Не увольняйся!» — просили они. Даже министр образования позвонил мне и сказал: «Не увольняйтесь. Я знаю, что вы несколько эксцентричный человек, но мы потерпим. Продолжайте преподавать. Не обращайте внимание на жалобы. Кляузы присылают и ко мне, но я оставляю их без внимания. Мы не хотим терять вас».

«Суть не в жалобах, — объяснил я. — Если я что-то заканчиваю, то уже бесповоротно. Никакое давление не возвратит меня».

Я преподавал в университете, но без всякого отпуска путешествовал по всей Индии. Дело в том, что отпуск составлял всего лишь двадцать дней в году, а я ездил двадцать дней в месяц.

Заместитель ректора позвонил мне и сказал: «Я не хочу терять вас. Вы визитная карточка нашего университета. Вас никто не заменит. Пожалейте нас. Все люди думают, что вы преподаете у нас, но в газетах они читают, что вы читаете лекции в Мадрасе, Калькутте, Амритсаре, Шринагаре. Я смущаюсь, когда люди приходят ко мне с газетными вырезками и говорят: «Посмотрите, здесь написано, что он в Шринагаре».

Я сразу же написал заявление. «Не надо, — оттолкнул он бумагу. — Я не просил вас писать заявление».

«Вы не просили, но я все делаю в полную силу», — ответил я.

«Я всегда боялся этого, поэтому не заводил разговор, — вздохнул он. — Я прошу вас забрать бумагу».

«Это невозможно, — оставался я непреклонным. — Вам придется принять бумагу. Я закончил всю свою работу в вашем университете. Вы не сможете назвать ни одного студента, который мог бы пожаловаться на меня. То, что другие люди делают в тридцать дней, я закончил в одну неделю, поэтому общий эффект не снизился. Какая разница, где я нахожусь?» «Я здесь не при чем, — стал оправдываться заместитель ректора. — Заберите свое заявление, иначе преподаватели и студенты убьют меня!»

«Ничего страшного, — успокоил я его. — Вас нужно убить, ведь вам уже семьдесят пять лет».

«Вы чудак», — промямлил заместитель ректора.

Вот уже девять лет я работаю в вашем университете, — напомнил ему я. — Неужели вы только сейчас поняли, что я чудак!»

Вечером он пришел ко мне домой и сказал: «Заберите заявление, я еще никому не сказал о нем. Вы обижаете меня своим заявлением».

«Я и не собирался обижать вас, — уверил я его. — В каком-то смысле вы правы, ведь вы не в праве дать мне такой долгий отпуск. Почти целый год я езжу по стране. Но вы не можете сказать, что я не учу студентов. Я учу их, а также и других индийцев повсюду. Я учу все сутки напролет».

«Я вас отлично понимаю, только заберите заявление», — напирал он.

«Это невозможно, — настаивал я. — Я никогда не возвращаюсь. И я не сержусь на вас. На самом деле, я хотел избавиться от преподавательской работы. Зачем мне тратить время на двадцать человек, когда я могу обучать пятьдесят тысяч? Это пустая трата времени. Вы помогли мне, спасибо вам за это. Вы должны были вызвать меня давным-давно!»

Когда мой отец узнал о моем увольнении, то приехал из деревни в университетский городок и сказал мне: «Я знаю, что ты не повернешь назад. Я приехал не просить тебя забрать заявление об увольнении, хотя заместитель ректора написал мне письмо, в котором умолял меня убедить тебя забрать заявление. Я понял, что он совсем не знает тебя, а я знаю. Поэтому я не стану уговаривать тебя. Я приехал только для того, чтобы сказать, что я буду давать тебе деньги, когда они тебе понадобятся, всегда, пока я жив».

«Деньги мне не понадобятся, — ответил я. — Семье я всегда приносил лишь одни неприятности. А у тебя и так есть финансовые затруднения».

«Если ты уже отказался от денег, значит спорить с тобой бесполезно, — вздохнул отец. — Я буду помогать тебе, не спрашивая твое разрешение».

«Это твое дело», — сказал я.

Отец построил для меня замечательный дом со всеми удобствами, которые могли понадобиться мне. Он положил деньги на банковский счет, чтобы мог возвратиться в любой момент. Отец разбил вокруг дома замечательный сад. Он знал, какой сад мне нравится. А я даже не знал о строительстве. Я узнал о доме и саде для меня только после его смерти. Когда он умер, мои братья написали мне: «Отец оставил дом на твое имя. Все мы хотим поселиться в твоем ашраме. Ты должен написать официальную бумагу, чтобы продать дом и закрыть твой банковский счет».

«У меня ничего нет, — ответил я. — И я просил отца не делать ничего такого, но он не спросил меня».

Я дал своей секретарше генеральную доверенность на ведение всех своих финансовых дел. Чиновники моей деревни хорошо знали меня, поэтому не стали мешать мне. Дом продали, а банковский счет закрыли.

В университете, в котором я преподавал почти девять лет, была длинная аллея между двумя университетскими зданиями. В одном корпусе студенты изучали искусство, а в другом — науку. А между зданиями росли ряды очень красивых деревьев. Они отбрасывают густую тень. Летом они обильно покрываются красными цветами, и людям кажется, будто деревья горят. Этих деревьев сотни, поэтому складывается впечатление, будто горит целый лес. Так много цветов распускаются одновременно, что листьев не видно. На виду остаются лишь цветы, чудесные цветы.

Между двумя зданиями было не меньше двадцати деревьев, вдоль которых бежала дорожка, соединяющая учебные корпуса. Должно быть, когда-то люди решили затенить эту узкую дорожку пышной растительностью, чтобы люди могли переходить из одного здания в другое в тени даже в самое жаркое лето.

Случилось недоразумение. Когда я устроился на работу в университет, все деревья были живыми. Я выбрал самое красивое дерево и стал парковать под ним машину. В аллее больше никто не парковал машины, потому что парковочная площадка располагалась на другом конце здания. Мне даже велели переставить машину.

«До тех пор пока вы не покажете мне официальное уведомление о том, что под этим деревом нельзя парковать машину, я ничего не сделаю, — ответил я. — Моя машина всегда будет стоять здесь, даже если мне придется уволиться».

Заместитель ректора смекнул, чем грозит обернуться дело и сказал: «Не стоит с ним ссориться. Он может уволиться по этой причине, а в парковке в аллее нет никакого вреда».

Я ставил машину прямо у его кабинета. Он видел мою машину из окна. Я решил ставить машину там по особой причине. Чаще всего я был вне города без отпуска, поэтому я сказал своему шоферу: «Заместитель ректора приезжает в университет примерно в двенадцать часов. Каждый день в полдвенадцатого вам следует парковать мою машину под этим самым деревом. Так он будет думать, что я на работе. А как только он уедет, перегоняйте машину к дому».

Это дерево я выбрал из-за кабинета заместителя ректора. Но он не знал об этом, потому что я заявил: «Мне по душе это дерево. Я буду парковать здесь машину, пока преподаю в университете». Заместитель ректора то и дело выглядывал из окна и радовался, что я где-то в университете.

Спустя какое-то время эти деревья заболели и все погибли, кроме того самого дерева, под которым стояла моя машина. Заместитель ректора очень удивился. Остальные деревья засохли. Они сбросили все листья и стояли голые. Новые листья так и не появились на них. Однажды я припарковал машину под оставшимся деревом. Заместитель ректора стал кричать и призывно махать мне рукой. «Я очень удивлен, — признался он. — Зря я мешал вам парковать свою машину. Не только я, но и другие преподаватели полагают, что последнее дерево осталось живым благодаря вашему присутствию. Все без исключения деревья погибли, кроме вашего дерева».

Все люди стали называть это дерево моим, никто не осмеливался парковать машину под ним. Считалось, что оно принадлежит мне.

Заместитель ректора сказал: «Мне жаль, что я мешал вам. Если бы вы послушали меня, это дерево погибло бы. А я вижу из окна только это дерево».

Сам я не думал, что дерево выжило благодаря мне. Потом я уволился из университета и спустя два года еще раз приехал туда, чтобы встретиться с заместителем ректора и коллегами. Когда я въехал на территорию университета, то увидел, что и последнее дерево погибло. Тогда я подумал, что заместитель ректора и преподаватели могли быть и правы.

Заместитель ректора напомнил мне... Когда я вошел в его кабинет, он сказал: «Я знал, что так будет. Когда вы положили на мой стол заявление, я выглянул в окно и понял, что дерево погибнет. Через три месяца оно засохло».

Я оставил это дерево молодым, буйно цветущим, с пышными листьями. Возможно, что-то происходило в естестве дерева. Оно любило меня и доверяло мне. Оно открылось мне для дружбы. Современные ученые утверждают, что деревья более чувствительны, чем люди, что им известны такие эмоции, как страх, любовь, гнев, сострадание. Деревья переживают все эти эмоции гораздо острее, чем люди.

На самом деле, все дело как раз в открытости. Мастер это всего лишь посредник. Относитесь к мастеру как к посреднику, чтобы научиться языку доверия, открытости, связь с бытием, и тогда вы поймете, что ваша жизнь с каждым днем становится внутренне богаче. Вы найдете в своем бытии благодать, о которой даже не подозревали.

Я отказался от преподавательской деятельности и стал нищим... хотя я никогда не ходил с чашей для подаяний. Но по сути, я был нищим, только своеобразным бродягой, который не просит милостыню.

Придется подобрать мне название. Мне кажется, в словаре нет термина, который мог бы объяснит мое положение просто потому, что прежде я не представал в таком качестве. И другие люди не делали этого. У меня ничего не было, но я жил так, как будто мне принадлежала вся вселенная.

На протяжении тридцати пяти лет я не коснулся ни одной банкноты. Деньги это самые грязные в мире вещи. Не то чтобы я был против денег, просто банкноты сами по себе грязные. Их касаются самые разные люди. У человека может быть рак, туберкулез, СПИД. Кто знает, что делают этими деньгами? Люди могут вытворять с банкнотами что угодно, потому что у них извращенное поведение. «Я больше не притронусь к деньгам», — заявил я и с тех пор держу свое слово.

Вы спрашиваете, как я зарабатываю на жизнь? Я ничего не покупаю. Я разговариваю с людьми, и если они полагают, что меня следует поддержать, то помогают мне. Если они перестанут помогать мне, тогда я умру. Меня и такая ситуация устроит. Вы спрашиваете, почему меня устроит такая ситуация? Меня устраивает что угодно. Это довольство не навязано, оно живое. Я удовлетворен в любой ситуации.

Беседы о любви и браке

Однажды ко мне пришел несчастный человек. Он был абсолютно растерян. «Я убью себя», — сказал он.

«Почему вы так решили?» — спросил я.

Он объяснил: «Я доверял жене, а она предала меня. Я всей душой доверял ей, а она влюбилась в другого мужчину. А я узнал об их романе только сегодня! Я нашел несколько любовных писем. Я спросил жену, откуда они, и ей пришлось признаться в том, что все время после нашей свадьбы встречалась с другим мужчиной. Я точно наложу на себя руки!»

«Вы говорили, что доверяли жене?» — уточнил я.

«Да! — воскликнул он. — А она предала меня».

«А что вы называете доверием? — поинтересовался я. — Наверно, вы неправильно понимаете доверие, ведь даже доверие может быть политикой. Вы доверяли жене, чтобы она не могла предать вас. Ваше доверие было трюком. А теперь вы хотите, чтобы она чувствовала вину. Это никакое не доверие».

Он остолбенел, а потом сказал: «Если я в действительности не доверяю жене, то что есть доверие? Я доверял ей без всяких условий».

«На вашем месте я доверял бы ей настолько, что предоставил ей полную свободу, — посоветовал я. — Я стал бы доверять ее разумности, ее способности любить. Если она влюбилась в другого мужчину, я принимаю это. Она может принимать разумное решение. Она в праве любить. Я доверяю ее разумности».

Какой смысл вы вкладываете в слово «доверие»? Если вы доверяете разумности женщины, ее пониманию и осознанности, это и есть настоящее доверие. И если она влюбилась в другого мужчину, меня это устраивает. Даже если вы испытываете боль, это не ее, а ваши трудности. И если вам вообще больно, то из-за ревности, а не из любви.

Разве это настоящее доверие, если его можно предать? Я полагаю, что доверие предать невозможно. По самой своей природе, по определению, доверие нельзя предать. Если доверие предано, значит это никакое не доверие. Подумайте об этом.

Если я люблю женщину, то бесконечно доверяю ее разумности. Если ей иногда хочется устроить роман с другим мужчиной, отлично! Я всегда доверял ее разумности. Просто у нее возникли другие чувства. Женщина свободна. Она не мое имущество, она независима. А два человека могут любить друг друга, только когда они независимы. Любовь может жить только в свободе.

Я видел супружеские пары, которые прожили вместе по тридцать или сорок лет. Они кажутся такими же незрелыми, как и в день своей первой встречи. Муж все так же жалуется: «Она не понимает меня».

Они прожили вместе сорок лет, но так и не научились понимать друг друга.

Но я думаю, что научиться таким вещам можно лишь с помощью медитации, потому что медитация дает вам качества безмолвия, осознанности, терпеливого слушания, способность поставить себя на место другого человека.

Этому вы научитесь у меня. Мне не интересны дрязги вашей жизни. Вы здесь исключительно для того, чтобы слушать и понимать. Вы здесь для того, чтобы духовно расти.

Двадцать лет я путешествовал по Индии, останавливался в тысячах домов и каждый раз видел, что жена становится веселой и радостной, когда муж уходит из дома. Как только муж переступает порог дома, у нее сразу начинает болеть голова, и она ложится в постель. Я наблюдал за такими ситуациями, потому что гостил в семьях. Еще минуту назад все было в порядке. У меня складывалось такое впечатление, что пришел не муж, а головная боль.

Один мой приятель постоянно жаловался мне на жену: «Она все время грустная, печальная. Мне даже страшно идти домой... Я пытаюсь убивать время в разных клубах, но мне все равно приходится возвращаться домой».

«Давай проведем эксперимент, — предложил я. — Раз она серьезная и капризная, значит ты приходишь домой без улыбки».

«Неужели ты думаешь, что я смогу улыбаться ей? — усмехнулся он. — У меня мурашки бегут при одном только ее виде. Как я буду ей улыбаться?»

«Эксперимент покажет, — рассудил я. — Сегодня ты купи ей красивые розы, ведь сейчас для них самый сезон. В городе можно найти очень вкусное мороженое. Приди домой, улыбаясь и насвистывая песенки».

«Я сделаю, как ты просишь, — ответил он, — но я подозреваю, что все равно ничего не изменится».

«Я пойду с тобой и посмотрю результаты эксперимента», — сказал я.

Бедняга постарался. Пока мы ходили по торговым рядам, он то и дело похохатывал. «Почему ты смеешься?» — недоумевал я.

«Меня забавляет мое поведение, — объяснил он. — Я думал, что ты посоветуешь мне развестись, а ты решил устроить мне еще один медовый месяц!»

«А ты представь, что у тебя и вправду снова медовый месяц», — сказала я. — И веди себя с ней очень искренно».

Он открыл дверь. На пороге стояла жена. Он улыбнулся и сразу же расхохотался, потому что его рассмешил сам факт его улыбки. Женщина стояла как камень. Он протянул ей цветы и мороженое, и тут вошел я.

Женщина глазам своим не верила. Когда ее муж ушел в ванную комнату, она спросила меня: «Что стряслось? Он никогда ничего не приносил мне, никогда не улыбался мне, ни разу не вывел меня в свет, ни разу не намекнул мне на то, что я любима и уважаема. Кто его заколдовал?»

«Никто, — ответил я. — Вы оба неправильно вели себя. Когда он выйдет из ванной комнаты, обними его».

«Обнять?» — побледнела она.

«Именно обнять, — кивнул я. — Муж принес тебе подарки, поцелуй же его в ответ и обними».

«Боже мой!» — задрожала женщина.

«Он твой муж, — напомнил я ей. — Вы решили жить вместе. Либо живите в радости, либо расстаньтесь весело. Не нужно мучить друг друга, жизнь так коротка. Зачем зря мешать друг другу?»

В этот момент муж вышел из ванной комнаты. Жена немного помедлила, но я подтолкнул ее, и она обняла мужа. А он так испугался, что сел на пол! Ему и в голову не приходило, что она вздумает обнимать его.

Я поспешил поднимать его. «Ты чего падаешь?» — спросил я.

«А я и не знал, что моя жена умеет обниматься и целоваться, — промямлил он. — Она меня поцеловала! А когда она улыбнулась, то стала очень милой!»

Два человека, которые живут вместе в любви, должны убеждаться в том, что их отношения постоянно развиваются, каждый сезон приносят цветы, дарят больше радости. Тогда им достаточно и просто сидеть тихо.

Один мой приятель ушел на пенсию. Он был крупным промышленником, а вышел в отставку по моему совету. Я сказал ему: «У тебя много денег и имущества, но нет сына. У тебя есть две дочери, которые вышли замуж и живут теперь в богатых семьях. Зачем тебе эти заботы из-за бизнеса, налогов, того и этого? Ты можешь закрыть дело, ты и так богат. Денег хватит тебе еще на тысячу безбедных лет жизни».

«Ты прав, — ответил он. — Но вся загвоздка не в бизнесе, а в моей жене, с которой я останусь один на один. Я могу уйти на пенсию прямо сейчас, но обещай мне, что ты поживешь с нами какое-то время».

«Странное условие, — заметил я. — Кто из нас уходит на пенсию: ты или я?»

«Это непременное условие, — был он непреклонен. — Ты думаешь, мне нужны неприятности? Я просто хочу избегать жены».

Его жена была известным общественным работником. Она опекала сиротский приют, дом вдов и больницу для нищих и обездоленных, которые не могли заплатить за лечение. В тот же вечер я спросил ее: «Вы в самом деле получаете удовольствие оттого, что трудитесь с утра и до вечера?»

«Вы шутите, — ответила она. — Для меня это суровая аскеза, мазохизм».

Зачем же вы себя истязаете?» — спросил я.

«Чтобы избегать мужа, — объяснила она. — Если мы останемся один на один, случится катастрофа».

Между прочим, они поженились по любви, их не сводили родственники согласно традиции. Они поженились несмотря на протесты родни, общества, потому что они жили в разных регионах и принадлежали к разным кастам. Но они почувствовали, что созданы друг для друга. Такие вещи случаются спонтанно. Поэтому вы не можете ответить, почему вы влюбились в какую-то женщину или мужчину. Такое решение принимается бессознательно. Все решило ваше подсознание.

Особенно индийцы относятся к женщинам как к служанкам. В их обязанности входит воспитание детей, работа на кухне и по дому. Так проходит в Индии жизнь женщины.

Вы уважаете в своей жене человека? Не удивляйтесь, если она вдруг взбунтуется. Она разочарована, потому что ее жизнь проходит зря, она не познала радости, блаженства — ничего из того, что составляет смысл и значение жизни.

Вы иногда садитесь тихо рядом с женой, берете ее за руку, не произнося ни слова, а просто чувствуя ее и позволяя ей почувствовать вас? Нет, в Индии так вообще никто себя не ведет.

В индийских деревнях я собственными глазами видел... В Индии нельзя жениться на вдовах. В этом законе есть своя логика. Если мужчины станут жениться на вдовах, кому тогда будет нужна девственность? Странное дело, вдовы красивее девушек. Возможно, им приходится выглядеть лучше, иначе кто на них посмотрит? Девственницы неопытны, инфантильны. А вдовы знают, что нужно мужчинам, они ухаживают за собой и выглядят привлекательнее. Но если вы женитесь на вдове в индийской деревне, в которой до сих пор господствуют понятия первобытного племени, тогда все жители устроят вам бойкот, самый жесткий бойкот. Вы не сможете брать воду из общественного колодца, ни в одной лавке вам ничего не продадут. Никто не впустит вас на порог своего дома.

Вся деревня просто забудет о вас, словно вы и вовсе не существуете. Вы не сможет выжить, это невозможно. Если вы ничего не сможете купить, если с вами никто не будет разговаривать, если вы даже не сможете напиться из колодца, тогда жизнь станет для вас невыносимой. Разве это свобода?

Один мой студент в университете сказал мне, что он хочет жениться на вдове. В Индии вдовам приходится очень туго. Никто не хочет жениться на вдовах, поэтому некоторые мужчины полагают, что женитьба на вдове это великое самопожертвование.

«Женись, — ответил я. — Но как только она выйдет за тебя замуж, так сразу же перестанет быть вдовой. Что тебе тогда делать? Все ее обаяние исчезнет, а тебя привлекает именно то, что ты женишься на вдове».

Он засмеялся, потому что решил, что я шучу. А потом он женился на вдове. Спустя полгода он сказал: «Вы были правы. Она больше не интересна мне. Меня привлекало то, что она вдова. Я хотел показать людям, что я ревностный служитель народа, что я служу окружающим даже через любовь. Я жертвую своей любовью вдове. Я противостою обществу, традиции, совершаю великий подвиг. Но после женитьбы моя жена перестала быть вдовой, и для меня исчезла вся привлекательность моего поступка».

«А ты покончи с жизнью самоубийством, — предложил я. — Она снова станет вдовой, и кому-нибудь еще раз выпадет замечательный шанс послужить через нее народу. Если ты действительно печешься о народных нуждах, тогда сделай, как я сказал». После этого разговора я его больше не видел.

Я выступаю за освобождение как женщин, так и мужчин, потому что согласно простому закону жизни поработитель становится рабом своих рабов.

Мужчина поработил женщину, но одновременно стал рабом. Поэтому вы не можете найти мужа, который не был бы подкаблучником. По крайней мере, я ни разу не видел такого мужа. А я искал свободных мужей.

Однажды во время моего очередного странствия меня спросили, какое слово в человеческом словаре я считаю самым ценным. Я ответил: «Любовь». Этот человек удивился. Он признался, что ожидал услышать от меня слово «душа» или «Бог». Я рассмеялся и ответил: «Любовь и есть Бог».

Человек может войти в просветленное царство Бога на луче любви. Лучше сказать, что любовь и есть Бог, потому что гармония, красота, жизненная сила и блаженство присущи красоте, а не истине. Истину нужно познать, и любовь познается в переживании. Развитие и совершенствование любви приводит к высшему слиянию с Богом.

Самая крайняя бедность это отсутствие любви. Человек, который не развил в себе способность любить, живет в своем рукотворном аду. Человек, который наполнен любовью, живет на небесах. Вы можете воспринимать человека как чудесное и уникальное растение, которое способно источать как нектар, так и яд. Если человек живет в ненависти, он пожинает урожай яда, а если он живет в любви, то собирает цветы, пропитанные нектаром.

Если я посвящаю свою жизнь благополучию людей, это и есть любовь. А она берет начало в осознании того, что вы ни от чего не отделены, не отличаетесь от чего-либо в существовании. Я пребываю в вас, а вы — во мне. Такая любовь религиозна.

Двери любви открыты только тому человеку, кто готов отпустить свое эго. Сдача своего эго другому человеку это любовь. Сдача своего эго всему сущему это божественная любовь. Я призываю всех людей устремиться к этой высшей свободе.

Преображении секса в сверхсознание

Раджниша пригласили в Бомбей читать лекции о любви в престижной Аудитории Бхаратья Видья Бхаван. В своей первой лекции 28 августа 1968 года Раджниш объясняет, что любовь и медитация это преображение сексуальной энергии, что если секс подавляют, тогда он не может преобразиться. Раджниш настаивает на преображении, а не подавлении сексуальной энергии. Многие люди приходят в ярость, и хозяева Аудитории отменяют дальнейшие лекции Раджниша.

28 сентября Раджниш читает все лекции огромной аудитории в знаменитом Гвалия Танк Майдане. Эти лекции опубликованы под заголовком «От секса к сверхсознанию», и эта книга становится невероятно популярной. Журналисты в погоне за сенсациями перевирают наставления Раджниша и вешают на него ярлык «секс-гуру».

Если вы хотите излучать в своей жизни любовь, тогда перестаньте подавлять в себе половое влечение. Примите секс с радостью. Осознайте его святость. Примите секс с благодарность и все глубже погружайтесь в него. Вы удивитесь тому, что секс способен излучать так много святости. Секс даст вам столько святости, сколько вы готовы принять...

Я полагаю, что человек впервые получил сияющий проблеск самадхи во время полового акта. Только в минуты соития человек осознавал, что можно ощущать такую сильную любовь, переживать такое лучистое блаженство. Люди, которые медитировали на эту истину с правильным настроем ума, которые медитировали на явление секса, полового акта, приходили к выводу о том, что в высший миг наслаждения ум освобождается от мыслей. Все мысли улетают в этот миг. И пустой, вакуумный, замерзший ум становится причиной излияния божественности радости...

Если вы хотите познать главную истину любви, тогда прежде всего вам нужно признать священность секса, принять божественность секса так же, как и существование Бога, то есть с открытым сердцем. И чем шире вы откроете сердце и ум сексу, тем свободнее вы будете от него. И чем активнее вы будете подавлять половое влечение, тем больше будет ваша одержимость сексом.

Когда я впервые прочел лекцию о сексе, то с удивлением отметил, сойдя со сцены и ступая вдоль рядов кресел, что чиновники и друзья, пригласившие меня, растворились в воздухе. Я не увидел ни одного из них.

Меня не поблагодарил даже главный организатор. Все белые шапки сбежали с помоста задолго до того, как я закончил лекцию. Политики очень слабый народ. Они тоже убежали, причем еще раньше своих последователей.

Но несколько мужественных человек все же подошли ко мне. Нескольким мужчинам и женщинам хватило силы духа приблизиться ко мне. Среди них были как старые, так и молодые. Все они признались мне в том, что еще никогда не слышали такую лекцию. Они говорили, что у них открылись глаза, что у них камень с души свалился. В их глазах я читал благодарность, из них струились слезы радости. Они просили меня закончить лекции. Эти честные люди были готовы познать жизнь. Люди спросили меня, смогу ли я устроить серию таких бесед. Отчасти по этой причине я возвратился в Бомбей.

Вокруг меня собралась целая толпа. Когда я выходил со сцены, люди благодарили меня за лекцию. Несмотря на то, что организаторы моей лекции убежали, я почувствовал, что народ за меня. И тогда я решил развить тему. Поэтому в качестве темы лекции я выбрал секс.

Организаторы, убежав со сцены, начали внушать людям, что я богохульничал, подрывал устои религии, внушал слушателям отвращение к религии! Я понял, что в качестве вызова этим господам мне нужно развить тему. Я хотел доказать им, что люди не станут безбожниками, если будут слушать лекции о сексе. Напротив, люди не религиозны как раз потому, что до сих пор не осознали явление секса.

Мы боимся обсуждать тему секса. Почему мы так смертельно боимся этой темы? Из-за предвзятого мнения о том, что человек может стать похотливым, даже если только заикнется о сексе. Это абсолютно неправильное мнение. Между сексом и сексуальностью огромная разница. Наше общество освободится от призрака секса только после того, как наберется мужества говорить о сексе разумно и в здоровых рамках. Мы научимся превосходить секс, только если постигнем его во всех проявлениях. Вы не сможете освободиться от трудности, закрывая на нее глаза.

Однажды меня по ошибке пригласили на встречу садху в Дели. Тема конференции звучала так: «Мы протестуем против вульгарных поз!» Я сказал им, что они махатмы, и значит не должны обращать внимание на позы. Зачем они вообще ищут, замечают и смотрят на позы? Вопрос не в том, почему люди принимают якобы дурные позы, а в том, почему некоторые из нас вообще замечают такие позы. Я заявил садху, что они сами несут ответственность за эти позы. Неестественные, гнетущие психологические установки заставляют людей уделять сексу больше внимания. Закон обратного эффекта вступил в действие. Вы учите мужчин убегать от женщин, но они начинают украдкой бросать на них взгляды. Они станут читать похабные книжки, прикрывая их обложкой Бхагавадгиты. Это неизбежно из-за крайних учений.

Недавно в Сиднее организовали шоу, на котором иностранная актриса собиралась демонстрировать на сцене танец живота. Но из двухмиллионного города на шоу пришли только два человека. Организаторы стали беспокоиться, ведь в пустом зале будет дуть, и танцовщица может простудиться... Устройте такое шоу в Бомбее. Вы думаете на него придут два человека? Вы не найдете дома даже двоих мужчин. И не думайте, что на шоу придут только дурные мужчины. Как раз дурные мужчины и не придут смотреть это действо, туда прибегут достойные, благородные. А если дурные мужчины и придут, то через парадный вход, а добропорядочные проскользнут через черный вход, договорившись с управляющим. Вы понимаете меня?

Я говорю о духовном сексе, божественном переживании. Я хочу придать половой сфере жизни духовный вектор.

Я призываю вас заниматься сексом, только когда вам радостно, только когда вы полны любви и, что немаловажно, настроены молитвенно. Только когда вы чувствуете, что ваше сердце полно радости, покоя и благодарности, вы можете подумать о половом акте. Человек, который вступает в интимную связь именно так, способен достичь тонкого плана, обрести высшую реализацию, и здесь даже одного раза достаточно для полного освобождения от полового влечения. Благодаря одному единственному переживанию вы можете преодолеть препятствие и погрузиться в самадхи.

Во время полового акта вы должны стремиться постоянно осознавать проблеск самадхи. Вы должны пытаться удерживать этот проблеск самадхи, который вспыхивает как молния посреди сексуального соития, сияет одну секунду как блуждающий огонек, а затем исчезает. Вам следует познать секс, познакомиться с ним и удержать его. Если вы сможете даже один раз установить связь с самадхи, то сразу же узнаете о том, что вы не тело, что вы бестелесны. Какое-то время вы не тело, вы превращаетесь во что-то другое. Тело оставлено позади, и вы становитесь душой, самим собой. Если у вас возникает даже один раз такой проблеск, вы можете достичь его через дхьяну, медитацию, установить глубокую и постоянную связь с ним. Тогда путь к самадхи известен вам. А когда он становится частью вашего понимания, частью вашего знания, самой вашей жизнью, для похоти больше нет места.

Для того чтобы достичь целибата, нужно познать секс. Познав секс, вы освобождаетесь от него, превосходите его. Человек не догадывается о том, что половой акт дает ему мимолетное переживание самадхи, поднимает его на пик сверхсознания.

Именно поэтому секс так привлекателен, ведь он представляет собой магнетическое притяжение Высшего. Вы должны познать этот скоротечный проблеск и медитировать на него, вы должны сосредоточить на нем свое внимание. Каждый человек испытывает его сильное притяжение.

Когда я говорил на эту тему на первой встрече в Аудитории Бхаратия Видья Бхаван, ко мне подошла одна дама и сказала: «Я очень возмущена и рассержена на вас. Секс это скандальная тема, секс это грех. Зачем вы вообще заговорили на эту тему? Я презираю секс до глубины души».

Вы видите, что эта дама презирает секс несмотря на то, что она замужем, и у нее есть сыновья и дочери. Неужели она может любить мужа, который заставляет ее погрязать в грехе? Неужели она может любить своих детей, которые родились в грехе? Ее мироощущение отравлено, ее любовь горька. Поэтому между этой женщиной и ее мужем неизбежно возникает пропасть. Между нею и детьми встает изгородь с шипами, потому что она считает своих детей побочным продуктом греха. Отношения между нею и ее мужем пронизаны грехом. Женщина страдает от комплекса неосознанной вины в области полового общения. Неужели можно жить в гармонии с грехом?

Когда я возвратился в Джабалпур из Бомбея, где читал лекции, то через три дня получил письмо. Один человек написал мне, что если я продолжу читать лекции, он застрелит меня. Я хотел написать ему ответ, но этот скользкий господин оказался столь трусливым, что не оставил на конверте обратный адрес и не написал свое имя. Наверно, он побоялся, что я переправлю его письмо в полицию. И тем не менее, если он присутствует здесь, пусть он сейчас выслушает мой ответ. Даже если он и пришел на эту встречу, то наверняка прячется где-нибудь за стеной или деревом. Если он где-то поблизости, тогда я хочу сказать ему, что я не стану заявлять в полицию. Пусть он просто назовет свое имя и адрес, чтобы я мог хотя бы ответить ему. Но если ему не хватает мужества даже на это, тогда я отвечу ему прямо сейчас. Он должен внимательно выслушать меня.

Наверно, он не знает, что вообще не должен спешить палить в меня из револьвера, поскольку если я погибну, мои слова станут вечной истиной. Если бы Иисуса не распяли, тогда мир давным-давно бы уже забыл о нем. В каком-то смысле казнь оказалась Иисусу выгодной.

Несколько месяцев назад состоялась джайнская конференция. Моя секретарь Нилам сказала мне: «Меня удивляет, что джайнские монахи приходят к нам лишь для того, чтобы попросить книгу "От секса к сверхсознанию". Они прячут ее под робу и тихо высказывают из двери, чтобы их никто не увидел».

Книга «От секса к сверхсознанию» посвящена не сексу, а сверхсознанию. Но единственный способ для человека узнать о наличии этой двери, выхода за пределы своих мыслей в вечное безмолвие... Это переживание длится лишь один миг, но тогда все останавливается. Вы забываете все тревоги и напряжения.

Хиппи

Раджниш общается с западными хиппи, многие из которых становятся его учениками. В марте 1966 года Раджниш читает лекцию, которая называется «мятеж Хиппи».

Хиппи отказывается быть покладистым гражданином. Он полагает, что правильно поступать так, как ему хочется. Разумеется, из-за этого возникают трудности, но в каком-то смысле хиппи можно назвать саньясином. Честно говоря, саньясин иногда должен походить на хиппи. Он тоже отказался тянуть общую лямку. Он убежал от общества как Махавира, который ходил обнаженный. Когда Махавира стал ходить нагим по Бихару, ортодоксальные люди вряд ли легко приняли этого странного человека.

Для меня дорого мировоззрение хиппи. Они говорят: «Мы хотим жить как естественные мужчины и женщины, в своем подлинном виде, никого не обманывая. Мы не будем прибегать к обману, лицемерию. Мы знаем, что наш путь тернист, но будем мириться с этим и стараться жить так, как нам хочется». Если хиппи чувствует, что он сердится на кого-то и хочет оскорбить его, он подходит к тому человеку и прямо объясняет ему свое состояние. По моему мнению, это замечательное человеческое качество. И он не пойдет извиняться до тех пор, пока не почувствует в том необходимость, потому что у него были некие аргументы, позволяющие ему поносить кого-то, а теперь он пожинает последствия. Но он отказывается быть лицемером и не улыбается, если его сердце полно гнева. А что касается обычных людей, то их внешность не соответствует их внутреннему содержанию. В нас кипит много гнева, тогда как внешне мы лживо показывает приятную маску. Каждый человек, так или иначе, становится воплощением неправды.

Хиппи говорят: «Мы такие, какие мы есть. Мы не хотим сдерживать свое естественное поведение. Мы не хотим ничего утаивать». Один мой приятель несколько дней прожил в маленьком поселке хиппи. Он признался мне, что ему пришлось там не слишком сладко, потому что хиппи отбросили все маски, которые навязывало им общество, цивилизация. Юноша-хиппи не говорит стихами и не рассыпает комплементы перед девушкой, а просто идет к ней и прямо заявляет, что хочет переспать с ней. Хиппи утверждает, что если за всей вязью слов скрывается идея секса, тогда почему бы ни выразить свое желание прямо и откровенно? С какой стати скрывать его за стеной из сладких речей? Он может прямо сказать девушке, что хочет спать с ней.

Возможно, такой подход кому-то и покажется бестактным, но согласно пониманию хиппи, если все равно в конечном итоге после всех этих разговоров о поэзии, музыке и любви случится то же самое, то лучше высказать все прямо, чтобы никого не обманывать. Если девушка не желает быть с парнем, то ее можно очень легко простить.

Второй принцип хиппи это «естественный образ жизни», то есть быть таким, какой ты есть. Но очень страшно быть самим собой. Это в самом деле очень трудно, потому что искусственность так глубоко въелась в нашу кровь и плоть, мы так привыкли лгать и притворяться, что нам почти невозможно возвратиться к своему изначальному естественному состоянию.

Еще один принцип хиппи это расширение сознания. Он старается расширить свое сознание и для этой цели идет на самые разные эксперименты. Он курит опиум и прочий дурман, принимает ЛСД, мескалин и даже прибегает к помощи йоги и медитации. Хиппи изо всех сил пытается расширить свое сознание, сломать его рамки. Поэтому он и прибегает к помощи наркотиков: ЛСД, мескалина и прочих. Благодаря наркотикам его сознание переходит на другой план, пусть и на короткий период времени.

Закон не позволяет такое поведение. По сути, закон применяет дубинку ко всему новому, потому что закон принимается в определенный период истории и с тех пор остается неизменным. Поэтому люди так противостоят наркотикам. Закон осуждает ЛСД, называет его грехом. Я не понимаю, с какой стати считать ЛСД греховным.

Как-то раз я остановился в одном доме. На крыше этого дома поселились несколько людей с Запада. В доме жили две индийские семьи. Всякий раз, когда я заходил к этим индийцам в гости, они говорили мне: «Западные люди абсолютные материалисты. Они только и знают, что едят, пьют, танцуют и поэт. Это же жуткий материализм!»

Сколько раз я заходил к ним, столько раз они жужжали мне: «Эти люди танцуют до самой полуночи. Они просто едят, пьют и танцуют. И так всю жизнь напролет».

Когда я в очередной раз пришел к ним, то заметил, что наверху очень тихо. Я спросил, уехали ли постояльцы. Хозяйка ответила мне: «Да, они уехали. Но они оказались очень странными людьми. Дело в том, что они раздали все свои вещи. Они отдали всю свою посуду женщине, которая мыла ее, а ведь посуда была из нержавеющей стали! Они раздарили всё. Странные люди».

«А вы все время называли их убежденными материалистами, — напомнил я ей. — Вы утверждали, что они лишь танцуют, поют, едят и пьют, что они больше ничем не занимаются».

Лекции по-английски

Впервые Раджниш публично говорил на английском языке перед западной аудиторией в сентябре 1969 года в Пахалгаме, штат Кашмир, куда его пригласили для чтения лекции последователи Махариши Махеша Йоги. Махариши учит трансцендентальной медитации, двадцатиминутному повторению мантры.

Когда я начал говорить по-английски, то два или три месяца думал на хинди, а говорил по-английски. Задача оказалась двойной сложности.

Я не владею английским языком, но каким-то образом мне удается говорить на нем. Я сам удивляюсь этому, поскольку английский язык совсем не научный, и я не изучал его основательно, но когда вам нужно что-то сказать, и вам есть, что сказать, тогда слова вылетают сами собой. Стоит чуть-чуть познакомиться со словами, и они сами выстраиваются в структуры.

Мне все равно. Если я и произнесу неправильно какое-то английское слово, так что с того? Всю жизнь я коверкаю слова.

Отношение к смерти

Возможно, вы сочтете мои слова излишним преувеличением, но во все Индии я никогда не встречал такого замечательного человека, как Шамбу Дубе. Он был уникальным.

Когда я ездил по всей Индии, он ожидал моего возвращения месяцами, чтобы только я приехал на один день в город. Лишь он неизменно появлялся всякий раз на вокзале, когда мой поезд подходил к платформе. Разумеется, я не беру в расчет отца, мать. Они приходили встречать меня. Но Шамбу Дубе не был мне родственником. Он просто любил меня, и его доброе расположение ко мне возникло в тот самый день, когда я выступил на религиозной встрече против мастера Кантара.

Это и есть гармония. Каким-то образом между нами возникла очень глубокая связь. Когда я узнал о том, что он лежит при смерти, то поехал к нему незамедлительно. Я даже не стал задавать вопросы, а просто поехал в город. Мне никогда не нравилась эта дорога. Мне нравится ездить на машине, но дорога из Джабалпура в Гадарвару была не столько дорогой, сколько общим направлением из ухабов и колдобин! Вы нигде в Индии не найдете второй такой безобразной дороги, как дорога от моего университета до дома Шамбу Бабу. Я спешил, меня подгоняло какое-то внутреннее предчувствие.

Обычно я езжу на машине очень быстро. Мне нравится скорость, но по той дороге запрещено ездить быстрее двадцати миль в час, поэтому вы можете сами понять, что она представляла собой. Если вы и добирались до конечной точки не трупом, то уж точно полутрупом! У такой поездки есть лишь одна приятная сторона: перед въездом в город нужно было пересечь реку. Спасительная благодать заключалась в том, что в реке можно было ополоснуться, поплавать полчаса, помыть машину. Затем вы приезжаете в город, и никто уже не догадывается о том, как туго вам пришлось. Я спешил. Никогда в жизни я так не спешил...

И в самом деле, если бы я приехал на несколько минут позже, то больше никогда не увидел бы снова глаза Шамбу Бабу. Я имею в виду те самые живые глаза, которыми он впервые смотрел на меня. Я хотел в последний раз увидеть эту синхронность. За полчаса до его смерти между нами было чистое общение. Я сказал, что он может выразить все, что хочет.

Он попросил всех людей выйти из комнаты. Разумеется, они обиделись. Его жене, сыновьям и братьям не понравилась такая его просьба. Но он ясно сказал: «Нравится вам это или нет, но я хочу, чтобы вы немедленно вышли из комнаты, потому что у меня осталось не так много времени на пустые препирательства».

Они струхнули и попятились. Мы оба засмеялись. «Говори, все что пожелаешь», — предложил я.

«А мне нечего сказать тебе, — улыбнулся он. — Давай пожмем друг другу руки. Позволь мне почувствовать тебя. Наполни меня своим присутствием, прошу тебя. Я не могу упасть на колени и коснуться твоих ног. Не то чтобы я не хотел этого, просто мое тело уже не сойдет с кровати. Я не могу даже пошевелиться. Мне осталось жить несколько минут».

Я видел, что он вот-вот умрет. Я взял его за руки и кое-что сказал ему, а он очень внимательно слушал меня.

Умер мой дед по отцу. В моей семье он был самым старшим, а я был самым младшим, но по странному стечению обстоятельств мы стали закадычными друзьями. А вся остальная родня была настроена против нас.

Когда он умер, я сидел... Было чудесное зимнее утро, взошло солнце. Я сидел у двери, потому что остальные домочадцы столпились вокруг мертвого тела деда. Один мой дядя заметил: «Ты ведешь себя странно. Умер твой хороший друг, а ты сидишь у дома и наслаждаешься лучами утреннего солнца».

Я ответил: «Когда дед был жив, никто их вас не сидел с ним, кроме меня. Я даю вам такую возможность, больше вы никогда не сможете побыть с ним. Но вы можете сидеть только у мертвого деда, а я сидел рядом с ним, когда он был жив».

К нам стали приходить соседи, чтобы выразить свои соболезнования, утешить нас. Сначала они встречали меня, потому что я сидел у дома. Завидев меня, они начинали рыдать, слезы струились по их лицам. «Не притворяйтесь», — говорил им я, чем несказанно поражал их. «Это слезы крокодила, — объяснял я. — Я ни разу не видел, чтобы вы приходили к деду, когда он был жив. Он был львом и запросто мог проглотить вас на завтрак. Вы пришли только теперь, когда он уже мертв».

Но он жил в полную силу, и его смерть была прекрасна. В последний момент он позвал меня, взял меня за руку и сказал: «Я жил в полную силу и ни о чем не сожалею. Запомни мой совет: никогда никого не слушай, а слушай лишь свое сердце».

Поэтому я сказал соседям: «Вам не нужно плакать по этому человеку, потому что он жил счастливо и красиво. Плачьте по своему деду. Но запомните, что я не приду к вам даже для того, чтобы утешать вас».

Он не поняли меня. Потом из дома вышли родственники и потащили соседей в дом, приговаривая: «Не разговаривайте с ним». «Этот парень оскорбил нас, — захныкали соседи. — Он сказал, что у нас слезы крокодила».

Когда они вышли из дома, я сказал им: «Радуйтесь, что ваш дед еще жив. Я вижу, что вы радуетесь, потому что умер чужой дед. Ваш дед еще жив, но я хочу сказать вам, что на самом деле он всегда был мертв!»

«А мы с тобой не разговариваем», — задрали они носы.

«Не важно, — не смутился я. — Я просто хочу довести до вашего сведения, что сострадать следует тем людям, которые упустили жизнь, которые так никого и не полюбили, которые не жили так, как им хотелось».

Мой дед был простым человеком, священники не испортили его. Его смерть была столь же прекрасна, как и жизнь.

В моей деревне одного престарелого священника почитали как мудреца. Я часто приходил к нему. На все мои вопросы он отвечал так: «Подожди. В свое время, в добрый час ты сам найдешь ответ».

Возвратившись из университета, я пошел проведать старика, он был при смерти. «Вы обманывали меня, — сказал я. — Я ждал свое время, но так и не дождался. Прошу вас, хотя бы в предсмертную минуту будьте искренним. Настало ли ваше время?»

Он прослезился и ответил: «Прости меня, я всем людям говорил одно и то же, чтобы просто уйти от ответа, потому что я не знаю ответ. Я сам такой же невежественный, как и остальные люди, но все считают меня мудрецом. Постепенно они убедили меня в том, что я в самом деле мудрый. И я поверил им».

«Хотя бы сейчас откажитесь от этого верования, — сказал я. — Умрите невежественным. Всю жизнь вы обманывали, но если вы будете честным даже за секунду до смерти, тогда для вас, возможно, настанет добрый час». Так и случилось. Он закрыл глаза. Я сидел рядом с кроватью и видел, что характер его энергии меняется, от него повеяло свежестью, ароматом. Его старое лицо стало лучезарным. Старческие морщины светились зрелостью.

Он открыл глаза, взял меня за руку и сказал: «Я благодарен тебе больше, чем кому-либо еще, хотя ты ничего не сделал. Но я осознал приближение смерти, закрыл глаза и в первый раз в жизни увидел свой внутренний мир. Он всегда был во мне». Старик умер просветленным человеком. Он жил во тьме и горестях, он страдал, он умер просветленным, радуясь и ликуя.

И он предупредил меня: «Никто не должен плакать и стенать. Никто не должен печалиться и строить горестную мину, потому что моя смерть это чистое сияние. Смерть дала мне то, что не могла дать жизнь. Празднуйте! Скажи людям, что мою смерть тоже нужно отпраздновать».

Когда я сказал об этом людям, они не поверили мне. «Не важно, верите вы мне или нет, я исполню последнюю волю старика, — заявил я. — Если вы не способны праздновать, придется мне привести своих друзей, чтобы как следует повеселиться».

Я собрал людей, но они пребывали в нерешительности, потому что смерть не празднуют, из-за нее горюют. Но смерть просветленного человека, которая, собственно, и сделала его просветленным, следует отпраздновать. Она гораздо важнее рождения. Рождения дает вам жизнь, а просветленная смерть дает вам вечную жизнь, безвременный экстаз, нескончаемое блаженство.

Я знаю человек по имени Дада Дхармадхикари. Он знаменитый последователь Ганди. Он был коллегой Ганди и Джидду Кришнамурти. Он не верит в Бога, не верит ни в какую традицию. Он часто посещал меня, и я говорил ему: «Недостаточно не верить в Бога. Верите вы в него или нет, все равно он для вас центр. Я не могу сказать, что я не верю в Бога. Как можно не верить в то, чего нет? А вера или ее отсутствие не имеют никакого значения, когда что-то экзистенциально». Но он находился под большим влиянием Кришнамурти.

«Может быть, когда-нибудь я смогу доказать вам, что ваше верование это всего лишь реакция, — предположил я. — Она не стирает Бога, а просто ставит на место верования неверие, но Бог остается на своем месте».

Его сын главный судья высшего суда. Однажды он пришел ко мне в сильном расстройстве и попросил меня поспешить к ним домой. «Отец умирает, — сказал он. — У него был сильный сердечный приступ. Врачи боятся, что вот-вот случится второй приступ, после которого его вряд ли удастся спасти. Может быть, он будет рад видеть вас. Он все время говорит только о вас и о Джидду Кришнамурти».

Я пошел к ним домой. Старик отдыхал в темной комнате, я тихо подошел к нему. Я попросил его сына не объявлять о моем приходе. Старик все время повторял: «Харе Кришна, Харе Рама, Харе Кришна, Харе Рама», очень тихо, почти шепотом. Но я растряс его и спросил: «Разве вы забыли о Кришнамурти, и обо мне? Что вы делаете? Вы напеваете мантру кришнаитов!»

«Не беспокойте меня, — ответил он. — Кто знает? Может быть, Бог все же существует. Если я несколько раз повторю мантру перед смертью, это мне не помешает. Если Бог есть, я скажу: «Я вспомнил о тебе». А если Бога нет, то все равно вреда не будет. Позволь же мне читать мантру. Не спорь со мной, я умираю».

«Именно поэтому мне нужно помешать вам заниматься глупостями! — воскликнул я. — Вы противоречите всей своей жизни». Сейчас ему уже восемьдесят лет, пятьдесят из которых он следовал Джидду Кришнамурти, целых двадцать лет он общался со мной. В последние минуты жизни весь интеллектуальный мусор исчез, и снова всплыла старая обусловленность. Родители в детстве учили его читать: «Харе Кришна, Харе Рама», потому что индуисты верят в том, что в темный век человечества может спасти только имя Бога, которое становится чем-то вроде лодки, в которой вы просто плывете. Она перенесет вас на другой берег существования, в духовный мир.

Старик поправился, он не умер. Когда он пошел на поправку, я спросил его о том дне. «Забудьте об этом, — махнул он рукой. — Нет никакого Бога. Я не верю в Бога».

«Вы снова взялись за старое, поскольку смерть кажется вам далекой, — объяснил я. — А тогда вы не хотели даже говорить о Боге. Вы просили меня позволить вам читать мантру для спасения своей души. Весь ваш интеллектуальный мусор бесполезен. Суть не достигла вашего сердца. Вы так и не преобразились».

Лагерь медитации в Дварке

В октябре 1969 года в лагере медитации в Дварке Раджниш читает революционные лекции о смерти. Он называет смерть выдумкой. Раджниш объясняет, что переживание самадхи в медитации похоже на переживание смерти. Раджниш показывает техники медитации, чтобы люди познали опыт смерти. Эти лекции опубликованы под названием «Здесь и сейчас».

Прежде всего, в отношении смерти я хочу сказать вам, что нет больше неправды, чем о смерти. И все же смерть кажется настоящей. Она не только кажется настоящей, но выглядит как пронзительная правда жизни, как будто вся жизнь окружена смертью. Забываем мы о смерти или просто не замечаем ее, смерть повсюду близка к нам. Она ближе к нам, чем наша тень.

Я хочу сказать вам, что для вас важно увидеть смерть, понять и осознать его. Но это возможно, только когда мы умрем. Только тогда мы постигнем процесс умирания. Тогда что делать сейчас? Если человек будет воспринимать смерть, лишь умирая, тогда он не сможет понять смерть, потому что в миг смерти он будет бессознательным.

Да, есть и сейчас способ. Мы можем войти в переживание смерти свободной волей. Скажу так: переживание самадхи это как раз смерть. А погружение в смерть по собственной воле есть медитация, самадхи. Явление, которое возникает однажды, когда вы отбросите тело, мы можем вызвать внутри по своему желанию, создав расстояние между самостью и телом. Таким образом, оставив тело изнутри, мы можем пережить смерть, погружение в этот опыт. Мы можем ощутить смерть прямо сегодня вечером, поскольку это лишь значит, что наша душа и наше тело ощутят в этом путешествии расстояние между собой, когда транспортное средство оставлено, и путешественник движется вперед.

Если скорлупа (тело) и сердцевина (сознание) отделятся в этот самый миг, смерть исчезнет. Создав это расстояние, вы узнаете о том, что скорлупа и сердцевина это два отдельных явления, что вы будете жить и после того, как скорлупа разобьется. И вы точно не разрушитесь, не исчезнете. В этом состоянии смерть, постигнув вас, все равно не сможет проникнуть в вас. Она останется вовне. А это лишь значит, что вы не умрете. Ваша суть будет по-прежнему жить.

Смысл медитации, иначе говоря, самадхи, заключается в том, чтобы научить отделять скорлупу от сердцевины. Их можно разъединить, потому что они изначально существуют раздельно. Поэтому я называю медитацию добровольным погружением в смерть. Человек, который по своему желанию погружается в смерть, узнает о том, что смерть наступила, а он остался.

О социализме

В апреле 1970 года Раджниш читает спорные лекции, которые заставляют возмущаться многих коммунистов и последователей Ганди. Эти лекции опубликованы под названием «Остерегайтесь социализма». Коммунисты симпатизируют Раджнишу до конца этого периода путешествий, когда Раджниш поселяется в Бомбее.

Когда я критиковал Ганди, ко мне стали приезжать коммунисты и социалисты. Они решили, что я коммунист. Кто же еще станет критиковать Ганди? Председатель коммунистической партии сказал мне: «Вы очень поможете нам, ведь у нас нет такого сильного человека, который мог бы влиять на народные массы».

«Подождите-ка, — ответил я. — Я критиковал гандизм не потому, что я коммунист. Вы сами готовите себе неприятности, потому что я стану критиковать коммунизм».

«Нет, Раджниш, вам следует быть крайней избирательным, — спохватились коммунисты. — Эти люди могут очень помочь вам. Коммунистическая партия самая организованная в Индии. Если коммунисты станут поддерживать вашу работу...»

«Забудьте о работе, — сказал я. — Сначала позвольте мне разделаться с коммунистами, потому что они пришли ко мне по недоразумению, а я не хочу, чтобы люди были со мной по ошибке». И мне пришлось критиковать коммунизм только из-за того, что коммунисты хотели примазаться ко мне.

Такие вещи происходят с политиками, общественными и религиозными деятелями...

Итак, когда коммунисты увидели, что поклонники Ганди рассержены на меня, они решили, что настало их время. Если бы я стал их представителем, то очень помог бы им получить власть в Индии, потому что они слышали о том, что я не верю ни в одну религию. Они знали, что я утверждаю о том, что нет ни Бога, ни рая, ни ада. «Этот человек очень похож на нас», — сказали они.

На самом деле, я учу гораздо большему, чем их философия. Поэтому когда я сказал, что Бога нет, но есть нечто более высокое, чем религия, а именно религиозность, что нет Бога как личности, но есть его присутствие, что вся вселенная пронизана божественностью... Я наступил им на хвосты! Всех коммунистом как ветром сдуло! Но несколько мужественных коммунистов все же остались. Они стерпели мои слова и узнали секрет: если человек со мной, то идеи никчемны, поскольку для меня главное — ваше преображение.

А ваше преображение возможно только в том случае, если ваш ум постепенно станет спокойным, безмятежным.

Один человек хочет узнать, платят ли мне капиталисты за то, что я их поддерживаю.

До сих пор мне не заплатил ни один политик, но если такой совет поступит, тогда приведите ко мне этого человека. Странное дело, все люди думают одинаково. Когда я хвалю социализм, то получаю письма, в которых меня называют агентом Мао и подозревают в том, что я получаю деньги у китайцев. А когда я критикую социализм, то сразу же превращаюсь в агента американского капитала, на содержании бизнеса США.

Разве преступно думать? Неужели думают только агенты, и больше никто? Может быть, тот, кто написал мне это письмо, сам связан с какими-нибудь спецслужбами? А если это не так, тогда зачем он вообще написал мне это письмо?

Мы не можем вообразить, что можно думать независимо. Мы говорим, что кто-то непременно чей-то агент. Это означает, что человек не обладает душой и не может думать самостоятельно.

Прежде всего, вам нужно понять, что современный социализм противостоит, враждебен капитализму. Но каким бы ни был социализм, это все равно дитя капитализма. Сам капитализм вырос из феодализма. И если капитализму позволить развиться в полной мере, то он сам придет к социализму. А если позволить развиться в полной мере социализму, то он сам придет к анархизму. Но гласное условие заключается в том, что этим системам следует развиваться в совершенстве, полностью. Но ребенка можно изъять из материнского чрева до срока, ведь мать может поддаться соблазну поскорее увидеть ребенка. Нетерпеливая мать может захотеть получить ребенка через пять месяцев, а не через девять. Она избежит четырех месяцев труда и раньше увидит свое дитя. Но такой ребенок будет мертвым, он не выживет. И даже если он выживет, то будет еще хуже мертвого...

Помните о том, что если капитализм развить в полной мере, то он естественным образом родит социализм. Через девять месяцев беременности ребенок сам спокойно выйдет из материнского чрева. Итак, разговоры о социализме в то время, как капитализм еще не развился, самоубийственны.

Я сам социалист, поэтому вы удивитесь, если я попрошу вас остерегаться социализма. Я также хочу, чтобы ребенок социализма родился в Индии, но на одном условии: провести девять месяцев в материнском чреве. В Индии даже капитализм не успел развиться. Поэтому разговоры о социализме в настоящий момент опасны... Посмотрите, что получилось в России и Китае. В Китае погибли миллионы людей, но социализма там до сих пор нет, потому что ничто в жизни не расцветает до срока. Закон жизни не приемлет спешку. В Индии нужно сначала развить капиталистическую систему.

Что я подразумеваю, когда призываю вас остерегаться социализма? Я прошу вас завершить период беременности. Капитализм это и есть такой период беременности. Пусть он выдержит все девять месяцев.

По моему мнению, нужно, чтобы богатейшие семейства Индии поделились своими несметными сокровищами, а иначе все разговоры о перераспределении капитала бессмысленны.

Если я призываю вас остерегаться социализма, это еще не значит, что я враг социализма. На самом деле, современные социалисты сами себе враги, потому что не ведают, что творят. Они поджигают дом, в котором живут. Они сгорят, а вместе с ними испепелится вся страна.

Индия хронически бедна. Подумайте же хорошо, прежде чем делать шаг в этом направлении. Не позволяйте разрушать в этой стране процессы, формирующие капитализм. Вообще-то, эти процессы уже ослабляются, просто мы не видим это. Наверно, мы решили закрыть глаза и ничего не видеть. Правительство путает все, за что берется. На каждую рупию, вложенную в частный бизнес, мы вкладываем две рупии в социальное обеспечение. Но все социальные проекты рушатся. И все же правительство говорит, что промышленность следует национализировать...

Многие люди замечают противоречия в том, что я говорю. Но мои слова такие простые и ясные. Я повторяю: социализм возникнет из капитализма, если тот разовьется в полной мере. Капитализм должен уйти только после того, как он выполнит свою задачу. Но в наше время, к сожалению, сам капиталист скован страхом. Он не может мужественно заявить, что капитализм имеет все основания для существования. Он также говорит, что социализм своевременен. И на то есть свои причины.

Я против коммунизма, потому что человек, лишенный частной собственности, утрачивает и индивидуальность. Для него частное имущество это безопасность, которая поддерживает его индивидуальность.

Я встречался с дочерью Сталина Светланой. После смерти отца она приехала в Индию. Случайно я встретил ее в Дели. Женщина, у которой я остановился, оказалась редкостной женщиной... Я не стану называть ее имя, потому что ссылаюсь на еще живых людей, особенно тех, кого очень уважаю. Этой женщине примерно семьдесят пять лет. Я еще ни разу не встречал такую пожилую и одновременно красивую женщину.

Она пригласила меня: «Если приедете в Дели, остановитесь в моем доме».

Когда я приехал к ней, она сказала: «Светлана здесь. Вы хотите увидеть ее?»

«Очень хочу, — оживился я. — Вообще-то, мне хотелось бы встретиться со Сталиным, но в Светлане, должно быть, тоже говорит королевская кровь».

Когда я спросил Светлану, как Сталин вел себя с ее матерью, она расплакалась и ответила: «Мой отец был чудовищем. Он постоянно бил мою мать. И он колотил меня за малейшую провинность, за одно слово непослушания, потому что к нам он относился точно так же, как и во всем остальным людям. Он убивал нас. Он относился к нам как к прислуге».

Даже жена не могла войти в комнату Сталина, не постучав в дверь и не попросив разрешения. Ей пришлось отгородиться от Сталина, хотя они продолжали жить в одном доме. Сталину очень нравилась идея так называемого освобождения женщин. А люди полагали, что женщин не столько освобождают, сколько делают проститутками. Все были против этой идеи. Вся верхушка коммунистической партии была против нее, ни одному человеку она не нравилась. Поэтому эта политика провалилась.

Всю частная собственность национализировали, то есть все стало принадлежать государству. Ваш дом, ваша лошадь, ваши рабочие руки, ваша земля — все это государственное.

Итак, в России нет коммунизма. Это состояние я называю капитализмом. Государство обладает капиталистической монополией на все. В США много капиталистов, а в России только один капиталист. Конечно же, чем больше капиталистов, тем лучше.

Только когда люди достигнут просветления, когда не останется ничего кроме чистого сознания, сможет возникнуть коммунизм, иначе это просто утопия.

Слово «утопия» замечательное. Оно означает то, что никогда не наступает. Только в просветлении есть возможность равенства, а просветленные люди видят, что все непросветленные существа со временем непременно станут просветленными. По своей сути каждое живое существо, в том числе и деревья, в какой бы форме жизни они ни пребывали, идут по пути, движутся, развиваются, возвышаются. У них одна цель: стать пробужденными, стать абсолютно чистым сознанием, блаженством, экстазом.

В том, что касается внутренней возможности, я коммунист, но я не коммунист в отношении действительного положения человека. Его нужно всячески поддерживать, нужно помогать ему расти самостоятельно. Навязанное равенство разрушительно для всего, что ценно. Должны существовать большие, высокие деревья, которые тянутся к звездам. Также должен существовать низкий кустарник. И деревья и кусты обогащают вселенную. У нас должны быть лотосы, розы и ноготки. Разнообразие, различие, неравенство обогащает жизнь, придает ей силы и любви.

Неравенство людей это психологическая истина, а равенство — духовная истина. Не нужно смешивать эти понятия.

Когда я двадцать лет назад сказал, что люди неравны, коммунистическая партия вынесла осуждающую меня резолюцию. Председатель компартии Индии Данг заявил, что скоро его зять-профессор напишет книгу и опровергнет мои домыслы о неравенстве людей. И он действительно написал книгу, осуждающую меня, хотя и не привел никаких аргументов кроме своего гнева, оскорблений и вранья. Он ничем не доказал равенство людей.

Он написал, что я будто бы сбиваю людей с толку. Трудно понять, теист и или атеист, религиозен я или нет. Он на разные лады пытается дать мне определение, но в конечном итоге понимает, что это невозможно, и называет меня просто смутьяном.

Председатель компартии Индии Данг, один из старейших коммунистов мира, вступил в партию еще во время революции в России. Он был знаком с Лениным и Троцким. Как-то раз мы случайно оказались в одном купе вагона.

«Мой зять написал о вас книгу. Вы видели ее? — осведомился он. — Он три года изучал вас. Вы написали так много книг, что ваш портрет невозможно нарисовать. Он днем и ночью сходил с ума. Вы само противоречие. Вы постоянно противоречите себе. Наконец, мой зять понял, что вы черт знает что, и так и написал».

«Выбросите эту книгу в окно, — посоветовал я. — Ваш зять болван, так и скажите ему. Зачем он зря потратил три года? Жизнь слишком коротка, а вы коммунист, и пьете топленое масло. Зачем тратить зря свое время на такого безумца, как я?» Я схватил книгу и швырнул ее в окно.

«Вы наглец!» — рассердился Данг.

«А вы сорвите стоп-кран, — предложил я. — Иначе зачем здесь висит этот красный шнур? Потяните за него».

Но пока я произносил эту фразу, мы уже далеко уехали от книги, тем более что была полночь.

«Не нужно тянуть за шнур, — сказал Данг. — Даже если я и сделаю это, все равно мы уехали уже слишком далеко, к тому же сейчас царит кромешная тьма. Где мы найдем эту книгу? Да и ни к чему мне она. У моего зятя сарай забит этими книгами. Их никто не покупает».

Вся Индия поделилась на тех, кто был за меня, и тех, кто был против меня. Люди, которые были за меня, читали мои книги и не забивали себе головы его тезисами. А те люди, которые были против меня, не хотели слышать даже просто мое имя, не говоря уже о книге этого человека?

«У нас есть все его книги, — вздохнул Данг. — Наверно, вы правы, он болван. Он зря потратил три года и опубликовал книгу на мои деньги. Никто не хотел публиковать его книгу. "Страна поделилась, — объясняли редакторы. — Не осталось нейтральных людей, которые станут читать эту книгу". Он опубликовал книгу на мои деньги и теперь сидит на мешках с книгами».

«А вы раздавайте эти книги, — посоветовал я. — Вы же отдали тот экземпляр мне. Пусть люди прочтут книгу вашего зятя, даже если не осознают суть. Он за три года не смог понять, что я имею в виду. Никто ничего не поймет, потому что не делаю логические, философские утверждения. Я есть чистое присутствие».

Подлинная религия не будет ни теистической, ни атеистической. Подлинная религия не будет ни материалистической, ни духовной. Подлинная религия будет целостной. Она не будет делить жизнь на категории, а устранит всякое разделение на грешников и святых, рай и ад.

Я расспрашивал многих коммунистов, старых коммунистов... «Вы когда-нибудь медитировали?» — спросил я Данга.

«А зачем? — удивился он. — С какой стати мне медитировать?»

«Если вы ни разу не медитировали, значит вы не можете авторитетно заявить, что нет ни души, ни Бога, ни сознания, — рассудил я. — Разве вы можете сказать, что никого нет, если ни разу в жизни не погружались в себя? Осознайте абсурд. Кто говорит, что никого нет? Даже для того чтобы отрицать собственное существование, вам нужно признать наличие кого-то. Даже для того чтобы сказать, что никого нет, нужно кого-то принять».

Один мой приятель Рахул Шанкритаяна, знаток санскрита, пали и пракрита, был буддистским монахом. Но он также заинтересовался коммунизмом только из-за того, что Будда и Маркс оба не признавали существование Бога. Он заинтересовался марксизмом и в конечном итоге стал коммунистом. Его пригласили в Советский Союз учить в МГУ санскриту, и он поехал.

За границей Индии, тем более в Москве, все изменилось. Здесь ему было невозможно оставаться буддистским монахом и влюбиться. В Советском Союзе с этим проблем не было. Он влюбился в красивую женщину, Лолу, которая преподавала в том же университете. У них родились два ребенка.

Но советское правительство не позволило ему вывезти из Советского Союза жену и детей. Он мог жить там, но он хотел возвратиться в Индию. И он боялся. Как бы то ни было, советское правительство выполнило его самое заветное желание. Как он мог возвратиться в Индию с женой и двумя детьми? Его бы все осудили, особенно буддисты. «Ты же монах!» — кричали бы ему люди. Поэтому он был вполне доволен ситуацией. Раз правительство не позволило вывезти семью, ну и ладно.

Рахул возвратился один. Он рассказывал мне: «Когда я впервые приехал в Советский Союз, то сразу же спросил маленького мальчика, верит ли он в Бога. И тот ответил, что в Бога люди верили в мрачное средневековье, что я могу пойти в музей, если хочу посмотреть на статую Бога».

Но все это просто обусловленность. Ни Маркс, ни мальчик не знали о том, что Бога нет. Только тот, кто погружается в глубокую медитацию, может узнать ответ на этот вопрос.

Итак, вы запрограммированы. Обусловленность так глубоко проникла в вас, что вы считаете ее своей природой. Ваши выдумки, надежды, прогнозы... ничего естественного.

Природа знает лишь это мгновение. И ей ничего не известно о надеждах, желаниях и потребностях. Природа просто наслаждается всем, что доступно в этот самый миг, здесь и сейчас.

Рахул Шанкритаяна сказал мне: «Русских глубоко потрясли мои руки».

«Почему?» — недоумевал я.

«Когда я пожимал кому-то руку, он странно косился на меня и замечал, что я, должно быть, буржуй, потому что, судя по моим рукам, я никогда не работал».

«Пожми мне руку, — предложил я ему. — Тогда ты узнаешь, что ты пролетарий, а я буржуй! Тебя это очень утешит».

У меня был приятель-коммунист. Он был большим эрудитом. Этот человек написал много книг, около сотни книг. Все они были пронизаны духом коммунизма, но довольно тонко. Дело в том, что все это были романы. Но с помощью романов этот человек вел коммунистическую пропаганду, помещая ее канву увлекательного сюжета. Романы были первоклассными, он явно был талантливым писателем, но в результате он каждый раз просто призывал читателей становиться коммунистами.

Его звали Яшпал. «Ты против всех религий, Яшпал, — сказал я ему. — Ведь коммунизм против всех религий, это атеистическая философия. Но поведение коммунистов, в том числе и твое поведение, показывает, что коммунизм это еще одна религия».

«Почему ты так решил?» — нахмурился он.

Я объяснил: «Вы такие же фанатики, как мусульмане и христиане. У вас есть своя троица: Маркс, Энгельс и Ленин. У вас есть своя Мекка: Москва. У вас есть своя Кааба: Кремль. У вас есть своя священная книга: "Капитал". И хотя этой книге уже сто лет, вы не готовы изменить в ней ни одного слова. Вся экономика переменилась радикальным образом в течение этого века. "Капитал" сильно отстал от времени».

Он был готов драться со мной. «Дракой делу не помочь, — заметил я. — Даже убив меня, ты все равно не докажешь свою правоту. Твой поступок лишь докажет, что я оказался прав, и ты не смог стерпеть это. Лучше приведи доказательства».

У коммунизма нет ни одного весомого аргумента.

«Ваша философия основана на идее о том, что все люди равны, — сказал я. — Это неверно психологически. Ученые говорят, что каждый человек уникален. Разве могут быть равными уникальные личности?»

Но коммунизм фанатичен. Этот человек перестал разговаривать со мной, он больше не посылал мне письма. Я постоянно ездил в его город. Раньше он приходил встречать меня, но теперь решил больше не приходить.

Когда он не ответил на множество моих писем, я написал письмо его жене. Она была очень милой женщиной. Она написала мне ответное письмо такого содержания: «Вы сами понимаете, что мой муж фанатик, об этом не стоит и упоминать. Вы попали в его самое слабое место. Даже я все время начеку, только бы не сказать что-нибудь против коммунизма. Я могу делать что угодно, могу предъявить претензии ему самому, но я ничего не могу сказать против коммунизма, потому что он взбесится».

Однажды он заявил мне: «Мы завоюем весь мир».

«Твои запросы очень скромные, — заметил я. — Земной шарик так мал. Почему ты тебе ни присоединиться к моему проекту?»

«А в чем заключается твой проект?» — полюбопытствовал он.

«Он очень простой, — ответил я. — Мои запросы удовлетворить просто. Я собираюсь завоевать всю вселенную. К чему думать о крошечной планете, если тебе будет принадлежать вся вселенная? Не нужно о ней беспокоиться».

Но коммунисты верят, что они завоюют всю землю, ведь они уже отхватили себе почти половину земли.

Их фанатический подход приведет к тому, что американцы станут фанатичными христианами. Американцы считают христианство единственной альтернативой коммунизму, но они не знают один момент. Вы можете пережить коммунизм, но только не фанатичное христианство.

Пытаясь спастись от одной опасности, вы подвергаете себя другой опасности.

Я могу показать вам способ, как пережить коммунизм. Причем не только для этого, но и для того, чтобы помочь всему миру избавиться от коммунизма. Все очень просто: сделайте людей более богатыми. Вместе с бедностью исчезнет и коммунизм.

Лекции

Мистики часто ломают голову над таким вопросом: «Кому я смогу рассказать о своем опыте? Кто поймет меня?»

Я путешествовал по Индии пятнадцать лет, изо дня в день, из года в год, и разговаривал с тысячами людей. Постепенно я понял, что разговариваю со стенами. Они не понимали меня. Люди слушали меня, но не слышали. Слова проникали в них, но только не смысл. Я старался изо всех сил, но у меня ничего не получалось. Затем мне пришлось принять решение осесть в одном месте и разговаривать лишь с теми, кто хотел понять меня; причем не только понять, но и преобразиться.

Однажды на одной встрече я говорил о Кришне. А люди повернулись ко мне спиной и болтали. Я видел лишь их спины! Это стало последней каплей. Я прервал свою лекцию посредине ушел. Председатель конференции удивился: «Куда вы уходите?»

«Я ухожу навсегда! — воскликнул я. — Я больше не хочу иметь дело с тупицами. Я рассказываю им о Кришне, потому что они сами пригласили меня, но никто не слушает меня».

Если люди сидят тихо, если они бдительно внимают каждому моему слову, сосредоточенно и созерцательно, тогда я могу говорить о более возвышенных вещах. Так я смогу объяснить им более сложные вещи.

Но если передо мной сидят новички, тогда мне приходится начинать с азов. Тогда самолет не может взлететь, он вынужден выполнять роль автобуса. Вы можете ездить в самолете как в автобусе. Он оторвется от земли, только если наберет высокую скорость, а для этого необходимы определенные условия.

Я разговаривал с миллионами индийцев, а потом мне пришлось перестать читать лекции. Я разговаривал с многотысячными толпами на каждой конференции. Там было по пятьдесят тысяч человек. Я ездил по Индии пятнадцать лет, исколесил всю ее вдоль и поперек. Мне надоело это, потому что каждый раз мне приходилось начинать с азов. Передо мной все время сидели новички. И я понял, что не смогу дать людям более высокие знания. Мне пришлось прекратить путешествия.

Я много лет выступал перед массами народа. И я не сразу принял решение отказаться от лекций для толп. Я понял, что это абсурдно. Вы можете вечно говорить с людьми, которые не готовы слушать вас. Вы можете вечно разговаривать с теми, кто еще не стал искателем, кто пришел просто так. С какой стати я должен тратить на них свое время и силы? Я пытался стать доступным более многочисленным толпам, но потом понял, что это бесполезно. Они приходили для удовольствия. Мои слова в одно ухо влетали, а в другое вылетали.

Я всматривался в тысячи людей и понял, что лишь немногие примут семя в сердце, станут для него почвой, поглотят его. А другие просто любопытствуют, развлекаются. Может быть, развлечение и бывает религиозным, но оно бесполезно.

Народные массы мне больше не интересны, потому что если вы выступаете перед толпой, то вынуждены потакать ее интересам. А я не человек толпы, у меня есть своя индивидуальность. У меня есть свой способ выражения, своя жизнь, свой стиль, и я не желаю, чтобы кто-то вмешивался в мои дела. Если вы хотите стать предводителем толпы, тогда вам нужно потрафлять ей. Толпа учит вас правильно сидеть, стоять, говорить, есть, ложиться спать. Толпа учит вас всему. По иронии судьбы люди, которые считают себя народными вождями, наставниками толп, сами становятся рабами толпы. Толпа навязывает им образ жизни. У таких людей нет свободы. А толпа смотрит на них извне: «Ты исполняешь пожелания толпы? Ты соответствуешь воззрениями толпы о том, как должен выглядеть святой?» Если же вы не подчиняетесь толпе, то становитесь падшим святым. В таком случае вы превращаетесь в грешника.

А я никому не позволяю указывать мне, как жить. Я никому не разрешаю навязывать мне некий образ жизни. Поэтому я не даю дисциплину своим людям. Я предоставляю им свободу и ответственность быть свободным. Никогда не лезьте в чужую жизнь и никому не позволяйте вмешиваться в ваши дела. Будьте индивидуалистом. Я не социалист, не коммунист. Я верю в индивидуальность. Я абсолютно убежденный индивидуалист.

Я ездил по всей Индии, много лет встречался с массами народа, но я с удивлением понимал, что массы пытаются руководить мной. Вместо того чтобы учиться у меня, перенимать у меня знания, люди пытались управлять мной.

Сотни людей даже из лучших побуждений указывали мне, что я должен говорить, а о чем должен умалчивать. Их невежество достигло такой глубины, что они не понимают, что им не следует слушать меня, если они считают себя более мудрыми. Они мои последователи, но при этом дают мне советы: что говорить, а о чем помалкивать, что делать, а что обходить стороной. Люди приходят ко мне для того, чтобы преобразиться, но пытаются всеми способами преобразить меня!

Когда вы приходите к мастеру, вам нужно принять четкое решение, потому что это не обычное дело. Это великий риск, вся ваша жизнь в опасности. Итак, если вы поездите по Индии, то будете находить либо моих друзей, либо моих врагов. Вы будете видеть либо без ума влюбленных в меня, либо неистово ненавидящих меня. Иначе и быть не может. И причина проста: люди, которые сильно любят или ненавидят меня, были вынуждены принять решение.

Всю жизнь я наблюдал за тем, как люди приходили ко мне, а потом убегали. Если они видели, что их суеверия поддерживаются моими утверждениями, тогда они оставались, но как только я, по их мнению, произносил неправильные вещи (а я не поддерживаю ничьи суеверия, напротив — я развеиваю их), тогда они сразу же становились моими врагами. Когда я поддерживал их смерть, они были со мной, почитали меня, поклонялись мне. А когда я в самом деле становился их другом, здоровьем, целостностью, они становились моими врагами.

В Индии один человек написал поносящую меня книгу и послал мне сигнальный экземпляр. Я просмотрел книгу и понял, что держу в руках ерунду, вранье, ничем не аргументированные побасенки. И все же я послал ему свои благословения и попросил его напечатать мое послание на первой странице книги. Он глазам своим не поверил и долго думал, с кем связался.

Этот человек жил в Бароде, в тысяче миль от меня, но он приехал ко мне. Прежде мы никогда не видели друг друга. Он просто собирал статьи из желтой прессы, разные слухи и домысли... Из всего этого он собрал целую книгу. «Вы заглянули в мою книгу или сразу отправили мне благословения?» — спросил он.

«Я прочел ее от корки до корки, — ответил я. — Это вранье, но вы проделали такую грандиозную работу, собирая вырезки со всякой чепухой, что я решил отправить вам благословения».

«Но это так странно, — промямлил он. — Зачем мне тогда благословения? Я-то ее знаю. Даже когда я компилировал статьи, меня тошнило. Я хотел заработать денег, ведь такая книга станет бестселлером. Но после того, как я прочел ваш ответ, я понял, что мне не следовало заниматься эти проектом».

«Ну что вы! Непременно продолжайте, — стал уговаривать его я. — Пусть эта книга попадет на рынок. Соберите еще больше вранья, потому что пока я жив, обо мне будут много лгать, сплетничать. Вы всегда сможете заработать на мне деньги. Мне от вашей книги не будет никакого вреда. И вы подобрали замечательную фотографию для обложки».

«В самом деле? — изумился он. — А я думал, что вы придете в ярость при виде ее».

«С какой стати мне сердиться? — пожал я плечами. — Жизнь слишком коротка для того, чтобы тратить ее на гнев. Если мы научимся быть блаженными и благословлять, этого вполне достаточно. Решайте сами, чем вам заниматься. Вы проделали кропотливую работу, мастерски написали книгу. Правда, вы написали чушь, но представили все очень ловко. И вы посвятили целый год этой работе. Я не могу заплатить вас, но могу благословить вас».

Эту книгу в самом деле опубликовали с моими благословениями. Критики, печатавшие свои статьи в газетах, удивлялись: «Удивительно, почему Раджниш благословил эту книгу». А ведь это простое благословение снимает весь эффект книги.

На одной индийской радиостанции каждый день читали мои изречения, по десять минут каждое утро. Но они не упоминали мое имя. Они читали целые абзацы из моих книг. Люди писали мне сотни писем, в которых предупреждали меня о том, меня просто обворовывают.

«Не беспокойтесь, — успокаивал я людей. — Мое имя ничего не значит, вся суть заключается в моем послании. Эти люди трусы. Может быть, они симпатизируют мне, но все равно прислуживают правительству».

В Индии радио и телевидение принадлежат правительству. Если эти люди назовут мое имя, то потеряют работу. Разумеется, пока они в течение полугода читали мои изречения, их цитировали министры штатов, правительственные министры и премьер-министр, поскольку не знали, что эти слова имеют какое-то отношение ко мне. Но некоторые радиослушатели знали о том, что эти слова произносила не Индира Ганди. Она была здесь не при чем, мои слова просто украли и приписали ей.

Наконец, я встретил директора этой радиостанции. Он был моим поклонником. «Меня осуждают, — вздыхал он. — Мне присылают сотни писем, в которых обвиняют меня в том, что я даю в эфир изречения Раджниша, не называя при этом его имени. Но если я упомяну ваше имя, то в тот же день придется закрыть передачу. Я буду цитировать ваши изречения, пока чиновники не хватятся».

Со временем правда открылась. Передачу закрыли, а директора радиостанции уволили. «Меня выгнали из-за той программы, — сказал он мне. — Кто-то написал донос премьер-министру».

А премьер-министр сама обокрала меня. Мне прислали ее лекции. Текст ее докладов состоял сплошь из моих изречений. Там были целые абзацы, которые принадлежали мне. Но я всегда стремился распространять истину любыми способами.

Я ездил по Индии, и меня слушали тысячи людей. В городах я собирал по пятьдесят тысяч слушателей. Люди делились на две части. Одни кричали, проклиная меня, другие кричали, прославляя меня. А я тем временем говорил! А между толпами моих почитателей и недругов стояли полицейские, чтобы не дать им колотить друг друга.

Из-за шума и гама я не мог нормально работать, поэтому и перестал ездить по стране. Теперь я никуда не езжу. Люди, которые действительно интересуются истиной, должны сами приезжать ко мне.

Много лет я ездил по всей Индии и разговаривал с самыми разными людьми. Постепенно у меня стали возникать трудности. Политики испугались меня. Они не могут терпеть того, кто властен над миллионами людей. Политикам было трудно собрать даже малочисленные митинги, а я говорил перед толпой в сто или двести тысяч человек. Политики призадумались. Они полагали, что если я решу пойти в политику, то буду опасен для них.

Политики начали мешать моим встречам. Они блокировали дороги, чтобы я не мог попасть на встречу вовремя, даже пытались не выпускать меня на станции из поезда. Они собирали группы своих сторонников и не давали мне сойти с подножки поезда. Станция была конечная, и поезд не мог продолжать движение, но эти люди настаивали на том, чтобы я возвратился, чтобы я не останавливался в их городе.

Я говорил в одном городе, и вдруг отключилось электричество. Это происходило так часто, что не могло быть просто совпадением. Пятьдесят тысяч человек сидели во тьме полчаса, час, а электричество не включали. Наконец, мне пришлось сделать объявление: «Расходитесь по домам, пожалуйста. Нет смысла сидеть здесь. Я задержусь в вашем городе, чтобы вы не пропустили ни одну лекцию всей серии». А когда люди уходили, я тоже уезжал и видел, что в зале снова включили свет.

В меня бросали ботинки и камни. Я говорю, а среди толпы играет музыкальный оркестр, и никто не может расслышать мои слова. Меня дважды пытались отравить. Перед тем, как я уехал, на мою жизнь совершили покушение.

Пробужденный человек глубоко понимает человечество. Поняв себя, он понимает и горестное состояние всех людей. Он сочувствует людям, сострадает им. Он не отвечает злом на зло, поскольку, во-первых, не чувствует, что его оскорбили, а во-вторых, сочувствует вам. Он ни к кому не чувствует неприязнь.

Однажды в Бароде я говорил с большой толпой. Один человек сидел в первом ряду и из-за моих слов впал в ярость и уже не мог контролировать себя. Он бросил в меня свой ботинок. В этот момент я вспомнил, что когда-то играл в баскетбол, когда еще был студентом. Я поймал его ботинок и попросил его бросить в меня второй. Он растерялся.

«Бросайте второй ботинок! — закричал я. — Что мне делать с одним ботинком? Если вы хотите подарить мне что-то...» Он ждал. «Вы окаменели? — спросил я. — Сейчас же бросайте второй ботинок, все равно нам бессмысленно ходить в одном ботинке. А этот ботинок я вам не верну, потому что нельзя воздавать злом за зло! Прошу вас, бросьте мне второй ботинок!»

Он был потрясен, потому что сам не ожидал от себя такого поступка. Прежде всего, он был очень добропорядочным человеком, известным ученым-санскритологом, пандитом. Никто не думал, что он так поступит, но это случилось, ведь люди бессознательны. Если бы я поступил так, как он бессознательно ожидал, тогда все было бы в порядке. Но я попросил его передать мне второй ботинок, и он был потрясен и растерян.

Я сказал его соседу: «Снимите с него второй ботинок. Я не отстану от него. Мне нужен второй ботинок. Вообще-то, я собирался купить пару ботинок, а этот человек проявил неслыханную щедрость!» А ботинки были новые.

Вечером этот человек пришел ко мне. Он упал на колени и стал просить у меня прощения. «Забудьте обо всем, — махнул я рукой. — У меня нет к вам никаких претензий. Я не сердился, за что же мне прощать вас? Для того чтобы простить, сначала нужно рассердиться. А я не гневаюсь на вас. Мне понравилось это происшествие. На самом деле, получилось замечательно, потому что проснулись все, кто до того клевал носом! Про себя я отметил, что это отличная идея. Мне нужно договориться со своими последователями, чтобы они иногда бросали в меня ботинки, тогда со слушателей спадет дремота. По крайней мере, еще несколько минут были бдительны, потому что произошло происшествие! Я благодарен вам».

А он еще несколько лет писал мне письма. «Я прошу вас простить меня, — писал он. — Я будут писать вам до тех пор, пока не получу от вас прощение».

Но я отвечал ему: «Сначала мне нужно рассердиться. Если я прощу вас, то тем самым признаю, что в тот день испытывал гнев. Как я могу простить вас? Вы простите меня, потому что я не смог разгневаться на вас. Простите меня!»

Я не знаю, простил он меня или нет, но он забыл меня. Теперь он больше не пишет мне.

Все опасаются рисковать. Но не нужно бояться делать это. В опасности мысли отсутствуют. Я часто оказывался в опасности. Тысячи раз мне угрожала настоящая опасность.

Однажды я путешествовал в Раджастане. Я ехал в купе первого класса. Посреди ночи, когда я спал, на меня напал какой-то человек с кинжалом. Я открыл глаза и посмотрел на него. Он заглянул в мои глаза, детские глаза. Вы поймете, каково ему пришлось, если посмотрите в мои глаза. Он увидел во мне ребенка, остановился и передумал.

«В чем дело? — спросил я. — Почему вы не делаете то, что задумали? Я всегда осуществляю свои планы, а как же вы? Я бросаю вам вызов!»

«Вы единственный человек, который бросил мне вызов, — ответил он. — Простите меня, я не могу зарезать вас. Я хочу быть вашим учеником». И теперь он в самом деле мой ученик.

На мою жизнь часто покушались, но я никогда не чувствовал себя в опасности. Для меня не существует такого понятия, как опасность. Когда я преподавал в университете, ко мне приходили страховые агенты. Они уговаривали меня купить у них страховку. «Это глупо, — отвечал я. — Я никогда не чувствую опасность. С какой стати мне страховаться?»

«Застрахуйтесь ради своих детей», — внушали мне агенты.

«Я не женат, — отвечал я. — Вы хотите, чтобы я уподобился Иисусу? Мне нужно создать детей для вашей фирмы?»

Тридцать лет я ездил по Индии без сопровождающих, встречался с враждебно настроенными толпами народа. Но я никогда не чувствовал опасность просто потому, что если я говорю правду, то сколько времени люди будет враждебны ко мне?

Я всей душой радуюсь враждебности людей и принимаю это как вызов моей любви. Если я все равно смогу любить их, то только так познаю любовь. Если я буду любить лишь тех, кто любит меня, значит это бизнес, сделка. Если я же я буду любить и тех, кто не любит меня, кто ненавидит меня, кто хочет погубить меня, значит это подлинная, безусловная любовь, которая не делает между людьми различие.

Я принял на себя невероятно много людского гнева, причем с самого детства, потому что я по духу был мятежником. Я был непослушным и мятежным. Я докучал почти всем: родственникам, деревенским жителям, учителям, профессорам. Я надоедал всем, и мне это нравилось! Но я никогда никого не ненавидел. Даже те люди, которым я досаждал, которые мстили мне... Меня выгоняли из колледжей и университетов, но я никогда никого не ненавидел. Даже те люди, которые выгоняли меня, пользовались моей прежней любовью.

Их озадачивало это обстоятельство. Они терялись, потому что ожидали от меня гнев. Но я никогда не гневался. Я постоянно устраивал мятежи, но никогда не гневался. Я постоянно проявлял непослушание, но никогда не выказывает неуважение. Я ослушивался, сохраняя уважение! Я всегда оставался смиренным, хотя восставал, боролся, досаждал, совершал разные неприятные для людей действия, и все же оставался «искренне вашим». Люди были уверены в том, что я уважаю их.

Я испытал самые разные враждебные реакции со стороны других людей, но это не погубило мою любовь. На самом деле, моя любовь еще больше окрепла. Она стала такой сильной, что теперь ее ничто не способно поколебать. Даже если меня кто-то убьет, я умру с любовью к этому человеку.

Некоторые люди оскорбляют меня, а затем уходят. Мое сердце искреннее благодарит их за их оскорбления. Я чувствую, как моя любовь льется к ним, распространяет вокруг покой всего моего естества, и этот покой не от мира сего.

Только вообразите: тридцать лет я постоянно ездил по Индии, но в ответ в меня лишь бросали ботинки, камни и ножи. Вы не знаете индийские железные дороги, залы ожидания. Вы не знаете индийский образ жизни. Индийцы живут в грязи, не соблюдают гигиену, он они привыкли к такой жизни. Тридцать лет я страдал. Наверно, мне пришлось хуже, чем Иисусу на кресте. На кресте можно провисеть лишь несколько часов. Казнь мгновенно умертвляет человека. Но странствующий по Индии мастер — вот крест!

У меня было отменное здоровье. Прежде чем начать эти переезды, я ясно уяснил себе, что подорву свое здоровье... мне приходилось есть всякую дрянь, а в Индии рацион питания меняется через несколько миль. Мне приходилось жить в грязи, в негигиенических условиях. Мне приходилось все время быть готовым принимать все эти подарочки в виде камней, ботинок и ножей, которые в меня метали. Индия это огромная страна, почти континент. Я часто ездил в поезде.

В некоторые места Индии приходится добираться поездом двое суток. Если вы хотите говорить с людьми, то должны ездить в поезде. А если вы хотите посетить центральные регионы страны, тогда вам придется ездить в самых худших поездах. Разумеется, в поездках я подрывал свое здоровье, хотя и понимал, чем все закончится.

Но я хотел любой ценой, даже ценой своей жизни, делиться истиной с несколькими людьми, хотел воспламенить их. Мое тело может умереть от чрезмерных усилий, но я зажег несколько других тел своим пламенем, и они будут дальше распространять этот огонь по земле.

Люди постоянно говорили мне: «Ваше тело подобно мраморной статуе». Так оно и было. Я весил всего лишь сто девять фунтов, и во мне не было жира, я никогда не страдал излишним весом. Мое тело было очень крепким, как камень. Я никогда не болел и даже не знал, что такое болезнь. Но когда мое здоровье пошатнулось, я узнал, что такое головная боль, мигрень, желудочные колики. В конце концов, я приобрел диабет и астму. Теперь во мне сто тридцать один фунт веса, хотя когда-то он составлял сто девять фунтов.

Путешествуя по Индии непрерывно в течение двадцати лет, я получал много впечатлений. В Индии, восемьдесят процентов которой проживает в деревнях, бытует поверье, что если вы служите какому-нибудь святому, то приобретаете огромные заслуги. Тогда на небесах вам воздастся стократ. И не важно, хочет святой, чтобы ему служили, или нет! Мне часто приходилось выгонять людей из комнаты, потому что они хотели служить мне. «Служение» в Индии означает, что вам будут массировать ноги... «Но я хочу спать!» — возмущался я.

«Вы можете спать, но не можете запретить нам служить вам, — отвечали индийцы. — Иначе как нам получить заслуги?»

Люди навязывали мне свои услуги. Из-за таких происшествий мне пришлось выставить в ашраме охрану, потому что я устал от людей, служивших мне! Они начинали массировать мне ноги, а я кричал: «Мне не нужен массаж!» Но им было все равно, нравятся мне их услуги или нет. Посреди ночи на какой-нибудь станции в мое купе входил человек и начинал служить мне. Я крепко спал, но он будил меня. «Вы можете отдыхать, — говорил человек. — Но поезд будет стоять на станции еще целый час, поэтому я не захотел терять прекрасную возможность послужить вам». И в течение часа мне приходилось страдать! Эти люди вытворяли все, что им заблагорассудится.

Такие вещи случались очень часто. Однажды я ехал из Калькутты в Варанаси. У меня случилась лихорадка. Я сильно устал, потому что проводил недельный лагерь в Калькутте. Я просто хотел принять таблетки и уснуть, но тут в мое купе вошел человек. «Что вам нужно?» — спросил я.

«Ничего, — ответил он. — Я буду просто сидеть на полу. Я всегда хотел сидеть у ваших ног, в теперь мне представилась отличная возможность».

«Послушайте, у меня лихорадка, и я хочу спать, — сказал я ему. — Вы мешаете мне». Но он не слушал меня.

Индийцы верят в то, что духовные людей не страдают от лихорадки, не нуждаются в отдыхе и сне. Они должны быть доступны все сутки напролет всевозможным болванам. Я лег поспать после обеда в Джайпуре, и тут услышал, как кто-то ходит по крыше. Незнакомец отодрал черепицу и заглянул в комнату. «Что вы там делаете?» — спросил я.

«Ничего особенного, — ответил он. — Я никогда не видел вас так близко. На ваших собраниях толпятся пятьдесят тысяч человек. Я сижу так далеко, что не могу разглядеть ваше лицо. Вы можете отдыхать, спать, а я буду сидеть здесь».

Но садовник увидел этого человека. Он прибежал в мою комнату и стал выталкивать незнакомца. «Вы знаете этого человека?» — спросил я садовника.

«Это правительственный чиновник, — ответил садовник. — Он очень образованный».

Но в Индии люди полагают, что если вы просто лицезрите святого, то тем самым получаете большие заслуги. Каково приходится святому, не важно, это его проблемы. Как можно отдыхать и спать, если кто-то сидит у вашей головы и смотрит на вас?

Меня окружали тысяч людей все сутки напролет. Я не мог уединиться. Я говорил, и вдруг кто-то подбегал ко мне и обнимал меня за ноги. Мне приходилось прерывать лекцию...

Я не мог даже спать, потому что в комнате сидели люди. Я не мог даже есть, потому что люди заглядывали мне в рот, они принимали прасад с моей еды... Я совсем не мог есть! Они убивали меня! Люди чуть не убили меня, в любом случае они сильно подорвали мое здоровье.

Двадцать лет я жил без организации, но потом мне вообще стало невозможно говорить. Даже когда я ночью спал, в комнате сидели пятьдесят человек, в комнате сидела толпа! Даже говорить я не мог, никто не мог задавать мне вопросы. Я не мог уделять внимание отдельным людям, не мог помогать им расти, не мог делиться с ними своей радостью. Толпа была абсолютно бесполезной, потому что я не человек толпы.

По сути, моя работа ориентирована на индивидуальность, потому что только человек с яркой индивидуальностью способен расти. Толпа никогда не растет, она всегда остается одной и той же. Одинаковые люди распяли Иисуса, отравили Сократа и лишили жизни Мансура. То же самое случилось со мной. Толпа абсолютно бесполезна, она разумность в минимальной степени.

Мои лекции способны понимать только очень разумные люди, редкостные люди, наделенные исключительной индивидуальностью. Для того чтобы сделать себя доступным избранным людям, мне пришлось создать формальную организацию.

Вы спрашиваете меня, почему я перестал ездить. Во время своих поездок я пытался найти людей, которые готовы идти со мной до конца. Когда я понял, что у меня уже достаточно людей в Индии, что мне больше не нужно путешествовать, я получил возможность осесть в одном месте и позволять людям приезжать ко мне. Как только я поселился в ашраме, ко мне стали приезжать индийцы, а вслед за ними и иностранцы.

В 1970 году Раджниш пишет другу:

«Я многим своим друзьям в прошлой жизни обещал, что я передам им истину, как только достигну ее. Я сделал это, поэтому мои поездки по Индии прекратились. Разумеется, у меня есть друзья и за пределами Индии. Я создаю мост, чтобы общаться с ними. Хотя друзья не помнят о своих обещаниях... Но я должен передать то, что знаю. Теперь основную часть времени я буду жить в одном месте. Так я смогу сосредоточиться на искателях. И я стану более доступным тем людям, которые действительно нуждаются во мне. Независимо оттого, езжу я или нет, говорю или нет, это все равно для тех людей, которые готовые сопутствовать мне. Для них мои поездки продолжатся, даже если я буду сидеть на одном месте. Даже в своем безмолвии я буду говорить с ними. Если мое тело растворится в бесформенном, даже тогда люди будут получать мою поддержку. И не только сегодня, но всегда я буду показывать путь через вечный поток времени. Меня нет, лишь Бог поет свою песню через мою флейту. Да увидят это все, у кого есть глаза. Да услышат это все, у кого есть уши. Да постигнут это все, у кого есть мудрость».

Саньяса

С 26 сентября по 5 октября 1970 года Раджниш проводит лагерь медитации в Манали, в Гималаях. 26 сентября он посвящает первую группу учеников, которых называет новыми саньясинами.

Я начал посвящать людей в саньясу. Саньяса означает, что теперь они готовы слушать меня без посредников. Они хотят открыть свои сердца. В них возникло доверие. Я выделял людей и посвящал всех в саньясу, чтобы узнать, кто же из них мои люди. Я начал давать людям имена, чтобы запоминать их, потому что мне трудно помнить странные имена со всего света. Я преследовал простую цель: запоминать людей через новые имена. В ином случае я ни за что не смог бы никого запомнить. Теперь у меня люди почти из всех стран, они говорят на всех языках мира. Я не в силах запомнить их первоначальные имена.

Но когда я даю вам имя, дело принимает совсем другой оборот. Когда я даю вам имя, то придумываю его с оглядкой на некоторые ваши качества, которые я вижу в вас. В новом имени есть ваша характеристика. Вы объединяетесь со своим именем.

Когда моя мать пришла ко мне за посвящением, я коснулся ее ног, потому что она оказалась редкостной матерью. Матери очень трудно поклониться собственному сыну. Ей почти невозможно коснуться ног своего сына, для этого нужно великое мужество. Нужно рискнуть отказаться от своего эго. Я коснулся ее ног, потому что она моя мать, а также потому, что она набралась смелости! Я коснулся ее ног, потому что был очень счастлив. Такие редкие минуты случаются очень редко. И я поклонился ей еще по одной причине: после посвящения она уже не будет моей матерью, а я не буду ее сыном. Эту страницу жизни нужно закрыть как можно красивее.

Она сделала решительный шаг. Она всегда считала меня своим сыном. А теперь все изменилось. Она решила стать моей ученицей, захотела принять меня как своего мастера. До сих пор она давала мне советы, а теперь это было невозможно. Теперь я стал наставлять ее, давать ей советы. Я велел ей делать то и это. Ситуация радикально переменилась.

Моя мать рискнула принять у меня посвящение.

Я уважаю ее мужество и бескорыстие. И нужно было закрыть страницу жизни красиво. Пришла последняя минута, когда я был ей сыном, в ее сознании это останется навсегда. В тот миг все узы разрушились. Начали отношения иного рода. Я коснулся ее ног не только потому, что она моя мать, но и потому, что ей хватило смелости, мужества. Она отбросила свое эго.

Нет ничего особенного в том, чтобы быть матерью. Каждая женщина рожает детей, как и животные. Но быть матерью и при этом обладать мужеством слушать собственного сына — вот нечто особенное, редкостное. В этом смысле моя семья редкостная. Отец, мать, мои братья и дяди — все они моя семья.

Для это необходимо мужество. Они сделали важный шаг.

Когда я уволился из университета и создал движение саньясы, случилась грандиозная перемена. От моей затеи мне были только неприятности. Никто из моих коллег (преподавателей, с которыми я работал много лет) даже не приходил проведать меня. Одни стали индуистами, другие — мусульманами, третьи — джайнами, а я оказался мятежным духом. Я никому не принадлежал.

Люди, которые когда-то приходили ко мне (я обучал все той же медитации), стали противодействовать мне, потому что я задел их религию, традицию, церковь. Они даже не поняли, что я делаю то же самое. Если мои люди начали носить оранжевые робы, это еще не значит, что мое учение переменилось. Я просто хотел придать своим людям некий образ, чтобы их узнавали повсюду в мире.

Но они перестали приходить. И не только учителя, но и студенты, которые любили меня. Потом я понял, что наша любовь, уважение, дружба — все это столь поверхностно, что стоит пальцем задеть традицию, обычаи, древние верования, и вся любовь, дружба тотчас же испаряется.

Вы удивитесь тому, что даже тот друг, который подарил мне коттедж и построил для меня мраморный дворец, написал мне письмо и послал его мне через своего управляющего (сам он не показался мне на глаза). В этом письме он уведомил меня о том, что я не принадлежу никакому древнему пути, поэтому он запрещает мне использовать его храм для моей школы медитации... как будто старье со временем само собой превращается в золото. Скорее всего, чем старее вещь, тем больше в ней гнили.

А я послал ему такое письмо: «Я покину твой дом и твой храм, поступай с ними как угодно. Но я с рассветом, а не с закатом. И я хочу, чтобы весь мир был с новизной, а не со старьем».

Истина всегда тянется к свежему, молодому и невинному. Она умирает от эрудированности, учености, лукавости, так называемой умудренности. А по сути, это глупость.

Саньяса это решимость, которая приносит результаты. Она благотворна. Люди спрашивают меня, что произойдет, когда они наденут оранжевые робы. Я отвечаю им: «Если вы полагаете, что ничто не произойдет, тогда поносите робу три месяца».

«Над нами станут насмехаться», — говорят они.

«Конечно, — отвечаю я. — Но если вы сможете три месяца терпеть их насмешки с холодным умом, тогда в вас произойдут разительные перемены. Не обращайте внимание на насмешки людей. Вы положили начало своему преображению».

«А что изменится внутри из-за внешних перемен? — интересуются люди. — Покажите нам внутреннее преображение».

Я отвечаю им: «У вас нет мужества даже для того, чтобы преобразить внешнюю жизнь, а вы осмеливаетесь говорить о внутреннем преображении? Вы начинаете умирать лишь оттого, что меняете одежду. Если же я стану менять вашу кожу, вам придется поистине туго. И вы еще говорите о внутреннем преображении?» Но мы искусно обманываем себя. А тот, кто обманывает себя, никогда не сможет стать религиозным.

Запомните, что человек, который обманывает других, может стать религиозным, но тот, обманывает себя, никогда не станет религиозным, потому что он не способен преобразиться.

В наше время в разных странах, а особенно в Индии, где монахи разных религий одеты одинаково, возникает путаница. Мои саньясины гуляют за руку с подружками, и индийцы потрясены. Разве это саньясины?

Один мой саньясин, который живет недалеко от Бомбея и каждый день ездит в тот город и обратно, принял саньясу. На второй или третий день он пришел ко мне и сказал: «Вам придется дать саньясу и моей жене».

«Почему?» — спросил я.

«Как почему? — воскликнул он. — Меня убьют! Вчера меня схватили на вокзале. Вокруг меня собралась толпа. Люди утверждали, что саньясин сбежал с чужой женой. Они не понимали, как у саньясина может быть жена. Я изо всех сил пытался объяснить им, что это саньяса нового типа, а они отвечали, что саньяса одна. Они заявили, что мне все равно не удастся обмануть их. И они потащили меня в полицейский участок. На само счастье, инспектор знал меня. Он подтвердил, что я шел со своей женой, и добавил, что моя саньяса абсолютно несерьезна. Дайте саньясу и моей жене, чтобы у нас не было трудностей, ведь нас могут схватить где угодно. Мне повезло, что меня схватили недалеко от моего дома, поэтому местный инспектор узнал меня».

Я посвятил в саньясу и его жену. Спустя два или три дня он снова пришел с женой. «Дайте саньясу и моему сыну, — попросил он. — Вчера в поезде нас снова схватили».

Не секрет, что кое-где, а в Индии особенно часто, многие люди крадут детей. Потом они уродуют детей, ослепляют и заставляют просить милостыню. Все, что ребенок собирает, отправляется прямо в кошель грязного коммерсанта. В современной Индии попрошайничество стало довольно странным явлением. Слепец, которому вы даете деньги, все равно ими не воспользуется. Его только немного покормят, чтобы он не умер с голоду. Все деньги загребет начальник, возглавляющий фабрику, на которой уродуют детей.

Итак, этот саньясин жаловался: «Люди поймали нас и сказали, что мы украли чужого ребенка! Мы тщетно пытались доказать им, что это наш ребенок. Люди не верили нам и утверждали, что саньясины должны блюсти целибат. И еще они говорили, что я веду себя скверно, взяв себе в попутчицы саньясинку, поскольку правила предписывают раздельное странствие саньясинов и саньясинок. Они обвинили меня в том, что я неправомерно еду с женщиной, а также прихватил с собой чужого ребенка. Нам пришлось туго. Мой ребенок сказал, что он едет с отцом и матерью, что его никто не крал. Только тогда нас отпустили. Дайте и ему саньясу, чтобы нас оставили в покое».

Я хотел полностью стереть старую идею о серьезности, которая господствовала над саньясой на протяжении многих тысяч лет. Нужно полностью сменить акцент саньясы. Она должна стать не отречением, а ликованием.

Ко мне часто приходил один профессор. Он был моим коллегой по университету. «Я хочу стать саньясином», — как-то раз сказал он. Этот человек был очарован атмосферой нашего ашрама. Но он признался: «Я боюсь того, что после того, как стану саньясином, не смогу посещать пивную, а вы знаете, что я люблю пропустить стаканчик виски. Если я надену робу саньясина и зайду в пивную, то алкоголики сочтут меня чудаком и высмеют».

«Ну и что? — пожал я плечами. — Все равно пейте виски. Станьте саньясином и посмотрите, что будет».

Он стал саньясином, а на второй день пришел ко мне и пожаловался: «У меня от вас одни неприятности. Я-то думал, что мне трудно придется только в пивной, а оказалось, что мне везде плохо. Жена кланяется мне! Она называет меня духовным человеком. Теперь я вообще не могу никак общаться с ней. Мне остается лишь благословлять ее».

Тут он впал в ярость и заорал: «Вы наверняка знали, каково мне придется, и все же дали мне посвящение! А я еще считал вас своим другом. Вчера поздно вечером я проскользнул в пивную, потому что думал, что все посетители уже успели разойтись по домам. Но бармен-то был на месте. Вот он и хлопнулся передо мной на колени с криками: "Я узрел святого!" Мне хочется придушить вас!»

«Вы странный человек, — опешил я. — Вы же сами умоляли меня дать вам посвящение. Разумеется, саньяса приносит вам неприятности, но если вы немного потерпите, тогда она принесет вам и блаженство, восторг, а это гораздо важнее отношения жены, бармена и приятелей».

«Мне придется терпеть, потому что я не могу возвратиться, — вздохнул он. — Если я откажусь от саньясу, меня засмеют».

Однажды в один мой лагерь в Махабалешваре приехал важный политик. В Индии его считали отцом индийского парламента, потому что он оставался его членов на протяжении полувека. Первый день он приглядывался. Вечером он подошел ко мне и сказал: «Меня все устраивает, кроме одной вещи, которая меня обижает. Я видел, как четверо ваших саньясинов играли в карты. Разве саньясин может играть в карты?»

У него и в самом деле был обиженный вид, я понимаю его беспокойство. От саньясинов не ждут игривости. Они должны быть серьезными, унылыми. Никто не ожидает, что саньясины станут смеяться, и уж тем более, что они станут играть в карты. «А что в этом дурного? — недоумевал я. Если им нравится играть в карты, они могут делать это, нужно лишь сохранять при этом созерцательное умонастроение». И этот политик тотчас же уехал из лагеря. Он рассердился, так как не мог принять тот факт, что игра в карты может стать медитацией. Но всякая медитация это не более, чем игра в карты. Медитация означает игривость, это не серьезное явление. Но политик был серьезным человеком. Ему исполнилось семьдесят пять лет, смерть была уже не за горами. Он хотел получить гарантии безопасного существования за рубежом смерти. До сих пор по жизни ему сопутствовал успех, а теперь он хотел преуспеть и в мире ином, он не мог позволить себе легкомысленность. У него было мало времени, а время, как известно, это деньги. Время бежит очень быстро, он приехал ко мне для того, чтобы научиться достигать успеха в загробной жизни. Он не понимал, что другой мир не отделен от этого. Другой мир это составляющая этого мира. И мир иной становится доступным несерьезным людям.

Мои саньясины жутко досаждают Кришнамурти. Куда бы он ни поехал, повсюду в мире мои саньясины сидят в первом ряду. Стоит Кришнамурти увидеть оранжевые робы и малы, как он сбивается с толку. Он забывает, на какую тему собирался говорить. Потом он начинает критиковать меня, моих саньясинов, четки, ученичество и мастеров.

В Бомбее многие мои саньясины спрашивали меня, что им делать. «Садитесь в первый ряд, — отвечал я им. — Вам ничего не нужно делать. Просто улыбайтесь и веселитесь». И чем больше они веселились, тем чаще Кришнамурти бил себя по голове, он выходил из себя от негодования. Он забывал о всякой осознанности. Кришнамурти вел себя как бык, когда перед ним машут красной тяпкой. Бык сходит с ума. Мне кажется, что в своей прошлой жизни Кришнамурти был быком.

Международное движение новой саньясы

Новая саньяса получила характер всемирного движения. Раджниш назначает президентов, вице-президентов и секретарей континентов, стран и индийских провинций.

Саньясин это не член какой-то группы. Это вам не какой-то клуб по интересам! Саньясин настроен прямо на меня. Это любовный роман, даже не супружеский брак. Это именно любовный роман, причем очень тонкий. Организация, которую вы видите, искусственна, чтобы облегчить вам жизнь.

По моему мнению, в будущем понадобятся религиозные люди, а не религиозные организации. До тех пор пока мы не распустим все организации, не случится духовный взрыв, о котором вы говорите. Его невозможно вызвать, он может случиться лишь сам. Но мы можем помочь ему произойти, не поддаваясь идеологиям. Каждая идеология хороша, когда она только зарождается, но постепенно ей приходится принимать компромиссные решения ради сохранения организации.

Рано или поздно средство неминуемо становится целью. Вы начинаете организовывать что-то ради идеологии, но в конечном итоге идеология начинает существовать ради организации. И организация становится более важной. Вы вынуждены идти на компромисс ради блага организации. В конце концов эта идея умирает, и остается лишь церковь.

На свете так много церквей, что нет никакой нужды в новых церквях. Я против церквей. По сути, я против самого духа миссионерства. Я так понимаю: если я слишком озабочен тем, чтобы изменить вас, то уже тем самым проявляю насилие. А насилие, проявляемое с благими намерениями, опаснее обычного насилия. Все так называемые махатмы очень насильственны. Они не позволяют вам быть самими собой.

Что же не делать? Вот настоящий вопрос. Я чувствую, что можно что-то предпринять, чтобы нужно многое сделать, но все нужно исполнить таким образом, чтобы не испортилось высокое качество явления. Если качество изменится, тогда я всецело за качество, а не за предприятие.

Я живу без всяких планов и никогда не разочаровываюсь. Нет и разговора о разочаровании, поэтому я всегда успешен. Я не могу потерпеть неудачу, потому что у меня нет плана, на фоне которого я могу делать расчеты.

На самом деле, не бывает ни успеха, ни неудачи. Такие вещи обязаны наши представлениям и планам. Если вам не удается реализовать свой план, вы чувствуете разочарование, ведь ваше эго задето. Если вы преуспеваете, тогда ваше эго укрепляется и планирует еще активнее, и так без конца, вызывая постоянное напряжение и загруженность ума. Эго все время боится жизни. Мы никогда не знаем, что произойдет в нашей жизни, поэтому планируем что-то ради своей безопасности. Но жизнь то и дело нарушает наши планы, поскольку мы не цельны. Мы всего лишь незначительная, крохотная часть бесконечного существования.

Если вы начали планировать, то сразу же принимаетесь сопоставлять и сравнивать. Сомнения и страхи хватаются за вас. Достигну ли я успеха? Возможно ли это? Что произойдет? Что скажут люди? Если вы начали планировать, значит семена разочарования уже пустили корни. Теперь возникнет тревога. Мы составляем планы для того, чтобы освободиться от тревоги, по сам план создает тревогу. Мы беспокоимся из-за своих планов, надежд и ожиданий.

Поэтому ничего не планируйте, а просто живите. Вы же не планируете свое дыхание, а просто беспрестанно дышите. Живите легко. Все, что приходит легко, становится божественным. Но ничто из того, что приходит через усилия, не сможет стать божественным, потому что божественность не ведает усилий и напряжения! По сути, это приходит все время. И пусть приходит! просто освободитесь от себя и узрите. Что-то будет происходить. Вы окажетесь посреди движения, но тревоги не будет. Ваш ум не будет приносить вам неприятности. Если что-то произойдет, значит так тому и быть. Если же ничего не произойдет, ничего страшного. Все благостно, когда ум ничего не планирует, а принимает жизнь в ее естественном качестве.

Только тогда медитация может случиться, в ином случае ничего такого не будет. Медитация это не серьезное занятие, ее нельзя делать бизнесом. Если же вы все-таки сделаете ее бизнесом, то не сможете помочь другим людям развивать медитацию. Скорее всего, вы погубите собственную медитацию, потому что она станет для вас тяжким бременем.

Поезжайте домой без всяких планов. Не планируйте даже ничего не планировать, потому что это то же самое. Вообще не думайте о том, чем станете заниматься, когда возвратитесь домой. Просто будьте там. Само ваше присутствие начнет работать. Только тогда станет совершаться моя работа. Если вы станете планировать, тогда эта работа вовсе не будет принадлежать мне. Вы будете просто вводить в заблуждение себя и окружающих. Вы не сможете помочь другим людям медитировать, если сами будете напряжены. Вы не сможете помочь им! От вас будет какой-то толк только в том случае, если избавитесь от всех планов.

Просто уезжайте. Садитесь, медитируйте и смотрите, что происходит. Жизнь будет складываться сама собой.

Смерть Нани, бабушки Раджниша

7 октября 1970 года Раджниш мчится к смертному одру Нани. Он в последний раз приехал в Гадарвару. Раджниш перевозит свою библиотеку из Джабалпура в Бомбей.

Моя бабушка была права, когда говорила, что у меня не будет друзей... но только до того момента, как я начал посвящать людей в саньясу. Она пережила на несколько дней знаменательную дату, когда я дал саньясу первой группе в Гималаях. Я старательно выбрал самое красивое место в Гималаях, Кулу Манали, которое переводится как долина богов. Разумеется, это долина богов. Она столь прекрасна, что в это трудно поверить, даже когда стоишь в самой долине. Она неправдоподобно красива. Я выбрал Кулу Манали для того, чтобы дать посвящение своим первым саньясинам, которых было двадцать один человек.

Я сделал это всего лишь за несколько дней до смерти своей бабушки. Вообще-то, мне хочется называть своей матерью. А что я могу поделать? Всю жизнь я называл ее матерью и пытался исправиться, но так и не смог...

Я хотел дать посвящение и своей бабушке, но она жила в деревне Гадарвара. Я даже пытался связаться с ней, но от Кулу Манали до Гадарвары примерно две тысячи миль.

Моя бабушка дожила до восьмидесяти лет и пребывала в отменном здоровье. И даже тогда никто не ожидал, что она умрет. Я обещал ей приехать на ее похороны и больше никогда не показываться в семье. Она умерла, и я выполнил свое обещание.

Я впервые рассказываю о своей бабушке. Моя Нани стала моей первой ученицей. Я преподал ей простой урок. Я научил свою бабушку быть безмолвной, переживать в себе то, что всегда исследовало, но никогда не исследовалось, познавать познающего и забывать известное.

Мой метод так же прост, как методы Лао-Цзы, Чжуан-Цзы, Христа, Моисея, Заратустры... потому что только различаются лишь имена, а способ один. Различаются только странники, а странствие одно. Истина, процесс очень прост.

Мне повезло, поскольку моей первой ученицей стала моя бабушка. Я больше никогда не встречал таких простых людей. Я видел очень много простых людей, которые почти достигали ее уровня простоты, но глубина ее простоты была столь велика, что никто не смог превзойти ее, даже мой отец. Он был простым, совершенно простым и глубоким человеком, но с ней ему не сравниться. Простите за такие слова, но ему далеко до моей бабушки, а моя мать еще дальше. У нее нет простоты даже моего отца.

Вы удивитесь, узнав о том, что моя Нани была не только моим первым учеником, но и моим первым просветленным учеником. Она достигла просветления задолго до того, как я начал посвящать людей в саньясу. Она никогда не была саньясинкой.

Бабушка Нани умерла в 1970 году, в тот год, когда я начал посвящать людей в саньясу. Она услышала о моем движении, когда лежала на смертном одре. Сам я не слышал ее отзывы, но мой брат сказал, что она сказала кое-что, и ей казалось, будто она говорит со мной. Вот ее слова: «Раджа, ты основал движение саньясы, но уже слишком поздно. Я не могу быть твоей саньясинкой, потому что еще прежде, чем ты успеешь доехать до меня, я уже оставлю это тело, но пусть тебе передадут, что я хотела стать твоей саньясинкой».

Она умерла прежде, чем я приехал к ней, на двенадцать часов раньше. Мне пришлось долго добираться из Бомбея в ее маленькую деревню, но она настаивала на том, что никто не должен касаться ее тела до моего приезда, что следует поступить так, как я скажу. Если я распоряжусь сжечь ее тело, так и нужно поступить, а если я хочу сделать что-то другое, значит так тому и быть.

И я не поверили своим глазам. Ей было восемьдесят лет, но она казалась молодой. Она умерла двенадцать часов назад, но на ее теле еще не было никаких признаков разложения. «Нани, я приехал, — сказал я. — Мне известно, что на этот раз ты не сможешь ответить мне. Я говорю это тебе только для того, чтобы ты слышала меня. Тебе не нужно ничего отвечать».

И неожиданно случилось чудо! В комнате присутствовал не только я, но и мой отец, вся моя родня. Туда набились соседи. И все люди увидели, как из ее левого глаза скатилась слеза, и это спустя двенадцать часов!

Врачи объявили ее мертвой, а мертвецы не плачут. Даже живой человек редко плачет, что же говорить о мертвеце? Но из ее глаза скатилась слеза. Я воспринял ее как ответ. Чего же еще мне было ожидать? Я развел для нее погребальный костер, согласно ее последней воле. Я не хотел делать это даже для тела отца.

В Индии есть жесткое правило, согласно которому зажигать погребальный костер отца должен самый старший сын. Я не стал зажигать его. Что касается тела моего отца, то я даже не пошел на церемонию погребения. В последний раз я ходил на погребение, когда умерла моя бабушка Нани.

В тот день я сказал отцу: «Послушай, отец, я не смогу пойти на твое погребение».

«Что за чушь ты несешь? — возмутился он. — Я еще жив!»

«Я и сам понимаю это, — согласился я. — Но сколько еще лет ты проживешь? Еще несколько дней назад была жива бабушка Нани, а завтра ты также можешь умереть. Я не хочу ходить на похороны. И я торжественно заявляю, что решил больше никогда не посещать ничьи похороны после погребения моей Нани. Прости же меня. Я не приду на твое погребение. Разумеется, тогда тебя уже не будет, поэтому я прошу у тебя прощения сегодня».

Он понял меня, хотя и был, конечно же, слегка потрясен. И все же он сказал: «Ладно, это твое решение. Но кто в таком случае подожжет мой костер?»

В Индии это очень важный вопрос. Погребальный костер отца поджигает старший сын. «Ты же знаешь, что я бродяга, — сказал я. — У меня ничего нет».

Я не мог пойти на погребение отца, но я заранее попросил у него прощение, задолго до его смерти, на погребении моей Нани. Она не была саньясинкой, но все равно была духовным человеком, просто я не дал ей имя. Она умерла в оранжевой робе. Я не просил ее носить оранжевую робу, но в тот день, когда Нани достигла просветления, она перестала носить одежду белого цвета.

В Индии вдова носит одежду белого цвета. Почему только вдова? Чтобы она не казалась красивой — вот простая логика. И ей приходится брить голову! Поглядите, какие гады! Чтобы придать женщине отталкивающий вид, священники позволяют ей носить одежду только белого цвета. Они отнимают у вдовы всю радугу. Она не имеет права появляться на праздниках, даже на свадьбе сына или дочери! Для нее запрещен любой праздник.

В тот день, когда моя Нани стала просветленной, я сделал запись. Эта дата — 16 января 1967 года. Я решительно заявляю, что она стала моей первой саньясинкой. Мало того, она стала моей первой просветленной саньясинкой.

Я больше не видел такой красивой женщины, как Нани. Я сам влюбился в нее и любил ее всю жизнь. Когда она умерла в возрасте восьмидесяти лет, я бросился домой и нашел ее бездыханной на смертном одре. Родственники ждали меня, поскольку она велела сжечь ее тело только после того, как я приеду. Она настояла на том, чтобы именно я поднес пылающий факел к ее костру. Поэтому все ждали меня. Я подошел к ней и открыл ее лицо. Она была поистине прекрасной, даже более прекрасной, чем когда-либо, потому что она была безмятежна. В ней не было даже суеты дыхания, жизни. Она стала просто присутствием.

Поднести факел к костру оказалось самым трудным делом моей жизни. Мне казалось, что я поджигаю одну из самых красивых картин Леонардо или Ван Гога. Разумеется, для меня она была ценнее Мона Лизы и Клеопатры. И это не преувеличение.

Все, что я считаю прекрасным, как-то связано с ней. Она помогла мне стать кем, кого вы видите перед собой.

Даже в смерти она была прекрасна. Я не мог поверить в то, что она мертва. Неожиданно все статуи Каджурахо ожили для меня. В ее безжизненном теле я увидел всю философию Каджурахо. После ее погребения я снова поехал в Каджурахо. Это был единственный способ засвидетельствовать ей свое почтение. На этот раз Каджурахо стал еще более прекрасным, чем прежде, потому что во всех его статуях я видел только Нани...

Одно только слово «Каджурахо» вызывает во мне радость. Мне кажется, что этот город спустился с небес на землю. Если вы увидели Каджурахо в ночь полнолуния, значит увидели все, что только стоит увидеть. Моя бабушка родилась там. Неудивительно, что она была красивой женщиной, мужественной и одновременно опасной. У нее была смелость. Моя мать не напоминает ее, и очень жаль. В моей матери вы не найдете моей бабушки. Нани была очень мужественной женщиной, и она вселяла в меня мужество на все мои поступки, на абсолютно все мои поступки.

Переезд в квартиру в Вудленде

8 декабря 1970 года Раджниш переезжает в квартиру в Вудленде, в которой живет до марта 1974 года. Теперь он получает возможность работать ближе с учениками. Он дает частные интервью и читает лекции, которые часто сопровождаются десятиминутными киртаном и медитациями.

В Вудленде, что в Бомбее, я постоянно давал саньясу людям наедине в своей комнате.

Вы говорите: «Когда я впервые встретился с вами в Вудленде, то встал с коврика и пошел на улицу, но открыл не дверь комнаты, а дверь туалета». Такие вещи происходили не только с вами, но и со многими другими людьми, потому что в Вудленде, где я жил, двери комнаты и туалета были абсолютно одинаковыми. Люди, которые приходили ко мне впервые, часто ошибались. Каждый второй посетитель, уходя от меня, попадал в туалет, меня это очень потешало. Около меня был дистанционный электрический блокиратор обоих дверей. Как только человек заходил в туалет, я сразу же запирал дверь...

Такое зрелище в самом деле было очень потешным, потому что люди выходили из туалета очень смущенные, с опрокинутыми лицами. Они бродили по комнате, среди множества роб и, наконец, в сильной растерянности выбирались на улицу. Что случилось? Им казалось, что оба раза они выходили из одной двери.

Уже на улице они начинали понимать, что в комнате были две совершенно одинаковые двери.

В комнате была еще одна дверь, она вела в ванную комнату. Иногда человек выходил из туалета, пропускал вторую дверь (ум склонен бросаться в крайности) и направлялся к третьей двери, а она вела в ванную комнату. Люди, попадавшие в мою ванную комнату, тратили больше времени для того, чтобы выбраться наружу, потому что в ванной комнате была еще одна дверь, которая вела в сауну.

Распахивая все эти двери, люди обалдевали и спрашивали: «Что случилось с дверью, через которую я вошел сюда?» А я отвечал: «Всегда помните о золотой середине, о средней двери».

Это верно не только для дверей, но и для всей жизни. Никогда не бросайтесь в крайности. Всегда находите золотую середину. В крайностях бывает лишь полуправда, и только посредине вы найдете цельную, полную правду.

Что бы вы ни делали, если вам нравится ваше занятие, оно никогда не будет скучно повторяться. Если вы любите то, что делаете, то не будете скучать. Но вы не любите свою работу.

Я разговариваю с вами каждый день. Иногда некоторые люди сочувственно говорят мне: «Вы целый день сидите в комнате и даже не смотрите в окно. Разве вам не скучно?» А я пребываю с самим собой — с какой стати мне скучать? Они спрашивают: «Разве вам не скучно сидеть в одиночестве?»

Если бы я ненавидел себя, то скучал бы, потому что невозможно жить с человеком, которого ненавидишь. Вы скучаете наедине с собой, вы не в силах оставаться в одиночестве. Стоит вам посидеть несколько минут в одиночестве, и вы начинаете ерзать, елозить, вам становится очень неуютно. Вы стремитесь встретиться с кем-нибудь, потому что не можете остаться с собой. С самим собой вам скучно. Вы не можете смотреть на свое лицо. Вы не можете коснуться с любовью своей руки, это немыслимо.

Люди спрашивают меня (лишь оттого, что сами скучают наедине с собой): «Разве вы иногда не выходите?» В том нет никакой потребности. Иногда они спрашивают меня: «К вам приходят люди с одними и теми же трудностями. Неужели вам не скучно?»

У всех людей одинаковые трудности... Вы так банальны, что не можете даже придумать оригинальную трудность. У всех людей одинаковые проблемы. Люди спрашивают меня о любви, сексе, душевном покое, смущении или еще чем-то (психологии, патологии), но людей можно легко поместить в семь категорий. У вас семь главных вопросов, которые вы то и дело задаете мне. Поэтому меня спрашивают: «Разве вам не скучно?»

Мне никогда не скучно, потому что для меня каждый человек уникален. Трудность, которую мне принесли, все же отличается от других, потому что ситуация другая, характер человека иной. Вы приходите с трудностями в любви, и еще кто-нибудь приходит с такими же трудностями. Вроде бы трудности одинаковые, он это не так, потому что два человека различаются и тем самым меняют качество трудности.

Итак, если вы решите помещать трудности по категориям, то насчитаете всего семь категорий. Но я никогда этого не делаю. Каждый человек настолько уникален, что его ни с кем не сравнишь. Категории не получаются. Но в таком случае нужно иметь очень острую осознанность, чтобы проникать в самый корень, где проявляется уникальность человека. А вообще-то, внешне все люди похожие.

Внешне люди очень похожи, у них одинаковые трудности, но если вы проникнете поглубже, если вы будете бдительны и готовы отправиться вместе с человеком в глубокую суть его бытия, то чем глубже вы будете погружаться, тем более оригинальное, индивидуальное и уникальное явление будете видеть. Если вы увидите самый центр, тогда сидящий перед вами человек уже никогда не будет прежним. Он уникален. Таинство, которое охватывает вас, лучится от уникального человека.

Ничто не повторяется, если вы умеете, проникать в суть вещей, если умеете быть любящим и бдительным. В ином случае все повторяется. Вам скучно, потому что ваше сознание порождает скуку. Измените сознание, и тогда скука исчезнет. Но если вы будете постоянно менять предметы, то все равно по сути ничего не измените.

Я говорил на собраниях самого разного толка. Я говорил перед толпами, в которых меня слушали все люди, но между ними не было внутреннего общения. Поэтому я все равно как говорил с одним единственным человеком. Возможно, передо мной было десять тысяч человек, и тем не менее я говорил лишь с одним человеком, потому что каждый человек одинок, и между людьми нет связи. И я понял, что такой метод не подойдет.

Потом я начал создавать семью. Теперь, когда я говорю с вами, я обращаюсь не к одному человеку, а к семье. И я ясно вижу, что какой-то человек возносится, и в этот самый миг вся группа ощущает его вибрации. Один человек улыбается, и сразу все люди улыбаются. Пульсация одной улыбки достигает всех людей. Я вижу, что если среди нас сидит не саньясин, он становится препятствием. Он преграждает движение потока. Он не часть целого.

Итак, теперь все будет совсем иначе. Таков характер саньясы, но человек становится осознанным не сразу, а постепенно.

Посвящение Вивек

Вивек принимает саньясу в 1971 году и помогает Раджнишу с 1973 года и до самой своей смерти.

В молодости у меня была девушка, но она умерла. Перед смертью она обещала мне возвратиться и выполнила свое обещание. Ее звали Шаши. Она умерла в 1947 году. Моя Шаши была дочерью врача в моей деревне, доктора Шармы. Теперь и его уже нет в живых. Шаши возвратилась как Вивек, чтобы заботиться обо мне. Вивек не может помнить об этом. Я называл Шаши Гудией, так же я зову Вивек, для цельности процесса.

Жизнь это великая драма, замечательный спектакль, который переходит из одной жизни в другую.

Вчера утром пришла девушка, и я посоветовал ей принять саньясу. Она замешкалась и попросила у меня время, чтобы подумать и принять решение, хотя бы два дня. «Кто знает, что случится через два дня? — сказал я. — Вы просите очень много... Примите саньясу сегодня, прямо сейчас».

Но она оказалась нерешительной, поэтому я дал ей два дня. На следующее утро она пришла и приняла посвящение. Ей было достаточно и одного дня. «Вы просили два дня. Почему же вы пришли так скоро?» — спросил я.

«Я неожиданно проснулась в три часа ночи, что-то глубоко во мне призвало меня принять саньясу».

Решение Вивек приняла не в сознании, а в глубинных слоях ума. Но как только она вступила в комнату, я сразу же узнал ее. Я был знаком с умом, который она узнала спустя двадцать часов.

Итак, когда я советую принять какому-то человеку саньясу, на то есть много причин. Он уже был саньясином либо в прошлой жизни, либо где-то в череде предыдущих рождений.

Вчера я дал ей другое имя, но сегодня мне пришлось изменить его, потому что я дал ей имя в ее нерешительности. Теперь я даю ей другое имя, которое поможет ей. Когда она пришла сегодня утром, то приняла решение сама. Первое имя больше не нужно. И тогда я назвал ее Ма Йога Вивек, потому что решение пришло через ее вивек, то есть осознанность, сознание.

Библиотека

Раджниш перевозит свою обширную библиотеку из Джабалпура в квартиру в Вудленде. Друзья продолжают присылать ему книги, и теперь он получает самые последние западные книги по религии, мистицизму, науке, социологии, психиатрии, терапии, а также книги юмористического и иного содержания. Во время чтения лекций Раджниш часто ссылается на прочтенные книги.

Когда вы смотрите, то излучаете определенный заряд энергии. Ждите, будьте безмолвны, позвольте энергии возвратиться. И вы удивитесь, поскольку если энергия будет возвращаться, тогда вы никогда не будете чувствовать усталость. Поступайте так. Завтра же утром проведите эксперимент. Будьте безмолвны. Молча смотрите на вещь, но не думайте о ней. Терпеливо ждите того самого мига, когда энергия возвратится к вам. Таким образом, вы восстановите свои силы.

Люди постоянно спрашивают меня... Я много читаю, поэтому люди интересуются: «У вас до сих пор хорошее зрение? Наверно, вам уже давно пора носить очки».

Вы можете читать, но если вы читаете текст, не думая, тогда энергия возвращается к вам. Она никогда не тратится впустую. Вы никогда не устаете. Всю жизнь я читал по двенадцать часов в день, иногда даже по восемнадцать часов, но у меня никогда не болели глаза. Когда мыслей нет, энергия возвращается, поскольку нет препятствия.

И если вы принимаете обратно энергию, она восстанавливает ваши силы. Вместо того чтобы уставать, ваши глаза будут расслабляться, оживляться и набирать силу.

Я прочел книгу об экспериментах Нейла, которые он проводил в своей школе в Саммерхилле. Он создал новую школу, в которой царила полная свобода. Он был директором, но никакой дисциплины там не было.

Я читал о Бертране Расселе. Он говорит: «Умом я понимаю, что Будда величественнее Иисуса, но в глубине души не могу поверить в это, так как для меня Иисус величественнее Будды».

Раджниш принимает имя Бхагван

В мае 1971 года Раджниш меняет свое имя с Ачарьи Шри Раджниша на Бхагвана Шри Раджниша. Тогда же он впервые публично заявляет о своем просветлении.

Многие люди спрашивают меня, почему я молчал о том, что стал просветленным в 1953 году. Почти двадцать лет я никогда никому не говорил об этом, пока люди сами не стали задавать мне вопросы об этом. Они говорили: «Мы чувствуем, что с тобой что-то произошло. Мы не знаем, что это такое, но нам ясно, что с тобой явно что-то случилось. Ты уже не такой, какие мы. И ты что-то скрываешь от нас».

На протяжении двадцати лет этот вопрос мне задали не больше десяти человек, но я не стал им ничего отвечать, потому что видел, что их интерес не совсем искренний. Когда же я ощутил в них жажду знания, то сначала взял с них клятву о молчании, и все они сдержали ее. Теперь все эти люди мои саньясины, но все они молчали. «Ждите, — говорил я. — Подождите нужный миг. Только тогда я сделаю заявление».

Я многому научился у предыдущих Будд. Если бы Иисус молчал о том, что он божий сын, то принес бы гораздо больше пользы человечеству. Я решил, что до тех пор, пока не перестану ездить по стране, я не сделаю никакого заявления, иначе меня просто убили бы, и никто из вас не приехал бы сюда.

Как только я перестал ездить, выступать перед толпами, перебираться из одного города в другой... Двадцать лет я постоянно ездил, причем без охраны...

Если бы я заявил о своем просветлении, меня бы легко и быстро убили. В этом не было бы никакой трудности, в Индии это совсем просто. Но двадцать лет я молчал о своем состоянии. Я объявил его, только когда увидел, что вокруг меня собралось достаточно много людей, которые могут понять меня. Я собрал много своих людей, и они принадлежали мне. Я заявил о своем просветлении, когда понял, что могу создать собственный маленький мир. И я больше не интересовался толпами, скоплениями глупых народных масс.

Индийский термин «Бхагван», обозначающий бога, даже лучше термина «Бог». Это слов очень значимо, оно просто переводится как благословенный человек, вот и все. Бхагван означает благословенный человек — тот, кто достаточно удачлив для того, чтобы осознать свое бытие.

Я называю себя Бхагваном, тем самым призывая вас набраться мужества и восстановить свои крылья, ведь все небо принадлежит вам. Но без крыльев неба вам не видать. Восстановите свои крылья, никому не позволяйте осуждать вас. Уважайте себя! Если вы не уважаете себя, то не сможете уважать и других людей.

Когда вы уважаете себя, в вас возникает ощущение глубоко почитания всего сущего. Тогда вы уважаете дерево, камень, человека, женщину, небо, солнце, луну, звезды. Но эти вибрации уважения возникают только тогда, когда вы начали уважать себя.

Я называю себя Бхагваном, потому что уважаю себя. Я полностью удовлетворен своим нынешним качеством. Я благословен и не испытываю недовольства. Таково значение Бхагвана: у вас нет неудовлетворенности, и каждый миг жизни позволяет вам реализовывать себя. Вы ничего не желаете в будущем, а присутствуете в полную силу, изливаетесь энергией, ничего не жаждете.

И я называю себя Бхагваном в качестве средства. Я могу отказаться от этого средства в любой день. Я вижу, что оно заработало, цепочка потянулась от меня. Когда я пойму, что в этом средстве больше нет нужды... Несколько человек уже стали пламенем, они сами по себе это уже достаточное доказательство. Меня больше не нужно будет называть Бхагваном. Эти люди будут живым доказательством. Если несколько саньясинов расцветут, я перестану называть себя Бхагваном. Средство окажет эффект.

Этот термин не указывает на таланты. Один человек великий поэт, другой — великий провидец, визионер, третий — великий художник, четвертый — великий музыкант, пятый — великий танцор. Для всего этого необходим талант. Все люди не смогут стать великими танцорами, не все из вас станут Нижинскими. И не все смогут стать великими художниками, Ван Гогами. И не все смогут стать великими поэтами, Тагорами и Нерадами.

Но все вы Бхагваны. Здесь нет никакого указания на достижение. Просто вы универсальны, такова ваша природа. Вы уже бог.

Мне понравилось это название. «Годится, — решил я. — Несколько лет я буду носить его, а потом отброшу».

Я выбрал этот термин по особой причине, и он послужил мне хорошо, поскольку люди, которые приезжали ко мне для того, чтобы набираться знаний, удалились. В тот день, когда я назвал себя Бхагваном, они стали уезжать. Их тщеславие не могло снести такое оскорбление. Неужели кто-то посмел назваться Бхагваном? Эго чувствует боль.

А я никогда не называл себя богочеловеком. Да, люди, которые любили меня, называли меня Бхагваном, но Бхагван не означает Бога. Мы назвали Гаутаму Будду Бхагваном, тогда как он не верит ни в какого бога. Мы назвали Махавиру Бхагваном, но и он тоже не верит в бога.

Итак, слово «Бхагван» не может быть синонимом Бога. Это означает лишь благословенного человека, который достиг высшего блаженства, покоя, радости от переживания своего естества. И я говорю вам, что я благословенный человек, но я не богочеловек. Я просто реализовавшийся человек.

Первые поиски места для новой коммуны

Когда Раджниш живет в Бомбее, он строит четыре экспериментальные коммуны и, вместе с тем, продолжает искать место, где тысячи людей могут жить вместе и медитировать. У океана он устраивает несколько центров медитации, некоторые из которых превращаются в постоянные ашрамы.

Ашрам это восточная концепция, в английском языке для него нет соответствующего понятия. Слово «монастырь» здесь не подойдет, ашрам — совсем другая концепция, которую вы должны понять. В монастыре живут монахи. На свете есть христианские монастыри, в которых просветленные люди не нужны, там живут аббаты, настоятели. Монастырь похож на школу, в которой люди учатся. Настоятелю не нужно быть просветленным, но он все равно будит учить вас, потому что в монастыре есть своя учебная программа. Христианских святых специально готовят.

Итак, монастырь это школа, а ашрам — не школа, а семья. Ашрам существует не в качестве учебного заведения, это в принципе невозможно. Ашрам строится вокруг просветленного человека, это главное условие. Если просветленный человек умирает, ашрам исчезает. Ашрам возникает лишь благодаря просветленному человеку. Вместе с его кончиной приходит конец и ашраму. Если вы сохраните ашрам, он превратится в монастырь.

Прежде всего, вам следует помнить о том, что ашрам выстраивается вокруг мастера, в нем присутствует его индивидуальное влияние, его личность, его особая атмосфера. Ашрам и есть само его естество. Когда вы входите в ашрам, то попадаете не в некое учреждение, а проникаете в живого человека, становитесь частью души мастера. Теперь вы будете существовать как часть мастера, а он будет жить через вас. Итак, вы увидите не навязанную дисциплину, а спонтанные события.

В 1972 году в Амбернате около Бомбея для Раджниша покупают остров, который называют «Ананда-Шила». В феврале 1973 года там устраивают лагерь медитации. Однако остров признают непригодным для проживания, поскольку там слишком сыро, людей мучают комары, а вода соленая. Рекомендации Раджниша записаны в журнале Саньясы.

Ананда-Шила будет работать в качестве всемирного центра медитации и религиозной науки. Мы откроем там:

1. Центр йога-терапии;

2. Центр исследования гомеопатии и акупунктуры для содействия научным изысканиям в области медитации;

3. Университет медитации, в котором будут кафедры: а) эзотерических наук, б) йоги и медитации, в) смешанной восточной и западной психологии и философии;

4. Библиотеку универсального знания;

5. Издательский центр;

6. Храм осознанности. В этом храме будут представлены все религии мира, которые внешне проявляются как шестнадцать врат, открытых навстречу центральному пустому пространству, чтобы представлять божественность;

7. Гостиницу для приезжающих саньясинов;

8. Гостевой Дом для посетителей и учеников, еще не приступивших к обучению;

9. Зал массовой медитации и международных конференций;

10. Пятьдесят подземных келий для глубокой медитации;

11. Личный коттедж для мастера Раджниша;

12. Гостевой коттедж для его друзей.

Согласно представлению Раджниша, центр Ананда-Шила будет неполитической и несектантской основой, которая станет взращивать осознанность людей через любовь и разумность.

Раджниш пишет своей подруге в Индии:

«Меня радуют известия о коммуне. Семя дерево лопнуло и пустило росток, скоро бесчисленные души найдут убежище под ветвями этого дерева. Скоро соберутся люди, для которых я пришел. Ты будешь их хозяйкой! Приготовься, то есть полностью опустоши себя, потому что хозяйствовать может только пустота. Ты уже в пути. Ты поешь, танцуешь и блаженствуешь как река, которая бежит к океану. Я радуюсь тебе. Я всегда с тобой. Океан совсем близко, стреми же свои воды к нему!»

Лагеря медитации

В январе 1972 года Раджниш впервые ведет лагерь медитации как на хинди, так и на английском языке. После июля 1973 года он ведет лагеря попеременно по-английски и на хинди. Раджниш сохраняет такой режим работы вплоть до 1981 года, а потом начинает читать свои лекции по-английски.

Когда я говорю на хинди, меня не понимают многие люди, но они могут использовать и такую ситуацию. Люди, которые не понимают хинди, должны закрыть глаза и слушать звуки моей речи. Они должны сидеть молча, как будто погрузились в медитацию. Часто истину можно познать не воспринимая слова, а просто слушая звуки.

Когда я говорю по-английски, индийцы, не знающие этот язык, не должны полагать, что им нечего делать. Они должны закрыть глаза и медитировать на звук моих слов, не пытаясь понимать язык. Не нужно пытаться понимать язык, который вы не знаете. Сидите безмолвно, станьте незнающим человеком, медитируйте на звук. Просто слушайте. И это слушание станет медитацией, благотворной медитацией.

Вопрос не в том, чтобы понимать, а в том, чтобы стать безмолвным. Главное — не слышать, а слушать. Часто вещи, которые вы поняли, становятся для вас препятствием. Хорошо слушать то, что вы вообще не понимаете, тогда мышление не сможет помешать вам. Когда вы чего-то не понимаете, мысли не могут вторгнуться в ваше восприятие и исчезают.

Следовательно иногда лучше слушать ветер, шумящий в листве, песни птиц, журчание ручья, чем мудрецов и святых. Настоящие Упанишады текут здесь, но вы не понимаете их. И если вы будете просто слушать, тогда ваш интеллект скоро успокоится, и в нем отпадет необходимость. А когда ваш интеллект успокоился, вы переноситесь в то место, которое искали.

Наше индивидуальное сознание в своей глубине сливается с коллективным. Мы кажемся островами, но все острова на глубине соединены шельфом. Мы кажемся друг другу разными островами: я одно сознание, а вы другое сознание, но в действительности в некой точке у нас единое сознание. Оно соединено с землей, своей основой.

Поэтому происходит множество необъяснимых вещей. Если вы будете медитировать в одиночестве, тогда вам будет трудно получить такой опыт, но медитация в группе — другое дело, потому что все участники медитации действуют в унисон. В лагерях медитации я заметил, что спустя два или три дня вы утрачиваете индивидуальность и становитесь частью более обширного сознания. Вы ощущаете очень тонкие волны. Вздымаются очень тонкие волны, и сознание группы расширяется.

Итак, когда вы танцуете, то в это действо включаетесь не только вы, но и вся группа. Ритм присутствует не только в вас, но и вне вас. Ритм окружает вас. Вас нет в группе. Поверхностное явление островов забывается, и вы осознаете более глубокое явление единства. В группе вы ближе к божественности, а в одиночестве вы дальше от нее, поскольку снова сосредоточиваетесь на эго, на поверхностном различии, раздельности. Эта техника помогает, потому что на самом деле вы едины с вселенной. Весь вопрос в том, как осознать это единство.

Дружественная группа всегда придает вам энергию. Если вы находитесь рядом с человеком, который испытывает к вам враждебные чувства, вы всякий раз чувствуете, что ваша энергия уходит. Почему? Если вы находитесь в скоплении доброжелательных людей, в семье, то расслабляетесь, становитесь цельными, чувствуете прилив сил. При встрече с другом вы ощущаете в себе оживление. Проходя мимо врага, вы чувствуете, что потеряли часть энергии, устали. Что происходит?

Когда вы попадаете в группу доброжелательных людей, то забываете о своей индивидуальности и погружаетесь на тот главный уровень, где можете соединиться со всеми. Когда человек относится к вам враждебно, вы становитесь эгоцентричным, цепляетесь за свое эго. Из-за цепляния вы ощущаете упадок сил. Вся энергия приходит из корней вместе с осознанием единства.

Поначалу во время медитации вы будете чувствовать, как возникает коллективное естество, а в конечном итоге возникнет космическое сознание. Когда все различия стерты, границы исчезают, и остается цельное существование, в котором пребывает все на свете. Усилия включить в себя все начинается от личного, индивидуального существования.

Письмо другу о заповедях

«Шлю тебе горячий привет и прошу тебя выполнять десять заповедей. Это очень трудно, потому что, вообще-то, я против всяких заповедей. И все же ради шутки я написал следующий список:

1. Не подчиняйся никаким велениям, кроме тех, что исходят из внутреннего мира.

2. Единственный Бог это сама жизнь.

3. Истина пребывает внутри, не ищи ее нигде больше.

4. Любовь и есть молитва.

5. Пустота это дверь к истине, средство, цель и достижение.

6. Жизнь пребывает прямо здесь и сейчас.

7. Живи в полной осознанности.

8. Не плыви против течения.

9. Умирай в каждый миг, чтобы в каждый миг воскрешать.

10. Перестань искать. То, что есть, пребывает вечно. Остановись и смотри.

Западные искатели

Каждый год к Раджнишу приезжают все больше жителей Запада, по мере того, как во всем мире открываются его центры. Многие хиппи, приезжающие к Раджнишу, получали духовный опыт с помощью ЛСД и других наркотиков, и этот опыт подвиг их практиковать медитацию. У некоторых искателей социальная профессия: общественный работник, терапевт, психотерапевт. Раджниш экспериментирует с новыми техниками терапии.

Некоторые истории повествуют о том, как ученик приходит к своему мастеру и ждет тридцать лет. Он не задает вопросы, а просто ждет, когда мастер спросит его, ради чего он пришел к нему. Тридцать лет это слишком долгий срок. Так вы зря растрачиваете целую жизнь, но за тридцать лет вы проведете работу.

Ко мне приходят западные люди, они говорят: «Сегодня вечером мы уезжаем, дайте же нам какой-нибудь ключ. Как нам стать безмолвными? Мы больше не можем здесь оставаться, у нас мало времени». Мышление этих людей ограничено уже известными им понятиями. Они думают в терминах быстрорастворимого кофе. Им кажется, что должна существовать быстрая медитация, что мне нужно лишь дать им некий ключ, и делу конец. Нет, никакого ключа нет. От вас требуются длительные усилия и большое терпение. Чем больше вы спешите, тем больше времени вам понадобится. Поэтому помните о том, что если вы не спешите, тогда просветление может произойти в этот самый миг. Когда вы не спешите, в уме появляется нужное качество, возникает тишина.

Однажды ко мне пришел чудаковатый западный парень. Он вел скудную жизнь, ходил без обуви, в рваной одежде. Он обошел пешком всю Индию. От самых Гималаев он двигался на юг, а пропитание добывал милостыней.

Когда он проходил по городу, в котором я остановился, кто-то рассказал ему обо мне, и он пришел ко мне. «Что вы творите? — удивился я. — К чему этот цирк?»

«Как вы можете так говорить! — возмутился парень. — Иисус сказал, что блаженны нищие духом».

Я пояснил: «Иисус не имел в виду, что можно стать нищим духом, только если будешь ходить босиком или просить милостыню. Я вижу, что вы очень эгоистичный человек».

Когда я только заговорил с ним, он весь напрягся и был готов броситься на меня с кулаками.

«Сядьте, — попросил я его. — Я утверждаю, что в вас нет смирения. Ваше поведение продиктовано соображениями эго. Вы неправильно толкуете слова Иисуса. Вы не поняли их».

Христиане уже много столетий неправильно толкуют слова Иисуса. Так поступают в отношении почти всех учений просветленных людей, поэтому я стараюсь быть как можно более прямым, чтобы вокруг меня было как можно меньше непонимания.

Я не хочу прибегать к метафорам, не хочу пользоваться притчами, потому что у них множество толкований. Я не хочу пользоваться традиционными словами, а если и вынужден прибегнуть к ним за неимением других доступных слов, тогда я делаю их значение как можно более ясным, определенным. В этом смысле я совершенно логичен, рассудочен.

Я называю медитацию величайшим богатством, потому что благодаря ней вы осознаете наличие в себе бесконечных сокровищ. Вы становитесь властелином божьего царства. Единственный ключ к этому царству это медитация, безмолвие, внимательность, осознанность.

Ко мне приезжало много хиппи. Мне было очень жаль этих людей. Они шли по верному пути, но где-то поворачивали в противоположное направление. Их негодование было столь сильным, что они принимались поступать противоположно тому, чему их учили. Они бросали школы, колледжи, университеты, потому что у них был иной выбор.

Но вы знаете, что случилось с хиппи? Вы нигде не найдете хиппи старше тридцати пяти лет. Они возвращаются в общество, снова начинают делать то, чему их учили. Они остригают свои длинные волосы, бороды и усы. Все хиппи, достигшие сорока лет, становятся респектабельными гражданами общества. Они хорошие предприниматели, удачливые торговцы.

Я изменил многих хиппи, теперь вы не узнаете их. Даже они, наверно, забыли о том, что когда впервые приехали ко мне... По пути из Катманду в Гоа они остановились здесь, чтобы посмотреть, что происходит в этом ашраме, что у нас готовят на обед. Они увидели меня и сказали: «Это странный парень», и остались рядом у меня навсегда. Они забыли о Гоа, забыли о своей идеологии хиппи. Став саньясинами, они приобрели новые ценности.

Нам нужно, чтобы в мире было больше странствующих философов, учителей, тогда молодежь станет прислушиваться к ним, чему-то учиться и менять свой образ жизни.

Предсказания

В этот раз Раджниш комментирует будущие события, которые со временем сбываются.

Я считаю, что медитация и медицина это два полюса одной науки, но между ними пока что нет связующего звена. Но постепенно медитация и медицина сближаются. В наше время в самых крупных больницах США работают гипнотизеры. Но гипнотизм это еще не медитация. Однако это уже хороший шаг. По крайней мере, он показывает, что люди понимают необходимость изменения сознания человека. Теперь они знают, что недостаточно просто лечить тело.

Я полагаю, что если гипнотизер вошел в больницу сегодня, тогда уже завтра туда войдет и храм. Он попадет туда позже, спустя какое-то время. Скоро гипнотизеры во всех больницах откроют отделения йоги и медитации. Так должно быть. Тогда мы сможем лечить человека целостно. О теле будет заботиться врачи, об уме — психологи, а о душе — йога, медитация.

Когда в больницах станут принимать человека в его совокупности, цельности, и лечить его соответствующим образом, все человечество возрадуется. Я советую вам поверить в то, что когда-нибудь такой день обязательно настанет.

В странах, в которых медицина смогла добиться увеличения жизни людей, набирает силу движение в поддержку эвтаназии. Старики требуют, чтобы им дали конституционное право умереть. Они говорят, что жизнь стала для них слишком тяжелой, что им против их воли продлевают в больницах жизнь. Сейчас можно просто присоединить к пациенту аппарат искусственного дыхания, и бесконечно долго поддерживать в человеке жизнь. Из-за этого аппарата жизнь человека сохранится, но она будет хуже смерти. Один Бог знает, сколько европейцев и американцев лежат в больницах, в самых странных позах, соединенные с аппаратами искусственного дыхания. У людей нет права умереть, и они требуют себе такое право.

По моему мнению, в конце двадцатого века в большинстве развитых стран мира закрепят в конституции право каждого человека на смерть, потому что у врача нет поддерживать жизнь человека против его желания.

Увеличивая продолжительность жизни человека, вы все равно не освобождаете его от страха смерти. Оздоровив человека, вы можете дать ему больше радости, но не избавите его от страха. Бесстрашие возникает, только когда человек всем своим существом понимает, что он никогда не умрет. Такое понимание совершенно необходимо людям.

Медитация — вот реализация этого бессмертия: то, что пребывает во мне, никогда не умрет. Умирает только то, что находится вовне. Поэтому вы должны лечить тело лекарствами, чтобы оно жило радостно и привольно сколь угодно долго, но в то же время пытайтесь узнать то, что пребывает в вас, чтобы не бояться, даже когда смерть приблизится к вашей постели. Такое внутреннее понимание и есть бесстрашие.

Итак, я уповаю на то, что науке удастся в ближайшее время научиться создавать детей из пробирки, поскольку тогда нам понадобятся научные исследования для того, чтобы разрывать наше отождествление с телом. Тогда мы наверняка узнаем о том, что тело это машина, что глупо верить в нее как в самость. Это глупо делать даже сейчас, но в настоящее время мы не желаем признавать, что тело это машина. А оно представляет собой машину и сейчас. Тело создается силами природы, поэтому мы, изучив тайны природы, сможет создавать его сами. И нам нужно будет сотрудничать с силами природы для того, чтобы разрывать наше отождествление с телом.

Недавно в США суд постановил, что на каждой сигаретной пачке должна быть такая надпись: «Курение вредит здоровью». Производители и продавцы сигарет взвыли. Они стали жаловаться на то, что объем производства сигарет неминуемо сократится. Прочитав эту статью, я сказал, что производители сигарет не знают о том, что люди бессознательны. Сколько дней они будут читать эту надпись, сделанную красной краской? Так и случилось. Полгода продажи сигарет падали, но следующие полгода они снова начали расти и в конечном итоге достигли первоначального уровня. Надпись сделана яркой красной краской, но читатель должен присутствовать. Он прочел надпись раз или два, и снова заснул. На каждой пачке сделана такая надпись, но ее никто не читает. Сейчас в США восстановлен обычный уровень продаж сигарет.

Советская Россия будет постепенно становиться все более капиталистической. Иначе и быть не может, иначе эта страна развалится от стагнации. По моему мнению, капиталистическое общество естественно, а социалистическое общество неестественно. Оно навязано, данная структура принята от ума. Капитализм развивается сам собой, а социализм приходится развивать искусственно, сам он не сможет развиваться.

Маркс полагал, что социализм будет развиваться сам собой, но он сделал большую ошибку. Он оказался неправ.

Переезд из Бомбея в Пуну

В 1974 году Раджниш советует Лакшми поискать большой дом с земельным участком в Пуне. Лакшми находит усадьбу в Корегаон Парке. Утром 21 марта 1974 года Раджниш празднует свой день просветления с друзьями в Вудланде, а вечером уже в Пуне!

Я перестал ездить по Индии. У меня было уже достаточно людей, поэтому я начал новую стадию. Я устраивал лагеря медитации в горах или в отдаленных уголках Кашмира для тех, кто хотел быть со мной неделю или три недели. У меня были как маленькие, так и большие лагеря.

Какое-то время дела шли хорошо, потому что я не заезжал в города, но политики не могут спокойно сидеть. Они так сильно боялись, что их сбросят с занимаемых ими должностей, что они начали вредить лагерям медитации.

Мы бронировали гостиницы, но когда мы приезжали в пункт назначения, чиновники отменяли заказ. Управляющий отелем объяснял: «Мы ничего не можем поделать, к нас поступило распоряжение вышестоящих инстанций. Правительство хочет устроить в эти же семь дней какую-то свою конференцию, поэтому мы не можем предоставить вам помещение». Но никакой конференции не было. Гостиница была по-прежнему пустой. Просто чиновники не хотели, чтобы мы проводили лагерь.

Когда мы уже не могли даже устраивать лагерь, я переехал в Пуну и остался там. Я сказал: «Теперь люди, которые хотят видеть меня, должны сами приезжать сюда». Из-за помех, чинимых индийскими чиновниками, я не мог ездить по стране.

Я понял, что лагеря медитации начали мешать мне. Парламент Раджастана постановил запретить мне въезд на территорию этого штата. Я посещал гору Абу, которая находится в штате Раджастан. А в штате Гуджарат в то время главным министром был Морарджи Десаи. Он сам провел через парламент постановление, согласно которому мне запрещалось приезжать в этот штат.

Я постоянно ездил в Бхавнагар, в Раджкот, в Джамнагар, в Дварку. Там были замечательные места, пригодные для лагеря. В Нарголе на многие мили вокруг земля утопала в зелени огромных деревьев сару. Солнечные лучи никогда не пробивались до самой земли, потому что верхушки деревьев сару были богаты пышной листвой на раскидистых ветвях, и эти деревья росли совсем рядом друг с другом. Эти рощи обрамляли морской берег, и до них долетал шелест волн о песок. Мы сидели, но не общей кучей, а рассредоточивались в лесу.

Итак, мне пришлось туго, поскольку мои лагеря везде запрещались. Но моя деятельность никому не вредила. Туда приходили люди по собственному желанию.

Мне строго противопоказана сырость. Всякий раз, когда я приезжал в Бомбей, у меня сразу же учащались приступы астмы.

Для излечения от аллергии мне требовался сухой прохладный воздух, а вовсе не высокая влажность. Поэтому я переехал из Бомбея в Пуну, поскольку в Пуне воздух был не столь влажным как в Бомбее, но особого различия я не почувствовал.

В Бомбее я видел, что весь этот город утопает в моче и дерьме! А я-то думал, почему Морарджи Десаи выбрал для своей резиденции именно этот город. Весь громадный город Бомбей наполняет своеобразный аромат. Но, кроме Морарджи Десаи, никто не радуется этому аромату.

У меня нет имущества. Я живу как король, но у меня все равно ничего нет. Мне ничто не принадлежит. Если однажды кто-то придет и скажет мне: «Немедленно покиньте это место», я так и сделаю. Мне не придется даже паковать чемоданы. Мне ничто не принадлежит. Именно так однажды я уехал из Бомбея. Никто не верил, что я с такой легкостью уеду и даже не оглянусь.

Уединение

21 марта 1974 года спустя ровно 21 год после своего просветления Раджниш переезжает в Корегаон Парк, где для его общины купили две примыкающие друг к другу усадьбы общей площадью в шесть акров. Раджниш живет уединенно, целый месяц он болеет. Он разговаривает на лужайке только с теми саньясинами, которые только что уехали или собираются уезжать. Раджниш дает им индивидуальные медитации. Тогда Раджниш говорил так: «Должно быть, вы видите, что я постепенно отхожу от дел».

Я намеренно стал недоступным. Прежде я был совершенно доступен, но постепенно я начал чувствовать, что так не помочь моей деятельности. Например, если я дам вам один час, вы станете нести чушь. Если же я дам вам одну минуту, вы выскажете именно то, что нужно. Так работает ум.

Если я буду доступен вам весь день, то ничего не решу. А если вам придется ждать восемь или десять дней, то за этот период времени успеете что-то настроить в себе. В вас проявятся некие очень важные вопросы.

Иногда я вижу, что если у вас есть трудность, и вы можете прийти ко мне сразу же, то принесете какую-нибудь банальность. В течение дня возникает великое множество вопросов. Они не очень важные, но в миг возникновения они кажутся вам значительными. Если вам придется ждать один час, в вас что-то переключится, и вы принесете мне другой вопрос. Если позволить вас принести все вопросы, вы сильно растеряетесь, потому что сами не сможете понять, что вам нужно, что для вас важно. Это часть целого процесса.

Меня достичь трудно, вам придется пройти Мукту, которая составляет мое расписание. К тому времени, как она назначит вам день и вы придете ко мне, от вашего прежнего вопроса не останется и следа. Для этого нужна формальная волокита, чтобы вы не прибегали ко мне с пустяковыми трудностями. Они отпадают сами собой. А если ваши трудности все же сохраняются, тогда их стоит принести мне.

Вы еще не пришли ко мне, а уже успели прожить свою трудность, И если вы понимаете, это значит, что на эфемерные затруднения не стоит обращать внимание. Следует сосредоточиться на своей сути, а не на внешних мимолетных событиях. Это как времена года или погода: утром было ясно, а вечером пошел дождь. Погода меняется. Найдите то, что не меняется.

Я заметил, что лучше всего отвечаю конкретному человеку, когда обращаюсь к его соседу. Если я отвечаю прямо вам, вы можете и не понять меня, потому что ваше эго распирает. Когда я обращаю внимание на вас, ваше эго разрастается и не дает мне пробиться через него... Нет, вы просто сидите в стороне, а я говорю с другим человеком. Тогда вы слушаете меня внимательнее. Ваше эго не вмешивается.

Если я рассказываю другому человеку, как избавиться от гнева, тогда вы слушаете. Вас это напрямую не касается, поэтому вы несколько отстранены. Когда вы держите дистанцию, то слушаете лучше. Когда же я отвечаю на вашу личную трудность, вы так беспокоитесь, что между нами возникает препятствие. Когда я говорю с другим человеком якобы о его трудностях, то могу обращаться вовсе не к нему, а в действительности именно к вам. А когда я заговариваю с вами, то говорю, опять же, для другого человека, и вы здесь не при чем. Мастер сам решает такие вещи.

Из-за этого мне пришлось отменить личные встречи, поскольку я понял, что вы дольше подходите к сути. Если вы остаетесь наедине со мной, то начинаете нервничать, потому что мы говорим о вашей трудности, и вы не можете отстраниться, стать наблюдателем. Вы так обременены своей трудностью, что все мои предложения кажутся вам тщетными, поскольку вы, по вашему мнению, перепробовали все на свете, и ничто не помогло вам.

Мне пришлось совсем перестать устраивать личные встречи. Теперь ситуация улучшилось, ведь ко мне приходят сразу десять, двенадцать человек. Я обращаюсь к первому человеку, в действительности объясняя трудность второго, потом обращаюсь к третьему, объясняя трудность первого. Теперь мне работать легко. Я распекаю кого-то, хотя взбучка предназначена для вас. И вы можете легко принять мои слова, потому что внешне я не имею вас в виду. Но мой метод работает. Он меняет вас, хотя вы и не осознаете это. Метод проникает в вас глубже, достигает тонких слоев вашего подсознания без всяких усилий, поскольку вы сидите в расслабленном состоянии. Это же чужая трудность.

Вы открываете мне свое сердце. И если вы говорите прямо, искренне, а не закрываетесь всякими лишними вопросами, тогда воцарится тишина, поскольку иначе и быть не может, ведь благодаря открытости своего ума вы пережили катарсис. Эта тишина иного рода, она ничем не вызвана, ничем не управляется. Такая тишина не обязана вашим усилиям.

Когда вы полностью открыли свой ум, выбросили все из него, наступает тишина, на вас нисходит безмолвие. Эта всепоглощающая тишина не поддается вашему пониманию, она не от вас самих. Эта тишина принадлежит целому, а не человеку.

Новая фаза работы

В июне 1974 года Раджниш представляет первый лагерь медитации с объявлением о начале новой фазы его работы. Отныне он будет работать только с подлинными искателями. Раджниш развивает свою новую фазу семь лет в Пуне. Впервые Раджниш не ведет медитации лично. Его пустое кресло ставят в Зале Медитации.

Этот лагерь Самадхи Садхана Шибир, обитель внутреннего экстаза и просветления, окажет вам большую помощь. Все, что до сих пор было семенем, сможет стать вашей почвой, живым растением. Но суть в том, что если вы хотите быть со мной, тогда вам не следует держаться за свой ум. И то и другое не сможет быть одновременно. Всякий раз, когда вы с умом, ваш ум не со мной. Когда же ваш ум отсутствует, вы со мной. Я могу работать, только если вы со мной. Опустошите сосуд. Решительно отбросьте сосуд, разрушьте его.

Этот лагерь будет во многом другим. Вам повезло, что вы оказались здесь, поскольку вы станете свидетелями внутренней работе нового типа. Я должен объяснить вам ее, потому что завтра утром путешествие начнется... (Раджниш объясняет три вышеописанные медитации лагеря: динамическую, киртан, кружение).

Новшеством будет и то, что я буду отсутствовать. Здесь останется лишь мое пустое кресло. Но не упускайте меня, потому что в каком-то смысле я буду здесь, а также верно то, что это кресло всегда пустое. Сейчас это кресло пустое, потому что на нем никто не сидит. Я говорю с вами, но нет того, кто произносит слова. Это понять трудно, но когда эго исчезает, процессы могут продолжаться. Разговоры, сидение, хождение, поглощение пищи — все это может продолжаться, но центр исчез. Даже сейчас кресло пустое. Но до сих пор я во всех лагерях был с вами, потому что вы не были готовы. Теперь я чувствую, что вы готовы. Вам нужно помочь приготовиться работать в мое отсутствие, так как вы, ощущая мое присутствие, можете преисполниться ложного энтузиазма. Вы просто почувствуете, что я здесь, и станете поступать, как никогда не хотели. Вы можете прилагать излишние усилия для того, чтобы произвести на меня впечатление. Это не очень поможет, ведь помогает по-настоящему только то, что исходит из вашего естества. Мой кресло будет стоять здесь, я буду наблюдать за вами, но вы ощущайте полную свободу. И не думайте, что я ушел, чтобы не мешать вашей медитации.

В некотором смысле я буду присутствовать. Если вы будете медитировать правильно, то увидите меня. Таким будет критерий того, насколько правильно медитируете. Многие из вас смогут видеть меня более ясно и четко, чем сейчас. Стоит вам увидеть меня, и вы можете быть уверены в том, что все идет как надо. Итак, вот мой критерий. Я надеюсь, что по окончании этого лагеря девяносто процентов людей увидят меня. Десять процентов могут и упустить меня из-за вмешательства своих умов. Итак, если вы видите меня, то не начинайте думать о том, что происходит. Не рассуждайте о том, видите вы меня или грезите. Не думайте, поскольку как только вы задумаетесь, я сразу же исчезну, мышление станет препятствием. Пыль соберется на зеркале, и оно перестанет отражать. Всякий раз, когда пыли не будет, вы сразу же станете осознавать меня яснее, чем сейчас. Для того чтобы осознавать физическое тело, не нужна большая осознанность. Она потребуется для осознания нефизического бытия.

Вы должны научиться работать без меня. Вы не можете быть здесь всегда, вам придется уехать. Вы не можете все время быть около меня, вам нужно заниматься чем-то еще. Вы приехали из разных стран мира, рано или поздно вам придется уехать. Несколько дней вы будете со мной, но если вы привяжетесь к моему физическому присутствию, то вместо помощи получите смущение, поскольку потеряете меня, уехав отсюда. Ваша медитация должна быть такой сильной, чтобы происходит и в мое отсутствие, тогда вы ничего не потеряете, вернувшись домой.

Вы должны помнить о том, что я не могу всегда находиться в своем физическом теле, рядом с вами. Однажды мне придется отбросить физическую оболочку. Что касается меня, то моя работа завершена. Если я и ношу еще свою физическую оболочку, то только ради вас, когда-нибудь я выйду из нее. Прежде чем это случится, вы должны успеть подготовиться работать в мое отсутствие, иначе говоря в моем нефизическом присутствии, что означает то же самое. Когда вы сможете чувствовать меня в мое отсутствие, то освободитесь от меня. Вместе с тем, вы не утратите связь со мной, даже когда меня нет будет в этом теле.

Так всегда бывает, когда появляется Будда: его физическое присутствие становится очень значительным, а потом он умирает. Все его дело идет прахом...

Мое кресло может быть пустым, вы можете почувствовать мое отсутствие. Помните о том, что можете почувствовать мое присутствие, только если вы чувствуете мое отсутствие. Если вы не можете видеть меня, когда здесь нет моей физической оболочки, значит вы вовсе не видите меня.

Я обещаю вам, что буду находиться в этом пустом кресле, и оно не будет в действительности пустым. Итак, ведите себя хорошо! Кресло не будет пустым, но вам лучше научиться устанавливать связь с моим нефизическим существом. Такое общение имеет более глубокий и тесный характер.

Итак, началась новая фаза моей работы. Приготовьтесь к ней, поскольку все дело не во мне, а в вас. Вы получите столько, сколько сможете принять. Все будет ограничиваться только вашими способностями. Если вы полностью открыты, тогда ограничений нет. Весь океан готов впасть в каплю, но капля боится. Она пытается защищаться...

Медитация подготовит вас, а сострадание сделает вас совершенным. Итак, носите в себе две мантры: прагью (медитацию), каруну (сострадание). Пусть они станут вашими целями. Пусть вся ваша жизнь вращается вокруг этих мантр, и скоро вы настроитесь на меня. Тогда я смогу излить себя в вас.

Посвящение в саньясу отца

В октябре 1975 года к Раджнишу приезжает отец. Он просит сына дать ему посвящение. Раджниш дает ему новое имя Свами Девагит Бхарти.

Моя отец принял саньясу через четыре года после того, как это сделала моя мать. На душе у него было скверно оттого, что ему недоставало мужества, но он начал медитировать, приезжать в лагеря медитации. Наконец, однажды перед ним встали два варианта развития ситуации: либо разрушение личности, либо прорыв в новое бытие, новую жизнь.

Мой отец всегда пробуждается после трех часов утра. Он ложится спать вечером примерно в одиннадцать часов, поэтому на сон он тратит в лучшем часа три или четыре. Моя мать всегда беспокоилась из-за этого, но я посоветовал ему медитировать. Итак, с трех часов утра он сидел в медитации. Он почти превратился в статую, забыл о своем теле.

Теперь медитация стала самым ценным переживанием в его жизни, никакой сон не сможет восполнить ее потерю. Мой отец восстанавливает силы к трем часам утра, такова особенность его тела. Поначалу он пытался заснуть. И он мучился, потому что сон все равно не шел к нему, и он только уставал от попыток заснуть. К утру он поднимался разбитым. Каждую ночь он три или четыре часа старался заснуть, но все равно не мог спать — как тут не впасть в отчаяние? Но когда я дал ему медитацию, все его уныние исчезло, и часы после сна стали лучшими в его жизни. Теперь он очень любит медитировать. Весь день он думает о медитации, потому что для него это лучшее явление. И он медитирует правильно.

Когда мой отец только начал медитировать, то почти ничего не смыслил в ней. Он принял саньясу только после того, как постиг саму суть медитации, не раньше. Люди принимают саньясу для того, чтобы погрузиться в медитацию, а мой отец выжидал. Моя мать приняла саньясу, как и дяди, но он все ждал.

Все люди спрашивали меня: «Почему ты не предложишь отцу получить саньясу?» Дяди и мать уговаривали меня.

«Сам он никогда меня об этом не просил, — объяснял я. — С моей стороны было бы непорядочно подталкивать его к саньясе. Он сам попросит меня, когда захочет принять саньясу. Я не буду ему ничего предлагать. И я знаю, что он ждет, потому что он все время рассказывал мне о медитации, о своих переживаниях. Он говорил, на сколько секунд прекращается у него мышление, какого рода мысли к нему приходят затем.

Когда он приезжал ко мне, то всякий раз рассказывал о медитации. Так он давал мне ясный знак о том, что он ждет. Он не попросит о саньясе до тех пор, пока не постигнет суть медитации. И он прекрасно знал о том, что я не предложу ему посвящение.

Мой отец медитировал с трех до шести часов утра. Однажды утром около шести часов ко мне прибежала Лакшми. «Твой отец зовет тебя сию же минуту, — сказала она. — Он просил тебя захватить робу и малу». Он сидел в медитации три часа. «Настала пора! — объявил он. — Дай мне посвящение».

Отец знал о моей дурной славе. Он понимал, что все респектабельные граждане поносят меня, и все же стал моим учеником. Он проявил мужество, большое мужество. Даже я удивился, когда он впервые коснулся моих ног. Я заплакал... разумеется, в своей комнате, поэтому мои слезы никто не видел. Когда отец попросил меня дать ему посвящение, я ушам своим не поверил. Я стоял и молчал. Я не мог сказать ему ни «да», ни «нет», а просто молчал в изумлении. Здесь можно сказать, что я встал как вкопанный, что у меня дух захватило от изумления.

Когда отец стал саньясином, я сказал ему: «Слушай, теперь ты будешь учеником человека, который не имеет цены в глазах мира. И все, чему я научу тебя, не поможет тебе в мирских делах».

Вивек, помощница Раджниша

Иногда Раджниш на лекциях упоминает свою помощницу Вивек.

Вивек уже вторую жизнь подряд любит меня. Если вы спросите ее, почему она любит меня, то ответа не дождетесь. Она может заплакать, засмеяться или начать танцевать, но она не объяснит вам причину, потому что никакой причины попросту нет.

На днях Вивек сказала мне, как уже не раз прежде, что здесь время летит очень быстро, поэтому она не может поверить в то, что живет с нами уже семь лет. Семь лет показались ей семью днями.

Любовь это не количественное понятие. Когда кто-то говорит: «Я очень люблю тебя», то в его словах что-то не так, потому что в любви нет понятий «больше» или «меньше». Нельзя любить очень или не очень. Вы либо просто любите, либо не любите вовсе. И различие очень четкое.

Несколько дней назад вышла моя новая книга, первый экземпляр я всегда отдаю Вивек. Я написал: «С любовью для Вивек».

«А почему не с горячей любовью?» — спросила она.

«Это невозможно, — объяснил я. — Такой автограф я не могу написать».

Дело в том, что любовь не может быть горячей или холодной. Я могу просто любить, но горячо любить абсурдно. Любовь это не количественное понятие, в ней главное — качество.

Любовь это любовь! В ней нет логики. Когда вы любите человека, то любите его целиком и полностью, каким бы он ни был. А для того чтобы сблизиться с мастером, нужно влюбиться в него. Мастер вам нравится во всех своих проявлениях, вас восторгают даже ошибки в его произношении! Разумеется, легко любить его красоту, благодать, мудрость, но этого недостаточно.

Я знаю, что если я не делаю оговорок, то вы упускаете суть. Но стоит мне скаламбурить, и вы радуетесь!

Вивек каждый день говорит мне: «Не перевирай слова», но я каждый раз делаю нелепую ошибку, чтобы повеселить вас.

И есть еще одна трудность: с некоторыми вещами я так и не разобрался. Всю жизнь я не мог понять, где право, а где лево. На школьных парадах я писал на своих ладонях: «Правая ладонь, левая ладонь». Поэтому, мне по большому счету все равно, как произносить слова.

Мой ум это просто механизм. Для меня он абсолютно никчемен. Мой ум нужен для вас, поэтому я все время немного подкармливаю его. Я говорю ради вас, в ином случае мне стоило бы и вовсе отказаться от ума. На самом деле, мне не нужно даже дышать! Я дышу лишь для вас. Ради вас я продолжаю жить. Люди, у которых есть глаза, увидят это.

Все это способы. Запомните, что вы должны увидеть способ для того, чтобы вырасти за его пределы.

А что касается произношения слов, то мне повезло, что я правильно выговариваю большинство слов или что вы все равно понимаете меня, если я их коверкаю. Человеческий язык теперь чужд моему существу. Я имею в виду не только английский язык, но и родной. Я стал чужим собственному уму, между мной и ним увеличивается расстояние. Я сам удивляюсь, что мой ум продолжает действовать. Все мои познания пришли ко мне в тишине, никакой язык не сможет выразить это.

Итак, стоит лишь удивляться тому, что я продолжаю говорить с вами, передавать вам то, что передать невозможно, выражать невыразимое, произносить непроизносимое. И вы должны многое забыть.

Но помните о том, что все мои приемы для чего-то нужны... По мере того как вы будете все ближе подходить ко мне, я буду использовать все более тонкие способы. Не далек тот день, когда вы будете просто сидеть в тишине без всяких вопросов на каком-то языке. Приготовьтесь к этому, поскольку то, что действительно следует передавать, можно передавать лишь в безмолвии.

Ничто не может вызвать просветление. Вы заснули, и я кричу. Иногда мне действительно приходится кричать. На днях Вивек сказала мне: «Сегодня утром ты так громко кричал, что меня всю трясло, мои нервы на пределе». Отлично, мне придется еще покричать. Со временем вы уже не сможете избегать пробуждения. Сколько еще времени вы будете бегать от меня?

Вивек так близка мне, что она постоянно все равно как висит на кресте. Иначе и быть не может, ей приходится туго. Быть рядом со мной нелегко. И чем ближе вы ко мне, тем сильнее вам приходится преображать себя. Чем вы ближе ко мне, тем больше на вас ответственности. Чем яснее вы ощущаете свою недостойность, тем лучше чувствуете, как вам стать достойнее, а цель кажется почти недостижимой. Я постоянно создаю множество ситуаций. Я должен создавать их, потому что вы становитесь цельными только через трение. Можно расти лишь через все более сложные ситуации. Рост не бывает приятным, он всегда болезнен.

Вы спрашиваете меня: «Что ты делаешь с Вивек?»

Я медленно убиваю ее. Только так она сможет обрести новое бытие, переродиться. Если вы со мной, то все равно как висите на кресте, это нелегко.

Иисус был распят на кресте.

Если вы со мной, то висите на кресте. Итак, Вивек выполняет домашнюю работу, вот и все. Я просто постоянно даю ей задания. Разумеется, ей нужно делать больше уроков, чем вам.

Спросите сами Вивек, как она себя чувствует. Несколько дней назад она сказала: «Ты хуже Гурджиева». Для меня это прекрасный комплимент. Гурджиев очень жестко вел себя с учениками, а Вивек утверждает, что я хуже его. Но я понимаю ее. Я действительно жестко веду себя с учениками. Чем ближе вы ко мне, тем труднее вам.

Строительство ашрама

В марте 1976 года в ашраме завершается строительство новых зданий, которые становятся центром нынешней общины. Раджниш дает жилым домам имена просветленных мистиков Франциска, Иисуса, Экхарта, административному зданию — имя Кришны, восьмиугольный книжный магазин называют вратами без врат. Саньясины получают аудиторию имени Чжуан-Цзы, зал для медитаций имени Радхи, здание для психотерапии имени Чайтаньи, сад с фонтаном имени Кришны. К марту 1977 года у Будда-холла появляется крыша. В ашраме открывают следующие отделения: издательский центр, пресс-служба, центры ремесел, музыки, пошива из шелковой ткани, небольшой магазин для женщин, плотницкая и гончарная мастерские, а также мастерская музыкальных инструментов. В августе 1977 года в ашраме открывают пекарню, ювелирную мастерскую, ткацкую фабрику и медицинский центр. Впервые с людей начинают брать небольшую плату за посещение лекций.

Ко мне пришла записка следующего содержания: «Ты говоришь о безмолвии, которое обретается в Гималаях. Но оно заимствовано в Гималаях. Останется ли у нас безмолвие, когда мы возвратимся домой? Подлинное ли безмолвие я нахожу в твоем присутствии? Оно заимствовано? Исчезнет ли оно, когда я отсюда уеду?»

Ашрам по своей природе совершенно мирской. Неужели вы еще где-то найдете такую же суету? Я мог бы построить ашрам где-нибудь в Гималаях. Мне нравятся эти горы. Для меня построить ашрам не в Гималаях значит принести себя в жертву. Я не стал строить в горах свой ашрам по особой причине.

Я хочу остаться частью мира. Этот ашрам управляется почти как мирское заведение. Поэтому индийцы так не любят нас, ведь они просто не понимают нас. Они уже много столетий знакомы с понятием ашрама, но наш ашрам не поддается их пониманию. Им и в голову не приходит, что за религиозную лекцию нужно платить. Они всегда слушали гуру бесплатно. Мало того, после лекции в ашраме раздают прасад, угощение. Многие индийцы ходят на лекции не для духовного обогащения, а как раз за угощением.

Вы должны платить. Чем я занимаюсь? Я хочу, чтобы мой ашрам был частью мира, потому что мои саньясины не должны жить в монастырях, им следует оставаться в мире. Их медитация должна развиваться в мире, а не быть поводом для бегства от жизни. Покой, который вы найдете здесь, вы будете сохранять повсюду. У вас не возникнет никаких трудностей. Я устроил работу так, чтобы здесь присутствовало все смущение, которое сможет сбить вас с толку в мире. Поэтому вам не нужно бояться.

В своем ашраме я стараюсь создать миниатюрный мир, в котором люди признают деньги, где мужчины и женщины живут вместе в радости и веселье, без всякого страха, где продолжаются мирские дела, в сопровождении медитации. Ваша медитация все время крепнет, поскольку здесь вы принимаете самые разные вызовы мира.

Вы можете ухать куда угодно. Никто не отнимет у вас покой. Ваше безмолвие принадлежит вам! Не я дал вам тишину, вы сами заработали ее.

Для меня религия это не ритуал. Если вы ищете ритуал, то не найдете его в моем ашраме. Я считаю религию озарением, интуитивным пониманием красоты существования, раскрытием окружающего нас таинства, проникновением в свое и чужое естество. Религия не имеет ничего общего с догмами, верованиями, представлениями, культами. Здесь вообще нет культа, это другое явление.

Мы стараемся жить созерцательно, пытаемся работать как обычно, но с другим качеством.

Люди работают на кухне, моют полы, трудятся в плотницкой мастерской, а магазине, в пекарне или в саду. Это самая обыкновенная деятельность, но с другим качеством: с радостью, тишиной, любовью, блаженством, с танцем от всего сердца, с праздником.

По моему мнению, подлинная религия это способность праздновать жизнь. В этом праздновании вы приближаетесь к Богу. Если человек умеет радоваться, тогда Бог уже не далеко от него. А если человек не умеет радоваться, тогда для него Бога нет. Бог появляется только в бурной радости, когда вы ликуете так сильно, что все горести уходят от вас, вся тьма покидает вас. Когда вы наполнены весельем, то уже не пусты, ведь вы начали ощущать важность обыденной, повседневной жизни, когда вы каждый миг живете в полную силу, страстно. Тогда вам доступен Бог.

Бог это не личность, а переживание, ощущение всепоглощающего таинства. Это не философия, не религия в обычном смысле. Это философия в подлинном смысле этого слова, а философия означает любовь к мудрости. Слово «религия» означает гармонизацию. Вы пребываете в глубоком согласии с целым, слились со всем сущим, забыли о своем эго. Такова религия.

Человек нуждается в равновесии, которое может возникнуть, только если вы научились искусству быть деятельным и все же внутри оставаться бездеятельным. Именно этого мы и пытаемся достичь здесь. И в более крупной коммуне вы сможете научиться быть активными вовне и безмолвными внутри.

Новички в ашраме немного удивляются. Многие пишут мне: «Все люди работают, но никто не напряжен». В конторе, мастерских, пресс-центре работают много людей. Примерно триста людей все время заняты какой-то работой, причем без выходных дней, у них не бывает воскресений. И все-таки здесь никто не напряжен.

Работа прекрасна, когда в ней нет напряжения. Ведь ее можно выполнять весело, одновременно без спешки и впадения в другую крайность: лень. Это очень тонкое и деликатное искусство. Тогда человек уже ни восточный, ни западный, или одновременно тот и другой. Такого прежде не бывало, мои саньясины должны доказать это. Лао-Цзы говорил о такой работе, но его советам последовали немногие люди, но я пытаюсь создать настолько широкое пространство, чтобы в работу включились миллионы людей. Большое благо уметь работать без напряжения, и все должны вкусить такую работу.

Помните о том, что когда вы работаете так, словно вышли прогуляться, вам спешить не нужно. Вы можете наслаждаться прогулкой. Ступайте медленно. У вас нет цели! Радуйтесь деревьям вдоль пути, птицам, солнцу, небу, облакам и прохожим. Вдыхайте запах земли — радуйтесь всему! Будьте бдительны.

Ленивый человек утрачивает бдительность. Торопливый человек так спешит, что не может обращать внимание на то, что происходит вокруг него. Он несется с такой высокой скоростью, что не видит ничего из того, что окружает его, ведь он одержим целью. Ленивый человек абсолютно не бдителен и бессознателен. Он ничего не видит. Они оба слепы.

Вам нужно найти синтез. Будьте бдительны как активный человек и расслабленны как лентяй. Когда в вас будут сразу об этих типа людей, вы обретете равновесие, и в вашей жизни появится новый аромат, новая радость, новый экстаз, которому неведомы границы.

Вторая фаза работы

В апреле 1977 года Раджниш объявляет о скором начале второй фазы своей работы. Саньясины, которые хотят принять в ней участие, будут должны проявить преданность, сдаться коммуне. Раджниш развивает эту тему на протяжении года.

Для того чтобы быть с мастером, нужно проявить преданность. Такова высшая форма любви, высшая форма медитации, высшая форма молитвы. На Западе существуют лишь учителя. На Западе слова «учитель» и «мастер» не разделяют, они синонимичны, у них единый смысл. Но в английском языке между мастером и учителем есть различие. В английском языке нет слова для понятия гуру. Вы настолько глубоко преданны человеку, что вы готовы умереть ради него.

Любовь, медитация, молитва — все это проявления глубокой преданности...

Вы знаете о том, что все коммуны погибают? До сих пор любая коммуна жила не долее трех лет. Я хочу, чтобы моя коммуна выжила, и она выживет, но нам следует сильно изменить ее работу. Другие коммуны погибают, потому что у них демократическая структура. В коммуне нельзя устраивать демократию, ведь тогда ничего не будет работать.

Наша коммуна должна работать совсем иначе, здесь будет дисциплина. Не все люди будут допускаться в нее, иначе здесь будут возникать группировки с последующими их столкновениями. Люди будут группироваться вокруг Маниши и Шилы. Тогда конфликт станет еще более острым. Противостояние ради господства будет возрастать. И вся моя работа пойдет прахом, потому что силы людей будут направляться на борьбу. Конфликтов следует избегать, и я храню бдительность в отношении этого с первого дня коммуны...

Мне хочется, чтобы работа в нашей коммуне проходила так гладко, чтобы она стала примером для остальных. Коммуны сейчас осуждают, потому что они начинаются с большим энтузиазмом, но потом распадаются. Коммуны погибают из-за того, что люди начинают заниматься политикой. Я всеми силами стараюсь, чтобы к нам не проникла политика, а для этого мне приходится приглядываться к людям ...

Мой подход подразумевает проявление всего, что есть в человеке. Поэтому я никогда ничего не держу под жестким контролем, а помогаю всему превращаться в цветок. Распустившийся цветок начинает увядать сам собой. Это естественный процесс.

Итак, а моей коммуне ничего не запрещается. Честолюбие я принимаю как часть человека. То же самое верно в отношении невежества, бессознательности. Но я делаю так, чтобы люди осознавали свои игры. Поэтому я сознательно придумываю для этого способы. Становитесь все более бдительными и никогда не становитесь серьезными. Если люди не станут серьезными, тогда не нужно бояться их. Дело в том, вы забываете о том, что играете, стоим вам лишь стать серьезными.

Моя коммуна не будет идеальным обществом. Она станет сообществом людей, которые живут в настоящем мгновении.

Новая коммуна в Кутче, штат Гуджарат

В сентябре 1977 года Раджниш принял решение в декабре переехать в Кутч, штат Гуджарат, где он намеревается построить новую коммуну. Раджниш говорит о своем видении новой коммуны.

Кутч это сухое, пустынное место в Гуджарате. Что касается дворца в Кутче... У отца нынешнего махараджи была аллергия, поэтому специалисты исследовали весь Кутч на предмет размещения дворца и выяснили, где лучше всего построить его. У меня сложилось такое впечатление, словно его построили специально для меня. В нем всегда прохладно и сухо, а еще он сказочно красив. После смерти прежнего махараджи в этом дворце никто не жил. И он достаточно большой для моей коммуны. Его площадь составляет семьсот акров. И тогда мы могли купить больше земли, потому что в Кутче почти нет людей, там никто не живет.

Архитектор, который должен был начать работу над новой коммуной в Кутче, возвратился и сказал: «Тот дворец похож на маленький рай».

Так оно и есть! Там нам предстоит много работы. Мы должны превратить дворец и его окрестности в оазис. Мир превращается в пустыню. Люди теряют все прекрасное и ценное. Ценности исчезают. Человек утрачивает жизненную силу. Если такое положение вещей сохранится, тогда спустя столетие любовь станет абсурдным понятием, это слово уже ничего не будет значить. А между тем, это сама суть жизнь! Вместе с любовью исчезнет всякая свобода, достоинство. Когда исчезнет любовь, человек превратится в машину. Только любовь не дает человеку превратиться в робота.

Математикой, логическими операциями может заниматься компьютер... причем гораздо эффективнее человека. Только любовь не поддается операциям компьютера. Итак, лишь любовь может спасти нас. Только ее больше в человеке, чем в компьютере.

Мы должны создать оазис любви, чтобы это ценное качество просто не исчезло. Люди могут приезжать к нам и видеть, что здесь любовь почти видима, осязаема. Это возможно. Нужно провести большую работу, вложите же в нее всю свою силу. Это возможность вашей жизни!

Весь эксперимент призван принести в мир качество поля Будды. У нас необычная коммуна. Мы приглашаем Бога сойти на землю. Возможно, вы даже не поймете то, что произойдет. Вы можете осознавать лишь свои трудности. Наверно, вы приходите ко мне лишь для того, чтобы разрешить свои трудности. Но это вторично. Я готовлю для вас кое-что другое! Я пытаюсь создать пространство, в котором Бог будет все чаще нисходить на вас. Эта коммуна соединит нас с Богом. Люди в мире уже потеряли с ним связь, Бог уже не реален для них. Связь прервана. Мы здесь, но между нами и Богом нет моста. Как же нам познать его? Эта коммуна стала экспериментом по созданию моста.

Радуйтесь тому, что вы становитесь частью обширной атмосферы. Каждый саньясин должен сделать большой вклад, потому что мы пытаемся осуществить великую мечту, в которой смогут встретиться Восток и Запад, разные религии, мечту, в которой земля станет нашим домом, цельным, без конфликтов и войн, без разделения людей на нации, расы и цвет кожи.

Саньяса это видение нового мира. Если ее правильно воспринимать, тогда она может включить в себя все прекрасное из прошлого и будущего. Это поворотная точка. Итак, радуйтесь тому, что вы становитесь частью того, что почти невозможно, но все еще может произойти.

Я хочу, чтобы все обитатели нашей коммуны жили с наибольшими удобствами. Наша коммуна должна стать для всего мира образцом подражания. Мои саньясины должны черпать радость во всех сферах: физической, психологической, духовной. Радости тела, ума и духа должны быть гармонично переплетены, чтобы из этого согласия родился новый человек.

Поэтому я призываю вас быть научными, аскетическими и религиозными. Из этих трех измерений, из точки слияния трех рек появится четвертый элемент, а именно мой путь.

Образование в новой коммуне

В сентябре 1977 года саньясин, который строит в ашраме школу для детей саньясинов, спрашивает Раджниша об образовании в новой коммуне.

Образование будет совсем другим!

Обычное образование здесь не подойдет. Если вы кое-что запомните, то сможете сделать нечто удачное... Самое главное — не навязывать детям шаблон поведения. Мы должны просто помочь им быть самими собой, поэтому не следует прививать им некий идеал. Вы должны всего лишь окружить их атмосферой любви и заботы, должны помогать им делать наилучшим образом именно то, что они хотят. Просто помогайте им совершенствоваться. Дети не увлечены играми в честолюбие.

Мы не пытаемся делать детей очень властными, знаменитыми, богатыми, такими и сякими, нет. Мы лишь стараемся помочь им быть живыми, искренними, любящими, цветущими, и жизнь сама позаботится о них. Доверие к жизни — вот что нужно создать в них, пусть они вверят себя жизни. Они должны не бороться, а успокоиться. Что касается образования, то просто помогайте им быть более творческими. Хорошо бы им рисовать. Нужно преподавать детям живопись или еще какой-нибудь вид творчества, главное для них — творить. Пусть дети занимаются, чем хотят. Не навязывайте им свои критерии.

Например, когда ребенок рисует, не судите его взрослыми мерками. Не стоит говорить ему, что его картина далека от шедевров Пикассо. Если самому ребенку нравится то, что он нарисовал, если он поглощен творчеством, довольно и этого. Его картина прекрасна! Не из-за объективных критериев... В целом его картина может быть и мазней, абстрактными цветовыми полосами... Но ребенок по своей природе другой, он иначе видит мир.

Помогите ребенку полностью потеряться. Когда ребенок будет рисовать самостоятельно, он потеряется. Если вы заставите его рисовать, он растеряется. Пусть же дети рисуют что угодно, не мешайте им. Вы можете поправить их технику, можете научить детей смешивать краски, закреплять холст, правильно держать кисть — здесь ваша поддержка необходима. Но вы скорее помощники, нежели наставники.

Посмотрите, как садовник ухаживает за деревом. Вы не сможете вытянуть дерево, ваши попытки пойдут прахом. Вы сажаете семя, поливаете и удобряете его, а потом ждете! Дерево растет само собой. Оно растет естественным путем, а вы тем временем присматриваете за ним, чтобы ему никто не навредил. Такова роль учителя, он подобен садовнику. Не то чтобы вы создавали ребенка, он растет сам по себе, поскольку его создатель — Бог.

Помогите ему в атмосфере радости выучить два предмета: язык и математику. А история это собачья чушь!

Хватит и этих двух предметов. Математика понадобится им в жизни. При этом нам не следует делать детей великими математиками, нужна элементарная арифметика. Язык им нужен для того, чтобы общаться. Они могут читать великую поэзию, восхищаться шедеврами.

И у нас не будет никаких экзаменов. Среди детей не будет категорий успевающих и отстающих. Все дети равны. Мы открываем перед ними единое пространство обучения. Они учатся согласно своим способностям, он кто мы такие, чтобы судить о них? Итак, не будет категорий, экзаменов. Когда дети немного подрастут, преподайте им практические уроки: плотницкое и гончарное ремесла, искусство кройки и шитья. Им все это очень понравится. Когда они еще подрастут, расскажите им об электричестве, машинах, механизмах, технологии — о практических вещах.

Поэтому на днях я объявил, что мой университет будет называться Международным Анти-университетом Раджниша. Мы все переделаем. У нас не будет экзаменов, а у ректора и его заместителя не будет ученых степеней. Лишь у дворников будут ученые степени!

Вам нужно поскорее построить школу, потому что в нее уже поначалу будут ходить не меньше ста детей. Начните работать сейчас, чтобы у нас была программа еще перед открытием школы. Наша школа должна быть полноценной. Но по своей природе она будет совсем другой, потому что я всей душой выступаю за изменение образовательной системы в обществе.

Мы спасем человека, только если разовьем новую школу, в которой мало что останется от прежней школы. В нашей школе не должно быть честолюбия, сравнения. Никогда не сравнивайте детей, не говорите: «Гляди, твой сосед нарисовал более красивую картину». Это отвратительное хамство. Так вы портите обоих детей. Тот, что нарисовал более красивую картину, надуется от чванства, от чувства превосходства, а тот, творение которого осудили, будет углублять комплекс неполноценности. А между тем, комплексы как превосходства, так и неполноценности это болезни, никогда не сравнивайте!

Вам и другим учителям придется туго, потому что вас научили сравнивать. Никогда не сравнивайте. Каждого ребенка следует уважать. Ребенка нужно почитать за его уникальность, без сравнений, оценок, градаций. Мы же не собираемся плодить клерков и прочую чепуху. Мы будет создавать настоящих мужчин и женщин.

Да, какие-то предметы им пригодятся в жизни, поэтому следует практически помогать им. Мы научим их ремеслам, и они выберут себе то, что им приглянулось. В новом месте мы сделаем доступным людям живопись, музыку, танец. И дети смогут заниматься чем угодно. Учебной программы не будет. Останется лишь расписание занятий общего доступа.

Пусть дети радуются, им некуда спешить. Не нужно втискивать их в узкие программы. Пусть они развиваются естественным образом. И будьте очень внимательными, потому что из этой школы они перейдут в наш колледж, потом в наш университет. Такое семя мы посадим в мире.

Переживайте на своем опыте все, что я сказал об образовании и других вещах, чтобы понять, что именно следует вам предпринять.

У нас такие замечательные дети. Начинайте работать с ними.

Мистическая школа

В июле 1979 года Раджниш объясняет новую фазу своей работы: мистическую школу и ее актуальность в мировой истории.

Вы просите меня рассказать вам о новой фазе моей работы. Гурджиев вел мистическую жизнь, он не часто показывался на публике. Работа в его школе протекала скрытно. Люди лишь догадывались о том, что происходит в ее стенах. Именно такой будет новая фаза моей работы. Моя коммуна будет скрытой, подпольной. У нее будет какой-то парадный фасад в виде ткачей, плотников и гончаров. Это будет лишь прикрытием. Гостям мы будем показывать красивые виды, и они будут покупать у нас вещи ручной работы. Люди увидят, какие созидательные, творческие саньясины, ведь они пишут картины, книги, работают по дереву... Людей можно водить по ашраму, показывая им красивое озеро, бассейн, замечательную гостиницу, но они так и не поймут, что же в самом деле происходит у нас. Почти вся основная работа будет скрыта от глаз людских. Она должна проводиться в подполье, иначе ничего хорошего не случится.

Мне нужно передать вам несколько секретов, и я не хотел бы умереть прежде того, поскольку я не знаю, есть ли на свете другой человек, способный закончить мою работу. Я получил секреты даосизма, тантры, йоги, суфизма, дзен. Я жил почти во всех традициях мира. На протяжении многих жизней я был странствующим искателем. Я собрал мед с великого множества цветов.

Рано или поздно мне все равно придется покинуть вас, и я уже не смогу вновь войти в тело. Эта жизнь для меня последняя. Я собрал весь мед и хочу поделиться им с вами, чтобы вы, в свою очередь, так же могли поделиться им с другими, чтобы мед не исчез с лица земли.

Итак, моя работа будет иметь секретный характер, поэтому я не могу говорить о ней. Я полагаю, что уже много наговорил! Мне не следовало говорить даже то, что вы уже услышали от меня. Теперь я буду работать только с теми людьми, которые совершенно преданны мне.

Моя работа протекает подспудно, она становится все более тайной, таинственной. Неизбежно в мире возникнет много слухов и домыслов о нас. Люди не доверяют тайным вещам. Они не могут подобрать ключ, поэтому начинают выдумывать то, что происходит здесь. Будьте же готовы.

Но не беспокойтесь. Наша школа будет мистической. Такие школы существовали при жизни Заратустры, именно он положил им начало. Множество подобных школ были учреждены в Египте, Индии, Тибете. Когда Пифагор приехал в Индию, он отметил факт существования мистических школ. Его посвятили в работу многих мистических школ Египта и Индии. Иисус учился у ессеев, в очень тайной мистической школе.

Я пытаюсь снова создать здесь поиск Сократа, снова задать главные вопросы, которые уже озвучил Будда.

Гостям и новичкам будет позволено видеть лишь поверхностную часть коммуны, поскольку мы не все скроем. Просто из-за самого своего мировоззрения новые люди не смогут увидеть больше того, что лежит на поверхности. Они разглядят лишь внешние украшения, которые никогда не меняются. Люди приезжают и видят только поверхностные вещи.

Некоторые события могут произойти, только когда вы доступны, открыты, непредубежденны. Какие-то вещи могут случиться, только когда вы отключили свой ум. А ум это препятствие, а не мост. В новой коммуне новичками будут люди, подобные заезжим журналистам, то есть предубежденным люди, которые убеждены в своей осведомленности. В общем, новички это болваны.

На свете живут люди двух типов. Человек первого типа успокаивается только в одиночестве. Ему несколько неуютно в компании, он смущается и тушуется среди людей. Человек такого типа становится архатом. Если он достиг, то со всем покончил. Теперь он уже не оглядывается.

Бодхисатва это второй тип людей. Такой человек расслабляется среди людей. По сути, ему гораздо уютнее, когда он общается, нежели когда он остается в одиночестве. Ему больше нравится любить, тогда как архат больше тяготеет к медитации. Путь архата — в чистой медитации, а путь бодхисатвы — в чистой любви. Чистая любовь содержит медитацию, а чистая медитация содержит любовь. Но в чистой медитации любовь представлена ароматом, благоуханием, в ней нет центральной силы. Чистая любовь содержит медитацию как аромат, в ней так же нет центра.

Итак, в мире живут люди двух типов. Они следуют по пути медитации и любви. Высший круг нашего ашрама будет состоять из людей, хорошо развивших эти качества. Мы будем жить среди архатов и бодхисатв.

Когда вы стоите на залитой солнечным светом горной вершине, то видите все в долине. Люди, живущие в долине, совсем не осознают ваше внимание. В долине свои дела, свои потребности. Долина погружена во тьму.

В новой коммуне я стану давать вам методы, которые помогут вам погружаться в глубокое коллективное бессознательное. Но этот путь очень опасен. Необходимо хорошо подготовиться, прежде чем войдешь в коллективное бессознательное, потому что там хранятся миллионы переживаний, которые в один миг станут доступными вам.

Нам нужна коммуна. Нам нужна закрытая коммуна, закрытый Сад, потому что обычные народные массы на должны прознать про него, ведь простые люди все равно не смогут понять нас. Если в СМИ что-то просачивается, какие-нибудь фотографии обнаженных людей, на меня сразу же начинают наговаривать. Люди не понимают, что здесь происходит.

Мы пытаемся проникнуть в глубочайшие слои сознания. Но это алхимическая лаборатория, обычные люди не поймут нашу работу. А если и поймут, то все равно истолкуют на свой лад.

Я жду новую коммуну, ведь нам предстоит сделать гораздо больше. Но тогда наша работа примет причудливый характер, и вам понадобится энергетическое поле, которое окружит вас покоем и укоренит вас во мне, чтобы вы не потерялись в коллективном бессознательном. Только тогда мы сможем открыть двери коллективного бессознательного.

Дверь можно открыть. Нам очень повезет, если мы сумеем открыть их. Если вы познаете все свое прошлое, то освободитесь от него. Познать что-то значит освободиться от этого. Постигая истину, вы освобождаетесь. Если позволить вам пойти в свое прошлое, до самого конца, тогда вы со всем покончите. Миллионы раз вы накапливали богатство, но каждый раз терпели неудачу. Вы сможете вспомнить свои прошлые жизни и понять, что вы миллионы раз ввязывались в одну и ту же глупую игру, бессмыслицу. И в этой жизни вы также затеяли прежнюю игру? Продолжать играть будет уже невозможно.

Если вы сможете увидеть все свои сексуальные переживания, то сочтете нелепой возможность продолжать прежнюю игру.

Но для этого понадобится уединенная атмосфера, а также полное доверие. Поэтому я пытаюсь создать коммуну, которая будет отделена от мира, в которой мы сможете испытать самые глубокие переживания.

Если вы способны идти назад, значит можете подниматься и двигаться вперед, потому что процесс тот же самый. Идти назад легче, потому что вы ступаете по известному пути. Вы забыли его, но он все равно вспоминается, и вы можете идти назад.

Человек, который окунулся в свое прошлое, воскреснет совершенно здоровым и психологически цельным. У него не будет никаких извращений. Вся его жизнь преобразится только оттого, что он погрузился в свое прошлое, а потом возвратился. Он увидит, что уже много раз занимался тем, к чему и сейчас стремится, осознает всю тщетность такого поведения.

Мистическая школа проводит гораздо более высокую работу, чем университет. Она призвана помочь вам начать осознавать свое сознание. Если вы осознаете свое сознание, значит медитируете. Вы совершили первый шаг к тому, чтобы стать настоящим человеком.

Моя работа здесь заключается в том, чтобы снять с вас чары обусловленности. Поэтому против меня все общество. Остерегайтесь его! Быть со мной опасно, поскольку все правительства будут мешать вам. Вам нужно понять и принять это. Нужно просто принять такое положение вещей, поскольку все будет именно так. Чем глубже я работаю с вами... А это лишь начало работы, ведь я только еще готовлю почву.

Когда чары спадут с тысяч людей, все общества, государства, церкви настроятся против меня и моих людей, потому что такого прежде никогда не бывало. Произошел величайший мятеж в истории! Вот подлинная революция.

И если вы переживете революцию, то узнаете, откуда веет свежестью. Свежесть исходит из вашей сокровенной сути. Бог не вне вас, он есть сам ваш центр, сама ваша основа. Свежесть исходит оттуда. Жизнь, любовь, блаженство — все это исходит оттуда. Все значительное (поэзия, музыка) возникает из вашей внутренней сути.

Когда танец берет начало во внутреннем мире, он обретает совершенно другое качество. Он становится духовным, божественным.

Смерть отца

8 сентября 1979 года умер в просветлении отец Раджниша Дададжи, или Свами Деватирт Бхарти. На церемонии прощания в Будда-холле Раджниш положил цветы на тело отца и коснулся его головы. Раджниш объявил 8 сентября Днем махапаранирваны, в который следует поминать всех саньясинов прошлого и будущего, которые умерли или умрут.

Вивек, ты просишь меня рассказать о том, как умер вчера мой отец. Я не могу назвать это смертью. Или лучше тогда назвать это полной смертью. И обоих этих понятий один смысл. Я надеялся на то, что мой отец именно так и умрет. У него была смерть, к которой следует стремиться. Мой отец умер в самадхи, полностью отделившись от тела и ума.

Пока он месяц лежал в больнице, я проведывал его только три раза. Я отправлялся к нему всякий раз, когда чувствовал, что он на самом краю. Сначала я побаивался того, что он, умерев, родится снова, поскольку у него оставалась небольшая привязанность к телу. Его медитация углублялась с каждым днем, но он не успел порвать несколько цепей, которые связывали его с телом.

Вчера я проведал его, и я очень обрадовался тому, что мой отец сумел умереть правильно. Он уж не интересовался своим телом. Вчера в три часа ночи он достиг первого проблеска вечности и сразу же понял, что не умрет. В первый раз он сам позвал меня, а другие два раза я приезжал к нему по собственному позыву. Вчера отец позвал меня, потому что был уверен в том, что умрет. Он хотел попрощаться со мной, и он говорил со мной красиво, без слез, без стремления жить еще.

Поэтому это не столько смерть, сколько рождение в вечности. Он умер в свой час и родился в вечности. Он пережил абсолютную смерть в том смысле, что теперь он уже не вернется. Это высшее достижение, нет ничего выше.

Отец оставил мир в полном безмолвии, в радости и покое. Он покинул мир как лотос, и стоило порадоваться за него. В такие моменты вы должны учиться жить и умирать. Каждая смерть должна быть праздником, но она сможет быть праздником, только если поведет вас на более высокие уровни бытия.

Он умер просветленным. Я хотел бы, чтобы каждый саньясин умер точно так же. Жизнь отвратительна, если вы не просветлены, и даже смерть прекрасна, если вы просветлены. Жизнь уродлива, если вы не просветленны, потому что тогда она пронизана несчастьем, адскими муками. Смерть становится дверью в божественную сферу, если вы просветлены, тогда она уже не несчастье и адские муки. По сути, жизнь, напротив, освобождается от мучений.

Я очень рад тому, что отец умер именно так. Помните о том, что вы все больше удаляетесь от своего соединения тело/ум по мере углубления медитации. А когда медитация достигает высшего пика, вы можете все увидеть.

Вчера утром отец ясно осознал смерть, почувствовал ее приближение. И он позвал меня. Он впервые позвал меня, и в тот момент я увидел, что он уже не в теле. Боль отпустила его тело. Поэтому врачи недоумевали, ведь его организм работал совершенно нормально. Врачи даже не догадывались о том, что он скоро умрет. Он мог умереть в любой день. Отец страдал от сильной боли, его тело было поражено недугом. Его сердце работало плохо, пульс был неровным, сосуды рвались в мозге, ногах, руках.

Еще вчера отец был в порядке. Врачи осмотрели его и сказали, что он не умрет, потому что все опасности отступили. Но именно так и приходит смерть. Врачи не увидели опасность. Когда его привезли в больницу месяц назад, первые сутки были самыми опасными, и врачи боялись, что он умрет. Но он не умер. Во вторые сутки они не были уверены в том, что он выживет. Хирург даже посоветовал отнять у него ногу, потому что его не удастся спасти, если кровь начнет застаиваться и в других частях тела.

Но я был против ампутации ноги, потому что человек все равно когда-нибудь умрет — зачем калечить тело и вызывать еще больше боли? Нет никакого смысла в том, чтобы просто влачить существование. Я отказался. Врачи удивились. Когда же отец прожил еще четыре недели, они согласились со мной, ведь необходимости в ампутации ноги действительно не было. Его нога оживала, наливалась силой. Отец снова начал ходить, и врачи сочли это чудом. Они уже и не надеялись на то, что он сможет ходить.

Вчера отец был в порядке, у него ничего не болело. И тогда я понял, что смерть совсем близко. Если смерти предшествует медитация, тогда все хорошо. Человек умирает в полном здравии, потому что в действительности он не умирает, а выходит на более высокий уровень. Тело становится трамплином.

Отец медитировал много лет. Он был редким человеком. Не часто встретишь такого отца, как он. Отец стал учеником своего сына, это бывает редко. Отец Иисуса не осмелился стать его учеником, отец Будды не решался много лет принять посвящение. Но мой отец медитировал много лет по три часа в сутки. Каждое утро с трех до шести часов он сидел в медитации. Вчера в больнице он также медитировал.

Вчера его смерть случилась. Никогда не знаешь, когда она случится. Нужно все время погружаться в себя. Однажды человек находит источник воды, исток сознания. Вчера именно это и случилось, причем в добрый час. Если бы отец покинул свое тело на день раньше, то вскоре возвратился бы в другом теле, ведь он продолжать слабо цепляться за мир. Но вчера его состояние совершенно очистилось. Он достиг состояния не-ума, умер как Будда. А что еще можно обрести сверх поля Будды?

Я пытаюсь помочь вам жить и умирать как будды. Смерть будды это одновременно и смерть и жизнь! Это не смерть, потому что жизнь вечна. Жизнь не начинается с рождения и не заканчивается смертью. Вы рождались и умирали миллионы раз, все это короткие эпизоды вечного странствия. Но вы бессознательны, поэтому не видите то, что пребывает за пределами рождения и смерти.

Когда вы станете более сознательными, то сможете увидеть свое изначальное лицо. Мой отец увидел свое изначальное лицо вчера. Он услышал хлопок одной ладонью, беззвучный звук. Поэтому это не смерть, а достижение вечной жизни. С другой стороны, такое явление можно назвать абсолютной смертью в том смысле, что человек уже не возвратится. Радуйтесь!

Моего отца больше нет, но я вспоминаю его, когда начинаю вести себя подобно ему. Когда я вижу его портрет, то понимаю, что сам буду таким лет в семьдесят пять, если Бог позволит мне столько прожить. Мне приятно думать, что я не предам его, что я буду напоминать его до самого последнего вздоха.

Мое тело очень напоминает моего отца даже в болезни, и я горжусь этим. Мой отец страдал от астмы, поэтому я, страдая от астмы, понимаю, что мое тело пришло от отца вместе со всеми недостатками и ошибками. Отец был болен диабетом, и я страдаю этим же недугом. Он любил поговорить, и я всю жизнь только и делаю, что говорю. Я во всем его сын.

Он был замечательным отцом, и не потому, что был именно моим отцом, а потому, что сумел склониться перед своим сыном, стать его учеником. В этом поступке проявилось его величие.

Раджниш благословляет Индиру Ганди

В январе 1980 года Индиру Ганди выбрали премьер-министром Индии.

Мне написали: «Вы ругаете премьер-министра Морарджи Десаи и хотите возвращения на высший пост Индиры Ганди, которая уже была премьер-министром. Почему вы благословили ее. Вы хотите заменить Десаи Индирой?

Да, это так. Я еще раз хотел бы обратить ваше внимание на то, что я не питаю личную привязанность к Индире Ганди. Он она гораздо благороднее Морарджи Десаи. Она более прогрессивный политик, она лучше видит будущее и лучше понимает настоящее. Индира Ганди современная женщина, интеллигентная и тонкая. Она не догматик. Индира открыта и восприимчива для всего нового, она готова понять все, что происходит в современном мире. Ее двери и окна открыты для солнца, луны, ветра, дождя.

Я встречался как с Индирой Ганди, так и с Морарджи Десаи.

Когда Индира Ганди была премьер-министром, она три раза хотела приехать в нашу коммуну. Она трижды извещала нас о своем приезде и столько же раз откладывала поездку. Дело в том, что ее окружение просто не пускало ее ко мне. «Вам не стоит ездить к Раджнишу, — говорили приближенные. — Это повредит вашему политическому будущему».

Даже просто проведать меня уже опасно. И я понимаю, что если бы Индира Ганди приехала ко мне, тогда все шанкарачарьи, пандиты и священники восстали бы против нее. Советники Индиры не позволили ей приехать ко мне. Но она несколько раз все же хотела приехать.

Даже одно только ее желание приехать, желание быть с нами и медитировать, сидеть безмолвно в моем присутствии, показывает ее полную открытость. Она читает почти все мои опубликованные книги, слушает мои записи.

Когда я говорю о том, что желательно возвращение Индиры Ганди к власти, то просто имею в виду, что для страны полезен столь открытый, современный и смиренный ум, который восприимчив к новым волнам, возникающим в мире, чтобы и Индия стала современной, ведь она еще не стала такой.

Мне очень нравится ее мужество, с которым она вводит новые программы, пусть даже они противоречат традиционному менталитету Индии. Я хочу ее возвращения. Вообще-то, любой человек на посту премьер-министра будет лучше Морарджи Десаи.

Все политики от зла. Что же делать? Выберите меньшее зло.

Морарджи Десаи гораздо хуже Индиры Ганди. Она меньшее зло, поэтому я и говорю, что лучше бы ей возвратиться к власти. Если я найду другого человека, который будет представлять меньше зла, чем Индира Ганди, тогда я поддержу его. Но моя поддержка означает просто духовную симпатию.

Я же не езжу в народ, чтобы уговаривать людей голосовать за кого-то, не занимаюсь политической деятельностью. Я занимаюсь более интересными вещами: моя энергия должна сохраняться в кругу моих саньясинов. Я здесь для того, чтобы создавать в мире миллионы мистиков. В этом заключается моя единственная цель, в этом я обретаю радость и веселье.

На поверхности я буду комментировать многие вещи, но все это поверхностные понятия. Я духовный человек, но не в том смысле, что я против мира. Я духовный человек, потому что радуюсь миру. Мир это проявление Бога.

Все мое учение звучит так: радуйтесь, никогда не отрекайтесь. Радуйтесь всей полноте жизни, ее цельности. Радуйтесь постоянно, ведь это так естественно. Народ всегда думает, что духовные люди должны отстраняться от мирских дел. По моему мнению, нет мирских дел, все дела одинаковые, они относятся к единому центру. Обычная жизнь одновременно и необычна. Вопрос лишь в видении, правильном мировосприятии. Тогда даже камни на улице превращаются в бриллианты.

Я люблю жизнь во всей ее полноте, как она есть. Политика это также ее часть. Я не интересуюсь политикой, но она часть жизни, поэтому я буду комментировать и дела политиков.

Я благословил Индиру Ганди, потому что вижу, что среди индийских политиков дух политики в ней самый слабый. Возможно, мои слова покажутся вам странными, поскольку об Индире Ганди распространяют слухи иного рода. Но мой опыт подсказывает, что у нее наименее политический ум.

Индуистский фанатик покушается на жизнь Раджниша

22 мая 1980 года индуист пытается убить Раджниша.

Во время утренней лекции какой-то человек бросил в меня нож. По-видимому, он совершил свой поступок в результате некоего заговора против меня, потому что за пятнадцать минут до лекции полицейские сообщили в наш офис: «Сегодня Раджнишу грозит опасность. В него собираются бросить нож. Нужно рассадить в зале двадцать полицейских».

Но это глупо. Если полицейские знали о том, что некий человек собирается убить меня, то арестовали бы его. Вместо этого они позвонили в наш офис. Поэтому я понимаю, что они просто устроили против меня заговор. Двадцать полицейских с заряженными винтовками окружили того человека. Саньясины решили, что эти люди пришли для нашей безопасности, но они ошиблись. Полицейские защищали того, кто собирался бросить в меня нож. Они боялись того, что десять тысяч саньясинов убьют его, если он пошевельнет пальцем.

Мы прослушали магнитофонную запись того дня. Он закричал: «Раджниш! Ты против индуизма, мы больше не можем выносить твое присутствие. И после этих слов он сразу же метнул в меня кинжал. Когда он закричал, я машинально перестал говорить и стал слушать его. Этот момент также запечатлен на пленке. Этот человек был в пяти метрах от меня. Удивительно, что нож полетел в сторону. При этом, нож не коснулся никого в переполненном Будда-холле. Никто не был ранен.

Затем полицейские сказали: «Это дело полиции. Мы арестуем его и поведем в суд».

Такова была их стратегия. Вы видите, как работают политики. Они подлые и бесчеловечные. Нам не позволили подать в суд на того человека. «В том нет никакой необходимости, — сказали нам. — В зале сидели десять тысяч свидетелей. На пленке записаны его слова, запечатлен даже звон падающего ножа. Полиция сама разберется. Мы отправим его под суд».

Полицейские увезли его, отправили в суд, а в суде его отпустили. «Никакого покушения не было», — объявил судья. А поскольку мы не написали заявление, было уже слишком поздно. Полицейские из лукавых соображений уговорили нас не писать заявление.

Но вот о чем я думаю: если бы среди толпы бросил нож даже слепец, то непременно покалечил бы кого-нибудь. Нож кувыркался в воздухе как слон в посудной лавке.

Итак, вы видите, что против меня состряпали заговор. Вы видите справедливость полиции и суда. В зале сидели двадцать полицейских, десять тысяч человек готовы дать показания, на пол упал нож, на пленку записан его возглас и звон падающего ножа...

Как же судья объяснил свое решение отклонить обвинение? Он сказал: «Если на жизнь Раджниша покушались, тогда почему он не написал заявление? почему саньясины не обратились официально в полицию? И если бы этот человек пытался убить Раджниша, все равно десять тысяч саньясинов не позволили бы ему сделать это». Но мы не стали писать заявление как раз потому, что полицейские настойчиво отговаривали нас делать это.

Судья Пуны вынес свое решение в отношении безумца, который бросил в меня кинжал, явно намереваясь убить меня. Судья освободил его и объяснил свое решение так нелепо, что я просто посмеялся над ним!

Судья освободил его потому, что рассудил так: если бы меня пытались убить, тогда я не стал бы продолжать лекцию! Разве вы станете говорить, если вас пытаются умертвить? Но судья не знает меня. Я продолжил бы лекцию, даже если бы погиб. Я не заканчиваю лекцию прежде десяти часов утра.

Но судья не понимает меня, тогда как я вполне понимаю его непонимание. Разве вы будете продолжать говорить в прежнем духе, если кто-то хочет убить вас? Его аргументация достаточно весома. Что же говорить о простом народе? Даже образованный судья думает так же, как и толпа.

Наверно, потом судья стал испытывать чувство вины, поняв, что к чему. Иначе и быть не могло, ведь полицейские и тысячи саньясинов давали одинаковые показания. Перед судьей лежал нож, который тот человек бросил в меня. На ноже остались отпечатки его пальцев, но никакого расследования не было. Свидетелей не вызывали на суд. Дело закрыли.

Должно быть, судье было не по себе.

Он написал мне письмо и попросил какого-то человека принести его мне. В письме были такие строки: «Простите меня, пожалуйста. На меня сильно давили политики и религиозные фанатики, потому что тот человек состоит в группе фанатиков индуизма, во власти у него есть большие покровители».

«Я бедный, зависимый человек. Если бы я приговорил того человека к тюремному сроку, мою карьеру загубили бы, и меня послали бы в какую-нибудь глухую деревню».

В Индии можно найти какие угодно местечки. В некоторый районах Индии постоянно случаются наводнения. Там невозможно выйти из дома, потому что без конца льет дождь! Больше нигде в мире нет таких дождливых районов. Каждый день там идут дожди! И ничего не поделаешь. Когда чиновники хотят наказать какого-нибудь человека, его посылают в Черапуни.

Итак, судья попросил у меня прощение. Я передал судье через его посредника: «Скажите ему, пусть он не винит себя. Я понял его даже без этих признаний. Все равно у человека, покушавшегося на мою жизнь, были покровители в лице политиков и религиозных чиновников. Не теряйте карьеру, я же не потерял свою жизнь! Ее беспокойтесь, продвижение по карьерной лестнице увеличит ваши доходы».

«Что касается меня, то не важно, убьют меня или нет. Я уже достаточно пожил. Я наслаждался каждым мгновением своей жизни, вкусил все на свете. Я никогда не подавлял свои желания. Что еще может принести мне завтрашний день? У меня нет никакой карьеры».

Я обрел высшее переживание, и теперь у меня уже ничего не случится. Мне все равно, жить или умереть. Однажды мне все равно придется умереть. Гораздо лучше умереть на лекции».

Девяносто девять человек из ста умирают на смертном одре. Это самое опасное место. Это чистая статистика, поэтому никогда не спите на кровати! Спите прямо на полу. Девяносто девять человек из ста умирают в кровати, не рискуйте же. Но где бы вы ни спали, вы все равно умрете. Эта истина известна с самого рождения человека.

Вообще-то, я несерьезный человек, и мне нравится спектакль, в котором персонаж пьесы пытается убить меня.

В Пуне живут ортодоксальные, предубежденные, фанатичные люди. И неслучайно Махатму Ганди убил именно житель Пуны. Только здешние люди способны на такие поступки. Житель Пуны пытался убить и меня.

Усиление охраны ашрама

После покушения на жизнь Раджниша охрана ашрама была усилена дополнительными охранниками. На территории разместили рамки-металлоискатели, стали обыскивать людей перед лекцией.

Стражи у ворот для посторонних, поэтому другие люди могут войти в зал только после того, как подготовятся к этому. Стражи у ворот не для того, чтобы не выпускать саньясинов на улицу. Только в тюрьмах охрану учреждают для тех, кто сидит в ней, чтобы никого не выпускать.

У нас тоже есть охрана, но она не для саньясинов. Если кто-то хочет уехать, он может сделать это с моими благословениями. Он сам принял решение как приехать, так и уехать. Здесь человек свободен. И никто не смеет ничего никому навязывать.

Если кто-то шумит во время лекции, их вежливо выводят на улицу, где они могут слушать мою лекцию из громкоговорителей, никому не мешая.

Мне написали такую записку: «Недавно во время вашей лекции я с трудом сдерживала желание прыгать, размахивать руками и издавать какие-то звуки. Я испугалась того, что однажды не смогу сдерживаться и помешаю окружающим. Что делать?»

Тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Такие вещи на ответственности охраны! Им нужно думать об этом. Что ты можешь сделать? Если ты не в силах сопротивляться желанию танцевать, если не можешь сдерживаться, что тебе делать? Что ты можешь сделать? Поэтому у нас есть охрана, которая позаботится о тебе.

А почему ты становишься такой экзальтированной. Сходи к врачу и больше не докучай мне такими записками. Я понимаю, что иногда некоторые люди вдруг начинают вести себя таким образом.

Один индиец спросил меня: «Вы говорите, что даже травинка не гнется без воли Бога, тогда для чего здесь так много рамок-металлоискателей и прочих элементов безопасности?»

Именно по божьей воле! Если даже травинка не гнется без воли Бога, то разве сработает рамка-металлоискатель без его воли? Все так просто! Если даже травинка не гнется без воли Бога, тогда охранники без его воли не станут работать. Но этот саньясин полагает, что задал мудрый вопрос. Наверно, ему кажется, что уж на такой вопрос я никак не смогу найти ответ.

Ты ничего не смыслишь в Боге и его воле, а просто повторяешь некие шаблонные фразы. Ты услышал какие-то слова и начал повторять их как граммофонная пластинка. Ты не осознаешь абсурдность своих слов. Если ты разумен, то не задашь такой вопрос. Твой вопрос абсолютно никчемен в свете человеческой разумности. Но ты не сам додумался до такой фразы, другие люди научили тебя ей. Все родители ведут себя таким образом. И я не говорю, что они поступают так сознательно. Они такие же бессознательные, как и ты. Подобные идеи внушаются людям окружающими, родителями и другими людьми. Но ты должен выскочить из этого порочного круга.

Новая фаза работы

В середине декабря 1980 года Раджниш объявляет о начале новой фазы своей работы. Отныне он будет вещать свою истину. В это время он читает цикл лекции Высшая Философия, комментируя Мандукью и Иса Упанишады.

Я не согласен с Иисусом Христом. Я изо всех сил пытался примириться с Иисусом, Буддой, Патанджали, Махавирой, Лао-Цзы. Но теперь начинается новая фаза моей работы. Мне надоело соглашаться! Теперь я стану просто произносить истину. Довольно!

Это долгая история. Когда я обрел видение, то начал произносить истину, как она есть, — чистую истину. Но никто не был готов даже слушать меня. Я очень удивился, поскольку я нашел подлинное лицо, увидел его и хотел поделиться своим опытом с людьми, которые искали его, но они не были готовы слушать меня.

Много лет я прикладывал большие усилия, а потом понял, что люди правы, что ошибался именно я. Люди не могли принять чистую истину в ее изначальном качестве. Если на протяжении многих жизней вы ели исключительно вареную пищу, то не сможете вдруг питаться сырыми продуктами. Именно я ошибался, а не люди.

Тогда я стал перерабатывать истину на свой лад! Я начал говорить то, что люди были способны воспринять. Я все меньше внимания уделял самой истине и все лучше подстраивался под людей, которые должны были принять от меня истину. Я определял, сколько от истины они могут воспринять. И мне приходилось «варить пищу», чтобы истина была сладкой, а не горькой, чтобы она была вкусной и выглядела привлекательной. Насколько питательной оказывалась такая истина, было уже не столь важно. Кто задумывается о том, питательны торты или нет, поздоровеете вы от мороженого или заболеете? Кто задумывается о таких вещах? Главное — продукт вкусен. Но в конечном итоге вы можете и подорвать свое здоровье...

К моему удивлению, стоило мне лишь начать видоизменять истину, как люди очень заинтересовались моими лекциями и стали прямо-таки ликовать. Я придумал средство, которым смог привлекать к себе людей! А раньше я сидел в одиночестве! Как только я научился «варить суп» из ваших желаний и потребностей... Поначалу мне вообще не нужно было думать об истине, я забыл о ней. Я перестал ходить на реку, «рыба» шла на мой «крючок» сама, преодолевая значительные расстояния.

Поэтому не обращайте особое внимание на мои ранние лекции. Я часто говорил не то, что в действительности думаю! Мои нынешние лекции гораздо ближе к истине, чем прежние лекции, каждый день я буду приближать вас к истине. Перед тем как я уйду, я снова выскажу чистую истину.

Мне пришлось пройти столь долгий путь, потому что у меня просто не было другого выхода. Мне пришлось искать окольные пути. Когда я стал просветленным, то начал говорить людям о том, что никакого Бога нет, и они были потрясены! Затем я стал говорить иначе. «Бог есть, — соглашался я. — Но он не личность, а лишь присутствие». Это и есть мой метод. Я все равно утверждаю, что Бога нет, но на этот раз у моих слов сладкий вкус, ведь Бог это не личность, а лишь присутствие.

Но что еще можно сделать? Если люди не развиты, приходится учитывать это обстоятельство.

Я с самого начала хотел выражать чистую истину, но для кого? Мне пришлось отказаться от такого желания. Несколько лет я старался изо всех сил, но все люди закрывали передо мной свои двери, никто не был готов даже просто выслушать меня. Затем я полностью поменял свою стратегию, я подпустил дипломатии. Я стал выражать истину через беседы о Махавире, Будде, Заратустре, Лао-Цзы, Иисусе... Я произносил собственные фразу, но вкладывал их в уста древних мастеров. Христиане заинтересовались мной, когда я начал якобы цитировать Иисуса. На самом деле, я цитировал самого себя, произносимые мною фразы не имели никакого отношения к Иисусу. Если я встречусь с Иисусом, мы с ним подискутируем. Все эти мастера, должно быть, дожидаются меня, потому что я якобы цитировал Будду, хотя он ничего подобного не говорил... но буддисты все равно были счастливы.

От болванов никуда не укрыться, их везде полно.

Но вот я нашел своих людей, поэтому мне нет дела до других. Теперь я могу начать передавать свой настоящий опыт. Все, чем я занимаюсь здесь, представляет собой чистый дзен. Я помогаю вам избавиться от своего ума.

Ум обладает множеством характеристик. Каждая религия выбрала одну часть ума и разводит вокруг нее шум, считая часть высшим пиком бытия. Этот момент нужно очень хорошо понять, потому что он невероятно важен для понимания подхода дзен.

Дзен это выход за пределы ума. Он не развивает ни одну часть ума, а выводит вас за его пределы. И единственный способ перейти границу ума заключается в том, чтобы погрузиться в жизнь прямо здесь и сейчас. Вы не должны практиковать садомазохизм, не должны бежать от мира, не должны быть фанатиками и лицемерами, не должны считать себя святее других, эгоистами, а должны быть обыкновенными, совершенно обыкновенными, должны гармонировать с жизнью, быть с ней в согласии.

Дзен это вообще не религия, откажитесь от такого представления. Дзен это не церковь, не считайте его таковым. Дзен это совершенно иной подход к жизни. Это сама жизнь, дзен синонимичен жизни. Вы живете в полную силу, поэтому ваше эго исчезает, сгорает — и вы растворяетесь в жизни. Вы сожгли свое эго огнем подлинной жизни. Только тогда вы можете узнать о том, что подарило вам прекрасное существование. Вы обретаете чистую радость в каждый миг. Все время вы находитесь в раю. Рай есть либо сейчас, либо никогда.

Меня спросили: «Почему вы перестали читать в 1980 году? Как же вы теперь узнаете мировые новости?»

Я больше ничего не читаю, иначе я, наверно, стану самым образованным человеком во всем мире. Моя личная библиотека насчитывала пятьдесят тысяч томов невероятно ценных книг, и я постоянно читал.

Но затем я начал произносить свою истину, и все эти книги показались мне макулатурой. Постепенно они потеряли в моих глазах всякую ценность. Иногда некая книга может получить какой-то смысл ненадолго, но пять лет назад (в 1980 году) я перестал читать. Хватит с меня книг.

Книги

К 1981 году опубликовано свыше 240 книг-лекций Раджниша, 46 даршанов, и еще свыше 100 статей иностранных репортеров с переводами на 13 языков.

Возможно, вам понравятся книги, которые Ватикан занес в «черный список». Мои книги находятся в этом списке. Туда внесли даже те мои книги об Иисусе, в которых я отзывался о нем исключительно уважительно.

Одна английское христианское издательство по ошибке опубликовало мои книги. Они публиковали и другие книги, и работники этого издательства заинтересовались мной. Они забыли о том, что относятся к христианскому сообществу, и напечатали книги, занесенные Ватиканом в «черный список»! Они издали восемь книг. Потом они поняли, что ошиблись. Теперь они занимаются уничтожением всего тиража.

Каждый год Ватикан пополняет «черный список», рекомендует читать одни книги и запрещает читать другие. Сейчас эти люди уже не могут вести себя так, как в средневековье, когда они просто сжигали книги. В подвале собора Святого Петра расположена огромная библиотека, в которой хранятся все книги, которые в прошлом сжигали. Священники сохраняли книги в одном экземпляре, но тысячи книг просто исчезли из мира. Если книгу находили, ее сразу же сжигали. Всех людей, которые сопротивлялись, убивали, попросту сжигали вместе с их книгами.

Книги, содержащиеся в библиотеке Ватикана, не принадлежат священникам. Эту библиотеку следует немедленно передать ООН. Ватикан не имеет никакого отношения к книгам. Мы можем узнать из этих книг тысячи истин, изобретений, открытий, о которых священники не позволяли узнавать людям, сжигая книги. Теперь церковь не может сжигать книги, но она может тайно публиковать «черный список». Если какая-то книга появилась в «черном списке», тогда католикам запрещено читать ее. Прочтя запретную книгу, он совершит грех, великий грех, так как ослушается непогрешимого папу римского.

Я говорил на хинди на много тем, которые не поднимал на английском языке, потому что это невозможно. Верна и обратная ситуация. Я говорил по-английски на много тем, которые не поднимал на хинди. Моя работа имеет несколько странный характер. Когда все книги будут переведены с хинди на английский язык и с английского на хинди, вы очень сильно удивитесь, а я посмеюсь. И не важно, буду я тогда в теле или нет. Я от души посмеюсь, обещаю вам, где бы ни был. Я буду витать где-нибудь в космосе. При виде вашего удивления... Я говорил на этих языках в разных измерениях. На некоторые темы я говорил по-английски лишь потому, что на хинди их не раскрыть.

Учение Раджниша распространяется по всему миру

Не так давно организовалась группа людей, распространяющих по всему миру видение Раджниша. Центр продажи книг, аудио- и видеокассет с лекциями Раджниш перебрался в США. Западные саньясины решили поддержать его центры медитации и коммуны. Учреждена программа подготовки групп-лидеров. В марте 1981 года в Лондоне стали готовить терапевтов в ашраме. В других столицах мира последовали этому примеру.

Я пытаюсь не только здесь создать поле будды, но и устроить маленькие оазисы во всем мире. Я не хочу ограничивать свои возможности лишь этой маленькой коммуной. Эта коммуна станет корнем, который пустит ветви во всем мире. Из корня вырастет дерево. Его ветви протянутся во все страны, достигнут всех готовых людей. Мы создадим маленькие оазисы. И мы уже начали учреждать маленькие коммуны, центры во всем мире.

В мире действуют почти двести маленьких семей, но это лишь начало. Тысячи коммун обязательно появятся, как только укоренится эта коммуна. В людях всего мира возникнет такая жажда, что они сами создадут в своих странах такие же коммуны. Когда мои саньясины вместе, я среди них. Там, где они сядут медитировать, они почувствуют мое присутствие.

Итак, сначала мы должны создать корень, а затем уже ветви. Весь мир не может переехать к нам, но мы можем посылать своих вестников, апостолов. Мы можем тянуть вширь свои ветви, закрыть ими всю землю.

Пришла пора появиться в мире тысячам коммун. Именно это я намерен сделать, посвятив в саньясу такое множество людей, а затем послав этих людей обратно в их страны, чтобы они создавали там тысячи коммун.

Я хочу создать по всему миру цепочку коммун, чтобы эта коммуна не оставалась одна, словно единственный оазис посреди пустыни, чтобы она была связана со многими коммунами. Такой связи еще не было прежде, она будет новой. Коммуны всегда были, но раньше коммуны не могли действовать в самых разных странах мира, такую возможность мы получили только сейчас. Ее нам дала наука. Теперь мир стал очень маленьким, почти деревней, всемирной деревней. Люди так сблизились, что получили и такую возможность.

Двести тысяч моих саньясинов работают во всем мире, двести коммун постепенно развиваются. Скоро во всем мире построят тысячи коммун, и впервые они свяжут все континенты мира! Вероятность успеха выше, чем в прежние времена просто потому, что наука настолько высоко развилась, что, если религия не достигнет такой же высоты, тогда она обречена на исчезновение. Все перепуталось. Прежде ничего подобного никогда не было. Вообще-то, дело обстояло как раз противоположным образом.

Коммуна Будды значительно обгоняла в развитии технологию и науку тех времен. Коммуна Махавиры также превосходила в развитии общество с его уровнем развития человеческих качеств. В древности между коммунами и обществами зияла пропасть. В наше время пропасть осталась, но она уже иного характера. Общество, наука, технология — все это значительно обогнало в развитии внутренний рост человека. В наше время общество, наука и технология подготовили почву, и мы можем использовать эту возможность. Мы можем помочь человеку развиться в такой же степени, так мы уравновесим весы. В прошлом все коммуны создавали перекос, они не гармонировали с наукой. Они обгоняли свое время, поэтому были обречены на исчезновение.

Но теперь мы можем надеяться на успех просто потому, что мы не противостоим своему времени. Пришла самая пора, и мы согласуемся со временем. Только мы гармонируем с временем. Все общество отстает современной технологии, науки. Все церкви, религии тащатся вслед за современной наукой.

Мы можем опоясать мир цепочкой таких коммун, и весь мир превратится в поле Будды. Только так возникнет коммунизм: из любви, высших истоков, с Эвереста, причем не из диктатуры пролетариата, а из доверия, сдачи Будде. И из этого доверия, сдачи родится коммунизм нового типа.

В этом смысле я за коммунизм, но коммунисты станут противостоять мне, потому что, если преуспеет коммунизм моего типа, тогда их система рухнет.

А если вы чувствуете свою истину, то как можете поделиться ею с другими? А между тем, именно в этом и заключается смысл вашего появления на свет: вы должны принять из запредельности дар от Бога и поделиться с ним.

Истину нужно открыть заново. Мы должны разрушить все препятствия, которые окружили ее. В этом и заключается весь процесс саньясы. А саньяса означает весь процесс устранения обусловленности. Нам нужно освободить от гипнотических чар всех людей независимо оттого, кто они: христиане, индуисты, мусульмане, немцы, японцы. Христиане будут освобождаться от своей обусловленности точно так же, как и индуисты, мусульмане. Нам придется развеять все, что наросло на вашей изначальной природе. А когда все препятствия будут сметены, возникнет великая радость. Неожиданно человек вспоминает, кто он и в чем смысл его жизни.

В тот самый миг жизнь получает огромную значимость, потому что вы пришли к своей истине, которое и есть божье послание. Тогда вы можете делиться ею с другими, можете помогать окружающим.

Здесь я пытаюсь сделать саньясинами как можно больше людей, чтобы они разошлись по всему миру и смогли подвигнуть множество людей изучать себя. Я не создаю церковь или кредо, а просто вызываю процесс. Если человек пройдет через этот процесс, то познает свою изначальную природу. Это и есть наша истина, а также божья истина, поскольку истины не могут различаться: у нас такая же истина, как и у Бога.

Истина едина, но сначала ее нужно открыть в себе, и только тогда мы сможем увидеть ее и в других. И если вы сможете открыть истину в себе, то тем самым поможете другим, потому что процесс один и тот же.

Призовите всех саньясинов мира избавиться от прошлого и будущего, жить настоящим мгновением! Жить где-либо, только не здесь и сейчас, просто самоубийственно, потому что каждый уходящий миг драгоценен, и вы уже не возвратите его. Не теряйте настоящее мгновение!

Я говорю вам, что нет другого Бога, помимо самой жизни, поэтому вопрос о выборе вообще не возникает. Живите! Живите в полную силу, живите страстно, разумно, с любовью. Станьте высоким и сильным пламенем, чтобы в каждом миге сохранялся аромат вечности.

Молчание

Меня спрашивают: «Ваши лекции день ото дня становятся все более безумными. Может быть, наступит такой день, когда вы вообще замолчите?»

Я не умею предсказывать будущее. Кто знает? Все возможно! Вы понимаете? В любой миг! Но одно можно сказать точно: перед тем, как я замолчу, я буду говорить все безумнее. Именно такие речи я называю сердечными.

Вы спрашиваете: «Можно ли услышать и понять безмолвие?» Слова можно услышать, но только поверхностно, их можно понимать, но только интеллектуально. Безмолвие слышат экзистенциально, ее понимают своим сокровенным естеством. Такое понимание всецело.

Я понимаю, почему мне задали такой вопрос. Дело в том, что обычно мы понимаем только слова. Мы готовы понимать лишь слова, а не безмолвие. Нас научили понимать язык и все его сложности. Никто не помогает нам выходить за пределы языка, за границы слов, чтобы достичь бессловесного пространства, которое находится в нас.

Общество против этого, потому что, если вы услышите безмолвие, то уже не будете становиться частью ума толпы, коллективного ума. Вы мгновенно превратитесь в человека, наделенного индивидуальностью. А такой человек опасен для государства, церкви, общества. Он всегда опасен, потому что индивидуальность по своей природе мятежна. Само его присутствие угрожает властной верхушке с ее капиталистическими интересами. Политики хотят, чтобы вы были послушными, чтобы вы выполняли приказания. Они хотят, чтобы вы были рабами, слугами... разумеется, ушлыми и сметливыми, но не очень умными — интеллектуальными, но не интеллигентными.

Безмолвие это цветение разума. Безмолвие указывает на то, что внутри вас есть ничем не ограниченное пространство. Безмолвие означает, что вы выбрасываете все содержание ума: мысли, желания, воспоминания, фантазии, мечты. Вы просто прямо смотрите на существование. Вы устанавливаете связь с существованием, ничего не оставляя между ним и собой. Таково безмолвие.

Если вы гармонируете с существованием даже один единственный миг, этого достаточно для того, чтобы осознать многие вещи. Прежде всего, вы бессмертны, а того, кто никогда не умирает, невозможно сделать рабом. Он скорее умрет, чем станет рабом. Он поставит на кон свою жизнь, но не отдаст свободу, потому что смерть для него ничего не значит.

Когда вы понимаете, что вы вечны, все ваши страхи улетучиваются. Общество живет за счет эксплуатации вашего страха, поэтому почти треть вашей жизни вы в школе и университете изучаете слова, язык, логику. Обществу не нужно, чтобы вы познавали безмолвие. Таково дело мастера: он стремится освободить вас от всего, чему научило вас общество, помочь вам выйти за пределы слов.

Вы сами можете услышать здесь безмолвие. Когда вы слышите безмолвие, то сразу же понимаете истину. Понимание приходит словно тень безмолвия.

Очень просто слышать и понимать слова. Любой человек справится с такой задачей, ему нужно лишь немного поучить язык. Но для того чтобы услышать и понять безмолвие, нужно пережить глубокое преображение. Безмолвие — вот основа понимания Бога, главное условие познания истины.

Безмолвие может быть как мирским, так и священным. Безмолвие обладает множеством черт, у него столько же измерений, сколько у вашего бытия. Оно многомерно и невероятно значимо.

Вы стали саньясинами и теперь живете рядом со мной, и значит учитесь у меня безмолвию. Я использую так много слов просто потому, что слова могут создать для вас промежутки. Я могу просто сидеть здесь... И однажды я стану сидеть в тишине.

Для меня мучительны эти беседы. На самом деле, я хочу как можно быстрее сесть перед вами в тишине. Но если вы не готовы понять мое безмолвие, то уснете. Вы начнете дремать, спать на ходу. Вы не сможете понять меня.

Мои слова поддерживают в вас бодрствующее состояние, а между словами я создаю промежутки. Настоящее значение имеют как раз промежутки. Вы ждете следующее слово и слушаете тишину. Я рассказываю вам анекдот, который пробуждает вас, а потом вы ждете второй анекдот... А анекдот не так уж и важен, подойдет любая шутка. Вы ждете второй анекдот, затаив дыхание, очень тихо.

Эту ситуацию я использую для того, чтобы передать вам проблески тишины. Новичкам мое поведение покажется очень странным, ведь я говорю как раз для того, чтобы вы слушали и понимали тишину. Но Будды всегда ведут себя именно так.

Когда вы будете готовы... А постепенно многие люди подготавливаются. Не далек тот день, когда меня будут окружать великое множество готовых людей, мне нужно определенное количество таких людей. Это как температура в сто градусов, при которой вода начинает кипеть и испаряться. Определенная температура нужна и для тишины. Когда таких людей будет много, тогда группа не будет засыпать, если я замолчу. Мое безмолвие будет оттачивать их бдительность. И окружающее безмолвие никого не будет погружать в сон. Тишина это громадная сила.

Итак, я жду нужное количество, и таких людей все больше. Когда я увижу, что моя коммуна достаточно безмолвна, что я мог сидеть в тишине, что новички преображаются безмолвием саньясинов, тогда я буду просто сидеть, и люди станут погружаться в собственное безмолвие. И тогда мне совсем не нужно будет ни о чем говорить.

Раджниш летит в Америку лечиться

Здоровье Раджниша ухудшается. Кроме аллергии у него начинает болеть спина. Из Лондона к нему приезжает специалист, он советует Раджнишу поехать на Запад, поскольку по-настоящему ему помогут только там. Американские саньясины приглашают Раджниша приехать к ним. 1 июня 1981 года Раджниш летит из Бомбея в Нью-Йорк.

Когда в Индии моя спина начала сильно болеть, меня начали растягивать. Я спросил саньясинов, знают ли они о том, кто выдумал такую пытку, и они отвечали: «Этот метод придумали врачи, он очень хорош для позвоночника».

Я объяснил: «Его придумали христиане в средневековье, чтобы истязать еретиков. Руки и ноги бедняги тянули в разные стороны, и он давал какие угодно показания. Если христиане хотели, чтобы какая-то женщина призналась в том, что она ведьма, они подводили ее к этому устройству, и она, понимая, что ей попросту оторвут конечности, признавалась в колдовстве. Но в таком случае ее сжигали».

Такой была пытка. Подобные приспособления появляются на свет далеко не случайно.

Меня спрашивают: «Вы поехали в Америку восстанавливать пошатнувшееся здоровье?» Американские саньясины уже давно подыскивают место для коммуны. Когда я приехал туда, они решили, что лучше всего построить ашрам там, где у меня не будет трудностей со здоровьем. И я помог им создать и укрепить коммуну.

Но я поехал в США не для того, чтобы остаться там. У меня так подорвано здоровье, что его не восстановят никакие таблетки. Мне нужно лишь контролировать воздух вокруг себя, тогда все будет в порядке. Например, у меня случаются приступы аллергии. Если вы не будете слишком близко подходить ко мне, тогда трудностей не будет, я не заболею. Например, мне следует избегать благовоний, пыли, любого сильного запаха. Четыре года в Америке я избегал всего этого в коммуне. В другом месте мне пришлось бы туго. Нельзя же всем жителям города приказать не использовать духи. Я ничего не говорил и саньясинам, но они сами поняли меня.

Аллергия вызывает у меня кашель, чихание, простуду, а потом и приступы астмы. А восстанавливаюсь я долго. Мне нужно несколько дней для того, чтобы прийти в себя. Я не могу всю ночь спать, мне трудно дышать. Сырость может вызвать приступ. Американские саньясины выбрали сухое и, вместе с тем, прохладное место.

У меня болит спина. Я перепробовал уже все средства. Но мне все равно все хуже. Наконец, мы пригласили английского врача Сириякса, который исследовал меня два дня. Он талантливый доктор, всю жизнь излечивающий людей. Когда он приехал ко мне, ему было не меньше восьмидесяти лет.

Через два дня он, наконец, сказал: «Вам придется всю жизнь терпеть боли. Вы можете лишь сидеть в кресле со спинкой определенной кривизны, чтобы не чувствовать боль. Но вашу спину излечить нельзя».

В Индии мы попросили правительство выделить нам участок в Кутче.

Так случилось, что у махараджи Кутча были такие же трудности, и тот дворец построили для него, чтобы в здании поддерживалась определенная атмосфера. Там сухо, прохладно. Общество, город далеко. Махараджа жил в том дворце, а после его смерти никто не жил в нем.

Но тогда премьер-министром был Морарджи Десаи, с которым мы ссорились почти тридцать лет.

Когда я понял, что чиновники не дадут мне в Индии место, где я мог бы жить, не страдая от аллергии, астмы и боли в спине, я решил поискать место в другой стране. А в США много моих саньясинов. Они уже искали место для коммуны, поэтому имело смысл поискать место с подходящими условиями. И саньясины нашли такое место в Орегоне, который очень похож на Кутч.

Но я поехал в Америку не для того, чтобы навсегда там остаться. Мне дали туристическую визу на несколько месяцев.

В газетах поднялась шумиха о поездке Раджниша в США, которую он позднее развеивает своими интервью.

«Почему вы уехали из Индии?»

Чтобы подлечиться. Я никогда не хотел уезжать из страны. Индия бедная страна, у нее очень много трудностей, но она по-своему прекрасна.

Нью-Джерси и община в Орегоне

1 июня тысяча девятьсот восемьдесят первого года Раджниш прилетел в Соединенные Штаты Америки, его самолет приземлился в аэропорту имени Кеннеди в Нью-Йорке.

В тот день, в который я появился в Америке, первый вопрос, который задали мне иммиграционные служащие, был таким: «Вы анархист?» Мне сказали еще раньше, что анархистам не разрешают приезжать в Америку.

Я ответил этому служащему: «Я больше, чем анархист!»

Он сказал: «Боже мой, если вы нечто большее, с вами вообще нельзя будет справиться!» Он открыл свою книгу. Там было написано черным по белому: «Нельзя пускать анархистов, коммунистов...» Но нечто большее? Об этом там не было сказано ничего.

Он посмотрел на меня и сказал: «Вы выглядите как нечто большее, но вы сами столкнетесь со сложностями, и нам доставите множество хлопот!»

Я сказал: «Я тихий человек, я даже не покидаю обычно своей комнаты».

Он сказал: «В этом то и опасность, но так, как в правилах не сказано ничего относительно человека, который нечто большее, чем анархист, мне придется разрешить вам въехать в нашу страну!»

С этого дня началась борьба, которая длилась больше пяти лет.

Раджниш остановился в реконструированном замке в Монте-Карло, Нью-Джерси. Шила, секретарша Раджниша, купила большое ранчо в центральной части Орегоны и основала там общину. 29 Августа Раджниш приехал в эту общину и оставался там в последующие четыре года.

Я приехал в Америку, не навсегда. Сначала мы купили красивый замок, которому было сто лет, в Нью-Джерси, Монте-Карло. Это был прекрасный замок, и тот, кто построил его, был известным архитектором. А мы полностью обновили его, перестроили. И он стал действительно прекрасным дворцом. Но мы собирались оставаться в нем ровно настолько, пока не сможем найти другого места, потому что там было очень влажно, слишком важно. Это было красивое место, действительно настоящий сад, весь этот Штат представлял собой огромный сад, и я полюбил это место. Единственное, мне много хлопот доставляла моя аллергия. Мы нашли это ранчо в Орегоне, и оно мне очень понравилось. Когда я въехал туда, я почувствовал огромное облегчение, как будто бы с моего сердца и моих легких сняли какое-то бремя. Все эти четыре года у меня не было ни одного приступа, а раньше они меня мучили три-четыре раза в неделю. А то значит, что три-четыре ночи в неделю я практически не мог раньше спать, я только кашлял, чихал, кашлял, у меня болела шея, спина, преследовал диабет...

Когда моя секретарша Шила искала мне место, я сказал ей: «Только не Калифорния. Где угодно, только не в Калифорнии, потому что там оседают все эти идиотские гуру, которые полностью лишены разума, я не хочу с ними постоянно общаться».

Я выбрал Орегону, потому что в этом бедном штате не жил еще ни один просветленный за всю историю человечества.

Вы когда-нибудь думали о том, что мы окажемся в Орегоне, в Америке? Я не думаю, что кто-либо из вас мог предположить такое, даже в самом горячем бреду. Но мы приехали сюда.

Позже Раджниша как-то спросили: «Какое впечатление на вас оказала эта земля, когда вы впервые приехали сюда?»

Раджниш ответил: «Мне она не понравилась, потому что мне всегда нравилось много зелени, а это была пустыня, и на меня она не оказала никакого впечатления. Я сказал своим ученикам, что они должны превратить это место в оазис!»

Раджниш жил в доме Лао-Цзы, в уединенном ущелье. Вивек и его личные спутники, которые приехали с ним из Пуны в Америку, заботились о нем.

«Вы предпочитали жить в Пуне?»

Нет, мне было все равно, где бы я ни был, я никогда не выходил из комнаты. Раджнишпурам может быть в Советском Союзе, в Америке или в Индии. Это не имеет для меня никакого значения, я не знаю о том, кто живет там, за пределами моего дома.

Это ущелье они назвали Раджнишпурам (Место, где живет Раджниш), назвать это место требовали определенные законы, которые относились к собственности на землю и строительства на ней.

Шила жила в центре при общине, который находился на расстоянии двух миль отсюда, и приходила с визитами к Раджнишу каждый вечер, чтобы задавать вопросы и передавать послания.

Я хранил молчание и жил в уединении, и я хотел, чтобы ко мне приходила только Шила каждый вечер на один час, причем только тогда, когда у нее было что-то неотложное, что она не могла отложить. Она должна была говорить мне только о тех вещах, которые было совершенно необходимо обсудить со мной. Три с половиной года я жил полностью оторванный от мира, я не читал ни одной газеты, не прочитал ни одной книги, не смотрел телевизор, не слушал радио, я не имел ни малейшего понятия относительно того, что происходит во внешнем мире, и чего там не происходит...

Раджниш выбрал новый символ для своего движения: две птицы, которые летят вместе.

Я выбрал символ для искателей, которые собрались вокруг меня — две птицы. Одна птица — мастер, а другая — ученик. Обе птицы одинаковы. Обе имеют одинаковые крылья. Увидев, как летит мастер, ученик птица сразу понимает: «У меня такие же крылья, я ими не пользуюсь». Ученик пытается взлететь. Один или два раза ученик может упасть, но даже если он упадет, это даст ему первый проблеск, то, что сегодня только попытка взлететь, завтра может стать полетом. Нужно только немного дисциплинированности, немного подготовки, немного времени. Для того, чтобы прийти к этому, вы должны освободиться от страха.

Личная жизнь

В этих беседах Раджниш впервые говорит о своей ежедневной личной жизни.

Я могу говорить вечно о своем сне, мне это не доставляет никаких беспокойств.

Гудия знает, что я говорю во сне, только она не знает с кем. Только я знаю об этом. Бедная Гудия! Я говорю с ней, а она беспокоится и думает, почему я говорю, и с кем. Увы, она не понимает, что я говорю с ней. Она не она не понимает того, что я с ней говорю так. Сон — это естественное обезболивающее средство. Жизнь настолько трудна, и нужно каждую ночь спать несколько часов. Она беспокоится о том, сплю ли я на самом деле. Я могу понять ее беспокойства.

Более четверти столетия я не спал, Деварадж, не беспокойся об этом. Обычный сон... Я сплю больше, чем кто-либо еще в этом мире: три часа днем, и семь, восемь, девять ночью, столько немногие могут себе позволить. В целом я сплю примерно двенадцать часов в сутки, но я пробужден во сне. Я вижу себя, когда сплю, иногда мне так одиноко ночью, и тогда я начинаю разговаривать с Гаудией. Но у нее много сложностей. Во-первых, когда я говорю с ней во сне, я говорю на хинди. Я не могу говорить на английском во сне. Никогда этого не случится, я бы говорил, если бы хотел. Иногда я пытался говорить на английском, у и меня это получилось, но это не приносило мне радости...

Когда я говорю с Гаудией во сне, я говорю на хинди, потому что я знаю, что ее подсознание не знает английского. Она была в Англии несколько лет. До этого она жила в Индии, и сейчас она снова живет в Индии. Я пытался обратиться ко всему тому, что лежит на глубине. И время придет...

На самом деле, я не спал практически тридцать лет. Я не мог спать.

Я мог репетировать. Эта фраза может звучать странно: репетиция сна. Но спектакль не может обойтись без репетиции, настоящий сон нуждается в подсознании, если его нет, не хватает главной составляющей. Вы можете ввести меня в бессознательное состояние искусственно, но все равно вы не можете заставить меня видеть сны. Не нужно обладать большой технологией для того, чтобы сделать меня бессознательным. Небольшой удар по голове, и я потеряю сознание. Но это не та бессознательность, о которой я говорю.

Вы бессознательны, когда что-то делаете в жизни, не знаете почему вы делаете это, днем, ночью, вам не хватает осознанности. После того, как однажды осознанность приходит к вам, вы перестаете спать, и то, и другое не может существовать одновременно. Между ними не может быть совпадения, никто не может осуществить это. Вы можете либо спать, и тогда вы бессознательны, либо можете быть пробуждены, осознаете, притворяетесь, что спите. Но это не сон. Вы знаете, и все остальные также знают.

Мне подарили столько часов, я кладу их в первое попавшееся место и забываю о них. Одни из этих часов ведут себя очень странно, они останавливаются именно тогда, когда мне нужны. Все время они прекрасно ходят, а останавливаются только ночью, примерно между тремя часами ночи и пятью утра. Разве это не странное поведение? Это единственное время, когда я иногда просыпаюсь, старая привычка. В молодости я часто просыпался в три утра. Я просыпался так много в это время, что теперь, даже, несмотря на то, что мне это теперь не нужно, мне приходится ворочаться в кровати и засыпать снова. В это время мне приходится глядеть иногда на часы, чтобы понять, действительно ли мне пора вставать, или я могу еще немного поспать.

Странно, что в это время как раз часы останавливаются, например, сегодня часы остановились точно в четыре. Когда я посмотрел на них и отправился обратно спать, потом что было слишком рано, чтоб вставать. Проспав еще один час, я снова посмотрел на часы, было все еще четыре часа. И я сказал себе: «Прекрасно, сегодня ночь никогда не закончится». Я отправлялся спать снова и снова, не думая, вы знаете обо мне, я не мыслитель, не думая, что, возможно, часы остановились. Я думал: «Кажется, эта ночь будет последней. Я могу спать вечно. Прекрасно! Удивительно!» Я чувствовал себя так хорошо, и это состояние не кончалось, я снова шел спать. Через два часа я снова посмотрел на часы, и было все еще четыре часа. Я сказал себе: «Прекрасно. Ночь не просто длинная, но даже время остановилось!»

Этим утром я понял одно, не то, чтобы я не понимал этого раньше, но я не понимал того, что об этом нужно говорить. Теперь нужно сказать об этом.

Двадцать первого март тысяча девятьсот пятьдесят третьего года случилось удивительное событие. В этот день случилось много удивительного, но я говорю только об одном. А о другом скажу в свое время. На самом деле, еще немного рано говорить вам об этом, но утром мне напомнили об этом. Так вот, после этой ночи я потерял полностью ощущение времени. Насколько бы напряженно я ни пытался почувствовать время, я не мог этого сделать, другие могут хотя примерно прикинуть сколько времени.

Причем не только это, каждое утро мне приходится выглядывать из окна, чтобы понять, я спал днем или ночью, потому что я сплю два раза в сутки. И первое, что я делаю днем после того, как просыпаюсь, смотрю на часы, чтобы проверить, день сейчас или ночь.

Эти часы опасны, лучше даже не вспоминать о них. Я хочу подарить их кому-нибудь, но я еще пока не встретил человека, которому мне бы хотелось подарить их. Это будет настоящее наказание, а не подарок. Это электроника, так что как только электропитание кончается, иногда часы останавливаются, могут зависнуть в двенадцать, и тогда вы можете понять: электричество кончается.

Иногда мне хочется их просто выбросить, но мне их подарил очень хороший человек, и я не могу легко расстаться с вещами. Это неуважение. Я жду человека, которому мог бы подарить их.

У меня, на самом деле, не одни, а две пары таких часов. Одна в каждой комнате. Иногда я впадаю в заблуждение из-за них. Обычно иду спать в одиннадцать тридцать спать, самое большее в двенадцать днем, но редко. Однажды я выглядывал из под дырочки в одеяле, часы показывали двенадцать, и я сказал себе: «Это значит, я только что лег поспать». И я снова уснул.

Через час или два я снова посмотрел. «Снова двенадцать», — сказал я себе. «Странно, сегодня время кажется полностью остановилось, — подумал я, — лучше поспать еще, чем встать и увидеть, что все другие еще спят». И я отправился спать.

Теперь я дал наставления Гудии, что если я не проснулся в два пятнадцать, она должна разбудить меня.

Она спросила: «Почему?»

Я ответил: «Потому что если никто меня не разбудит, я могу спать целую вечность!»

Каждое утро мне приходится решать, утро сейчас или ночь, я не понимаю этого, у меня нет этого ощущения. Оно было потеряно в тот день, о котором я вам рассказал.

Сегодня утром, когда я спросил вас: «Сколько сейчас времени?» И вы ответили мне: «Десять тридцать!» Я подумал: «Иисусе. Это уже слишком. Моя охрана прождала полтора часа, а я даже еще не начал говорить». И тогда я сказал просто для того, чтобы закончить речь: «Позвольте мне закончить в течении десяти минут». На самом деле все это случилось из-за того, что я думал, что сейчас ночь.

Деварадж также знает об этом, как же он может понять это точно. Однажды утром, когда он сопровождал меня в ванну, я спросил у него: «Моя охрана ждет?» Он выглядел озадаченным. Мне пришлось закрыть двери, чтобы он смог быть самим собой снова. Если бы я стоял у дверей и ждал ответа, а вы знаете, никто так не любит меня, как Деварадж. Он не мог сказать мне открыто, что сейчас не ночь. Если я попросил секретаря, должна была быть причина для этого, конечно, ее не было там, время еще не пришло, так что же я мог сказать?

Он мне ничего не ответил. Он просто промолчал. Я засмеялся. Этот вопрос, должно быть, смутил его, но я говорю вам правду, время все время приносит мне столько хлопот. Я справляюсь кое-как, используя странные устройства. Посмотрите на это устройство: говорил ли хоть один будда через микрофон?

Знаете ли вы о том, что каждое утро я просыпаюсь и спешу в ванну, чтобы помыться, и подготовиться к лекции, потому что я знаю, что все уже ждут. Сегодня я не позавтракал просто по той причине, что я знал, что задержу вас всех. Я немного больше поспал, чем обычно сплю. Каждый вечер я знаю, что все вы готовитесь, я принимаю душ, и приходит мгновение, когда я вижу свет в зале, и я спешу, потому что я знаю, что все вы собрались там и ждете.

Вы заняты весь день. Ваше время занято. Можно сказать, что я на пенсии, не уставший от труда, а на пенсии, но не для вас. Это мой образ жизни: жить расслабленно, ничего не делать с утра до вечера, и с вечера до утра. Занимать всех, оставаясь расслабленными, вот моя задача. Я не думаю, что в мире кто-нибудь был, есть или будет, кто был бы так не занят, как я. И вместе с тем, чтобы дышать, мне нужно, чтобы тысячи постоянно трудились, это как дыхание для меня. Может ли быть большая ирония судьбы?

Вы знаете, что такое индийская пыль. Она повсюду, везде, особенно в деревнях. Все покрыто палью. Даже лица людей выглядят пыльными. Что они могут сделать? Сколько раз они могут принимать омовение? Даже здесь, в комнате с кондиционером, в которой нет пыли, по старой привычке, когда я иду в ванную комнату, я хочу рассказать вам эту тайну, не говорите об этом никому, для того, чтобы помыть лицо, хотя пыли на нем нет, я делаю это несколько раз в день. Это старая индийская привычка.

Раньше было так пыльно, я бегал в ванную комнату снова и снова.

Я так привык к этому, теперь трудно изменить даже такие мелочи. Гудия знает, она пытается научить меня всевозможными способами не плескать воду в ванне, но разве можно этому научиться? Я не могу остановиться. Не то, чтобы мне хотелось мучить девушек, которые убираются в ванне, не нужно их мучить дважды в день, потому что я моюсь два раза в день, но это происходит само собой, и им приходится мыть полы два раза в день.

Конечно, Гудия думает, что я могу принимать омовение таким образом, чтобы девушкам не приходилось вытирать воду, разбрызганную по всей ванне. Но в конце концов, она рассталась с идеей научить меня этому. Я не могу измениться. Когда я моюсь, я так наслаждаюсь этим, что обо всем забываю, и разбрызгиваю воду вокруг. Если я не буду этого делать, мне придется контролировать себя даже в ванне.

Посмотрите на Гудию, ей нравится это, потому что она понимает, о чем я говорю. Когда я моюсь, я делаю это от души, и вода летит не только на пол, но также на стены, и конечно когда эту воду вытирают, возникают определенные трудности. Но если вы будете вытирать с любовью, как мои девушки, это лучший психоанализ, и намного лучше, чем трансцендентальная медитация. Я не могу ничего изменить.

За последние несколько месяцев я не прочитал ни одной книги. Я перестал читать по той простой причине, что прекрасное уже было понято. И теперь бессмысленно читать. Я даже не читаю теперь Веды, Библию, Коран. К моему опыту больше добавить нечего, и поэтому я перестал читать. К чему тратить видение, прозрение? Это не стоит того.

Когда мои врачи говорят мне, что если я хочу читать, я должен пользоваться очками, я отвечаю им: «К черту все книги, я ненавижу очки». Я ненавижу все очки, потому что они мешают мне, они стоят между мной и книгой. Я хочу все лицом к лицу, напрямую, мгновенным постижением. И поэтому перестал читать книги. Библиотека такая богатая, такая большая, она включает в себя все великое, но это больше ничего не значит для меня, я вышел за пределы слов.

Вы должны знать об этом: каждый день я слушаю песни Нуриханы, знаменитой певицы урду. Ежедневно перед тем, прийти читать лекцию, я слушаю ее песни. Она может свести с ума. Что вы знаете об этом? Я знаю, что это такое. Я пою эту песню Гудии ежедневно. Ей приходится ее слушать, она не может этого избежать. После того, как я заканчиваю свою проповедь, я снова пою одну и ту же песню. Мне нравится мой язык, не то, чтобы это был мой родной язык, но он такой красивый, что даже если бы он не был моим, я бы выучил его.

В песнях, которые ей приходится слушать каждый день, и которые она будет слушать каждый день, поется: «Ты — самая красивая женщина во всем мире! Я не знаю, узнаешь ли ты меня или нет. Наверное, ты не помнишь этого, но я все еще помню. Я не могу забыть об этом, те слова, которые ты прошептала мне. Ты говорила мне часто, что твоя любовь безупречна. Помнишь ли ты все еще об этом? Наверное, нет, но я помню, не полностью, конечно, время сделало свое дело.

Я полуразрушенный дворец, но если ты посмотришь внимательно, ты увидишь, что я тот же. Я все еще помню твои слова, твою любовь. Это доверие, которое когда-то было между нами, помнишь ли ты о нем до сих пор? Я не знаю как ты, но я все равно помню».

Почему я все время пою песню Нурихана? Это своего рода сверление. Это не сверление зубов, хотя если вы будете продолжать постоянно сверлить, дойдет дело и до зубов, но это повторение красоты, язык поэзии прекрасен. Я знаю, что ей будет трудно понять и приветствовать это.

Еще мгновение раньше я вошел, и я слушал одного из величайших флейтистов: Харипрасада. Это пробудило во мне много воспоминаний.

Есть много видов флейт в мире. Самая знаменитая — арабская флейта, самая красивая — японская, есть много других. Но с маленькой индийской бамбуковой флейтой ни одна не сравнится своей сладостью. Харипрасад настоящий мастер игры на флейте. Он играл передо мной, не один раз, но много раз.

Я слушал снова и снова, не Харипрасада, но другого флейтиста. В Индии флейта имеет два измерения: одно: южное, и другое: северное. Харипрасад Чаурашья — северный флейтист, я слушал его полную противоположность, одного южного флейтиста.

Этого человека мне представил Пагал Баба. Когда он представил мне его, он сказал музыканту: «Вы можете не понять почему я представляю вам его, по крайней мере, сейчас вы этого не поймете, но однажды вы сможете это понять по воле Бога».

Этот музыкант играет на той же флейте, но совершенно по-другому. Южная флейта намного более проникновенна, она тонка. Она входит и встряхивает в вас нечто тонкое. Северная флейта необычайно прекрасна, но она немного постная, такая же, как Северная Индия.

Всю ночь ветер свистел в деревьях. Звук был настолько прекрасный, что напоминал Паналал Гоша, флейтиста, которого Пагал Баба представил мне. Я включил его музыку, но он все делает по-своему. Он представляет все очень долго, к тому времени, когда Гудия позвала меня, это было только вступление. Я имею в виду то, что он еще не успел даже начать играть на флейте. Ситара и табла только подготовили почву для того, чтобы он играл на флейте. Прошлой ночью я слушал его музыку снова, по прошествии двух лет.

Однажды сидя в моей комнате, Шила в шутку предложила мне бутылку шампанского, она думала, что я откажусь, она меня не знает. Я сказал спасибо и принял ее предложение. Она была удивлена. Вивек засмеялся, все сеялись, когда я налил шампанское в стакан и выпил. Вивек сфотографировал меня. Они потом спрятали эти фотографии, но я уговаривал их, чтобы они отдали фотографии, не складывала их в кипу, как карты.

На Востоке только женщины разливают вино. Ашу, не бойся. Кроме страха, никто не был врагом женщин. Ими владели из-за того, что они постоянно боялись. Они были настолько готовы к тому, чтобы ими владели, к тому, чтобы быть рабами, это продолжалось столетиями. Не бойтесь. По крайней мере, со мной вы можете быть бесстрашными. Потому что я учу бесстрашию.

Я хочу вернуть обратно обычного человека, со всей его обыденностью. Естественно, сначала я сам должен стать этим обычным человеком. Я и есть обычный человек. Бутылка шампанского из магазина, радость. Вот что символизирует шампанское.

Жизнь — ничто иное, как вино. И как таковой, я пьяница, я знаю высоты бытия, и ничего не может быть выше этого, это я знаю точно.

Отметьте десять дзэнских аллегорий быков.

Мои люди в общине сделали маленькие таблички для машин. На них написано: «Иисус накопитель (спаситель — игра слов), Моисей инвестор, Раджниш мот. Мне это нравится. К чему накапливать? Иисус похож на банкира. Конечно, Моисей вкладчик. Для Моисея все есть бизнес. А с моей точки зрения, определенно, все должно быть отнято. До того, как все будет отнято, используйте это, потратьте, наслаждайтесь этим. К чему ждать, пока смерть завладеет вами? Конечно, это совершенно правильно. Религия на один час, даже Мухаммед, который молится пять раз в день, не поможет вам.

Мой секретарь собирает разные наклейки машин. Одна из наклеек была такой: «Предупреждение: не тормози понарошку». Мне эта шутка понравилась. Действительно прекрасная шутка.

Я никогда не благодарил Вивеку за такие мелочи. Ее служение мне выше слов. Бесполезно благодарить ее, слова благодарности никогда не могут быть настолько глубокими, чтобы быть истинными. Последние несколько месяцев были очень сложными, мне было очень трудно оставаться в теле. Многие годы она прекрасно служила мне, она была моей тенью, делала тысячи вещей. Еще до того, как я просил ее об этом, она уже знала, что мне нужно. Как же я смогу отблагодарить ее? Это невозможно. Английское слово: благодарность настолько далекое, я не могу им пользоваться для всех вас, тех, кто заботился о моем теле, это не просто мое тело. Но обещание, данное тысячам преданных во всем мире.

Мне нравится Гудия по многим причинам. Одна из причин состоит том. Что она содержит все в такой чистоте. Она даже критикует меня за это. Естественно, если она находит причину для критики в вопросе чистоты, я всегда соглашаюсь с ней.

Я никогда не умел даже заварить чашку чая.

Однажды Гудия отправилась на праздники, а Четана работала здесь, служила мне. Утром, когда я проснулся, я позвонил, попросив чая. Четана принесла его, и поставила чашку около кровати, потом отправилась в ванную комнату, чтобы проверить на месте ли полотенце и зубная щетка, и все другие туалетные принадлежности. Я попытался поднять чашку с пола, и она упала.

Четана прибежала, испуганная, я сказал ей: «Не беспокойся, это я виноват. Я не должен был так неосторожно поднимать ее с пола, мне не нужно было раньше поднимать чай с пола, и я не научился это делать. Гудия избаловала меня за все эти годы. И теперь ты не можешь меня научить за один день справляться самому со всем этим».

Меня столько лет баловали. Да, я называю это именно так, потому что они никогда не позволяли мне ничего делать самому.

Гудия особенная в этом отношении. Она всегда говорит мне: «Подождите. Чай слишком горячий!» Наверное, я просто привык. Как только я поднимал чашку, она мне говорила: «Подождите. Чай слишком горячий». Я знаю, что она была права, и поэтому я ждал, пока она не перестанет возражать, после чего пил чай. Наверное, старая привычка все еще присутствует во мне.

Гудия иногда раздражалась, но мне это не мешало. Она не могла иначе, это было просто невозможно для нее. Порою каждый может прийти в раздражение, особенно женщина, более того, если ей приходится находиться с каким-то человеком двадцать четыре часа в сутки, или даже больше, с таким человеком, как я, таким нехорошим, таким тяжелым, который постоянно пытается сделать замечание, который не позволяет вам вернуться домой, который постоянно шпыняет и говорит вам: «Прыгай перед тем, как думать!»

Бедная Четана, я сказал ей, что моя одежда должна быть белоснежной. Она моет мое белье и одежду. Она мыла как могла, сколько могла.

Я спросил позавчера Четану: «Четана, как выглядит мое лицо?»

Она ответила: «Что?»

Я сказал: «Я спрашиваю, потому что я ничего не ел, только фрукты в эти месяцы, только несколько дней ел стряпню Девараджа. Я не знаю, из чего он это готовит, единственное, что я знаю, это то, что требуется огромная воля для того, чтобы это есть. Нужно жевать полчаса, но это прекрасно. К тому времени, когда я заканчиваю, я так устаю, практически сплю. Вот почему я спрашиваю».

Она сказала: «Раджниш, вы спрашиваете меня, могу ли я сказать вам правду?»

Я сказал: «Только правду».

Она ответила: «Когда я гляжу на вас, я не могу ничего увидеть, кроме ваших глаз, так что, пожалуйста, не спрашивайте меня. Я не знаю, как вы выглядели раньше. Я вижу только ваши глаза».

Я трудился всю ночь, из-за маленькой фразы, которая могла ранить Девараджа. Он мог этого не заметить, но это тяжелым грузом давило на меня всю ночь. Я не мог спать. Я сказал: «Ни у одного Будды не было личного дантиста, но у Гаутамы был личный врач». Это было не совсем правильно, и я просмотрел записи на этот счет, записи акаши.

И мне придется сказать еще несколько вещей, о которых никто больше не знает, особенно глупые историки. Я не консультировался с историческими архивами. Мне пришлось обратиться к тому, что Уэльс назвал машиной времени, я вернулся обратно во времени. Это напряженный труд, а вы знаете, что я ленивый человек. Я все еще обижаюсь и дуюсь...

Деварадж, ты мог не думать об этом, но я себя чувствовал немного печальным из-за того, что был немного жесток. Я не должен был говорить этого. Ты уникален, как и всякий другой. Что касается врача будды, никого нельзя сравнить с тобой, ни в прошлом, ни в будущем, потому что никогда не будет человека такого простого, такого безумного, чтобы он называл себя Зорба Буддой.

Это напоминает мне историю, которую я вам уже раньше рассказывал. Великое бремя сняли с моего сердца. Вы можете увидеть: даже мое дыхание изменилось. Я действительно чувствую облегчение. Это была простая фраза, но я такой чувствительный, наверное, боле чувствительный, чем будда должен быть. Но что я могу сделать? Я не могу быть буддой. Соответствуя чьим-то представлениям о будде. Я могу быть только самим собой. Я чувствую высвобождение от великого бремени, вы можете этого вообще не чувствовать, в глубине вы это осознавали, и вы хихикали только для того, чтобы спрятать это. Но вы не можете ничего от меня спрятать.

Но странно то, что осознанность становится даже еще более ярко выраженной, и незамутненной в присутствии того, что помогает телу исчезнуть. Я сижу в этом кресле и держусь за подлокотники для того, чтобы понять, что тело еще есть. Не то, чтобы мне хотелось, чтобы оно было, но чтобы все вы не пропали без меня. Здесь недостаточно места, но если вы войдете внутрь, вы не пропадете.

Мне никогда не нравились эти ботинки, но все настаивали, чтобы я носил их. Я сказал: «Что бы ни произошло, я не могу носить эти ботинки».

Я носил чапали, так их называют в Индии. Это не настоящие ботинки, даже не сандалии, площадь их соприкосновения со стопами минимальна. Я же выбрал высшие чапали, их больше нельзя уменьшить. Мой башмачник, Арпита, знает, что их больше нельзя усовершенствовать. Еще немного меньше, и нога окажется на голой земле. Совсем немного, полоска. Больше их срезать нельзя.

Странно, когда Арпита приходит ко мне в комнату, я чувствую аромат Беме, я внезапно вспоминаю Беме. Возможно, это только связь, потому что он тоже был башмачником, этот прекрасный немецкий писатель. Он был совсем нищим. Создается такое ощущение, что нужно быть бедным для того, чтобы быть мудрецом, до сих пор именно так и было. Но это не относится ко мне. После знакомства со мной вы должны быть богатыми, чтобы стать просветленными. Позвольте мне повторить вам это: вы должны быть богатыми для того, чтобы быть просветленными.

Беме говорит некоторые вещи, несколько. Он не мог говорить много, так что не бойтесь. Оно мне хотелось бы повторить: Сердце — это храм Бога. Да, Беме, сердце, а не голова.

Васан Джашуа, Свами Сатья Веданта, пишет мою биографию. Эта биография вынуждена быть очень поверхностной, поверхностной настолько, что ее не стоит читать. Никакая биография не может проникнуть в глубины, особенно в глубинные слои человеческой психологии, особенно если человек пришел к такой точке, в которой ума нет больше, и остается только ничто в центре луковицы, с которой сняли все слои. Вы можете снять слой за слоем, конечно со слезами на глазах, но, в конце концов, не остается ничего, и это центр лука, отсюда все проистекает. Никакая биография не может проникнуть так глубоко на эти глубины, особенно если человек познал состояние не ума, он забрался очень глубоко. Я говорю также о мышлении, потому что до тех пор, пока человек не постигнет ум, он не постигнет состояние не ума. Пусть это будет моим малым подарком миру.

Запад зашел далеко в поисках ума, и открывал слои за слоями: сознание, бессознательное, подсознание и так далее. Восток просто отложил все в сторону и прыгнул в пруд, в беззвучный звук, в не ум. И поэтому Восток и Запад стояли в стороне.

Интервью Иммиграционной службе США

Мы подали петицию в Иммиграционную службу, чтобы Раджниш оставался в Соединенных Штатах Америки, как религиозный лидер. Иммиграционная служба сделала заявление, в котором говорится, что Раджниш мошенник, он въехал в страну как турист, а намерение у него было — иммиграция, и что он не может быть религиозным лидером, если он молчит, он отвечает за то, что его саньясины женятся и выходят замуж, с целью получить вид на жительство, вместе с грин картой.

Я не собирался жить в Америке долго. Они дали мне визу на несколько месяцев в качестве туриста, потом я обратился еще и попросил продлить туристическую визу, я не собирался оставаться в Америке дольше этого. Но постепенно община росла, мое здоровье улучшалось, и тогда мои люди начали уговаривать меня: «Если ваше здоровье здесь лучше, чему беспокоиться о чем-либо еще?» И это вполне нормально, я соответствовал всем условиям для того, чтобы мне дали постоянный вид на жительство. И я обратился с просьбой выдать мне постоянный вид на жительство.

Я не обманщик, они выставили меня в таком свете в суде, я меня не было раньше намерения оставаться в Америке, когда я туда въезжал. Я мог бы обратиться сразу с этой просьбой. Так что это вполне нормально. Как человек религиозный, как человек, который путешествовал по всему миру, меня можно было бы отнести к категории философа, и оставить. Мне не нужно было просить туристическую визу, но я никогда не думал о том, чтобы оставаться здесь.

И я снова обратился с просьбой продлить мне туристическую визу во второй раз, когда закончился срок первой туристической визы. Вопрос о том, чтобы оставаться в Америке постоянно, не стоял. Иначе я бы попросил постоянный вид на жительство. И во время этого второго срока пребывания в Америке я изменил свои намерения. Теперь никто не имеет права говорить, что я совершил преступление, когда изменил свои намерения. Через полтора года, у меня все это время тут было хорошее здоровье, у меня появились полные права изменить настроение. Вы можете отказать мне, но не должны обвинять меня преступлении.

В октябре Раджниш дает интервью Иммиграционной службе в Портланде.

Служащий Иммиграционной Службы спрашивает у Раджниша:

— Мне кажется это ваша точная цитата, вы высказались так в тысяча девятьсот семьдесят девятом году: «Книга книг. Этот ашрам только маленькая площадка. Я экспериментирую. Новая община будет больше. Десять тысяч саньясинов будут жить вместе единым целым, как одно бытие. Никто не будет иметь собственности в нем, все будут пользоваться имуществом совместно, наслаждаться совместно. Все будут жить в комфорте, богато, насколько только можно себе представить, но никто не будет владеть личной собственностью». Это ваши слова?»

— У нас уже появились такие общины во всем мире. У нас есть такие общины: две в Италии, одна в Сицилии, одна в Англии, две в Голландии, две в Германии, одна во Франции, одна в Японии, одна в Индии, одна в Непале и много в других странах.

— Вы считаете эти общины одной общиной?

— Нет, это отдельные общины.

— В Раджнишпураме община именно такая, о каких вы говорили тогда?

— Это община Американская.

— А у вас есть устав, в котором говорилось бы о собственности?

— Нет.

— И вы не планировали покупать собственность?

— Нет, об этом я ничего не знаю.

— Вы не можете ничего сказать о строительстве Раджнишпурама?

— Нет (Раджниш молчит).

— Хорошо, считаете ли вы себя религиозным учителем?

— Мне придется объяснить вам это.

В Индии у нас есть пять видов учителей. Первая категория — это ариханта, учитель и мастер. Мастер — это значит, он осознал то, о чем говорит. Например, Иисуса можно назвать арихантой, потому что все, о чем он говорил, было его реализацией. Он говорит: «Это мои слова!» Вторая категория сиддха. Сиддха — только мастер. Он осознал, но он не может этого передать. Он не может сказать, что он осознал, он в каком-то смысле немой. На свете было много святых, которые не говорили, потому что они не могли облечь высшее в слова. Они также назывались Буддами, учителями.

Третья категория — ачарья. Ачарьями называли тех, кто только учил, но кто не был мастером. Они знали точно о чем говорили, но они не ссылались на свой авторитет. К ним можно отнести Папу Римского. Папа — ачарья, он говорит от имени Библии, а не от себя.

Четвертая категория — убадхья — тот, кто даже не уверен в том, что говорит. Частично он прав. Успенский написал книгу о Гурджиеве: «В поисках чудесного». Она еще называется: «Части непознанного учения». Он истинен, когда пишет об этом — только частичное учение, потому что Успенский смог понять его только частично, а частями он его не смог понять. И его тоже зовут учителем.

Пятая категория — это садху. Садху — это тот, кто ничего не достиг, и кто пытается искренне достигнуть. Он может быть всего на один шаг впереди вас, но может вас учить. Он не может ни на что претендовать, он не может говорить точно, что это так.

Английский язык беден в этом смысле. В нем есть только два слова для учителей, особенно в религиозном смысле, но так и должно быть. Восточные языки бедны научными терминами, с нашей точки зрения наука относится к низшей категории.

— Куда вы можете отнести себя в этом списке пяти категорий?

— Я ариханта. Вы можете назвать меня суперучителем, потому что я говорю от себя, мне не нужно опираться на Иисуса, на Будду, на Кришну. То, что я говорю, я постиг на собственном опыте. Если бы я не знал этого, я не стал бы говорить.

— Хорошо, но как долго продлиться ваше безмолвие?

— Я буду продолжать.

— Хорошо, но до каких пор?

— Пока я не почувствую снова желания говорить. Я говорил уже столько, что мне кажется, я говорил со стенами. Это бесполезно.

— Так вы не можете сказать мне точную дату в будущем, когда вы начнете снова говорить?

— Я не могу ничего сказать даже до завтра.

— Был ли этап молчания, в каком-то смысле связан с вашим здоровьем?

— Нет, никоим образом. Я говорил об этом многие годы, что однажды, придет такой день, когда я перестану говорить, и буду общаться только на уровне тишины.

— Когда вы читали последний раз вашу лекцию?

— Вы упоминали эту дату.

— Хорошо, все, что я знаю, сообщалось о том, что вы перестанете говорить первого мая.

— Это был, должно быть, последний день, когда я говорил.

— С кем в таком случае вы общаетесь во время этого безмолвия, кроме вех собравшихся здесь?

— Сложно ответить, мало интеллекта и больше сердца...

— Мне бы хотелось узнать, с кем вы беседуете?

— Я ни с кем не беседую. Я просто сижу тихо и молюсь.

— Хорошо, но говорите ли вы хоть с кем-то во время вашего периода молчания?

— Ни с кем, но это молитвенное состояние заразительно.

— Вы говорите с Шилой?

— С Шилой я говорю каждый день. Это другой вопрос.

— Хорошо, вот что меня интересовало, с кем вы говорите вслух во время периода молчания?

— Только с Шилой, потому что она приносит мне известия, и что она не может решить, я ищу ответ и решаю, отвечаю ей. Ей приходится спрашивать у меня.

— В таком случае она — единственная, с кем вы говорите?

— Да.

— Вы понимаете, что много саньясинов в последнее время женились здесь в Орегоне?

— Я слышал.

— Вы поддерживаете эти браки?

— Нет, я не поддерживаю, и не мешаю. Это их дело, если они хотят выйти замуж или жениться, это полностью их дело...

— С вашей точки зрения, должны ли они выходить замуж или жениться с расчетом на то, что это на всю жизнь?

— Нет, я не считаю, что может быть что-то вечное в этом мире. Только лицемерие и нечто поддельное может быть на всю жизнь.

— Да, я понимаю, что в жизни каждого человека все меняется.

— Каждый меняется и все меняется. Сегодня одно, а завтра другое, нам кажется, что мы будем всю жизнь вместе, а завтра все может измениться.

— Но не должно ли быть преданности и клятв верности тогда, когда брак только начинается, в самом начале?

— Нет, я не считаю, что нужно давать клятву в верности, потому что клятвы выливаются в будущее рабство, а это разрушительные узы. Вы можете быть преданными только в настоящее мгновение. И мы можем говорить только о настоящем мгновении, мы не можем загадывать наперед. Что принесет нам завтра, кто знает? Поэтому с моей точки зрения брак — это только рабочий союз. Если он сложился благоприятно, прекрасно, если он действует всю жизнь — прекрасно. Если он не действует, скажите ему до-свидания. Мне не кажется, что это нечто святое. Это просто институт, и рабочий союз, не стоит больше ни о чем беспокоиться. Кроме того за каждым браком стоит развод. Вы либо должны однажды стать лицемерами, улыбаться и говорить: дорогой, но не чувствовать этого в душе. Общество начнет вас осуждать, если вы разведетесь. Но брак несет в себе развод. Если вы не хотите разводиться, брак должен исчезнуть. Это должен быть рабочий союз, совместная практика. Два человека, которые хотят жить вместе, в совершенстве.

В декабре Иммиграционная служба отказала Раджнишу в возможности остаться в стране в качестве религиозного лидера. Были сделаны обращения еще по четырем другим категориям.

Ашрам

Тем временем, Шила провозгласила религию раджнишизма и опубликовала книгу: «Раджнишизм». Она составила эту книгу из ранних бесед Раджниша. Была основана Академия Раднишизма, как духовная организация.

Когда я говорил в Иммиграционной службой, я настаивал на том, что мне хотелось бы назвать мою философию религиозностью, но они сказали мне: «Это трудно, потому что у нас нет такой категории». Вы можете относится только к определенным религиозным категориям. У нас нет никаких категорий для вашей религиозности».

Я объяснил им, что есть отличие. Религия — это определенная догма, определенная система верований, а религиозность — это свойство, типа любви. Это не организованная система. В ней нет священников, нет института священничества. Это восстание против всего, что уничтожает человеческий разум.

Но они сказали мне: «Мы не можем принять ваше обращение, до тех пор. Пока вы не будете пользоваться словом: религия».

И тогда я сказал, чтобы просто умилостивить их: «Хорошо. Я использую слово религия просто ради того, чтобы соответствовать вашим глупым категориям». Вот почему нам пришлось использовать это слово.

Но за эти три с половиной года молчания, Шила умудрилась сделать ее модной, более организованной и иерархичной.

Во время редких интервью по телевизору Раджниша как-то спросили: «Каково ваше видение будущего Раджнишизма?»

Раджнишизм — это не религия, как христианство, индуизм, мусульманство, буддизм и так далее. Имя это не должно быть неправильно понято. Оно просто показывает нищету нашего языка, если быть точным, Раджнишизм — это только религия без религии.

Другими словами это определенная религиозность, а не догма, культ или верование это лишь качество любви, тишины, медитации и молитвенности. И поэтому она никогда не может закончиться.

Она не начинается с меня. Она всегда существовала, и всегда будет существовать. Это сама природа человеческой эволюции, культуры сознания.

Будда, Иисус, Кришна — не что иное, как выражение этого духа, но в те дни было невозможно проявить религию должны образом. Потому что Иисус не знал ничего о Будде, а будда не знал ничего о Лао-Цзы, Кришна также не знал ничего о Лао-Цзы и т.д.

Я путешествовал по всем путям, и смотрел на истину через все окна. И все сказанное мной будет вечно, потому что больше нельзя ничего добавить к этому.

Будда не был уверен в своей религии. Он говорил, что его религия продлится пять тысяч лет, и то лишь в том случае, если он не допустит в нее женщин, а когда женщина вошли в его общину, он сказал: «Теперь моя религия продлится только пятьсот лет».

Все эти люди говорили о разных сторонах одной и той же истины, и их ученики поняли ее как полную истину. Я же говорю о полной истине, и поэтому будущее моей религии не определено. Все другие религии исчезнут в ней, как все реки исчезают в океане.

Меры предосторожности от заражения СПИДом

В марте тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года Раджниш был первым человеком, который рекомендовал принять определенные меры предосторожности против заражения СПИДом: целибат, моногамия, использование презервативов, перчаток, мытье после секса, отказ от орального и анального секса. Он советовал периодически проверяться и лечить людей с ВИЧ инфекцией, пропагандировать по всему миру об опасности заражения СПИДом.

— В марте тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, Раджниш, вы сказали, что две трети населения земного шара, в конце концов, умрет от СПИДа. Мне интересно, откуда вы взяли эту цифру, и почему вы верите в то, что это правда?

— Я не астролог и не пророк. Это простая арифметика, скорость, с которой СПИД распространяется в мире, не имеет аналогов, но никакие усилия не предпринимаются для того, чтобы предотвратить это. Наоборот, правительство скрывает информацию, пациенты также скрывают это. Правительство сделало гомосексуализм незаконным, а это значит, что оно пытается сделать так, чтобы гомосексуализм стал подпольным. В одном только Техасе один миллион гомосексуалистов внезапно стало преступниками.

Это не обычная болезнь. Ее нельзя вылечить, создается такое ощущение, что ее вообще нельзя вылечить. Второе: способы, которыми распространяется эта болезнь, очень странные. Конечно половым путем, но если даже обходиться без секса, достаточно даже поцелуя для того, чтобы заразиться СПИДом. Можно заразиться даже через слезы. Любая жидкость, которая выходит из тела, может нести в себе вирус. Впервые болезнь распространяется такими темпами.

— Вы принимаете меры по борьбе со СПИДом? Они определенно воздействуют на качество жизни здесь?

— Таково решение всех врачей в этой общине. У нас есть лучшие врачи, хирурги, они могут, они принимают меры и решения. Только в самом начале это выглядит немного странным, обтирать руки спиртом, но потом вы обнаружите, что это вполне нормально. Даже если СПИД исчезнет, эти средства нужно продолжать применять. Потому что они помогут человеку избежать других инфекций также.

И поэтому когда они новые, эти меры, кажутся такими странными, но это к лучшему. Ни один саньясин не жаловался, что он чувствует себя плохо со всем этим. На самом деле, каждый саньясин чувствует возбуждение по этому поводу, из-за того, что общин так заботится о нем. За пределами общины никто не будет заботиться о вас, это просто показывает заботу, любовь.

Община — это органическое единство.

Всевозможными способами люди, которые занимаются любовью, должны пользоваться перчатками, презервативами. В самом начале это выглядит немного ненужным. Когда вы занимаетесь любовью с женщиной, в этот миг думать о презервативах и перчатках, это глупо, это уничтожит всю радость, создается именно такое ощущение. Но это не так. На самом деле, все лучше: чем медленнее вы все делаете, тем лучше будет ваш оргазм. Хорошо, что мужчина не спешит, он должен надевать презерватив и перчатки. Это хорошо. Это увеличит чувствительность человека.

Отметьте, вы должны протирать руки спиртом перед тем, как раздавать еду в кафетериях и так далее.

— Каким образом эпидемия СПИДа воздействовала на отношение к сексу в среде ваших последователей, не изменилось ли оно?

— Нет, все нормально. Просто им нужно быть немного осторожнее. Им нужно принимать меры предосторожности.

Мы проверили шесть тысяч саньясинов. У них нет СПИДа. Им дали все инструкции по использованию презервативов и перчаток, чтобы они не целовались, чтобы они начали любить себя по-новому, например, терлись друг об друга носами, надавливали друг другу бровями, но целоваться совершенно запрещено.

Члены общины должны относиться с уважением, с любовью, с состраданием к больным СПИДом. Таково должно быть их основное отношение, потому что иначе у них будут трудности во внешнем мире. После того, как у человека находят СПИД, его начинают осуждать повсюду. Его семья, дети, родители, жена, друзья, повсюду он становится неприкасаемым.

И поэтому люди скрывают эту информацию. Многие люди страдают от СПИДа, но не говорят об этом. Это можно понять, это свойственно человеку, потому что как только окружающие узнают о том, что вы больны СПИДом, они осуждают вас. Это первое, чему я учу моих саньясинов. Больные СПИДом просто жертвы, жертвы невротических религиозных доктрин, жертвы неестественных социальных институтов, таких, как брак, проституция. И поэтому они страдают, они близки к смерти, не заставляйте их страдать еще больше.

Помогайте им, относитесь к ним с уважением, не позволяйте им умереть униженными. Я говорю своим саньясинам, что больным СПИДом в каком-то смысле повезло, если они будут жить два года, в эти два года они будут самыми богатыми людьми в мире. Даже самые богатые люди не могут себе позволить тратить столько времени на медитацию. Мы будем готовить им еду, одежду, все самое лучшее, что только мы можем. А они должны медитировать, слушать лучшую музыку, смотреть фильмы, читать новости, они не будут подвергаться никакой дискриминации.

Есть два человека в этой общине больных СПИДом, и четыре человека прибыли извне, их никто не хочет там принимать, в больницах их избегают, врачи боятся, семьи отворачиваются от них, они не могут работать. Но мы принимаем их. Это нормально, мы можем заботиться о них, нет проблем. Мы им можем по-своему помочь. Они могут рисовать, писать, лепить скульптуры, все что угодно. Мы соорудили для них специальное место, чтобы жить, одно из самых красивых.

Что касается секса, они могут заниматься и друг с другом. Это лежит на их совести перед общиной, которая заботится о них, уважает их и любит, они не должны никоим образом мешать другим в этой общине. Определенно, если к ним относятся с таким уважением и любовью, они не могут ответить неблагодарностью и вмешиваться в чужую жизнь в этой общине. Они ходят на лекции, им позволяется перемещаться по территории общины. Им просто запрещено физически общаться другими. Община должна заботиться о них, и относится к этому очень внимательно, потому что заразиться можно от чего угодно, от слез. Слезы могут попасть к вам, слюна может попасть, любая жидкость, которая выходит из тела, может нести в себе вирус, поэтому нужно все содержать в чистоте, все держать в стерильном состоянии.

Даже мелочи, например, все, кто приходят есть в рестораны, сначала должны протереть руки спиртом. Вся посуда должна потом стерилизоваться. Даже человек, который звонит по телефону, может случайно брызнуть слюной, поэтому после каждого звонка, нужно протирать телефонные аппараты спиртом. Таким образом, мы заботимся о том, чтобы инфекция не распространилась вокруг.

В моей общине есть несколько человек, которые страдают от СПИДа, и к ним относятся с большим уважением, чем раньше, с большей любовью, чем раньше. Мы создаем для них всевозможные условия, лучшие дома, больше ландшафтов, потому что им остается жить всего несколько месяцев, или самое большее два года. Это редко случается, самое большее они обычно могут прожить шесть месяцев. И в эти шесть месяцев мы делаем их жизнь настолько приемлемой, насколько эти шесть месяцев мы делаем их жизнь настолько приемлемой, насколько то возможно. Мы можем научить их медитации, мы можем помочь им быть молчаливыми, готовиться к смерти.

На самом деле, я говорю этим саньясинам, чтобы они воспользовались этой возможностью: «Возможно, всю жизнь у вас не было такой возможности пребывать в тишине два года. Смерть приближается к другим незаметно, а к вам она идет с поднятым флагом. Это очень полезно, потому что вы можете готовиться. Никто другой не готов к смерти, они встречают смерть не подготовленные, а вы можете подготовиться. А подготовка эта заключается в том, чтобы войти глубоко в медитацию. Достигнете той точки, которой смерть никогда достигнуть не может, и после этого пуст смерть приходит. Вы не умрете, вы просто перейдете в другие измерение, в новую форму.

Через два года Раджниш дал свои комментарии.

Я недавно стал свидетелем мер предосторожности. В Америке церковь проводит семинары и конференции, посвященные борьбе со СПИДом. Они провозгласили их программу, эксперты объясняли, что нужно делать, и чего нужно избегать в общественных местах. Но Епископ Американской христианской церкви осудил все подобное, потому что среди прочих программ по борьбе со СПИДом упоминался контроль рождаемости, речь шла об использовании презервативов. Он отнесся к этому с большой серьезностью: «Были помянуты презервативы, не только упомянуты, но были также нарисованы картинки, которые объясняют, как ими пользоваться». И он продолжал: «В моей церкви подобные конференции недопустимы».

Церковь выступает категорически против презервативов. Это так странно. Презервативы — это просто кусок резины. Почему же церковь так категорически настроена против них? Просто из-за отказа от презервативов вся программа борьбы со СПИДом оказывается на грани срыва.

СПИД можно предотвратить, но нужно либо пользоваться презервативами, либо... Во всем мире все верующие почему-то против презервативов. Странно. Небольшой кусок резины, он никому не вредит.

Презервативы не приносят никакого вреда никому. Они не имеют никакого отношения к христианству, это вопрос выживания всего человечества. Но этих идиотов не волнует человечество и его выживание, они интересуются только куском резины. Но если вы каким-то образом не остановите встречу спермы и яйцеклетки, вы не сможете остановиться СПИД. Даже если вы будете ими пользоваться, все равно вам будет очень трудно остановить СПИД, достаточно поцелуя, чтобы заразиться.

Есть ученые, которые считают, что этим вирусом можно заразиться даже в результате обычной беседы с больным СПИДом человеком. Одно дыхание может послужить средой распространения вируса.

В общине мы все контролируем. Меня критиковали христиане за пропаганду использования презервативов, все журналисты нас за это критиковали, но я смеялся над политиками, которые говорили, что я распространяю панику без необходимости. Но теперь они все думают подобным мне образом. Теперь во всем мире развернута в точности такая же программа по борьбе со СПИДом, как у нас в общине. Но ни одна страна не говорит о том, что именно мы стали первыми, кто начал эту программу, я первым сказал, что две трети населения погибнет, если не предпринять срочных мер по борьбе со СПИДом.

Те шаги, которые мы предприняли в этом отношении, теперь принимаются всеми правительствами, никто не смеется, и никто нас больше не критикует. Никто не упоминает правда о том человеке, который начал эту программу первым. А мы не только начали эту программу, мы осуществляли ее три года, и вся община смогла показать пример обычным людям.

Двадцать один просветленный саньясин

В июне тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года Раджниш встретился с двадцатью одним учеником, и провозгласил их просветленными. Он провозгласил список саньясинов, которые продолжат его дело после его ухода, и саньясинов. Которые станут просветленными перед его уходом или после. Позже Раджниш сказал, что это была шутка. Раджниш говорит, что ученики, которые умирают в поле будды в радиусе двадцати четырех миль, становятся просветленными.

В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году Майтрея стал просветленным, но он предпочел оставаться молчании. Он не сказал мне, что случилось с ним. Но в тот день, в который это случилось, я собрал небольшую вечеринку саньясинов на ранчо Раджниша в Америке. Я провозгласил, что там будет три встречи: одна — встреча махасатв, великих душ, великих существ, которым уготовано стать просветленными еще при жизни. Вторая встреча — встреча самбудх, тех, кто уже стал просветленными, третья встреча — встреча боддхисатв, тех, кто также станет просветленными. Но, им нужно для этого просто немного времени, но они точно станут просветленными до того, как покинут это тело.

Я упомянул имя Майтреи, и он был шокирован. Он хотел сохранить это в тайне для себя, и не говорить о своем просветлении никому. Когда он покинул собрание, он сказал нескольким людям: «Это так странно, я не говорил, я пытался спрятать это, но каким-то образом он увидел это. Причем не просто увидел, но провозгласил мое просветление».

Его ответ был действительно ответом великой любви. Он сказал: «Раджниш действительно мошенник».

Все эти годы до просветления и после просветления он просто жил как обычно, без эго, без желаний, без жадности.

Вы провозгласили длинный список саньясинов, которые обрели просветление, и провозгласили список трех групп, которые будут продолжать ваше дело после того, как вы покинете ваше тело...

Это была шутка. Мы наслаждаемся всем, мы можем шутить даже с просветлением...

Община иногда нуждается в развлечениях.

Вы спросили меня: «Я был одним из тех, кто попал в список просветленных, и я подумал: если Раджниш включил меня в список просветлённых, почему действительно не попытаться стать им? Я пытался увидеть потенциал. Самое главное, что я увидел, это то, что у меня действительно все в порядке, но имею ли я право шутить над этим?»

Если ты понимаешь, ты не можешь шутить.

Первое, позвольте мне объяснить вам несколько вещей.

После того, как я провозгласил нескольких людей просветленными, а Сантош оказался в их числе. Он написал мне письмо со словами: «То, что вы провозгласили меня просветленным, мне совершенно не нравится, но то, что вы ввели меня в список комитета просветленных, мне чертовски приятно».

Я написал ему в ответ: «Почему же тебя не радует то, что тебя назвали просветленным? Причина в том, что ты еще не просветленный. Вот почему-то, что тебя сделали членом комитета, так приятно тебе. По крайней мере твое просветление теперь признано. Но это не признание твоей просветленности, а лишь признание того факта, что ты был просветленным задолго до этого.

Но если просветление не приносит тебе радости, почему тебе приносит радость то, что тебя сделали членом группы, группы просветленных? Если просветление само по себе не впечатляет тебя, то, что ты член группы просветленных, не должно тебя впечатлять, кроме одного, это будет тебя впечатлять только в том случае, если это удовлетворяет твое эго.

Ты был просветленным, и никто не обращал на это внимание. В конце концов, я признал этот факт, и теперь ты стал частью группы просветленных, и это решено. Но ты ошибаешься, потому что это была только шутка. Эта группа была просто шуткой, и провозглашение группы просветленных также было шуткой. Это было средство.

Сомендра мгновенно отправил телеграмму Тиртхе, в которой писал: «Я стал просветленным, а как насчет тебя?» Он все время соревновался, в этом были его трудности, он считал, что должен быть выше Тиртхи. И теперь шансы оказались прекрасными, чтобы почувствовать себя выше.

Он отбросил саньясу, он не соприкасался с нами, но стоило мне провозгласить его просветленность, и мгновенно он отправил телеграмму: «Я стал просветленным, а как насчет тебя?»

Это было просто средство для того, чтобы посмотреть, как люди будут реагировать. И твой ответ был действительно прекрасен. Твой ответ был таким: «Если Раджниш говорит, что я стал просветленным, должно быть, это действительно так».

Это показывает его веру, любовь. Это не имеет никакого отношения к эго. А ты правильно поступил, что наслаждался со своими друзьями этим событием.

Когда же я сказал, что это была шутка, ты не рассердился на меня. Ты воспринял это снова так же: «Если Раджниш говорит, что это была шутка, что я не просветленный, наверное, я не просветленный, и это была действительно шутка». Шесть месяцев ты жил как просветленный, но радость, покой и безмятежность просветленного тебе в это время были неведомы, ты просто был полон любви и веры.

Это был прекрасный опыт для тебя.

Но у разных саньясинов был разный опыт.

В группе было два индуса, которые были также провозглашены просветленными, они же понимают традиционно что такое просветление. Одним из них был Винод Бхарти.

Он начал сильно нервничать, он пришел к Вивеку, чтобы передать мне послание: «Раджниш, я не просветленный. Вы поставили меня в неловкое положение. Я не могу открыто сказать, что вы ошибаетесь, но я прекрасно понимаю, что я не просветленный. Так что же мне делать? Меня разрывает на части. Скажите мне правду!»

Он знает о том, что такое просветление. Он знает о том, что столетиями в Индии просветление считалось вершиной духовного поиска. На Западе не было даже понимания просветления. И поэтому он не может себя даже представить Гаутама Буддой, и вместе с тем не может отрицать мои слова, потому что любит меня и верит мне. Ты не просветленный, расслабься!

До тех пор, пока он не услышал этого, он не мог спать два дня. После этого он расслабился, когда услышал, что он не просветленный, все его трудности прекратились.

Другим был свами Ананд Майтрея, он единственный, кто понимает шутки мгновенно, потому что когда он уходил, он сказал: «Раджниш настоящий мошенник! Он говорит мне, что я просветленный, доказывает это!» Но он индус, он из Бихара, там родилась большая часть всех просветленных Индии: Гаутама Будда, Махавира, Паршванатха, Наминатха, Адинатха — много просветленных, все двадцать четыре просветленных джайнских мастера, все они были из Бихара. Бихар обладал самым глубоким пониманием опыта просветления. И поэтому естественно, он сказал: «Раджниш мошенник». Но эти слова были его выражением любви.

Он не чувствовал беспокойств, потому что после того, как вы понимаете, что все это была только шутка, у вас не возникает никаких сложностей с этим.

Несколько человек просто промолчали: ни никак не реагировали. Это тоже хорошо. На них это не воздействовало, они просто остались собой, как есть. «Если Раджниш говорит, что мы просветленные, может так оно и есть, а если говорит, что нет, может и нет». Но им было все равно, они остались отстраненными, не привязанными.

Это был хороший опыт, когда я увидел, как люди реагируют на одну идею, какой у них разный ум. Те, кто не попали в этот список, гневались. Я получил несколько писем, в которых писалось: «Если эти люди стали просветленными, почему не стал просветленным я?» Как будто он обязан был им стать. Они писали мне: «Вы провозгласили этих людей просветленными, но почему вы не провозгласили просветленным меня?»

Кто-то написал мне: «Я был с вами дольше, чем все эти люди, но я еще не стал просветленным. Вы что, забыли обо мне?» Но мне было интересно узнать о том, как люди реагируют на это.

Твоя реакция была прекрасна, с обеих сторон: «Если Раджниш говорит, что я просветленный, должно быть это действительно так» — это просто вера, — если он говорит, что это была шутка, и я не просветленный, должно быть, я не просветленный» И он не видит в этом никакого противоречия, он просто принимает все как есть. «Если Раджниш говорит, что я не просветленный, значит я не просветленный». Ты превзошел мир последовательности и логики, бессознательности.

Любовь не знает противоречий. Она не знает сравнения. В каждое мгновение она открыта.

Отметь Сантош: Самендра и Тиртха — терапевты.

— Ты говоришь: «Все думают, может быть, хотя бы один или два саньясина действительно стали просветленными?»

— Да, несколько стали.

Я не могу говорить их имен по той простой причине, что это вызовет ненужный шум, они станут излишне серьезными, а другие начнут им завидовать. Мне не хочется, чтобы это случилось. Это так прекрасно, что они стали просветленными, и они наслаждаются своим просветлением, если они станут серьезными, они станут больными, нельзя также их делать объектами чужой зависти.

Поэтому я не собираюсь никого провозглашать просветленными, и буду просто шутить над идиотами. Это другой вопрос.

— Готовы ли вы назвать кого-то из них?

— Они останутся анонимными, потому что это опасно. Другие начнут чувствовать зависть, а некоторые будут чувствовать: «Они выше меня, а я ниже». Мне бы не хотелось вызывать каких-то классовых расслоений среди саньясинов.

Кто-то стал просветленным, это хорошо. Он должен помочь другим стать просветленными. Но не стоит провозглашать о его просветлении. Пусть другие чувствуют, что вы более продвинуты, и пусть они помогают вам продвигаться к цели, не акцентируя внимания на себе.

Поэтому я провозглашаю кого-то просветленным только после его смерти, потому что о бедных можно говорить так. Никто не будет им завидовать.

Те, кто могут собрать столько мужества, могут стать просветленными в любое мгновение. Но когда саньясин умирает, ему легче стать просветленным. Он знает, что он умирает, к чему амбиции? К чему ненавидеть? К чему завидовать? К чему жадность? К чему эго?

Смерть стоит перед его глазами, и ему становится ясно, что теперь он может отбросить весь ненужный багаж, все, смерть все отнимет. Это может случиться в любой миг, само это понимание, само это откровение, понимание того, что терять больше нечего, так почему бы не попытаться: «Раджниш говорит: отбросьте то, отбросьте это! Я не мог отбросить при жизни, так почему бы мне не попытаться сделать это сейчас, нужно воспользоваться этой возможностью, и посмотреть, прав он или нет!»

Это не долгий процесс мышления. Это простое ощущение за одно мгновение до смерти. Человек просто выскальзывает из старого, гниющего мешка, в котором он жил, теперь он чувствует вонь и все подобное. Смерть приносит ему мгновенное просветление.

И тогда смерть перестает быть обычной смертью, смерть становится дверью божественного. Вы можете стать просветленными еще при жизни, тут нет ничего сложного, на самом деле, бесполезно сделать это в миг смерти, вы никогда не сможете насладиться этим. Если вы сможете осуществить это еще при жизни, у вас будет время чтобы насладиться своим просветлением.

Просветленный всегда в каждое мгновение находится в настоящем, и каждый его опыт становится настолько интенсивным, он полноценно наслаждается им.

Лучше умереть просветленным, чем умереть непросветленным. По крайней мере вам останется испытать еще одну вещь: смерть. Вы упустили многое.

Поэтому я бы не советовал вам ждать смерть. Конечно те, кто со мной, станут просветленными в мгновение смерти, но к чему ждать смерти, не следует ли искать просветления тогда, когда вы молоды, сильны, полны жизненных сил? Если вы станете просветленными в миг смерти, когда вы стали сухими костями, когда у вас не останется жизненных сил, в чем смысл? Нужно стать просветленными тогда, когда вы полны жизненных соков, когда вы полны жизни, когда все измерения жизни раскрыты перед вами.

Этот процесс так прост, даже умирающий человек может стать просветленным. Стыдно должно быть вам, что вы живы, но так и не стали просветленными. Наверное, в только думаете, что вы живы. Наверное, вам только снится сон, что вы живы. Смерть становится для вас таким шоком, что вы просыпаетесь.

Но я нахожусь здесь для того, чтобы шокировать вас, вам это нужно. Я даю вам, не спрашивая вашего разрешения, потому что в тот миг, в который вы стали саньясинами, это стало само собой разумеющимся. И теперь мне не нужно никакого разрешения для того, чтобы шокировать вас.

Отбросьте всю эту чепуху, которая мешает вам испытать жизнь в ее целостности. Отбросьте все, что держит вас в наркотическом сне. Я просто прошу вас отбросить бесполезное, самое худшее из всего.

— Вы говорите, что все, кто окажутся на расстоянии двадцати пяти миль от Раджнишпурама, станут просветленными?

— Не каждый. Тут ты ошибаешься. Только саньясины, но не местные жители (смех). Только саньясины, которые умирают в радиусе двадцати пяти миль от Раджнишпурама станут просветленными. Это не нечто новое, об этом знали на Востоке тысячи лет. Гаутама Будда говорил в точности то же самое. Он говорил, что в радиусе двенадцати кош каждый бхикшу, а бхикшу — это были саньясины будды, станут просветленными.

Я был озадачен этим, когда прочитал, каков механизм этого процесса — вот какой вопрос я себе задавал. Двенадцать кош приблизительно равны двадцати пяти милям. Я видел, как саньясины умирали около меня и становились просветленными. Их смерть не была обычной смертью, и я видел это. Когда умер Вималкирти, мы праздновали его смерть, как уход просветленного. На его лице вы могли увидеть радость, следы оргазма, через который он прошел. Он все еще излучал свет, его тело несло отпечаток его опыта. Многие саньясины умерли в эти пятнадцать лет.

Потом постепенно я стал понимать, что происходит. Я постоянно соприкасался с разными людьми. Они так сильно любили меня, что вопрос был не в том, чтобы верить мне, это была не обусловленная любовь. Когда умирает саньясин, на расстоянии двадцати пяти миль, есть такой закон, подобный закону притяжения, кипению воду при ста градусах. Никто не спрашивает почему вода кипит при ста градусах, у ученых нет ответа, они могут сказать только что так и происходит. Вода не кипит при девяносто девяти градусах, она кипит при ста, но почему вода выбрала сто градусов? Это просто закон.

Будда упоминал о двадцати пяти милях, Махавира, другой основатель великий религии джайнизма, упоминал о них также, он был современником Будды. Я испытал то же самое, я чувствую энергию общины. Достаточно иметь одного просветленного поблизости, в таком случае радиус будет пять миль. Почему? Нельзя ничего сказать об этом. Так и происходит.

Я не знаю. Если община становится все больше и больше, радиус становится больше. Надеюсь вы однажды станете свидетелями того, как на расстоянии сотен тысяч миль все умирающие саньясины будут становиться просветленными. И тогда мне бы хотелось посмотреть насколько большим может быть этот радиус. Можем ли мы покрыть всю Америку? Наши усилия могут привести к тому, что вся территория Америка будет задействована. Наши усилия могут привести к тому, что весь земной шар станет таким местом, у нас есть общины во всем мире. Нужно лишь, чтобы в каждой общине был один просветленный. И тогда все остальные саньясины начнут излучать свет, отражать энергию, дальше и дальше.

Когда саньясин умирает в этом поле любви, ему легче проснуться, чем в иной обстановке. Представьте себе, что вы сидите среди тех, кто зевает и дремлет, скоро вы сами будете также зевать и дремать. Вы будете удивлены, почему вы это делаете? Эти люди создают определенные вибрации, которые вам передаются. Если вы будете сидеть подле тех, кто смертельно скучает, скоро вы почувствуете, как какая-то скука вошла в вас также. Вы можете ощутить это, иногда вы чувствуете, как будто вы наполнились энергией в чьем-то присутствии. Это очень простой опыт. Все знают, что в присутствии определенного человека вы получаете энергию, а в присутствии другого вы ее теряете. Люди избегают этих людей, потому что они паразиты.

Просветленные несут поле любви на пять миль, но если вокруг просветленного есть община, это поле простирается на двадцать пять миль.

Вооруженная охрана

В июле тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года впервые Раджниша окружают вооруженные охранники саньясины, которых тренирует местная полиция штата.

— Почему вас окружают эти охранники?

— Эти охранники — отвечают за ашрам, меня это не волнует. Я не вмешиваюсь в чужую жизнь. Я никогда не вмешивался в чужую жизнь. Если кто-то хочет убить меня, я буду последним человеком, который будет сопротивляться. Я буду просто приветствовать его. Я буду говорить: «Рад встретить вас. Застрелите меня, и освободите меня от тела и его клетки». Но если те люди, которые любят меня, хотят меня защитить от подобного, я не буду вмешиваться в их труд. Эти охранники не выставлены мной, это дело рук моих последователей, тех, кто любит меня.

Я не имею никакого отношения ни к охранникам, ни к убийцам. Я между ними. Они должны решить, как со мной быть вместе, а я просто сторонний наблюдатель.

Штраф

В попытках помешать Раджнишу, и сделать его ответственным за деятельность Шилы, его призвали дать показания в суде, обвинения против него выдвинула местная жительница, она выступала против общины. В августе тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года Раджниш заплатил ей штраф. Судья прекращает дело.

Ваша честь, перед тем, как принять клятву говорить правду и только правду, я должен сказать несколько вещей, иначе клятва эта будет фальсификацией. Первое: я всегда был против клятв, по той простой причине, что если человек способен лгать он может солгать даже осле того, как поклянется. Его клятва может быть ложью, если же человек говорит всегда правду, клятва будет дилеммой для него. Потому что клясться, что он будет говорить правду и только правду — значит допускать возможность лжи. Это будет означать, что если он не поклянется, а если поклянется, то будет говорить правду, но он и так говорит все время правду. Так что, заставляя меня дать клятву, вы ставите меня в неловкое положение, но я не такой серьезный человек. При жизни я ни к чему не относился серьезно, и всегда шутил. Я приму эту клятву просто для того, чтобы сыграть в эту игру с вами. Я буду следовать вашим правилам, но мне бы хотелось, чтобы вы понимали, что когда я поклялся говорить правду и только правду, тем самым я солгал.

Это против моей философии, и заставляя меня принимать эту клятву, вы освобождаете меня, то есть вы даете мне право лгать впоследствии, хотя намерения такого у меня нет. Клятва позволит мне лгать, но, несмотря на то, что вы дали мне такую возможность, я все рано буду всегда говорить только правду, потому что я не способен лгать. Я не могу лгать, это выступает против моего бытия и существования. Теперь чтобы сыграть с вами в эту игру, я поклянусь, и вы можете повторять то, что хотите.

Я клянусь, положив руки на книгу Раджнешизма, что буду говорить правду и только правду. Это хорошо, что вы позволили мне поклясться говорить правду и только правду, положив руки на книгу Раджнешизма, потому что это мои собственные слова, но это так нелепо, что я клянусь собственными словами. Эти мертвые слова на бумаге значат для вас больше, чем мои живые слова. Но если бы мне пришлось клясться Библией, Кораном, Гитой или какой-либо другой святой книгой, я бы сразу отказался, потому что они полны лжи, они вышли из моды, они не научны, они второстепенны.

Дальше читают вслух отрывок из бесед Раджниша в Пуне, чтобы показать, что именно он в ответе за образование общины, и Раджниш отвечает:

— Совершенно глупо читать этот большой отрывок, просто задайте мне вопрос. Это мои собственные слова, но они были произнесены шесть лет назад, они были произнесены в Индии, в совершенно другом контексте.

Это была совершенно другая фаза работы. Сначала, я трудился над собой. Потом я трудился для того, чтобы найти правильные выражения для того, чтобы дать возможность людям узнать то, что знаю я, и двадцать последующих лет я путешествовал по всей Индии.

Третье, когда я нашел своих последователей, я оставался в одном месте, в Пуне. Это был специальный эксперимент. Это не был политический ход, и поэтому вопрос о демократичности не стоял. Иисус не был демократом, Будда не был демократом, Моисей не был демократом. Эти люди, познавшие истину, не могут зависеть от голосования, независимо от того, правдиво оно или нет. Это был их собственный опыт. Я не демократ, если говорить о религии, политика здесь не при чем. Демократия — это политическое явление. Демократия для всех в обществе, даже для самых невежественных. Демократия действительно для самых невежественных. Это мобократия. Религия же относится к самым высоким душам, Будда, просветленный Христос, они знали истину. Суть религии не в том, чтобы решать, правда это или нет путем голосования тех, кто не имеет ни малейшего понятия об истине.

В этом эксперименте вопрос о голосовании не стоит. Это не значит, что я против демократии. В политике демократия приемлема, но политика — это низшее занятие. Религия — это самое высокое на Земле. Религия может быть только диктатурой, под диктатурой я не понимаю диктатуру масс, коммунистов, под диктатурой я понимаю просто диктатуру мастера, ученик должен следовать за своим мастером, вопроса о том прав ли мастер или нет — не должно даже возникать. Это была моя третья фаза работы.

После того, как эта фаза закончилась, я уехал из Индии, и перешел к безмолвию. Вот в каком положении я оказался, и в каком контексте следует принимать мои слова. Меня больше не волнует община, ежедневная работа, детали, экономика, финансы. Меня не волнует все это, вся эта мирская деятельность. Теперь мои ученики достаточно подготовлены к тому, чтобы заботиться об общине самостоятельно. Я просто сторонний наблюдатель. Они могут задавать мне только свои духовные вопросы, и ничего больше. Если же вы хотите мне задать духовные вопросы, вы должны прийти сюда, как ученики, сесть на землю в полном приятии, не так, как вы сидите здесь из любопытства. Ситуация здесь совсем другая.

Раджниш говорит с людьми

Раджниш дает беседы по определенным темам. Этот список слишком длинный, чтобы приводить его здесь. Он уничтожает старые религии, и развивает старые темы, такие, как: новый человек, и представляет свою собственную новую религию.

— Новый человек не будет подобен мне, в том смысле, что он не будет моей точной копией. Но в каком-то смысле, он будет подобен мне в другом. Я независим, и он будет независим. Я сам по себе, и он будет сам по себе. Я никогда ничего не принимал на веру, проверяя все на собственном опыте. Я не могу просто верить, я проверяю и тогда я просто знаю. Я могу либо знать что-то, либо не знать, нет промежуточного звена.

Я во всем сомневался. Я ничего не принимал на веру, даже если это было написано в святых писаниях, не принимал ничего просто из-за того, что это говорил великие ачарии религии, не принимал просто потому, что великие святые поддерживали эту точку зрения. Всю свою жизнь я настаивал на том, что ничего нельзя доказать мне до тех пор, пока я не проверю это на собственном опыте. Когда собственный опыт показывает то же самое, это приносит необыкновенную радость, великие благословение, цветение. Ваше бытие оказывается дома. Скитания на этом заканчиваются, вы прибыли.

Мои скитания и ваши скитания будут отличны. Точка, с которой я начал путь, и точка, с которой вы начнете путь, будут отличны. Я приду к своим сокровенным глубинам, а вы придете к своим сокровенным глубинам. Высший опыт цветения будет тем же самым, но путь будет совершенно отличным. Все должны искать, искать по-своему.

Да, я новый человек, и я готовлю путь для вас, чтобы вы стали такими, как я. И как раз по этой причине я настаиваю на том, чтобы вы были вдумчивыми, медитативными, тихими. Вы должны поддерживать себя в бдительном состоянии, в осознанном состоянии. Вы должны перевернуть каждый камешек на пути. Не думайте: «Этот камень стоит у меня на пути и мешает мне!» Никакой камень не стоит у вас на пути. Вы просто должны знать о том, что любой камень может превратиться в ступень.

Новый человек будет в общине, но он будет в ней добровольно, и в этом его свобода. Можете посмотреть в мои глаза, вы увидите мою тишину, мою глубину. Вы можете почувствовать мое присутствие, мою радость, мою песню. Но вы ничего не повторяете. Я просто намекаю вам на то, что все, что случилось со мной, может случиться также и с вами. Есть разница, ваш опыт будет уникальным. Я могу быть полевым цветком, а вы можете быть лотосом, не подражайте мне. Вы можете быть розой, а я могу быть обычными ноготками, самыми простыми цветами, но несмотря на то, что ноготки могут быть обычными цветами, они должны обладать глубоким внутренним прозрением, они могут быть полны внутреннего веселья, великой радости, это чистое золото, пробы в двадцать четыре карата.

Раджниш предлагает ученым образовать Мировую Академию

Вчера я видел обращение Американских ученых, которые способствовали появлению первого завода по изготовлению ядерного вооружения в Америке, пионеров ядерного вооружения. Пятьдесят ученых подписали это обращение, направленное президенту страны и Высшему Суду Америки, в котором говорится: «Мы дрожим от страха от того, что сделали. На земле и так уже столько ядерного оружия, его достаточно для того, чтобы уничтожить всю жизнь на Земле за десять минут».

Эти пятьдесят ученых, которые способствовали возможности развязывания ядерной войны, поняли, в каком положении сейчас находится Земля. То же самое происходит в России: ученые там тоже понимают, что они натворили в массовом масштабе, это касается всего мира, это массовое самоубийство. Это настолько нелепо и бессмысленно. Эти пятьдесят ученых упомянули одну вещь, которую я говорю вам снова и снова: все наши усилия, направленные на то, чтобы нейтрализовать ядерное оружие, оказываются тщетными. Мне кажется, мы не сможем найти ничего, что могло бы уничтожить силу ядерного оружия, никакая другая энергия не может его нейтрализовать. Из-за этого эти ученые выступили с этой петицией, потому что теперь эти силы стали просто разрушительными, и мы не можем защитить человечество от угрозы ядерного краха. Я необычайно счастлив, что гонка ядерных вооружений завела нас в такой тупик, когда ядерная война лишена смысла, она стала совершенно глупой.

Мое воззвание обращено к разумным жителям всей планеты, к молодежи. Эти пятьдесят ученых должны соединить руки с русскими учеными, и должны принять решение о запрете дальнейшего производства ядерного оружия.

Мне бы хотелось, чтобы образовалась Мировая Академия ученых. Я могу отвести им место в своей общине для их собраний. У нас достаточно места, всем хватит.

— Вы сообщили им об этом?

— Да, и вы должны обращаться также. Пусть ученые знают о том, что вы их приглашаете.

Если все ученые в мире откажутся сотрудничать с политиками, а сейчас именно настало такое время, когда нужно отказываться. Если все ученые в мире смогут отказаться, если все поэты, все художники, все те люди, которые далеки от политики, кто обладает творческим подходом ко всему, поступят так, это воздействует на массы людей. Мы можем выделить свою землю под это дело, и это станет местом, в котором будет существовать Мировая Академия Науки, и мои саньясины могут помогать Мировой Академии. Им нужны будут уборщики, им нужна будет пища, им будут нужны врачи, рестораны, диско, все это они получат у нас, а землю мы дадим бесплатно. Это легко сделать, потому что это послужит человечеству.

Мне бы хотелось, чтобы это место стало столицей всего мира, я готов предложить это, и мои люди будут помогать вам. У нас есть университет для медитации, который будет доступен всем ученым, они могут изменить свое умонастроение, если они будут участвовать в нем, они будут становиться более спокойными, тихими, безмятежными. Они могут видеть там моих саньясинов, они будут видеть, как радостно они живут, насколько экстатично они живут, это заразительно. Мы поможем им танцевать.

Все ученые нуждаются в том, чтобы танцевать, играть на музыкальных инструментах, петь, потому что если они будут все это делать, они не смогут создать разрушающее оружие. Музыка, танцы, песни, окажут защитное воздействие, они будут преображать их бытие. Если ученые смогут заниматься медитацией, начнется совершенно другая, новая эра научного развития.

Помочь в этом может ООН и Американское правительство. Нужно отказаться от войны как таковой. Кто-то должен взят на себя инициативу, кто-то должен рискнуть.

Это сон, мечта, но она может стать реальностью. Это время пришло. Если вы не сделаете ее реальностью, нас будет ожидать простой выбор: смерть или эта мечта. Вам придется выбирать. Лучше выбрать мечту, попытаться.

Мир нуждается в одном правительстве. Лига наций оказались бессильной, ООН оказалась бессильной, по той простой причине, что у них нет силы. Это просто клубы для бесед.

Я верю в биоэнергетику. Мне бы хотелось, чтобы наука сделала человека лучше со всех сторон, но трудность в том, что все правительства заставляют ученых создавать все более и более разрушительное оружие. Правительство заставляет ученых, и тем самым делает вклад в дело смерти. А мне бы хотелось, чтобы все ученые служили делу жизни. И тогда биоэнергетика определенно могла бы создать намного более высокого человека, более здорового, более талантливого. На самом деле, мы можем наполнить всю землю гениями, для этого нет препятствий. У нас ест все главные инструменты для того в руках. Мы можем увеличить продолжительность жизни человека до трехсот лет, он не будет стариться все это время, не будет болеть раком, СПИДом. Это наследие прошлого. Моя концепция научного рождения такова: ребенок должен прийти на Землю, то есть родиться: сознательным, бдительным, пробужденным. Мы будем знать кто он, каков он и каким он станет, в конце концов, сколько он будет жить, насколько разумным он будет. Дети не будут рождаться слепыми и глухими, умственно отсталыми, в невежестве, и психологически и физиологически они будут рождаться нормальными. И тогда вам не нужно будет бояться за завтрашний день. Не будьте такими глупыми.

Научное рождение ребенка — это не животное рождение. Когда вы даете научное рождение ребенку, вы превосходите уровень животного. Это завораживает, это самое великое и завораживающее событие в мире. Мы можем это сделать, это уже научная реальность. Мы можем сделать так, что люди будут здоровее, они будут жить столько, сколько хотят, и они будут настолько разумными, насколько им это понадобится по работе.

То, что я говорю о научном рождении, помогает вам возвыситься над положением рабов, выйти из тьмы. Это помогает вам в определенном смысле стать более духовными, потому что вы больше не будете думать о животном сексе для продолжения потомства. Вы будете иметь все необходимое, чтобы дети рождались, при этом вы будете знать, что лучше для этого ребенка, специалисты будут консультировать вас в этом вопросе. Разве вам не захочется, чтобы ваш ребенок стал уникальным гением?

Из-за глупой привязанности вы довольны даже в том случае, когда у вас рождаются увечные дети. Если вы станете отцом или матерью увечного ребенка, слепого, глухого, неужели вы думаете, что всем от этого будет лучше? Ребенок никогда вас не простит за это. Вы сами будете в ответе за это. А ребенку придется жить несчастным.

Мое видение приносит вам полную свободу в этом отношении. И конечно, большую ответственность. Прямо сейчас вы плодите детей без всякой ответственности.

Вы обладаете средствами, чтобы решить, какого цвета у вас должен родиться ребенок, какое у него должно быть лицо: греческое, римское. Вы можете сотворить детей, которые будут выглядеть атлетично, как скульптуры, такие прекрасные, гении в каких-то областях жизни, они будут жить жизнью, наполненной любви, достаточно разумные, чтобы отбросить всех священников и политиков. Они не станут последователями какого-то лидера, они будут самодостаточными.

Ежедневная пресс конференция

С июля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Раджниш проводит ежедневные утренние беседы в мандире (в зале для медитаций), куда ходят двадцать тысяч человек во время праздников, а примерно восемь тысяч человек в обычные дни.

Каждый вечер с семнадцатого июля Раджниш дает интервью мировой прессе. Эти интервью проводятся в Пещере Иисуса, в резиденции Шилы, там поют также песни, и танцуют, когда приезжает Раджниш, и когда он покидает это место. Некоторые интервью печатаются в газете под названием Последний Завет.

— Почему вы решили говорить с репортерами?

— Я никогда не задавал себе такого вопроса. Я просто что-то делал, когда мне этого хотелось. Я не думаю когда делаю что-то. Я действую на уровне чувств. Если я чувствую что мне нужно остановиться, я могу сделать это прямо посредине предложения, я могу даже не завершить предложение. Если я почувствую желание говорить, я могу продолжать даже из могилы.

— Что вы хотите сказать средствам массовой информации, помимо того, о чем вы говорите в ваших книгах и беседах? Могут ли репортеры передать послание жителям Америки?

— Определенно, все, что я говорю своим прихожанам, я могу также сказать жителям Америки, но тем, кто живет вне общины, этого будет не понять. Мне бы хотелось, чтобы они узнали о том, что происходит тут, и не зависели от слухов. Мне бы хотелось пригласить их в гости, чтобы они увидели прихожан, и увидели возможность существования другой жизни.

— То, что вы говорит нам сегодня вечером — это новая тактика обращения к людям?

— Что бы я ни делал, это лишь определенное средство. Когда я говорю с вами, тоже. Я занимаюсь великим алхимическим процессом по преображению людей, пробуждению их от сна к просветлению, и мне приходится испытывать для этого всевозможные средства.

То, о чем вы спрашиваете, такие средства, все, что я говорю или делаю такие средства, неотъемлемая часть моей работы, а моя работа заключается в том, чтобы приводить людей к пробуждению в массовом масштабе. Раньше этого никогда еще не происходило.

— Это — причина, по которой вы так доступны средствам массовой информации в последнее время?

— Да, потому что в мире вокруг миллионы людей, которые могут не иметь возможности общения со мной. Но посредством средств массовой информации они могут получить какие-то проблески. Некоторые из них могут даже приехать сюда.

Мое послание не ограничено какой-то определенной группой людей. Оно для людей. И поэтому мне хотелось бы быть услышанным в каждом уголке земного шара. Я — современный человек, и поэтому мне не нужно ходить повсюду и передавать свое послание, когда есть средства массовой информации. Это намного легче.

— Средства массовой информации берут у вас интервью. Какую роль этим средствам вы отводите в вашем видении мира? Может ли жизнь отдельного человека измениться, с вашей точки зрения, благодаря телевизору?

— Да, это возможно. Жизнь протекает загадочно. Когда вы видите фильм, читаете газетную статью, видите определенное лицо по телеэкрану, это может оказаться поворотным мгновением в вашей жизни. Вокруг во всем земном шаре живут миллионы людей, которые находятся в пограничном состоянии. Если их немного подтолкнуть, немного потянуть, и они пересекут линию.

Нужно только прикоснуться к их сердцам. К ним можно прикоснуться чем угодно. Моего голоса достаточно, одного жеста руки достаточно. Это непредсказуемо, потому что все, что случится с отдельным человеком, трудно предсказать заранее, трудно заранее угадать, что воздействует на него. Может быть, это будет моя тишина, может быть эта пауза между двумя высказываниями, пауза между двумя предложениями, это может всколыхнуть то, что уже и так есть внутри вас. Небольшого толчка достаточно, и этот человек больше никогда не вернется обратно и не будет таким, каким был раньше.

Все, что такой человек чувствовал в такие мгновения, будет расти, становится сильным стремлением приблизиться ко мне, познать больше меня, познать больше тот труд, который происходит, познать больше людей, которые вокруг меня. Это те пути, идя по которым человек все больше и дальше входит в поле энергии, которое я создаю.

Когда я говорю со средствами массовой информации, это не просто разговор на публику. Я уже достаточно говорил на публику. На самом деле, это использование нового метода, чтобы добраться до человеческих сердец. Не важно, что они спрашивают, и не важно, что я отвечаю. Много значит лишь то, что люди будут видеть мои руки, мои глаза, и на них это обязательно окажет воздействие. Тем или иным образом. Они могут либо полюбить меня определенным образом, или могут с этого мгновения начать меня ненавидеть. Но что бы ни происходило, будут они меня любить или ненавидеть, я прикоснусь к их сердцам.

Не трудно переменить их ненависть на любовь. Самое сложное — это добраться до их сердец, а это уже произошло. Те, кто полюбили меня, начнут читать мои книги, слушать записи, смотреть видео, а те, кто возненавидел меня, будут также делать то же самое. И после того, как человек эмоционально связан со мной, как друг, или как враг, он вливается в группу моих прихожан. Враги также становятся моей частью, и моей работой. Иногда они даже выполняют большую работу, чем мои друзья, потому что они постоянно выступают против меня.

Когда я их слушаю, многие люди начинают думать: «Почему они чувствуют такое беспокойство? Если они против меня, почему они не могут просто забыть обо мне и все?» Но они не могут меня забыть. И те люди, с которыми они говорят обо мне, начинают интересоваться мной, в начале просто из любопытства, потом любопытство переходит в устремление, в желание, в поиск, и это не сложно. Это происходит практически автоматически.

— Почему вы назвали эти серии, эти беседы Последним Заветом?

— Слово Завет безгранично важно. Это мой Завет. Я говорю от себя, опираясь на свой опыт. Это мой опыт...

Это мой завет, и я говорю от своего бытия, не от сердца, и не от головы. И из-за того, что это мой завет, мне бы хотелось, чтобы его назвали Последним Заветом.

Но помните о том, что Последний Завет существовал еще до Первого Завета, потому что бытие первое, а потом идет сердце, потом идет голова, без бытия, все они просто ничто. И поэтому, несмотря на то, что я говорю через тысячи лет после Первого Завета, то, что я говорю, намного опережает Первый Завет, по своей сути, намного более велико. Это превосходит Новый Завет и Старый Завет.

Я мог бы назвать его Третьим Заветом, но я называю его Последним Заветом по той простой причине, что Четвертого Завета быть не может. Нет ничего выше бытия. И поэтому я говорю последнее слово. Пришло время, когда должно быть сказано последнее слово.

Я говорю, что нет Бога. Я просто снимаю вопрос о Боге как таковой. Бог завистливый, или Бог любящий — не важно, Бог есть Бог. И тот, и другой возникают из образа Отца. Я провозглашаю зрелость человека, образ отца больше не нужен. Нет Бога, и вместе с Богом уходят ад и рай, вся эзотерическая чушь.

После того, как бога не стало, реальность и существование очищаются. И вы внезапно начинаете чувствовать себя настолько свободными, все узы исчезают. Вам не нужно быть теистами, и не нужно быть атеистами. Вы просто освобождаетесь от самой этой идеи. Это была просто проекция беспомощного ребенка. Человек повзрослел.

Все, что я говорю, нельзя больше улучшить. Я убрал Бога, что теперь можно улучшить? Иисус улучшил концепцию Бога. Он превратил зависть в любовь. Я просто убрал самого Бога. Теперь больше не остается вопроса о том, чтобы улучшать Его.

И поэтому я называю свое послание Последним Заветом. Я собираюсь постепенно раскрыть все важное, чтобы религиозное сознание взорвалось в вас.

Я рискую больше чем кто-либо. У меня появляется столько врагов, что вам будет это даже трудно представить, по той простой причине, что я знаю, о чем я говорю, и я опираюсь не на писания. Я говорю, опираясь на собственный опыт. Это моя собственная истина, а истина не может проиграть.

В конце концов, всегда восторжествует истина.

— В следующую пятницу мы попытаемся организовать встречу ваших саньясинов по спутнику с жителями Сиэтла. Мы, журналисты, не будем редактировать ваши слова, не будем редактировать вас ни в прямом эфире, ни в газетных статьях, которые впоследствии выйдут. Мы дадим возможность жителям Сиэтла задать вам вопросы...

— Это очень хорошо.

— О чем вы им расскажете? Какое впечатление вам бы хотелось оставить у них?

— Они могут мне задавать любые вопросы, у меня нет ни от кого никаких тайн. Пусть они спрашивают обо всем, о чем они хотят спросить.

— Что вам хотелось бы сообщить им о себе?

— Все, что угодно. Я не должен диктовать им то, что они должны спрашивать у меня. Они должны спрашивать исходя из своего собственного интереса, свободного выбора, и я буду отвечать им моей собственной свободой.

— Пожалуйста, извините меня за то, что я задаю вам такой личный вопрос.

— Не нужно просить никакого прощения. Вы можете задавать любые вопросы: личные, не личные, это не важно. Мне бы хотелось полностью открыться перед вами. Я хочу быть открытой книгой для вас. Мне не хочется хранить от вас тайны. И поэтому это вполне нормально, что вы задаете вопросы.

— Прошу прощения за то, что задаю вопрос, на который вы, наверное, отвечали уже много раз.

— Нет проблем. Вы можете задать все, что хотите, и в какой угодно форме. Вы могли задавать этот вопрос тысячи раз, но я все время даю разные ответы. И поэтому вам не нужно ни о чем беспокоиться. Такова моя задача. Просто спрашивайте.

— Это, должно быть, она из причин, по которым общественное мнение относительно вас так разниться. Потому что вы все время отвечаете по-разному.

— Я противоречив! При чем тут общественное мнение. Это так и есть.

— Вы говорите, что отличны не ваши вопросы, а сама реальность?

— Да. Меняется реальность, и я меняюсь вместе с изменением реальности. Я определенно противоречив. Нет ничего плохого в том, что люди читаю меня противоречивым.

— Вы выше всех противоречий?

— Я просто наслаждаюсь этим.

— У меня есть еще около тридцати, сорока новых вопросов. И возможно мы перейдем к обсуждению всех за и против.

— В следующий раз, продолжайте до тех пор, пока не закончатся все ваши вопросы. И после того, как все ваши вопросы завершатся, что вы будете делать после? Подумайте над этим.

В Америке ко мне приходили сотни телерепортеров, и они жаловались только на то, что я говорил в течение двадцати минут о том, о чем можно было бы говорить десять. Но у них было ограниченное время, а им бы не хотелось обрезать меня, потому что все сказанное мной было настолько взаимосвязано, что если убрать что-то одно, все остальное выпадет из контекста. Почему же я не говорю, как все? Почему ни с того ни с сего я внезапно замолкаю? Я говорю фразу, и наступает пауза.

Я ответил им, что так и буду говорить, потому что дело не только в том, чтобы говорить о чем-то, но еще в том, чтобы давать мгновения медитации тем людям, которые меня слушают.

Когда я говорю, они заняты, их умы наполнены мной. Когда внезапно я останавливаюсь и молчу, их умы также останавливаются, и ждут. Это самые прекрасны мгновения, они вкушают вкус медитации, не зная даже о том, что медитируют.

Вот что происходит с вами. Вы были в соприкосновении с медитацией здесь, но не знали об этом. Теперь я сказал вам об этом и вы должны понимать это. Удовлетворенность и ощущение счастья должны стать признаками того, что внутри вас начали происходить перемены. Не нужно ускорять процесс, нужно продолжать так дальше, наслаждаться удовлетворенностью все больше и больше. Не нужно навязывать себе состояние медитации, не нужно ничего навязывать. Нужно просто создавать правильную атмосферу, в которой все это начнет происходить само по себе.

— Вы понимаете, что такое телевидение. Иногда нам приходится что-то обобщать. Мне бы хотелось задать вам вопрос и не хотелось бы относиться к вам без уважения, нам бы хотелось получить на некоторые вопросы короткие ответы.

— Дайте мне время, и тогда я смогу дать вам короткие ответы.

— Попытаюсь задать вам лучшие вопросы.

— Сначала дайте мне время, сколько времени вы можете мне дать?

— Двадцать пять секунд на ответ. Как вы уже знаете, мы редактируем ваши ответы. Но если вы чувствуете, что хотите говорить немного дольше, пожалуйста, чувствуйте себя свободными в этом отношении. Я понимаю вас прекрасно.

— Хорошо, начинайте задавать мне вопросы.

— Каково ваше видение? За двадцать пять секунд ответьте, пожалуйста (со смехом). Это ужасный вызов, не так ли?

— Посмотрите в мои глаза, и вы получите ответ. Это самый короткий способ. Есть вещи, о которых нельзя говорить, но которые можно увидеть. Есть вещи, если объяснять которые, это вас только уводит в сторону, но их можно почувствовать, причем почувствовать настолько глубоко, что благоухание от этого будет с вами вечно.

Посмотрите в мои глаза и получите самый короткий ответ. Тишина, глубина, радость, экстаз, все есть, теперь это перед вами. Я могу видеть, что вы видите это, я бы не стал отвечать так другому журналисту.

— Спасибо.

— Я чувствую ваше сердце. Я чувствую ваше любящее бытие. Я вижу вас жизненный поиск. Он полон слез, иногда печали, иногда счастья, но на этом ничего не заканчивается. Вам еще предстоит идти дальше. Я могу вам помочь, как друг, а не как мастер. Само это слово отвратительно.

— Но кто вы в таком случае, вы учитель?

— Я просто друг.

Я говорю спонтанно. Если я говорю с саньясинами, я говорю мягко. Не нужно ничего утверждать, потому что они так восприимчивы. Чем более восприимчива аудитория, тем меньше у меня необходимость быть таким утвердительным.

Но когда я говорю с журналистами, я становлюсь спонтанно очень утвердительным, потому что только тогда они могут слушать, иначе они глухи. Каждый день они пишут статьи, берут интервью у политиков, и у подобного рода людей, которые все боятся их, боятся из-за того, что репортеры могут разрушить их образ у людей, и тогда общественное мнение о них изменится.

Многие журналисты выразили мне свое мнение: «Это так странно: когда мы берем интервью у политиков и у подобного рода людей, мы чувствуем, что можем полностью контролировать их. Но с вами мы чувствуем нервозность. Ни с кем другим этого не происходит, почему мы с вами мы чувствуем себя не в своей тарелке?»

Я ответил им: «Единственная причина, по которой это происходит, заключается в том, что я не думаю о своем имидже. Меня не волнует, что вы напишете в своей статье. Все, что меня волнует в тот миг, когда вы берете у меня интервью, это чтобы вы слышали меня. А другие меня не волнуют. За семь лет я не прочитал ни одной книги, ни одного журнала, ни одной газеты, я не слушал радио, не смотрел телевизора, ничего из этого рода. Все это только мусор».

И поэтому когда журналисты задают мне вопросы, они не должны спать, чтобы слышать что я им отвечаю. Они не должны быть в таком же сонном состоянии, в котором находятся тогда, когда задают вопросы политикам, и поэтому я становлюсь таким утвердительным. Вы не можете добраться до этих людей, если будете мягкими и смиренными. С их точки зрения это будет восприниматься как слабость, потому что именно такими они привыкли воспринимать политиков и подобных им людей, они очень смиренные и мягкие с ними, и стремятся сказать в точности то, что хотят от них услышать журналисты. Они хотят говорить то, что будет создавать определенный имидж.

У меня нет никакого образа, который мне хотелось бы передать людям. И поэтому когда я говорю с журналистами, мои усилия направлены на то, чтобы мои слова достигли их ушей, и у меня нет при этом никакой задней мысли. Все остальное вторично. Если это происходит, прекрасно. Если это не происходит, не стоит беспокоиться об этом.

— Почему вы боитесь людей.

— Я никогда не чувствовал себя нигде посторонним по той простой причине, что где бы вы ни были, вы становитесь посторонними, так к чему же чувствовать себя посторонним? Где бы вы ни были, вы не можете быть другими, мы все здесь посторонние. После того, как вы однажды это признаете, уже не важно, как к вам относятся другие, и где это происходит, в одном месте или в другом. Вы продолжаете оставаться посторонними, в одном месте вы ощущаете это больше, а в другом месте вы ощущаете это меньше.

Но с чего вы взяли, что этого стоит бояться? К вам приходит страх из-за того, что вы хотите, чтобы люди считали вас хорошими. Вот что превращает каждого человека в субъекта толпы. Вот что делает каждого человека рабом, просто потому, что ему хочется, чтобы окружающие считали его хорошим человеком. И этого он боится, когда он попадает в незнакомое место, в котором его окружают незнакомые люди, он боится, что может сделать что-то такое, может сказать что-то такое, после чего окружающие перестанут считать его хорошим.

Вы всегда нуждаетесь в том, чтобы вам все выражали свою любовь, поддерживали вас, потому что вы сами не признаете себя. И поэтому вы хотите, чтобы вместо этого вас признали окружающие. После того, как вы однажды признаете себя, вам будет уже все равно, признают ли вас окружающие, будут ли они о вас думать как о хороших людях или как о плохих. Вас это больше не будет волновать. Вы будете теперь жить своей жизнью, а то, что другие будут о вас думать, будет их собственными трудностями. Эти трудности будут не вашими, а ихними.

Но из-за того, что вы не принимаете себя, с самого детства, вас постоянно били, вам постоянно вбивали, чтобы вы не принимали себя, как есть, что вы должны вести себя так, и не иначе, и лишь тогда вас будут принимать окружающие. Когда люди принимали вас, признавали вас, относились к вам с уважением, это означало, что вы стали хорошими. Но в этом трудность каждого человека. Все зависят от мнения другого человека, и на всех оказывает воздействие мнение другого человека.

Когда я увидел этот простой факт, я отбросил представления других людей о себе, и это принесло мне ощущение такой свободы, неописуемой свободы! Это приносит такое облегчение, когда вы понимаете что можете быть простой собой, вам не нужно об этом беспокоиться. Этот мир такой огромный, вокруг так много людей. Если мне придется думать о том, что каждый человек думаете обо мне, вся моя жизнь превратится в скопление таких мнений, я буду нести эти мнения в себе.

Поэтому если вы боитесь общества других людей, если вы боитесь встречаться с ними, это лишь значит, что вы чувствуете пустоту, этого не должно быть. Вы должны течь в себе, и иметь свое мнение, а не руководствоваться чужими мнениями о вас, о том, понравится ли это другим или нет, вы должны иметь свою жизнь, свои собственные приоритеты.

И я говорю как раз об этом. Медитация дает вам такой авторитет силу, не чужую силу, но качество силы, авторитет, которые никто у вас отнять не сможет. Это будет принадлежать только вам.

Общественное мнение может перемениться, сегодня люди могут думать о вас что-то одно, они могут быть за вас, а завтра что-то другое. Они могут быть против вас. Сегодня они могут считать вас святыми, а завтра могут думать о вас как о грешнике. Лучше иметь собственное мнение, думать о себе, как о святом или грешнике, но опираясь на свое мнение. Какими бы вы ни были, будьте самим собой, чтобы никто не мог отнять у вас это мнение.

Лучше быть грешником, но самостоятельно, нежели быть святым, но в глазах других людей. Это мнение заимствовано, а вы при этом будете оставаться пустыми.

Я хулиган, но я наслаждаюсь этим. Мне не хочется, чтобы ко мне относились с уважением. Это лишь оскорбительно, если к вам относится с уважением это сумасшедшее человечество.

Когда я давал интервью журналистам, я был удивлен тем, что они так нервничают. Они сами ощутили это, потому что раньше они брали интервью у тех, кто нервничал сам, волновался о том, что у них спросят. Им могут задать вопросы, которые могут принести им определенные трудности. Им могут задать такие вопросы, ответы на которые могут раскрыть их лицо, а если они не ответят, это вызовет подозрения. Люди эти очень боялись журналистов, нервничали. Но со мной все было совершенно по-другому. И я сказал Изабель: «Позови всех журналистов со всего мира сюда, и я задам им жару. Вот что такое журналистика!» Если я открыт, вы не можете завести меня в тупик, я полностью доступен, и если я выложу перед вами все мои карты, до того как вы выложите свои, что вы сможете сделать со мной? На самом деле, все журналисты чувствуют такое неловкое положение как раз из-за того, что чувствуют всю правдивость моих слов. Они забывают о том, что они только журналисты. Их человеческое бытие находится в том же поиске, как у каждого человека, они ищут тишину, безмятежность.

Один журналист был здесь в гостях. Он хотел взять всего лишь получасовое интервью, а продолжалось то интервью полтора часа. Его начальник был очень сильно разгневан, но этот человек полностью забыл о том, что он был всего лишь журналистом, и он должен был задавать только те вопросы, которыми интересовались обычные люди. Но он был так увлечен беседой лично, что начал задавать вопросы, которые были интересны ему самому. Конечно директор был недоволен, он не понимал, что происходит. Они подготовили список всех вопросов заранее. Ему давали список снова и снова. Он держал список вопросов в руках, а продолжал беседовать со мной на отвлеченные темы.

— Раджниш, почему средства массовой информации создают вокруг вас такую суету?

— Потому что они никогда раньше не сталкивались с таким человеком, как я. Средства массовой информации имели дело только со священниками, политиками и подобными лидерами человечества, которые их очень боялись и нервничали. Политики нервничали, у них есть причины для того, чтобы нервничать. Поэтому журналисты были такими острыми и напористыми. Политики же пытались просто спасти свою шкуру.

И поэтому это вполне естественно, то, что политики так нервничают перед средствами массовой информации.

У меня с этим нет трудностей. Я могу говорить в точности то, что мне хочется сказать. Все средствами массовой информации так нервничают из-за того, что прекрасно понимают, что они не смогут этого передать, потому что если они принесут все это редактору, их могут просто выгнать с работы. Они нервничают также потому, что все сказанное мной ударяет по их предрассудкам. Они же люди. Самое главное — они люди, а уже потом они могут быть журналистами, сначала они могут быть христианами, а потом журналистами. И поэтому когда я наношу удары по их христианскому мировоззрению, они не могут ответить тем же. И естественно это становится для них причиной для нервотрепки. Они забывают меня спросить о том, что хотели спросить. Они никогда не встречали человека, как я, которому нечего терять, который может сказать все, что угодно, и который не принадлежит вашему обществу, которому наплевать на ваше уважение.

Папу очень волнуют эти вопросы, он думает о том, чтобы его высказывания не нанесли ущерб его репутации признанного религиозного лидера. И поэтому все его речи готовят заранее кардиналы, епископы, религиозные общины, редактируется все. Он просто оратор, но он не говорит самостоятельно. Вся церковь говорит от его имени, решает католическая иерархия.

Есть еще другая фундаментальная причина, по которой они так нервничают, потому что я совершенно свободный человек. Мне все равно, я могу даже противоречить себе, и поэтому они не могут загнать меня в угол: «Пятнадцать лет назад вы сказали вот это, а теперь вы говорите вот это». Они не могут меня загнать, таким образом в угол. Я говорю им, чтобы они забыли о том, что я им говорил пятнадцать лет назад. Истинно то, что я говорю сейчас. И я не могу обещать, что завтра повторю свои слова, потому что мне все равно, будут ли мои завтрашние слова соответствовать сегодняшним. И все равно также, будут ли ко мне относиться с уважением, что обо мне будут думать люди. У меня нет причины, чтобы нервничать, я просто наслаждаюсь тем, что они сами нервничают.

Это так странно, нечто новое. Если рядом с человеком, у которого берут интервью, поставить графин с водой, он может начать пить воду тогда, когда нервничает, чтобы занять себя чем-то, и перестать нервничать, тем временем, у него появляется время в эту паузу также обдумать, что говорить дальше. У меня все происходит в корне противоположным образом. Вода и все подобное нужны средствам массовой информации, а не мне. Они жуют виноград, пьют воду, ворочаются в кресле, иногда смотрят по сторонам на фотографов, иногда глядят на своих боссов. Они не могут расслабиться. Потому что это интервью уникальное, и им никогда больше не придется участвовать в таком шоу, только если они придут сюда снова.

Но моя задача заключается в том, чтобы дать вам толчок, потому что только в этом случае для вас существует возможность духовного развития. От падения к взлету.

Беседа с репортерами

Раджниш поддерживает температуру в комнате с кондиционером постоянной. Те, кто брал у него интервью, согласились принять меры предосторожности против аллергических реакций.

— Вы мне немного нравитесь, должно быть, потому что я весь день не курил. Я не пил, вся моя одежда начисто выстирана. Хорошо, что температура в комнате низкая, так никто не будет потеть, все эти меры приняты для того, чтобы встретиться с вами, узнать, что вы хотите нам сказать?

— Я знаю, что вы все любите меня. Вы можете увидеть в моих глазах ответную любовь. И поэтому я советую вам съесть немного винограда.

— Как вам удается не мерзнуть в такой холодной комнате?

— Здесь не холодно.

— С моей точки зрения здесь очень холодно.

— А с моей точки зрения только прохладно.

— Вы чувствуете себя лучше, когда вас окружает холод? Вы всегда находились в таком холоде, даже в детстве?

— Всегда в последние тридцать лет.

Я недавно говорил с одним журналистом, и я собирался сказать ему, что нельзя зависеть от машин. Теперь война развернулась не между человеком и человеком, это теперь не модно. Идет война между технологиями ядерного вооружения. Даже ракетоносители теперь летят к цели на автопилоте, он просто не нужен. Ракеты будут запрограммированы лететь в определенное место. Их будут программировать сбрасывать бомбы в определенном месте.

Я говорил ему, что человек так сильно теперь зависит от машин, в любой миг может случиться все что угодно. Когда я сказал это, электричество выключилось. Журналистам было больше нечего сказать. Доказательство было перед ними. Я сказал «Теперь мы можем перейти к обсуждению другого вопроса».

— Вы очень смешной мастер. Почему у меня создается такое ощущение, что вы все время шутите над всеми, если это действительно так, как я узнаю о том, что вы шутите надо мной?

— Это самое смешное. Шутку никогда нельзя объяснить. Вы либо понимаете шутку, либо не понимаете.

В этом красота шутки.

Все есть шутка, с моей точки зрения жизнь не серьезная. Жизнь игрива. Она смешна. Она переполнена энергией существования, без причины, без цели. Цели нет, нет конца. Она приносит просто радость. Вся вселенная — это просто большая шутка. Вот почему ее нельзя объяснить.

Было столько философов, теологов, которые пытались объяснить это. Им всем не удалось это сделать по той простой причине, что это нельзя объяснить. Вы можете это либо понять, или понять не можете.

Вы должны посмотреть мою ванную комнату. Наверное, это самая лучшая ванная во всем мире.

— Это приглашение?

— Да.

— Меня еще никогда не приглашали в ванную комнату раньше. Мне говорили, что я очень подойду к ванне, но никогда еще не приглашали в нее!

— Я редкостный человек, уникальный в своем роде, и я приглашаю вас в ванную комнату.

— Это прекрасно, но куда мы пойдем после?

— Идти некуда. Вы можете насладиться джакузи в ванной комнате, душем, холодной ледяной водой...

— А потом убираться, я поняла. И мне хотелось бы знать просто ради науки, приглашали ли вы раньше в ванную комнату представителей прессы?

— Нет...

— Спасибо. Мне кажется это важно.

— Потому что вы мне нравитесь.

— Неужели ваша симпатия такова?

— Да.

— Пригласить в ванную комнату. Уверена, слушатели этой программы могут подумать, что мы будем там заниматься любовью.

— Как раз вчера вечером одна красивая девушка брала у меня интервью для телевидения. Вы знаете, что я сумасшедший. И она спросила у меня, а вы знаете, что я за человек. Она, наверное, брала интервью у сотен политиков, священников, у всевозможных глупцов. И она спросила у меня: «Вы любили стольких женщин, но неужели у вас не было стабильных отношений с какой-то одной женщиной?»

Я ответил ей: «Для меня это невозможно. У меня нет вообще никаких взаимоотношений: ни стабильных, ни не стабильных. Я живу в настоящем мгновении!»

Она спросила: «А сейчас кто ваша женщина?»

Я ответил: «Вы — моя женщина. Я люблю вас в это мгновение». Потом, когда я начал петь и танцевать со своими саньясинами, я позвал ее поближе и предложил: «Вот вам моя рука, потанцуйте с нами!» Это было очень красиво.

Она сказала мне по секрету: «Мой парень теперь приревнует меня!» Я ответил ей: «Я люблю вас». И при этом я просто держал ее за руку, и танцевал в окружении саньясинов, почему ее парень должен ревновать ее из-за этого? Если он такой ревнивец, пусть ревнует. Он не стоит того, чтобы быть ее парнем. И я предложил ей бросить это никчемное создание и присоединиться к нашей общине, в которой никто никого не ревнует, все только возбуждаются.

Одна красивая женщина журналист спросила меня: «Я слышала, что вы не видите снов?»

Я сказал: «Конечно, я их не вижу. Например, я люблю вас. И вы можете стать моей подружкой».

Она была просто шокирована. Она не могла поверить своим ушам. Ей это понравилось. Она сказала: «Но почему вы говорите это?»

Я ответил: «Поэтому я не вижу снов. Как только у меня на ум это пришло, я высказал это открыто, и на этом все кончено. Вам не нужно беспокоить себя тем, чтобы сниться мне. Но если я не сказал бы вам сейчас этого, вам бы пришлось присниться мне, чтобы я имел возможность сказать вам об этом».

И все кончено. Я сказал об этом, вам это понравилось. Вы начали хихикать. У вас больше никогда в вашей жизни не будет такого интервью. Я просто делаю все, что мне хочется делать, не думая о последствиях. И поэтому я не вижу снов. Хотите ли вы спросить меня снова об этом?»

Она сказала: «Нет!» Ей показалось, что я сумасшедший, что я могу начать заниматься с ней любовью прямо там, на месте, прямо перед телекамерой. Если он мог сказать такое, он может пойти и дальше. Лучше переменить тему.

Вчера вечером я говорил с красивым чистосердечным датским журналистом, а это редкость, потому что журналистика грязнее политики...

Он задал мне насущный вопрос. Он был озадачен: «Есть люди, которые с вами двадцать, тридцать лет, неужели они не видят всех ваших противоречий? Причем они продолжают верить в вас?» Он применил это слово: вера — не по делу.

Они верят мне, любят меня, здесь вопрос не в том, что я говорю им. Они наслаждаются моими словами. Это прекрасное занятие. Но это не система веры, за которую вы можете пойти на смерть. Это только чистое развлечение. Вы должны просто смеяться и радоваться всему этому.

Моя истинная работа происходит на глубине. Все, что я делаю, я делаю только для того, чтобы создать ситуацию, в которой вы можете занять ваши головы. Мой истинный подход, моя цель — это ваше сердце, а не ваша голова. Это самый лучший способ, чтобы здесь остались только те, кто действительно готов. Те, кто подходит ко мне рационально, скоро находят путь к Санта Фе. Это скоро будет известное место. Там будут собираться всевозможные верблюды, разной формы и размеров.

Быть со мной — значит научиться этому искусству: не принимать мои слова буквально. На мгновение наслаждайтесь тем, что я говорю, но не ждите того, что я не буду противоречить тому, что сказал раньше. Не накладывайте на меня никаких ожиданий. Я никогда не накладываю никаких ожиданий на вас. Вы можете сделать хотя бы это, просто.

Столетиями мастера навязывали свои идеи ученикам. Я не навязываю вам свою точку зрения. И вы со своей стороны не навязывайте мне модель поведения, не говорите мне, что я должен говорить, а чего говорить не должен, признайте, что если вы будете навязывать другим людям свое мнение, ваши слова будут вызывать противоречия, ваши слова будут вызывать враждебность у людей, будут запутывать их без необходимости. Не ждите от меня ничего. Откройте ваше сердце. Вот где должна случиться истинная хирургическая операция.

После того, как вы познаете красоту, радость, благословения танца в гармонии с моим сердцем, вы больше никогда не будете думать о том, что я говорил вчера и что говорил десять лет назад. Оставьте все это тем, кто занимается копанием могил. Пусть они ворошат скелеты прошлого.

Будьте здесь и сейчас, это часть моей жизни, часть моей любви, часть моего бытия. Позвольте мне приблизиться к вам в вашей внутренне обители. Позвольте мне прикоснуться к вашему центру.

Голова — это только поверхность, меня не интересует голова. Я не считаю головы, я считаю сердца.

Датский журналист смог меня понять. Когда я встал и начал танцевать с саньясинами, он танцевал рядом со мной, в полном забвении, как будто бы в этот миг не было ничего, кроме этого танца.

Я сказал этому человеку: «Ты можешь написать обо мне все, что угодно. Даже можешь приписать мне то, чего я никогда не говорил, я разрешаю тебе, потому что я смог прикоснуться к твоему сердцу. Помни, скоро ты станешь саньясином!»

Я увидел сияние в его глазах, только представьте себе: стать саньясином, такое приключение замаячило впереди, такое паломничество. Он танцевал как пьяный. Это было просто совпадением, он был журналистом, но это ничего не значило, он был не на своем месте. Его место было среди саньясинов, он был искателем. Он верил мне...

Когда я говорил с этим датским журналистом, он был обеспокоен. Он любил меня, он был здесь на празднике, он читал мои книги. Он сам заплатил за вход, потому что редактор не хотел платить за вход. Редактор был готов только напечатать все его материалы, но он не был готов заплатить за проезд из Голландии сюда, и не приехал. А журналист приехал за свой счет. Обратите внимание на Санта Фе, несколько саньясинов оставили свои ранчо в Новой Мексике и живут теперь в Санта Фе. Раджниш обращается к ним, как к верблюдам, есть суфийская история про верблюда, льва и ребенка.

Несколько дней назад я рассказывал эту историю очень умному и интеллигентному шведскому журналисту. Когда я посмотрел в его глаза, я сказал ему: «Хотя я не астролог и не пророк, я не могу сопротивляться искушению сделать пророчество».

Он спросил: «Какое пророчество?»

Я сказал: «Ты такой умный, такой любящий, ты не можешь долго оставаться вдали, тебе захочется стать саньясином!» Он не выдержал и принял саньясу через несколько дней.

Я мгновенно вижу свою паству, мне достаточно заглянуть им один раз в глаза, и я уже вижу, что они принадлежат мне. А принадлежать мне — это не значит вписываться в определенные рамки.

Принадлежать мне — это значит быть свободным, принадлежать свободе, принадлежать индивидуальности, принадлежать чистоте, естественности.

— Вы знаете, я должен поблагодарить вас. Около полутора лет назад у меня в жизни была действительно черная полоса, я пытался делать вашу медитацию смеха, после чего весь последующий день у меня проходил совершенно по-другому. И поэтому я должен поблагодарить вас за то, что вы показали мне эту медитацию.

— Одна только медитация сделала так много. Если вы попробуете несколько других медитаций, вы не сможете найти слов, чтобы отблагодарить меня.

У меня есть сто двенадцать методик медитации. Если человек будет выполнять хотя бы десять из них, его жизнь наполнится чистой радостью, без черных полос, без разочарования, без напряжения, без беспокойств. Он сможет принимать все происходящее без суждения, без жалоб. Его благодарность существованию будет безграничной.

Мы очень неблагодарны по отношению к существованию. Оно дало нам так много, несмотря на то, что мы его даже не просили об этом. Мы такие неблагодарные создания, что даже не смотрим по сторонам, и не видим того, что существование постоянно делает для нас, не видим Солнце, Луну, звезды, деревья, птиц, животных, людей. Вы живете в необыкновенно прекрасном мире — сказке. Но вы должны проснуться и увидеть это. И только тогда вы станете действительно великими. Я называю это величие истинной религией.

Когда я пришел сюда на это ранчо просто из любопытства в мае, я никогда не думал о том, что буду сидеть здесь через год перед вами, и вы обратите на меня свое внимание целиком. Я мог мечтать об этом, но сейчас это случилось, и это удивительно.

Я знаю, я чувствую твое сердце и твои слезы. И поэтому между нами может возникнуть искренняя связь. Вы больше не журналист, теперь мы можем поговорить на уровне сердца. Журналистика нечто поверхностное, но в тот миг, в который она превращается в связь сердец...

Но если это общение происходит на уровне сердца, журналистика также может стать искусством.

Мне бы хотелось, чтобы вы настолько кратко и точно, насколько это только возможно, передали суть вашего учения.

Вы хотите знать, в чем суть моего учения. Она очень простая. Суть моего учения такова: не нужно верований, не нужно догматов, не нужно религии, ничего заимствованного. Нужно верить только тому, что вы испытали сами. Во всем остальном нужно сомневаться. Точно так же, как другие религии, опираются только на веру, я опираюсь только на сомнения. Моя опора в точности совпадает с научной: сомневаться до тех пор, пока не будет открыто нечто несомненное. Экспериментальное.

Наука направлена вовне, а я движусь внутрь. Это внутреннее движение я называю медитацией. Вы должны предпринять три простых шага для внутреннего движения, а четвертый происходит самостоятельно.

Первый шаг — наблюдение за всей своей деятельностью, за деятельностью тела: вы идете, рубите дрова, носите воду из колодца. Оставайтесь свидетелями. Не делайте это как роботы.

— Можно я вас прерву?

— Нет, не прерывайте меня.

Второе: Когда вы научились наблюдать, когда вы научились быть свидетелями своего тела и его деятельности, вы можете сделать второй шаг: вы можете наблюдать за деятельностью своего ума: за мыслями, снами, мечтами. Просто оставайтесь свидетелями, как будто бы вы стоите около дороги, а череда мыслей проходит мимо вас. Вы не принадлежите ей. Вы просто зеркало, которое отражает все, что возникает перед ним, вы не судите, потому что зеркало не судит. Перед зеркалом прекрасное лицо, зеркало не говорит: «Великолепно!» Перед зеркалом отвратительное лицо уродца, зеркало не говорит при этом: «Боже мой, какой урод!» Зеркало просто отражает все, что возникает перед ним. Вы должны стать чистыми свидетелями, как зеркало, без суждений, без оценки, не думать, что такое хорошо или что такое плохо. И тогда происходит странная вещь. По мере того, как ваше свидетельствование растет, мыслей становится все меньше и меньше. В той же пропорции, в которой вы стали свидетелями: если вы на десять процентов стали свидетелями, мыслей становится на десять процентов меньше. Если у вас девяносто процентов сознательна, мыслей остается десять процентов. Если вы свидетели на сто процентов, внутри вас только чистое ничто, это состояние полного отсутствия мыслей, это двери к третьей и последней ступени.

Наблюдайте за тонкими эмоциями, за настроениями. Мысли не так тонки. Настроение — определенная тень печали определенная радость.

Кто-то озабочен своим телом, второй озабочен своим умом, третий человек озабочен своим сердцем. Когда вы можете видеть сердце, своим чередом приходит четвертое. Внезапно происходит квантовый скачок, и вы оказываетесь в центре своего бытия, в котором больше нечего осознавать. Осознанность, осознание себя есть сознание как такового. Это мгновение высшего экстаза, самадхи, просветление, можете назвать его как хотите, но это высший опыт, и нет ничего выше него. Невозможно выйти за его пределы, потому что если вы возвыситесь над чем-то, вы станете свидетелями этого. Если вы станете свидетелями свидетеля, вы не возвыситесь над ним, вы все еще свидетели. И поэтому быть свидетелем — это конец вашего внутреннего путешествия, вы пришли домой.

Вот в чем заключается все мое учение. Оно совершенно научно. Оно не нуждается в вере, а нуждается только в опыте. Я не прошу никого доверять мне. Я прошу только проводить эксперименты и получать собственный опыт.

Я знаю, что с вами это случится, потому что это случилось со мной, я обычный человек, как и вы. Я не претендую на роль пророка и спасителя или воплощения Бога. Я не претендую ни на что. Единственное отличие заключается в том, что вы все еще спите, а я уже пробужден. Вопрос только во времени, раньше или позже вы также пробудитесь.

И поэтому вам не нужно мне поклоняться. Не нужно относиться ко мне с таким обожанием. Если вы действительно любите меня, просто начните эксперимент. Я буду гарантией, это случится и с вами. Я буду вас вдохновлять, но я не будут вашим спасителем. Я не буду брать на себя ответственность за ваше спасение. Но я приложу все возможное для того, чтобы пробудить вас.

— Могу ли я вас теперь прервать?

— Да, теперь можете.

— Я чувствую, что я теперь в школе для мистиков.

— Здесь существует определенная возможность вопрошать у себя. Я учу не идеологии, не религии, я не навязываю вам все это. Наоборот, все мои усилия направлены на то, чтобы депрограммировать вас, чтобы вы снова стали невинными детьми, такими, какими вы пришли в этот мир, без предрассудков, без идей, просто невинными. После того, как однажды вы вернете себе невинность, существование откроет вам все свои тайны.

Поэтому будьте здесь несколько дней, когда можете прийти, приходите, и оставайтесь здесь несколько дней, общайтесь с моими саньясинами, они все еще искатели, они медитируют, они занимаются разными практиками, они наслаждаются жизнью во всей ее полноте. Когда вы будете общаться с ними, вы впитаете в себя их аромат, их вибрации, что-то может зажечь вас. Так всегда происходит.

Вы читали мои книги, но слова мертвы. Вы должны прочитать меня, а читать можно только одним способом. Побыть здесь какое-то время, сидеть тихо, и пусть ваше присутствие и мое присутствие растворятся друг в друге. Они живут отдельной жизнью, у них свой язык, он выше ума, но после того, как вы однажды поняли, что в тишине, в чьем-то присутствии нечто расцветает в вас, начинает расти в вас, вы нашли друга на пути.

Я не спаситель, я не пророк. Я просто друг. Каждый, кто хочет пройти несколько ступеней со мной по пути, я буду приветствовать его, и как только такой человек захочет покинуть нас, он совершенно свободен сделать это. Здесь нет рабства, нет обусловленности. Это безусловное единство.

Вся моя община — это не организация. Это просто чистая совместность, без какой либо обусловленности ни с одной из сторон. Любой может присоединиться к моей общине, и любой может ее покинуть. Каждый совершенно свободен — поступать по-своему.

Но пребывание с пятью тысячами искателей безгранично помогает. Если вы идете в одиночестве, ваш путь действительно одинок, когда вы идете одни вам темно, приходят мгновения когда вы чувствуете большое вдохновение. Когда другие искатели с вами, когда за вами стоит кто-то, в вас нет страха. Люди, которые вокруг вас, прошли уже это состояние, эти темные ночи, темные ночи души, и вы знаете о том, что другие прошли через это состояние, они достигли, они увидели солнечный расцвет, и нет причины, по которой это не могло бы случиться с вами. Это должно случиться с вами, потому что у вас столько же прав, вы живые и вы часть существования, как и все остальные. В этом существовании нет никого особенного. Все обладают одинаковыми правами.

Отличие возникает только из-за того, что некоторые люди используют свои права, а кто-то не использует. Люди, которые приходят ко мне как зрители, не могут этого понять, они не могут понять, что люди могут быть такими счастливыми, такими радостными, они думают, что мы все притворяемся, надеваем на себя маски. Я не могу сказать, что журналисты так думают намеренно. Они видели весь мир, там нет нигде радости. Как же они могут поверить в то, что многие люди могут быть такими радостными, причем без причины, что мы получаем от этого? Вот какова их логика.

Одна журналистка из журнала Ньюсвик, приехала как-то сюда. Она сказала Шиле: «Это все бизнес, эти люди просто притворяются». Шила сказал мне об этом, и поэтому я послал ей письмо со словами: «Приезжайте и оставайтесь здесь семь дней. Семь дней, двадцать четыре часа в день люди не могут притворяться постоянно, даже если это бизнес. Люди могут работать двенадцать часов, четырнадцать часов, семь дней в неделю. Попытайтесь! Притворяйтесь четырнадцать часов в неделю каждый день, и тогда вы поймете, притворяются они или нет. Если вы сможете так долго притворяться, только тогда вы сможете утверждать, что все здесь притворяются!»

Эта женщина поняла, что в моих словах есть истина. Она пробыла здесь семь дней, и конечно она не работала все это время, но она сказала потом: «Я понимаю, что можно работать четырнадцать часов в день, но четырнадцать часов в день притворяться — невозможно». Она жила с нами семь дней, после чего принесла свои извинения, она обратилась к Шиле: «Мои начальники не захотят принять в печать то, что я напишу теперь. Они скажут: тебя просто загипнотизировали!»

Она покинула нас, и вот что с ней случилось. Начальник сказал ей: «ты не должна была там оставаться так долго. Этот человек просто сыграл с тобой шутку. Он бросил тебе вызов, чтобы ты осталась там на семь дней, и в это время загипнотизировал тебя!»

Но она ответила ему: «Мы с ним даже не виделись за эти семь дней, мы даже не встречались».

Но начальник снова сказал ей: «Твоя статья — достаточное доказательство того, что тебя загипнотизировали. В ней нет ни одного отрицательного высказывания, нет критики. Я не могу напечатать твою статью. Тебе придется изменить ее». Этим журналом владеет одна христианская община. И поэтому журналистке пришлось изменить статью, и написать там то, что она заведомо знала — было ложью.

Это такой нелепый мир. Люди несчастны в нем, несчастья стали их естественным качеством. Здесь иногда кто-то становится несчастным, иногда кто-то улыбается. Но это происходит совсем по-другому.

Эта женщина почувствовала большие беспокойства, потому что она открыто написала обо всем, что она видела здесь в эти семь дней. Она позвонила мне из Нью-Йорка: «Если Шила будет проезжать мимо, а я буду в Чикаго, и мой начальник будет также в Чикаго. Если бы Шила могла приехать сюда и провести один день с нами, он бы переменил свое мнение, потому что мой начальник считает, что меня нужно теперь депрограммировать. Если бы Шила встретилась с ним, было бы очень хорошо!»

Я сказал Шиле: «Это неплохая мысль, встретиться с этим человеком и попытаться загипнотизировать его, сможешь ли ты с ним что-то сделать?» Что же случилось на самом деле? Он даже не взглянул на Шилу он не оставил ей ни одного шанса загипнотизировать его, он смотрел в сторону, и не смотрел ей прямо в глаза».

Я сообщил австралийским средствам массовой информации: «Готовьтесь, грядет мой век!» Теперь вся Австралия боится меня, они все дрожат. Газеты начали писать что людей очень сильно беспокоит возможность моего присутствия в Австралии, они боятся, что я могу остаться здесь и не покинуть Австралию, но репортер, который приехал на встречу со мной, очень умный человек. Я по настоящему полюбил этого человека. Он не простой журналист.

Он постоянно отвечает на телефонные звонки, и он сообщил нам: «Я никогда не отвечал раньше сам, отвечала моя секретарша, но на этот раз я решил отвечать сам, потому что я сам говорю им, что был в вашей общине, и видел этого человека, видел общину, там прекрасные люди, и вам нечего бояться. Пусть вас не беспокоят слухи. Опасности никакой нет». Но теперь по всей Австралии прокатилась волна страха. Я еще даже не посетил эту страну, у меня нет возможности.

Но мои последователи были там, мои последователи появляются во всех странах. И в каждой стране мои последователи сталкиваются с этой проблемой. Политики и все подобные им люди не могут поверить в то, что я не собираюсь использовать свое влияние в политической борьбе за власть. Эти умственно отсталые люди не могут в это поверить, не могут поверить в то, что может существовать человек, который может оказывать такое воздействие на людей и не воспользуется этим никогда.

Я влияю на людей из-за того, что я люблю своих последователей, и не пытаюсь разрушить их.

— Вы считаете, что пресса освещает все правильно?

— Почти что правильно. Полностью правильно она не может освещать по той простой причине, что журналисты не достигли еще уровня искусства. Они служат отсталым массам, и играют на сентиментальности людей. Это преступление. И поэтому я говорю почти что правильно.

Большая часть журналистов была очень справедливой, любящей, это единственные люди, с которыми я приходил в соприкосновение во внешнем мире. Они были достаточно разумными, и они смогли понять, о чем я говорю, они поняли мой юмор.

Все журналисты, которые приехали сюда, кроме одного или двух, наслаждались общением, они полюбили это место, и хотели приехать сюда снова.

Личная жизнь

В тысяча девятьсот восемьдесят пятом году впервые Раджниш говорит о личной жизни. В Июле были напечатаны три книги, которые составлены из бесед, которые он вел, сидя в зубоврачебном кресле. Во время интервью, он отвечал на многие личные вопросы.

— Кто вы?

— Я просто обычный человек. Я считаю ваших спасителей человечества, ваших пророков, ваших посланцев Бога чокнутыми. Эти люди видели галлюцинации. Они не были в здравом смысле. Что уж говорить о том, что они просветленные. Их нельзя даже отнести к нормальным людям. Они больные. А священники — представители таких сумасшедших.

Я обычный здоровый человек. Я считаю, что быть здоровым, это, значит, находиться в своем бытие, быть целостным, просветленным. Это не делает вас выше других. Это делает вас уникальными, вот почему вас нельзя отнести ни к какой категории. Каждый просветленный человек по-своему уникален.

Все испытанное мной превратило мою жизнь в благословение. И сделало жизни тысяч других людей благословением, радостью. Я не делю человечество, и не вызываю ненависть в нем. Я не стал причиной множества сражений и войн, насилия.

Я не представляю никакой религии. Я меня есть религиозный опыт, и я — собственный авторитет.

— Что делает вас такими особенными? Почему вы стали лидером? Вы говорите людям разные вещи, и они следует тому, что вы говорите им, но почему вы стали их лидером, а не кто-то другой?

— Спросите у них сами, потому что я не их лидер. Я не говорил им, что они — мои последователи. Я не просил их, чтобы они приехали сюда и были здесь со мной. Это их дело, это их трудность, они сами отвечают за это. Я очень безответственный человек. Я не могу отнимать ответственность у других и брать ее на себя. Достаточно того, что я отвечаю за себя. Поэтому если вы хотите узнать, спросите сами о моих последователей, почему они выбрали лидером меня.

— Удивляет ли вас, что они следует за вами?

— Это удивляет меня безгранично. Это действительно чудо. Я не чей-то лидер, но полмиллиона людей почему-то считает себя моими последователями.

— Вам это нравится?

— Нет, не нравится ни капли. Мне это не нравится. Мне нравится дружба, а обожание ставит одного человека выше других, на пьедестал. Я меня же нет эго, и я не выше чем кто-то другой, я не более свят, чем они.

Но меня определенно удивляет это. Они обожают меня они, должно быть, совсем сумасшедшие! Что я могу с этим поделать. Скажите мне. Мне просто приходится мириться с этим.

— Возможно, вы сделали несколько ошибок. Ошибаются ли просветленные?

— Я совершил множество ошибок. Но это делает меня более человечным. Человека легче любить, чем любить единственного рожденного сына Бога на Земле.

Никогда не пользуйтесь этим словом: совершенный. Здесь все несовершенное. Так и должно быть, кроме идиота Папы поляка. Они идеальны и непогрешимы.

Только идиоты могут претендовать на свою непогрешимость. Мудрецы говорят: «Может быть, так и есть. Мы не знаем точно, да, у нас были проблески. Мгновения ясности, иногда были такие мгновения, когда мы могли сказать: это есть То, но Ничто не вечно под Луной!».

Если вы спросите меня, сколько раз я испытал это состояние: «Это есть То!», скажу вам, что сегодня я могу испытать это, а завтра могу испытать еще в большей степени, и я могу подумать: «Боже мой, вот теперь это действительно все есть То!» Но постепенно, когда это будет происходить все больше и больше, больше и больше, больше и больше, вы отбросите эти слова и перестанете говорить: «Все есть То!»

Так всегда происходит, нет полной остановки. Никогда нет полного совершенства.

Знание — это процесс.

С моей точки зрения все находится в состоянии постоянных перемен, только сами изменения неизменны. Все остальное меняется. Если вы живы, вы меняетесь. Если вы мертвы, конечно, вы измениться не можете. В тот миг, в который вы перестаете меняться, вы умерли. Многие люди умирают в возрасте тридцати лет, они могут после этого прожить еще пятьдесят лет, но это не жизнь. Я буду жить до последнего вздоха. Я буду постоянно меняться. Я буду расти. Нет конца и края этому процессу. Небо может иметь границы, но у сознания нет границ.

— Медитируете ли вы много часов в день?

— Двадцать четыре часа. Потому что... Мне придется вам это немного объяснить. Другие религии предписывают медитацию на несколько минут, получасовые медитации, концентрации, молитвы, но с моей точки зрения эта идея кажется такой профанацией, не стоит думать, что можно медитировать пол часа, а все оставшееся время находиться в немедитативном состоянии. Это невозможно. Можно точно так же сказать: «Дышите пол часа в сутки, а все остальное время не дышите, забудьте об этом, а завтра утром начнете дышать снова!»

Медитация — это нечто, что должно стать вашим спутником. И поэтому мой метод таков, он ничего не нарушает. Например, я говорю с вами, мой метод таков: когда я говорю с вами, я полностью осознаю, о чем я говорю, и с кем я говорю. В каждом жесте моей руки присутствует осознанность.

Поэтому вы можете делать все, что вы делаете, вы можете идти по улице, или плавать в озере, но вы должны продолжать осознавать, что вы делаете. И тогда вы можете медитировать двадцать четыре часа в сутки. До тех пор, пока вы не сможете медитировать двадцать четыре часа сутки, вся ваша полумедитация будет просто игрушкой, вы будете просто обманывать себя.

— Можете ли вы сказать что-то о блаженстве?

— Я был в блаженстве практически тридцать три года. Ровно столько Иисус жил на Земле. Шанкара тоже жил на Земле тридцать три года, Вивекананда тоже жил тридцать три года. Я был в блаженстве тридцать три года, столько жил Иисус. И мне кажется, вы выбрали правильное время для того, чтобы спрашивать меня том, что такое блаженство. На этот вопрос практически невозможно ответить, но помните о том, что я говорю: почти что.

Когда вы выйдете из своего эго, вы перестанете страдать, мучиться, все эти чувства покинут вас. А когда нет эго, остается только блаженство.

Я закрываю глаза, и оно есть, я открываю глаза, и оно есть, я иду, и оно рядом, я сплю, и он спит вместе со мной. Я больше не отделен от него. Я совершенно счастлив в настоящее мгновение, настолько счастлив, что могу благословить весь мир, тем не менее, мое блаженство не исчерпалось.

— Почему же вы пытаетесь попытаться с миром?

— Потому что оно растет. Оно приносит доход. Чем больше вы делитесь своим блаженством, тем больше у вас радость, тем больше она растет, это совершенно другая экономика, вы можете понять это. В обычной экономике правило таково: если вы делитесь деньгами, их количество уменьшиться.

А в высшей экономике, а именно этой экономикой я занимаюсь, чем больше вы делитесь, тем больше существование вливает в вас. Это подобно колодцу. Вы пьете воду из колодца, а в него течет новая вода отовсюду. Если вы перестанете пить воду из колодца, вода начнет застаиваться, она станет затхлой, от нее можно даже отравиться.

Блаженством нужно делиться. Причем не из сострадания. И поэтому я говорю, что это приносит даже доход. Я делюсь своим блаженством не просто из сострадания. Но просто потому, что блаженство, когда делишься, прирастает. Чем больше им делишься, тем больше оно растет. Оно подобно дождевому облаку, полному дождевой воды. Облако должно вылить куда-то свою воду, иначе оно станет тяжелым, обремененным.

Да, говорю я вам, если вы не будете делиться своим блаженством, оно будет застаиваться, и скоро начнет протухать, и исчезнет. Вы должны делиться с ним, если хотите, чтобы оно продолжало пребывать в вас, жить в вас, прирастать, расширяться. Я империалист в этом смысле. Я не верю ни в какие ограничения.

— Недавно вы сказали, что большая часть людей, ставших просветленными, умерли вскоре после этого. Как же вы умудрились так долго оставаться с нами после этого? Я вам так благодарен.

— На самом деле это я должен быть вам благодарен. Любовь к вам и ваша любовь позволили мне оставаться с вами. Любовь — духовное питание.

Те, кто умерли после того, как стали просветленными, умерли из-за того, что думали, что нашли то, что искали, и теперь больше нет никакого смысла жить дальше. Но я смотрю на это дело так. До того как я нашел, причины не было, но после того, как я нашел, причина появилась, и тогда вы начали приходить ко мне. Я не передавал вам своего послания, не писал писем. Но, тем не менее, из далеких земель вы начали приходить ко мне, как будто бы вы всегда принадлежали мне.

Теперь я стал вашей частью, а вы стали моей частью. Смерти будет очень сложно отнять меня у стольких людей, от вашей любви, я защищен со всех сторон.

Любовь — это противоядие смерти, а не жизни.

Обычно вы думаете по-другому, вы думаете, что жизнь и смерть противоположны друг другу. И вы обращаете очень большое внимание на смерть. Я должен быть благодарен вам. Я не дал вам ничего, мне нечего вам дать. Вы уже и так получили это. Самое большее — я могу просто встряхнуть вас, шокировать вас, ударить вас. Вы думаете, я вам даю что-то при этом?

Но вы любите меня, человека, который не заслуживал ничьей любви. Я безгранично благодарен саньясинам. Вы — моя жизнь. Если вы со мной, смерти нет. Если вы не со мной, я уйду прямо в этот самый миг. Именно ваша любовь помогает мне дышать, жить, ваша радость, ваше блаженство, ваши песни, ваши танцы.

Ночью, когда я отправляюсь спать, я говорю смерти: «По крайней мере, не беспокой меня утром. Мои саньясины будут ждать моего присутствия, чтобы начать петь». Я живой просто потому, что так много людей хотят, чтобы я жил. Существование не может выступать против такого обилия любви. Существование не может ничего поделать без разрешения стольких людей. Смерть должна подождать!

Все зависит от вас. Моя работа сделана. Мне больше не осталось ни к чему стремиться, нечего больше познавать. Но я так забочусь о вас, и пусть моя работа закончена, здесь столько людей вокруг, чья работа не закончилась. Мне приходится жить, искать пути и средства для того, чтобы откладывать смерть.

Я очень упрямый, я боролся всю жизнь, и побеждал. Смерть скудна, я побеждал ее, я могу легко заставить смерть подождать у дверей. Я позволю ей прийти только тогда, когда увижу, что вы пробудились, что ваше сознание выросло, и даже если меня нет здесь, вы будете продолжать мою работу, вы будете распространять огонь в мире вокруг. Но, пожалуйста, просто для того, чтобы я жил, не спите.

В мире так много саньясинов: восемьсот тысяч. И смерти будет очень трудно отнят меня у моих саньясинов. Я не одинок, я проник в ваше бытие, я распространил себя во множество окружающих существ, это практически невозможная задача для смерти — забрать меня до тех пор, пока мне помогают столько саньясинов.

Не будьте просто благодарными. Если вы будете только благодарными это хорошо, но этого не достаточно. Станьте такими, как есть, будьте такими, как есть. Позвольте мне радоваться! Моя единственная радость — видеть, как кто-то другой приходит домой.

Я буду ждать целую вечность. Вы можете продолжать обманывать себя, но помните о том, что я вас жду, и я хочу, чтобы вы были просветленными. Я хочу, чтобы это стало самым важным историческим фактом в истории человеческого существования, тысячи людей расслабляются в своей обыденной жизни, и становятся просветленными. Да, в прошлом после тысяч лет один человек мог стать просветленным. Я не еду в этой воловьей упряжке, современный человек. И мне бы хотелось, чтобы вы стали просветленными, и летели со скоростью реактивного самолета, это возможно. Я не прошу невозможного.

— Вы дали мне так много. Вы продолжаете мне давать так много.

— Меня это удивляет, что я мог дать вам такого? Где я ошибся? Столько людей совершенно без причины продолжают выражать мне свою благодарность и любовь, хотя я совершенно не заслуживаю этого. Ваша любовь продолжает расти. И по мере того, как ваша любовь растет, я становлюсь все здоровее и здоровее.

Скоро я буду танцевать от радости.

Мне всего сорок четыре, но создается такое ощущение, что мне больше. Глубоко внутри я чувствую, что я просто ребенок, что я только что родился, что я свежий, как капли росы на утреннем Солнце. Но тело мое чувствует, как будто бы я прожил столько жизней вместе в одной жизни.

Я — древний. Очень древний. Вы можете увидеть это во мне, в моих глазах, вы увидите прошлое всего человечества. Я такой же старый, как само существование, потому что я все время был в нем, я — это мое прошлое, точно так же, как вы — мое прошлое, как само существование. Я был в стольких телах, теперь я больше не могу отождествлять себя с телами. Когда вы должны сменить столько поездов, вы вынуждены понять, что вам не принадлежит ни один поезд, в следующий раз вам придется снова сменить поезд.

Я сорок четыре года пребывал в этом теле. Но за сорок четыре года я прожил жизнь, которую невозможно прожить за двести лет. Я жил бесконечно, тотально, все, что я делал, в какое-либо время, я делал только с полноценным сердцем, как будто на следующее утро меня ждала смерть.

Это время — последнее время. Я рождался в разных телах снова и снова, но на этот раз я воплотился в теле в последний раз. После просветления вы больше не сможете вернуться в тело. Это единственное неудобство.

— Кто будет вашим приемником после того, как вы умрете?

— Меня это не волнует. Вообще не волнует. Я — тот человек, которого не волнует ни прошлое, ни будущее...

Меня волнует только настоящее. Меня не волнует будущее. Меня волнует только настоящее мгновение. А что случится завтра, не имеет ко мне никакого отношения. Но в настоящий миг, какой бы ответ ни вырастал во мне, я должен поделиться с моими последователями.

Я хочу оставить этот мир, как будто я тут никогда не был. Я не хочу оставить тут своих отпечатков, чтобы ни один идиот не начал идти по ним. Я уничтожу все отпечатки за собой.

— Что вы делаете весь день?

— Ничего, просто ничего.

— А где вы не делаете ничего?

— Просто сижу в комнате, в своем кресле, и наслаждаюсь в себе.

— Вас никогда не утомляет жизнь?

— Скука — то нечто основательное. Это часть процесса непризнания своего одиночества. Это часть неспособности наслаждения своим уединением.

Общество вас учило сбегать, бежать, не смотреть назад, но скука следует за вами как тень.

Скука — это ваша тень. Куда вы собралась бежать от нее?

Вы не можете сбежать от нее...

Моя жизнь — полное одиночество.

Это так странно, я прожил тридцать пять лет в толпе. Но я одинок в этой толпе.

Вы есть, но я все равно одинок.

Даже в толпе я нахожусь в таком же одиночестве, как и своей комнате, когда сижу в кресле. Мое одиночество продолжается. Оно неизменно. Я живу одиноко в своей комнате, практически целый день.

Моя жизнь содержит в себе много рутины. Все, что вызывает скуку, окружает меня во всех деталях, я не позволил вокруг меня находиться ничему, что помогло бы мне сбежать от моего одиночества. Я встаю утром точно в определенное время. Знаете ли вы, что я делаю первым? Даже Вивек не знает. Первое, что я делаю, я щипаю себя, чтобы понять, я все еще здесь, или уже умер. Только после этого щипка, я нажимаю на звонок, чтобы Вивек принесла мне чай. Потому что, какой смысл нажимать на звонок, если не знаешь точно, жив ты еще или уже нет? Она без необходимости будет подниматься сюда и нести чай, к чему? Это не правильно.

Поэтому сначала должен убедиться в том, что я все еще жив. Потом я делаю вторую вещь, я жму на звонок, чтобы она принесла мне чай. А какой чай я пью? Без молока, без сахара, просто горячая вода и листья чая. Но я наслаждаюсь таким чаем, потому что это чистый чайный вкус. Сахар и молоко уничтожают вкус чая полностью.

И все это продолжается совершенно одинаково каждый день. Я провожу полчаса в ванной, потом пол часа в бассейне. Это, должно быть, самый жаркий бассейн: девяносто градусов по Фаренгейту. Купаться в нем — все равно, что готовить себя. Двадцать минут, и вы сварились. У меня нет маленького бассейна, он большой, этот бассейн олимпийского размера. Я человек с простым вкусом, и я довольствуюсь малым: но у меня все самое лучшее.

Шила спрашивала меня: «Зачем вам такой огромный бассейн?»

Я отвечал ей: «Не в этом дело, я хочу купаться в таком огромном бассейне. Размер должен соответствовать олимпийским стандартам. Я не могу купаться в маленьком бассейне».

Полчаса в этой горячей воде, потом полчаса в холодной ледяном душе. Вы не сможете купаться в таком холодном душе больше двух минут. Но после того, как вы искупались в таком горячем бассейне — девяносто градусов по Фаренгейту, вам хочется окунуться в ледяную воду, и это становится необыкновенным опытом для вас. Перемена от горячего к холодному и наоборот, контрастный душ, это глубокое переживание. Первое переживание касалось тела, а это души. И тогда я полностью уверен в том, что я все еще с вами, здесь, и буду жить по крайней мере еще один день.

Вивек приносит мне завтрак, причем действительно прекрасный завтрак, стакан сока, каждый день одно и то же. Он кажется одинаковым для всех остальных, но не для меня, потому что я не сравниваю. Вчера уже ушло, а завтра еще не наступило. Я не сравниваю. Вивек спросила меня сегодня: «Вам действительно нравится есть одну и ту же пищу каждый день?» Она спросила меня об этом, потому что вчера я сказал, что мне нравится каждый день есть одну и ту же пищу. Она спросила меня: «Вам действительно это нравится?»

Я сказал ей: «Мне всегда нравится пить один и тот же сок, одна и та же еда, потому что трудности возникают только тогда, когда я начинаю сравнивать. Когда вы думаете, что десять лет подряд вы пили один и тот же сок, тогда появляется страх: а делаю ли я все правильно?»

Но меня это не утомляет. Я отбросил сравнение. Я не несу в себе никакой психологической памяти. Я постоянно отбрасываю ее в каждое мгновение, и тогда я могу наслаждаться одними и теми же вещами целую вечность.

Она, должно быть, беспокоилась из-за того, что я сказал вчера. Она, наверное, поговорила с моим личным врачом Девараджем, она спросила у него: «Не должен ли Раджниш поменять свое меню?»

И я успокоил ее: «Я не собираюсь тебе позволить изменить мое меню. Я так привык, что не собираюсь ничего менять!» Меня это не утомляет. В это трудно поверить, но я научился одной вещи: «Если вы можете наслаждаться своим одиночеством, вы можете наслаждаться чем угодно. Если же вы не можете наслаждаться своим одиночеством, вы не можете ничем наслаждаться. Это главный закон».

— Мы добрались до завтрака. Чтобы завершить наши религиозные исторические записи, не могли бы вы сообщить нам о том, что вы едите кроме сока?

— Ничего, кроме сока.

Об общинах во всем мире

Раджниш отвечает на вопросы, касающиеся его общин Раджнишпурам во всем мире.

— Вы глава одной из самых богатых общин в мире...

— Я не глава мировой общины. Я даже не саньясин. В моих руках нет власти, это дело моих саньясинов. А я просто гость.

— Многие политики спрашивали вас, не вы ли управляете всем?

— Нет, никогда. Кому нужна эта гадость? Мне было так трудно выбраться из всего этого. Мне понадобилось много жизней для того, чтобы освободиться от всего этого, а вы просите меня снова нырнуть в это дерьмо? Нет, увольте!

— Была ли идея создать общину вашей, или она принадлежала саньясинам?

— Да, это была моя идея, и им она понравилась, но материализация этой идеи полностью принадлежит им. Я только мечтал об этом. Я могу передать вам прекрасные мечты, причем бесплатно, я не прошу платы за идеи. Но если вы попались в эту мечту, и начали пытаться ее воплотить, вы уже сами ответственны за нее. Я просто наблюдаю со стороны.

— Вы говорите им что делать?

— Нет, я никогда не говорю им что делать. Я никогда не говорю об общине, о мирских вещах. Они достаточно разумны для того, чтобы решать такие вопросы самостоятельно. Они так хорошо справляются с этим, что улучшить уже больше нельзя.

Эти общины управляются самими саньясинами. Я даже не член общины. Я никогда не ходил на их встречи, я не знаю, где их офисы. Каждый, кто придет на их собрание, узнает об общине больше, чем я узнал за четыре года их существования, потому что я никогда не выходил из моей комнаты.

Я объяснил им свою реализацию, и оставил все им. И я никогда не спрашиваю, следуют ли они моим идеям или нет. Меня это не интересует. Меня интересует только то, что люди должны быть разумными, и тогда их разум обо всем позаботиться. И тогда что бы они ни делали, будет правильным, даже если это будет противоречить мне. Но это не должны выступать против соображений разума.

Я отношусь с уважением к их индивидуальности. Я уважаю их разум, чувствительность, настолько, что я буду последним человеком, кто будет давать им веру, догмы, верования.

— Как вы представляете себе развитие этой общины, которая расположена в этом ущелье?

— Меня это не волнует. Меня волнуют только люди и их рост. Город, община — это их дело, а не мое. Здесь столько разумных людей: архитекторов, инженеров, врачей, профессоров, представителей всех профессий, тех, кто готов к приключениям. И теперь все зависит от них, это их дело. Меня это не волнует. Я верю им, они смогут управлять общиной, и они управляют, на самом деле. Они смогут развить общину технологически, но меня это не волнует.

— А что вас волнует?

— Меня волнует духовный рост. Разумность должна дойти до своей вершины. Их нужно депрограммировать от прошлого, от гнилого и старого, бессмысленного и мертвого, вредоносного.

Моя задача здесь направлена на то, чтобы создать город, создать человека, после чего человек позаботиться о городе и о доме. Это совершенно другой вопрос. Меня он не волнует.

Меня волнуют индивидуальности. С моей точки зрения индивидуальности больше всего важны. Все религии в мире подавляли индивидуальности.

В Америке на той пустынной земле, которую мы купили, сначала не было ни одной птицы. Это было такое странное место, как современная картина, которая вызывает у вас такие странные чувства. Там не было ни одной птицы на сто двадцать шесть миль, и рос только один вид деревьев, который называют верблюдами пустыни, можжевельник. Это действительно уникальное дерево, никакое другое дерево не может выжить в такой пустыне, только можжевельник может выжить. Но эти деревья были маленькими, потому что им трудно вырасти большими. Они не были зелеными и сочными.

Но за пять лет там собрались тысячи саньясинов, и мы вырыли там озера, и начали культивировать эту землю, и это так странно, этот можжевельник стал выше, зеленее, сочнее, красивее.

На эти места начали прилетать птицы, водные птицы, приходило много оленей, ночью невозможно было даже проехать по дороге, потому что они все заполонили, они не двигались, даже если вы бибикали. Они знали одно: эти люди безвредные, они не причинят им вреда. Если бы олени почувствовали опасность, они бы сразу убежали, особенно в Америке, потому что на них там постоянно охотятся и убивают. Наверное за всю историю развития Америки это было единственное место, в котором защищали оленей.

Нам пришлось судиться. Люди, которые охотились на оленей, подали на нас в суд, потому что мы не позволяли им входить на нашу территорию, и не разрешали на ней охотиться. И мы убедили суд: «Мы вегетарианцы, и мы не позволим никому убивать на нашей территории оленей. Они могут делать все, что угодно на своей территории, но эти сто двадцать шесть миль — запретная зона для них, святая земля, это наша собственность, и собственность оленей. Мы — новички, это древние владельцы земли. Нас не будет, а они останутся. Мы — гости, и мы не можем быть такими отвратительными, чтобы убивать их.

Судья просто не мог понять, о чем мы говорим. Но олени поняли. О чем речь. И поэтому они сбегались к нам со всех сторон, они собирались тысячами в горах, в лесу на общинной земле.

Внезапно за пять лет пустыня превратилась в оазис. И я видел, как все это происходит, сначала появились саньясины, потом новые деревья, потом птицы, потом животные. Когда есть птицы, появляются люди, животные и деревья.

У нас появились лебеди и утки. У нас появилось триста павлинов. И мечта осуществилась. Павлины танцевали вместе с людьми, там царила атмосфера близости и дружелюбия. Павлинам не разрешалось входить в дома, потому что они там гадили, но им позволялось подходить к окнам, заглядывать внутрь домов, смотреть, что там происходит, и они их любопытства делали это, и обретали то же сознание, просто они имели другие тела, а чувствительность была та же. Это было желание общения, они хотели подружиться с нами.

Мои саньясины за четыре года превратили пустыню в оазис. Пятьдесят лет эта земля лежала мертвая, никто не хотел покупать ее ни за какие деньги. Что делать с пустыней? Мы купили ее, понимая, что это будет великим вызовом, но мне нравилось все время принимать вызовы всю жизнь. Мы приняли этот вызов, и бросились в неизведанное. Наши саньясины напряженно трудились, как никогда раньше, по двенадцать часов, по четырнадцать, иногда по шестнадцать. Сколько денег мы потратили невозможно себе даже представить. Мы вложили двести миллионов долларов в эту пустыню.

Но нас никто не просил это делать. Людям просто нравилось создавать что-то в радости. Они готовы были пожертвовать чем угодно. И в течении четырех лет они сделали то, на что другим понадобилось бы сто лет.

За четыре года мы построили настоящий полноценный город, в котором жило пять тысяч человек, со всеми современными удобствами, в современных домах, с современными дорогами, садами, газонами. Весь город имел центральное охлаждение, наверное, это был единственный город во всем мире со столькими удобствами. Люди начинали свою жизнь утром с медитации, они слушали меня, потом шли на работу, а вечером у них все еще оставалось достаточно энергии для того, чтобы танцевать и петь поздно ночью. Человек просто не знает, каким резервуаром энергии он обладает, до тех пор, пока вы не позволите ему выражать ее.

Даже после такого напряженного дня, люди спрашивали меня: «Можем ли мы делать что-то еще: рисовать, писать стихи, ваять статуи?» Они так горели творческим порывом, были погружены в творчество. За эти четыре года мы сделали так, что сон стал реальностью.

В общине не было никого бедного, и никого богатого.

Карл Маркс всю жизнь писал о коммунизме, Советская Россия семьдесят лет пыталась его построить, но ей так и не удалось. Потому что эта страна — бедная, а мне это удалось, потому что у нас в общине не было оборота денег. Не нужно уничтожать богатство, не нужна никакая диктатура пролетариата. Мы просто убрали из оборота деньги. Если прекратить оборот денег, у вас может быть миллион долларов, а у меня их может вообще не быть, но если не пользоваться деньгами, кто будет богатым, а кто будет бедным?

Община будет давать вам все необходимое, у нас было все: больницы, школы, университет. Мы сажали в пустыне и собирали урожай, которого хватало на пять тысяч человек: овощи, фрукты, молоко. Впервые я провел эксперимент. Вегетарианцы в Индии были настроены очень сильно против моей теории. Дело в том, что в вегетарианской пище не хватает нескольких протеинов, которые нужны человеку, чтобы развивался разум. Вот почему среди вегетарианцев никогда не рождались гении. В Индии все джайны — вегетарианцы, за тысячелетия среди ни не родился ни один гений, который сотворил бы что-нибудь стоящее. Среди них не было ни одного Нобелевского лауреата. Три Нобелевских Премии получили в Индии не вегетарианцы. Отсутствие мяса делает ум отсталым.

И поэтому я добавил в рацион неоплодотворенные яйца, я считаю, что это вегетарианская пища, потому что от них не может появиться жизнь на свет. Если добавить неоплодотворенные яйца в рацион, еда становится совершенной. В ней присутствуют все необходимые протеины, которые нужны для интеллектуального роста.

У нас был медицинский центр, и было достаточно врачей в нем. Вы не сможете нигде ни в одной маленькой общине найти столько профессионалов. Причем самых больших специалистов среди врачей. У нас было четыреста профессионалов с лицензией во всех областях, можно было бы создать самую большую фирму во всем мире. Эти четыреста человек должны были следить за здоровьем. У нас были высококвалифицированные врачи, хирурги. Один из самых лучших пластических хирургов во всем мире, один из самых лучших хирургов в Америке. У нас были медсестры, у нас было все, что нужно. В нашей общине у нас было больше специалистов, чем нужно.

У нас есть миллион саньясинов во всем мире, специалисты всех профессий, из-за того, что только очень умные люди интересуются мной, так и должно происходить. Среди моих саньясинов нет необразованных людей, практически все они выпускники университетов, кандидаты и доктора наук. Мы полностью оснащены во всех отношениях, и поэтому я говорю, что община — это наше будущее, потому что никому не нужно платить, и мы заботимся обо всех нуждах.

Я не верю в аскетизм. Я против аскетизма, это проявление мазохизма с моей точки зрения, это болезнь психики. Все ваши святые страдали от этой болезни. В нашей общине есть все необходимое. Они сами позаботились об этом. Они направили всю свою энергию в единый резервуар, и все стало так просто.

Например, нам не нужно пять тысяч машин, нам достаточно тысячи. Любой человек может взять машину, все просто, вопроса ни у кого не возникает. У каждого есть возможность иметь машину таким образом. У нас есть сто автобусов. Если вы хотите ехать с кондиционером, и не хотите ехать в машине и вести машину, зачем лишний риск, вы можете поехать в автобусе с кондиционером. У нас ест пять самолетов, и этого вполне достаточно для нас. Любой человек из общины в случае необходимости может воспользоваться этими самолетами. У нас есть свои пилоты, есть свои инженера, есть свой гараж, есть свои механики.

Пять тысяч людей едят в одном ресторане. Это дешевле, экономичнее, счастливее, радостнее, потому что все ваши друзья вместе, если кому-то это хочется, он может играть на гитаре, если кто-то хочет танцевать, он танцует. Пять тысяч саньясинов вместе наслаждаются приемом пищи. В обычном обществе для этого нужно было бы, по крайней мере, две с половиной тысячи кухонь, а у нас это количество сократилось до одной. Две с половиной тысячи женщин освободились, и могут делать что-то другое, что-то творческое, что-то эффективное. Не все женщины умеют хорошо готовить. На самом деле, все книги по кухне написаны мужчинами, ни одна из этих книг не написана женщиной. Самые лучшие повара — это мужчины.

Женщины обычно заняты приготовлением пищи, нравится это им или нет. Им может нравиться танцевать, рисовать, сажать в саду растения. Но у женщин нет такой возможности. Всю жизнь женщине приходиться стоять у плиты. Неужели женщины должны проводить всю свою жизнь у плиты? Это настоящее заключение. Если женщина сердится из-за этого, это вполне понятно.

У нас есть лучшие повара, у них есть склонность к этому делу, они хотят готовить, им нравится готовить. Наша еда вкусная, и лишь немногим нужно готовить. Не двум с половиной тысячам женщин. Многое могут машины. Лишь нескольким поварам приходится следить за ними. Все должны делаться лучшим образом, а других нужно освободить, чтобы они занимались тем, что им нравится. Все должно быть лучшим в общине — вот ее смысл.

Мы можем сотворить все, что угодно. Немного понимания, немного разума, и можно будет сделать все, что угодно.

В общине мы придумываем собственные блюда, выращиваем свои растения, свои фрукты, получаем свое молоко, молочные продукты, и все это приносит радость, потому что этим занимаются те люди, которым это нравится. Это не навязанный труд, не порабощенный труд. Это не труд, а любовь. Если вы можете создавать все больше и больше, вы можете продавать это потом обществу. В обмен общество может давать вам то, что вы не производите, чего у вас нет.

Мы сейчас как раз находимся на таком этапе развития, когда хотим открыть свое производство. Мы научились делать специальные тенты, утепленные, которых раньше еще никто не изготавливал. Ими можно пользоваться зимой, в снег, в дождь. Причем мы их изготавливаем таким образом, что температуру внутри можно увеличивать, их можно обогревать, можно вентилировать, и можно прикрепить к ним ванную комнату. Ими заинтересовались военно-воздушные силы США. Они хотят, чтобы мы производили их в больших количествах, и будут у нас их покупать.

У нас много плодотворных идей, много научных умов в общине, у которых есть много идей, которые можно осуществить и продавать во внешнем мире. В обмен вы можете получить все, что угодно, все, что нужно общине. Постепенно община может начать производить все необходимое. Каждая община может быть полностью самодостаточна, она может быть свободна в этом отношении, самодостаточна, в ней не будет никого, кто ниже и кто выше, все будут равны, не будет бедных и богатых.

Мы отказались от денег в общине. Деньгами нельзя пользоваться в общине, нужно пользоваться только тем, что община будет давать вам, а община будет стараться давать вам столько, сколько вам нужно. Если вы хотите пожертвовать деньги, вы можете пожертвовать деньги общине, но нельзя ничего купить на деньги в общине.

После того, как мы убрали из оборота деньги, в общине не осталось никого бедного и никого богатого. Иногда даже небольшая оценка моет вызвать революцию в этом отношении. Просто не нужно использовать деньги, вот и все. Тогда как вы можете кого-то сделать богатым или бедным? Только деньги могут сделать человека богатым или бедным. После того, как денег не будет, все будут равны. Община дает каждому все необходимое.

— Ваша община в штате Орегон описана как экспериментальная, как альтернатива обществу и истинно коммунистическая община. Вы согласны с такой оценкой?

— Да, я согласен, согласен полностью.

Это эксперимент альтернативы обществу, и высшее проявление коммунизма.

Старое общество зависит от некоторых главных вещей. Старое общество часто и много критиковали, но никто не смог выкорчевать корни. Срывали только листья.

И поэтому критики критиковали старое общество, и этот процесс продолжается бесконечно. Эта критика ни к чему не привела.

Корни старого общества подобны корням деревьев. Они не доступны до тех пор, пока вы не будете копать глубоко. Например, семья — это основа старого общества. Брак — это основная единица старого общества. Деньги — это средство обмена, фундамент старого общества.

Религиозное мировоззрение, какой бы ни была эта религия, старое общество нуждается в определенной религии. Это опиум, который помогает человеку спать, и опьяняет его. В моей общине мы удаляем самые корни. Мы уничтожаем семью, растворяем семью в общине.

Вот что такое община. В ней столько счастливых людей, они счастливы без причины, жизнь приносит им радость, каждое мгновение приносит радость. Мы можем излучать эту радость на многие мили.

Заговор, который привел к уничтожению Раджнишпурама

В июне тысяча девятьсот восемьдесят пятого года международная организация Раджниш Интернешнл Фаундейшн судилась с правительством США. Против Раджниш Интернешнл Фаундейшн дело вел прокурор Эдвин Мис, Госсекретарь США Джордж Шульц, они обвинили организацию Раджниш Интернешнл Фаундейшн в нарушении федеральных законов, и большое жюри вынесло решение об аресте Раджниша и Шилы во время праздника. Другое дело возбудило правительство Штата Орегона, и местная власть приняла решение разрушить общину.

Заговор против нашей общины, которая просуществовала на территории США пять лет, объединил Иммиграционные службы, Правительство Рональда Рейгана и христианских ортодоксов, они начали проводить антикультовую политику. В Штате Орегона на уровне государства губернатор Вик Атье и генеральный прокурор Дейв Фронмауэр, при поддержке земельного комитета, шерифа и компания, начавшейся против Раджнишпурама, выиграли судебный процесс, под предлогом запрета на строительство, которое было нарушено, они начали вымогать непомерные штрафы. Жители близлежащих городов вместе с местными жителями начали преследовать саньясинов.

Раджниш не был напрямую вовлечен во все это, но его попросили прокомментировать эти события. Он посоветовал вести судебные разбирательства. Большую часть судебных процессов община выиграла, но на это было потрачено несколько лет.

— Я был в Америке пять лет, и сражался во всех судах. В конце концов, моя виза давно закончилась, у меня больше не было визы, не было разрешения жить официально в этой стране, но им не хватало мужества приехать забрать меня из общины, чтобы вывезти из страны. Они окружили всю общину, а община занимала площадь в сто двадцать шесть квадратных миль, они окружили всю общину национальной Гвардией с пулеметами, но им не хватало мужество проникнуть на территорию общины.

У нас не было ничего, всего лишь тридцать полуавтоматических винтовок, которые может в Америке купить каждый житель Америки. Они принадлежали полицейским общины, им даже платило Американское правительство, потому что эта полицейская часть — была частью американских полицейских сил, и хотя все они были саньясинами, которые получили полицейскую подготовку. Они боялись: «Несмотря на то, что это наши полицейские, они будут биться за общину, а не за нас!»

Самая большая мощь в мире боялась тридцати полицейских с полуавтоматическими винтовками. Они планировали несколько лет арестовать меня, а у меня не было даже перочинного ножика.

Арестовать меня было так легко. Не нужно было одевать на меня даже наручники, не нужно было надевать цепи на меня. Вы могли мне просто сказать: «Вас пригласили к президенту в гости — в тюрьму!» И я бы пошел с ними. Я не стал бы препятствовать закону.

Но вы удивитесь, когда узнаете. Они поручили ФБР арестовать меня, а их директор смеялся. Он говорил: «Одного человека, который не совершил ни одного преступления, и вы просите, чтобы мое ведомство занялось его арестом? Мы не будем этим заниматься!» Они попросили командующего армией сделать это. Он тоже смеялся: «Вы что, сошли с ума, если армия будет заниматься арестом одного человека, который не совершил ни одного преступления, у которого нет никакого оружия в руках, вы сделаете нас посмешищем во всем мире!» И он тоже отказался.

Все правительственные агентства отказывались арестовывать меня по той простой причине, что они не видели причины, по которой следовало бы меня арестовывать. Они не могли сказать, что у меня нет визы, несмотря на то, что срок моей визы давно истек. Они не могли этого сказать, потому что я подал прошение о продлении визы, и они мне не ответили отказом. Они боялись, что если они ответят отказом, я вызову их в суд, в Верховный Суд, и на разбирательства уйдет примерно двадцать лет. И поэтому они не хотели говорить мне открыто: нет. И они также не говорили мне: да.

Они не говорили армии правительства: «Единственная причина, по которой мы хотим арестовать его, заключается в том, что он живет без визы в Америке». Это было неправдой, не полной правдой, потому что я просил их снова и снова: «Скажите либо да, либо нет». Но они не хотели этого говорить по вышеупомянутой причине.

Они не могли мне сказать да, потому что христианская церковь давила на них, они хотели, чтобы меня выбросили из страны, а после того, как меня бы выбросили из страны, общины бы не стало, она бы рассеялась. Община в Америке существовала из-за любви ко мне, из-за той благодарности, которую они чувствовали ко мне, иначе не было другой причины, по которой они стали бы жить в такой пустыне.

Мы преобразили пустыню в сад. Эта земля продавалась сорок лет, и никто не хотел ее покупать, ни за какие деньги. Что было делать с такой пустыней? Но наши саньясины чувствовали порыв творчества, и они построили на территории общины дома, построили дамбу, маленькие реки. У нас было достаточно воды в резервуарах, даже если бы не было дождя пять лет, у нас запасов воды было достаточно. Мы посадили такое количество деревьев, они должны были скоро вырасти, и собирать дождевые тучи.

Мы культивировали растения в пустыне, и они давали достаточно пищи всей общине. Еще пять лет, и община стала бы полностью независимой. У нас были свои коровы, которые давали нам свое молоко, были свои курицы, которые клали яйца, мы любили завтракать яичницей. У нас были свои поля, были свои теплицы, в пустыне Солнце настолько горячее, и если не сделать теплицу, парник, оно выжжет весь урожай. У нас были теплицы для растений, для фруктов. Все это мы делали в то время, пока сражались в судах против правительства. Они фабриковали дела против нас, а нам приходилось судиться с ними.

У нас были самые известные адвокаты во всем мире. Двое из них присутствуют сейчас здесь, это Анандо и Сангит, и мне кажется, здесь был еще Нирен всего несколько дней назад. У нас было четыреста человек в адвокатской конторе, которую мы создали, они постоянно работали над тем, чтобы не нарушать Американской конституции и Американских законов.

Если бы дело было только в законах, общину никогда никто не смог бы разрушить. Но правительство отбросило закон, отбросило Конституцию, они просто сошли с ума! И это сумасшествие привело к тому, что они перестали быть религиозными, они нарушили все нормы человеческой цивилизованности.

Мой адвокат, Свами Прем Нирен сидит здесь. Он теперь проводит глубокие исследования того, что происходило тогда, когда я был в Америке, и такие потрясающие факты открываются сейчас! Невозможно даже понять после этого, это мир здравомыслящих людей или большой сумасшедший дом!

Политики и церковные лидеры пытаются вынудить Верховный Суд Штата Орегона арестовать меня и посадить меня в тюрьму, или, по крайней мере, депортировать меня. Им было трудно найти законное основание, найти факт нарушения конституции с моей стороны. Они прекрасно понимают, что это не мелкое дело. Во-первых, для этого нужна определенная подготовка. Вы не поверите, просто для того, чтобы арестовать меня, они потратили пять с половиной миллионов долларов на то, чтобы найти хоть какие-то улики, чтобы обосновать мой арест. Они были в полной растерянности, потому что я был таким ленивым, что практически никуда не выходил, а совершить преступление в таком состоянии крайне сложно. Я даже не готовил чай для себя, ни разу в жизни. Большую часть времени я просто спал, несколько часов в сутки я бодрствовал, и в эти часы я говорил с вами.

После пяти лет поисков, они потратили пят с половиной миллионов долларов на это, а давление со стороны священников все усиливалось. Но это так странно. Человека нельзя просто так депортировать, потому что существует опасность того, что он будет судиться с вами в Верховном Суде. На каком основании вы экспортируете человека? Это основание должно существовать. Вы не можете позволить этому человеку жить в вашей стране, несмотря на то, что он не принес никому никакого вреда, но вы не можете позволить ему жить в ней из-за того, что он лишает вас ваших корней.

Мне не нужно для этого ехать куда-то, чтобы лишить вас ваших корней. Я могу делать это прямо сидя здесь.

Христианские ортодоксы были рассержены, потому что я сказал, что с моей точки зрения Иисус Христос не был просветленным. Он не мог даже насмешить людей. Распять такого человека, который высказал несколько глупых идей, как, например: «Я — единственный рожденный Сын Божий!»

Представьте себе, что вы встречаете на улице первого попавшегося человека, и он говорит вам: «Послушай, я — единственный рожденный Сын Божий!» Неужели из-за этого вы должны распять его? Самое большее, вы можете сказать: «Прекрасно». Разве он преступник? Если бы он говорил: «Я — тот, кто может спасти весь мир...» Ну и пусть спасает, кто ему мешает? Спасай! Мне не кажется, что он стоил того, чтобы его распять на кресте. Когда я сказал это, чем больше я обращал внимание на Иисуса и на его психологию, тем больше я видел только надувательство и ничего больше.

Если Бога нет, а Иисус Христос просто мошенник, к чему Папа? Он просто один из мошенников.

Америка меня манила, я был в иллюзии, я думал, что это новая страна, ей всего триста лет, она хорошо образована, экономически развита, это одна из самых могущественных наций в мире, которая когда-либо существовала. Я надеялся, что в ней может существовать демократия. И эта возможность была причиной моей иллюзии, но демократии там совсем нет, это та же самая лодка, в которой плывут все другие страны, демократия — только маска. Но внутри присутствовало то же самое фашистское отношение.

Правительство пыталось нас просто уничтожить. Христианство пыталось уничтожить нас, они объединил свои усилия.

Президент Рональд Рейган — правоверный христианин ортодокс. Христианство — это одна из самых худших религий в мире, а ортодоксальное христианство — самое худшее христианство среди всех христианских сект. Это секта самых худших фанатиков.

Христиане боялись, потому что все люди, которые собрались вокруг меня, были бывшими христианами, иудеями. Я никогда никому не говори бросать свою религию. В этом не было никакой необходимости. Я просто объяснял всем, как они могут сделать свой ум молчаливее, чище, при этом автоматически прошлая обусловленность улетучивалась. Вместе с этой обусловленностью исчезла также ваша старая религиозность, вы переставали быть сектантами, забывали о рае и аде.

Христиане испугались, я бросил вызов христианству. Они обратились в правительство и начали давить на него, а правительство тоже боялось, что я пложу коммунизм.

Наша община была расположена в Штате Орегона. И правительство Штата, Магистрат решал, дать нам статус города или нет. Одним из правительственных чиновников был последователь Мормона, и он был самым могущественным среди них. Он был категорически против этого, а другой сомневался. Но из-за него он проголосовал за то, чтобы нам дали статус города.

Последователь Мормона часто приходил в нашу общину, ему нравилось это место. Он сам сказал моему секретарю: «Ты должна быть бдительной и понимать, что тут происходит. Мы никому не делали никакого вреда, но нашего лидера пристрелили. Человек, за которым вы идете, говорит такие необычные вещи, над ним всегда висит опасность».

И что случилось потом. Из-за этого правительственного чиновника мормониста нам дали статус города. Два года наш город был на карте Америки, в географических атласах. Федеральное правительство нам выделяло деньги, как и любому городу, правительство Штата Орегона выделяло нам деньги. И они придумали ловушку. Они уговорили президента организации мормонистов послать этому правительственному чиновнику записку: «Господь избрал вас отправиться в Нигерию миссионером!»

Я написал ему письмо со словами: «Это так странно, что во всем мире Бог выбрал именно вас отправиться в Нигерию. Я подозреваю, что за этим стоит политика. Рональд Рейган хочет убрать вас из этого места. И единственный способ, при помощи которого можно сто сделать, это якобы решение самого Бога».

На самом деле, случилось все так, как я и думал. Как только его убрали, был назначен на его место другой человек, и они приняли решение, что наша община больше не может иметь статус города. Рональд Рейган и его правительство сначала хотели стереть о нас память, как о городе, потому что тогда нас было бы легче уничтожить. Они уничтожили наш город. Я послал сообщение в суд, со словами: «Вы в ответе за то, что наш город перестал существовать. Вы просто не понимаете, что это политическая стратегия».

Через год, когда он вернулся обратно, он понял, что происходит нечто странное. Те люди, которые уничтожили нашу общину наш город, обратил свой гнев также и на него.

В Октябре тысяча девятьсот восемьдесят третьего года Генеральный Прокурор Дейв Фронмайер провозгласил Раджнишпурам незаконным поселением, потому что он нарушал конституционны права христиан. Правительство Земельного Имущества придумала новые законы, согласно которым наше поселение также было признано незаконным. Графство Васко также выдвинуло тридцать два судебных иска против строительства зданий на нашей территории, как внушающего недоверие.

Вчера я получил такую информацию: Генеральный Прокурор Штата Орегона провозгласил Раджнишпурам незаконным поселением. Он привел такой довод: это город, в котором перемешана религия и государство.

Раджнишпурам был уникальным городом, он стал из-за этого нелегальным, здесь теперь даже нельзя сделать библиотеку. Если города не существует, от кого получить разрешение? Здесь у нас есть сто пятьдесят тысяч редкостных книг, они лежат сейчас в хранилище. Но политики все решают по-своему.

Несколько дней назад я слышал, что федеральное правительство США отчиталось, что городу выделили федеральные фонды, а вчера Штат Орегона официально сообщил о том. Что город не существует, и поэтому нам следует вернуть федеральные фонды.

Я спросил, сколько федеральных фондов было выделено? Двести пятьдесят долларов! Великая Америка!

Но если города нет, кто будет возвращать эти фонды? И кому они писали это письмо? Кто сказал вам, что мы бывший город? Наверное, государство сообщило в казну о том, что появился новый город, из-за чего нам начали выделять федеральные фонды. А теперь то же самое правительство, государство сообщает о том, что теперь города больше нет, а вы просите вернуть вам эти исчезнувшие великие фонды: двести пятьдесят долларов!

Но это только мнение Генерального Прокурора, что город нелегальный. Это мнение единственного человека, суд еще только рассматривает это мнение, но решения пока не принял. До тех пор, пока суд не решит, правильно ли это мнение или нет, все должно оставаться в таком же порядке, как раньше.

Генеральный прокурор выразил свое мнение, что города больше нет ни на федеральном уровне, ни на уровне Штата, он давил на полицейский департамент, со словами: «Расформируйте полицию Раджнишпурама как часть полицейского департамента. Города больше нет, так к чему же там полицейские?»

Это было только его мнение. До тех пор, пока суд не решит легально... Раньше суд легально признавал город, и полицейский департамент в нем как отдельные единицы, это продолжалось два года. Неужели им понадобилось два года на то, чтобы решить, признать город легально или нет? Закон позволил своему правительству выделять фонды на этот город, и полицейский департамент считал полицию Раджнишпурама своим подразделением.

Из-за того, что теперь ему захотелось стать следующим губернатором, ему захотелось, чтобы жители Штата Орегона отдали ему свои голоса, мои саньясины делали столько хорошего... Это так обманчиво, если кто-то выступил бы за нас, он бы точно проиграл на выборах. Но каждый, кто выступил бы против общины, и сделал бы что-то моральное, аморальное, легальное и нелегальное, весь Штат Орегона проголосовал бы за этого человека.

Этот человек не имел ничего конкретно против саньясинов. Он даже не набрался мужества прийти хоть раз сюда, чтобы посмотреть существует ли наш город на самом деле или нет. Он должен был прийти и посмотреть на то собственными глазами. Но он не нашел мужества. У него не хватило даже мужества выступить по телевидению вместе с Шилой в одной передаче. Такая трусость!

Но именно так действует ум политиков. Генеральный прокурор все делал для выборов в губернаторы, которые должны были скоро состояться, через полтора года. Эти полтора года он собирался докучать общине, со словами: «Вы нелегальное образование», — хотя бы это и были бы просто слова. Какая разница: законный или незаконный? Только те, кто вне закона, стремятся себя узаконить, чтобы соответствовать конституции. Если вы не преступники, вы вообще не думаете о законе, только преступники думают о законе.

Я никогда не думал о том, чтобы поступать по закону, потому что я никогда не нарушал закон.

Генеральный прокурор прекрасно знал об этом, он знал, что проиграет этот процесс, но ему хотелось просто отложить это на потом, чтобы стать губернатором Штата на выборах, он знал, что потом он выиграет. Мы не должны были ему позволять выиграть так легко. Но таков ум полицейского: просто откладывать, откладывать, вот чем он занимался. Сроки рассмотрения дела все откладывались и откладывались, он специально откладывал.

Мы были так счастливы, что нас все это не волновало. Мы были так удовлетворены, что все остальное не имело значение. Мы могли выиграть несколько процессов, и мы собирались выиграть. Потому что конституция была на нашей стороне, закон был на нашей стороне. Они бы просто оказались в полных дураках.

Всего лишь несколько дней назад случилось так, что на ежегодном празднике здесь собралось пятнадцать тысяч людей со всего мира. Мы разбили специальные тенты, и мы разбили их таким образом, чтобы ими можно было пользоваться зимой. Это не были простые тенты, но все равно тенты. Мы подали на патент, попытались залицензировать эти тенты, тенты, которыми можно было пользоваться зимой, причем эффективно пользоваться. Генеральный прокурор оштрафовал нас за их использование. Какой был штраф?

— Четыреста тысяч долларов.

Четыреста тысяч долларов. Мы просили их приехать и посмотреть перед тем, как штрафовать нас. Они не были постоянными постройками, это всего лишь тенты, поэтому они не нуждались в том, чтобы получить разрешение на их строительство. Вы не видели их, ни один из ваших чиновников не приехал для того, чтобы посмотреть на них. Вы приняли это на веру, что это постоянные постройки просто потому, что в них можно жить зимой.

Но никто не приехал сюда посмотреть. Я сказал саньясинам: «Вам следует отнести один тент в зал суда. Откройте мешок, соберите в него тент, на это нужно десять минут, и соберите его в зале суда, на это также нужно десять минут, и спросите судью: Можно ли постоянное здание собрать за десять минут, и снова собрать за десять минут? Это наш тент!»

Судья просто закрыл дело со словами: «Это нелепо, никто не может собрать постоянное здание за десять минут!»

Если бы у Генерального прокурора было достоинство, он бы прыгнул в океан. Он стал посмешищем: оштрафовать на четыреста тысяч долларов тех, кто не виноват ни в чем, без какого-либо основания, даже не посмотрев на то, за что собираешься штрафовать... И все судебные иски против нас подобны этому. Совершенная глупость.

Лучше было бы закрыть их все. Мы не имеем ничего против людей, которые подали на нас в суд, и у нас нет никаких политических партий, нас не интересует политика, у нас нет политических амбиций, и единственное, что нас интересует, это чтобы нас оставили в покое, предоставили нас самим себе.

В тысяча девятьсот восемьдесят втором году губернатор штата Орегона, Вик Атье выставил триста стражей национальной гвардии, и несколько вертолетов против нас во время ежегодного праздника, чтобы защитить от нас местных орегонцев.

Это так странно, мы такое меньшинство, а губернатор поднимает против нас армию, в любой миг по приказу они готовы выступить против нас с военными действиями. За три часа они должны были добраться до Раджнишпурама. Я не могу поверить в то, что вы могли выбрать такого идиота своим губернатором. Что армии здесь делать? Если они хотят, чтобы армия научилась медитировать, мы можем их пригласить. Нет необходимости держать их в полной боевой готовности, мы можем сделать их бдительными в течение двадцати четырех часов в сутки. Они должны попросить нас об этом. Они могут посылать батальон за батальоном, и мы можем уничтожить всю их армию, сделав их медитирующими. Потому что бдительный человек не может убивать. Только спящий человек может убивать.

В сентябре тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года Генеральный прокурор штата Орегона Дейв Фронмайер созвал собрание представителей Национальной гвардии, ФБР, местной полиции штата, и различных государственных агентств.

Перед последними выборами в Америке правительство штата Орегона провело тайное собрание высших представителей эшелона власти правительства. Там присутствовали генеральный прокурор и все те кто, кто занимают хоть какой-то пост в правительстве. Они не пустили внутрь журналистов. И вы, тем не менее, считаете эту страну демократичной?

Они решали, что делать с нами, но не пускали туда саньясинов, наших представителей. Туда пришел губернатор и дал пресс конференцию, в которой он намеренно нас оболгал, все, что говорил там внутри за закрытыми дверями, все, что там происходило, было полной ложью. Во время пресс конференции он говорил: «Все нормально. Не стоит бояться, все под контролем. Мы пытаемся успокоить последователей Раджниша».

Не знаю, каким образом он пытался нас успокоить. Он никогда сюда не приходил, он никогда не посылал нам никаких посланий, но он успокаивал нас. Неужели он считает себя волшебником? Он говорит, что он пытался помешать нам быть слишком импульсивными.

Внутри все было по-другому. Нашли записи этого собрания. Он думал, что их сожгли. Но в этом мире происходят иногда чудеса. И теперь мы знаем, что там происходило внутри, там вопрос о том, чтобы кого-то успокоить, не стоял, наоборот, они решали там военные вопросы, они пытались выяснить, сколько времени потребуется их военным силам на то, чтобы добраться до Раджнишпурама и уничтожить его полностью. Они решили поднять армию по тревоге, чтобы они были в полной боевой готовности выступить в любое мгновение, чтобы за три часа полностью уничтожить всю общину с ее людьми.

Конечно, в определенном смысле это действительно можно трактовать как: «успокоить». Если вас убьют, вы, конечно, будете спокойными и шуметь не будете, будет спокойствие. В этом местечке было спокойно многие столетия, но это спокойствие было могильным холодом. Здесь был только один дом и только одна семья жила на этой территории, и смотрела за этой большой территорией. Здесь не пели птицы, здесь не цвели деревья. Это было мертвое место, и мы сделали его живым.

Теперь сюда начали прилетать птицы. Природа оказалась в великой гармонии, когда здесь появилось столько любящих сердец, которые пели, танцевали. Птицы начали прилетать в это место, начали цвести цветы.

Но здесь не было жарко в государственном смысле. Вы не сможете найти место более тихое во всем мире. Конечно, солнце жаркое, но то не недостаток солнца. Это место было прохладным, спокойным, здесь не было беспокойств. За четыре года здесь не было ни одного сражения. Но им захотелось уничтожить это спокойствие. Им захотелось иметь мертвое место в безмятежности этого кладбища.

В саду тоже царит безмятежность, когда поют птицы, когда цветы наполняют воздух своим ароматом, неужели в атмосфере царит беспокойство? Нет, это все только делает тишину еще глубже, еще наполненнее. Тишина сама по себе бессмысленна, если в ней нет потенциала к песне, если в ней нечто не готово расцвести, вырасти.

Они решили на этом собрании, что армия должна быть приведена в состояние полной боевой готовности. Они привели армию в состояние полной боевой готовности, и они были готовы за три часа уничтожить нас полностью, общину вместе с саньясинами. Конечно, мы бы умерли с песнями и танцами. Мы бы стали частью истории.

Но эти люди меня просто огорчают, они обладают властью, и они продолжают лгать. Как это назвать? Разве это не заговор, когда вы говорите, что все нормально? Но к чему тогда поднимают по тревоге армию в состояние полной боевой готовности? Какое преступление мы совершили, из-за которого нас следовало бы уничтожить?

— Как вы думаете, может ли это однажды привести к кровопролитию?

— Все зависит от них. Губернатор тогда привел армию в боевую готовность, отдал такой приказ. Это кажется такой глупостью. Мы пригласили его: «Приезжайте к нам и посмотрите. Вы убедитесь в том, что все наши люди совершенно безопасны и не выходят за пределы общины...» Самая близкая деревня была на расстоянии двадцати миль, мы не делали никому никакого вреда. Мы жили совершенно отдельно, как на изолированном острове, и нам не пришлось зависеть ни от кого, у нас было все, что нам было нужно. Нужно было просто приехать и посмотреть. Если бы он увидел, что это такое безопасное место, откуда бы у него взялась такая мысль, вызвать сюда армию, скажите, по какой причине это было сделано?

Но они не набрались мужества прийти сюда и посмотреть. В тот день, в который они собрали представителей всех правительственных официальных кругов, когда они решили привести армию в боевую готовность, чтобы за три часа они могли добраться до Раджнишпурама и уничтожить его, в этот день генеральный прокурор не позволил нашим представителям участвовать в этом собрании. Мы сказали ему: «Вы обсуждаете нас, вы хотите принять какое-то важное решение относительно нас, вы, по крайней мере, должны выслушать нас, нашу позицию». Он не дал нам такой возможности, и не позволил прессе также присутствовать.

Прессу не допустили. Он сказал: «Я поговорю с прессой после собрания». Он говорил чистую ложь. Он не рассказал прессе ни слова из того, о чем они говорили на собрании, а все, о чем он говорил прессе, не обсуждалось на собрании, об этом там не было сказано ни слова. Случайно один журналист получил тайный файл записи собрания, и эту запись показали по телевидению. Сейчас у нас есть копия этого документа, мы получили копию того документа, в котором говорится, как они готовятся к войне.

Это кажется таким идиотизмом.

— Был ли у вас губернатор хоть раз?

— Нет, никто из тех людей, которые собрались тогда и приняли решение объявить нам войну, не был у нас. Каждый день нас показывали по новостям, по телевидению, в журналах, в газетах, не стоит думать, что там что-то спрятано. Мы приглашали их в гости, они могли к нам приехать, но они этого не сделали.

Они не захотели к нам приезжать.

Я приветствую всех гостей, потому что это единственный способ, при помощи которого мир мог бы познакомиться с нами.

Всего лишь несколько дней назад проводились выборы президента. И я услышал вот что: до начала выборов, которые проводились шестого ноября, в ночь с пятого на шестое, проводилось собрание всех христианских общин, всех священников, даже тех, кто враждует друг с другом, спорит о том, кто прав и кто нет, кто ближе к Христу и Богу, а кто дальше, кто ортодоксален, а кто отклонился от истинной веры, все они собрались вместе. Все священники, со всей своей паствой собрались перед зданием городского суда, а для чего, спросите вы? Для того, чтобы помолиться против антихриста, и спасти округ Васко.

А кто может считаться антихристом в округе Васко? Неужели эта страна действительно нуждалась в том, чтобы ее спасти от антихриста? Я действительно наслаждался этим всем, они все молились за меня. Потому что я не думал, что может быть кто-то, кто может считаться антихристом кроме меня. Но я немного сумасшедший. Они говорят, что я антихрист, антибудда, антимахавира, антикришна, антисемит. Если поставить приставку анти перед чем угодно, это будет относиться ко мне. На самом деле я просто за самого себя, а не против кого-то. Мне все равно, Христос это или кто другой, почему я должен быть настроен против конкретно Иисуса Христа? Мне все равно, против кого быть. Они никогда не думали обо мне. Почему я должен думать о них?

Эти люди продолжают говорить. Журналисты спросили священников: «Кто такой антихрист?» им не хватило даже мужества произнести мое имя. Они просто ходили кругами вокруг да около, отвечая так: «мы просто молимся, чтобы спасти страну от злых сил». Но почему только округ Васко? Неужели все злые силы собрались здесь в этой стране? Им было бы лучше пойти к Белому Дому в Вашингтон. Если мир будет страдать, он будет страдать от этих двух мест: от Кремля и Белого Дома.

Представители власти арендовали часть домов в близлежащем городке Антилопе, в основном для тог, чтобы воспользоваться телефоном, потому что у нас была только одна телефонная линия, на одном ранчо. Жители городка Антилопа создавали препятствия саньясинам. Но после того как несколько саньясинов выбрали в городской совет, имя этого городка было изменено на: «Городок Раджниша».

Это вызвало столько противоречий, когда саньясины поселились в Антилопе, и были выбраны в городской совет. Жители Антилопы были враждебно к вам настроены, так к чему же саньясинам жить там?

На самом деле, вы говорите о том, что мне не интересно. Чтобы не быть невежливым по отношению к вам, я отвечаю вам...

Когда мы приехали сюда, нам пришлось некоторых саньясинов разместить в Антилопе, потому что здесь не было вообще домов. До того, как мы сделали дороги и дома, рестораны и кафе, им приходилось жить в Антилопе. Население городка Антилопа было меньше количества саньясинов, которые в нем поселились. И население этого городка начало проявлять крайнюю враждебность, они не позволяли саньясинам покупать землю, не позволяли даже мелочей. Саньясины сказали им: «Нам не нужен ваш городок и ваше правление. Мы здесь только временно, и мы скоро переедем в наш собственный город. Но нам нужно построить этот город, а перед тем как мы его построим, нам придется жить здесь какое-то время. Это самое близкое место от нашего будущего городка!»

Из-за того, что они не слушали, они пытались всевозможными способами чинить нам препятствия, естественно саньясины подумали, что самое лучшее — это занять место в правлении городка. К чему просить разрешения у людей, если можно стать властью в городке и давать самим все разрешения? Они решили так, и все стало легче.

Если бы вы приехали несколько назад и посмотрели на этот городок, вы бы не поверили своим глазам.

Они попытались собрать восемьдесят четыре тысячи подписей, чтобы на следующих выборах попросить губернатора отнять у этого городишка статус города.

Они не могли выиграть на выборах, потому что там было всего несколько старичков антилопцев, а все остальные были саньясинами. Они не могли выиграть выборы демократическим путем, и они поступили антиконституционно. Если бы они собрали подписи, мы бы обратились в Верховный Суд.

— Но было ли конституционно брать власть в этом городе?

— Почему нет, саньясины были в большинстве, а большинство должно править. Дело не в правлении как таковом.

— Это важный вопрос, итак, после того, как вы провозгласили этот городишко Городом Раджниша, что было дальше?

— Не так все просто. Они не позволили нам сделать это. Шла тяжба. Мы говорили им, что если вы позволите нам делать то, что нам нужно, если вы поможете нам, мы построим прекрасное место в пустыне, и тогда мы оставим город Антилопа. Это было наше основное предложение, обращенное к ним.

Они усиливали давление, правительственные учреждения все больше и больше подавали на нас в суд, они пытались уничтожить Раджнишпурам, и в результате нашему юридическому департаменту общины приходилось сражаться в суде.

В одном таком разбирательстве они пытались найти двенадцать присяжных, кто не относился бы ко мне и к нашей общине с предрассудками. Они взяли интервью у пятидесяти человек, те клали руку на Библию, но те боялись и говорили: «Мы относимся с предрассудками». Их кандидатуры были отвергнуты, иначе они стали бы присяжными.

Эти люди не подошли, потому что мы настаивали на том, чтобы с них взяли клятву, чтобы у них брали интервью. Было так трудно найти таких людей, что даже сам судья признал: «Ваши судебные иски следует рассматривать за пределами штата Орегона, здесь вы не сможете найти правосудия. Все относятся к вам с предрассудками!»

Против нас выдвинуто столько исков, обвинения совершенно ложные, откровенная ложь. Мы выигрываем все эти судебные разбирательства, потому что они противоречат их собственным законам, против их собственной конституции.

Мы боремся с правительством, с правительственными учреждениями. Но мы следуем их правилам, потому что мы играем в их игру. И мы можем играть в нее лучше, чем они. За четыре года мы доказали им насколько они глупы. Законы составлены ими, правила придуманы ими, но мы находим обходные пути в их собственных законах, в их правилах. Мы будем здесь, и будем бороться до победного конца.

Мы не выступаем против их законов. Но и законы придуманы посредственными политиками, у нас есть намного более разумные люди, чтобы бороться с ними. У нас самая большая в мире юридическая фирма, четыреста экспертов, которые постоянно готовы к большим битвам.

Ваше правительство, правительство штата, федеральное правительство, все делают много противозаконного, делают то, что выступает вразрез с конституцией. Это их конституция, это их законы, но они сами делают то, что идет вразрез с законами и конституцией. Мы выступаем за законы и конституцию, и доказываем этим людям, что они действуют противозаконно. Мы не пытаемся нарушить законы и конституцию, мы пытаемся доказать, что мы законопослушны, а вы сами нарушаете собственные законы. Это ваши законы, они составлены вами, вы составили их настолько глупо, что с вами можно успешно бороться.

Меры безопасности на ранчо растут

Вслед за взрывом бомбы в отеле Раджниш в Португалии, на ранчо увеличивают меры безопасности.

— Мне сказали, что я встречу вооруженных охранников, патрулирующих улицы, но я пока не видел. У вас есть вооруженные охранники?

— Да, есть. Каждый день нам звонят и говорят, что сейчас нахлынет толпа, и начнутся беспорядки, говорят, что сожгут наши дома, сожгут нас самих, и каждый день угрожают, что убьют меня. Мы посылаем отчеты правительству со словами: «Вы должны оградить нас от противозаконных действий этих хулиганов, мы никому не угрожали».

Эти охранники из числа полицейских, это часть подразделения полиции, сформированного на территории штата, они для поддержания порядка.

— В оборонительных целях и...

— Только в оборонительных, потому что за четыре года они не принесли никому никакого вреда.

— Но они — саньясины? Полицейские саньясины?

— Они саньясины. Их обучали в полиции. Саньясины становятся самыми лучшими во всем, во всех областях, они доказали это, они доказали, что справятся с самыми сложными трудностями.

Мы безвредные, мы не хотим никому вредить, но мы не позволим никому навредить нам также, потому что это будет поддержкой насилия.

Всего несколько дней назад один шведский журнал опубликовал большую статью против меня, против общины, он попытался доказать, что у нас существует военная организация, и с времен Адольфа Гитлера мир еще никогда не видел такого. Они сфотографировали саньясинов с ружьями, крупным планом, они наполнили всю статью ружьями, и если вы посмотрите на этот журнал, у вас может создаться ощущение того, что там тысячи солдат маршируют.

Журналист, который приехали к нам из этого шведского журнала, приехал к нам не для того чтобы взять интервью. Я считаю это большой трусостью. Он просто сфотографировал саньясинов с ружьями исподтишка, и сделал это главной темой статьи, после чего увеличил в размере, в два раза на всю страницу, ружья, ружья и маленькие приписки, типа: «Это самое опасное место во всем мире. Раньше или позже это принесет миру большие неприятности!»

Я давал интервью журналистам. Он был среди них, он мог задать вопросы, но он этого не сделал, он не задал ни одного вопроса. Перед тем, как публиковать статью, он мог бы задать хотя бы один вопрос, но он заранее приехал с предрассудками, с готовыми на все ответами, он сделал фотографии и написал статью с ними.

Все, кто читали эту статью, не могли себе даже представить, что вся эта статью лжива от начала и до конца. Она правдива по-своему, потому что эти фотографии настоящие, но то, в каком контексте их показали, вот что вызывает лживый образ о нашей общине. Это предрассудки.

Секретарша Раджниша покидает ранчо. Информация о совершенных ею преступлениях

В сентябре тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Шила и двадцать саньясинов, которые работали с ней вплотную, покидают ранчо. Ма Прем Хасья становится новой секретаршей Раджниша.

Шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Раджниш собирает пресс конференцию в мандире, на которую приглашает мировую прессу и всех желающих саньясинов со всего мира. Раджниш рассказывает о тех преступлениях, которые совершила Шила по отношению к саньясинам и несаньясинам.

Изабель, которая руководила проведением этой пресс-конференции, говорит:

— Раджниш, я сказала, что вы хотите сделать заявление, прежде чем отвечать на вопросы.

Это миг большой радости в моей общине. Я молчал три с половиной года. И люди, которые были у власти все это время, воспользовались ей в корыстных целях. Я не контактировал с саньясинами, и не знал, что они делали. Когда я начал говорить вновь, произошли странные события. Шила очень огорчилась. Она была все это время президентом Раджниш Фаундейшн Интернэшнл и моим личным секретарем. Все в общине обрадовались, когда я начал говорить, кроме Шилы. Это было так странно. Но через несколько дней стало ясно, по какой причине это произошло. Пока я был в уединении и в тишине, она стала популярной. Она стала известной во всем мире благодаря газетам и средствам массовой информации. Она была моим представителем. После того, как я снова начал говорить, ее эго почувствовало себя раненным, она исчезла с телеэкранов, так и должно было быть. Если я начал говорить, посредник больше не нужен, посланец больше не нужен, не нужен больше представитель. Она начала все больше и больше ездить в Австралию, в Индию, в Европу, под любым предлогом она уезжала. В конце концов, когда она вернулась, она написала мне письмо, в котором говорилось: «Не нахожу теперь прежнего возбуждения в движении, но я счастлива в Европе, счастлива в Японии, счастлива в Австралии». Я ответил ей: «Если ты хочешь узнать действительную причину твоего счастья, я могу тебе это показать, я могу приехать к тебе в Европу, в Австралию, в Японию, и тогда ты поймешь. Ты просто привыкла к известности, а это самый худший из наркотиков. Мои саньясины не должны жаждать власти. Они не политики. Они вне политики.

Мир и так уже слишком много страдал от политики. Позвольте, хотя бы, нескольким умным людям обходиться без политики, быть свободными от всей этой грязи, и другой причины нет.

После этого позавчера внезапно Шила и вся ее банда покинули Америку, ничего не объяснив. Это было странно. И когда они уехали, другие саньясины начали сообщать мне совершенно отвратительные вещи, и мне придется вам рассказать все это, потому что мне бы не хотелось, чтобы такое повторилось вновь в этой общине или в какой-либо другой. Как только они улетели в самолете, сразу начали приходить саньясины и рассказывать про них ужасные вещи, которые они делали, пока я молчал, и когда я их слушал, я понял, что они из общины для медитации сделали фашистский концентрационный лагерь.

Во-первых, они попытались убить трех человек, которые были очень близки ко мне: моего врача, моего дантиста и саньясинку, которая ухаживала за мной. Это были три человека, у которых была возможность встретиться со мной кроме самой Шилы. Она не хотела, чтобы кто-либо встречался со мной, по той просто причине, что эти люди могли сообщить мне обо всех преступлениях, которые она совершала. И тогда они решили, что эти трем людям нужно дать медленно действующий яд. Сейчас есть свидетель, который был участником их встречи, на которой они все решили, но она побоялись, что если эти люди убьют моего врача, они могут зайти и дальше. Одна женщина саньясинка рассказала мне, что она была на этой встрече, и ушла посередине, почувствовав отвращение, притворившись больной. Невинные саньясины доверяли им всем. Она сама так испугалась, что шесть месяцев не ела ничего в общине, она заказывала себе еду в городе.

На самом деле, так и случилось. Саньясинка, которая ухаживала за мной, однажды ушла в Рощу Иисуса, где жила Шила со своей бандой. Она выпила чашку чая, и сразу почувствовала слабость. Эта слабость была совершенно неестественной. Она была совершенно здоровой, молодой женщиной, и не могла так просто почувствовать слабость. Врачи не смогли найти никакой причины, по которой ее сердце началось биться с такой скоростью. Три часа сердце вращалось как сумасшедшее. Никакие лекарства не помогали. Но никому даже в голову не пришло, что она выпила чашку чая, и кто-то мог отравить ее.

Это случилось с Девараджем, моим врачом. Через несколько дней он тоже выпил чашку кофе в Роще Иисуса, после чего вернулся оттуда. Он был врачом, он получил самое высокое образование в Англии, он сразу начал подозревать, что его отравили. Он лег в лазарет, и там его снова отравили. И теперь люди говорят, что Шила искала какой-то яд, который если давать маленькими дозами, убивает человека постепенно.

Девараджу дали яд в третий раз в зале для медитации. Он сразу показал окружающим его людям, он снял штаны и показал место, которое его укололи, из ранки лилась кровь. После этого они затянули вызов скорой помощи. Информация об этом пришла только через два дня. Люди из скорой помощи рассказали, что им было велено тянуть насколько возможно, потому что Деварадж отказался идти в лазарет в общине. Им сказали: «Везите его медленно в аэропорт». Пилотам тоже сказали, что не нужно спешить: «Летите насколько можно медленнее!»

Это был яд, который невозможно определить. Он болел, но через какое-то время ему стало лучше, за ним ухаживала Хасья — его жена. Врачи сказали Хасье, что он не болеет, и что им кажется, что его отравили ядом, который невозможно определить.

Они рассказали, что в точности то же самое случилось с прокурором округа Джеферсон год назад, его в точности так же отравили. Никто не знает, возможно те самые люди, которые пытались отравить Девараджа, отравили и прокурора округа Джеферсон, потому что общинные земли наполовину лежат в округе Васко, а наполовину в округе Джеферсон, а значит прокурор мог представлять для них потенциальную угрозу.

Многое другое вылезло наружу. Мы сообщили об этом правительству и полиции, потому что вся эта группа мгновенно исчезла, и они все это планировали многие месяцы. Пришла такая информация что во время предыдущих выборов, которые прошли год назад, Шила вместе с группой саньясинов, шесть или семь человек из ее банды, пытались подложить в полицейские машины какие-то химические вещества в Дейлсе, чтобы те не могли ехать. И им это удалось. Они даже попытались отравить водные источники в Дейлсе, и мне никогда этого не понять. Они в этом не преуспели, но они попытались это сделать.

Это настоящие преступники, они нелюди, они жестокие фашисты. В общине они вносили в черный список всех тех, у кого был независимый ум. А все мое учение направлено на то, чтобы иметь независимый ум. Не верьте ни во что до тех пор, пока сами не убедитесь в этом! Будьте скептиками. Вот чему я учу вас. Но из-за того, что я молчал, они пользовались эти и делали прямо противоположное. Они говорили: «Верьте нам и предайтесь. Это говорит Раджниш». Они сами составляли мои наставления, люди писали мне письма, но эти письма никогда так и не доходили до меня. Они создали здесь небольшое фашистское государство, поэтому многие люди покинули это место просто из-за них, они хотели бы со мной, они продали все свое имущество просто для того, чтобы быть со мной. Со слезами на глазах им пришлось покинуть меня, потому что они не могли смириться с такими вещами, которые творились здесь. Например, они не верили в то, что я мог сказать кому-то: «Иди и отрави этого человека!» Они приехали сюда ради меня, а не ради Шилы.

Я учил всю жизнь, что саньясины не должны заниматься политикой, но за три с половиной года Шила занималась политикой, она была третьесортным политиком. Это было так отвратительно, как они захватили Антилопу. Мы здесь только гости коренных жителей штата Орегона. Мне кажется то не правильно, отнимать у этих бедных людей их жилище. Мне нравятся коренные жители этого штата и жители городка Антилопа, и мы постараемся сделать так, чтобы у них была возможность купить обратно свою собственность, это их город, он принадлежит им. Мы не относимся ни к кому враждебно. На самом деле, мы — часть штата Орегона. И мы не относимся ни к кому с враждебностью. На самом деле мы теперь — часть этого штата. Не важно, что вы жили тут сотни лет, а мы прожили только четыре года. Годы ничего не значат. Теперь эта земля принадлежит нам, это наше небо. И мы сделали все для того, чтобы изменить эту пустыню и превратить ее в оазис. Нам хочется изменить все это место и превратить его в зеленый уголок, чтобы это стал самый лучший туристический центр в Америке.

Нам нужна поддержка коренных жителей этого штата, американцев, всех. Наши руки протянуты к их рукам.

Мы можем понять, человеческая природа такова, что она все время встречает с подозрениями чужаков. Если они относятся к нам с подозрениями, не следует чувствовать из-за этого разочарования. Мы должны просто сделать так, чтобы они поняли наш образ жизни, наше творчество, нашу радость, наше ощущение праздника. Мы просто должны приветствовать их как гостей, когда они к нам приходят, мы все люди. Красная одежда еще ничего не значит. Все мы под одеждой обнажены. Красная одежда, черная или голубая — ничего не значит.

Я собрал здесь средства массовой информации для того, чтобы сообщить вам радостные новости, эта община освободилась от фашистского режима. Адольф Гитлер снова умер. Теперь нам хотелось бы всевозможными средствами стать внутренней частью штата Орегона, и продолжать делать свой вклад, мы ждем вашей дружбы в ответ, вашей любви, вашего гостеприимства. Вы никогда не будете сожалеть о том, что мы пришли сюда. Мы сделаем это место настолько красивым, что Орегона будет гордиться нами. Когда мы пришли сюда четыре года назад, здесь был всего один дом, и сто двадцать шесть миль пустыни. Пятьдесят лет эту землю никто не покупал. Она продавалась пятьдесят лет. Кто купит пустыню? Но когда я услышал, что это пустыня, я сказал: «Это прекрасный вызов. Нужно попытаться сделать из этой пустыни оазис». И мы чрезвычайно преуспели в этом. Но этот успех принадлежит моим саньясинам, а не фашисткой банде. Эти люди трудились двенадцать часов в сутки, четырнадцать часов в сутки. А члены этой банды пытались убить наших саньясинов, они собирались уничтожить весь Дейлс. Из-за того, что меня не было, я ничего не знал, они взяли в свои руки все и делали все, что хотели.

Вы будете удивлены узнать о том, что они оставили далеко позади самого Никсона. Они поставили жучки в каждом месте, в котором, думали, могут собираться их недоброжелатели, они подложили жучки даже в моей спальне, в моей гостиной, а мне они говорили: «мы любим вас Раджниш. Мы никого еще никогда так не любили». Конечно, если вы меня любите, зачем вам ставить в моей спальне жучки, ведь я там один? Наверное, они думали, что во сне я могу что-то пробормотать. Что можно подслушать в спальне? Эти люди могли даже убить меня. Потому что моя тишина была им на руку, мое отсутствие, моя смерть был бы им еще более на руку. Если бы я был мертвым, они могли бы поклоняться моему мертвому телу, они могли сделать красивую мраморную статую, и продолжать всем заправлять, делать все, что хотят.

Я узнал об этом позже, что они приводят людей с улицы на программы. Они собирали людей прямо на улицах, сажали их в автобусы. Я спросил их однажды: «Зачем вы это делаете?» Потому что я не заинтересован в безграмотных нищих с улицы, меня они не очень-то привлекают. Меня больше притягивает интеллигенция. Все мои последователи имеют дипломы университетов, ученые степени. Мне не хочется иметь низкопробную общину.

Но они ответили: «Это только на три месяца, и мы делаем это лишь потому, что мы собрали слишком много денег во время праздника, у нас есть еще два с половиной миллиона долларов, и поэтому мы можем заняться благотворительностью, поделиться с другими, оказать гуманитарную помощь». Это было ложью. Они лгали даже мне, потому что сегодня я спросил, и узнал о том, что у нас долг в пятьдесят пять миллионов. Они потратили почти что три миллиона долларов на то, чтобы создать имидж этого якобы гостеприимства. Нас не интересует слава. Скорее мы должны думать о том, чтобы все познали истину, чтобы никто не жил в иллюзиях, среди сплетен. Нас не интересует слава. На самом деле, нам бы хотелось, чтобы мир забыл о нас, и мы забыли о мире, чтобы жить здесь в тишине, в спокойствии, и заниматься своим делом.

Потом они построили в Антилопе комплекс домов, но никогда мне не сообщали о том, каковы их намерения. Я думал, что они сделали это в целях принятия гостей во время праздников, когда много саньясинов приезжает. Они собирались устроить пресс конференцию совсем недавно. Если бы я молчал, не нужно бы было даже сообщать мне об этом. Они сказали мне что хотят построить комплекс, в котором могут остановиться пятьсот человек, и они потратили почти что два миллиона долларов на то, чтобы построить его, они хотели сделать там центр для ухода за больными СПИДом. Я сказал им: «Это хорошо, что бы чувствуете сострадание к больным СПИДом, но вы также должны думать о ближнем, о жителях Антилопы, потому что их жизням тогда будет угрожать опасность. Так можно жизнь всех жителей Орегона поставить под угрозу, потому что СПИД распространяется не только благодаря сексу. Даже в слезах содержатся вирусы СПИДа. Можно заразиться даже от посуды, не слишком хорошо стерилизованной. Переносчиком может быть даже слюна. И я сказал им: «Это неправильно. Вы не только подвергаете угрозе жизнь жителей штата Орегона, но подвергаете опасности также жизнь саньясинов в общине. Нашим врачам придется постоянно ухаживать за больными. Те же самые врачи и те же самые медсестры потом будут работать в общине». Мне пришлось их остановить. И поэму эта пресс-конференция, которая должна была состояться, не состоялась. Вместо нее состоялась другая пресс-конференция, наша пресс-конференция. Планируемая пресс-конференция в том случае, если бы она состоялась, стала бы проклятием. А наша пресс-конференция стала благословением.

Мне бы хотелось, чтобы средства массовой информации сообщили обо всем этом, и об этом услышали даже в самых отдаленных уголках земного шара, потому что саньясины есть во всем мире, больше миллиона саньясинов. Эти семь заговорщиков сбежали в Европу, они могут навредить другим саньясинам, в других общинах. Они профессиональные лжецы. Поэтому сообщите по всему миру, что группа преступников поехала в Швейцарию. Шила и Пуджа — лидеры этой группы, их нужно избегать больше, чем СПИДа.

Теперь вы можете задавать свои вопросы.

— Когда вы узнали о том, что она покинула общину?

— Я узнал об этом тогда, когда вернулся из поездки.

Я каждый день выезжаю в лес около двух часов, и в горы. Когда я возвратился, я узнал о том, что она покинула общину, причем мне сказали, что она уехала навсегда.

— Если вы знали, что они преступники, почему вы их не остановили?

— Не было точных доказательств. Это были просто слухи. Только после того, как они уехали, саньясины начали говорить, раньше они молчали из-за того, что боялись, что эти люди могут убить их. Они убивали, они сжигали дома, они отравляли людей. Поэтому все боялись говорить. Если кто-то не подчинялся им, они просто посылали этого человека в другую общину, в далекую Европу. И поэтому люди просто молчали. Как только она уехала, произошел как будто взрыв, люди начали приходить с разными фактами, обличающими их.

Сейчас здесь на этой конференции присутствует офицер из ФБР, и есть представители полиции, полиции округа, городская полиция, они берут показания. Я передал дело на рассмотрение правительства, они будут расследовать это дело.

Шила сделала много хорошего, девяносто девять процентов того, что она делала, было хорошим. Это она соединила нашу общину, пяти тысячам саньясинов построили жилье в немалой степени благодаря ее усилиям, причем с центральной вентиляцией, и мне кажется, пока еще нет таких городов. Вы получали самую лучшую еду, и вы должны быть благодаря ей за это. Это благодаря ее усилиям в немалой степени. Ей не хватило только одного процента, и это, кажется, вполне свойственно человеческой природе, особенно таким людям, как Шиле.

У Шилы никогда не было духовным устремлений. Она видела, что у нее нет потенциала, по крайней мере, в этой жизни. У меня сложилось о ней такое впечатление в самый первый день, когда она вошла в мою комнату в тысяча девятьсот семидесятом она была полной материалисткой, но при этом она была крайне практична, прагматична, у нее была сильная воля, и эти качества можно было использовать во благо общины с самых первых дней возникновения общины. Потому что люди с духовными устремлениями очень рассеянные и витают в облаках.

Шила в облаках не витала. Причина, по которой я назначил ее своим секретарем, была как раз в этом, она не интересовалась медитацией, она интересовалась тем, чтобы сделать все дороги, дома, которые нужны были медитирующим. Она хорошо справлялась со своей работой. Но она воспользовалась своим одним процентом негативного, потому что я молчал, и вы не могли общаться со мной.

Она управляла от моего имени пятью тысячами саньясинов, и говорила при этом: «Этого хочет наш возлюбленный мастер!» Теперь я узнал от саньясинов те вещи, которых раньше не знал. Все, что хотелось сделать ей, она делала от моего имени. Например, она сказала вам сделать колодец для электропроводов, и вы сделали его. Вы не имеете никакого отношения к этому преступлению, но этот колодец был сделан для того, чтобы использовать прослушку. Но откуда вам понять это, если вы не электрики и не инженеры, откуда вам было знать, что эти провода не электрические, а прослушивающие кабели? Вы видели провода, вы выкопали колодец, но вы были невинными.

Только эта группа из двадцати саньясинов, которые покинули нас вместе с ней, понимали что происходит. Они установили всю систему прослушки. Сделали они это просто потому, что боялись, что кто-то посягнет на их власть, они все время боялись этого.

Из страха она пыталась убрать всех тех, кто мог восстать, кто сомневался, потому что они жили со мной дольше Шилы, они знали мою идеологию. Они не могли поверить в то, что я создаю религию, и она была высшей жрицей этой религии. Она их просто выбросила, она преследовала их так, что им пришлось самим уйти.

Она выбрала группу из двадцати саньясинов, которые были новыми, они не знали меня раньше, они не знали моей идеологии, моего подхода, того, с каким уважением я отношусь к каждому человеку. Они были просто легковерными. Из-за того, что Шила сделала их начальниками, они естественно были счастливы. Они не ожидали этого, они только что пришли и сразу получили власть. Она вынудила их совершать преступления, всех. Это была просто стратегия. Если все они будут совершать преступления, никто не решится открыть рот, потому что ему тогда придется плохо.

Она попыталась уничтожить трех саньясинов, которые были мне близки, по той простой причине, что она боялась этих трех человек, потому что у них была возможность приблизиться ко мне без ее разрешения. Это был мой врач, мой дантист и саньясинка, которая ухаживала за мной. Они жили со мной в одном доме, но они ни о чем не знали, пока она не начал отравлять их.

Нужно понять одно на будущее. В настоящий миг человек может быть полон любви, а в следующее мгновение он может убить кого-то, такова природа человека.

Вы не можете понять, что произойдет в следующее мгновение. Это одна из привилегий человека, будущее туманно, у человека есть свобода передвижения. Грешник может стать святым, а святой может стать грешником.

Я не мог даже представить себе, что Шила, которая раньше никогда не делала ничего подобного, превратится в преступницу. Но не только она одна в ответе за это. Политики заставили ее, жители Орегона, их враждебность по отношению к ней. В ее подсознании развился инстинкт, ей захотелось воспользоваться своей властью. Она была не одна. Враждебность местных жителей, постоянная угроза со стороны этих людей, они угрожали убить ее, они хотели убить меня, они собирались приехать и сравнять бульдозерами общину с лицом земли, и тогда постепенно она начала действовать как они. Это вполне можно чисто по человечески понять.

— Если вы просветленный, почему так долго Шила со своей бандой смогли творить свои делишки в вашей общине?

— Просветление не имеет к этому никакого отношения. Здесь нет никакого противоречия. Быть просветленным, значит просто знать себя. Это не значит знать каждого. Это не значит знать будущее, знать что будет завтра. Это просто полностью пробудить сознание, двадцать четыре часа сознание просветленного пробуждено. Просветленный знает свой внутренний свет, я знаю вечность, свое бессмертие. Это не имеет к этим событиям никакого отношения. На самом деле, если бы я не был просветленным, у Шилы могло бы не быть возможности сделать все это, потому что тогда я был бы хитрым, я был бы политиком, и был бы также полон подозрениями, как все остальные.

Мое просветление делает меня любящим без условий. Это возвращает мне детство, мою невинность. Я все еще верю и люблю тех людей, которые меня обманывают. Это их трудности, что они обманывают, это не меняет моего отношения к ним. Если они смогут изменить мое отношение, они станут моими хозяевами.

Но никто не может изменить мое отношение. Если я люблю вас, даже если вы убьете меня, я все равно буду продолжать любить вас. Мне все равно, что вы пытались убить меня. Вы можете убить меня, но вы не сможете убить мою любовь.

На самом деле Шила умудрилась все то провернуть еще и потому, что мой дом был за пределами города. Она устроила все так, что община и мой дом были на большом расстоянии друг от друга. Мой врач... Она нашла хорошие предлоги и объяснения, она сказала, что моему врачу не нужно будет ходить в больницу, он будет проверять меня, смотреть за мной, если же он будет ходить в больницу в общине, он может принести мне инфекцию, и поэтому ему лучше не ходить. Он должен оставаться в моем доме, и заниматься редакторской деятельностью. И моему дантисту тоже не нужно покидать моего дома, и тоже заниматься редакторской деятельностью в свободное время. И моей няне тоже не нужно уходить из моего дома, потому что с раннего утра, с шести часов утра до позднего вечера, до одиннадцати часов, ей приходиться ухаживать за мной.

Они все устроили таким образом, что эти люди не контактировали с общиной, причем все те люди из этой шайки бандитов, которые совершали множество преступлений, специально говорили всем саньясинам: чтобы ни происходило в общине, не нужно рассказывать этого тем, кто близко соприкасается со мной, ничего не говорить, потому что Раджниш нуждается, дескать, в тишине и уединении, и поэтому никто не должен ходить к нему, и никто не должен выходить из его дома. Шила все это придумала прекрасным образом. У нее были хорошие предлоги.

Саньясины постепенно узнавали все это, по телефону, они общались друг с другом, но их телефоны прослушивались, и велись записи, все комнаты прослушивались. Теперь технические средства позволяют это делать.

Постепенно я узнал о том, что эта маленькая группа бандитов уничтожила все маленькие центры в Европе. Они уничтожили сотни маленьких центров в Европе и заставили саньясинов переехать в шесть больших Европейских центра, чтобы их можно было контролировать централизованным образом.

Они полностью уничтожили английскую общину, это была процветающая община. Там было четыреста саньясинов, и почти что двести саньясинов периодически приезжали на праздники. Это было прекрасное место. Они искали большее место, потому что в той общине не помещалось более четырехсот саньясинов.

Но эта шайка просто перевела всех этих саньясинов из английской общины в различные европейские общины. Они собрали всех детей отовсюду, и попытались поместить их в Голландскую общину отдельно, чтобы контролировать детей.

Их идея заключалась в том, чтобы сделать все централизованным, особенно финансы, они сделали центр в Германии в Кологне, чтобы оттуда контролировать все центры в Европе.

Эти люди делали в точности то же самое, что делают все религии. Они уничтожили индивидуальность, уничтожили свободу, уничтожили радость творчества.

И мне пришлось прервать молчание, потому что я начал узнавать обо всем этом от своих саньясинов, эти саньясины обратились ко мне через моего врача, моего дантиста и через мою няню, Шила совместно со своей шайкой попыталась отравить вех троих.

От этих трех человек я узнал о том, что происходит: «Ваша община стала почти концентрационным лагерем. Всех умных выбрасывают из нее, давят разными способами, насилуют, унижают. Проректор университета покинул общину, ректор университета покинул общину, несколько прекрасных терапевтов покинули общину, несколько человек, которые были со мной практически целое десятилетие, которые меня так любили, им пришлось покинуть общину, со слезами на глазах, потому что Шила не хотела, чтобы в общине были те, кто против нее.

И в тот миг, когда я узнал о происходящем, я сказал, что с завтрашнего дня начну говорить.

— Какие меры вы предпримете, чтобы такой фашистский режим снова не случился в вашей общине?

— По крайней мере, пока я жив, этого вновь не случится. Потому что я не собираюсь больше молчать, и этого больше не повторится, я делаю все возможное, чтобы этого не случилось даже тогда, когда я буду отсутствовать. Например, власть не будет сосредоточена в одних руках. А в данной ситуации вся власть принадлежала Шиле.

Теперь она будет разделена между десятью саньясинами, они будут избираться своими общинами.

Второе, я сделаю так, что никто не будет находиться у власти долго. Самое большее один год, от шести месяцев до одного года, после чего их нужно будет менять. Никто не будет думать, что теперь будет властвовать вечно.

Децентрализация и избирательность, у многих будет возможность показать, на что они способны, показать свой потенциал общине, свои возможности, и никто не привыкнет к власти и не будет считать ее своей.

Я выбрал Према Хасью президентом из-за ее творческого ума. Она вместе со своим мужем, создала одну из самых красивых картин: Бог Отец, она близка мне, потому что она хотела снять фильм про меня, про саньясинов и про всю мою жизнь. Она работала над этим, вот для чего она приехала в общину. Я увидел, насколько она разумна, насколько она полна творчества, насколько у нее любящее сердце, и в ней нет жажды власти.

Еще несколько женщин саньясинок займут посты. Президент общины пока Анурадха, она была со мной практически десять лет, и выполняла всевозможную работу, она родилась в одной из самых богатых семей в Англии, и деньги не могут стать для нее такими важными, она не помешана на деньгах. Она готова к любому служению. Она была подругой Шилы, но Шиле не удалось сделать из нее члена своей шайки по той простой причине, что ее любовь ко мне и к общине переселила, она не могла делать ничего, что шло бы вразрез с моей идеологией, и поэтому я оставил ее у руля власти.

Всего лишь одна женщина не способна уничтожить моего уважения к женщинам. Я буду давать шансы снова и снова разным саньясинкам управлять общиной по той простой причине, что тысячи лет женщинам никто такого шанса не давал.

И поэтому если им дать этот шанс, это можно сравнить с голодным человеком, который голодал сотни лет, и которому дали поесть, он обязательно наестся до отвала, и ему станет плохо после этого. Именно это случилось с Шилой. Она никогда раньше не видела столько денег, она никогда не видела столько власти, от моего имени она управляла тысячами саньясинов, они могли умереть ради нее и сделать все, что угодно. А раньше она была обычной официанткой в ресторане, и ее умонастроение не изменилось.

Восемнадцатого сентября во время пресс-конференции Раджниш рассказал о том, что Шила сбежала из общины из-за обвинительного акта, выдвинутого против нее большим жюри.

На самом деле, мне только что сообщили, что до того, как я вернулся к вам, она получила какую-то информацию от своего друга, который был вхож в круги Верховного Суда США, он был знаком с главным судьей в Орегоне, ей сообщили о том, что большое жюри скоро выдвинет ей обвинения. По этой причине она внезапно упаковала свои чемоданы и сбежала, и все те двадцать саньясинов, которые сбежали вместе с ней, участвовали во всех этих преступлениях. Она знала о том, что против нее будут выдвинуты обвинения.

Я хочу ей сказать, что нужно по-другому смотреть в глаза реальности. Ей нужно вернуться и дать показания большому жюри, и если ты совершил преступления, нужно признать это. Не нужно прятаться. И тогда к вам будут относиться с уважением вся община.

— Были ли проведены расследования по всем этим преступлениям?

— Да. ФБР и полиция штата, и другие учреждения: полиция округа прислали своих представителей, и саньясины приходили и давали показания против этой шайки.

— Вы участвовали в этом?

— Да, участвовал, я полностью против преступности, и я за соблюдение законов.

— Планируете ли вы сами поговорить в ФБР, и дать показания против Шилы?

— Если они спросят меня. Посмотрим, если они захотят взят мои показания, я буду счастлив их дать. Мне все равно, давать показания ФБР или журналистам.

— Вы говорите, что тюрьма — это университет для преступников. Если вы дадите показания против Шилы и ее банды, и эти показания окажутся верными, их могут посадить в тюрьму?

— Мы будем бороться за них, если они вернутся обратно, конечно, мы не будем поддерживать их преступления, мы признаем все сделанное ими неверным, но мы будем бороться за них в суде, потому что все сделанное ими подтверждает, что они просто умалишенные, и их нужно поместить в психушку. Или вы можете отдать их обратно к нам на перевоспитание, мы можем лечить их в своем университете. Если вам кажется, что было бы лучше послать их в другую психбольницу, вы можете это сделать.

Но мне кажется, сажать их в тюрьму — это просто вандализм. Так что мы будем судиться за них с Верховным Судом.

— Другими словами вы дадите против них показания, но вместе с тем...

— Да, так и есть, такова ситуация. Я даю против них показания, но вместе с тем я пытаюсь спасти их от тюрьмы, спасти их человечность, их достоинство, их будущее, если они вернутся домой. Если же они не вернутся, мы ничего сделать не сможем.

Они не должны были сбегать. Они должны были просто сказать мне обо всем: «Вот что мы наделали!» И тогда мы бы заставили их сознаться в суде открыто, и тогда мы бы боролись за них. Не следует понимать меня так, что они не виновны, они признают себя виновными, и мы признаем их виновными. Но мы считаем, что виновных нужно не наказывать, а лечить. Это был бы беспрецедентный случай, и мог бы открыть новые двери для всех преступников в будущем.

Я слышал, что многие люди очень сильно пострадали от Шилы и ее шайки, конечно, они негодовали, они не покинули общину и восстали против Шилы и ее шайки, подумайте над этим.

Шила вместе со своей шайкой ненавидела этих восставших, им негде было найти кров, преступники понимали, что они не в той команде, но те, кого обижали, были такими же невинными, как и вы. Они думали: «Мастер так хочет».

Но они восстали. Даже секретарь Шилы восстала против нее, а это требовало настоящего мужества. Она оказалась настоящей драгоценностью. Шила очень сильно боялась, потому что та все знала, она была секретарем Шилы, и бумаги проходили через нее. Она знала все, что они делали. Шила хотела забрать ее с собой. Она даже пыталась отравить беднягу. Шила думала, что если не может заставить ее поехать с ней, лучше ее убить. Убивать стало для этой шайки простым делом.

Но Гита осталась с нами, она нам сильно помогла. Она с нами, и большая часть информации, которой мы сейчас обладаем, была передана именно Гитой, она знала всех, кто мог обладать какой-то информацией по этому делу. И если вы будете злиться на Гиту из-за того, что она была с Шилой, это не будет правильным. Это не будет проявлением любви, и сердечности. Но просто покажет глупую реакцию.

Хасья спросила меня: «Должны ли мы теперь сместить всех этих саньясинов, которые были вместе с Шилой?» Она говорила о Гите, Падме, Аве и других.

Я сказал: «Нет. Они восстали против Шилы. Их нужно наградить, а не наказывать. Они нам крепко помогут, потому что дело разрастается все больше и больше, становится больше Уотергейта, даже Никсон не мог себе этого представить.

Не гневайтесь, мне прекрасно понятно ваше настроение. Когда вы видите одни и те же лица на тех же местах, вы гневаетесь. Но вы должны понять немного больше. Мне хочется, чтобы они продолжали оставаться на своих местах, потому что, занимая те же самые посты, они могут вам помочь.

Ава вернулась из Сиэтла. Она ездила туда с группой, потому что она тоже боялась.

Она была занята преступной деятельностью: она участвовала в поджоге офиса в округе Васко, в отравлении, в программах оболванивания людей с улицы, чтобы в день выборов они голосовали за тех, за кого им скажут.

Они не покупали наркотики в Америке, потому что им было нужно много. Для того, чтобы купить их в Америке, им бы пришлось ублажать фармацевтов, объяснять правительству, по какой причине им нужно столько наркотических веществ. Но им нужны были наркотики для того, чтобы оболванивать людей, чтобы двадцать один день они находились полностью под опьянением. И поэтому они покупали наркотические вещества в других странах.

Один человек даже умер от передозировки. Они просто выбросили его из ранчо Раджниша. Его тело нашли, но полиция не могла понять, кто это. Он был уличным бродягой. Никто не знал, откуда он приехал. Никто не знал, как он умер.

Ава знала обо всем этом. Она знала, что мои приближенные были отравлены: мой врач и моя няня. Она поехала с группой, потому что боялась, что останется одна, и ее тоже отравят. Но она была очень человечной, и из Сиэтла вернулась обратно. Она сказала: «Я хочу во всем признаться, и я останусь в общине. Саньясины любят меня. И я люблю их. Все, что мы сделали, обернется против нас!»

Сегодня она давала показания ФБР. Ее доказательств достаточно для того, чтобы признать их вину, потому что она была одним из членов банды Шилы. Все, что она сказала, подтвердили также сотни саньясинов.

Теперь все зависит от правительства, они должны позаботиться о том. Чтобы поймать всех этих людей.

Рона привела двух саньясинов в комитет по землеустройству. Они сожгли здание комитета, и она повела их обратно. Поэтому никто не может быть лучшим свидетелем, чем она. Она присутствовала на всех их встречах, на которых Шанти Бадре поручили отравить моего врача, и когда Шанти Бадра подсыпала яд, Ава была в комнате с Шилой, когда к ним ворвалась Шанти Бадра со словами: «Я сделала это, я сделала это!»

Она не могла понять, что она сделала. Только позже она поняла, что вчера вечером говорилось о том, чтобы отравить врача Девараджа, и Шанти Бадра исполнила этот план.

Дополнительная информация о преступлениях Шилы

Мы получили дальнейшую информацию о преступлениях, совершенных Шилой.

— Вы говорите, как эта шайка отравила или пыталась отравить других людей. Судья округа Васко заболел после того, как посетил вашу общину.

— Да, я услышал об этом сегодня, ему показалось, что его отравили именно здесь. Это возможно. Эта самая шайка могла это сделать.

— В прошлом году в Далласе была эпидемия сальмонеллы. Вы верите в то, что саньясины имеют к этому какое-то отношение?

— Да.

— У вас есть свидетельства этого?

— Свидетельства должна найти полиция, но у моих саньясинов есть много информации насчет этого.

Вчера вечером мы внезапно обнаружили пятьсот красивых рыбешек, которые умерли в пруду Патанджали. Это означает, что перед тем, как покинуть это место эта шайка вылила отраву в пруд Патанджали. К счастью мы не брали в последнее время воду из этого пруда для питья. Мы использовали ее только для полива, иначе многие из вас заразились бы, как эти мертвые рыбы.

Сегодня ко мне приехала мать...

Это самое отвратительное, что только может быть. Шила сделал много отвратительного. Лакшми пришлось делать операцию, в результате которой ей удалили яичники, и некоторые другие части желудка. Она была больна несколько дней, ее госпитализировали, и потом ей стало лучше. Она вернулась обратно к себе домой, и чувствовала себя очень хорошо, она поправлялась.

Вчера когда Шила уехала, за час до этого Пратикша, сестра Шилы, пришла к ней со стаканом сока, а все время, пока Лакшми была здесь, Пратикша ни разу не приходила повидать ее. Лакшми выпила сок, и сразу ей стало очень плохо. Сейчас она на грани смерти.

Зачем им отравлять ее? Они, должно быть, подумали, что опасно оставлять ее в живых, после того, как они вернулись из Индии, они совершили много преступлений. Они подумали, что теперь они уже не вернутся больше, так что можно делать все, что угодно. После того, как их не будет уже в Америке, правительству и бюрократам нужно много времени для того, чтобы все раскопать, а Лакшми знает все, и она может быть опасна, лучше прикончить ее.

Мне кажется, убивать — стало для них обычным делом. Проще сделать, чем ломать голову, но осторожно.

Когда Шила покинула общину, мы обнаружили книги по ядам, и полиция взяла уже показания. Для чего Шиле были такие книги? Там было написано, как убивать людей, как делать бомбы. Они нашли химические вещества, которые необходимы для изготовления бомб. В книгах по ядам описывались всевозможные яды, и только один яд там был подчеркнут, тот, о котором мне рассказывал Деварадж, который невозможно определить. Там было написано, что этот яд не убивает человека, а постоянно ослабляет его.

Если его давать шесть месяцев, человек умрет естественной смертью. А вас невозможно поймать, потому что этот яд неопределим. Человек при этом умрет не сразу, не внезапно, и никто даже не заподозрит, он будет просто слабеть, и однажды просто умрет. Его нужно просто давать с определенной периодичностью. Его можно подкладывать в пищу, в чае, в кофе, делать укол, и давать с водой.

Хасья, новый президент и мой секретарь, в комнате Шилы нашла подземную комнату, о которой никто не знал, из которой был подземный ход. Дом окружен со всех сторон забором, а туннель ведет за предел этого забора. И даже если бы полиция окружила дом, она смогла бы скрыться от них, и добраться до аэропорта. Там мог ждать самолет, готовый к вылету, и она могла сразу вылететь.

Если совершать столько преступлений, любой человек может стать параноиком. Если убивать людей, если их отравлять...

Двоих людей Шила поместила в зону для больных СПИДом по той простой причине, что они не хотели выполнять ее требования. Это было наказанием для них, лучшего наказания найти нельзя. Их кровь перемешали с кровью больных СПИДом, или просто изменили результаты проверки, и поэтому проверка дала положительные результаты. После того, как она уехала, их кровь еще раз проверили, и выяснилось, что у них нет СПИДа.

Вы видите, насколько преступен ее ум? Посадить двух саньясинов в зону с больными, там находилось восемь других больных, это было так опасно для них, они могли заразиться. Они не могли ничего сказать, потому что проверку делали за пределами общины, но кровь, которая отсылалась на проверку, была, скорее всего, взята у действительно больных СПИДом.

Пуджа была помощницей Шилы в преступлениях, именно она хранила вирус СПИДа. Я не вижу в этом никакого смысла. Но, скорее всего, смысл был в том, что каждого неугодного они собирались при помощи этого вируса сажать в зону для больных. Это все равно что убить человека.

— Около шести месяцев назад был пожар, в комитете по землеустройству в Далласе. Не знаете ли вы, виновна ли Шила в ее банда в этом?

— Спасибо, что напомнили мне, потому что именно эта шайка была вовлечена в это.

Она попросила одного из наших пилотов: «Положи эти бомбы в самолет и направь самолет на здание комитета по землеустройству в Васко. Перед тем, как самолет врежется в здание, спрыгни сам с парашютом».

Он ответил: «Но столько бомб, взрыв будет такой мощный, что он уничтожит не только здание комитета по землеустройству, но уничтожит полгорода. Огонь будет неконтролируемый, я не буду делать этого!»

И его сразу отослали в Германию, под тем предлогом, что он им там срочно понадобился. Они боялись гласности. Он не был из числа особо приближенных.

Эти двадцать человек, среди них не было пилота. И в этом было несчастье. Им пришлось попросить пилота, который не был членом банды. Он отказался. Он сказал: «Раджниш не может говорить таких вещей. Он не способен даже убить муравья. Что уж говорить об уничтожении целого здания... Я не могу в это поверить, чтобы Раджниш мог сказать такое!»

Шила сказала пилоту: «Так сказал Раджниш».

Но пилот ответил: «Я не верю тебе. Я знаю Раджниша больше тебя».

И его мгновенно отослали. Ему не разрешили больше оставаться в общине даже несколько минут, и он не смог рассказать об этом никому, чтобы эти сведения достигли меня. Его послали в Германию, в такое место, где не было аэропорта, не было самолета, и он удивлялся, какая срочная необходимость в нем могла возникнуть.

Это было просто наказание.

Шесть месяцев он пробыл там. Он просил несколько раз вернуться. Но ему отказали.

И как только Шила покинула общину, он сразу позвонил. Я спросил у него: «В чем дело. Почему ты уехал в Германию?» И он мне все рассказал.

Теперь он дает показания. Он дал показания ФБР. Теперь он будет давать показания в суде.

Вы будете удивлены и шокированы узнать о том, что даже моя комната, моя гостиная и спальня, прослушивались. Он говорили, что любят меня, что готовы умереть ради меня, но для чего тогда прослушивать мою комнату? Вивек подозревала это, потому что ее комната также прослушивалась. Также прослушивалась комната Хасьи, и все телефоны. Саньясины не говорят с политиками по телефону, говорят с друзьями, с возлюбленными.

Я подозревал это. Я спросил у нее об этом как-то. Шила ответила: «Нет. Мы прослушиваем и записываем телефонные разговоры только тех, кто может оказаться правительственным шпионом».

Я спросил: «За четыре года сколько информации вы собрали? Покажите мне!»

Они не нашли ни единого свидетельства. И тогда я сказал: «К чему тогда это? За четыре года ни одного свидетельства?»

Это был просто предлог, чтобы прослушивать разговоры саньясинов. Это отвратительно, это ниже человека, это не демократично, это преступление, это вмешательство в личную жизнь человека.

Я не знал, что они прослушивают даже мою комнату. Вам будет трудно поверить в это, но вчера мы открыли и отсоединили прослушивающее устройство.

Она все время настаивала на том, чтобы в моей комнате был звонок, чтобы подать сигнал охранникам если что.

Я сказал Шиле: «Но что может случиться внутри? Снаружи охранники. Если что-то случится со мной, несчастье придет извне. У них должен быть звонок, чтобы сообщить мне об этом, а не у меня. Я живу в единении. Никто не может меня даже увидеть снаружи, и я не могу никого увидеть за пределами моей комнаты. Звонок совершенно не нужен!»

Она настаивала на том, что он может понадобиться в случае чего. Я сказал ей: «Хорошо, если ты так настаиваешь, он мне не навредит». Но смысл был в том, об этом мы узнали вчера, после того, как убрал этот звонок, что там был микрофон. Это было подслушивающее устройство.

Я встречался иногда с кем-то. Она не хотела, чтобы я с кем-либо встречался. Но я сказал ей: «Это невозможно. Я хочу кому-то кое-что передать, какие-то наставления. Мне кажется, ты не сможешь это сделать. И поэтому этого человека нужно позвать».

По этой причине она прослушивала мою комнату. Она хотела знать, что я буду говорить тем людям, которых звал к себе.

Она создала практически фашистское государство. Это было отвратительно. Это было преступлением. И вся банда сбежала. Шила и члены ее банды сбежали, и вскоре все это было обнаружено.

Но мы не оставим это так. Эти люди будут уничтожать другие общины, других саньясинов. Я собираюсь сообщить правительству, сообщить Интерполу, сообщить всем коммунистам, всем средствам массовой информации. К этим людям нужно относиться, как к преступникам.

Что навело меня на мысли о том, что меня прослушивают, то, что я иногда разговаривал о чем-то с Девараджем, а когда на следующий день ко мне приходила Шила, это вылезало наружу.

Она была действительно глупа в этом смысле. Она говорила: «Мне ночью приснился сон, что вы разговаривали с Девараджем, и между вами состоялась такая беседа, причем не только мне приснилось, но Видье приснилось то же самое, Савите приснилось то же самое».

Я ответил Шиле: «Ты вообще ничего не знаешь о снах. Три человека никогда раньше еще не видели один и тот же сон. Ты просто невежественна. Ты ничего не знаешь о снах. Достаточно было бы, если бы ты одна увидела этот сон. Не нужно еще двух свидетелей. Это выглядит уже подозрительным.

Неужели ты думаешь, я поверю в то, что вы все три обладает сверхчувствительностью, сверспособностями, вам придется это доказать! Я открою книгу, ты сидишь там, просто скажи мне, какую страницу я открыл, это докажет все, есть ли у тебя способность интуитивного восприятия. Я могу отметить страницу и положить на стол, вы все увидите ночью сон, а завтра скажите мне, какую страницу я пометил. Если вы этого не сделаете, я пойму, что комната прослушивается. Так что скажите мне точно какую страницу я отметил. Вам будет это легко сделать!»

Она отрицала это: «Как мы можем прослушивать вас?» Она начала плакать и...

Я сказал: «Твои слезы и все подобное не помогут тебе. Просто скажи мне, прослушивается моя комната или нет? Я могу простить тебя, но ты должна мне сказать правду».

Тогда я видел ее в последний раз. Она начала избегать меня.

Община не знала об этом. Они все делали сообща, эти двадцать человек. Один из них был врач, другой был электронщиком, другой финансистом. Они все крутили между собой.

Например, когда саньясинам сказали вырыть траншеи для прослушивающих проводов, саньясины не имели никакого понятия о том, что внутри телефонных кабелей есть также провода для прослушивания, и что будут прослушиваться сотни домов.

Сто сорок пять комнат отеля прослушивались также. Даже моя комната прослушивалась, многие дома прослушивались, как только им казалось, что есть свободомыслящий человек, они начинали его прослушивать.

Саньясины, которые трудились над этим, не имели ни малейшего понятия о том, для чего это все нужно, и знали об этом только те двое саньясинов — члены банды, которые ими руководили. Община оставалась в неведении относительно происходящего.

Они прослушивали и делали записи всех телефонных переговоров. У них был сложный механизм, который мог записывать все телефонные разговоры одновременно. Даже люди из ФБР были просто потрясены. Они никогда раньше не видели такого сложного механизма. И после того, как они обнаружили прослушку, они сказали, что эти люди во многом превзошли Никсона.

За прослушивание одного телефонного разговора есть статья на пять лет тюрьмы, а они прослушали столько разговоров, что им светит тысяча лет, и даже этого мало. Это говорят эксперты из ФБР. Я просто их цитирую.

Но саньясины обо всем этом не знали. Они видели провода, но они не знали о том, что эти провода для прослушки. Они думали, что это телефонные кабели или электрические кабели.

— Удивительно ли, что она хотела сместить вас?

— Кажется да, она хотела убить меня, или отравить постепенно, и чтобы я был болен и не мог выходить к саньясинам. Она хотела этого...

Она пыталась выставить охранников на крышу моего дома. Предлог был таким: они должны охранять меня, но истинная причина была другой. После того, как она покинула общину, некоторые охранники пришли ко мне со слезами на глазах, им было велено обращать внимание на всех, кто приходит ко мне в дом и на всех, кто в нем живет. Сейчас я узнал о том, что охранникам было также сказано — не контактировать с теми, кто живет со мной, даже не улыбаться им, не смотреть на них, не обращать на них никакого внимания.

Одна девушка любила одного охранника. Но этому охраннику сказали: «Прекрати все свои отношения с ней, потому что может случиться так, что однажды тебе придется просто стрелять в нее и ее семью».

Они были готовы убить не только меня, но были готовы убить всех тех, кто был близок мне, моих нянек, которые стирали мне белье, моих врачей, моих башмачников, моего дантиста, моих поваров, уборщиков, всех кто жил со мной в доме, они всех хотели убить.

Шила настаивала, чтобы они запирали мою комнату снаружи, а ключ отдавали ей. Но я сказал: «К чему это?» Она сказала мне, что это на всякий случай, в любое время, если мне понадобится, и если охранники позвонят ей, она могла бы мгновенно прийти.

Я сказал ей: «Тебе нужно минимум пятнадцать минут, чтобы добраться до моего дома из своего. Охранники могут носить ключ с собой, это будет лучше, и если я позвоню, они сразу откроют, раньше тебя. Но она настаивала, и тогда я сказал ей: «Хорошо, хотя я не боюсь смерти, и ничего не боюсь, можешь хранить этот ключ у себя. Если тебе это доставляет такое удовольствие, если ты чувствуешь, что это целесообразно в целях безопасности, можешь носить этот ключ с собой!»

Но всем тем, кто жил в моем доме, моей няня, эта идея не понравилась, и она повесила другой замок внутри дома.

Она сказала: «У вас только одна ванная, иногда не все в порядке с канализацией, лучше, чтобы у вас была возможность ходить и в другую ванную, чтобы ваша ежедневная жизнь не нарушалась».

Я сказал ей: «Вы может сделать для меня другую ванную комнату?»

И она сделала другу ванную комнату, и теперь мы обнаружили, что она пуленепробиваемая. Но почему? Почему ванную комнату понадобилось делать пуленепробиваемой? Почему? И в ней есть дверь снаружи дома, чтобы через нее входил уборщик, но у нее был другой ключ от этой двери. Через эту дверь мог войти любой и застрелить меня, когда я лежал в кровати, и сбежать, даже не войдя в дом, и вам даже не удалось бы убить этого человека, который пристрелил меня, потому что ванная пуленепробиваемая, и пули не могли бы проникнуть в ванную. Она или кто-либо из ее окружения могли просто пристрелить меня, и войти в ванную комнату, вот и все. А из ванной она могла бы выйти из моего дома, и никто даже не знал бы об этом.

Охранники пришли ко мне со слезами на глазах: «Мы видели каждый день. Джулиан постоянно приходила для того, чтобы сменить кассету». Магнитофон был в ванной комнате охранников. Они сказала: «Мы держали рот на замке, потому что Шила убедила нас, что это для безопасности мастера. Если кто-то войдет в комнату, а Раджниш будет сидеть с закрытыми глазами, если что-то случится в комнате, вы мгновенно узнаете об этом».

Они каждый день отравляли мое молоко. И только теперь бедные саньясины, которые смотрят за коровами, начали говорить: «Каждый вечер Пуджа приходила и примешивала что-то в молоко, я не знал, что это яд, я думал, что это какие-то пищевые добавки, для здоровья». Это было для моего здоровья, точно!

Вчера вечером одна из врачей саньясинок, рассказала нам, что Шила отравила ее в своем доме. Тогда они только проводили эксперименты, должно быть, отрава была такая, что только язык отнялся. Она не могла говорить двадцать четыре часа.

Они экспериментировали, чтобы сделать это со мной позже.

Если бы они смогли меня отравить, чтобы я не мог говорить больше, это было бы так здорово для них!

Шила украла сорок три миллиона долларов, кстати, которые были перечислены сюда на наш счет.

Когда я молчал, она распоряжалась всеми финансами. Все деньги, которые приходили к нам из Европейских общин, особенно из немецкой общины, постепенно переходили на ее имя в швейцарские банки.

Мы потратил двести миллионов долларов на то, чтобы сделать из этой пустыни оазис, и нужно было еще больше денег, потому что пустыня была большой. Для того, чтобы сделать зеленым этот участок земли в сто двадцать шесть квадрантных миль, нужно было очень много денег, и мы собирали их.

Она крала не отсюда, но из немецкой общины. Деньги, которые должны были прийти сюда, так сюда и не дошли. Поэтому здесь в книгах учета все было в порядке. Она накопила сорок три миллиона в швейцарском банке. Вчера рассказала об этом ее помощница по финансам, она сказала: «Да, у нас есть банковский счет. Мы его используем для вас».

Все было для меня: яд, чтобы защищать меня, убивали людей, чтобы защитить меня, сжигали здания, чтобы защитить меня, пытались убить моего собственного врача, чтобы защитить меня. И это они сделали тоже для меня: «Мы перевели деньги на счет в Швейцарские банки для вас! На тот случай, если вам придется покинуть Америку!»

Я сказал ей: «Я не собираюсь покидать Америку. Вы, не спросясь моего позволения, имели смелость перевести деньги на другие счета для меня? Но на чьи счета они записаны?»

На имена Шилы и Савиты. Савита была второй.

Я спросил: «Какой банк и какой номер счета? И сколько денег вы положили туда?»

Она ответила: «Я не помню».

Никто не забыл, сорок три миллиона долларов.

Потом она сказала: «Завтра утром я принесу все бланки». Она обещала президенту Према Хасье что принесет все детальные счета, потому что деньги эти принадлежали общине, но на следующий день она сбежала, не передав мне никакой информации. Мы не знаем, в каком банке они лежат, и не знаем номеров счетов.

Все что мы знаем об этих счетах, мы узнали от старой секретарши Шилы, которая умирает от рака в Калифорнии. Так всегда происходит, когда человек умирает, ему хочется покаяться во всех своих грехах. Она написала письмо, в котором сообщила нам, что у Шилы есть сорок три миллиона долларов, и что она попытается приехать сюда перед смертью и передать нам подробную информацию об этих счетах. Она вспомнит в какой банк положила Шила деньги, какой номер счета и сколько точно денег.

Там может быть даже больше денег, потому что она не была секретаршей Шилы долго. В то время, когда она была с Шилой, у той было сорок три миллиона долларов, а теперь эта сумма, наверное, удвоилась.

Мы сообщили об этом и после того, как она приедет, она сможет дать показания в полиции. Пусть они работают над этим. Мы не хотим действовать от имени закона. Они должны искать и расследовать.

Шила и раньше уже проделывала такое. Пока я был в Индии, она стянула триста тысяч долларов через своего брата Бипина, причем она все сделала таким образом, что во всем виноватым оказался именно он. Бипин был в Америке тогда, и мы ничего не смогли сделать. Это так странно, пока она была... Он никогда не был здесь, но в тот день, когда она уехала, он появился здесь. Перед тем, как она уехала, он пробыл здесь два дня, наверное, готовил все для побега. На самом деле, когда мы покупали эту землю, в этом был замешан Бипин. Владелец этого участка земли был другом Бипина. Никто не покупал землю. Самую большую сумму за нее предлагала три с половиной миллиона долларов. А Бипин через Шилу купил ее за семь миллионов долларов. И теперь мне кажется, два миллиона из семи они оставили себе.

Вы удивитесь, когда узнаете, что они сделали. Они совершили всевозможные преступления, они купили много литературы в Индии, на десять миллионов долларов и продавали ее в центре Нью Джерси.

Они взяли деньги в долг и должны были их вернуть банку Индии, но они их не вернули, и никогда не хотели возвращать. Они делали много преступного, изготавливали поддельные бумаги.

И что они сделали теперь? Они отравили Лакшми, и из Швейцарии они сообщили индийскому правительству обо всех преступлениях, которые совершила организация Раджниш Фаундейшн в Индии, хотя на самом деле их совершили они сами. Индия должна была освободить эту организацию от уплаты налогов, все бумаги должны были быть подписаны через два дня, и они позвонили и свалили на них всю свою вину, обвинив во всем попечителей.

Они были очень умны. Савита, Шила, Видья, они не были попечителями. Они проворачивали все свои дела, но попечителями не были. И после этого пять попечителей, которые не имели к этому никакого отношения, были арестованы. Джайантибхай пришлось заплатить семьсот тысяч рупий залог, чтобы их выпустили, кроме того, статус свободной торговли им так и не дали.

Все было готово, уже были готовы бумаги. Они были подписаны министром финансов, но все было приостановлено. Все преступления, которые были совершены бандой Шилы, теперь свалились на головы этих невинных попечителей, которые не имели ни малейшего понятия о том, что происходит.

Я послал Шилу в Индию, чтобы она следила за ситуацией в Гималаях, я сказал ей годом ранее, что если эта постоянная правительственная война будет там продолжаться, раньше или позже они предпримут решительные шаги, чтобы уничтожить общину любой ценой. Так они и поступили. Я послал ее годом ранее проследить ситуацию, которая складывалась там я хотел чтобы эта работа выполнялась.

Вместо того, чтобы следить за ситуацией в Гималаях, она семь дней оставалась в Дели, она писала нам: «Из-за Пенджаба, из-за убийства Индиры Ганди, очень опасно ехать в Гималаи, и поэтому я застряла в Дели. Если вы будете настаивать, я поеду, но это очень опасно!»

И тогда я сказал: «Возвращайся обратно, не рискуй без необходимости, через несколько месяцев, ты сможешь снова поехать туда».

Она не знала того, что один саньясин, о котором она спрашивала, и который был близок ей в Пуне, тем временем женился на дочери одного из моих братьев. И она попросила этого саньясина, не зная о том, что он породнился со мной: «У тебя есть связи в правительстве, — а он живет в Дели, — попытайся сделать так, чтобы Раджниш не мог больше вернуться в Индию».

Я послал ее, чтобы она нашла место, в которое я смог бы переехать в том случае, если бы правительство совершенно сошло с ума, а вместо этого она... пыталась создать такую ситуацию, чтобы я вообще не мог въехать в Индию.

И поэтому я постоянно ставил насущно такой вопрос: если я скажу «нет» тем людям, которые стоят у власти, они начнут уничтожать меня. Если я им скажу «да», я буду глубоко страдать, они не смогут понять моих страданий. Каждый саньясин, которого преследуют, становится для меня настоящей пыткой. И поэтому мне бы не хотелось, чтобы кто-то управлял моими саньясинами.

Кстати, это мне напоминает вот еще что: Шила была замужем за одним американским саньясином. Но так, как она хотела сбежать отсюда до того, как все ее преступления всплывут наружу, а обнаружить это могла сама община или правительственные правоохранительные инстанции, а если бы все то случилось, ей бы пришлось найти какое-то место для убежища, и поэтому она вышла замуж за швейцарского саньясина. Месяцем ранее она отправилась в Мехико. Она никогда не говорила мне, что она выйдет замуж. Она и так уже была замужем с Джайанандой, американским саньясином, а теперь вышла замуж за швейцарского саньясина, чтобы получить вид на жительство в Швейцарии. Лишь позже юристы сказали ей, что она совершила преступление, потому что бигамия запрещена. Она бросилась в Непал, чтобы получить там развод задним числом, в бедных странах это можно оформить, нужно дать небольшую взятку. Она получила развод в Непале, а это противозаконно. Она совершила преступление бигамии. Бедный Джайананда даже не знал этого, потому что он был в Австралии. Она послала его в Австралию, чтобы он не причинял ей беспокойств и не суетился под боком.

Но третий муж оказался в тюрьме. Он оказался в тюрьме из-за того, что по ее совету попытался взять деньги из банка. Не сорок три миллиона, а эти деньги были на другом счете в Зурихе, эти деньги принадлежали Зурихской общине. Дипо был одним из попечителей, и он взял деньги для себя лично, всю сумму, и закрыл счет. Я сейчас точно не знаю, сколько денег он взял, но новости об этом облетели весь мир.

Одна женщина из Женевы, которая была старой саньясинкой, она приняла саньясу намного раньше Шилы, сообщила мне о том, что Шила продавала наркотики, особенно героин. И когда она ездила в Европу, под предлогом посещения общин, на самом деле, она возила героин. Она также торговала золотом. Я попросил эту саньясинку приехать сюда, чтобы она стала свидетелем по этому делу, и дала показания. Потому что они с Шилой были очень близкими подругами, и она знала все подробности, она знала, сколько денег она заработала на наркотиках, сколько денег она заработала на золоте, а сколько денег она взяла из общины.

ФБР и полиция оклеветали Раджниша

Двадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года ФБР и полиция Далласа и силы безопасности Раджнишпурама открыли свой офис в Раджнишпураме для того, чтобы расследовать преступления, совершенные Шилой. Они перестали брать показания у Раджниша. Более семидесяти повесток в суд пришло саньясинам, в федеральное жюри и жюри штата, было назначено семь поручителей, чтобы они посетили общину и оставались там. Свами Прем Нирен — адвокат Раджниша предупредил о возможном аресте Раджниша и других саньясинов по обвинительному акту Иммиграционных служб США. Раджниш обвинил правительственные инстанции в том, что они пытаются уничтожить общину вместо того, чтобы расследовать эти преступления, и двадцать четвертого сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года он созвал пресс конференцию, чтобы раскрыть их заговор.

Изабель организовала эту пресс конференцию.

— Раджниш, я сказала средствам массовой информации о том, что сначала вы сделаете заявление. А уже потом они смогут задавать вам вопросы.

— Я приветствую всех вас, я доставил вам хлопоты, и собрал вас всех здесь потому, что здесь были люди из ФБР и федералы, полиция округа и штата, представители Генеральной прокуратуры, чтобы расследовать дело Шилы, и ее фашиствующих молодчиков. Я предложил им дать показания, четыре раза они назначали мне встречу, и все четыре раза они отказывались встречаться со мной. Мне показалось, что они плетут нити заговора. Мне захотелось раскрыть этот заговор, чтобы люди узнали о нем.

Мы полностью сотрудничали с ними. Наша полиция, наши саньясины сотрудничали с ними всецело, я был в уединении и молчал, и было так странно, что они не захотели взять у меня показания. Они должны были взять у меня показания первым делом. Я представляю сердце моей общины. Я живу для этих людей, и умру ради этих людей. Вместо того, чтобы попросить у меня показания, они все откладывали, откладывали, отменяли встречи. Это происходило по той причине, что они пытались защитить этих преступников и тянули время. Они не сделали ни одного шага для того, чтобы поймать их.

Они пытались уговорить саньясинов предать общину, они давали взятки: «Мы сделаем так, что тебя никогда не посадят!» мы поддерживали их, рассказывали им все сами, мы хотели. Чтобы преступники были наказаны. Но Генеральный Прокурор стоял за всем происходящим в тени, и он пытался провернуть совершенно другие вещи. Я знавал уже грязных политиков, но ни один из них не был таким грязным, как этот человек.

Здесь совершались всевозможные преступления: убийства, преступники пытались убить многих.

Мы пытались помочь ФБР и всем этим инстанциям. Почему они не захотели взять у меня показания? Причина заключалась в том, что они хотели найти тех, кто мог оправдать преступников и назвать другие имена, обвинить невинных, назвать их настоящими преступниками, чтобы уничтожить общину. Один из ФБРэвцев говорил при саньясине: «Мы хотим посадить, по меньшей мере, пятьсот саньясинов». Это те саньясины, которые так важны для общины, чтобы принести ущерб общине. Преступники их не интересовали...

Теперь саньясины приходят давать показания, потому что они перестали бояться Шилы и ее банды, они знают, что теперь могут говорить правду. Я хотел сотрудничать с законом, с правительством, но у правительства свои собственные планы. Они решили воспользоваться преступлениями Шилы как предлогом, а Шилы уже нет в стране и нет двадцати ее сообщников. Это хорошая возможность для правительства обвинить невинных людей и посадить их в тюрьму.

И поэтому они не взяли у меня показания, потому что если бы они это сделали, я бы все рассказал. Сначала они сказали мне: «Вы не должны ничего записывать». Я настаивал на том, чтобы записать, потому что в суде можно изменить показания в последний момент а если все записано... Это была странная ситуация, как будто бы я был следователем, а они были преступниками. Они сказали: «Вы не должны записывать ничего на видео». Но я настаивал.

Я сказал: «Мы не будем прослушивать при людях, мы можем дать вам гарантию, в письменной форме, но эту запись мы запишем, потому что мы знаем, что вам нельзя верить. Эта видео запись будет доказательством того, что все совершенно не так, как это хочется вам, и вы обвиняете в суде других людей».

Я хотел рассказать им все, агентам ФБР и всем представителям других правительственных инстанций, и хотел, чтобы они задавали мне вопросы, допрашивали меня, чтобы я смог все рассказать подробно. Но их не интересовали преступники. Они считали, что преступники сбежали и слава Богу. Теперь нужно найти тех, кто совершил меньшие преступления, например, эта саньясинка, которая привезла двух саньясинов, которые подожгли здание комитета по земельным делам. Они сказали ей, что не посадят ее в том случае, если она покажет на двух человек, которых они выберут сами.

Это они пытаются сделать с Кришнадевой. Кришнадева не уехал с группой Шилы, он прячется в Калифорнии и пытается договориться. Он политик. Он пытается договориться с генеральным прокурором, что если тот не посадит его, он скажет все, что они ему скажут.

Я хочу предостеречь эту небольшую группу саньясинов от всей этой грязной политики. Помогите лучше, чтобы истинные преступники были пойманы, а не защищайте их ложными показаниями, чтобы невинные не пострадали. Этого хочет генеральный прокурор. И по этой причине все эти правительственные инстанции ни разу не пришли брать мои показания. Мне хотелось, чтобы они сначала взяли мои показания, до того, как это сделают средства массовой информации, до того, как об этом узнают все люди. Почему они испугались этого? Я должен бояться, а не они. Почему же они испугались? Они отказались брать мои показания, и запретили снимать на видео, а потом вообще отказались брать мои показания. Все это время они постоянно спрашивали у генерального прокурора по телефону все детали. Брать показания или нет, записывать на видео или не разрешать вести запись.

Это ваш долг и вы отвечаете за это. Мы готовы поддержать закон и конституцию, и мы готовы помочь поймать всех этих двадцать преступников, потому что они нам самим нужны, мы предполагаем, где они могут быть. У нас есть саньясины во всем мире. И когда они были в Зурихе, саньясины из Зуриха следили за ними. Когда они отправились в Германию, немецкие саньясины следили за ними. А теперь они во Франции. Куда бы те ни отправились, мои саньясины будут следить за ними, будут наблюдать за ними. Но ФБР даже не удосужилось сообщить Интерполу обо всем произошедшем, не рассказали о том, что эти люди совершили преступление, и теперь их следует привезти обратно в Америку.

Наверное, Шила вернется обратно, возможно, ФБР уже договорилось с преступниками, кто знает. Они способны и не на такое, они могут предоставить им неприкосновенность, и тогда они посадят вместо них невинных саньясинов, могут посадить на десять лет, на двадцать лет, на всю жизнь.

И я созвал пресс-конференцию для того, чтобы прояснить эти вопросы, этому нельзя позволить случиться. Когда мы помогаем и сотрудничаем, мы делаем это бескорыстно, а они не хотят с нами сотрудничать. Я услышал, что из-за того, что я созвал пресс-конференцию, и я раскрыл их планы, они упаковали чемоданы и уехали из общины. Это так странно: если вы из федеральной полиции, если вы из полиции штата, если вы из полиции округа, неужели вы будете так трусить? Они струсили, потому что испугались этой пресс-конференции. Вместо того чтобы паковать вещи, они должны были прийти сюда, они были в общине семь дней. Мы принимали их в гости в течение недели, мы помогали им всевозможными способами, мы оказали им свое гостеприимство, а они сделали нас преступниками.

Это хорошо известный психологический факт: преступники и полицейские очень похожи друг на друга. Преступники, нанятые правительством, становятся ФБР, КГБ, а преступники, которых никто не нанимал, оказываются в тюрьме, на электрическом стуле, их приговаривают к смертной казни, но и те, и другие принадлежат к одной и той же категории, ум у них одинаковый.

А теперь если у вас есть вопросы, вы можете задавать.

— Позволите ли вы уехать этим правительственным чиновникам, которые приехали в вашу общину расследовать это дело, поможете ли вы им сложить чемоданы, или нет?

— Сначала они должны взять мои показания в присутствии прессы. Это обязательное условие, которое не будет компромиссом. Мне бы хотелось дать показания и записать их по видео до того, как дело закроют. Но теперь у меня такой возможности нет.

— Не думаете ли вы, что в том, что произошло в вашей общине с Шилой, замешано правительство?

— Это возможно, американское правительство могло это сделать, потому что я молчал три с половиной года, и был в уединении. Шила со своей группой следила за общиной все это время. Правительство могло просто нанять их, чтобы они сделали все это и покинули общину, потому что именно они за все отвечали. Они покинули общину, но община продолжает существовать. То, что они покинули общину, не привело к ее исчезновению, люди в общине достаточно разумны. К счастью только разумные люди живут в нашей общине. И поэтому все отлично.

Когда я гляжу назад, мне кажется, что это вполне возможно, потому что Шила перестала покупать даже еду и все необходимое для общины: одежду и все подобное перед отъездом. В тот день, в который она уехала, еды в общине вообще не осталось. Мне кажется, это было запланировано заранее, чтобы вызвать панику, хаос. Одежды не было, еды не было. Она покинула общину, оставив ее с огромными долгами: около двадцати миллионов долларов, а ее секретарша говорит, что у нее есть банковские счета в Швейцарии на двадцать миллионов долларов.

Поэтому есть такая возможность: тем или иным образом они умудрились сбежать, а сбежало двадцать человек вместе с Шилой, без объяснений, не встретившись со мной, чтобы попрощаться. Правительство, наверное, надеялось, что в таком случае община распадется. Но этого не случилось. Нас удалось выжить, и мы справились со всем отлично. И им эта попытка уничтожить общину не удалась.

Раджнишизма больше нет, как и оранжевых одежд и мал

Раджниш обратил внимание на реакцию саньясинов в общине. Двадцать шестого сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Раджниш провозгласил конец раджнишизма, и попросил снять оранжевые одежды и малы.

Саньясины перестали поклоняться правильно, они перестали работать как раньше. Они заканчивают работу рано, как будто бы им нужна диктатура для того, чтобы работать. Ответственность означает то, что вы делаете все наилучшим образом, и никто не должен вам диктовать, что вам делать. Каждый хочет решать, что ему делать, а чего не делать. Если все пять тысяч саньясинов будут решать, кто как хочет, неужели вы думаете, получится хоть что-то?

Я занят с утра до двенадцати ночи всякой чепухой. И поэтому я опоздал на двадцать минут. Вы в ответе за это. Я никогда раньше не опаздывал на двадцать минут, никогда.

Но если вы не дадите мне возможности спать, вы не дадите мне возможности отдыхать, тогда это будет происходить. Перед тем как я начну отвечать на ваши вопросы, есть вопрос всех вопросов. С сегодняшнего дня можете ли вы работать самостоятельно, полноценно, целостно интенсивно, насколько это возможно?

Вы должны доказать Шиле и всей ее сбежавшей шайке, всем фашистам, что любящая община может быть еще более творческой, продуктивной, радостной. Если вы не сможете этого доказать, тогда права была Шила. Возможно, вы сами сделали ее диктатором.

Вы должны научиться вести себя демократично. Демократия не может держаться на нескольких руководителях. Если вы привыкнете, чтобы вами управляли, приказывали вам, тогда вся община распадется.

Вы должны понять, что если они советуют вам делать что-то, так и надо поступать. Делайте настолько хорошо, насколько вы можете. Сейчас я доступен, и я буду говорить до последнего дыхания. Но не становитесь бременем. Вы должны сделать тех людей, которые за все отвечают, легкими, радостными, не обремененными, чтобы они были счастливы вместе с вами. Не пытайте их.

В моем доме было много саньясинов в прошлый раз, и они пробивали себе путь через охранников. Представьте себе, если пять тысяч саньясинов решат прийти сюда одновременно в один день, мне придется сбежать из этого места. Я привык жить в уединении и тишине. И мне бы не хотелось, чтобы вы беспокоили меня. Все свои трудности вы должны решать через тех, кому поручено решать ваши трудности. Я не занимаю никаких постов, и я не могу сделать для вас что-то мгновенно. У меня нет для этого власти.

У меня нет никакой власти. Я не занимаю никакого поста. Община имеет несколько ветвей, и поэтому сила ее разделена. Любая ветвь ведет свою работу. А я не принимаю никакого участия в этой работе. Моя активная задача заключается в том, чтобы отвечать на вопросы саньясинов относительно их персонального роста, относительно их трудностей, относительно самой общины, если им кажется, что у них есть трудности.

Если я доступен все в порядке. Я постараюсь сделать все для вас.

Например, я попросил, чтобы убрали книгу «Раджнишизм». Это не моя книга. Ее написала Шила, согласно своим представлениям. Она собрала мои высказывания из других книг, но в целом это идея создания подобия катехизиса, как у католиков. И я попросил, чтобы эту книгу убрали.

Я был всегда против всех измов, потому что раньше или позже они все становятся тюрьмами. Мне хотелось, чтобы мои последователи были свободны от всех измов, каждая индивидуальность — не винтик в машине, не часть какой-то организации, но те, кто живут вместе в любви, но не потому живут вместе, что они верят в одного Бога, и них одна философия, а потому, что они все ищут истину. Все ищут истину по-своему.

И я назвал эту школу искателей — ищущими. Но я никогда не хотел, чтобы это была организованная религия.

Шиле удалось сделать организованную религию. Она стала высшей жрицей этой религии, она даже придумала одежду, как у жриц, как у монахов и пап. Она даже собиралась создать ассамблею Орегона, на которой могли бы собраться представители всех религий для совместной молитвы. Они собиралась молиться там вместе со всеми. Она там молилась.

У меня нет молитвы, потому что у меня нет Бога. Когда молиться? Мы не религия.

Шила создала мир Раджниша. Вы должны отбросить этот мир, иначе какое отличие будет между христианами, иудеями и раджнишитами? Мне бы хотелось, чтобы вы были самими собой, а не раджнишитами.

И я убрал атрибут малы. Он важен в Индии, потому что в Индии красной одеждой и малой пользовались тысячи лет все религии, как символом саньясы. Я хотел уничтожить это традиционное представление о саньясе, потому что саньяса должна быть по традиционному мировоззрению целибатом, саньясин не должен прикасаться к женщинам, не должен с ними говорить. Саньясин не должен оставаться в доме, он должен жить в храме. Он должен есть только один раз в день, и должен постоянно поститься, он должен заниматься аскезами, и в этом его болезнь.

Я хотел уничтожить образ такой саньясы, вот почему вы надели красные одежды. У меня практически триста тысячи саньясинов в Индии. Мои саньясины принесли большие беспокойства традиционным саньясинам в Индии, потому что невозможно было их отличить. Мои саньясины шли по дороге, и к их стопам прикасались прохожие, не зная о том, что они не хранят целибат, и что у них есть подружки. Они едят два раза в день, причем самые лучшие блюда из китайской, японской, итальянской кухни. Мои саньясины принадлежат двадцать первому веку, и старые саньясины сильно сердились, потому что я уничтожил их образ.

Когда мы пришли на Запад, красные одежды и мала больше не нужны, потому что на Западе они никогда не воспринимались как символы религии. Они нужны были только для Индии, они сыграли свою роль, саньясин может жить с женой, с детьми, он не обязательно должен быть паразитом в обществе, и может работать, может творить, может зарабатывать, и ему не нужно поклоняться.

Но на Западе это все не нужно. Я собирался убрать малу в любом случае. Но Шила сделала так, что этот вопрос стал еще более насущным, и вы должны быть ей благодарны за это. Все ее преступления сделали это совершенно необходимым, теперь саньясины должны стать полностью нормальными, обычными людьми, чтобы они могли жить в обществе, не вызывая никакой враждебности, не смущая никого, семью, не вызывая сложности на работе.

Это община мистиков, община тех, кто находится в индивидуальном поиске, кто ищет свое внутреннее бытие. Это религиозностный путь, но это не путь организованной религии.

Я — друг, наставник, философ.

Ситуация обостряется

В третий раз с тысяча девятьсот восемьдесят второго года генеральный прокурор штата Орегона Фронмайер приказал Национальной Гвардии быть в полной боевой готовности, и провозгласил чрезвычайное положение в Штате. Повсюду были слышны слухи об аресте Раджниша и аресте сотен саньясинов вместе с ним. Тридцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Раджниш выступал противником генерального прокурора по телевидению в теледебатах.

Я слышал слухи, что генеральный прокурор штата Орегона был в панике. Он снова поднял по боевой готовности Национальную Гвардию. Чего же он боялся? Пожалуйста, дайте свои комментарии.

Политики — всегда трусы. Политики страдают от комплекса неполноценности. Генеральный прокурор штата Орегона не имеет достаточно мужества, чтобы приехать сюда и посмотреть на все происходящее. Но мне кажется, он не может спать, он видит нас во сне, и постоянно думает о нас.

Правительство хочет объявить чрезвычайную ситуацию и представить нас в совершенно нелепом виде, потому что здесь нет насилия, никто не воюет, никого не убивают, никто не делает никакого вреда никому.

Здесь есть полиция штата, полиция округа, городская полиция, представители спецслужб: ФБР, и никто им не мешает заниматься расследованием. Они делают здесь все, что хотят. Они не могут вызвать никакого трения. И, тем не менее, правительство хочет провозгласить чрезвычайную ситуацию, и генеральный прокурор снова выставил Национальную Гвардию вокруг общины в полной боевой готовности.

Я предлагаю: они должны были направить на нас еще и водородные бомбы, ядерные ракеты. Америке не хватило Хиросимы, они не должны терять такой возможности.

Это просто идиотизм, чем они занимаются. Мне кажется, его стоило бы назвать Генеральным Идиотом штата Орегона, а не генеральным прокурором штата Орегона.

Генеральный прокурор штата Орегон взял у меня показания вчера, и я сказал ему, что я всегда был против организаций, и организованных религий, и перед тем, как я молчал, нигде не было ничего, подобного раджнешизму, не существовало такого слова: «раджнешизм».

Генеральный прокурор провозгласил Раджнешпурам нелегальным поселением, нелегальным городом, потому что в нем оказались перемешанными религия и государство, а это противоречит конституции. И поэтому я сказал ему: «Теперь закройте дело. Здесь нет больше религии, поэтому не возникнет больше вопроса о перемешивании религии и государства. Ваше дело теперь выеденного яйца не стоит». Я настаивал на этом «Отвечайте мне прямо». Но он продолжал говорить, что все решит время и суд.

Я сказал ему: «Время и суд решат, но что скажете вы сами? Если нет религии, будьте милосердными и закройте дело. Это совершенно нелепо».

Генеральной прокурор пытался сделать это, и он это сделал. Теперь Национальная Гвардия снова поднята по боевой тревоге против мирных жителей, которые никому не вредили.

Это хорошо известная стратегия всех этих грязных политиков по всему миру, любой может войти в общину и заложить часовую бомбу, и теперь только вы будете отвечать за это. Если бомба взорвется и уничтожит несколько солдат Национальной Гвардии, они начнут стрелять в нас. Это будет предлогом для Национальной Гвардии.

Правительство думает о том, чтобы ввести здесь военное положение. Создается такое ощущение, что может начаться Третья Мировая война между Раджнишпурамом и Америкой. Но к чему здесь военное положение? Мы не совершаем никаких преступлений. Невозможно найти ни одно общество нигде во всем мире, которое было бы таким спокойным и умиротворенным, которое хотел бы остаться наедине с миром, чтобы заниматься своими собственными делами.

Есть такие люди, которые заставляют нас проверять всех, кто входит на территорию общины, но мы не хотим этого. Это сделано специально для того, чтобы нас уничтожить. Мы не насильственные, мы вегетарианцы, мы не хотим никакого насилия, но это их собственное желание. Иначе к чему было бы собирать в Мадрасе всю Национальную Гвардию и держать ее в полной боевой готовности?

Правительство и генеральный прокурор устроили заговор против нас, чтобы уничтожить общину. Я не собираюсь им позволять сделать это в любом случае. Если у них есть здравый смысл, они должны остановиться, они не должны вмешиваться нелегально в наши дела. Это напрасные хлопоты. Но мы их приветствуем. Нам нечего терять, а им есть что терять, их будут осуждать во всем мире.

Я говорил во всем мире средствам массовой информации полтора месяца каждый день во время вечерних интервью, чтобы люди во всем мире поняли, каково здесь истинное положение вещей. И все это понимают. Правительство и генеральный прокурор должны это понимать, что здесь будет происходить. Америка потеряет все уважение во всем мире, потому что у них нет оснований арестовывать меня и арестовывать сотни саньясинов. Мы сотрудничаем, вы хотите арестовать тех, кто сотрудничает с вами? Причем это не те, кто совершил все эти преступления. Создается такое ощущение, что они хотят защитить преступников и уничтожить всю общину. У них появился хороший шанс для этого, но они не должны пребывать в иллюзии. До сих пор они сражались с политиками по-своему. Мы не политики, и они не знают о том, как бороться с мистиками.

В воздухе витает слух, что вас должны арестовать сегодня или завтра. Что вы можете сказать по этому поводу?

Вот-вот. Это действительно тяжелый случай. Это единственное, чего я еще не испытал. Я знаю, что это моя последняя жизнь, и мне хочется, чтобы меня арестовали. Убедитесь, что на меня наденут наручники, потому что если я что-то делаю, я делаю полноценно.

Если меня арестуют, совершенно невинного человека, который не сделал ничего плохого, это будет конец демократии в Америке и начало лицемерия. Это поможет всему миру понять, что Америка не такая, какой притворяется. Она не следует конституции. У нее есть самая лучшая конституция в мире, но худшие политики.

Политики в Америке — это проститутки. Они должны прекратить называть свою конституцию — «Конституцией», а им лучше называть ее: «Проституцией».

Три с половиной года я был в уединении, в тишине, я просто сидел в своей комнате, не контактировал с саньясинами, и все равно они меня считают преступником. Если я — преступник, никого в этом мире нельзя считать невинным.

Это вполне нормально, если у них хватит мужества на это, они должны арестовать меня и показать свои истинные лица миру, показать, что демократия — просто мошенничество. Америка и Советский Союз в этом смысле ничем не отличаются. Скорее даже Советский Союз более прямолинеен, он говорит, что делает, и не притворяется.

Советский Союз может делать много нехорошего, но он называет себя диктатурой пролетариата. Америка называет себя демократичной страной, страной для людей, в которой правительство должно служить людям. Но после моего ареста они уничтожат собственный образ во всем мире.

Я полностью нормальный. И я не хочу упустить такой возможности. Но почему они хотят это сделать завтра? Завтра может никогда не наступить. Пусть лучше сделают это сегодня. Арестуйте меня сегодня.

Арестуйте меня как преступника, закуйте меня в кандалы, чтобы весь мир видел, что это правительство не для людей, но против них. Это правительство за маской демократии носит личину диктатуры, фашистскую личину.

Но они должны помнить. Я спрашивал у нескольких саньясинов, они все хотят, чтобы их добровольно арестовали, они хотят быть со мной. Они хотят прийти с пятью тысячами наручников, а это будет не так просто, мы знаем, как слагается история. Мы не читали книг по истории, мы делаем историю сами. Пять тысяч саньясинов предложат себя добровольно арестовать. И это станет началом американского лицемерия, как я уже сказал.

Мы за американскую конституцию, но не за грязных американских политиков. Я чрезвычайно уважаю и люблю конституцию, в ней есть великие ценности человечества. Но современные политики — это не Авраам Линкольн. Авраам Линкольн, должно быть, перевернулся в своем гробу не раз. Самое святое, что есть в Америке, будет с вами.

Причем не только здесь. Если пять тысяч саньясинов будут арестованы, то же самое случится в каждой стране. Саньясины предложат своим правительствам: «Либо разорвите все связи с Америкой, и пусть у вас даже не останется американских посольств, либо арестуйте нас!» В каждой стране тысячи саньясинов будут делать одно и то же, потому что они чувствуют то же самое, что чувствуете вы. Это будет мировым явлением.

Арестовать меня не так просто. Политики простаки. Но мне нравится их идея. Что касается меня лично, я готов насладиться этим.

Лишь несколько саньясинов останутся для того, чтобы смотреть за общиной, а иначе каждый саньясин должен предложить себя добровольно арестовать.

Два года носился слух, что он собираются арестовать меня, но они не посмели войти на территорию общины по той простой причине, что они знали, что если они не убьют пять тысяч саньясинов, они не смогут арестовать меня. Они не хотели так рисковать, не хотели убивать пять тысяч саньясинов, потому что большая часть из них — американцы. Американская демократия была бы заклеймена навеки.

Они хотели, чтобы я тем или иным образом, покинул территорию общины, чтобы они смогли найти меня. Вот почему они хотели арестовать меня два года, но не могли.

Мы постоянно слушали эти слухи, и постепенно мы привыкли к ним, мы подумали, что это только слухи, у них не хватит на это мужества.

Национальная Гвардия стоит в двадцати милях в одном американском городке, каждый день собирается все больше и больше сил, и если понадобится, они смогут уничтожить пять тысяч саньясинов.

Но если они принесут вред общине... Они держат армию в полной боевой готовности, Национальная Гвардия в полной боевой готовности, готовая к тому, чтобы напасть на Раджнишпурам. Если это случится, я скажу своим саньясинам... Пусть они тоже будут в состоянии бдительности.

Они и так уже получили послание, что должны быть бдительны. В любое мгновение могут начаться неприятности. Американское правительство может приказать начать активные действия, тогда вы должны продемонстрировать вашу бдительность: медитировать, танцевать и заниматься динамической медитацией перед всеми Американскими посольствами в мире.

Это стоит того, чтобы увидеть, потому что никто никогда не занимался медитацией в качестве протеста.

Арест

Двадцать седьмого октября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Раджниш уезжает с ранчо на самолете. И в час тридцать по полудни двадцать восьмого октября самолет останавливается пополнить свои запасы горючего в аэропорту Шарлотты, там Раджниш со своими спутниками под дулами ружей были закованы в наручники и препровождены в Мекленбургскую городскую тюрьму, ему даже не предъявили ордера на арест. Фотографии Раджниша в наручниках и цепях были показаны по мировым новостям и по национальному телевидению.

Обратите внимание на то, что не был выписан ордер на арест, и поэтому весь этот арест считается преступным, читайте книгу Макса Бречера: «Пассаж в Америке».

— Я всегда уезжал тогда, когда нужно. И поэтому я говорю, что если предоставить возможность существованию все решать самому, оно это делает. Я покинул Раджнешпурам в Америке. На следующий день правительственные агенты собирались на четырех вертолетах подлететь к моему дому и на лестницах спуститься и арестовать меня. Несколькими часами ранее я покинул Раджнешпурам, и отправился в прекрасное местечко в горах, которое было собственностью моих саньясинов. Они просили меня приехать к ним два года. И это так странно, что именно в этот день я решил отправиться туда к ним в гости, я подумал: все-таки они ждали два года, пора бы их и навестить. Они все подготовили к моему приезду, они хотели, чтобы я отдохнул там. Правительство было в шоке, вся их намеченная программа по аресту могла потерпеть крах.

— Вы ничего не знали о скрепленном печатью обвинительном акте?

— Абсолютно ничего не знал, потому что они никогда мне не говорили об этом.

Два года были слышны слухи, что они собираются арестовать меня, они хотели меня арестовать. И мы так свыклись с этой возможностью, что никто не думал об этом. Нам казалось, что у них нет мужества, чтобы приехать в общину и арестовать меня.

У них появился шанс арестовать меня, потому что я должен был поехать в Калифорнию, в дом одного из саньясинов в горах, на две-три недели, это была хорошая возможность для них. Когда мой самолет полетел, в аэропорту присутствовал один журналист, и он сообщил об этом всем средствам массовой информации, но они сообщили правительству об этом. И они арестовали меня, это показывает, насколько они трусливы. Они арестовали человека, одетого в одну рубашку, наставив на него при этом двенадцать стволов. Они даже не ответили мне на вопрос: где ордер на арест, они не сказали, за что меня арестовывают, и какое преступление я совершил.

Я спросил у него, что они собираются делать, они не предъявили мне никакого ордера на арест, они кричали, и я сказал им: «Не нужно кричать. Просто скажите мне, за что вы меня арестовали?» Они не ответили мне, просто надели на меня наручники.

Я не преступник. И никто никогда не относился ко мне как к преступнику. Я сказал им, что если они так хотят, я могу пойти с ними, куда они хотят, могу вернуться с ними в Орегону, но я должен знать, за что они меня арестовали.

Позже стало известно, что прокурор Соединенных Штатов попросил Национальных гвардейцев арестовать меня. Но те ответили: «Если нет свидетельств его вины, если нет ордера на арест, выписанного судом, мы не можем это сделать». И тогда генеральный прокурор США Эд Месс, кто позже был обвинен во многих преступлениях, и ему пришлось уйти отставку в немилости, попросил главнокомандующего армии арестовать меня. Тот высмеял его: «Никогда еще за всю историю США армию не посылали воевать против одного человека. И не только это, у вас нет никаких свидетельств его вины, иначе почему бы вам не попросить суд выписать ордер на его арест?» Они не могли уговорить суд выписать ордер на мой арест.

Когда меня арестовали, меня арестовали двенадцать человек с автоматами, я спросил у них: «Где ордер на арест?» У них не было ордера, был только клочок бумаги, на котором были написаны несколько имен. Я сказал им: «Нас нет в этом списке, можете посмотреть наши паспорта». Со мной было шесть саньясинов, они сейчас присутствуют здесь, и они подтвердят, там были совсем другие имена. Но они все равно не хотели нас слушать.

Когда меня арестовали в Америке, меня заковали в наручники, повесили здоровую цепь на пояс, на ноги. Я не мог даже идти нормально. Они боялись, что на улице встретят много людей, и я смогу поднять руки, и они связали мне цепями еще руки и привязали их к поясу. Потом они с такой сумасшедшей скоростью бросились к машине, потому что вокруг были люди, они шумели и поддерживали меня победными воплями. Потом я понял, почему они так спешили. Вокруг были фотографы, если бы они увидели, что все эти люди вокруг поддерживают меня, потому что я был арестован без предъявления ордера на арест, они бы поняли это, и создалось бы такое впечатление, как будто все разговоры про демократию — полная чепуха. Велась постоянная пропаганда о свободе выражения, о свободе личности, и оказалось бы, что это все только для того, чтобы ввести всех в заблуждение.

Судебный чиновник сидел напротив в машине, говорил со мной в тюрьме, он мне сказал: «Вы находитесь здесь под полной защитой».

Я сказал ему: «О чем вы? Если меня заковали в наручники, в цепи, вы считаете, что это — защита, в таком случае сначала предоставьте такую защиту своему президенту, их жизням постоянно угрожает опасность. В Америке убили двадцать процентов президентов. Это большое число. Так что посадите всех президентов Америки в тюрьму! Но не говорите мне такую чепуху!»

Я никогда не видел паспорт. Об этом заботились мои спутники.

Когда я сидел в тюрьме в Америке, у меня не было телефона моего адвоката, секретарей, общины, потому что за всю жизнь я никогда не звонил раньше. Чиновник был удивлен и спросил: «Кому мы должны сообщить о вашем аресте?»

Я сказал: «Кому хотите. Я никого не знаю в этой стране. Можете сообщить своей жене, ей может это принести наслаждение, когда она узнает, какой ее муж — герой, он арестовывает невинных людей без ордера на арест».

Я вел такой особый образ жизни, иногда даже трудно поверить в это. Я не знал, где мой паспорт, кто-то хранит его, должно быть где-то.

Мне не позволили сообщить о моем аресте адвокату, потому что они беспокоились о том, что если приедет адвокат, мгновенно первый вопрос, который он задаст: «Где ордер на арест?»

Я услышал, как чиновник прошептал водителю, который должен был вести меня в тюрьму, на ухо: «Помни, делай все, что делаешь, но не делай это прямолинейно. Этот человек известен во всем мире, и за всем наблюдают средства массовой информации. Если с ним что-то случится, это нанесет ущерб американской демократии».

В камере надзиратель спросил у меня: «Наверное, вы никогда даже не могли подумать, что когда-нибудь попадете в тюрьму».

Я ответил ему: «Будущее непредсказуемо, я могу оказаться даже в аду, кто знает».

Он посадил меня в камеру и сказал: «Это несправедливо. Вас арестовали, не предъявив вам ордер на арест, вам не разрешили сообщить своему адвокату об аресте. Это чистая несправедливость. За всю жизнь я еще никогда раньше такого не видел».

Я ответил: «Это хороший опыт для вас. Такие вещи могут случаться. Мне все равно предъявили бы мне ордер на арест или нет, я бы в любом случае оказался здесь. Все эти дни, которые я проведу в тюрьме, дадут мне новый опыт, откроют новые возможности в жизни, которые иначе я бы упустил».

Он сказал мне: «Вы немного странноватый».

Я ответил: «Да, я такой. Это только начало. Вы еще меня узнаете».

В тюрьме Раджниша посадили в клетку с другим заключенным. На третий день ему позволили ходить в лазарет.

— В первую ночь в тюрьме мне дали железную койку без матраса. Они знали, что моя спина болит, и я не могу лежать на голом железе, я не мог сидеть целую ночь, они не дали мне ни подушки, ни матраса. Они отказали мне со словами: «Пока мы можем вам дать только кровать».

Всю ночь я сидел. Я не мог спать. Сидеть тоже было тяжело, спина очень сильно болела.

Когда я попал в американскую тюрьму, со мной сидел один афроамериканец. Он был очень благочестивым парнем, хотя его посадили за убийство и изнасилование и за все подобное. Благочестивые люди иногда грешат так.

Он часто клал свою голову на Библию каждый день, каждый вечер. Он клал Библию на кровать, становился на колени и ложил голову на Библию. Он не был образован, и поэтому не мог читать. В комнате у него еще было много обнаженных женщин, которых он вырезал из журналов. Все стены у него были в этих обнаженных женщинах.

Я спросил у него: «Ты кланяешься голым женщинам?»

Он ответил: «Нет, Библии!»

Я сказал: «Ты что, не умеешь читать?»

Он сказал: «Нет, не умею!»

«Но кто сказал тебе, что это Библия?»

Он ответил: «Тюремные авторитеты сказали, что это Библия!»

«А что ты делаешь, когда кланяешься?»

Он сказал: «Я молюсь Богу».

И я сказал: «Я наблюдал за тобой три дня подряд. Над тобой смеялись твои нагие красотки».

Он спросил: «Смеялись?»

Я сказал: «Я наблюдал. Ты кладешь голову на библию и закрываешь глаза, ты не можешь видеть, только в этот миг они смеются!» Он посмотрел на меня, а я продолжал: «Что это за религия?»

Он сказал: «Я верующий католик».

И я сказал ему: «Прекрасно, а это на стенах — католические святые?»

Он ответил: «Прошу за это прощения».

И я сказал ему: «Ты делаешь две вещи одновременно. Я вижу, как ты ежедневно вырезаешь картинки из разных журналов: из Плейбоя, Плейгела, Пентхауза. И ты продолжаешь их вырезать и лепить на стены. Неужели ты не видишь противоречия, это что, твоя подавленная сексуальность?»

Подавленная сексуальность никогда не может быть игривой, молитва будет загрязнена подавленным сексом. Сексуально подавленный человек никогда не может быть в состоянии медитации. Из подсознания будут подниматься сексуальные фантазии.

Я провел первые три дня в американской тюрьме, после чего ко мне пришел комендант. Ему было интересно, какой я человек, что я из себя представляю, потому что мой сокамерник стал моим учеником. Я говорил с ним о медитации. Няни и врачи приходили ко мне, потому что я лег в госпитале, и потом ко мне пришел даже комендант тюрьмы со своей женой и детьми. Он подумал: «Мы можем больше не иметь возможности встретиться с таким человеком, и он говорит нечто вразумительное».

А врач, женщина, очень красивая женщина, приходила в тюремный госпиталь один раз за несколько дней, а в другое время она была занята разными делами в других отделениях тюрьмы. В тюрьме семьсот сестер. Но в эти дни все сестры были там, там был врач, и весь персонал. Врач сказал мне «Раньше такого никогда еще не было. Вы превратили мой кабинет в свой класс. В моем кабинете в другое время никого не бывает!»

Моя камера была очень маленькая, она была предназначена только для двоих. А в госпитале было двенадцать человек, они все хотели быть со мной все время: шесть нянь, четыре человека из персонала, комендант, помощник коменданта, врач, они все сопровождали меня в кабинет врача. Она сказала мне: «Вам не обязательно пользоваться душем для заключенных. Вы можете пользоваться моим душем, пока будете здесь!»

Главная медсестра никогда за всю свою жизнь никогда ничего не покупала заключенным, они могли покупать вещи только по общепринятым в тюрьме законам. Но для меня она ходила и покупала каждый день, она была старенькой женщиной, но покупала мне фрукты, овощи, все, что я просил, ведь я — вегетарианец. Я спросил у нее: «Это причиняет вам такие беспокойства. Нам тут дают овощи и фрукты, и они вполне нормальные, если относишься к другим существам по-доброму, они тоже относятся к вам по-доброму. Я вегетарианец, и потому обо мне заботятся!»

Она сказала мне: «Нет. Все, что вы получаете в тюрьме, перемешивается с невегетарианской пищей. А вы здесь всего на несколько дней».

Мой адвокат, который туда часто приходил, Нирен, был моим главным адвокатом, он сейчас здесь. Они не могли поверить в то, что я буду выглядеть здесь таким счастливым, как будто бы сижу дома. Я сказал: «Я никогда не мог много отдыхать, обо мне тут все заботятся, няни заботятся обо мне, врачи заботятся. Их всех интересует только одно, когда меня отпустят, и я вернусь в общину, они хотят приехать к нам погостить на несколько дней!»

Если вас позволить здесь пробыть три-четыре месяца, вы превратите тюрьму в общину. Вы и так уже опасны, потому что весь мой персонал приходит сюда с женами, с детьми, чтобы сфотографироваться с вами.

О бедных заключенных все забыли. Гости приходят с газетными вырезками, чтобы взять у вас автограф. Они говорят: «Потом мы будем помнить всю жизнь, что пробыли с вами три дня, и за эти три дня мы почувствовали перемены, как будто с нами начало что-то происходить». Люди не шумели. Все говорили: «Не шумите. Вы принесете ему беспокойства».

Я никогда нигде не чувствовал беспокойства в тюрьме.

Я говорил, что самое главное — это принять себя, это некое внутреннее чувство, которое не имеет никакого отношения к внешнему.

Двадцать девятого октября Раджниш дает три пресс конференции в тюрьме, у него берут интервью три телекорпорации: Тед Копел Ньюс Найтлайн ТВ, Вашингтон и Ченел 6ТВ.

Это случилось в Америке в первой же тюрьме, в которой я сидел, комендант тюрьмы мгновенно почувствовал ко мне расположение. Он был действительно хорошим пожилым человеком, и когда суд отказал мне в залоге, он сказал: «Это совершенно несправедливо, держать кого-то в тюрьме, человека, вина которого не доказана, они даже не пытались ее доказать, не было никого разбирательства, и отказать ему в выходе под залог! Неслыханно — это грязная политика!»

Я спросил у него: «Вы поможете мне немного?»

Он ответил: «Я все время буду вам помогать!»

Я сказал: «Мне бы хотелось провести пресс-конференцию в тюрьме».

Он сказал: «Этого еще никогда не случалось в истории, пресс-конференция в тюрьме с заключенным!»

Я сказал: «Тогда пусть это случится, пусть такой случай будет, если вы чувствуете, что со мной поступили несправедливо, сделайте хоть что-то!» Он согласился. И эта пресс конференция была созвана, но мои руки были в наручниках, и я сказал ему: «Я не смогу говорить, если мои руки будут в наручниках и цепях». Они не просто были в цепях, цепь протянулась вокруг моей талии, перетягивала грудь, и мои руки в наручниках были пристегнуты к груди, так что ими невозможно было двигать.

И тогда я сказал: «Я не смогу говорить с вами. Вы уже и так много сделали для меня, и созвали пресс конференцию, — а там присутствовало практически все средства массовой информации телевидение, радио и газеты, — теперь сделайте мне еще одно одолжение, я не собираюсь сбегать от вас, на мои ноги надеты цепи, вы может прицепить цепь еще и на грудь, на все мое тело, но оставьте руки свободными. Я не могу говорить с закованными цепями, если мои руки не будут в гармонии с тем, что я говорю».

Он все понял правильно. Он сказал: «Я видел вас по телевидению, и я полюбил, как вы машете руками, они точно выражают что-то».

Я сказал: «Послушайте, если правительство узнает об этом, у вас будут трудности».

Он ответил: «Мне наплевать, меня все равно скоро отправят на пенсию».

Средства массовой информации решили взять меня интервью прямо в тюрьме. Он сказал: «Это уникальное событие, и я все устрою». И он позволил, в тюрьме собралось около ста журналистов, телеоператоров, операторов радиостанций, журналистов из разных газет операторов кабельного телевидения.

И он сказал: «Я скоро уйду на пенсию. И самое худшее, что они могут со мной сделать, это отправить меня на пенсию немного раньше. Что они еще могут сделать со мной? В тюремных правилах нет запретов на этот счет, в которых бы говорилось, что в тюрьме нельзя созывать пресс конференцию. Так что все нормально».

Я сказал: «Это прекрасно».

И ему эта пресс-конференция понравилась так сильно, когда я говорил, все его служащие приходили послушать: врачи, няни, все, кто работал там. На следующий день они начали приводить свои семьи, чтобы познакомить со мной. Я сказал: «Что?» Их дети начали приводить в свою очередь свои книжки для автографов.

Няни не могли ничего найти, чтобы я подписал им, но в газетах было много моих фотографий, поэтому они начали приносить вырезки из газет со словами: «Мы будем потом помнить о том, что когда-то провели с вами три дня. И мы не забудем об этом, самое удивительное мгновение в нашей жизни. В три дня это место перестало быть тюрьмой».

Няни приходили даже в тот день, в который меня выпускали из тюрьмы под залог. Они говорили: «Вас могут выпустить в любое мгновение, и если мы вас не видим, для нас это будет потеря!»

Комендант расположился ко мне очень дружественно и сказал мне: «Я не должен вас слушать, но тысячи телеграмм, тысячи телефонных звонков, тысячи букетов цветов со всего мира, тысячи выражений протеста против вашего ареста сделали свое дело.

«Они не могли предположить, что если арестуют одного единственного человека, они будут играть с огнем. И поэтому одно я могу сказать точно: они не смогут навредить вам. Они не смогут даже прикоснуться к вашему телу. Наоборот, они говорят, что вас следует охранять как можно тщательнее, с вами ничего не должно случиться, иначе мы не сможем показать наше лицо всему миру».

Это было так странно, им пришлось предоставить мне такой же уровень секретности, как президенту Америки, пять машин следовало за мной, пять мотоциклов, все дороги были перекрыты, когда меня везли на пресс-конференцию, чтобы никто не смог причинить мне никакого вреда, потому что они были бы в ответе за это.

Этот человек сказал мне: «Впервые в жизни мы не думаем, что вы сбежите, нас волнует только то, чтобы вам никто не причинил никакого вреда, иначе ответственность за это ляжет на наши головы!»

В первый день через два-три часа после моего появления кто-то из Австралии позвонил ему: «Вы должны быть внимательны, потому что нам столько звонят, выражают такой протест, приходит столько телеграмм».

Комендант ответил этому человеку, который звонил ему: «Мы привыкли к этому, это особая тюрьма, у нас тут сидят важные заключенные, из высших политических кругов. И потому с этим у нас все в порядке».

Но через три дня со слезами на глазах он попросил у меня прощение. Он сказал: «То, как я ответил этому человеку, будет лежать на моей совести тяжким грузом, и я не знаю его номер телефона, чтобы перед ним извиниться. Вы были здесь всего два три часа, и я не знал вас, но после трех дней я понял точно, что никогда еще раньше такой человек не сидел в нашей тюрьме. Вся тюрьма за вас! Пятьсот заключенных за вас, весь госпиталь со всем его персоналом и я тоже за вас. Весь мир гудит. Если с вами что-то случится, это будет действительно ЧП, и пострадает американский имидж.

И поэтому мне бы хотелось попросить у вас прощения за то, что я ответил этому человеку так, что, дескать, у нас тут и без него хватает важных персон. В действительности у нас еще никогда не было такого человека, как вы. У нас были кабинетные крысы, политики, но еще никогда не было фигуры международного масштаба, настолько полного любви к человечеству».

На второй день он спросил у меня: «Что мы будем делать с цветами? Сюда присылают столько цветов, в этой большой тюрьме, у нас нет пространства».

И тогда я сказал ему: «Пошлите цветы во все школы, колледжи и университеты, от меня». Он так и поступил, и получил массу благодарностей за это. Когда меня везли из тюрьмы обратно в аэропорт, по всей дороге стояли студенты и бросали цветы.

На самом деле, правительство, скорее всего, раскаивалось, что совершило такую глупую ошибку. Они сделали наше движение общеизвестным. Теперь во всем мире звучали наши имена, на всех языках.

Среди многих звонков и телеграмм, которые я получил, один звонок был от дзенского мастера в Японии. Он позвонил самому президенту Америки, он позвонил коменданту тюрьмы, и он сказал ему, что ему хотелось бы сказать хотя бы слово мне.

Он сказал коменданту: «Вы совершили ошибку, одно из самых больших преступлений за всю историю человечества, потому что мы изучаем дзен по его книгам в нашем монастыре. И, несмотря на то, что я сам просветленный, я не мешаю им. Когда он говорит, я знаю, что он говорит правильно, но способ его выражения совершенно уникален, только он может так сказать!»

Он позвонил мне, и этот пожилой человек, я не знаю его, просто сказал: «Я знаю, что где бы вы ни были, вы будете чувствовать блаженство, поэтому бесполезно даже спрашивать вас, как вы там? Я просто хотел передать вам, что мы все с вами, те, кто не знают, не считают».

Вечером телефонных звонков было столько, что им пришлось выставить два или три дополнительных телефона, чтобы принимать все эти звонки. Причем телеграмм было столько, что им пришлось нанять еще несколько клерков для того, чтобы их принимать. Охранник ночью сказал мне: «Вы вызвали такой хаос в тюрьме! В этой тюрьме было столько министров, кандидатов в президенты, но мы еще никогда не видели столько любовных откликов, которые приходили бы к нам со всего мира. Вы можете быть уверены в том, что правительство не сможет навредить вам. За вами наблюдает весь мир. Они могут принести вам беспокойства, но никто не сможет причинить вам вред. Они не станут рисковать».

— Когда старик сказал мне по телефону: «Те, кто знают вас, всегда с вами, и с вами еще множество тех, кто вас не знает их просто не счесть». Все эти люди, Бодхидхарма, Махакашьяпа, Гаутама Будда, все они кричат в один голос: «Зачем вы посадили этого человека!» Он представляет собой живую преемственность, он послал своих учеников в Индию, и одна из его монахинь приезжала к нам в общину каждый день на праздник.

Дзен — это живое учение, единственно живое учение.

Последователь учения дзен интересует мое учение также, в Японии есть много дзенских мастеров, у них большие монастыри, и они учат дзен по моим книгам.

Когда я был в тюрьме, я получал тысячи телеграмм и телефонных звонков, писем. Многие дзенские мастера протестовали, но ни один индуистский религиозный лидер не высказал своего протеста. Протестовали многие суфии. В Индии в Аджмере — главное представительство суфиев, потому что там находится могила одного из самых известных суфиев Низамуддина Чишти. Он был таким возвышенным, что о нем даже нет воспоминаний, как о личности. Чишти — это одна из школ суфиев, особая школа суфиев. Человек, который возглавляет сейчас этот орден, послал мне телеграмму, он никогда раньше меня не видел. Он цитирует суфийское высказывание.

Я не знаю, что означает слово баадж на английском, вам придется найти его смысл самостоятельно. Это одно из самых сильных слов, это тот, кто взлетает выше всех в этом мире, так говорит пословица. Он просто процитировал эту пословицу, это было написано в его телеграмме, это высказывание. Он написал мне: «Ловят и сажают в тюрьмы ворон, заковывают в цепи, а баадж взлетает выше всех. Его трудно поймать, но после того, как его поймают, его заковывают в цепи, и сажают в тюрьму. Это благословение, что они распознали в вас баадж».

Я получил письмо от хассидского раввина, в котором он пишет: «Мы с вами». Но я не получил ни одного письма от христианских лидеров, от индуистских лидеров, и я понимаю причину, по которой они мне не написали. Они не могут найти со мной взаимопонимание, они мертвы и гниют.

Один из моих адвокатов в Америке, один из самых лучших адвокатов в мире, он возглавляет юридический факультет в Калифорнийском Университете. Он приходил ко мне каждый день в тюрьме, я сидел за прутьями решетки на стуле. И для него тоже ставили стул, нас отделяла решетка. Его имя Питер Ший, прекрасный человек. Я почувствовал, что он сильно напряжен, и сидит в своем кресле как сжатая пружина.

Я спросил у него: «Что случилось, Питер?»

Он сказал: «Странно, я никогда еще не чувствовал такого напряжения в жизни, если вас это не смущает, могу я сесть на пол?»

Я сказал: «Питер Ший, вы великий адвокат, вы возглавляете факультет в Университете, почему вы просите сесть на пол?»

Он сказал: «Я прошу это для себя. Когда я прихожу, чтобы увидеть вас, со мной что-то происходит, и мне кажется, что неправильно сидеть в кресле, и мне хочется сидеть на полу».

Я ответил: «Если ты будешь счастлив от этого, садись на пол».

На третий или четвертый день он спросил у меня: «В чем тайна? После того, как я посидел на полу пять шесть минут, я почувствовал такую расслабленность, которая не оставляла меня целый день. Я никогда раньше еще не чувствовал ничего подобного, такой тишины. Я человек закона, но я никогда раньше не чувствовал своего сердца, впервые я почувствовал, как оно бьется. Впервые меня посетила любовь.

Я ответил ему: «Ты украл мои слова, я как раз собирался сказать это».

Есть невидимые нити. Вы не можете увидеть их в воздухе, но вы не можете жить без них. Вы не можете видеть того, что происходит, когда ученик замолкает, сидя рядом с мастером. После того, как он однажды вкусил эту сладость, он не может того никому передать, но это и не нужно, вас никто не поймет, но вы чувствуете».

Я спросил у Питер Ший: «Можешь ли ты объяснить, что с тобой происходит другим адвокатам?»

Он сказал: «Это невозможно, потому что даже я сам не могу поверить в то, что со мной происходит. Нет никакой логики, которая стояла бы за этим, никакой причины. Наверное, правы ваши враги, которые говорят, что вы просто гипнотизируете людей!»

Я сказал ему: «Наверное, они правы! Потому что гипноз, если его изучить, становится обыденностью, даже уличный фокусник способен вас загипнотизировать. Но если гипноз происходит сам по себе, он относится к совершенно другой категории. Если ты чувствуешь расслабленность и тишину, никакая логика не нужна. Если ты чувствуешь любовь, а она принадлежит высшему порядку, высшему закону жизни, объяснения не нужны».

Первое залоговое слушание

Тридцать первого октября состоялось первое предварительное залоговое слушание по делу Раджниша, ему вменялось в вину устроение шестнадцати фиктивных браков и лжесвидетельство.

— Я считал, что Америка — это страна демократии, но здесь людей арестовывают, не предъявляя им ордера на арест, без причины и предъявления обвинений.

Меня удивляют мои собственные адвокаты, когда они начали просить отпустить меня под залог... Моим адвокатом был саньясин, и я сказал ему: «Ты не с того начинаешь. Сначала ты должен выяснить, на каком основании я был арестован, мне не предъявили никакого ордера на арест, а бумага, которую тебе вручили, не содержит имен тех людей, которых арестовали. И поэтому вопрос о залоге даже не стоит».

Но это был молодой адвокат, и он обратился к лучшему адвокату, которого он знал. Так действует бюрократия. Он сказал мне: «Мы сделаем все. Вы просто молчите, потому что любое слово с вашей стороны может причинить неприятности. Пока у них нет никаких доказательств вашей вины».

Мне все еще кажется, что это была ошибка, когда мой адвокат стал просить отпустить меня под залог. Первый вопрос, который он должен был задать: «А почему его арестовали?» Люди, которые арестовали меня, должны быть наказаны. А вопрос о залоге не стоило даже ставить. Но мои адвокаты начали не с того, они начали обсуждать возможность залога. Шесть саньясинов были отпущены под залог, все, кроме меня.

Утром, когда они вызвали меня в суд, я еще никогда не видел такой езды.

Я сам отчаянный лихач. За всю жизнь я совершил только два преступления, и одно из преступлений — превышение скорости. Но когда меня повезли в суд на этот раз, это было не просто превышение, это было вождение на совершенно другом уровне. Вел машину чиновник США. Он вел машину на максимальной скорости, на пределе возможности, потом внезапно остановился, без причины, резко, чтобы шокировать меня. Мои руки были в наручниках, я был весь в цепях, у них были определенные инструкции, куда прицепить цепь на грудь, куда пристегнуть наручники, чтобы это принесло мне максимальные страдания. Это происходило каждые пять минут, он рвал с места, и резко останавливался, просто чтобы помучить меня, потому что у меня очень сильно болела спина, и никто не решался сказать ему: «Вы мучаете арестованного».

Я просто сказал этому чиновнику: «Вы уникальный водитель, но помните, мне эта поездка понравилась». Он возил меня почти час. Я думал, что он проехал за час расстояние от тюрьмы до суда. Но суд состоялся прямо в тюрьме, на первом этаже. Тюрьма была на втором этаже, а здание суда на первом, машина была просто не нужна для этого. Меня нужно было просто спуститься по лестнице, а для этого не нужно было потратить много времени, одну минуту. Это час меня возили по городу просто для того, чтобы помучить меня как следует, чтобы у меня болела спина.

Чиновнику предстояло заняться каким-то другим делом, и когда суд состоялся, его помощник просто пошел со мной по лестнице обратно в тюрьму. И тогда я узнал о том, что тюрьма и здание суда находятся в одном и том же здании, а езда на машине — это было просто средство, в этом не было никакой необходимости.

Когда я увидел его, я ему сказал: «Вы действительно заботитесь о здоровье заключенных. Один час езды на открытом воздухе, причем с такими рывками, я буду помнить об этом всю жизнь».

В здании суда, когда пришел судья, было провозглашено, что судья идет: «Встаньте». И все встали. Когда судья сел в свое кресло, все другие тоже смогли сесть. Когда я вошел в здании суда, люди тоже вставали сами, никаких указаний на этот счет не было, когда входит заключенный, никто не встает обычно.

Это было чистое унижение по отношению к судье, официальных представителей власти, полиции, когда обычные люди начали вставать со своих мест, причем они не были саньясинами, даже те, кто меня никогда не видел, никогда не слушал, но только видел по телевизору, все стали свидетелем жестокости американского правительства.

Они пытались всевозможными способами унизить меня, они думали, что меня это унизит, но когда пресса спрашивала меня, я говорил: «Я чувствую себя прекрасно, вполне прекрасно. Они могут пытать мое тело, но они не могут прикоснуться ко мне».

Когда меня привезли на первое заседание суда, после того, как меня арестовали в Америке, у меня были какие-то надежды, потому что судья была женщиной. Но я забыл о том, что женщины еще больше жаждут власти, еще больше жаждут положения, еще больше хотят подняться по служебной лестнице, чем обычные люди, потому что столетиями их угнетали. Я просто подумал, что она женщина, и она войдет в мое положение.

Но ее подкупили в Белом Доме, и это сообщили мне по секрету высокие правительственные чиновники из Калифорнии. Чиновник, который вел меня обратно после суда в тюрьму, сказал мне по пути: «Это несправедливо, все то, что происходит здесь, но вам придется все это вытерпеть. Это вопрос нескольких дней. Они не смогут продержать вас в тюрьме больше недели, потому что давление со всех сторон усиливается. Все средства информации по всему миру сосредоточены только на одном вопросе, почему вас арестовали, и где вас держат».

Почему меня не привезли обратно в Орегону, в Портленд, где суд мог бы решить, можно ли меня выпустить под залог или нет? Почему меня двенадцать дней подряд перевозили из одной тюрьмы в другую? Коренная причина, должно быть, была в этой жирной женщине, она все время чувствовала себя виноватой, и никогда не глядела мне в глаза. Она, должно быть, боялась, потому что она сказала чиновнику: «Скажите Раджнишу, что он не должен оставаться в шапке в здании суда. Потому что в Америке это считается оскорблением суда».

Я сказал чиновнику: «Я буду в шапке, и если у нее есть мужество. Пусть попросит о том, чтобы я снял шапку, прямо в суде, и мы решим, выражение это уважения или оскорбление суда!»

Он начал сильно нервничать. Он вошел внутрь и передал этой женщине-судье мои слова. Она сказала: «ладно, пусть носит, я не буду поднимать этого вопроса, пусть остается в шапке». Наверное, я был первым человеком, который сидел в суде в шапке, потому что это считалось оскорблением суда».

Я был готов сражаться в суде. Меня не волновало, отпустят ли меня под залог, и какие преступления мне припишут. Сто тридцать шесть преступлений. Пусть даже так. Мне было наплевать. Я хотел посмотреть в лицо этой женщине, я хотел увидеть, есть ли у нее мужество. Я хотел послушать, почему шапка считается оскорблением суда. Почему моя рубашка не может считаться оскорблением суда, а шапка может? Я сниму и то, и другое, чтобы уважить суд.

Она сразу поняла, что лучше со мной не связываться. Ко мне прибежал чиновник госдепартамента США, и сказал: «вы можете носить вашу шапку, нет проблем, не беспокойтесь об этом».

Я сказал: «Что случилось? В Америке изменился закон?»

Тот же самый чиновник сказал мне по пути обратно из суда в тюрьму, что мне отказали в залоге. Это был странный случай, исторический феномен, прокурор три дня сражался, но не смог доказать, что я совершил какое-то преступление. И в конце концов, он сам это признал, он сказал, что нет смог доказать мою вину: «Я не смог доказать его вину, но все равно мне бы хотелось, чтобы суд узнал о том, что правительство не хочет позволить ему выйти под залог».

А они во всем мире говорят, что Департамент Правосудия не подчиняется правительству, а правительство не вмешивается.

Представитель госдепартамента сказал мне: «Реальность в том, что судью подкупили. Ей сказали, что если она не разрешит вам выйти под залог, она станет федеральным прокурором». Она была судьей штата, а это были ее амбиции.

Я сказал: «Если бы она мне об этом сказала, я бы не стал просить выпустить меня под залог. Я бы сказал моим адвокатам: «Не спорьте, если я пробуду в тюрьме несколько дней, и это поможет этой бедной женщине стать федеральным прокурором, пусть так и будет».

Правосудие — следствие любви. Но все они забыли о том, что такое любовь. Осталось только одно это слово, как Бог, совершенно пустое, ничего не значащее. Вы открываете рот и говорите: «Бог», — но внутри при этом ничто не колышется. То же самое происходит со словом любовь.

Любовь вырастает только в тех, кто познал себя.

Любовь — это свет, который наполняет медитативное сердце.

Любовь — это пламя, которое вырастает в вас, когда вы создаете для него пространство. Ваши мысли должны быть отброшены, ваши предрассудки должны быть отброшены, и тогда больше не возникает никаких трудностей с правосудием, вы не можете быть несправедливыми по отношению к кому-либо. Даже по отношению к вашим врагам вы не можете быть несправедливыми.

Я не совершил никакого преступления. Я бы мог совершенно открыто приехать в Каролину или в любой суд Америки, и они не смогли бы оказать моей вины. Даже представитель государственного департамента открыто признал, и это было его заключение, что у них не было никакого доказательство моей вины, никто не смог доказать моей вины.

Это из ряда вон выходящий факт. Им не нужно было ничего доказывать, они просто придумали преступления, которые я никогда не совершал. Нельзя доказать невинность невинного. Доказать можно только вину виноватого. Они не смогли доказать факт совершения мной преступления, но, тем не менее, прокурор решила, чтобы всех саньясинов выпустили под залог, но при этом она настаивала, чтобы меня не выпускали под залог, потому что я, дескать, опасный человек. Я меня было очень много денег и тысячи друзей, которые могут сделать все, что угодно для меня.

Таковы были мои преступления. За это меня нельзя было выпускать под залог. У меня были тысячи друзей, и они могли бы сделать для меня все, что угодно, и поэтому они решили выслать меня под охраной полиции обратно в Орегону и уже там решать, что со мной делать.

Если бы там был хотя бы один здравомыслящий судья, он бы понял, что я не совершал никаких преступлений. Быть богатым и иметь много друзей — это еще не преступление, что же это значит, богатых нельзя выпускать под залог? Если у меня столько друзей, меня нельзя выпускать под залог? Если меня любят столько людей и готовы для меня на все, что угодно, даже готовы пойти на смерть ради меня, что же теперь это вменять мне в вину? Нельзя такого человека называть опасным, если столько людей его любят, этого уже достаточно. На самом деле, подписи такого человека следует верить, она становится гарантией.

Но этот судья не был настоящим. Это была женщина, причем она была всего лишь судьей штата, она только ждала своего назначения и должна была стать федеральным судьей.

Тюрьма в Оклахоме

Четвертого ноября Раджниша перевели в окружную тюрьму округа Оклахома. Правительственный прокурор, прокурор США настаивал на том, чтобы вопрос о том, чтобы меня отпустили под залог, решался в Орегоне. Это казалось нелепым, шесть человек вместе со мной были арестованы здесь, и их отпустили под залог, почему же мне этого не разрешили?

Это происходило по той причине, что они решили меня провезти по нескольким тюрьмам. Самолету нужно всего шесть часов, чтобы перелететь в Орегону, но они нашли какой-то самолет, который везет заключенных, останавливаясь по пути. Даже сам пилот самолета сказал мне, что еще никогда раньше с таким не сталкивался. Вот что он мне сказал: «Когда мы подлетали к штату Орегона, внезапно мы получили приказ, сменить направление полета. И тогда я понял, что они решили просто помучить вас». И мне пришлось полететь в другую часть страны, в другую тюрьму, которая находилась на большом расстоянии, и за двенадцать дней мы сменили пять тюрем».

Интересно то, что когда каждый раз самолет приземлялся, я выходил из него, и садился в полицейскую машину, человек, который забирал меня и передавал в руки чиновника государственного департамента, шептал мне на ухо, а я сидел рядом, и мог слышать о чем он шептал: «Этот человек опасен, не делайте ничего прямо, даже не прикасайтесь к его телу, потому что за ним наблюдает весь мир, и после того, как его выпустят, он расскажет все, что происходит в этих тюрьмах. Так что будьте с ним вежливыми, и ведите себя достаточно разумно, не относитесь к нему, как к преступнику».

Это послание передавалось постоянно каждый раз, когда меня перевозили из одной тюрьмы в другую. Они не прикасались к моему телу, и не делали ничего напрямую. Они пытались делать всякие гадости косвенным образом, но им не удавалось вывести меня из равновесия.

Например, я приехал в одну тюрьму около одиннадцати часов ночи, и чиновник не хотел писать мое имя на бланке, и попросил, чтобы я записал имя: «Дэвид Вашингтон».

Я спросил у него: «Это согласуется с законом и конституцией, если я напишу чужое имя, и не будут писать своего имени? Я не буду этого делать. Вы должны поддерживать закон. Вы Закон и Правосудие. Но какой же вы закон в таком случае? Я так устал, мы прилетели посреди ночи, и вы теперь хотите, чтобы я подписался чьим-то чужим именем? Вам придется дать мне объяснения!»

И он сказал: «Я не могу дать вам никаких объяснений. Не сердитесь на меня. Я просто следую приказу сверху».

Я сказал: «Тогда скажите этим людям, кто дает вам такие приказы, что я не собираюсь подписываться чужим именем, какого-то там Дэвида Вашингтона». Если вы сами хотите расписаться вместо меня, можете заполнить бланк под именем Дэвида Вашингтона, а я подпишусь».

Они сказал: «Кажется это прекрасный компромисс, потому что мне тоже хочется спать. И до тех пор, пока вы не подпишете этот бланк, вы не сможете войти в тюремную камеру и лечь спать». И тогда он заполнил бланк сам, и я подписал его своей подписью. Он посмотрел на мою подпись, и сказал: «Что это значит?»

Я сказал: «Это, должно быть, Девид Вашингтон, разве это не мое имя?»

Он сказал: «Я не могу понять, что вы написали?»

Я сказал: «Я пишу на своем языке: пишет Дэвид Вашингтон». И я сказал ему еще вот что: «Завтра утром вы узнаете по телевизору свой почерк, мою подпись, и замысел который кроется за этим, все средства массовой информации будут трубить об этом, почему вы хотите спрятать мое имя? Вы можете даже убить меня, и не останется ни следа, потому что я никогда не был в этой тюрьме по бумагам. А Дэвида Вашингтона вы можете завтра освободить, только нужно будет подписать бумаги. Но помните, вы не сможете подделать мою подпись».

Он спросил у меня: «Но почему вы так уверены в том, что средства массовой информации узнают об этом?»

Я сказал: «Вы увидите это утром».

В полицейской машине со мной была одна женщина. Она была очень опытной, она сказала мне, что ее собираются скоро выпустить из тюрьмы.

Я попросил ее: «Сделайте, пожалуйста, для меня одну вещь. Послушайте внимательно о том, что происходит между мной и правительством США. Вокруг много средств массовой информации. Когда вы выйдете наружу, соберите все средства массовой информации, и передайте им эту информацию». И она сделал это, отлично справившись.

Смысл был в том, что я должен был подписаться как Дэвид Вашингтон, и тогда они могли меня убить, отравить, застрелить, и не было бы никаких доказательств того, что я был в этой тюрьме. Меня вывезли с запасной полосы в аэропорту, и в тюрьму завели тоже с черного хода, посреди ночи, чтобы никто не узнал об этом, только чиновник госдепартамента был в офисе, и никого больше не было.

Он отвел меня в камеру и сказал, чтобы я взял матрас, совершенно грязный, по которому ползали тараканы. И я сказал ему: «Я не заключенный. Вы должны вести себя немного более гуманно. Мне нужно одеяло и подушка».

Он просто отказал мне: «Ни одеяла, ни подушки. Это все, что вы можете получить». И он запер двери этой маленькой грязной камеры.

Это было так странно, рано утром в пять часов утра он открыл двери, и он выглядел совершенно по-другому. Я не поверил своим глазам, потому что он принес мне новый матрас, новое одеяло, новую подушку. Я сказал ему: «Ночью вы отказали мне во всем этом, вы вели себя так грубо. Внезапно вы стали таким цивилизованным».

И он предложил мне завтрак рано утром, в пять часов. Ни в каких тюрьмах так рано завтрак не предлагают, раньше девяти нигде. Я сказал ему: «Еще слишком рано, почему вы обращаете на меня столько внимания?»

Но он сказал мне: «Вы должны есть быстро, потому что через пять минут мы должны поехать в аэропорт».

Я сказал: «Но к чему мне тогда новый матрас, новая подушка, новое одеяло?»

Он не ответил, и просто закрыл двери. Завтрак был простой, просто два куска хлеба, пропитанных каким-то соусом, я не смог понять точно, какой это был соус: совершенно безвкусный, непахучий.

Так вот, на следующее утро пришел чиновник госдепартамента, хватаясь за голову, он сказал: «Что вы наделали? Все газеты пишут об этом инциденте, показывают по телевидению. Теперь готовьтесь, мы должны перевезти вас из этой тюрьмы. Мы не можем держать вас больше здесь».

Я сказал: «Мне тут понравилось. Не нужно ничего менять. К чему перемены? Дэвид Вашингтон хочет сидеть здесь!»

Он сказал: «Не подшучивайте надо мной. Меня и так уже все осуждают за то, что я заставил вас подписать бумаги чужим именем. Но мне интересно, каким образом средства массовой информации узнали об этом?»

Я сказал: «Вы полностью забыли о том, что там в машине было двое заключенных, и другой заключенный, эта женщина слышала весь разговор, по моей просьбе она передала все средствам массовой информации, слово в слово».

Они проиграли. Они сразу сменили тюрьму, чтобы сказать потом, что меня никогда не было там, и что все эти сведения были ложными. Я сказал им: «Вы не можете сделать этого. Есть бланк, и моя подпись на этом бланке, невозможно подделать ее. Даже я сам не могу, каждый раз моя подпись разная.

Помощь журналистов

Пятого ноября Раджниша снова перевезли на расстояние в тридцать миль в тюрьму Эль Рено. Каждая тюрьма, в которой я был, в течение двадцати четырех часов была окружена журналистами. И когда они перевозили меня из одной тюрьмы в другую, когда меня вели к машине, средства массовой информации спрашивали меня: «Бхагаван, скажите одно, они причиняют вам вред? Они занимались рукоприкладством? Не беспокойтесь, весь мир с вами». И тогда они испугались.

Тысячи телеграмм приходили в каждую тюрьму, письма, стихи, сотни букетов цветов.

Им приходилось менять тюрьмы по той простой причине, что в тот миг, в который средства массовой информации узнавали о том, в какой я тюрьме, они начинали досаждать им, задавать им вопросы, как я там себя чувствую, как мое здоровье, где врачи, они говорили, что хотят встретиться с врачом, который за мной смотрел. А это было очень опасно для них, потому что они пытались заставить меня подписаться чужим именем какого-то там Дэвида Вашингтона, и теперь все узнали об этом.

Они перевезли меня в другую тюрьму, которая находилась на расстоянии шестнадцати миль от города, чтобы средства массовой информации не могли туда добраться. Но они ошиблись. Средства массовой информации на Западе обращают очень большое внимание на то, чтобы помогать людям, помогать им защищать свободу. Они больше не просто сообщают людям разную информацию, но делают нечто большее. Они защищают каждого отдельного человека против правительства, против собственного правительства.

Вся Америка с большой симпатией наблюдала за мной. Даже те люди, которые не имели ни малейшего понятия о том, кто я такой, не зная о том, что я делаю и чем занимаюсь, посадив меня в тюрьму, сделали так, что вся Америка узнала про общину, узнала о том, что правительство уничтожает ее, узнала о фашистском отношении и бюрократии. Меня полюбили и поддерживали. Не было ни одного человека, который был бы настроен против меня: ни в тюрьмах, ни снаружи тюрем, когда я переезжал из одной тюрьму в другую, люди стояли по обе стороны дороги, и бросали цветы, махали руками, чтобы я чувствовал их поддержку.

Они не допускали средства массовой информации. Но средства массовой информации изобретательны. Они установили однажды микрофоны вдоль дороги, на машине, и когда я вышел из ворот, все, о чем говорили, было слышно. Они хотели мне просто сказать: «Мы вас любим, Бхагаван. Что бы с вами ни делали, помните, это не мы!»

На самом деле, они совершили ошибку. Благодаря им вся Америка осознала, что их собственное правительство не хочет, чтобы исчезла нищета, чтобы люди радовались и веселились, они узнали о том. Что их собственное правительство — враждебно к ним относится. Они относились ко мне с большой симпатией. Эта симпатия была такой сильной, что я мог составить конкуренцию президенту США, потому что все средства массовой информации выражали столько симпатии ко мне. Правительство, должно быть, было в шоке. Они не могли предсказать того, к чему это приведет.

Пребывание в тюрьмах

— В каждой тюрьме они испытывали разные средства, чтобы воздействовать на меня. В одной тюрьме они посадили меня в камеру с заключенным, который умирал от какой-то инфекционной болезни. С тех пор, как в этой тюрьме появился этот заключенный, с ним в камеру никого не сажали шесть месяцев, он находился один, потому что врачи сказали, что тот, кто будет находиться с ним в одной камере, обязательно заразится той же болезнью. Меня прямо посреди ночи посадили в ту же камеру. Там был врач, он не возражал, там был комендант тюрьмы, он тоже не возражал, там был чиновник госдепартамента. Этот человек умирал, я слышал, что он умер через три дня после того, как я покинул эту тюрьму, он даже не мог говорить, таким он был слабым. Он написал мне на маленьком клочке бумаги: «Раджниш, я видел вас по телевизору. И я знаю, что эти люди хотят вас убить, по этой причине они посадили вас в камеру со мной. Ни к чему здесь не прикасайтесь, просто стойте у двери и стучите по ней до тех пор, пока они не придут, и заставьте их переместить вас в другую камеру. Потому что я умираю, и я не хочу, чтобы вы заразились от меня. Шесть месяцев они не сажали со мной никого, а вы даже не заключенный!»

Мне понадобился целый час, чтобы достучаться до них, потом пришел комендант и врач. Я сказал врачу: «Что случилось с вашим языком? Шесть месяцев вы никого не сажали сюда, и говорили, что этого ни в коем случае нельзя делать. Почему же в сейчас молчите?» Он был смущен. И я продолжал: «Вы врач, вы принимали клятву Гиппократа в колледже перед тем, как вам дали эту ступень, вы клялись, что будете служить жизни, а не смерти. Но сейчас вы поступаете обратным образом».

Он сказал: «Извините, но я получил указание свыше. Я бедный врач, я не могу не подчиниться высшему начальству, так что извините меня». Мгновенно меня посадили в другую камеру.

Они давали мне лекарства, которые я никогда раньше не принимал, я брал их и выбрасывал в корзину для мусора, потому что я не нуждался в этих лекарствах больше. Я сказал им: «У меня болит спина, вы уже довели мое состояние до критического, — меня возили на машине от одной тюрьмы в другую тем же способом, как раньше, я уже рассказывал вам как, эти поездки на машине продолжались двенадцать дней, — а для спины нет лекарства. От чего же вы мне даете лекарства? От аллергии? У меня есть аллергия, но вы только способствуете обострению аллергии!»

В каждой тюрьме они сажали страшных курильщиков со мной в камеру. Двадцать четыре часа в сутки мои сокамерники курили, они знали, что у меня аллергия на дым, на пыль, на благовония, на всякие запахи. Они все устраивали таким образом, чтобы уничтожить мое тело. Я спрашивал у них: «От чего эти лекарства?» Эти лекарства точно сделали меня бы больным.

В одной тюрьме они сказали мне: «Если вы не хотите пить лекарства, мы можем сделать вам уколы».

Я ответил: «Никогда. Не прикасайтесь к моему телу. Если вы прикоснетесь к моему телу, если что-то случится со мной, вы будете отвечать за это, это мое личное дело, пить лекарства или нет. Я не больной, мне не нужны ваши лекарства. У меня есть трудности со спиной, но у вас нет лекарств от этого, вы создали ситуацию, которая наоборот усугубляет ситуацию».

В каждой тюрьме меня сажали в такую камеру, в которой телевизор гремел на всю мощь двадцать четыре часа в сутки. Я не мог спать, и кругом все было полно дыма, я не мог дышать.

Другие проблемы со здоровьем, которые у меня были — это аллергия. Аллергия тоже считается неизлечимой. Она переходит по наследственности. У меня была аллергия к определенным вещам. Шерсть, благовония, запахи, пыль, особенно табачный дым. В тюрьмах они умудрялись собирать все эти вещи вместе. Они сажали меня в самую грязную клетку, в которой не было ничего кроме пыли, даже обычный шаг в ней поднимал в воздух кучу пыли. Они давали мне самые грязные, которые только возможно, одеяла, и я сказал им: «Мне не нужны такие одеяла, потому что я все равно не могу ими воспользоваться». Они сказали мне, что у них нет хлопковых одеял, а это было ложью, потому что позже, после того, как я пожаловался прессе, они дали мне хлопковые одеяла, мгновенно они нашли их, появились подушки. Еще один день назад их не было.

Они сажали меня с курильщиками, наверное, они специально их подбирали, все они были заядлые курильщики. Это был редкий сплав, все двенадцать человек заключенных, с которыми меня сажали, были заядлыми курильщиками. Они курили с утра до середины ночи. Мои глаза постоянно были влажными, это была аллергическая реакция на дым сигарет, мое горло хрипело, дышать было трудно, и я боялся, что в любой миг у меня может начаться приступ астмы.

В каждой тюрьме они давали мне камеру, которая располагалась между двумя телевизорами, они гремели с утра до полуночи. Они, наверное, еще рассчитывали, что когда телевизоры будут выключаться, заключенные начнут переговариваться друг с другом и обсуждать увиденное. Они не давали мне спать ни одного мгновения двенадцать дней подряд.

Они делали все что могли, чтобы сделать мне больно, они знали все мои болезни, средства массовой информации очень сильно мне помогли, иначе они могли бы продержать меня так два-три месяца без суда, без ордера на арест, не сказав причины, по которой они меня арестовали и какую вину мне вменяют.

Но из-за того, что пресса окружала каждую тюрьму плотным кольцом, где бы они меня ни держали, сотни телевизионных станций, газеты, радио освещали каждый мой шаг, правительство так боялось средств массовой информации, оно знало, что если со мной что-то сделает, если над моим телом надругаются, скоро весть об этом облетит весь мир, а за мой наблюдал весь мир.

И в эти двенадцать дней пресса мне так помогала. Первое, я видел, что Америка просто притворяется, что в ней самая великая демократия в мире, а на самом деле, она вовсе не такая уж демократическая страна. Это просто лицемерие.

Второе, я видел, что американская бюрократия и правительство не просто обманывает весь мир, но также обманывает своих собственных граждан. Люди так прекрасны. Они полны любви, как и жители всех стран мира, может быть, даже больше. Но они не знают о том, что происходит за стенами.

Третье, я понял, что в пяти тюрьмах, а это были самые большие тюрьмы Америки, не было ни одного белого заключенного. Создавалось такое впечатление, что все преступления совершаются только черными, а белые вообще не совершают никаких преступлений. Это навело меня на мысли о том, что все эти тюрьмы не для заключенных, а для черных американцев. Я встречал заключенных в тюрьмах, которые говорили: «мы были здесь шесть месяцев, девять месяцев, и мы ждем до сих пор суда». Арестовывать человека до официального обвинения в суде совершенно не по-человечески. Сначала нужно человека вызвать в суд, и если суд приговорит его, тогда все в порядке, можно арестовывать. Но вы наказываете человека, не доказав его вину. Человек просидел девять месяцев в тюрьме, но ему при этом даже не сообщили, за что его арестовали. Все тюрьмы полны черных американцев, без единого исключения.

Четвертое, я видел заключенных в тюрьме, кто считается преступниками, но они намного более человечны, намного более любящие, чем те люди, которые претендовали на демократию, на человечность, кто пытался спасти весь мир. Я просил зубную пасту, или помазок, или расческу, или мыло у некоторых чиновников, и они давали мне все это два дня, а иногда вообще не давали. Например, давали пакет, в котором не было зубной пасты. Позже зубная паста появлялась.

Но когда я спросил тюремные власти, чтобы они мне это дали, заключенные услышали об этом, и начали приносить мне все это. Они сказали: «Бхагаван, это совершенно новые вещи, мы не пользовались ими, эти люди действительно отвратительно с вами обошлись, если мы просим их, они нам сразу дают, а когда вы попросили их, им понадобилось два дня на то, чтобы достать это для вас, причем без зубной пасты». Я получал все от заключенных, и мыло, и зубную пасту, и расческу, все, что мне было нужно, но тюремные власти мне все это давать не хотели.

Они были счастливы, что я сижу с ними, они говорил мне: «Теперь нам это место перестало казаться тюрьмой. Вы с нами, это место стало для нас храмом». Небольшое выражение любви, приносили цветы, которые срывали во время прогулки или по пути в столовую, я видел этот мир преступников, который есть в каждой стране. Это наши братья и сестры, мы поставили их в такие условия, в которых они практически живут в другом мире, никто не знает о них, и что с ними происходит. Если правительство пыталось мучить меня, человека, который окружен со всех сторон прессой, которая следила за каждым моим шагом, что же оно вытворяет с этими заключенными, которые никому не нужны? Если они пытались пытать меня, человека, которому ежедневно приходили тысячи телеграмм, тысячи писем, что же они делали с этими несчастными, о которых никто не вспомнит, даже если их убить?

Мое здоровье сильно ухудшилось, но я сейчас выздоравливаю.

Это так странно, я три дня сидел среди сигаретного дыма, и моя аллергия меня не беспокоила, немного, разве что, немного дыма, немного пыли, и у меня должен был случиться приступ астмы. Но я оставил тело снаружи тюрьмы, и соскользнул внутрь настолько глубоко, насколько это было возможно, чтобы быть далеко от дыма, пусть тело разбирается само с этим дымом.

Врачи сказали: «У вас аллергия на дым, но вокруг постоянно дым, а на вас это не оказывает никакого воздействия, почему?»

Я ответил им: «Это из-за того, что я не был в теле три дня. Я напряженно пытался пребывать внутри, насколько только это возможно, внутри за дверью».

Я не ел много, потому что вся еда была невегетарианской, а сверху сказали, чтобы на меня не обращали никакого особого внимания. Они не давали мне вегетарианскую пищу, и я сказал: «Не беспокойтесь». Заключенные в тюрьме приносили мне свои фрукты, молоко. Они говорили мне: «Вы не едите ничего, они не дают вам вегетарианскую пищу. Но нам дают каждый день яблоко, нас двенадцать человек, пусть вас это не беспокоит, мы решили отдать вам двенадцать стаканов молока и двенадцать яблок».

Но я сказал: «Лучше не есть. Я возьму немного фруктов, которые вы принесли с такой любовью, и выпью молоко, но мне не хочется заботиться о своем теле. Переваривание означает, что тело будет действовать, пусть оно лучше спит, пусть оно будет почти что мертвое, без деятельности. Я не хочу, чтобы они знали о том, что они могут вызвать мою астму».

Двенадцать дней они прикладывали максимум усилий к тому, чтобы у меня ухудшилось здоровье. Но они не смогли причинить мне ощутимого вреда. Все врачи в каждой тюрьме писали в отчетах, что мое здоровье прекрасно.

Была создана такая ситуация, которая должна была оказать фатальное воздействие на мое здоровье. Я потерял восемь фунтов веса, но не страдал при этом. На самом деле, когда я вышел из тюрьмы, Вивек сказала мне: «Вы выглядите лучше, чем раньше».

Я сказал ей: «Я потерял восемь фунтов веса». Деварадж, мой врач, хотел, чтобы я похудел, он прикладывал к этому много сил, но ему это не удавалось, но эти американские идиоты сделали это. Мне это понравилось, не могу сказать, что я страдал из-за этого. С их стороны они были полны решимости — заставить меня страдать, из-за того, что им это не удавалось, они чувствовали разочарование.

Перемещение в Портланд

Седьмого октября Раджниша перевезли в Портланд через шесть аэропортов, включая Сиэтл.

Они лгали мне на каждом из них. Я был удивлен, почему они мне столько лгут, они перевозили меня из одной тюрьмы в другую и говорили мне, что везут меня в аэропорт, чтобы меня отвезти в Орегону. Даже пилоты самолетов чувствовали себя не в своей тарелке, они мне сказали вот что: «Это происходит в первый раз. Внезапно им приходится менять маршрут. Раньше такого еще никогда не было». Правительство прекрасно понимало, что когда я буду приближаться к штату Орегона, когда я предстану перед судьей, им придется меня освободить. Меня мгновенно отпустят под залог, и поэтому они вели себя так.

Даже в последний день они сказали мне: Мы приехали в Портланд, в Орегону». Туда я и должен был прибыть. Но это был не Портланд, это был Сиэтл. Но я не знал об этом. Я сидел в самолете, никто не приходил меня встречать, все пассажиры покинули самолет, и я спросил пилота, в чем дело.

Он сказал мне: «Не говорите никому, это не Портланд. Это Сиэтл. Они вам лгут. Они держат вас здесь, они привезли маленький самолет, который они могут приземлить прямо на территории тюрьмы, чтобы избежать средств массовой информации, потому что в аэропорту Портланда собралось больше всего средств массовой информации».

Я сидел два часа, прежде чем они подогнали небольшой самолет, и сказали мне, что это Сиэтл. Я сказал: «Я знаю, это Сиэтл, но по какой причине вы мне столько лгали, и говорили, что это Портланд? Вы могли сказать мне с самого начала, что это Сиэтл, а новый самолет отвезет меня в Портланд!»

Но средства массовой информации в Америке действительно очень шустрые. Когда самолет туда не прилетел, они мгновенно поняли, что он остановился где-то по пути, они умудрились обнаружить, где он остановился, в Сиэтле. И они узнали, что меня в маленьком самолете привезли прямо на территорию тюрьмы, и все средства массовой информации бросились именно туда.

Они совершили небольшой воздушный заговор, я сказал им, когда мы встретились: «Вы просто сошли с ума, к чему все это, все эти люди здесь. Вы пытались обмануть средства массовой информации».

Я видел многое, что я бы обязательно упустил, если бы не попал в тюрьму.

Но с моей точки зрения это было уникальным событием, когда я увидел, как средства массовой информации со всего мира настолько обезумели, что разговаривать с ними нормальным языком было просто невозможно.

Я говорил с пилотом самолета, этот самолет перевозил меня из одной тюрьмы в другую, пилот и стюардессы глубоко заинтересовались мной. Они начали чувствовать всю ту несправедливость, которая была совершена по отношению ко мне.

Они сказали мне: «Мы служим правительству, но все равно мы не видим, насколько несправедливо обошлись с вами. Это совершенно бессмысленно, нужно шесть часов лететь из Северной Каролины в Орегону, а они начали перевозить вас из одного города в другой, без причины». На это понадобилось двенадцать часов, тогда как путешествие должно было занять всего только шесть часов. Даже пилот, который был хорошо образованным человеком, увидел всю отвратительную стратегию правительства, он понял, что они просто хотели причинить мне беспокойства. Они привезли меня в аэропорт. В пять часов утра они подняли меня со словами: «Ваш самолет готов к полету». А самолет улетел только в пять часов вечера. Но он был готов к полету.

Пилот сказал мне: «Это кажется полной нелепостью. Самолет был готов, я был готов, я ждал, вы были готовы, вы ждали, а они просто откладывали отлет, и отложили его на двенадцать часов, по той простой причине, чтобы вы прилетели в следующую тюрьму посреди ночи, и нам приказывали: «Летите настолько медленно, насколько это возможно, спешить некуда».

Но они продержали меня в эти двенадцать часов в наручниках, мои ноги были скованы цепями, на груди была цепь, из-за того, что там повсюду были средства массовой информации, они нацепили еще одну цепь на мои наручники, чтобы я не мог помахать им рукой.

Пилот сказал мне: «Этого еще никогда не было раньше, в самолете уж вы точно не сможете сбежать. Даже преступники, даже убийцы могут снять цепи в самолете, им разрешают, разрешают снять наручники в самолете, но вам они этого не разрешили. Это чистая месть. Но вы выглядите такими спокойными и тихими, создается такое ощущение, что вы наслаждаетесь поездкой».

И, в конце концов, они начали спрашивать меня: «В чем тайна вашего спокойствия? Вы не сердитесь, не критикуете, практически все, что происходит с вами сейчас, нелегально».

Я сказал: «Это возможность, я еще никогда раньше в жизни не отдыхал двенадцать часов подряд. Они полны понимания!»

В конце концов, стюардесса сказала мне: «Мы спрашивали — какое преступление мог совершить этот молчаливый человек?» И все они сказали — комендант, чиновник госдепартамента: «Он не совершал никаких преступлений! Его единственным преступлением было то, что он учил людей быть молчаливыми и радоваться жизни».

В тот день, в который они привезли и оставили меня в Орегоне, у них стояли слезы в глазах: у пилота, у стюардессы, у помощника пилота. Они сказали: «Когда у нас будут выходные, мы постараемся приехать в вашу общину, потому что вы дали нам почувствовать, что мы чего-то упускаем. Мы не знаем, что это, но мы упускаем, и мы хотим научиться. Мы теперь узнали это.

Угроза взрыва и заседание по делу о залоге

Восьмого ноября Раджниш отправился на слушание дела о залоге в Портланд, на котором судья Леви принял решение об освобождении его под залог в пятьсот тысяч долларов. В тюрьме прозвучал телефонный звонок, что там заложена бомба. Вся тюрьма была эвакуирована, а Раджниша привели туда, чтобы он забрал все свои вещи.

— В Орегоне я предстал перед федеральным судьей, и он сразу понял, что я не совершал никакого преступления. Он выпустил меня под залог.

Мой залог оказался пятьсот тысяч долларов, это около семидесяти пяти лакхов рупий, даже охранник, который вел меня в тюрьму, беспокоился: откуда вы возьмете такие деньги? Это слишком большая цифра. За всю жизнь я еще никогда не слышал о таком большом залоге, откуда вам взять такие деньги? Вы выглядите таким расслабленным и спокойным».

Я сказал: «Я не беспокоюсь о таких вещах. Помощь должна прийти».

Он сказал: «Но как это может случиться?

Я сказал: «Этого я не знаю. Как — не мой язык. Это просто случится».

Он выглядел удивленным, он не мог поверить в такую возможность. Но это случилось через десять минут, он прибежал ко мне и сказал: «Вы были правы. Деньги внесены на счет!» Он сказал еще: «Это и ряда вон выходящее событие: с человека, который не совершил никакого преступления, взяли такой немыслимо большой залог. Но вы еще более странный, чем судья, потому что вы при этом остались таким спокойным и отстраненным».

Когда я пошел в тюрьму, первым делом я сразу пошел в душ, потому что было время для душа. Охранник стоял рядом и сказал: «Неужели вы не можете пропустить душ даже сегодня? Если никто не заплатит залог, вы проведете в тюрьме двадцать лет».

Я сказал: «Пусть вас это не волнует сейчас, пока я должен как следует помыться. Я всегда верил в судьбу. После душа приходите, и мы поговорим».

Когда я вышел после душа, он уже стоял у ванной комнаты. Он сказал: «Кто-то заплатил залог, — он не мог в это поверить, — как у вас все получается!»

Я сказал: «Я ничего не устраивал. За всю жизнь я никогда ничего не делал специально, но все происходило само собой».

Когда вы в расслабленном состоянии, существование заботится о вас. И тогда вы расслаблены. Если существование хочет, чтобы вы сидели в тюрьме двадцать лет, это хорошо, если оно хочет, чтобы другие люди сидели в тюрьме, так и будет, это тоже хорошо. Все зависит от существования. Как оно хочет, так и будет.

Я отправился в камеру, чтобы забрать оттуда одежду и вещи, и я был удивлен, когда увидел, что весь этаж был пуст, раньше там все время было полно офицеров и всяких людей, клерков, весь департамент тюрьмы собирался там. Я спросил у охранника, с которым пришел туда: «Что случилось? Сегодня что — выходные или случилось что-то еще?»

Он ответил: «Нет, ничего, просто смена караула!»

Но я сказал: «Я не глупец. Я видел раньше смену караула, я сидел в тюрьме двенадцать дней. До тех пор, пока не придет сменщик, охранник не может оставить своего поста. Такого быть не может при смене постов, когда старые охранники уходят, не дождавшись новых.

Он сказал: «Я не знаю, просто посидите здесь, а я найду своего боса, чтобы подписать все бумаги, а вы пока соберите вашу одежду». Впервые за двенадцать дней они оставили меня одного. Раньше меня все время сопровождали два человека с оружием, несмотря на то, что я все время был в наручниках, в цепях. Впервые меня оставили без цепей, оставили одного в камере, охранник запер камеру и отправился к своему босу. Я не имел ни малейшего понятия о том, что происходит. Через несколько минут он пришел и отдал мне одежду, и меня выпустили.

Когда я пришел в отель, в котором мне сняли комнату, туда долетели новости о том, что в тюрьме нашли бомбу как раз в том месте, где я сидел, но кто мог подложить бомбу? В тюрьму не так просто проникнуть. Потому что сначала нужно пройти через три уровня электрозаграждений, которые находятся под большим напряжением, так что, скорее всего это могли сделать только служащие тюрьмы, теперь вам будет ясно, почему на моем этаже не было ни одного человека, почему охранник оставил меня там одного и ушел оттуда. Позже уже я узнал, что подпись начальника тюрьмы была не нужна. Нужна была только моя подпись, потому что я получал мои вещи обратно. В этом было все и дело, какое к этому отношение имел начальник тюрьмы?

Они не знали, когда меня освободит суд присяжных заседателей, а эта бомба была настроена на определенное время. Они не знали, и упустили возможность. Такие люди просто фашисты. Нет другого слова для того, чтобы описать таких людей.

За два часа до того как суд освободил меня, ко мне пришел индийский посольский служащий из Сан-Франциско. Его послал индийский посол, чтобы он спросил меня, не нужно ли мне что-то.

Я сказал: «Ты пришел слишком поздно. Меня освободят через два часа. Где ты был двенадцать дней?»

Меня освободили, и тогда мне позвонил посол из Вашингтона: «Вам нужна наша помощь?»

Я сказал: «Какую помощь вы мне может оказать сейчас? Где вы были в эти двенадцать дней?»

Я сказал: «Мне не нужна сейчас никакая помощь. Если вам самим нужна помощь, можете сказать мне, и я могу помочь вам. Вам должно быть стыдно, вы должны просто подать в отставку, вы не смогли замолвить за меня ни слова, и теперь вам лучше молчать. Вы должны были дать интервью по телевидению, в котором говорится, что это совершенно нелегальные действия со стороны США, вы должны были оказать давление на американское правительство». Но они не пошевелили даже пальцем. Произошло обратно, я слышал из надежного источника, что американское правительство купило двух членов индийского парламента, чтобы они помешали парламенту в том случае, если он попытается помочь мне каким-либо образом.

Когда суд принял решение о моем освобождении, им пришлось меня освободить, потому что я не совершал никакого преступления, они сразу выпустили закон в Германии, согласно которому я не имел право въезжать в нее. Они сделали это из-за того, что в Германии у меня шесть общин, такого же типа, как в Америке, и они боялись, что если я поеду в Германию, я сделаю большую общину больше, чем в Америке, там уже было шесть общин. А Западная Германия находилась под их воздействием.

Это такая чепуха. Я никогда не был в Германии, я никогда не совершал никакого преступления в Германии, но они чувствовали ко мне такую антипатию, они боялись, что я отправлюсь после того, как меня освободят, сразу в Германию. И они приняли закон. На самом деле им закон принимать было не нужно, можно было просто отказать мне в визе. Но они, наверное, боялись, какой-то посол мог находиться под моим влиянием, и мог бы дать мне визу в Германию. И поэтому они решили сразу оставить все точки в этом вопросе, и принять закон, согласно которому я не имел права въезжать в Германию, под угрозой мгновенного ареста.

Какой предлог они для этого нашли? Я был признан опасным человеком, у меня было большое количество последователей, которые любили меня настолько сильно, что могли сделать все, что угодно, а они не хотели рисковать.

По этой причине немецкий парламент принял решение, согласно которому я не имел права въезжать в Германию.

Судебный процесс в Портланде

Восьмого ноября после того, как его освободили под залог, Раджниш полетел в Раджнишпурам. Он отдыхал там до четырнадцатого ноября, после чего его вызвали на судебный процесс, который состоялся в Портланде. Его адвокат договорился о штрафе. Раджниша оштрафовали на четыреста тысяч долларов и приказали покинуть территорию США сразу после судебного процесса.

Они не смогли доказать мою вину, у них не было никаких улик против меня, они прекрасно понимали это, и судья понимал это, все понимали это, и в основном речь вообще шла о двух преступлениях, в которых они меня пытались обвинить.

Меня пытались обвинить в том, что я помогал саньясинам заключать браки по расчету, и все эти браки были направлены только на то, чтобы остаться в Америке. Это было полностью ложное обвинение, потому что три с половиной года я молчал, и я вообще не встречался с саньясинами. Да, саньясины заключали браки просто для того, чтобы получить американское гражданство, но я не имел к этому никакого отношения, и я не был виноват в этом. Я никому не говорил, ни одному человеку, чтобы он заключил брак по расчету. Я вообще не видел людей, не встречался с ними, я был в уединении и в тишине.

Весь дом — двадцать человек, которые заботились обо мне, были свидетелями того, что никто не входил в мой дом, и я никуда не ездил. Это обвинение было совершено нелепым.

Второе обвинение заключалось в том, что перед поездкой в Америку у меня было намерение остаться там навсегда. Я сказал моему адвокату: «Это совершенно нелепое обвинение, потому что до тех пор, пока они не научатся читать чужие мысли, они не имеют права меня обвинять в этом, мне кажется ни прокурор, никто другой не научился еще читать чужие мысли. Вот я сейчас стою здесь в здании суда, можете ли вы сказать, что я сделаю в следующее мгновение? Если вы скажете, что сможете, я в лицо скажу вам все, что я о вас думаю,

И если вы не можете видеть мои намерения, когда я стою прямо перед вами, на каком основании вы говорите, каковы были мои намерения до того, как я попал в Америку? Кроме того, вы не имеете права наказывать меня за намерения!»

Против меня нет свидетельств, я не совершил никакого преступления, они шантажировали моих адвокатов, причем самых лучших в Америке. Прокурор говорил моим адвокатам: «Если вы хотите, чтобы Бхагаван жил, вам лучше не ходить на суд, потому что и в, и мы знаем, что он не совершал никаких преступлений, что все тридцать четыре обвинения ложные. Но правительство США никогда не потерпит поражение в суде от одного единственного человека!»

Это дело было делом США против Бхагавана Шри Раджниша. Самая великая нация в мире, самая большая сила в истории человечества не хотела потерпеть поражение от одного единственного, слабого человека.

Мои адвокаты пришли ко мне со слезами на глазах. Они сказали: «Мы здесь для того, чтобы защитить вас, но это кажется невозможным. Мы не можем пойти на этот риск и пойти на суд, потому что нам прямо сказали, что ваша жизнь в этом случае не будет стоить и ломаного гроша. И мы согласились принять два обвинения в ваш адрес, чтобы дать американскому правительству возможность спасти свое лицо, чтобы они могли депортировать вас из страны».

Это произошло за десять минут до того, как начался суд, федеральный прокурор, судья Леви, спросил у меня про эти два обвинения, которые согласились признать мои адвокаты, это было чистой формальностью. Это было так странно, что из двадцати четырех обвинений судья Леви спросил меня сразу только про эти два. Он спросил меня: «Вы признаете свою вину по этим двум обвинениям или нет?» Ясно, что судья Леви тоже был частью этого заговора.

Но я сумасшедший по-своему. Я просто сказал: «Я есть». И мой адвокат, Джек Рейсом мгновенно добавил, а он стоял рядом со мной: «Виновный». И поэтому на судебной записи все предложение звучало так: «Я есть виновный». Но я не говорил этого, я скорее готов был бы быть распятым, чем сказать такое и признать ложное обвинение.

Когда мы вышли из здания суда, Рейсом сказал мне: «Создалась такая странная ситуация, прекрасно, что судья Леви не обратил на это внимания».

Леви сразу вынес свой вердикт. Это тоже было так странно. После того, как я признал или отрицал свою вину, вердикт суда должен был быть сначала написан, но судья произнес его сразу. Он уже был на столе написан, он просто его прочитал. Наверное. Он был написан даже не им, наверное, ему его просто дали.

Приговор гласил, что меня нужно оштрафовать на четыреста тысяч долларов. Мои адвокаты были шокированы, они не могли поверить в то, что за эти два условных обвинения, которые к тому же были ложными, меня оштрафуют на такую астрономическую сумму денег, и депортируют из Америки, пять лет мне нельзя был въезжать в Америку, а если бы я въехал, меня бы приговорили к десяти годам тюремного заключения. Мне сказали, что я должен взять мою одежду из тюрьмы сразу после суда и отправиться в аэропорт, в котором меня уже ждал самолет. Мне нужно было покинуть Америку сразу после суда, чтобы я не мог обратиться в Верховный Суд с апелляцией.

Другой мой адвокат Мак Крей, прекрасный человек, который понимал что происходит, сказал Вивеке, моей секретарше, после того, как я покинул здание суда: «Мне кажется, что они снова сделали это, они снова распяли Иисуса. Я сожалею, и чувствую себя таким беспомощным!»

Это важно, в двадцатом столетии, после прошествия стольких лет, если бы Иисус был даже распят, это сделали бы сами христиане. Это сделали ортодоксальные христиане Америки, к которым относился Рональд Рейган.

— Изменились ли вы после того, что испытали в Америке?

— Я был в центре циклона, все, что происходил вокруг меня, не воздействовало на меня лично. Это мог быть вихрь, ураган, мог быть прекрасный звук бурлящей воды, водопад, но я был просто свидетелем, а свидетельствование мое осталось тем же. Мое внутреннее бытие в каждой ситуации было одинаковым. И в этом заключается все мое учение, все может перемениться, но ваше сознание в любой ситуации должно оставаться совершенно неизменным.

Вокруг все будет меняться, это внутренняя природа вещей. Когда-то вы преуспеете, иногда вас будет ждать неудача, иногда вы окажетесь на высоте, а в другой день на дне. Но нечто в вас будет всегда в точности одинаковым, и это нечто — ваша реальность. Я живу в своей реальности, а не мечтами, не ночными кошмарами, которые окружают реальность.

Ночные огни Кипра

Четырнадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, сразу после заключения Раджниш вылетает из аэропорта в Портланде на частном самолете в Дели, однако во время перелета самолет делает посадку в Кипре на ночь, Раджниш останавливается в отеле на берегу моря.

Три религии: коммунизм, христианство и ислам стали всемирными религиями, которые покорили практически всю Землю. Куда бы вы не поехали Китай, Россия, другие коммунистические страны, мусульманских стран тоже хватает...

Когда я возвращался обратно в Индию, мне пришлось остановиться на ночь в Кипре, потому что Саудовская Аравия не хотела разрешать мне пролетать над ней, там был какой-то религиозный день. Я сказал им: «Какое отношение к вашему религиозному празднику имеет самолет, который пролетает над вами высоко в небе? Вы можете продолжать праздновать. Вы не должны праздновать в небе. Вы должны праздновать на земле...» Но нет, никто не должен пролетать в этот день над страной!

Позже мне сообщили, что они решили так из-за меня. Если бы пролетал кто-то другой, они бы разрешили. Я пролетал на высоте тысяч футов, но мне пришлось ждать двенадцать часов на Кипре, пока их религиозный фестиваль не закончится, после чего они разрешили мне лететь дальше.

В мире так много невежественных фанатиков, глупых идеологий. Трудно повернуть колесо истины. Но с другой стороны, впервые, молодежь во всем мире перестала так интересоваться прошлым. Она потеряла свои корни прошлого, она не уважает прошлое, потому что она видит ясно, что прошлое было отвратительно, прошлое полно варваров, отвратительно, и человек вел себя просто невыносимо.

Завтра это новое поколение, этот новый ум, станет сильным, как никогда. Это поколение открыто к будущему, и есть возможность того, что новое поколение сможет без труда понять, о чем я говорю.

Поэтому не следует беспокоиться о старом поколении. Одной ногой оно уже в могиле, мне придется подождать на Кипре двенадцать часов, за эти двенадцать часов все старое поколение может уже оказаться в могиле!

Кулу Манали, Индия

Семнадцатого ноября Раджниш прилетел в Дели, где его встречают тысячи индийских саньясинов. Он дает пресс-конференцию, после чего отправляется в резиденцию Спан Ресорт. Он не проводит больших встреч, и поэтому он встречается с саньясинами только во время ежедневных прогулок. Девятнадцатого ноября Раджниш начинает давать регулярные пресс-конференции и интервью.

— В Манали вы говорили семнадцать лет назад. Было ли это одно из первых ваших собраний?

— Нет, но тогда впервые я начал движение саньясинов, и создается такое ощущение, что все вернулось на круги своя.

— Возможно, именно по этой причине вы вернулись сюда обратно в это место после заключения?

— Да, причина как раз в этом.

Когда семнадцать лет назад здесь проводился лагерь, отсюда началось движение саньясы, мне так понравилось это место, и когда мы улетали из Америки, и возник вопрос, куда ехать, я сказал, что нужно полететь либо куда-нибудь в Гималаи на пару неделек, чтобы отдохнуть там, перед тем, как мы найдем какое-то постоянное место. И они решили остановиться в резиденции Спан Ресорт, прекрасно. Это просто совпадение.

— За тридцать лет постоянных путешествий, вы столько говорили с людьми, что вы получили от этого? Каково ваше наследие?

— За мной остались миллионы медитирующих.

— Как вы думаете, что им это дает?

— Это самое большое достижение, какое только возможно. Если их медитация будет расти, они узнают, кто они, а это самый большой экстаз, какой только возможен. Я дал им ощущение индивидуальности, единства. Я не сделал их рабами какого-то Бога, какой-то религии. Я не сделал их рабами какой-то святой книги, каких-то священников. Я сделал их полностью независимыми, привил им самостоятельное религиозное сознание.

Я не могу вам ничего дать в этой жизни и не могу обещать вам ничего в других жизнях, у меня нет никакого опиума ни для кого.

Но я могу сделать этот миг необычайно прекрасным, ничего вам не давая при этом, через мои руки не передается ничего видимого, что можно потрогать.

Но есть невидимое. Мы признаем рентген, почему мы не можем признать любовь, которая имеет свои лучи и тишину, свою радиацию.

Конечно, просветление обладает необыкновенной силой преображения в человеке. Это чудо.

— Не произошло ли каких-то перемен в вашем мировоззрении за последние годы?

— Нет. Моя уверенность растет. Я не верю в то, что в существовании нечто приходит в полной остановке, все только растет и развивается. В тот миг, в который происходит полная остановка, это смерть.

Поэтому если под переменами вы имеете в виду, что я оставил какие-то свои идеи, это не так. Но если вы имеете в виду, что мои идеи приумножились, то это правда. Но мои представления те же самые, они не изменились.

Это большое дерево вырастает из тех же семян. Оно растет, на нем вырастают новые листья, на нем вырастают новые плоды. Вы могли не видеть этих листьев, этих плодов, цветов, но семена те же.

Поэтому я скорее развиваюсь, нежели меняюсь, потому что если я скажу, что меняюсь, вы можете понять меня ошибочно, вы можете подумать, как будто бы я отказался от чего-то, и обратился к какой-то другой точке зрения. Нет, это не так.

Я — постоянное течение, я становлюсь шире, больше, занимаю все большее пространство, раскидываю крылья, насколько могу, развиваюсь, и мое развитие будет продолжаться до последнего вздоха.

— Не могли бы вы сказать нам что-то о вашей ежедневной жизни?

— Я приехал в Индию, и пока еще не начал ежедневную деятельность, это было бы уж слишком, еще не прошло даже двадцати четырех часов. Пока работа не началась, особой рутины пока нет. Я сплю с семи вечера до восьми утра, потом принимаю душ. В девять ко мне приходят первые посетители. Так вот. Они просто стоят у ворот, а я хожу встретиться с ними. Полчаса я просто гуляю вокруг резиденции. С половины десятого до половины одиннадцатого я посвящаю свое время средствам массовой информации, потому что ко мне приезжают со всего мира журналисты, и я даю интервью. В одиннадцать я обедаю, а в одиннадцать тридцать обратно сплю. В три я просыпаюсь. С трех до половины четвертого фотографируюсь, и совершаю небольшую прогулку, а потом снова даю интервью для прессы. С пяти до шести я слушаю классическую музыку. В шесть ужинаю, а в семь снова иду спать. Так что особой рутины как видите, нет, в основном я просто сплю.

— Сейчас у вас нет общины, как это влияет на саньясинов?

— Я всегда жил не в общине, даже тогда, когда я жил в самой общине, я был посторонним человек для общины, я никогда не был членом ни одной из общин, никогда не был частью общества. И не важно, на каком расстоянии находиться, в одну милю, или в тысячу миль. Но у меня есть общины по всему миру. Я окружен общинами со всех сторон, и я никогда не чувствую, что мне чего-то не хватает.

— А саньясинам, не хватает вас?

— Да, им, конечно, меня не хватает.

— Как бы вы себя сейчас описали?

— Так же, как всегда. Как друга, который доступен каждому, кто хочет расти духовно. Нахожусь ли я здесь или где-то еще, люди всегда будут приходить ко мне. Они — не мои последователи, а я — не их лидер. Я просто путешественник приятель...

— Какая у вас сейчас задача? Как вы сейчас воспринимаете мир?

— Точно так же, как и всегда, всю жизнь. Я делился своей любовью, своим пониманием, своей ясностью сознания. Где бы я ни был, я воздействовал всегда одинаково, люди чувствовали что-то неописуемое, но их влекло ко мне, это был магнетическое влечение. Если они были открыты, доступны, не закрыты, в их жизнях происходили чудеса. Это происходило в жизнях миллионов людей.

Я делаю то же самое и сейчас, и буду делать то же самое, где бы ни был.

— Что случилось с тысячами саньясинов, которые жили Раджнишпураме? Они расселились по всем общинам во всем мире?

— Да. Их разместили в других общинах, или они организовали маленькие группы и сами устроились, они ждут сейчас, не устрою ли я снова где-то новую общину, и они сразу приедут.

— Как насчет сотен, которые приехали сюда на ваш даршан, у вас есть здесь для них какая-то программа? Они нуждаются в вас.

— Я знаю, они приехали, но пока условия, в которых я остановился, таковы, что я не могу даже читать лекции, устраивать встречи, и поэтому я пока не могу говорить с ними. Но они счастливы просто потому, что видят меня на свободе. Они видят меня, иногда плачут, рыдают, хватают меня за руки, и они счастливы.

Это не будет долго. Мы ищем по всему миру место, но на этот раз мы очень внимательно следим за тем, к каким последствиям это может привести. Сначала мы попытаемся найти независимый остров, который не принадлежит ни одному правительству в мире, мы уже нашли два таких необыкновенно красивых острова.

Я сказал саньясинам, чтобы они не ехали за мной в Кулу Манали, мы хотели купить здесь несколько домов, если же сюда приедет много саньясины, старые ортодоксальные местные жители мгновенно поднимут цены на недвижимость. Политики также ищут возможности укусить нас больно...

В эти несколько дней, в которые я не был с саньясинами, не говорил с ними, не смотрел им в глаза, не видел их лиц, не слышал их смеха, я чувствовал себя не в своей тарелке.

— Ваша газета Медитация в Америке ведет рубрику. Не хотите ли вы передать послание саньясинам в Америке?

— Помните одно. Движение саньясы во всем мире находиться на переломном этапе своего развития. Это хороший признак, и он сделает нас зрелыми, сильными, сплоченными.

Нужно помнить о том, что сплоченность и сила не сделает нас еще более сильной организацией. Наше движение останется движением индивидуальностей, которые соединены воедино, потому что у них есть общее, они не стали частью какой-то организованной религии, церкви, они остались индивидуальностями...

Поэтому все время оставайтесь осознанными, и пусть ваши читатели постоянно помнят о том, что я выступаю за индивидуальности, за полную свободу индивидуальности. Если мы вместе, если мы боремся вместе, если у нас есть одна общая цель, то это индивидуальная свобода. Мы не станем бессознательной церковью, организацией.

Это происходило со всеми религиями в прошлом, это было бедствие, нужно избежать этого.

Судебный процесс

С шестого до двадцать третьего декабря Раджниш прекращает давать интервью из-за того, что ему снова приходится участвовать в судебном процессе.

— Вы перестали давать интервью в последние пятнадцать дней?

— Да, я прекратил давать интервью в последние пятнадцать дней, потому что повсюду столько злоумышленников. Повсюду мы говорим о свободе мышления, свободе выражения, но нигде это не позволяется. Когда я прилетел в Дели, покинув Америку, я дал первую пресс-конференцию. В этой пресс-конференции я не сказал ни слова о религии, потому что речь шла о другом. Тем не менее, в далекой Бенгалии кто-то пожаловался, что я ранил их религиозные чувства, и поэтому мне придется предстать перед судом в Январе. Было подано три иска. Поэтому саньясины решили, что будет лучше, если я не буду пока давать интервью.

Пока у нас нет ни одного юриста поблизости, так что саньясины решили, чтобы я не давал интервью десять-пятнадцать дней, я должен ждать. Наши юристы скоро должны приехать сюда, после чего они смогут обо всем позаботиться. Это самый удобный предлог. Любого человека можно обвинить в том, что он нарушает ваши религиозные чувства.

В Америке есть международные, частные охранные агентства, на меня работало одно из самых лучших подобных агентств, у них была даже информация о том, что замышляют против меня в правительстве. Теперь я снова получил информацию из Америки, они говорят, что американские политики давят на индийских политиков, и мне придется тут туго. Они сказали мне, что я могу посмотреть на секретный файл переписки, один саньясин, у которого есть доступ к подобного рода информации, проверил файл, и оказалось, что они не обманывают, так и есть.

Американское правительство советует индийскому правительству не нападать на меня прямо, потому что это трудно сделать легально, американцы попытались напасть на меня прямо, и стали посмешищем в глазах мировой общественности, они потеряли свой престиж. Они сказали им, чтобы они не нападали на меня прямо, но чтобы они не позволяли иностранцам ездить ко мне, чтобы я не мог работать с ними. Потому что меня всегда окружает группа профессионалов, четыре — пять тысяч саньясинов, которые умеют делать все.

Теперь американское правительство давит на индийское правительство, чтобы на меня не нападали прямо, но не позволяли этим профессионалам жить со мной в одной общине, чтобы нарушить всю работу.

Мне сообщили об этом очень близкие к правительству источники, американцы не хотят, чтобы ко мне ездили иностранцы, чтобы никто не мог получить визу в Индию. Тем, кто приехал сюда со мной, дали только билет на три недели, и им отказались продлить визу. Это против политики индийского правительства, потому что они стремятся увеличить туризм насколько возможно. А благодаря мне они могут очень сильно увеличить поток туристов в нашу страну.

Сюда приезжают со всего мира ежегодно минимум пятьдесят тысяч человек, отказывать всем иностранцам, которые хотят приехать ко мне, в визе, значит помешать им делать мою работу: печатать книги, редактировать, делать фильмы, строить дома, делать дороги. За четыре года мы подготовили столько людей, которые умеют делать все. И все эти саньясины, которые были в американской общине главным образом, теперь не имеют возможности въехать в Индию. Они так и поступили, они не позволили им въехать сюда.

Я не могу строить общину в одиночку. Общину трудно построить с одними индусами.

Я нахожусь в своей стране, но я беспомощен. Те, кто заботился обо мне: мой врач, моя няня, моя прачка, мой секретарь, все они были выброшены из Индии.

Президенту международного движения саньясы дали визу всего только на шесть месяцев, с правом въезда только один раз. Она пыталась, как могла, получить визу больше, она очень умная женщина. Она сняла самый лучший фильм, который когда-либо снимали: «Бог Отец». Ее фильм получил больше всего наград, чем все остальные фильмы. Но эти бюрократы не дали ей возможности многократного въезда в страну. Она сказала: «Это глупо, я президент движения, и мне нужно постоянно приезжать и уезжать, чтобы советоваться с Раджнишем, решать какие-то трудности». Но они не захотели прислушаться к ее просьбам, и не дали ей права многократного въезда в страну.

Она застряла в Непале, и оттуда написала мне: «Они не дают мне возможности въехать снова с Индию».

Секретарь движения саньясы ждал в Дели целый месяц, чтобы встретиться с премьер-министром, чтобы разъяснить ситуацию, он хотел объяснить ему: «Вам не следует нас бояться, мы не собираемся сделать ничего такого, что может навредить стране. Все, что мы предлагаем, принесет стране пользу! И ни в коей мере не может принести вред».

Но один месяц он не мог встретиться с премьер-министром, ему назначали встречу минимум двенадцать раз по его просьбе, и когда подходил срок, встреча отменялась.

Как работать в таких условиях?

Индийское правительство хотело, чтобы я оставался в Индии, но при одном условии. Ни одному иностранному ученику не позволяется приезжать ко мне. И второе условие: никакие средства массовой информации не должны брать у меня интервью. Треть условие: я не буду выезжать из страны. Если я выполню эти три условия, я могу оставаться в стране.

Я сказал им: «В таком случае, почему бы вам просто не застрелить меня? Эти условия меня просто убивают!» Мне пришлось оставить страну, потому что много моих саньясинов занимают высокие посты в правительстве, они сказали мне, что я должен немедленно покинуть страну, потому что они собираются отобрать у меня паспорт, чтобы я не мог выехать из страны.

У меня нет достаточно времени, так сказали они, чтобы получить визу в другую страну. Более того, они сообщили мне, что все посольства в Дели получили приказ не давать мне визы. Единственная страна, в которую я мог поехать, был Непал, потому что туда не нужна виза, такой договор существует между Непалом и Индией.

Мне понравилось место, в котором я уже когда-то был: Кулу Манали, реки там полны скал, и там слышна музыка журчание воды, танцы. Если вы узнаете меня получше, вы поймете, что даже в родной стране, я иностранец. Правительство придумало закон, согласно которому тот, кто рожден за пределами их государства, не имеет прав покупать землю, чтобы помешать мне обосноваться там. Но мне для общины нужна была большая земля, вы видите, насколько это отсталая часть страны, необразованная, бедная, она во власти политиков.

Вы будете удивлены узнать о том, что в тот день, когда я покинул Кулу Манали, они собирались арестовать меня по совершенно нелепому поводу. Для них этот довод, должно быть, казался обоснованным. Когда я покинул Кулу Манали, через час пришел ордер на мой арест в то место, в котором я останавливался. Этот ордер показался таким нелепым, и мои адвокаты пришли в восторг, почувствовав себя ослами, нагруженными знанием.

Причина была такая: я заплатил штраф четыреста тысяч долларов в Америке, и я должен был заплатить налоги на ту сумму, и объяснить, откуда у меня такие огромные деньги! Я никогда не платил штрафа раньше. И даже не знаю имен тех людей, которые заплатили этот штраф. Даже охранник в тюрьме удивился тому, с какой скоростью этот штраф был заплачен, они не ожидали, они прекрасно понимали, что у меня нет ни одного доллара, чтобы заплатить. А тут речь шла о неслыханной сумме: четыреста тысяч долларов, это около шестидесяти лакхов рупий, откуда я мог взять такую сумму?

Я ни о чем не беспокоюсь. Ни одно мгновение во мне не возникала мысль о том, что это может быть такой план, продержать меня в тюрьме, чтобы выбить из меня штраф.

Я никогда не думал о завтрашнем дне. Сегодня прекрасно, кого волнует завтра, которое никогда не приходит?

Я покинул Кулу Манали за один час до того, как меня хотели арестовать я был уже в аэропорту, когда солдаты пришли в хижину, в которой я жил около реки. Сейчас индийское правительство постоянно посылает мне письма, в которых сообщает мне о том, что я должен заплатить налоги. Это так глупо и нелогично, это прогрессия. Если я заплачу налоги за штраф, я должен буду заплатить налоги за налоги и так далее до бесконечности, до каких пор это будет продолжаться? Когда я плачу налоги, вношу сумму. Это деньги, и они также должны облагаться налогом. Так будет продолжаться до бесконечности. Нужно либо прекратить сразу, или это будет продолжаться дальше безостановочно. Они прекрасно знают о том, что у меня нет денег, я не владею ничем. Все, чем я пользуюсь, принадлежит тем, кто из любви ко мне просто позволяет мне этим пользоваться.

Но все правительства глупы. На самом деле, если вы не тупые, вы не обладаете достаточной квалификацией, чтобы оказаться в правительстве. Неужели они этого не понимают? Если кто-то другой заплатил за меня штраф, и я даже не знаю его имени, почему меня просят заплатить налоги?

Весь мир окутан глупостью бюрократов. Создается такое ощущение, что в тот миг, в который они становятся бюрократами, их ум перестает действовать.

Катманду, Непал

Третьего января тысяча девятьсот восемьдесят шестого года Раджниш летит в Катманду, где он живет в Отеле Солти Обери, он сразу начинает давать пресс конференции и беседы. Туда приезжают саньясины со всего мира.

— Ваши ученики, которые пришли встречать вас в аэропорт, развернули плакаты, на которых вы изображены в линии преемственности с Буддой, с надписями: «Приветствует нового будду!» Это значит, что они считают вас новым буддой. Считаете ли вы сами себя реинкарнацией Будды, или новым буддой?

— Нет, да, Непал — это земля Будды, Индия не может претендовать на то, чтобы считаться единственным местом, связанным с Будды. Эта привилегия принадлежит также Непалу.

Будда — это просто пробужденный. Это не имя какого-то отдельного человека.

Я не воплощение. Я сам по себе. Но я настолько просветленный, насколько это дано человеку.

Поэтому если кто-то называет меня буддой, это вполне нормально. Здесь не о чем беспокоиться. Если вы приедете из Индии в Непал выразить свое почтение земле Будды, это будет очень благоприятно для вас, потому что одна только Индия не должна претендовать на то, чтобы считаться землей Будды.

Король этой страны признает во мне просветленного. Но он думает о себе, как о человеке с огромной духовной реализацией, а это не так. Его поддерживают его подданные, его слуги, поддерживают в нем эти представления, и это легко понять, они говорят: «Вы наш великий духовный лидер».

Но если он признал во мне просветленного, он должен был, по крайней мере, приехать встретиться со мной, хотя бы раз. Я — гость в его стране, и он должен знать восточную традицию.

Король Непала был готов принять меня и дать мне возможность обосновать в Непале нашу общину, но при одном условии — я не должен был выступать против индуизма. Это индуистское королевство, единственное индуистское королевство во всем мире.

Но я отказался, я сказал: «Я никогда не планирую свои речи, и не думаю о том, что говорить, а чего не говорить. Поэтому я не могу вам этого обещать. Если я вижу, что что-то неправильно, индуизм это или христианство, или мусульманство, мне все равно, я буду выступать против этого!»

Вчера ко мне пришел один мужчина, а это был секретарь короля, и спросил: «Я не думаю, что я в этой жизни испытаю все то, о чем вы говорите!»

Я сказал: «Почему? Почему вы чувствуете такое большое уныние по этому поводу? То, что я говорю, может испытать каждый за несколько секунд. Все, что вам нужно — это просто слушать меня внимательно, и просто сделать усилие. Вам не нужно для этого ждать другой жизни. Возможно, вы уже занимались духовными практиками в предыдущих жизнях, и вы просто повторяете старую привычку, вы думаете, что в этой маленькой жизни этого не может случиться. Вы так думаете: теперь две трети пути пройдено, и осталось пройти одну треть, как же я смог проделать такое большое расстояние сразу?»

Когда я говорил с ним, я дал ему медитацию, свидетельствовать свое дыхание, и я понял, в чем его трудности. Он не слушал меня. Когда я говорил с ним, когда я давал ему метод, он планировал в уме то, что скажет, когда я замочу.

И как только я замолчал, он не продолжил говорить о том, о чем я ему говорил. Он сразу перепрыгнул на что-то другое, на то, что не имело никакого отношения к тому, о чем мы только что говорили. Лишь для того, чтобы создать видимость, что говорит связно, он произнес: «Да, свидетельствовать дыхание прекрасно, но я храплю во время сна, и я не вижу снов».

Я сказал ему, что если он будет засыпать и наблюдать за своим дыханием, он будет просыпаться и наблюдать свое дыхание. И это будет полным доказательством того, что он понял метод, ухватил суть, потому что все, о чем вы думали перед тем, как уснуть, становиться пищей для ума во время сна, это будет продолжаться всю ночь, а утром станет первым, о чем вы подумаете через восемь часов.

Он ответил мне: «Кроме наблюдения за дыханием... Мой опыт говорит мне, что когда я думаю о чем-то перед тем, как уснуть, с этой мыслью я просыпаюсь утром. Недавно я ехал по молчаливой дороге в далеких районах Непала, и я был настолько переполнен блаженством, что слезы полились из моих глаз, и мне пришлось остановиться машину, потому что я не мог ничего видеть!»

Я спросил у него: «Но кто вам сказал делать все это?»

Он ответил: «Никто, я пытался сам».

Я сказал: «Тогда мне понятно, почему вы так боитесь не успеть в этой жизни, наверное, вы действительности, не сможете закончить в этой жизни. Это только части. Вы не познали целого. И вы не знаете, как соединить эти части вместе в единое целое. Вы не были с мастером, вы только практикуете стихийно все, что вы где-то прочитали, где-то услышали. Но духовный опыт органически связан. Вам нужен человек, который видел целое. И он может дать вам ключ, при помощи которого вы можете начать, и тогда вы не удовлетворитесь обычными частями из разных мест. Они будут бесполезны для вас в отдельности. Они не обманут вас, и вы не будете считать, что стоите на пути».

Буддизм — не фанатичная религия. Когда мы были в Непале, а Непал — это буддистская страна, ко мне часто приходил главный буддистский монах слушать мои лекции. Он встречался с министрами, с премьер министром, и с другими важными людьми, и говорил им: «Вы должны сходить на его лекции. Не делайте выводы по той чепухе, которую пишут в газетах. Приходите и послушайте его».

Он садился прямо передо мной, он был уже стариком, и когда я говорил что-то, близкое буддистскому духу, я видел, что он кивает головой. Он делал это не сознательно. Он просто чувствовал гармонию с тем, что я говорил, это было самым истым учением из всего, что он слышал. Я не говорил о самом Будде, но он чувствовал вкус.

Весь день он бродил по Катманду, он забыл о своей работе, ведь он был президентом монахов Непала. Он говорил всем, что они должны приехать на мои лекции и послушать меня. Он говорил: «Не слушайте, что говорят и пишут газеты. Здесь есть такой человек, не упускайте своего шанса!» Он приводил ко мне много людей.

Если бы он был индуистским шанкарачарьей, главой джайнских монахов, католическим папой, он никогда бы не сделал этого, это было бы просто невозможно.

Медитация есть ключ. Почему так трудно находиться в медитации, когда вас нет рядом?

Трудно, потому что вы еще не можете найти собственный источник медитации.

Когда вы рядом со мной, вам не нужно даже медитировать. Когда вы рядом со мной, на вас снисходит тишина. Ваше сердце бьется в другом ритме, ваше бытие чувствует необыкновенную свежесть, ваше бытие чувствует необыкновенное удовлетворение.

Но это лишь отражение. Пусть вас не обманывает это отражение, наслаждайтесь этим отражением, пусть оно проникнет в вас глубоко, насколько это возможно. Но это только пример, если это может случиться в моем присутствии, почему это не может случиться, когда меня нет? Это происходит в вас самих. Я действую только как катализатор, но источник этого процесса находится в вас самих. Вы просто должны попытаться.

Например, вы со мной, и вы чувствуете, что медитация приходит к вам так легко, на самом деле, вам даже не нужно думать о ней. Вам нужно просто сидеть в комнате. Это помогает, вам нужно думать обо мне, представлять меня, как сижу прямо перед вами, и позволять этому опыту происходить вновь и вновь. Вы будете удивлены узнать о том, сколько возможностей кроется в вашем сознании.

В моем присутствии медитация легка, потому что любить легко, когда вы рядом со мной, потому что я пропитан любовью.

Где бы вы ни были, любите.

Относитесь с любовью к тем, кто близко к вам, относитесь с любовью к небу, в которое вы смотрите. Любите деревья, мимо которых вы проходите.

Просто любите, и как только вы наполнитесь трепетом любви, вы обнаружите, что я иду рядом с вами, сижу около вас, моя рука в вашей руке, кто говорит, что я далеко? Вы мгновенно почувствуете медитацию, она обрушится на вас со всех сторон, заполонит вас.

Поэтому, как только вы чувствуете, что вам трудно медитировать без меня, вспомните о том, что моя любовь обращена на вас, и направьте на меня свою любовь.

Любовь мгновенно уничтожает расстояние.

Вы увидите, что я рядом, точно так же, как сейчас перед вами, или даже еще ближе. И после того как вы обнаружите это, все будет легко, медитация придет к вам, станет вашей энергией.

Угроза ареста

Пятнадцатого февраля Раджниш покидает Непал, останавливается в Бангкоке в аэропорту Дюбай, по пути на Крит.

— Я оставил Индию и отправился в Непал, потому что король Непала интересовался мной, моими книгами, премьер министр Непала также интересовался мной, однажды он пришел на встречу со мной и сказал: «Будет очень сложно. Несмотря на то, что вам этого не захочется, мы не можем позволить вам оставаться дальше в Непале, потому что мы — маленькая страна, и мы находимся в постоянной опасности, нам угрожает Индия. Они напали на Сикхим, и могут точно также напасть на Непал, у нас нет армии, нет вооруженных сил. Мы даже не сможем сражаться с ними. И поэтому король хочет сообщить вам о том, что мы вас любим, нам нравится ваше учение, но мы не можем рисковать безопасностью всей страны ради вас одного».

Американское правительство давило на Непал, немецкое правительство давило на Непал, индийское правительство давило на Непал, чтобы Непал не позволял мне оставаться в своей стране. И когда стало очевидно ясно, что правительство Непала предпримет какие-то конкретные шаги, направленные на то, чтобы арестовать меня, или отправить обратно в Индию, и мне сообщили об этом, я должен был немедленно покинуть страну.

Крит

Шестнадцатого февраля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года Раджниш посетил Грецию Он оставался на Вилле в имении Святого Николая Угодника на острове Крите. Девятнадцатого февраля Раджниш начал давать лекции и пресс-интервью под большим деревом в саду на вилле, там саньясины играли на разных музыкальных инструментах и танцевали вместе с ним.

— Сейчас вы на Крите, случайно или намеренно?

— Я просто посетил остров, случайно, просто потому, что у меня здесь есть несколько прекрасных саньясинов, таких, как Амрита, он вытянул меня сюда, я не мог отказать ему. На самом деле, я не способен никому отказать, и поэтому саньясины могут повезти меня куда угодно.

Когда я был в Греции, я был там по четырехнедельной туристической визе. Я не выходил из дома. Дом находился на маленьком острове, он принадлежал лучшему и самому известному продюсеру фильмов в Греции, он был моим хозяином, а я был гостем. К тому же дом еще и располагался на холме, он был прямо как капля в океане, это было очень красивое место, прекрасный сад, и никогда не выходил из ворот дома.

— Вы живете в собственном мире, отделенном от «обычного мира». Откуда вы знаете о том, что происходит вовне?

— Кто говорит, что я живу в своем мирке? Мой мир — это мои саньясины. Их много, у них много талантов, они образованы, это разные личности. Один миллион саньясинов. Вот мой мир. Миллион саньясинов — не предел, их количество растет, около трех миллионов — те, кто мне симпатизируют, они готовы стать частью моего мира.

Я не живу в пещере, и любой, кто хочет войти мой мир, не нуждается в паспорте, в визе.

Я готов принять весь мир в свою семью, мои усилия направлены на это. Вот откуда я знаю о том, каков человеческий ум, и как он действует, разные стратегии этого мира, направленные на то, чтобы люди спали.

Когда-то я тоже спал, и был частью этого мира. Сегодня я пробужден. Я знаю, что такое спящий ум внутри человека, и знаю о том, что такое внутреннее пробуждение. Я определено богаче вас в этом отношении. Вы знаете только одно измерение вашего бытия, вы игнорируете другое измерение. Я не затворник, который живет в пещере или монастыре. Я путешествую по всему миру.

Но в основном мои последователи — это мой мир, потому что мои последователи обладают достаточным мужеством для этого, и я чувствую ответственность за них.

— Не та ли это ответственность за сотни саньясинов, которые приехали с вами сейчас на Крит?

— Это моя радость.

Это не ответственность, это полное блаженство для меня, быть с моими последователями.

А сюда я могу позвать их, потому что здесь у нас не будет общины, поэтому им не нужно беспокоиться о том, что скажет нам правительство, что подумают священники о нас. Вчера Критский священник созвал собрание других священников, потому что ему сообщили о том, что две тысячи саньясинов будут здесь в гостях, он испугался за традиционные ценности. Он испугался из-за того, что мои саньясины могут не соответствовать их обществу, с их церковью.

Конечно, у меня самые не подходящие для этого последователи во всем мире, они ни к чему не подходят, но они подходят мне, совершенно подходят. Я не вижу причины, по которой так происходит. У меня такие прекрасные последователи, такие красивые люди, такие любящие, невозможно больше нигде найти таких. Но общество боится...

Если какое-то правительство не даст мне место, в котором могли бы собираться двадцать — сорок саньясинов, я больше не останусь в этом месте. Если они выделят место, это будет означать, что эта страна принадлежит мне. Я лишен дома и родины. И я буду оставаться скитальцем, буду путешествовать по всему миру, встречаться с разными людьми, где бы они ни были.

Это не ответственность, а безграничная радость для меня.

— Как вам нравится здесь в Греции, на острове Сократа?

— Сократ — это один из тех людей, которых я больше всего люблю. Когда я приехал сюда, я чувствовал радость, потому что это, должно быть, тот же воздух, которым дышал Сократ, та же земля, по которой он ходил, те же люди, с которыми он, должно быть, разговаривал, общался.

С моей точки зрения без Сократа Греция — ничто, а с ним она так значительна.

Я чувствую безграничное счастье из-за того, что я здесь.

Я люблю Сократа намного больше, чем кого-либо еще, за его смирение, за его научный поиск, он не создал религию, не создал теологию, не создал своих последователей, он не стал пророком, а он мог им стать, в нем было для этого намного больше потенциала, чем у Мухаммеда, Иисуса или Моисея. Они все были безграмотны в отличие от него.

Сократ был намного более подкован философски, он был культурным, образованным.

То, что Сократ делал двадцать пять столетий назад, я делаю сейчас.

Двадцать пять столетий прошло с тех пор, но не произошло никаких перемен в человечестве. Они пытались убить меня три раза, три раза покушались на мою жизнь. Одни и те же люди всевозможными способами, когда я пытался освободиться, пытался снять их наручники и цепи, они пытались меня убить. Человечество не изменилось. Оно такое же.

Но Сократ не смог сделать того, что смог сделать я.

Он жил в небольшом местечке подле Афин, он не много путешествовал по Греции. Афины были городом-государством, и он прожил в Афинах всю свою жизнь.

Я принадлежу всему миру.

В маленьком местечке можно не найти достаточно смелых людей, но во всем мире их достаточно, тысячи обладают способностями Сократа. Я поэтому нахожусь в лучшем положении.

Вы свидетели этого. Вокруг во всем мире три четыре миллиона сердец бьются со мной в унисон. Это великая революция. Их число будет расти по мере того, как я буду добираться в разные уголки этого мира.

Мои усилия направлены на то, чтобы будущие религии были научными. Есть другие области науки, это предметы объективного мира, и должна быть еще одна область научного знания, внутреннего мира, субъективного мира. До сих пор пока религии были на это не способны. Научный дух способен раскрыть истину объекта, и он способен раскрывать истину субъекта также, истину нашего внутреннего мира.

Я безгранично счастлив, что я здесь, из-за Сократа, но я вместе с тем безгранично печален, потому что греки отравили этого человека.

— Как вы хотели бы представить себя грекам?

— Боже мой! Неужели вы не можете узнать меня? Я — тот же человек, которого вы отравили двадцать пять столетий назад. Вы забыли обо мне, но я не забыл о вас. Я был здесь два дня, и я думал, что за двадцать пять столетий Греция будет развиваться и перейдет в лучшее состояние, в ней будет больше человечности, больше истины. Но я чувствую печаль, потому что за два этих дня в греческих газетах появились статьи, которые пишут совершенную ложь обо мне, они говорят то, чего не было в действительности, нелепые вещи...

Епископ написал памфлет обо мне, и его начали распространять повсюду. В воскресенье утром он будет выступать против меня с какой-то речью. Но он ничего не знает обо мне.

Вчера проходил марш протеста. Мне звонили с угрозами и в меня кидали камни. Это дает мне ощущение того, что я действительно нахожусь в Греции, но все стало еще хуже.

Когда я приехал на ваш красивый остров, мне сообщили о Катдзанзаки, величайшем художнике современного мира, который был изгнан, выдворен из Греции. Это сделала ортодоксальная церковь. Причиной его изгнания была Зорба Будды. Он назвал ее Зорба Грека. Он бессознательно создавал образ нового человека, который я называю Зорбой Будды. Он не может быть греком или итальянцем, не может быть немцем, не может быть индусом, не может быть мусульманином.

Арест и депортация

Пятого марта Раджниш был арестован, во время ареста он находился в своей спальне, его отвезли в полицейский участок в Гераклионе, после чего его эскортировали на самолет, вылетающий в Афины. В Афинах его арестовала вооруженная полиция и держала под арестом до тех пор, пока его личный реактивный самолет не был готов к вылету.

Президент Греции хотел, чтобы я организовал общину в Греции, на самом деле, он хотел, чтобы она привлекала тысячи туристов, с точки зрения экономического развития. И на самом деле, по этой причине мне дали визу на четыре недели в Грецию.

Но потом они поставили мне условие. Если я хочу организовать общину в Греции, я должен помнить несколько вещей: «Греческая ортодоксальная церковь уважаема конституцией Греции, и не следует ее критиковать. Семья — это основа общества, и нельзя критиковать семью также. Наш моральный кодекс также нельзя критиковать. Мы верим в непорочное зачатие, и его также нельзя критиковать!»

Они верят в непорочное зачатие, но трудно найти хотя бы одну девственницу во всей Греции. Это нормально, но почему нельзя критиковать непорочное зачатие. Вы видите, какой это политический настрой: верить в непорочное зачатие, которое нельзя критиковать, но при этом нарушать целомудрие на каждом шагу.

Но я не могу принять чужих условий.

Чтобы ни происходило с нами, какие бы последствия ни происходили с нами, будь что будет, но терпеть это ради того, что вам дадут небольшой участочек земли...

Сколько земли нужно человеку? Мне может понравиться жить без родины, и путешествовать повсюду. Я путешествовал и раньше уже много, только в одной стране. Я буду действительно теперь скитальцем без дома, каждая страна меня будет гнать. Но их отвержение — это просто признание поражения, бессилия.

Перед тем, как меня депортировали из Греции, греческий архиепископ угрожал правительству и говорил, что если меня немедленно не депортируют из Греции, он подожжет мой дом, заложит в него динамит. Он собрался сжечь живьем всех людей, которые были со мной вместе. Это представитель Иисуса, сам Иисус говорил: «Возлюби врага своего». Я ему даже не враг. Еще Иисус сказал: «Возлюби ближнего своего». Но Иисус забыл сказать: «Возлюби туристов».

Эти люди — религиозные лидеры. Почему архиепископ обращает на меня такое пристальное внимание? Потому что в саду с прекрасным домом на берегу моря, там, где я был в гостях известного продюсера фильмов. Это древний прекрасный дом, он отреставрирован, с большим садом, под деревом там я часто сидел и беседовал с теми, кто ко мне приходил. Там собирались люди со всего мира, они не видели меня почти что год, некоторые не видели меня два года, пять лет. Я был близок к ним, и поэтому они все пришли ко мне. Мы никому не вредили, мы просто пели и танцевали. Там звучала музыка, и я отвечал на все вопросы.

Что же так беспокоило архиепископа? А беспокоило это его действительно сильно, иначе он бы нам не угрожал сжечь нас живьем.

Я узнал от друзей, что девяносто четыре процента греков считаются христианами, но лишь четыре процента ходят в церковь, из сорока четырех процентов! Кто эти четыре процента? Я спросил, сколько людей ходят в церковь к этому архиепископу? Моя саньясинка гречанка начал смеяться и сказала: «Я беспокоилась, что вы зададите этот вопрос, он достаточно странный. К нему ходят только шесть старушек». Он угрожал мне пятнадцать дней, что придет к нам выразить свой протест. Я ждал, все мы ждали, когда же он это сделает. Мы хотели встретить его танцами, музыкой, но они так и не пришли.

В конце концов, я спросил у него: «В чем дело? Почему ты не приходишь?»

Саньясины объяснили мне: «Вы не понимаете ситуацию. Он угрожает, но он не может прийти выразить протест, потому что кто придет? Шесть старых женщин, и старый священник! Всего семь человек, это будет выглядеть нелепо!»

Но он запугал правительство, потому что правительство зависит от голосов, девяносто четыре процента избирателей христиане. И они будут слушать епископа. Они могут не ходить в церковь, но их обусловленные умы одинаковы.

Снова закон, снова конституция, меня выдворили из страны, меня сразу арестовали, они настолько боялись, правительство так боялось.

Правительство испугалось. У них не было причины. Потому что за эти две недели я даже не покидал своего дома. Я спал вечером, когда ко мне пришла полиция. Мой официальный секретарь Ананда рассказывала полицейским: «Садитесь, попейте чая, а я разбужу его». Но они сбросили ее с четырех футового возвышения на гравий, и протащили по гравию в джип, и отвезли ее в полицейский участок, под тем предлогом, что она пыталась помешать указу правительства.

Меня разбудил Джон, я услышал шум, как будто бы взорвался динамит. Полицейские начали бросать ракеты на дом со всех сторон, они разрушали старинные красивые окна и двери, там был заложены динамитные шашки. Они объяснили: «Если вы его сейчас же не разбудите, мы, мы взорвем весь дом целиком».

Никакого ордера на арест, ни одной причины, по которой следовало бы проявлять такую ярость, просто архиепископ сказал правительству, чтобы те не позволяли мне оставаться в Греции, о том, что это противоморально, мое пребывание против религии, против культуры, и ставит все под сомнение. За две недели я извращу умы молодежи. Но я даже не покидал моего дома, я ни с кем не встречался. Люди, которые пришли встретиться со мной, приехали из-за пределов Греции.

Меня это так удивило. Они строили свои принципы морали, свою религию, свою культуру более двух тысяч лет, но что это за культура, и что это за мораль, которые могут быть разрушены за две недели одним единственным человеком? Они просто не заслуживают существовать, если они такие слабые, такие бессильные.

Недавно меня арестовали на Крите. Они не показали мне ордера на арест, и я сказал им: «Это просто преступные действия с вашей стороны».

Они сказали: «Ордер есть, только он остался в Греции».

Я сказал: «Есть ли у вас другой ордер, на обыск в доме?» У них не было, они никогда не думали об этом. И я сказал: «Ваш ордер позволяет вам арестовать меня за пределами дома, но вам не было разрешено врываться в дом. Вы не просто ворвались в дом, но обидели Ананду. Она только пыталась вам сказать: «Подождите немного. Раджниш спит, я пойду и разбужу его, на это уйдет всего только пять минут, подождите немного». Но вы не захотели подождать даже пяти минут.

По пути в полицейский участок они остановились в тихом пустом месте и дали мне бумагу, в которой описывалось все, что случилось, что я должен был подписать. И я сказал: «Я буду счастлив подписать, но это описание не соответствует тому, что случилось на самом деле. Вы не упомянули ничего о том, как вы бросали через окна шашки, как вы разнесли двери динамитом, как вы угрожали, что взорвете весь дом. Вы не упомянули ничего о том, что случилось с Анандой, как вы бросили ее прямо на мостовую, и протащили в джип по камням, не предъявив ей никакого ордера на арест. Я не подпишу ваших бумаг. Вы хотите скрыть эти факты. Если я подпишу ваши бумаги, это будет означать, что я не смогу подать на вас в суд, потому что вы в суде представите эти бумаги, которые подписаны мной самим. Опишите все то, что произошло в действительности, и тогда я охотно подпишу».

Они поняли, что я не тот человек, которому можно угрожать, и они убрали бумагу. Они больше никогда не просили меня ничего подписывать, потому что они не могли описать свои действия, их бы тогда осудили.

Они хотели послать меня в Индию на корабле, но я отказался. Я сказал: «Плыть по морю на корабле я не могу. Я страдаю от морской болезни, кто будет отвечать, если со мной что случится? Если вы дадите мне письменный документ, в котором будет сообщаться, что вы будете отвечать в том случае, если со мной что случится по пути!» Они сразу позабыли про корабль.

Я сказал: «Мой реактивный самолет находится сейчас в Афинах. Вы должны отвезти меня в Афины, и разрешить мне улететь на самолете. Я не хочу больше оставаться в такой стране, как ваша, хоть виза и позволяет мне оставаться еще две недели, я не хочу оставаться в вашей стране, потому что правительство ведет себя так примитивно, отвратительно, не по-человечески».

Я сказал полицейскому офицеру: «Куда бы ни отправился Папа, он целует землю. Я буду плевать на землю, потому что только этого вы заслуживаете».

Он прокомментировал мои слова так: «Кажется, с детства никто не занимался вашим воспитанием».

Я сказал: «Это вполне нормально, это правильное наблюдение, я не против послушания, я не непослушный, но я хочу решать в жизни по-своему. Я не хочу, чтобы другие люди вмешивались в мою жизнь, и сам не вмешиваюсь в чужую жизнь».

Я сидел в полицейском участке практически семь часов. Постепенно главный суперинтендант расслабился, и начал говорить со мной, в конце концов, он сказал: «Я чувствую гордость из-за того, что вы сидите в моем офисе. Здесь столько ваших саньясинов, а я видел вас раньше только на фотографиях. Теперь я смогу сказать им: «Вот кресло вашего мастера, он здесь сидел семь часов со мной!»

Он позвонил жене и сказал: «Я не приду до тех пор, пока Раджниша благополучно не отправят в Афины». Он так волновался из-за этого, что позволил Девараджу отвезти меня в аэропорт. Полицейские сидели на заднем сидении, а я сидел на переднем сиденье, Деварадж вел машину. В это трудно было поверить.

Даже полицейским было неприятно, они не могли поверить в происходящее и говорили: «Мы даже не видели саньясинов на улицах, вы спокойно и тихо сидели дома, наслаждались прогулками в саду».

Около окна в полицейским участке, где я сидел, две женщины полицейских стояли и не давали саньясинам войти ко мне. Саньясины окружили весь полицейский участок, они начали танцевать и петь. Танцевать и петь — это не преступление, но полицейский офицер сказал мне: Остановите своих последователей, они там танцуют и поют!»

Я сказал: «Танцы и пение — это противозаконно?»

Офицер сказал: «Это не противозаконно, но это пугает нас».

Эти две женщины полицейские, которые стояли прямо перед окном, после этого разрешили саньясинам по очереди войти ко мне и поговорить со мной. И, в конце концов, они сказали мне: «Мы сожалеем, что это все происходит в этой стране в современном веке. Мы надеемся, что вы снова к нам приедете».

Полицейский сказал мне: «Люди на острове спрашивали, что они должны делать, все чувствовали такое удивление, их ранило поведение правительства и архиепископа».

Недавно я получил новости с Крита о нескольких случаях, которые произошло после того, как они арестовали меня. Даже пожилые люди, которым пятьдесят, шестьдесят лет, подошли к дому, после того, как меня арестовали, и сказали саньясинам: «Вы не должны были в этом участвовать без нас, почему вы нам не сообщили об этом? У нас есть ружья, мы бы подошли и дали отпор этим полицейским за их из ряда вон выходящее поведение».

Один журналист спросил у меня: «Любое послание к тем, кто живет здесь?»

Я сказал: «Просто скажите им, чтобы они приехали в аэропорт вечером, чтобы выразить мне поддержку и показать властям, что они со мной, не с церковью, и не с правительством, а со мной, чтобы сказать, что все действия правительства и полицейских противоправны». Пятьдесят человек встретились с одним саньясином, они были чрезвычайно недовольны произошедшим, они спросили: «Что мы можем сделать, чтобы помочь вам?» Это были бедные простые люди... Другая группа из сорока человек встретилась с другой группой саньясинов, они задавали такие вопросы: «Мы хотим вам помочь, скажите нам, как мы можем вам помочь. Такие вещи не должны больше повторяться. Все, сказанное Раджнишем о церкви, было правильным, и в этом не было ничего ошибочного».

Эти простые деревенские жители поняли, что все, сказанное мной о церкви, было абсолютно правильным, в этом не было ничего ошибочного. После того, как я покинул Грецию, представители Крита послали делегацию к президенту со словами: «Поведение полицейских из ряда вон выходящее. Полицейские и правительство не должны так себя вести!»

Когда меня арестовали и привезли в Афины с маленького острова, на котором я остановился, там присутствовал глава полицейского департамента с отрядом в сорок полицейских. Я обратился к нему: «зачем нужны сорок полицейских посреди ночи, причем вооруженные. Я не агрессивный, насильственный человек, у меня нет даже пистолета, и меня арестовали. К чему вам вся эта толпа вооруженных полицейских?»

Человек, который дал мне туристическую визу на четыре недели, был как раз главой полицейского департамента, а через пятнадцать дней эту визу прервали раньше срока, и сделал это представитель полиции. Это кажется, совершенно несправедливо, почему мне дает визу глава полицейского департамента, а прекращает визу раньше срока подчиненный ему чин?

В аэропорту в Афинах собралось, по крайней мере, сорок полицейских, чтобы сопровождать одного невооруженного человека, там присутствовал также глава полицейского департамента. Там собралась огромная толпа репортеров, представителей телевидения, на меня смотрела дюжина камер, они все хотели взять у меня интервью. И я сказал: «Мне нечего сказать, мне кажется, человек никогда так и не станет цивилизованным!»

Представители прессы были передо мной, это были сорок полицейских собак, все большие офицеры, они окружали меня, а глава полицейского департамента стоял прямо передо мной. Я сказал ему: «С такими полицейскими, с таким правительством вы разрушаете само будущее человечества, особенно в своей стране. Эти люди в ответе за казнь Сократа!»

Когда я сказал им об этом, показывая на главного полицейского страны, он попытался прервать меня.

Впервые за тридцать пять лет, я притворился разгневанным. Но я не преуспел, потому что внутри я смеялся. Но я сказал начальнику: «Заткнитесь и стойте на своей стороне, не приближайтесь ко мне».

Я закричал так громко: «Заткнитесь!» — что он действительно заткнулся и отправился обратно, и встал среди своих прихвостней. Позже я увидел репортеров. Они подумали, что я в действительности был в ярости, но я не был. Это единственный язык, который могут понять такие люди. Когда вы говорите с кем-то, вы должны пользоваться языком, который могут понять другие люди.

Но мне это понравилось. Можно притворится разгневанным, внутри вы можете быть совершенно молчаливыми, а снаружи вы можете быть в ярости. В этом нет никаких противоречий, потому что ярость может быть просто игрой.

На самолете я вспомнил Георгия Гурджиева, который обучался во многих суфийских школах, изучал разные методы. В определенных школах используют одни методы, игру в гнев, например, когда вы гневаетесь снаружи, а внутри не гневаетесь, или когда вы чувствуете себя счастливыми, а действуете как несчастные. Методы имеют огромное значение.

Они означают, что когда вы несчастны, вы можете притворяться счастливыми, а когда вы гневаетесь, вы можете притворяться умиротворенными и спокойными. Причем не только это, но вы также можете быть не счастливыми, и не несчастными. Это просто разные маски, которые вы можете надевать на себя. Но они не имеют никакого отношения к вашему бытию.

В Афинском аэропорту я видел этих сорок полицейских, а это были самые лучшие полицейские своей страны, среди них не было только главы полицейского департамента, потому что он испугался, и его больше не было там. Я бы спросил у него: «На каком основании была заморожена моя виза?» Но его там уже не было.

Но другие. Я видел странные вещи, они вели себя не по человечески, но все они были как трупы. Когда я закричал: «Заткнись!» помощнику главы полицейского департамента, после чего он сбежал как маленький ребенок, он испугался, что телевидение передаст мои слова по телевидению, и пройдется по поводу полицейского департамента, с пистолетом. Но внутри него был ребенок, трусливое дитя.

Я хотел отправиться в Делфию, когда я был в Греции, потому что это место связано с величайшим оракулом в истории человечества. Там жили самые гениальные оракулы, когда-либо жившие на Земле. Это была одна из самых таинственных школ. Но греческое правительство не разрешило мне остаться там даже на одну ночь.

Амрито в Афинах, тот самый Амрита, который пригласил меня в Грецию, был там, он напряженно пытался добиться для меня разрешения остаться там на ночь, в отеле, но они не хотели, они не разрешили мне остаться даже на шесть часов. Мне пришлось сразу покинуть это место.

Позже Раджниш комментировал это событие.

Сейчас в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году президент нашел себе подружку, у него есть жена, и он не в разводе, в Греции нельзя разводиться из-за ортодоксального христианства. Он подумал, что раз он президент, он может приходить даже на заседания парламента с подружкой. Но он ошибался. Вся страна сейчас гудит от возмущения, и его снова уже не изберут.

Этот человек выгнал меня из страны, ни на мгновение не подумав о том, что религия, которая существовала две тысячи лет, не может быть уничтожена за две недели одним единственным человеком. Если один единственный человек может ее уничтожить за две недели, она стоит того, чтобы ее уничтожить.

Раджниш летит в Женеву, Швецию, Лондон, Ирландию, Испанию. Ему отказывают в визе в Канаду, в Голландию, в Антигуа

Раджниш вылетает в Женеву, в Стокгольм, в Лондон, в Ирландию, в Сенегал, в Монтевидео, в Уругвай.

Мы не смогли создать здравомыслящее человечество.

Поэтому я подумал: то, что случилось в Греции, может случиться и в других странах, потому что структура одна и та же, и это случилось.

Из Греции мы отправились в Женеву, на ночь. И как только они узнали мое имя, они сразу сказали: «Ни в коем случае, мы не можем ему позволить въехать в нашу страну».

Мне даже не позволили выйти из самолета.

Мы отправились в Швецию, мы думали, что Швеция, а так говорят все люди, более прогрессивная страна по сравнению с остальными странами Европы и всего мира, Швеция принимала и давала прибежище многим террористам, революционерам, беглых политиков, и это был очень великодушный шаг с ее стороны.

Мы приехали в Швецию. Мы хотели остаться на ночь, потому что самолет приземлился раньше времени. И мы не могли выйти за пределы самолета, иначе это было бы противозаконным. Мы были счастливы, потому что таможенник в аэропорту, которого мы попросили дать визу только на одну ночь, дал всем нам визу на неделю. Он был либо пьян, или просто спал, была полночь, около полуночи.

Саньясин, который ходил за визами, пришел очень довольный, ему дали визу на всех нас на семь дней. Но потом прибыла полиция, она заморозила наши только что полученные визы со словами: «Мы не можем позволить этому человеку остаться в нашей стране!»

Они могли пустить террористов, могли пустить убийц, могли пустить мафию, они могли дать им прибежище, но они не хотели разрешить мне въехать в страну. Причем я не просил прибежища, не просил постоянного места жительства, просто хотел остаться на одну ночь.

Мы повернули обратно в Лондон, потому что это было наше полное право. Причем мы сделали все дважды легально: мы купили билеты на первый класс на следующий день. Там был наш реактивный самолет, но мы купили билеты на тот случай, если они нам скажут: «У вас нет билетов на завтра, поэтому мы не разрешает вам оставаться в зале для ожидания первого класса!»

Мы купили билеты для всех, чтобы оставаться в зале для ожидания первого класса, и мы сказали им: «У нас есть наш собственный самолет, у нас есть билеты». Но они сказали, что у них есть закон, в который не может вмешаться ни правительство, ни другое лицо, который гласит: «Это наше свободное усмотрение, согласно которому в данном случае мы не хотим, чтобы вы находились в зале для ожидания».

Я подумал в зале: «Как я могу нарушить их мораль, их религию? Я буду там просто спать, а к утру нас не будет там».

Но нет, эти так называемые цивилизованные страны настолько примитивны и дики, что невозможно даже себе этого представить. Они сказали нам: «Все, что мы можем для вас сделать, это посадить в тюрьму на одну ночь».

Случайно один саньясин заглянул в их файлы. У них был приказ правительства, который говорил им, как встречать меня. Мне нельзя было ни в коем случае позволять въезжать в страну, даже на ночь, единственный вариант — продержать меня в тюрьме.

Это простое совпадение, что в тот день, в который Англия позволила Рональду Рейгану использовать свою территорию, как базу для нанесения ударов по Ливии, парламент Англии не разрешил мне остановиться в зале ожидания в аэропорту шесть часов, потому что меня признали опасным человеком! Рональду Рейгану позволили использовать территорию Англии для бомбардировок Ливии, этой невинной страны, которая ничего не сделала Америке ничего плохого.

Мы запланировали полететь в Антигуа, заправиться в Гандере, потом полететь в Канаду, но Раджнишу отказали в визе в обе эти страны. Из Лондона Раджниш полетел в Шенон, Ирландию.

Я был в Ирландии, наверное, таможенник в аэропорту выпил слишком много пива, мы хотели просто остановиться на один день, чтобы пилоты самолета отдохнули, а он дал нам семь дней. Ему было все равно, кто мы такие, с какой целью мы приехали в его страну. Он, наверное, был действительно пьян.

Мы остановились в отеле, а утром приехала полиция, спросила наши паспорта и заморозила семидневную визу.

Мы сказали: «Мы расскажем об этом средствам массовой информации. Вы дали нам сами семидневную визу, а потом заморозили ее, не дав никаких объяснений. Ни один саньясин не покидал отеля, не совершил никакого преступления. Вы не можете так с нами поступить!»

Они испугались, потому что они столкнулись с дилеммой. Они нам дали семь дней, теперь они заморозили их, и они не дали нам ни одного объяснения. Они сказали нам вот что: «Можете оставаться столько сколько хотите, но не выходите из отеля!»

Я сказал: «Но это будет нелегально, потому что нас не будет визы!»

Они ответили: «Никого это не будет волновать, просто сидите в отеле». Мы прожили в отеле пятнадцать дней, потому что нам нужно было какое-то время, чтобы отдохнуть. Наши саньясины не дремали в Испании, и Испанское правительство собиралось дать нам вид на постоянное место жительства.

И нам нужно было просто протянуть какое-то время. Испания нас ждала, и мы бы тогда могли просто перелететь из Ирландии в Испанию. Мы оставались в Ирландии пятнадцать дней без визы.

Мы покинули Ирландию, и в тот же день министр давал речь в парламенте, в которой была сказана такая фраза: «Раджниш никогда не был в Ирландии».

Вы видите, какими политики могут быть лицемерами, как они могут отвратительно лгать. А это такая большая ложь, мы можем доказать, что мы были в отеле. Когда мы покидали отель, там присутствовала пресса, и фотографы. Они сняли нас перед отелем, и взяли мое интервью. Отель находился на расстоянии пятнадцати миль от аэропорта.

Но министр обманул парламент, обманул всю страну. И возможно, он попросил журналистов не печатать мое интервью, не печатать наших фотографий, иначе как бы ему удалось так откровенно врать. Это цивилизованные страны, культурные люди, образованные, они откровенно лгут, говоря, что я никогда не был в Ирландии. Он знал, правительство знало, глава полицейского департамента знал.

Я думал, что после того, как я остановлюсь где-то, я начну вызывать постепенно каждую страну в суд, обвиняя их во лжи, за то, что они называли меня опасным человеком, за то, что они говорили да, а потом через час отказывали мне. Я покажу всему миру, что в мире нет демократии.

Где бы мы ни оказывались, когда мы начали искать какую-то страну, чтобы остановиться, мгновенно давление американцев опережало нас, потому что все наши телефонные разговоры прослушивались. Вы будете удивлены узнать о том, что все телефонные разговоры проходили через американское посольство, все сначала попадало к американскому послу. Они знали, где мы ищем, куда мы едем, где наши люди пытаются пристроить меня, и мгновенно, еще до того, как мы успевали приехать туда, они начинали давить на местное правительство.

Мы сделали запрос на посещение Голландии, но четырнадцатого марта министр устроил пресс конференцию, отказав Раджнишу в визе, по голландским законам это было противозаконно.

Голландский министр иностранных дел сказал, что мне отказали во въезде в Голландию из-за того, что я высказался против гомосексуализма, против матери Терезы, против Папы, и против католической религии. Но любая демократия признает правомерность критики в данном отношении.

Если Папа критикует другие религии, это считается нормальным, а я критиковать Папу не имею права. Если у него есть что сказать, он должен ответить на мою критику, нежели тянуть за нити, и давить на политиков, конечно, он обладает католическим большинством в этих странах, а политики боятся потерять своих избирателей.

Я могу понять католиков, мать Терезу, но гомосексуализм — это совершенно другое дело. Я не знал о том, что гомосексуализм — это официальная религия голландцев, и что в Голландию не может въехать человек, который критикует гомосексуализм. Этот министр обрек всю Голландию на гомосексуализм этим своим заявлением. Если бы у жителей Голландии было какое-то здравомыслие, они бы вынудили этого министра и его министерство уйти в отставку, потому что он оскорбил всю страну.

Я опасен в этом смысле, я критикую гомосексуализм, я критикую все извращения, и буду критиковать дальше.

Вчера секретарь голландского парламента отвечал на вопросы журналистов, и сказал, что меня не пустили в Голландию, и не пустят, потому что я высказался в пользу Адольфа Гитлера. Журналисты отметили, что я противоречу себе, это было напечатано в немецком журнале, и Шпигель меня просто неверно процитировал. Секретарь признал правоту этого довода, признал неправильность интерпретации с немецкой стороны, но, тем не менее, высказался так: «Приезд Раджниш может вызвать беспорядки». Журналисты сказали, что когда приехал Папа в Голландию, это вызвало там бурю негодования, большие беспорядки, тем не менее, он был принят как почетный гость правительства.

Но когда речь зашла обо мне, а ведь ни в одной стране люди не выражают своего протеста против меня это всего лишь их предположение.

Репортер сказал: «В Голландии тысячи саньясинов, которые готовы принять меня с почетом».

Я готов ко всем протестам против меня. Мне, на самом деле, нравится видеть искреннюю реакцию людей, которые протестуют против меня, мне не нужна безопасность со стороны правительства, я не хочу, чтобы они брали на себя ответственность за мою безопасность, я сам буду отвечать за это.

Но они боятся чего-то еще. Все остальное — это только предлог. Они боятся того, что я могу изменить умонастроение молодого поколения.

Есть шестьсот пятьдесят миллионов католиков в мире, неужели у вас нет ни одного католика, который мог бы дискутировать со мной. В чем трудности? Это нужно решать простыми человеческими средствами. Я готов к любой официальной дискуссии. Я готов приехать ко всем этим парламентариям, которые так много говорят обо мне. На самом деле, если у них есть мужество, они должны пригласить меня на заседание своего парламента. Но они боятся этого, у них нет будущего, они прекрасно понимают это, их поражение в споре предрешено, и они боятся, что я покажу это всем.

Но они не понимают того, что я делаю это не разрушительно. Я показываю их лживость лишь для того, чтобы они могли заменить отрицательное содержание на положительное, это может помочь Западу, творческим людям, разумным людям, чтобы они преобразились.

На Западе никто не знает о том, что такое просветление. Люди на Западе не познали что такое просветление. Но я настаиваю на том, чтобы сотни западных людей стали просветленными, впервые в истории человечества. Все эти правительства и их противники не остановят меня. Это не моя идея, это насущная необходимость, на Западе должны быть просветленные.

Давление со стороны американского и немецкого правительства на Испанию

Четырнадцатого марта Раджнишу пообещали визу в Испанию, но семнадцатого марта ему отказали после того, как американское и немецкое правительства передали испанцам досье на Раджниша.

В Испании было принято решение на уровне парламента, на уровне заседания кабинета министров, пустить меня в страну. Но вопрос стоял в том, кто подпишет бумаги на постоянный вид на жительство? В кабинете министров никто не был готов к этому. Они сказали: «Мы хотим пустить его в страну, у нас нет ничего против него, но мы не хотим подставлять свою шею из-за него под плаху, если завтра что-то пойдет не так, как планировалось, человек, который подписал, окажется виноватым».

Правительство Испании раздумывало один месяц, разрешать мне въезд в Испанию или нет. У них расположены ядерные базы американских ВВС, они члены НАТО, премьер министр стал премьер министром из-за того, что пообещал всем испанцам, что он постарается вывести Испанию из НАТО, и что он уберет из Испании американские военные базы.

Испанцы проголосовали за этого человека из-за этого, просто потому, что он пообещал прогнать американцев из Испании, и вывести ее из НАТО. Прошло два года, и люди начали спрашивать его: «Что случилось? Вы не выводите нашу страну из НАТО, и американские базы также не покидают территорию Испании!»

После того, как премьер министр пришел к власти, прошло два года, до этого он не был политиком, но эти два года у власти превратили его в политика. Он сказал: «Два года власти привели к тому, что мои представления изменились, мы останемся в НАТО, и американские базы останутся в Испании».

Это было такое предательство, что испанцы потребовали организовать референдум по этому поводу. Но премьер министр оказался бюрократом, все правительство оказалось бюрократическим, они все теперь выступают за НАТО, и за американские базы в Испании. Молодежь Испании все равно голосует против них, сорок пять процентов испанцев голосуют против НАТО. Но правительство, используя свои рычаги, могло подтасовать результаты голосования.

Если у этого человека есть достоинство, он бы ушел в отставку, потому что его выбрали только по этой причине. Его не выбирали лично, выбирали его программу, и после того, как он отказался от своей программы, он должен был немедленно уйти в отставку. Но политики такие бесстыжие, у них нет достоинства, нет чести, нет самоуважения.

Он хотел, чтобы я остался в Испании, но трудность была в Американском давлении. Он откладывал один месяц. Он сообщил мне, что я не должен рассказывать о том, что Испания пригласила меня, что королевская семья, премьер министр страны, президент и кабинет министров обещали встречать меня с почетом в аэропорту и принимать как официального гостя страны. Да, они приглашали меня так, но сказали, что сообщат время и дату приезда.

Но постепенно время шло, он увидел, что сорок пять процентов испанцев могут проголосовать против него, и тогда он понял, что опасно приглашать такого человека, как я в страну, потому что я воздействую на молодежь.

Парламент принял решение принять меня как почетного гостя, кабинет министров решил принять меня, как почетного гостя, но потом премьер министр сообщил мне, что это будет невозможно, с политической точки зрения это вызывает определенные сложности.

Я знаю, в чем были сложности, сложности начались после референдума. Я каждый день говорил Джону, что если нужно принять какое-то решение, его нужно принимать до начала референдума. После референдума надежд больше не было, потому что после того, как премьер министр поймет, сколько человек могут проголосовать против него, он не сможет быть достаточно мужественным для того, чтобы пригласить человека, который может воздействовать на его избирателей отрицательно.

Вот чего он боялся, и теперь практически весь мир охвачен этим страхом, каждая страна охвачена этим странным страхом.

Один человек в Испании, известный писатель, очень интересовался мной, потому что прочитал несколько моих книг, которые были переведены на испанский язык. Он трудился один месяц, ждал, пока я поеду в Испанию, он хорошо известен по всей Испании, уважаем, даже политики уважают его. Он разговаривал с президентом, с премьер министром, с членами королевской семьи, они все хотели, чтобы я приехал в страну. Письма из Америки и Германии, Греции и Италии сделали свое дело...

Вчера он сообщил мне: «Теперь все усложнилось. Сам президент сказал мне: не принимай в этом участия. Это очень опасный человек. Твоя связь с этим человеком может принести тебе сложности, держись в стороне от этого дела, и не упоминай его имени!»

Он спросил у президента: «Какую опасность он представляет?»

Тот ответил: «Не спрашивай. Это очень опасная ситуация».

Потом пришло письмо от немецкого правительства, в котором сообщалось, что три преступника путешествуют вместе со мной. Они упомянули моего секретаря: Хасью, и сказали еще: «Мы не имеем ничего против Раджниша, но немецкое правительство настаивает, чтобы мы не пускали трех преступников, которые путешествуют вместе с ним!»

У них спросили: «Но кто эти три преступника? И какие преступления они совершили?» После настойчивых расспросов, мы узнали только, что среди них был один немец, один канадец и один американец. Это достаточно странно, потому что среди путешествующих со мной не было вообще немцев. Так что одна треть информации уже была заведомо ложной, со мной было несколько американцев, но среди них не было никаких преступников, и никто их них не мог вспомнить, что совершил хотя бы одно преступление. Один был канадец, но он был в шоке, когда услышал о том, что он преступник. Против него не было выдвинуто никаких обвинений.

Всего несколько дней назад я узнал о том, что американцы решили передать мое имя в списки розыска Интерпола, международной полиции. Теперь я стал международным преступником, которого разыскивают.

Я не от кого не прячусь, но сделано это было для того, чтобы все правительства были настроены против меня. Я не совершил никакого преступления, но любое правительство, видя мое имя в списке разыскиваемых преступников, будет реагировать адекватно, не давая мне визы в страну. Интерпол тут не может ничего поделать, потому что я ничего преступного не совершал лично. Но мое имя в списке — достаточный фактор для того, чтобы воздействовать на правительства других стран, потому что я теперь считаюсь международным преступником.

Я помогал людям становиться львами вместо того, чтобы быть овцами, и если это считается преступлением, то я — преступник. Если помогать людям быть людьми, а не христианами, иудеями, индуистами считается преступлением, то я — преступник. Все религии согласятся с этим, потому что никто не хочет, чтобы овца убегала с пастбища. Я вор в этом случае.

Ни одна страна не хочет отказаться от национальности, а я критикую национальный признак, потому что это одна из самых худших вещей, которая случалась в мире. Я хочу, чтобы мир был лишен национальностей. Национальность не стоит восхвалять, это причина войн, всего кровопролития. Естественно все нации согласятся с тем, что я преступник.

Восемнадцатого марта самолет Раджниша приземляется в Мадриде, и его окружает национальная гвардия. Консул Уругвая тем временем ставит штамп в паспорте Ош и его спутников, разрешая им въезд в Уругвай. Потом Раджниш вылетает в Сенегал, Дакку, где он останавливается на ночь в отеле. В тот же день Европейский парламент обсуждает вопрос о запрете Раджнишу въезда во все страны ЕЭС.

Я сказал на Крите: «Если вы не разрешите мне въезжать, я буду жить прямо в самолете». И тогда они сразу начали решать вопрос о запрете мне приземляться в аэропортах Европы.

Я действительно наслаждался тем, какую реакцию у них я вызвал, хотя у меня не было никакой власти. Я только вскользь сказал такую фразу, и мгновенно Европейский парламент принял резолюцию, которую вскоре должен был обсуждать на совместном голосовании. Эта резолюция гласила о том, что я не могу приземляться ни в одном аэропорту в Европе.

Такие страны, как Багамы, и другие страны, еще несколько островов около Панамы, я даже не слышал их названия, откликнулись на эти события, и их парламенты начали тоже обсуждать вопрос аналогичного запрета: я не имел права приземляться в их аэропортах.

Сегодня Ананда сообщил мне, что Венесуэла, а я никогда не думал об этом, приняла решение, согласно которому я не имею права въезжать в их страну.

Европейский парламент принял решение запретить мне въезд в страны Европы, причем принял он это решение относительно всех стран Европы, а не какой-то отдельной страны.

Они не имели ничего против меня, но мои идеи казались им более опасными, чем ядерное оружие. Посмотрите какие события происходят в мире: сумасшедший американец бомбит Ливию, взрывается русская атомная электростанция в Чернобыле, в парламент всей Европы обсуждает вопрос запрета моего въезда в страны Европы. Это просто уникальное событие.

Немцы позволяют въезжать к себе всем террористам, скинхедам, панкам, и всяким другим идиотам, они позволили им провести мировую конференцию в Германии. Все эти люди изготавливают бомбы, сеют повсюду ужас, убивают людей. Им они позволили всем приехать в Германию. Но мне они въехать не разрешили.

Вы видите, как устроен их ум: я считаюсь более опасным, чем все эти террористы. Они проводят всемирную конференцию. Нет, они не боятся террористов, у них большая армия для того, чтобы справиться с ними, достаточно оружия. Но они боятся безоружного человека, который просто учит людей любить, быть молчаливыми, и быть блаженными.

Вы видите, что это блаженство более опасно с точки зрения всех этих людей, тишина более опасна, медитация более опасна, чем терроризм.

Вчера один немецкий суд принял решение, что немецкое правительство ошибочно провозгласило меня опасным.

В суде велась битва между немецкими саньясинами и немецким правительством, немецкое правительство пыталось доказать, что я — человек опасный. Но они смогли доказать только то, что я могу оказаться опасным человеком. Судья был хорошим, умным. Он сказал: «Это можно сказать о каждом человеке, любой может оказаться опасным, но у нас нет никаких доказательств того, что этот человек действительно опасен. На каком основании вы предсказываете будущее? Это только ваши домыслы!» И суд принял решение запретить немецкому правительству использовать такие выражения относительно меня, или в отношении моих последователей, говорить, что они опасны, и что мы представители культа.

Усилия правительства, направленные на то, чтобы доказать, что мы — опасны, просто потому, что мы можем оказаться опасными, но каким образом мы можем оказаться опасными? Может быть, мы будем производить ядерное оружие? Они не могут сказать этого о нас. Они боятся другого, но если они скажут — чего боятся, это раскроет их замысел, и это не поможет им никак.

Они боятся того, что я могу оказывать влияние на молодежь, и они не могут этому помешать. Их философии мертвы, их теологии мертвы, их церкви — это могилы, их священники и Папы — это просто трупы прошлого. Они не могут представить никаких доводов, для нового века, для нового человека.

В таком странном мире я живу. Несколько дней назад, немецкий суд принял решение в мою пользу, против правительства, но судья так и не смог понять мой подход к жизни. Правительство пыталось доказать, что я не религиозный, потому что я сам сказал, что религия мертва, я сам сказал, что я не серьезный человек, а судья сказал: «Эти слова были сказаны на пресс-конференциях, и к ним не стоит относиться серьезно. Мы не знаем, в каком контексте они были сказаны. Нужно брать на рассмотрение только высказывания из его книг. Я считаю его религиозным, и считаю его учение также религиозным. Все, что он делает, и все, что он говорит — это серьезный труд!»

Несмотря на то, что мы выиграли это дело, судья не мог этого понять, и правительство также не смогло понять.

Вы будете удивлены, но меня обсуждали в парламенте тех стран, в которых я даже не был, даже в парламентах тех стран, в которые ни разу не ездил ни один саньясин, как будто бы я представляю для них самую большую мировую проблему. Они столкнулись с третьей мировой войной в моем лице.

Важно отметить: они признали, что если позволят мне учить дальше, их гнилые общества начнут разрушаться. Я буду продолжать, они не могут помешать мне. Я найду способ. Теперь более, чем когда-либо, я найду доводы против них и раскрою всю подноготную тех правительств, которые не давали мне возможности говорить с моими последователями.

Конечно мои последователи со мной. Теперь мы встали на тропу войны, и в каждой стране саньясины должны ходить в суды и бороться с правительствами тех стран, мы вызовем всемирный хаос. Я просто жду, когда придет время. После того, как мы остановимся в каком-то месте, мы будем бороться с каждым правительством, которое показало себя с такой отвратительной стороны. И мы определенно победим.

Вы удивитесь, когда узнаете, что даже многие адвокаты выступают на нашей стороне. Один самый лучший адвокат Германии спросил моего разрешения представлять мою сторону в суде, потому что он считал, что решение немецкого правительства выступало вразрез с конституцией, и адвокат считал, что это сделает его имя всемирно известным.

Другой адвокат, тоже один из самых лучших испанских адвокатов, ждал моего знака. Он тоже хотел судиться с правительством от моего имени. Он сказал: «Это пустяки, я выигрывал и не такие дела, у правительства нет ничего против вас. Все их слова — это полная чушь, без доказательств, они пытаются обвинить вас в уклонении от налогов». Само индийское правительство может доказать, что я никогда не уклонялся от уплаты налогов, ни в Индии, ни в Америке, нигде в другом месте.

Мы будем бороться. Это будет радостным событием. Я попросил их подождать несколько дней, нужно пока где-то остановиться, иначе нам будет сложно, все страны боятся, что саньясины могут настроить население против политиков, против правительства. После того, как однажды мы начнем бороться во всем мире, это принесет нам радость.

Саньясины протестуют из-за того, что это решение выступает вразрез с конституцией Германии, выступает против немецкого закона. И еще не было ни одного прецедента такого рода раньше. Не только в Германии, но во всем мире не было такого примера, чтобы человеку запрещали въезжать в страну просто так, если он даже ни разу еще не был в вашей стране. Как судья может решить, что вы опасны?

И тогда саньясины попросили пятьсот известных во всем мире представителей интеллигенции: профессоров, ученых, поэтов, художников, танцоров, актеров выступить в мою защиту. Пока они собрали пятьдесят писем, в которых откровенно высказывается поддержка, и против беззаконного решения правительства.

Саньясины получили также несколько писем, в которых поддерживается правительство. Некоторые строки в них настолько великолепны, что они высылают мне их. Один протестантский священник поддержал правительство, он думал, что я — католик, а Германию нужно спасать от католичества.

Этот страх показывает глубокие сомнения. Он просто не уверен в протестантской теологии, он боится, что кто-то сделает отверстия в шарике его веры.

Шестьдесят пять известных людей в Италии, известные во всем мире, которые сделали большой вклад в развитие всего человечества в какой-то области, выразили свой протест: «Почему ему не разрешают въезд в Европу?»

То, что происходит в Италии, будет происходить также в Германии, в Греции, в Англии, в Испании. Это будет происходить повсюду. Саньясины должны вызвать во всем мире бурю протеста против противоправного решения правительств Европейских государств, собрать письма, подписанные всеми знаменитостями: писателями, музыкантами, скульпторами, танцорами, актерами, директорами, представителями разных областей, теми, кто сделал свой вклад в развитие мира.

Соберите сначала их письма протеста, в каждой стране, после чего пошлите их в ООН, все письма протеста, собранные вместе из всех стран. Теперь дело касается не только одной страны, но всех европейских стран, потому что европейский парламент принял решение не пускать меня в страны Европы, и нельзя поэтому решать вопрос на уровне одной отдельной страны.

Я стал представителем интеллигенции всего мира, всех творческих, талантливых людей.

Это моя страна. Мои саньясины должны отправиться в ООН, потому что это просто отвратительное решение с их стороны.

Мистическая школа в Уругвае

Девятнадцатого марта Раджниш прилетает в Монтевидео, Уругвай. Он останавливается в отеле Хостерио де Лаго на неделю, после чего едет в частные владения в местечке Пунто дел Эста. Двенадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года Раджниш читает лекции и объясняет новый этап своей работы, создать мистические школы во всем мире.

Ни у кого не было в мире такой общины, как у нас. Эксперимент по строительству такой общины дал нам как внутреннее прозрение в человеческую природу, так что этот эксперимент нельзя считать неудачным. Мы многому научились. И теперь я не собираюсь строить новую общину. Я собираюсь построить совершенно другое: мистическую школу: сорок, пятьдесят человек будут вместе следить за этим процессом, двести, триста, пятьсот человек могут прийти на месячные курсы, или двухмесячные курсы, возможно даже трехмесячные. Постепенно мы можем подготовить людей к тому, чтобы они начали открывать мистические школы по всему миру. Школа сильно отличается от общины. Вы приходите туда учиться на три месяца, чтобы узнать что-то новое для себя, получить какой-то опыт, после чего вы возвращаетесь обратно к ежедневной деятельности, к своей работе.

Так что мой новый этап работы — это мистические школы. Вы трудитесь в обычном мире: в котором уже есть дороги, есть дома, и вам не нужно их делать, в нем уже есть заводы, за тысячи лет все это было построено в этом мире. Вы можете работать всего лишь по пять часов пять дней в неделю. В конце недели вы можете медитировать, вы можете умолкать, вы можете отправляться в уединенное место и отдыхать там в расслабленности. За год вы можете заработать столько денег, и накопить часть из них, и вы можете приехать сюда на один месяц, на два месяца, на три месяца, сколько хотите и сколько сможете.

Мой новый этап работы будет заключаться в построении мистической школы. Она будет жить как община, но люди в ней будут меняться. Все мои последователи могут приехать в мистическую школу тогда, когда смогут когда у них будет в этом потребность. Определенное количество саньясинов будут жить в ней постоянно, чтобы следить за нуждами гостей. Школа будет местом постоянного паломничества, вы сможете учить в ней что-то, пить что-то, после чего возвращаться обратно в мир.

Мы не отреклись от мира, мы — революционеры. Мы хотим изменить весь мир. Когда вы будете менять мир, вы будете меняться сами. Вы не можете ничего изменить до тех пор, пока не будет одновременно с этим меняться сами.

Конечно, нас могут покинуть несколько старых саньясинов, и это даже хорошо. Они, возможно, не были в гармонии с нами, их время пребывания с нами закончилось. Вы можете быть со мной только в том случае, если вы живы. В тот миг, в который вы будете мертвы, мы будем праздновать, если вы покинете нас. Мы скажем вам до свидания, и вы освободите место для кого-то нового, для новой крови, для новой жизни, новый веток займет ваше место. Это уже происходило.

Есть много таких, кто был со мной, а потом покинул нас. Только несколько человек оставались со мной с самого начала, и это самые благословенные. С тех пор, как они пришли сюда, они нарушили свои мосты, они забыли о том, как оглядываться. Они знают о том, что они пришли домой, они искали этот дом, и теперь им больше некуда идти.

Сначала я должен создать модель школы мистики в одном месте. Мы откроем такие школы во всем мире, чтобы молодежь, у которой нет руководства, которая попала в лапы эксплуататоров, мошенников и всякого подобного сброда, могла спастись от них. Эти мистические школы могут заполнить промежуток. Они могут вызвать уважение к вашим родителям, они могут научить вас воспитывать собственных детей, когда приходит время. Они могут дать вам опыт восприятия вашего собственного бытия.

Арест и депортация из Уругвая

Президент Уругвая читает мои книги, слушает записи моих лекций. Он искренне просил меня остаться навсегда, поселиться в Уругвае. Все документы были уже готовы. Президент дал мне визу на год, чтобы в течение этого времени можно было уладить все бюрократические дела, и тогда уже никто не мог бы сказать, что я живу на «птичьих правах». «Потом я дам вам визу на три года, — сказал уругвайский президент. — Тогда вы автоматически получите гражданство Уругвая».

Уругвай маленькая, но очень красивая страна. Я спросил президента: «Почему вы помогаете мне? Остальные президенты издают указы, запрещающие мне въезжать в их страны. Более того, мой самолет не может приземлиться в аэропортах их стран».

«А они просто не понимают вас», — ответил президент.

В тот день, когда уругвайский президент намеревался подписать мои официальные бумаги, посол США пристально наблюдал за ситуацией, а псы американского правительства, агенты ЦРУ и ФБР повсюду ходили за мной. Их самолет летел либо позади, либо впереди меня. Когда эти люди поняли, что уругвайский президент вот-вот подпишет для меня вид на жительство, которое со временем превратится в гражданство, они сразу же позвонили Рейгану.

Тогда Рейган позвонил президенту Уругвая и сказал: «Я буду краток: вы либо выдворите Раджниша в тридцать шесть часов из своей страны, либо я не дам вам кредиты, о которых мы договорились». А речь шла о миллиардах долларов. «И я потребую немедленное возвращение всех американских кредитов, выданных Уругваю ранее, — угрожал ему Рейган. — Если вы не сможете выплатить долг, тогда я подниму процентную ставку по кредиту. Выбирать вам».

Я еще никогда не видел такого сердечного человека. Со слезами на глазах он сказал: «Раджниш, я абсолютно беспомощен. Впервые ваш приезд в Уругвай показал, что мы не свободны. Наша страна находится в экономическом рабстве. Наш суверенитет существует только на бумаге. Мне предоставили возможность выбора. Я спросил Рейгана, зачем я должен выгонять вас. В конце концов, я могу просто попросить вас уехать, потому что вас можно депортировать, только если вы совершите какое-нибудь ужасное преступление вроде убийства. Но Рейган настаивал на том, чтобы вас именно прогнали из страны».

Секретарь президента прибежал ко мне и сказал: «Будет лучше, если ваш самолет вылетит из маленького, а не международного аэропорта, потому что американский посол хочет убедиться в том, депортировали вас или нет».

Требование американцев не вписывалось в рамки ни одного законодательства, по своей сути оно было преступным, ведь я все время сидел в своей комнате, целыми днями.

«А на каком основании вы хотите депортировать меня?» — спросил я.

«Кажется, в отношении вас не работают никакие законы», — развел руками секретарь президента.

Рейган не мог позволить мне даже просто уехать из Уругвая. Мой самолет стоял в аэропорту. «Ладно, я могу уехать из страны, — сказал я. — Я не хочу навлекать на вашу страну гнев США».

Президент Уругвая сказал мне: «Рейган требует, чтобы вас депортировали, Вы не можете покинуть Уругвай без процедуры депортации. Нас вынуждают пойти на преступление. Во-первых, мы должны без всякой причины велеть вас покинуть пределы нашей страны, хотя вы не совершили ничего дурного. Во-вторых, мы должны депортировать вас. Но я абсолютно бессилен. И все же я не хочу, чтобы в вашем паспорте стоял штамп о депортации из Уругвая. У нас есть маленький аэропорт, перегоните туда свой самолет. Вы вылетите вечером, а мы скажем, что вы покинули Уругвай, никого не предупредив, поэтому мы не могли подвергнуть вас процедуре депортации».

Но президент ошибся. Когда мы приземлились в маленьком аэропорту, посол США, люди которого следили за мной, уже ждал меня в окружении уругвайских чиновников. Меня задержали там, потому что довольно долго чиновникам пришлось заполнять разные анкеты по моей депортации. Я сказал: «Ничего страшного. Вообще-то, мой паспорт стал историческим документом. Меня высылали из многих стран без всякой причины».

Когда я уехал из Уругвая, президента этой страны сразу же пригласили в США, и Рейган дал ему тридцать шесть миллионов долларов в качестве «жеста дружбы». Такую награду он дал Уругваю за мою депортацию в тридцать шесть часов, миллион долларов в час! Наверно, мне следовало попросить проценты с этих денег, ведь Уругвай заработал их на мне. Хотя бы два процента следовало потребовать у них.

США дали понять правительствам всех стран, что меня принимать не следует. Я видел документы, которые американцы рассылали в правительства всех стран. В них было написано: «Раджниш опасен. Он может подорвать нравственность населения, культуру страны. Он может сбить с толку молодежь. Раджниш может разрушить национальную религию».

Бомбей

19 июня 1986 года Раджниш летит из Уругвая на Ямайку, где получает двухнедельную визу, но на следующее утро полицейские велят Раджнишу покинуть их страну не позднее вечера. 20 июня Раджниш летит в Лисбон, где тихо живет на арендованной вилле две недели. Полицейские окружают его дом, и 30 июля Раджниш летит в Бомбей.

30 июля Раджниш отправляется в Бомбей и останавливается в доме Свами Сураджа Пракаша. На следующий день Раджниш начинает ежедневно давать интервью газетчикам. Он читает лекции на хинди и по-английски. Сотни саньясинов приезжают со всего мира для того, чтобы поговорить с ним. Раджниш отвечает на вопросы о движении своей саньясы.

Вы спрашиваете, могу ли я продолжать говорить, могу ли нести свое послание людям так, чтобы оно было приемлемым, обычным. Но оно не может стать обычным — по крайней мере, пока я жив. У вас и так много обычных доктрин, обычных религий, обычных идеологий. Мой подход будет оставаться необычным, потому что все обычные подходы потерпели неудачу. Нужно придумать что-то необычное.

Я знаю, что вы любите меня и хотите, чтобы мое послание достигало людей, но ваша любовь слепа. Вы не замечаете подтекст своих слов. Вы говорите: «Может ли ваше послание быть более приемлемым?» Это значит, что мне придется пойти на компромисс. Мне придется брать в расчет то обстоятельство, что меня окружают слепые люди, и приспосабливаться к их представлениям. Так я предам истину. Всякий компромисс это предательство.

Мое послание будет оставаться универсальным, даже если ему доверять буду только я, потому что универсальность не предполагает никакого количества последователей. Универсальность моего послания означает, что это фундаментальная доктрина существования. И я не могу понять, как оно может стать более приемлемым.

Единственный способ это колотить изо всех сил в ваши двери, кричать с крыш в надежде найти тех, кто не слеп и не глух. Но я не могу пойти ни на какой компромисс, так дело не пойдет.

Кто я такой, чтобы жертвовать истиной? Компромиссная истина становится ложью. Истина не признает никаких компромиссов.

Так всегда было. Всем мастерам прошлого приходилось сталкиваться с таким моментом. Они всегда опережали свое время. По-видимому, такова сама природа жизни, что люди, возвышающие человеческое сознание, всегда опережают свое время, ведь люди начинают понимать их спустя сто или двести лет. Если мастер приходит в свой срок, тогда люди сразу же понимают его, и он устаревает. Мастер должен опережать свое время, чтобы его послание люди поняли, когда их сознание возрастет до определенной точки.

Итак, для саньясинов главная задача — сохранять мое послание в чистоте, никому не позволять загрязнять его, и ждать.

В будущем люди непременно будут более восприимчивыми и доброжелательными. Наверно, нас тогда уже не будет, но мы сможем изменить сознание людей грядущих веков.

Мне интересно не только современное человечество, но и люди всех времен.

Мои центры во всем мире не имеют отношения ни к какой организации. По сути, эти центры создаются как раз для того, чтобы избежать организаций, каких-либо структур. Я получаю тысячи писем и физически не в силах ответить на них. Я не могу даже прочесть все письма. Я буду странствующим мистиком, потому что ни у одной страны нет мужества принять меня, даже моя родина Индия требует от меня выполнения неких условий.

Я никогда не выполнял ничьи условия. Мне остается лишь странствовать по Земле. Возможно, именно этого хочет от меня существование. Так я смогу гораздо эффективнее влиять на людей. Я буду доступен почти всем саньясинам мира.

Мировые центры моей саньясы не имеют никакого отношения к какой-либо организации. Они просто представляют собой мои секретариаты. Они ни с чем не связаны, это лишь мои личные секретариаты, куда могут поступать письма со всего мира, где люди могут узнать о том, где я нахожусь, в тюрьме какой страны я сижу. А иначе миллионы саньясинов во всем мире не смогут нигде отыскать меня.

Мировые центры будут публиковать мои книги, выпускать мои видео- и аудиозаписи. Но они не будут никем управлять. Все коммуны мира независимы. Все центры мира совершенно свободны. Ими никто не управляет. Мои саньясины связаны со мной напрямую. Мировые центры будут просто соединять людей со мной. В ином случае вы никак не узнаете о моем местонахождении, о событиях вокруг меня. Мировые центры ни в коем случае не должны господствовать над саньясинами, над ашрамами и коммунами. Это не их дело. Они представляют собой мои секретариаты и призваны передавать мне важную информацию, а людям — мое послание. Это не организация, а просто почтовая контора.

Продолжение преследований

Индийское правительство предупредило все свои посольства в мире о том, что им не следует выдавать въездные визы саньясинам. К Раджнишу люди едут без мал и оранжевых роб, но их все равно вычисляют и останавливают. Мне пишут такие письма: «Что случилось? Чиновники сразу же задают вопросы о вас. Они говорят, что саньясины не такие, как другие люди. Они более цельные и уравновешенные, в них больше благородства.

Саньясины рассказывают мне в своих письмах о том, что индийские посольства отказываются выдавать им визы. В Афинском посольстве саньясинку отправили назад, домой. Она прочла заявление министерства и пришла в индийское посольство прямо в оранжевой робе. Индийские чиновники замахали руками: «Нет! Нет! Саньясинов мы не пускаем в Индию».

Недавно к нам приехал саньясин из Австралии. Они сказал: «Двух других саньясинов, на которых не было оранжевых роб и мал, отправили домой. Когда они поинтересовались, почему им не дали визы, посол нахмурился и ответил, что узнал в них саньясинов. А они ответили, что они вовсе не саньясины и никакого Раджниша не знают, на что посол сказал им, что ему известны вибрации саньясинов Раджниша».

Они взяли у посла письменный отказ, потому что я попросил своих людей требовать у чиновников официальные бумаги об отказе в выдаче визы на том основании, что они саньясины. Тогда мы можем сказать чиновникам Индии: «Вы обманываете всю страну. В парламенте вы говорите одно, а посольствам — совсем другое».

Политики не могут смириться с моим существованием. Они не понимают ни человеческую природу, ни человеческое сознание. Они ничего не смыслят в развитии человечества и не хотят, чтобы человек рос. Политики хотят держать людей в неразвитом состоянии, чтобы продолжать господствовать над ними. Легче держать в узде толпу отсталых людей. А если люди разумны, тогда ситуация меняется.

Индийское правительство запретило национальным средствам массовой информации упоминать о моих идеях. Американское правительство надавило на политическую верхушку Индии, чтобы западные журналисты не могли приезжать ко мне брать интервью.

Теперь американское правительство добивается от индийских чиновников, чтобы мне запретили организовывать коммуну. Индийские политики вредят мне, со всех уголков Индии мне присылают повестки в суд, в которых есть явно политический подтекст. Все этил люди жалуются на то, что я якобы оскорбляю их религиозные чувства. Меня таскают по судам на юге страны, в Бенгалии, Кашмире — всей страны, только бы не дать мне покоя. Я выиграю все эти дела. В прошлом я выиграл все подобные дела, потому что говорил правду. Если же я обижаю вас, тогда откажитесь от своей религии, потому что я цитирую не себя, а как раз ваши священные писания.

4 января 1987 года Раджниш приезжает в ашрам Пуны.

Паузы в речи Раджниша увеличиваются

Паузы в речи Раджниша во время его бесед становятся все более длинными. Он призывает саньясинов воспринимать эти паузы как суть его учения о медитации.

Просто будьте бдительными в такую минуту. В этой тишине вы вкушаете нечто за пределами времени. В этом миге мы ощущаем вкус вечности.

Странное дело, все мистики древности современности соглашаются с сокровенной сутью духовного роста и самореализации. Например, безмолвие в этот самый миг дает вам не объяснение, а переживание.

Когда вы танцуете и поете, позволяйте себе полностью увлечься процессом, чтобы ничего не осталось в стороне. Вы вошли в храм Бога, в котором становитесь зеркалом. Вы и есть то лицо, что отражается в нем, где вы искатель и искомое, где вы преданный служитель и Бог, у ног которого вы предлагаете себя.

Болезнь

В 1987 году три недели, в апреле и мае, Раджниш болеет и не может читать лекции.

Когда я увидел вас вчера утром, вы показались мне очень свежим, новым, лучистым. Что случилось с вами в эти дни молчания?

Мистики рассказывали людям о многих вещах, чтобы они просто не отвлекались. Когда вы становитесь осознанными, сознательными, то проникаете в неведомое. Ваша связь с телом становится непрочной, особенно после просветления.

Самое главное — вы станете более здоровым. В неком сокровенном смысле вы станете более здоровым, но, что касается тела, то вы станете хрупким. Я использую всякую возможность, когда заболеваю. Я остаюсь под одеялом и погружаюсь в глубокое безмолвие. Если честно, мне нравится болеть, потому что тогда я могу спать не меньше двадцати часов. Для окружающих это сон, а для меня глубокая медитация.

У меня болят руки, их суставы деформировались, поэтому я не могу отзываться на ваше празднование, музыку. Я полностью расслаблен. Чем бы я ни занимался, я все делаю во всю силу. Может быть, именно поэтому вам кажется, будто я был «свежим, новым, лучистым».

Я всегда одинаковый. Но по мере того как вы внутренне становитесь все более цельными, вам больно смотреть и говорить, потому что для этого необходимо прикладывать усилия. А вообще-то, безмолвие невозможно перевести и передать вам.

Не принимайте мое состояние как нечто само собой разумеющееся, потому что придет время, когда вы уже не будете видеть меня. И тогда вы пожалеете о тех днях, когда я был жив и доступен, когда я мог помочь вам. Человеческий ум очень странен, ведь он замечает только то, что потерял. А когда у вас что-то есть, вы склонны забывать об этом, поскольку это столь очевидно.

Когда-нибудь меня больше не будет. Вы должны ступать по пути, иначе какой смысл мне звать вас к самореализации, если сами вы не делаете ни шага? Не теряйтесь в радости от моего присутствия, оно должно стать частью вашего присутствия. Для этого вы должны ступать по пути. Говорят, Гаутама Будда сказал: «Будды могут лишь показывать путь, но они не могут идти вместо вас». Никому это не под силу. Такого не бывает по самой природе вещей.

Вы можете пить из моего присутствия, моя энергия изливается на вас, но все это должно вызвать в вас страстное стремление попасть в то же состояние, в котором пребываю я. Иначе вы не сможете найти себе утешение, и ваше несчастье будет громадным, потому что вы возвели меня на вершину.

Мое присутствие скоротечно. Мы вместе ненадолго, лишь еще на несколько секунд, а потом нам придется расстаться. И наше расставание нельзя отсрочить. Поэтому радуйтесь моему присутствию, но не довольствуйтесь им. Радость от моего присутствия и вашей любви ко мне нужно демонстрировать в своем страстном поиске просветления. И нет другого способа.

Предсказание о Горбачеве

В мае 1987 года Раджниш предсказывает, что Советский Союз откроется, и он посвящает свою книгу Горбачеву.

Русский саньясин сказал мне: «Я принял саньясу шесть лет назад. После долгой борьбы с чиновниками мне удалось выехать из Советского Союза. Я сидел во время даршана всего лишь в нескольких метрах от вас и вспомнил о том, что мои друзья, которые тоже саньясины, не могут приехать к вам, и тогда я загрустил. Как вы считаете, станет ли Советский Союз под руководством Горбачева более открытым обществом, чтобы ваше послание любви и медитации распространялось в нашей стране проще?»

Я понимаю твою печаль из-за оставшихся на родине друзей, которые не могут приехать ко мне. Но я вижу, что ночь в Советском Союзе подходит к концу. Товарищ Горбачев, пожалуй, впервые за всю историю русской революции, понимает человеческие ценности и изо всех сил пытается сделать Советский Союз настоящей коммунистической демократией, открытым обществом.

Горбачев, пришедший к власти, принес большую надежду, потому что он не кажется мне политиком. Он занимается политикой, но сам он не политик. Он стремится поднять человечество на следующую ступень совершенства, он не ограничивает свое мироощущение лишь Советским Союзом. Он постепенно ослабляет диктатуру бюрократии, которая выросла в огромное чудовище за последние шестьдесят лет.

Он делает один из самых рискованных шагов. Если удача будет сопутствовать ему... А я надеюсь на то, что он завершит свое дело. Шестьдесят лет половина человечества жила в жутком рабстве, поэтому вполне можно ожидать вторую революцию. А она будет сильнее первой революции, значительнее ее. Первая революция в России разрушила феодализм, а вторая революция разрушит диктатуру и рабство миллионов людей.

Я считаю Горбачева почти воплощением Ленина. Среди всех политиков мира я уважаю только Горбачева.

Совсем скоро Советский Союз станет открытым обществом, и тогда мои русские саньясины получат возможность приезжать ко мне. Они смогут прямо называть себя моими саньясинами.

Я посвятил одну свою книгу о правах человека Горбачеву и Сахарову. Прежде я ни разу не посвятил ни одной своей книги кому-либо. Я вижу в Горбачеве луч света, он обладает мужеством провести вторую революцию, которая будет значительнее первой. Саньясины Советского Союза должны изо всех сил помогать ему производить эту вторую революцию. Горбачев нуждается в поддержке тех людей, которые верят в свободу, индивидуальность, которые уважают людей других качеств, которые не навязывают, как фашисты, свои мнения окружающим, а обладают демократическим духом и помогают всем людям быть самими собой.

Перед Горбачевым стоит задача не только сделать Советский Союз открытым обществом, но и доказать, что вся критика Советского Союза со стороны американских политиков беспочвенна и безосновательна. Советский Союз станет открытым обществом и отнимет у Америки всю ее силу, которую она набрала, запугивая народы мира. Если люди перестанут бояться США, тогда Америка потеряет свою силу. На самом деле, Америка не хочет, чтобы Советский Союз становился открытым обществом.

Победить в ядерной войне невозможно. Горбачев первым понял, что в третьей мировой войне, ядерной войне победителей не будет. Если третья мировая война все же случится, все человечество погибнет. Не останется даже одного человека, который смог бы написать историю третьей мировой войны.

Передайте моим советским саньясинам следующие слова: «Ваше время пришло». В России первая революция произошла неожиданно, а вторая революция случится еще неожиданнее. Вообще-то, она уже началась. Они должны радоваться и старательно помогать Горбачеву делать Советский Союз страной свободы, любви, дружбы, уважения к человеческой жизни. Так и будет, вы можете считать мои слова предсказанием.

Я предсказываю, что Горбачеву удастся устроить в России вторую, более значительную революцию, и она окажет влияние на весь мир.

Я хочу, чтобы мои саньясины встретились с Горбачевым и подарили ему мою книгу, которую я посвятил ему. Пригласите его приехать ко мне, в мой ашрам, ведь он нуждается в нашей помощи. Когда ему понадобятся слова духовной поддержки, он может приехать сюда. Я скажу ему, что его встреча с Рейганом ничего не решит, но если Горбачев станет танцевать с моими саньясинами, то обретет новый дух, новую радость, которая позволит ему принять вызов его предназначения.

Совсем скоро саньясинам Советского Союза будут разрешать приезжать сюда, а саньясины других стран станут приезжать в Советский Союз.

Я объездил весь земной шар, не заезжал только в Советский Союз. Если Горбачев пригласит меня и моих людей, то я помогу ему сделать его страну открытым обществом. Никто больше не сможет искоренить людей, которые жаждут власти. Никто больше не сможет оживить дух в людях, которых подавляли шестьдесят лет.

Если мои люди поедут в Советский Союз и станут там петь и танцевать, то создадут атмосферу, в которой Горбачеву будет проще вызвать вторую великую революцию. Вот мое послание саньясинам, Горбачеву и Сахарову.

Итак, когда ты возвратишься на родину, то встреться с Сахаровым и скажи ему о том, что ему следует организовать встречу моих советских саньясинов с Горбачевым. Сахаров хороший человек, и он оказался в нужный момент в нужном месте.

И ты спрашиваешь меня, есть ли у меня особое послание к великому человеку Горбачеву, который хочет произвести в Советском Союзе вторую революцию? Да, у меня есть для него послание. И в нем нет ничего особенного: оно такое же, как и для любого другого человека в любой точке мира. Но у него особая ситуация...

Вот мое послание Горбачеву: учредите в школах, колледжах, университетах уроки медитации, откройте двери страны навстречу дзен, Дао, хасидизму. Пусть люди узнают о том, что настоящая религия это не рабство, а высшая свобода. Все остальные свободы незначительны: политические, экономические, общественные. Нельзя отнять и разрушить лишь свободу духа. Горбачев пытается ввести политическую свободу, возможность самовыражения. Это хорошо, но этого мало, все это просто поверхностные изменения.

Советский Союз находится в особом положении. Шестьдесят лет людей там притесняли. Они жаждут истины, свободы, любви. Советский Союз похож на землю, которую не вспахивали шестьдесят лет. Там все время ждали весну, ждали, когда же кто-нибудь бросит в поле семена. Почва набрала так много силы, что, если вы посадите семена, то в той земле вырастут самые прекрасные цветы, взойдет замечательный урожай.

Горбачева самого нужно научить искусству медитации, и он должен открыть двери и окна всем измерениям, которые были закрыты шестьдесят лет, чтобы люди могли выбрать метод обретения себя. Духовную самореализацию нужно сделать доступными народу Советского Союза. Если Горбачев так поступит, это будет его величайшей заслугой.

Сейчас в Советском Союзе проходит книжная выставка. Разумеется, у меня есть в той стране свои саньясины, но им приходится вести подпольную жизнь, они не могу признаться в том, что они саньясины. В России у меня много саньясинов. В нашем отделе на выставке народ толпится. Но у русских нет денег, поэтому они крадут книги. Я предупредил своих саньясинов: «Не обращайте внимание на воришек. Если мои книги достигнут миллионов людей, это хорошо. Если вы поймаете кого-нибудь с поличным, то просто скажите ему, что он может оставить у себя книгу, но в качестве платы он должен будет потом передать ему другому».

КГБ конфисковало все наши видео- и аудиокассеты, потому что они не знали их содержание. Теперь нам отдали все наши вещи. Должно быть, офицеры КГБ первые в России услышали и увидели мои записи!

Директор книжной выставки удивился тому, что неизвестный человек, который никогда не бывал в России... А в Россию невозможно переслать книгу, газету, все подвергается цензуре и конфискуется. Директор не мог поверить в то, что весь день на выставке будет толпиться народ. Все остальные отделения выставки пустовали.

Директор подошел к Лани, которая приехала в Москву из Пуны, и спросил: «В чем дело?» Он увидел на моем портрете, что у меня есть борода, и поинтересовался: «Может быть, он что-то вроде второго Толстого?» Дело в том, что у писателя Льва Толстого тоже была большая окладистая борода. «Почему в этом отделе целый день так много народа?» — недоумевал директор. Ему было невдомек, что большинство из этих людей были моими саньясинами! В КГБ считают меня американским шпионом, в ФБР — русским шпионом, а индийское правительство горюет из-за того, что я родился в их стране, поэтому меня невозможно депортировать. Вот беда!

Успех приносит много неприятностей. Если бы знать все заранее...

Раджниш снова болеет, он на грани смерти

С середины сентября 1987 года Раджниш болеет две недели и не может читать лекции. 29 сентября он снова читает лекции на протяжении пяти дней.

Все последние дни я не выходил из своей комнаты и просто наблюдал за жизнью из окна. Древнее дерево у моего дома танцует в струях дождя, его старые листья падают красиво, грациозно. Дерево не только танцует на ветру, в струях дождя, но и его старые опавшие листья тоже танцуют. Существование празднует себя.

Кроме человека во всем существовании никто не страдает от старости. По сути, существованию неведома старость. Оно знает пору зрелости для танца, жизни в полную силу и отдыха. Эти старые листья с миндалевого дерева у моего дома не умирают, они просто отдыхают, тают и сливаются с той же землей, из которой появились на свет.

Все эти дни, когда я не говорил, я переживал сильный кризис, эмоциональный и ментальный. Я получал от вас так много любви и жизненной энергии, когда читал лекции два раза в день. Теперь уровень моей энергии упал.

Иначе и быть не может, это так естественно. Но вам нужно научиться обходиться без меня, ведь я с вами не навсегда. Я бы с радостью остался с вами, но существование этого не допустит. Оно отпускает человеку определенный срок, и это хорошо, ведь в ином случае вы станете воспринимать меня как нечто само собой разумеющееся.

Однажды меня не станет. И хорошо, что я порой отсутствую, потому что в мое отсутствие вы будете воспринимать свою реальность. Когда я с вами, мое присутствие охватывает вас целиком и полностью, и тогда вы забываетесь. А вы не должны забываться! Вы должны помнить себя, потому что только так вы сможете преобразиться.

Ваше поведение естественно, поэтому я не осуждаю вас. Но вы ищете нечто запредельное, трансцендентальное. Вы должны постичь путь и пройти по нему в одиночестве. Я не могу пойти с вами. Я могу показать вам путь, показать вам луну. Но мои пальцы это не сама луна, и я не могу без конца указывать вам на нее. Рано или поздно вам придется забыть о моих пальцах и самостоятельно смотреть на луну. Вам придется ступать по пути в одиночестве.

Разумеется, когда я не прихожу к вам каждый день, утром и вечером, вы становитесь более вялыми, так проступает ваша реальность. Прежде она не могла пробиться на поверхность. Я был совсем рядом с вами, поэтому вы отступали на задний план, становились моей тенью. Я был гораздо реальнее вас.

Когда я не приходил, в моем отсутствии ваша реальность становилась видимой для вас. И это хорошо, потому что до тех пор пока вы не познаете себя, ваше странствие не сможет начаться. Эти дни без меня были очень важны.

Помните о том, что все, то вы найдете в себе, любой свой мусор, это ваша реальность. Мусор можно вымести. Но прежде чем чистить себя, нужно научиться делать это. Это самое первое и самое главное условие.

Никогда не принимайте меня как нечто само собой разумеющееся. Я просто живу для вас.

Моя работа завершена, и моя лодка давно ждет меня, чтобы перенести меня на другой берег, но ваша любовь и страх остаться без меня, потеряться... И вы приблизились ко мне так сильно, что стоит мне еще чуть-чуть задержаться на этом берегу, и я смогу передать моим людям все, что сам получил от существования. Но если вы станете воспринимать меня как нечто само собой разумеющееся, то сразу же забудетесь и станете бессознательными.

Я смеюсь для вас, говорю для вас, живу для вас, но это не значит, что вы хотя бы в какой-то мере обязаны мне. Я просто получаю радость. Вам не нужно даже благодарить меня. Я для собственного удовольствия продолжаю праздновать с вами то обстоятельство, что существование еще чуть-чуть продлило срок моего пребывания на земле.

Мое время вышло, в том и сомнения нет. Почти тридцать пять лет я говорю с людьми. Но существование очень разумно и сострадательно. Оно понимает, что я живу не для себя. Отнять меня у вас, значит лишить миллионы людей смеха, радости, возможности расцвести, существование не станет забирать меня. Оно продлит мой праздник. И я сам не спешу перейти на другой берег, потому что я знаю о том, что два берега одинаковые, просто один берег здесь, а другой там. Когда вы перебираетесь на другой берег, то понимаете, что попали на такой же берег, он ничем не отливается от первого.

Разумеется, существование понимает, что мое тело и мой ум больше не сдерживают меня. Я больше не подвластен им. Я готов освободиться. Смерть необязательна для моего освобождения. Я будут продолжать свою работу до тех пор, пока не проникну в самую сокровенную суть вашего естества. Все, что я пережил, я с любовью передам вам. Поэтому я ничего не храню в тайне.

Борьба со СПИДом

Раджниш снова опережает науку, говоря о том, что СПИД на Востоке будет развиваться быстрыми темпами. В январе 1988 года от новичков требуют медицинские справки о том, что они не больны СПИДом.

В коммуне я был первым человеком во всем мире, который принял превентивный меры. В коммуне мы устроили тотальный контроль за СПИДом. Меня критиковали христиане, самые разные журналисты, надо мной смеялись политики. Некоторые люди заявляли, что я зря пугаю людей, а теперь они думают так же, как и я. Вот всем мире приняли точно такие же программы. Политики так бесчестны, что ни в одной стране не признались в том, что я родоначальник контроля над СПИДом, ведь я заявил о том, что две трети населения земли погибнут, если мы ничего не сделаем для того, чтобы остановить СПИД.

Наши шаги повторят теперь все правительства мира, и теперь никто не смеется и никого не критикует. И никто не упоминает о человеке, который первым составил программу противостояния СПИДу.

Для полной объективности я могу сказать, что в восточных странах, где гомосексуализм существует дольше, чем в западных странах, от СПИДа, который неизлечим, погибнут двадцать миллионов человек.

Вирус СПИДа передается кровью, потом, слюной, слезами — любая жидкость может вызвать болезнь. И этот вирус бессмертен, ни одной лекарство не может убить его. Он противостоит всем способам лечения.

Я распорядился о том, что в ворота ашрама не следует пропускать ни одного ВИЧ-инфицированного человека. Если он хочет куда-то поехать, то пусть едет в Ватикан, который и несет ответственность за СПИД. Папа римский должен изменить свою позицию, пусть он станет не наместником Бога на земле, а директором больниц для ВИЧ-инфицированных людей. Все люди, страдающие от СПИДа, должны поехать в Ватикан.

Я запретил пускать сюда людей, больных СПИДом. Все должны предъявлять нам медицинские справки о своем здоровье. Но вы даже представить себе не можете, до чего безответственным может оказаться человек. Многие врачи дают кому угодно справки с отрицательным результатом, стоит им лишь дать денег. Наверно, нам придется устроить собственную лабораторию, чтобы проверять новичков. Их справки могут оказаться фальшивыми. В Бомбее за несколько рупий вам выдадут любую справку. И такие вещи творятся во всем мире. Но это невиданная безответственность. Эти врачи думают только о собственном благополучии и деньгах. Им нет дела до того, что они вредят человеку, а вместе с ним его родне, детям, жене.

Здесь мы организуем лабораторию для проверки людей на СПИД. Я хочу, чтобы мои люди были защищены не только от ядерного оружия, но и от болезней, которые могут убить все человечество.

Раджниш снова болеет

В октябре 1988 года у Раджниша снова начинают болеть руки и кисти. Он уже не может танцевать. Он просит саньясинов праздновать, а сам в это время просто держит руки в намасте.

Сначала я должен извиниться перед вами за то, что не могу присоединиться к вашему танцу. За свое нынешнее состояние здоровья я могу благодарить лишь Рейгана. Он без всякой причины за двенадцать дней протащил меня по шести тюрьмам. Я решил, что он просто хотел замучить меня. Но когда в моем теле начали проявляться признаки отравления, английские специалисты определили во мне наличие яда.

Они нашли во мне какой-то особенный яд. Он исчезает, и его уже не найти в крови, он определяется только по симптомам. Если этот яд дать в большой дозе, он мгновенно убивает человека. Тогда я понял, почему меня возили по шести тюрьмам. Мне давали яд малыми дозами, чтобы я умер не сразу, чтобы исподволь подточить мое здоровье.

Я почти оправился от яда. Но он застрял в моих костях и особенно в суставах. Я танцевал с вами, не задумываясь о яде. Я и впредь танцевал бы, но боль дает о себе знать. Но боль для меня не составляет трудности, дело в том, что если я стану танцевать, тогда мне, возможно, придется перестать говорить. Поэтому лучше снимать боль. Я надеюсь на то, что скоро снова присоединюсь к вашему танцу.

Я не жалуюсь на людей, природу. Само существование заботится обо всем. Я помню тот вечер, когда мне в Оклахоме дали яд. В тот же день дни Рейгана были сочтены, его политическое положение пошатнулось. Американский министр юстиции, который и должен был отравить меня, сейчас ушел в отставку, потому что его уличили в больших преступлениях.

После того как меня депортировали из США, его представитель признался на пресс-конференции в том, что у них нет доказательств того, что я совершал преступления. «Наша главная цель заключалась в разрушении коммуны, — сказал он. А без депортации Раджниша это было невозможно».

Американские чиновники заставили индийское правительство распорядиться о запрете на въезд в Индию моих саньясинов всего мира, чтобы изолировать меня, запереть меня в собственном доме. Но мои люди достаточно разумны для того, чтобы преодолевать все эти препятствия. Теперь я живу благодаря вашей любви. Весь вопрос в том, сможет ли ваша любовь победить яд.

Советы о жизни коммуны

6 апреля Раджниш объявляет имена 21 саньясина, которые станут выполнять административную работу в коммуне. Раджниш не обсуждает этот момент на лекции, а просто дает наставления о деятельности коммуны.

Вы не можете избежать традиции, это не в вашей власти. После своей смерти вы уже не сможете возражать людям. Чем оставлять коммуну в руках невежд, лучше мне дать наставления о ее деятельности.

Наша коммуна должна стать царством разумности, осознанности. Вы должны понимать, что шаблоны вашего ума не принадлежат вам. Вы просто наблюдатель, а наблюдатель пребывает все ума. Я учу вас свидетельствовать. Единственный способ выбраться из несчастья, древнего и нового, это свидетельствовать. Я говорю, что это единственный способ, потому что никто еще не ускользнул от ума без свидетельствования. Просто свидетельствуйте, и тогда вы неожиданно начнете смеяться над собственным несчастьем. Все наши несчастья так поверхностны. И самое главное — они заимствованы.

Это легко сделать здесь, потому что чудеса у нас происходят весь день, но как сделать так, чтобы наши методы работали и в обыденной жизни, в обществе? Если нечто новое действительно произошло с вами, тогда такой вопрос вообще не возникнет. Здесь легко представить с утра пораньше, что вы просветлены. Если ваше просветление исчезнет, значит его никогда и не было. Если же оно в самом деле произошло, тогда никакое общество не сможет отнять его у вас. Это такая сила, такая вечная жизнь, что никто не сможет коснуться его, поэтому не беспокойтесь об обществе. Пусть ваше просветление станет реальностью, а не воображением.

Когда просветление стало реальностью, вас больше нет, и остается лишь просветление, это пламя, которое невозможно погасить. Вас можно убить, но ваше просветление убить невозможно. Вас можно отравить или распять, но ваше просветление останется свидетелем даже на кресте.

Когда в мире появятся тысячи просветленных людей, общество утратит мужество. Откуда вы возьмете такое множество крестов? Если просветление станет достоянием всех людей мира, тогда ни одни просветленный мастер не будет находиться в опасности. Общество не сможет мешать ему жить.

Обществу удалось убить Сократа, потому что он был одинок. Обществу удалось распять Иисуса, потому что он был одинок. Я не учу вас никакому культу, не передаю вам мировоззрение. Я хочу, чтобы вы вкусили сам исток жизни. Тогда никто не сможет отнять у вас истину.

Что касается меня, то моя работа полностью завершена. Если я все еще живу, то лишь за счет моей любви к вам. Но вы должны научиться обходиться без меня, потому что все ближе день нашего расставания. Я больше не возвращусь к вам в теле, это мое последнее рождение. Вы должны оставаться и без меня безмолвными, любящими и созерцательными. Различие между моим присутствием и моим отсутствием должно полностью исчезнуть.

19 января 1990 года: Раджниш покидает свое тело в 5.00 утра. Раджниш распорядился, чтобы его погребальная церемония ничем не отличалась от остальных. Его тело переносят в Зал на десятиминутное празднование, затем переносят в процессии на ближайший погребальный костер, где празднование продолжается до самой ночи.

Пепел Раджниша переносят в его самадхи, расположенный в аудитории Чжуан-Цзы, которая была переделана под его спальню. Теперь комната самадхи используется для безмолвных медитаций. На его могиле написано:

Ошо

никогда не рождался,

никогда не умирал.

Он только посетил планету Земля

в 1931 — 1990 гг.

Content

Раджниш Бхагаван Шри Мгновения вечности

Ошо Раджниш Мгновения вечности Подлинная биография Шри Раджниша

Профессор в колледже Раджпура

Дети

Раджпур

Коллеги

Путешествия по Индии

Лекарства и «чудеса»

Эксперименты с гипнозом

Прошлые жизни

Самоубийства

Душевнобольные

Медитация

Первые центры медитации

Медитационные лагеря

Лагерь медитации в Ранакпуре 1964 год.

Развитие учения

Встречи с джайнами

Встречи с индуистами

Встречи с сикхами и пенджабцами

Встречи с буддистами

Встречи с мусульманами

Встречи с христианами

Встречи с атеистами

Мистики и их ученики

Первобытные люди

Последователи Ганди и политики

Богатые люди и королевские семейства

Бедняки и юристы

Раджниш увольняется из университета

Беседы о любви и браке

Преображении секса в сверхсознание

Хиппи

Лекции по-английски

Отношение к смерти

Лагерь медитации в Дварке

О социализме

Лекции

Саньяса

Международное движение новой саньясы

Смерть Нани, бабушки Раджниша

Переезд в квартиру в Вудленде

Посвящение Вивек

Библиотека

Раджниш принимает имя Бхагван

Первые поиски места для новой коммуны

Лагеря медитации

Письмо другу о заповедях

Западные искатели

Предсказания

Переезд из Бомбея в Пуну

Уединение

Новая фаза работы

Посвящение в саньясу отца

Вивек, помощница Раджниша

Строительство ашрама

Вторая фаза работы

Новая коммуна в Кутче, штат Гуджарат

Образование в новой коммуне

Мистическая школа

Смерть отца

Раджниш благословляет Индиру Ганди

Индуистский фанатик покушается на жизнь Раджниша

Усиление охраны ашрама

Новая фаза работы

Книги

Учение Раджниша распространяется по всему миру

Молчание

Раджниш летит в Америку лечиться

Нью-Джерси и община в Орегоне

Личная жизнь

Интервью Иммиграционной службе США

Ашрам

Меры предосторожности от заражения СПИДом

Двадцать один просветленный саньясин

Вооруженная охрана

Штраф

Раджниш говорит с людьми

Раджниш предлагает ученым образовать Мировую Академию

Ежедневная пресс конференция

Беседа с репортерами

Личная жизнь

Об общинах во всем мире

Заговор, который привел к уничтожению Раджнишпурама

Меры безопасности на ранчо растут

Секретарша Раджниша покидает ранчо. Информация о совершенных ею преступлениях

Дополнительная информация о преступлениях Шилы

ФБР и полиция оклеветали Раджниша

Раджнишизма больше нет, как и оранжевых одежд и мал

Ситуация обостряется

Арест

Первое залоговое слушание

Тюрьма в Оклахоме

Помощь журналистов

Пребывание в тюрьмах

Перемещение в Портланд

Угроза взрыва и заседание по делу о залоге

Судебный процесс в Портланде

Ночные огни Кипра

Кулу Манали, Индия

Судебный процесс

Катманду, Непал

Угроза ареста

Крит

Арест и депортация

Давление со стороны американского и немецкого правительства на Испанию

Мистическая школа в Уругвае

Арест и депортация из Уругвая

Бомбей

Продолжение преследований

Паузы в речи Раджниша увеличиваются

Болезнь

Предсказание о Горбачеве

Раджниш снова болеет, он на грани смерти

Борьба со СПИДом

Раджниш снова болеет

Советы о жизни коммуны