Джон Шеска

Другие миры. Антология

© “Before We Begin…” copyright © 2013 by Jon Scieszka

© “Percy Jackson and the Singer of Apollo” copyright © 2013 by Rick Riordan

© “Bouncing the Grinning Goat” copyright © 2013 by Shannon Hale

© “The Scout” copyright © 2013 by D. J. MacHale

© “Rise of the RoboShoes™” copyright

© 2013 by Tom Angleberger © “The Dirt on Our Shoes” copyright

© 2013 by Neal Shusterman

© “Plan B” copyright © 2013 by Rebecca Stead

© “A Day in the Life” copyright © 2013 by Shaun Tan

© “The Klack Bros. Museum” copyright © 2013 by Kenneth Oppel

© “The Warlords of Recess” copyright © 2013 by Eric Nylund

© “Frost and Fire” copyright © 1946 by Love Romances, Inc.

© Illustrations copyright © 2013 by Greg Ruth

© А. Осипов, перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Прежде, чем мы начнем…

Как по-вашему, что случится, если на вашей школьной площадке приземлится армия инопланетных захватчиков?

Или если вы украдете доспехи старшего брата и убежите из дому, а единственным способом добыть себе еду будет заделаться очень крутым и даже, возможно, владеющим магией вышибалой в деревенской харчевне?

Или если роботизированная обувь, обладающая искусственным интеллектом, объединится и восстанет против своих хозяев?

А случится то, что вы окажетесь по уши в отличной фантастике, как научной, так и не очень. Вот так-то.

Вся художественная литература, все байки и побасенки отвечают на этот сакраментальный вопрос: «А что, если?..» Но фэнтези и научная фантастика идут еще на шаг дальше: они берут законы реальности и творят с ними, что захотят. Они позволяют нам вообразить это самое «А что, если?..» в совершенно других, небывалых мирах.

Именно поэтому хорошая фантастика и фэнтези так занимательны и так здорово расширяют горизонты.

Первые прочитанные мною в жизни фантастические рассказы написал один парень по имени Рэй Брэдбери. Может быть, вы его знаете. Книга рассказов называлась «Человек в картинках». Там татуировки на теле героя оживали и принимались рассказывать истории о черном-пречерном доме, о солдате с Марса, об астронавтах, выброшенных на Венеру, об агентстве путешествий во времени и еще о целой куче безумных, странных, прекрасных вещей.

Рэй Брэдбери умер в 2012 году. Мне ужасно жаль, что мы так никогда и не встретились, – мне очень хотелось поблагодарить его за рассказы, после которых я стал читать Айзека Азимова, Артура Кларка, Л. Спрега да Кампа, Эдгара Риса Берроуза, Филиппа Дика, Дж. Р. Р. Толкиена, Терри Пратчетта, Жюля Верна, Г. Лавкрафта, Роберта Хайнлайна и многих, многих других.

В наши дни появились еще сотни совершенно замечательных авторов, пишущих в жанрах фэнтези и научной фантастики. Кто, например? Переверните страницу и посмотрите на содержание этой книги. Мы отобрали для вас букет лучших из лучших. Отличный коктейль из всемирно известных писателей, которых вы уже наверняка знаете, вперемешку с совсем новыми, которые станут для вас настоящим сюрпризом.

Кроме того, в этом томе есть кое-что особенное. Это рассказ мистера Брэдбери «Огонь и лед». Так мы решили отдать дань уважения человеку, который вдохновил не только меня, но и многих других писателей и читателей.

Спасибо вам, Рэй Брэдбери!

Спасибо всем вам, писатели-фантасты, творцы иных миров!

Джон Шеска

Рик Риордан

Перси Джексон и певица аполлона

Да знаю я, что вы собираетесь спросить.

«А поведай-ка нам, Перси Джексон, с какой радости ты висишь без штанов на билборде посреди Таймс-сквер, чтобы вот-вот полететь вниз, навстречу смерти?»

Отличный вопрос. За ответами прошу обращаться к Аполлону, богу музыки и поэзии, стреловержцу и прочая, и прочая, – а еще, вдобавок, богу идиотских поручений.

Эта злосчастная история – одна, надо сказать, из многих – началась с того, что я притащил моему другу Гроуверу ко дню рождения несколько алюминиевых банок.

Так. Наверное, стоит сразу предупредить: я – полубог. Мой папаша, Посейдон, – владыка моря. Звучит, конечно, круто, но на практике по большей части означает только одно: на меня постоянно нападают какие-то чудовища, а греческие боги беспардонно заваливаются с визитом то в вагоне метро, то посреди урока по математике, то когда я душ принимаю. (Долгая история. Лучше не спрашивайте.)

И только я понадеялся выкроить себе увольнительную из этого сумасшедшего дома и смотаться на день рождения к Гроуверу, как вот вам, пожалуйста.

Гроувер и его подружка, Можжевелка, решили провести этот день в бруклинском Проспект-парке – слияние с природой, танцульки с местными дриадами, серенады белкам и все такое прочее. Гроувер, видите ли, сатир. Так он представляет себе хороший выходной.

Можжевелка, сдается мне, наслаждалась больше всех. Пока мы с Гроувером сидели вдвоем на скамейке, она резвилась на Длинном Лугу с другими природными духами. Глазки ее – цвета свежего хлорофилла – так и сверкали от радости. Можжевелка – дриада, и источник ее жизни – можжевеловый куст на Лонг-Айленде. Гроувер мне объяснил, что это не мешает ей совершать короткие вылазки из дома, при условии что карманы у нее набиты можжевеловыми ягодами. Что будет, если она их случайно раздавит, я спрашивать не рискнул.

Как бы там ни было, мы тусовались в парке, болтая и наслаждаясь хорошей погодой. Я выдал имениннику припасенные алюминиевые банки. Да, звучит как издевательство, но на самом деле это его любимое лакомство.

Так вот, Гроувер хрустел себе банками, а нимфы тем временем затеяли спорить, в какие бы подвижные игры нам поиграть. Мой друг вытащил откуда-то платок и предложил сыграть в «Приколи Хвост человеку»[1]. Я немного заволновался, так как человек в этой компании был только один – угадайте, кто.

А потом безо всякого предупреждения солнечный свет вдруг стал нестерпимо ярким, а воздух – неприятно горячим. В двадцати футах от нас трава зашипела и исторгла облако пара, будто кто-то открыл большой гладильный пресс в прачечной. Потом пар рассеялся, и перед нами предстал бог Аполлон собственной персоной.

Вообще-то боги могут выглядеть как им заблагорассудится, но Аполлон почему-то всегда выбирает облик типа «я только что с прослушивания в бойз-бенд». Сегодня он принарядился в джинсы со штанинами в карандаш шириной, облегающую (даже слишком) белую футболку и солнечные очки в золотой оправе. Конечно, брендовые. Волнистая белокурая шевелюра так и лоснилась от геля. Когда он улыбнулся, дриады пискнули и захихикали.

– О, нет, – пробормотал Гроувер. – Не к добру все это, не к добру.

– Перси Джексон! – возгласил Аполлон, озаряя меня улыбкой. – И, гм, твой козловидный друг…

– Его, между прочим, зовут Гроувер, – сообщил я. – И у нас в некотором роде выходной. Сегодня у Гроувера день рождения.

– Поздравляю! – просиял бог. – Очень хорошо, что вы сегодня совершенно свободны! Значит, найдется время, чтобы помочь мне разобраться с одной маленькой проблемкой.

С маленькой, как же!

И Аполлон отвел нас с Гроувером в сторонку – потолковать наедине. Можжевелке это не особо понравилось, но перечить богу она не решилась. Гроувер клятвенно заверил ее, что сей же час вернется в целости и сохранности. А я только понадеялся про себя, что это обещание он сдержать сумеет.

Мы отошли на опушку парка.

– Позвольте представить, – повернулся к нам светоносный, – мои Хризеи Келедонес.

И он щелкнул пальцами.

Земля выплюнула еще облако пара, и в нем явились три золотые женщины. То есть золотые в буквальном смысле. Их металлическая кожа так и сияла. Золотой ткани, пошедшей на скромные платья без рукавов, хватило бы, чтобы спасти от банкротства небольшую компанию. Золотые кудри были элегантно забраны в классический «пчелиный улей» на макушке. Леди были одинаково прекрасны и одинаково ужасны, как из какого-нибудь божественного инкубатора.

Автоматоны – живые статуи – я видал уже не один раз. Красивые или нет, они почти всегда пытались меня убить.

Я на всякий случай отступил на шаг.

– Как-как ты сказал? Хрисси Келли… чего?

– Хризеи Келедонес, – великодушно повторил бог. – Золотые певицы. Это моя группа бэк-вокала.

Я искоса глянул на Гроувера: вдруг это такая шутка, а я до сих пор не врубился. Тот, однако, не смеялся. Он таращился на золотых дамочек, раскрыв рот, будто ему показали самую большую, самую вкусную на свете алюминиевую банку.

– Так, значит, они настоящие…

Аполлон милостиво улыбнулся.

– Ну, мне их сделали уже много веков назад. Сами понимаете, если такое слишком часто выводить на публику, очарование новизны быстро улетучится. Все это время я держал их у себя в Дельфах. Это настоящий рок, чуваки, вот что я вам скажу! Они способны взорвать любой храм! Конечно, теперь я использую девочек только по особым случаям.

Глаза у Гроувера заблестели слезами благодарности.

– …и ты привел их ко мне на день рождения?

– Да нет же, идиот! У нас концерт сегодня на Олимпе. Там будут все! Музы на разогреве, а дальше выйду я с миксом из старых хитов и нового материала. Ну, то есть, строго говоря, келедонес мне не нужны – у меня и с сольной карьерой все в порядке. Но публика жаждет кое-чего из классики, с девочками, – «Дафна, ты всегда со мной», «Лестница на Олимп», «Не плачь по мне, Атлантида». Это будет реально круто!

Я изо всех сил делал вид, что меня не тошнит. Мне уже доводилось внимать поэзии Аполлона, и если музыка хотя бы вполовину так же дурна, концерт вылетит в трубу со свистом – даже Эол, отец ветров, не сделал бы лучше.

– Отлично! – подытожил я не совсем искренне. – Так в чем проблема-то?

Небесная улыбка Аполлона как-то сразу подувяла.

– Слушай!

Он повернулся к золотым леди и поднял руки на манер дирижера. По его мановению девушки издали хоровое: «Л-а-а-а-а-а-а!»

Это был всего лишь вокальный аккорд, один-единственный и совсем простой, но этот звук наполнил меня острым блаженством. Я вдруг позабыл, где нахожусь и чем только что занимался. Даже если бы золотые певицы решили сей же час разорвать меня на кусочки, я бы не стал сопротивляться – при условии, что они продолжали бы петь. В мире больше не было ничего, ничто не имело значения – кроме звука.

Потом роботы замолчали. Наваждение схлынуло. На меня глядели три прекрасные, ничего не выражающие металлические маски.

– Это… – мне пришлось сглотнуть, – это было изумительно!

– Изумительно? – Аполлон пренебрежительно сморщил божественный нос. – Да их же всего только три! Звук пустой, плоский. Я не могу выступать без полного квартета.

Гроувер тем временем давился слезами восторга.

– Они бесподобны! Они идеальны!

Хорошо, что Можжевелка нас не слышит, она девушка ревнивая.

Аполлон внушительно скрестил на груди загорелые руки.

– Нет, они не идеальны, господин сатир! Мне нужны все четыре, или концерт полетит в тартарары. К несчастью, моя четвертая келедона с утра в самовольной отлучке. Нигде не могу ее найти.

Я поглядел на золотых автоматонов, спокойно взирающих на Аполлона в ожидании приказаний.

– Гм… как вообще бэк-вокалистка может самовольно куда-то отлучиться?

Аполлон сделал еще один дирижерский жест, и певицы вздохнули на три голоса. Это прозвучало так скорбно, что сердце у меня упало куда-то в желудок, спасаясь от разрыва на месте. Мне показалось, что я никогда, никогда больше не буду счастлив. Затем ощущение рассеялось – так же быстро, как первое.

– А на них гарантия кончилась, – объяснил Аполлон. – Гефест сделал их для меня уже довольно давно, и они всю дорогу отлично работали… пока не вышел гарантийный срок в две тысячи лет. И сразу же – БАБАХ! Четвертая рехнулась и сбежала в город.

Он неопределенно махнул рукой куда-то в сторону Манхэттена.

– Я, конечно, попробовал предъявить претензии Гефесту, а он такой: «Вы приобретали пакет Защита-Плюс вместе с товаром?» А я: «Да пошел ты со своей дурацкой продленной гарантией!» А у него рожа такая, будто это я виноват, что келедона сломалась, и вот если бы я, дескать, своевременно купил Пакет-Плюс и у меня была бы круглосуточная служба технической поддержки, то…

– Так-так-так, – вмешался я.

Никакого желания лезть в свару бог-против-бога у меня, естественно, не было. Вляпывались уже в такое, спасибо, и не один раз.

– Если ты знаешь, что твоя келедона шарится где-то по городу, почему ты не отправишься сам искать ее? Ты же бог.

– Да у меня времени нет! Мне некогда, нужно репетировать. Надо сет-лист написать, саунд-чек провести… И потом, для этого есть герои!

– …у богов на побегушках, – пробормотал я недостаточно тихо.

– Ну да! – развел руками блистательный. – Я так думаю, беглая келедона бродит сейчас по Театральному кварталу, ищет, где бы прослушаться. Келедоны – они те же старлетки: мечтают, чтобы их заметили, взяли в какой-нибудь бродвейский мюзикл, все дела. По большей части мне удается держать их амбиции в узде. Я хочу сказать, не могу же я допустить конкуренции с их стороны! Того и гляди высидят со сцены! Уверен, когда меня нет, бедняжка думает, что она – новая Кэти Перри[2]. Вы, парни, должны изловить ее, пока она не натворила дел. И побыстрее! Концерт – сегодня вечером, а Манхэттен – остров немаленький.

Гроувер подергал себя за бородку.

– То есть ты хочешь, чтобы мы поймали тебе певицу, пока ты будешь заниматься саунд-чеком?

– Считайте это дружеской услугой, – улыбнулся лучезарный, не уточняя, кто кому ее оказывает. – Не ради меня, конечно, – ради всех смертных Манхэттена.

– Ой, нет. – Голос у Гроувера вдруг стал совсем писклявый. – Ой, нет, ой, нет…

– Да что с тобой? – удивился я. – Чего «ой, нет»?

Несколько лет назад Гроувер провел между нами линию волшебной эмпатической связи (еще одна длинная история), так что мы теперь могли ощущать эмоции друг друга. Это вам не телепатия, но то, что он насмерть перепуган, было очевидно.

– Перси, – проникновенно сказал он, – если эта чертова машинка примется голосить на людях в послеполуденный час пик…

– …она учинит жуткий хаос, – подхватил бог. – Келедона может затянуть любовную песнь, или колыбельную, или патриотический военный марш, и все, что услышат из ее уст смертные…

Я содрогнулся. Один вздох этих золотых девиц вверг меня в отчаяние, даже при том, что рядом торчал державший их под контролем Аполлон. Перед моими глазами так и встала келедона, запевающая что-нибудь эдакое на запруженной людьми площади, – и тотчас все засыпают, или бросаются друг другу на шею, или затевают общую драку…

– Ее надо остановить, – твердо сказал я. – Но почему мы?

– Вы мне нравитесь! – радостно сообщил Аполлон. – Вы уже имели дело с сиренами. Тут все примерно так же – заткнете воском уши, и все. К тому же твой друг Гроувер – сатир, у него природный иммунитет к волшебной музыке. И на лире он умеет.

– На какой еще лире? – не понял я.

Аполлон щелкнул пальцами. Внезапно в руках у Гроувера обнаружился самый прикольный музыкальный инструмент, какой я когда-либо видел. Внизу – пустой черепаший панцирь (черепаху тут же стало ужасно жалко, она такое перенесла… но не суть). В него воткнуты два полированных деревянных рога, прямо как у быка, а между ними – планка, и семь струн натянуты от нее к днищу. Все в целом смотрелось как странный гибрид арфы, банджо и… ну и дохлой черепахи.

– Ой! – Гроувер чуть ее не уронил. – Я не могу! Это же твоя…

– Ага, – сияя, согласился Аполлон. – Это моя личная лира. Если ты ее сломаешь, я тебя испепелю, так что, не сомневаюсь, ты будешь осторожен. Ты же умеешь на ней играть, правда?

– Э-э-э… – Гроувер тренькнул нечто заунывное, похожее на похоронный марш.

– Ты, главное, тренируйся, – успокоил его Аполлон. – Чтобы обуздать келедону, вам понадобится магия лиры. Пусть Перси отвлечет ее, а ты играй.

– Значит, отвлечет… – Задача звучала все поганее и поганее.

Понятия не имею, как эта скорлупка сможет победить золотой автомат… но Аполлон уже хлопал меня по плечу – типа, вот и договорились.

– Отлично! – сказал он. – Встретимся у Эмпайр-стейт-билдинг на закате. Вы приводите келедону, а я так или иначе убеждаю Гефеста ее починить. Только, чур, не опаздывать! Нельзя, чтобы публика ждала. И запомните, чтобы ни царапинки на инструменте, я все проверю!

И солнечный бог вместе со своими золотыми певицами растворился в очередном облаке пара.

– С днем рождения, дорогой Гроувер! – прохныкал Гроувер и извлек из лиры крайне плачевную ноту.

Мы сели на метро в сторону Таймс-сквер – решили, что это хорошее место для начала поисков. Самая середина Театрального квартала, с кучей самых чудны́х уличных артистов и примерно так миллиардом туристов: самое то для золотой дивы, желающей привлечь к себе внимание.

Замаскироваться Гроувер не потрудился. На белой футболке у него красовалась надпись: «Что нам скажет Пан?» Из курчавой шевелюры торчали кончики рогов. Обычно свои мохнатые голени он прятал под джинсами, а копыта – под специального кроя ботинками, но сегодня от пояса вниз он был откровенный козел.

Не думаю, что это имело хоть какое-то значение. Большинство смертных не видят сквозь Туманы, скрывающие истинное обличье волшебных существ. Даже безо всякой специальной маскировки людям придется сильно приглядываться, чтобы убедиться, что перед ними сатир. Да и тогда они, скорее всего, глазам своим не поверят. Люди это хорошо умеют – не верить своим глазам. В конце концов, кругом Нью-Йорк.

Пока мы проталкивались сквозь толпу, я обшаривал взглядом местность на предмет проблесков золота. Никакой беглой келедоны в окрестностях, однако, не наблюдалось. Дела на площади шли как обычно. Парень, одетый только в трусы и гитару, фотографировался с какими-то зеваками. Полицейские, скучая, подпирали углы. Перекресток Бродвея и Сорок Девятой Западной был перекрыт: там техническая команда сооружала сцену. Проповедники, спекулянты билетами и лоточники пытались переорать друг друга. Из десятков колонок надрывалась музыка, но никакого магического пения я не слышал.

Гроувер протянул мне комок теплого воска, чтобы сразу залепить уши, если что, – сказал, у него всегда с собой есть немного, вместо жвачки. Пихать это в уши мне сразу расхотелось.

Тем временем мой друг успел налететь на лоток торговца солеными крендельками и отскочить, сжимая в объятиях Аполлонову лиру, – не дай бог, что случится.

– Ты же знаешь, как пользоваться этой штукой, правда? – спросил я. – Я имею в виду, что за магию она творит.

Гроувер сделал большие глаза.

– Ты что, не в курсе? Да Аполлон же воздвиг стены Трои, просто играя на лире! Если спеть правильную песню, она способна создать практически что угодно.

– Скажем, клетку для келедоны?

– Ну… да!

Голос его звучал не слишком уверенно. Мне со своей стороны как-то не улыбалось, чтобы сатир нарывался на лишние подвиги с этим божественным черепаховым банджо. Нет, Гроувер и сам кое-что умел со своей тростниковой флейтой. В хорошие дни у него даже получалось ускорять рост растений и отводить глаза врагам. Правда, в плохие у него в голове крутился сплошной Джастин Бибер[3]. Никакого магического эффекта эти мелодии не имели – разве что от них у меня начинала болеть голова.

Надо было срочно придумать какой-нибудь план. Жалко, здесь нет моей подружки, Аннабет. По части планов она дока. К несчастью, ее как раз унесло в Сан-Франциско, навещать папу.

Тут Гроувер схватил меня за руку:

– Гляди!

Я проследил за его взглядом. На той стороне площади на открытой площадке толпились рабочие, устанавливая свет и микрофонные стойки, подключая исполинские колонки – наверное, готовились к предпоказу какого-то мюзикла.

Тут-то я ее и увидел. Наша золотая дамочка пробиралась к платформе. Она перелезла через полицейское заграждение, просочилась между рабочими, оставившими ее явление совершенно без внимания, и устремилась прямиком к лестнице на сцену. Обернувшись к запрудившей Таймс-сквер толпе, она улыбнулась, словно предвкушая аплодисменты, которыми та вскоре неизбежно разразится, – и двинулась к центральному микрофону.

– Ой, боги мои! – простонал Гроувер. – Если эти колонки у них подключены…

Уже мчась к сцене, я на бегу запихивал в уши спасительный воск…

Драться с автоматонами – та еще радость. А драться с ними в толпе смертных – самый верный рецепт катастрофы. Морочиться о безопасности смертных (и своей заодно) и параллельно выдумывать способы поимки келедоны мне совершенно не улыбалось. Нужно было как можно скорее эвакуировать Таймс-сквер, не учинив при этом масштабную панику.

Ввинтившись в толпу, я схватил за плечо ближайшего полисмена.

– Эй, там президентский кортеж на подходе! – сообщил я ему. – Вам, ребята, лучше бы побыстрее расчистить улицу.

Я ткнул пальцем куда-то в сторону Седьмой авеню. Никакого кортежа там, разумеется, не было, но я изо всех сил постарался как следует его себе представить.

Дело в том, что некоторые полубоги умеют контролировать Туманы. Это значит, они могут заставлять людей видеть то, что им нужно. Не то чтобы я был в этом деле большой мастер, но попробовать стоило. Президентские визиты тут дело обычное – в городе штаб-квартира ООН, все дела, так что, я надеялся, у копа есть все шансы купиться.

Ну, он и купился – поглядел в указанном направлении, увидал выдуманную мной вереницу лимузинов, изобразил на лице омерзение и что-то забормотал в свою рацию. С воском в ушах я не знал, что именно, но прочие копы тут же начали оттеснять толпу в боковые улицы.

К несчастью, келедона за это время успела выбраться на главную сцену. Нам до нее оставалось еще футов пятьдесят. Наша золотая дива сцапала микрофон и постучала по нему пальчиком. «БУМММ, БУМММ, БУМММ», – разнеслось по окрестным улицам.

– Гроувер, – завопил я, – уже давай начинай играть на этой чертовой лире!

Если он что и ответил, я этого уже не услышал: я стремглав мчался к сцене. Рабочие препирались с полицией, так что никто и не подумал меня останавливать. Я вскарабкался по ступенькам, вытащил из нагрудного кармана ручку и свинтил колпачок. В руке тут же возник мой меч, Волнолом, хотя я совсем не был уверен, что он как-то спасет положение. Вряд ли Аполлон сильно обрадуется, если я обезглавлю его бэк-вокалистку.

До келедоны оставалось еще футов двадцать, когда куча вещей решила произойти вся и сразу.

Во-первых, золотая певица взяла ноту, такую мощную, что она пробилась сквозь мои восковые затычки. Голос ее разбивал сердце и наполнял то, что осталось, тоской и надеждой. Даже профильтрованный через воск, он едва не швырнул меня на колени – мне отчаянно захотелось повалиться наземь и залиться слезами. Именно это и сделали несколько тысяч человек на Таймс-сквер. Машины встали как вкопанные. Полиция и туристы повисли друг у друга на шее, рыдая и обнимаясь в поисках утешения.

Тут я ощутил и другой звук – Гроувер, как сумасшедший, терзал струны лиры. Я ничего отчетливо не слышал, но почувствовал, как по воздуху кругами разошлась магия, так что даже сцена у меня под ногами содрогнулась. Спасибо нашему каналу эмпатии, я уловил отблески Гроуверовых мыслей. Он пел про стены, пытаясь создать каменный саркофаг вокруг келедоны.

Хорошая новость: это вроде как сработало. Между мной и келедоной прямо из сцены вверх выстрелила кирпичная стена; она сшибла микрофонную стойку и прервала песню. Плохая: к тому времени, как я понял, что происходит, останавливаться было уже поздно. Я со всей дури влетел в стену, известки в которой не оказалось, так что мы с кучей кирпичей в едином порыве рухнули келедоне на голову.

У меня слезы вышибло из глаз; кажется я сломал нос. Не успел я вспомнить, кто я и где нахожусь, как келедона выбралась из-под кирпичей и отшвырнула меня прочь – а затем гордо воздела руки к небесам, словно все это был поставленный сценический трюк.

– Та-дааааам! – пропела она.

Микрофон ее больше не подзвучивал, но такому голосу это и не нужно. Смертные живо прекратили рыдать и уже поднимались на ноги, аплодируя певице и подбадривая ее ликующими воплями.

– Гроувер! – проорал я, не уверенный, что он меня вообще слышит. – Быстро играй что-нибудь еще!

Я подхватил меч, кое-как встал и кинулся на золотую деву. С тем же успехом можно было кидаться на фонарный столб. Она проигнорировала меня и затянула новую песню.

Пока я боролся с ней, пытаясь хотя бы сбить с ног, температура на сцене принялась подозрительно повышаться. Пела келедона на древнегреческом, но мне хватило нескольких знакомых слов: «Аполлон», «солнце», «золотой огонь». Это было что-то вроде хвалебного гимна богу. Металлическая кожа живой статуи раскалилась. Запахло паленым, и после недолгого раздумья я понял, что это моя рубашка.

Я отпрянул назад; моя одежда вся дымилась. Воск в ушах растаял, так что я теперь мог в полной мере насладиться вокалом. По всей Таймс-сквер люди начали падать в обморок, сраженные тепловым ударом.

Неподалеку, у заграждения, Гроувер отчаянно бряцал на лире, но сосредоточиться ему никак не удавалось: с неба падали отдельные кирпичи. Одна из колонок на сцене превратилась в курицу. Прямо под ногами у келедоны возникла полная тарелка острых мексиканских блинчиков с мясом.

– Не работает! – крикнул я ему, корчась от невыносимого зноя. – Про клетки пой! Или про кляпы!

Было уже жарко, как в печке. Если келедона продолжит в том же духе, центр города испечется в момент. Значит, по-хорошему мы не понимаем. Отлично. Когда она затянула следующую строфу, я бросился на нее с мечом наперевес.

Келедона уклонилась с фантастической скоростью. Острие меча прошло в дюйме от ее золотой щеки. Впрочем, песня смолкла, и певице это совсем не понравилось. Она гневно зыркнула на меня и перевела взгляд на меч. Тут же по металлическому лицу пробежала тень страха. Большинство волшебных созданий достаточно осведомлены, чтобы уважать небесную бронзу, способную испарить их одним касанием.

– Сдавайся, и я не причиню тебе вреда, – пообещал я ей. – Мы просто доставим тебя назад, к Аполлону.

Келедона раскинула руки. Я уже испугался, что она сейчас снова заголосит, но чертова кукла вместо этого решила изменить облик. Руки обросли золотыми перьями, физиономия удлинилась и заострилась в клюв. Туловище стремительно уменьшилось, и вот я уже таращился на упитанную металлическую птицу размером самое большее с куропатку. Прежде чем я успел что-нибудь предпринять, келедона не слишком грациозно взлетела и взяла курс прямиком на крышу ближайшего небоскреба.

Рядом со мной на подмостки рухнул Гроувер. По всей площади вырубившиеся от жары люди начали приходить в себя. Мостовая все еще дымилась. Полицейские орали какие-то команды, пытаясь, как могли, расчистить территорию. На нас никто ровным счетом никакого внимания не обращал.

Я смотрел, как золотая птица наворачивает круги и исчезает за самым высоким билбордом на Таймс-Тауэр. Вы, наверное, видели эту башню, хотя бы на картинках: такая высокая, тощая, вся в световых рекламных табло и громадных экранах.

Честно говоря, чувствовал я себя довольно отвратно. Из ушей тек расплавленный воск. Некоторые участки туши вполне годились на стейк средней прожарки. Рожа выглядела так, словно я недавно повстречался с кирпичной стеной… потому что я с ней действительно повстречался. Во рту был медный вкус крови, и, кажется, я с каждой минутой все сильнее ненавидел музыку. И заодно куропаток.

Я повернулся к Гроуверу:

– Ты знал, что эта тварь умеет превращаться в птицу?

– Э-э-э… да. Но я, типа, забыл.

– Отлично! – подытожил я и пнул тарелку с мексиканской едой. – Может, попробуешь в следующий раз вызвать что-нибудь более полезное?

– Прости, – пробормотал Гроувер. – Я когда нервничаю, всегда есть хочу. Так что мы станем делать теперь?

Я устремил взгляд на вершину Таймс-Тауэр.

– Золотая девчонка выиграла первый раунд. Посмотрим, за кем будет второй.

* * *

Вам, наверное, интересно, почему я снова не заткнул уши воском. Во-первых, у меня его больше не осталось. Во-вторых, когда воск плавится и вытекает наружу, это больно. Ну и, возможно, какая-то часть меня принялась выступать: «Какого черта, я же полубог! На сей раз я буду готов. Неужто мне слабо справиться с какой-то там музыкой?»

Гроувер заверил меня, что раскусил лиру. Никаких больше блинчиков и кирпичей с неба. Мое дело было за малым: разыскать келедону, застать ее врасплох и отвлечь… а вот как – этого я пока и не придумал.

Короче, мы доехали на лифте до последнего этажа и нашли лестницу на крышу. Жалко, что я летать не умею – увы, среди моих талантов такой не числится, а мой знакомый пегас Пират в последнее время на зовы о помощи не отвечал. (Весной он делается немного рассеян и все рыщет по небесам в поисках хорошеньких самочек своего вида.)

Наверху обнаружить келедону особого труда не составило. Уже в человеческом обличье она стояла на краю крыши, раскинув руки, и оглашала Таймс-сквер собственной версией знаменитой «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

Терпеть эту песенку не могу. И не знаю ни одного настоящего ньюйоркца, которого бы от нее не тошнило. Но могу вам сказать, что в исполнении нашей героини я возненавидел злосчастный хит еще в сто раз сильнее.

Как бы там ни было, а беглянка стояла к нам спиной. Это давало какое-никакое преимущество. Меня так и подмывало подкрасться сзади и столкнуть ее с парапета, но пользы в этом не было бы никакой: чертовка сильна, в прошлый раз мне ее и с места сдвинуть не удалось. Кроме того, что мешает ей тут же превратиться в птицу и… Так, минуточку. В птицу, говорите?

В голове зашевелилась идея. Да, представьте, и у меня бывают моменты просветления.

– Гроувер, – прошептал я, не оборачиваясь. – Ты можешь этой лирой вызвать птичью клетку? Только действительно крепкую, из небесной бронзы?

Сатир поджал губы.

– Думаю, да, но птиц негоже сажать в клетки, Перси. Птицы должны быть свободны! Им надо летать на воле и… Так-так…

Тут он, наконец, посмотрел на келедону.

– Ну да, – подтвердил я.

– Попробую.

– Круто. Ты только моего сигнала подожди. У тебя осталась та повязка от игры в Приколи хвост?

Он выдал мне тряпочку. Я ужал меч до шариковой ручки, сунул ее в карман джинсов – для того, что я задумал, мне понадобятся обе руки – и стал подкрадываться к келедоне, которая как раз заканчивала последний припев.

Хоть она и стояла затылком, от музыки мне нестерпимо захотелось пуститься в пляс. Но, поверьте, вы бы не хотели такое увидеть. Так что я заставил себя идти вперед, но бороться с ее магией было все равно что продираться через развешанные рядами на веревках мокрые простыни.

План мой был прост: зажать келедоне пасть; она превратится в птицу и попробует смыться; я схвачу ее и засуну в клетку. Что может пойти не так?

На последней строчке «Нью-Йорк, Нью-Йорка» я запрыгнул твари на спину, ногами взял талию в замок и накинул тряпку на рот, как уздечку – на морду строптивой лошади.

– Нью-Йо-о-о-о-орк, Нью-Йоррпффффф… – захрипела келедона.

– Гроувер, давай! – заорал я.

Золотая женщина зашаталась и перегнулась вперед. Перед глазами у меня замелькали картины неразберихи, царившей внизу, на Таймс-сквер: полицейские пытаются навести порядок, туристы слаженно исполняют партию кордебалета, высоко брыкая ногами… Электронные билборды на боку башни отсюда напоминали пеструю психоделическую горку в аквапарке – только вот на конце у нее был не бассейн, а неприятно твердый тротуар.

Наша певунья тем временем откачнулась назад, вертясь и пытаясь что-то бормотать сквозь повязку.

Гроувер отчаянно дергал струны. Инструмент послушно распространял вокруг магические вибрации – но только в голосе сатира не было ни силы, ни уверенности.

– Э-э-э… птицы! – мямлил он. – Ла-ла-ла! Птицы в клетках! В очень прочных клетках! Птицы, да!

«Грэмми»[4] с такими текстами точно не выиграешь, а я уже начал терять хватку. Сильны все-таки эти ваши келедоны! Мне в прошлом случилось разок прокатиться на Минотавре – так вот, удержаться верхом на золотой дамочке было ничуть не проще.

Певица тем временем вертелась, пытаясь сбросить меня. Она вцепилась мне в предплечья и как следует сдавила. Руки так и прострелило болью до самых плеч.

– Гроувер, да быстрее же! – прокричал я из последних сил.

Правда, из-за стиснутых от усилия зубов у меня получилось что-то вроде «гррр… пппух!»

– Птицы в клетках! – выдавил Гроувер еще строчку. – Ла-ла-ла, в клетках!

Как ни удивительно это звучит, но на краю крыши действительно возникла птичья клетка. Мной как раз мотали в разные стороны, так что разглядеть ее как следует у меня не вышло, но вроде бы Гроувер постарался на славу. Клетка была достаточно велика для упитанного попугая или куропатки, а прутья слабо светились – отлично, небесная бронза, все как мы заказывали.

Оставалось совсем чуть-чуть – заставить келедону перекинуться в птицу. К сожалению, идти нам навстречу она категорически отказывалась. Девушка крутанулась на месте, явно намереваясь взломать захват и выкинуть меня к черту через парапет вниз. Увы, ей это удалось.

Я старался не паниковать раньше времени. Видите ли, это был не первый раз, когда меня кидали с вершины небоскреба.

Я был бы рад вам рассказать, что проделал лихой акробатический трюк, ухватился за край билборда и взлетел обратно на крышу идеальным тройным сальто.

Ага, как бы не так. Когда я встретился с первым по ходу движения электронным экраном, ремень мой зацепился за какую-то торчащую из него ферму. Ощущение впившейся мне промеж ног проймы джинсов было неописуемо. Но еще неописуемее оказалось то, что из-за инерции падения меня перевернуло вверх тормашками, так что я самым натуральным образом вывалился из штанов.

И помчался навстречу Таймс-сквер головой вниз и с целеустремленностью Супермена. Правда, в отличие от него, я молотил вокруг руками, пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться. Мне повезло. Вдоль верха следующего билборда шел рейлинг – наверное, для совсем уж рисковых высотных рабочих, любителей подвешиваться на страховочном тросе.

Я умудрился ухватиться за него на лету и перевернуться правильной стороной вверх. Руки мне чуть не выдернуло из суставов, но каким-то образом я сумел удержаться. Тут-то мы и вернулись к тому, с чего начинали. Вот он я, собственной персоной, болтаюсь без штанов на билборде на Таймс-сквер.

Сразу отвечу на следующий вопрос, а то вы его, чего доброго, зададите. Боксеры, простые голубые боксеры. Никаких смайликов. Никаких сердечек.

Смейтесь, если хотите. По мне, так они куда удобнее брифов.

Келедона приветливо улыбалась мне с бордюра, в двадцати футах вверху. Чуть ниже с металлической балки свисали мои джинсы, развеваясь на ветру и помахивая штанинами – прощались, наверное. Гроувера нигде видно не было. Музыка смолкла.

Руки у меня слабели. Мостовая маячила футах где-то так в семистах внизу. Лететь долго, кричать тоже. Световой экран постепенно припекал мне живот.

Пока я болтался там, наша келедона решила проводить меня особой серенадой. Она запела о долгожданном отдыхе, о том, чтобы оставить все заботы и отдохнуть на берегах реки. Точный текст я сейчас не припомню, но смысл был именно такой.

Все, что мне оставалось – это держаться. Падать совсем не хотелось, но келедонина музыка окатывала меня со всех сторон, как прибоем, размывала мою решимость. Мне уже виделось, как я легко, будто перышко, лечу вниз… приземляюсь на берегах вальяжно текущей реки… где так славно можно было бы устроить пикник с моей подружкой…

Аннабет.

И я вспомнил, как спас Аннабет от сирен, когда мы с ней бороздили Море Чудовищ. Я держал ее мертвой хваткой, а она плакала, и вырывалась, и пыталась плыть навстречу смерти, потому что впереди ей уже виделись счастливые берега земли обетованной.

Теперь это она держала меня. И она говорила мне в самое ухо: «Водоросли у тебя вместо мозгов, Перси! Это же трюк! Обдури ее сам или умрешь. А если и правда умрешь, я тебе никогда этого не прощу, так и знай!»

Это-то и разрушило чары келедоны. В гневе Аннабет будет пострашнее большинства чудищ. Только не говорите ей, что я это сказал.

Я еще раз поглядел на безмятежно развевавшиеся вверху джинсы. Меч в обличье ручки был надежно запрятан в кармане, пользы от него никакой. Где-то за пределами видимости Гроувер снова заныл что-то о птичках, но и это не помогло. По всей видимости, келедона обращалась в птицу, только если ее неожиданно испугать.

Погодите-ка…

Идиотский План версия 2.0 забрезжил у меня в голове. Чего только не придумаешь с отчаяния.

– Эй! – заорал я наверх. – Ваша взяла. Вы просто чудо какое-то, мисс Келедона! Я вами восхищаюсь! Можно мне сейчас, на пороге смерти, ваш автограф напоследок?

Келедона умолкла посреди ноты. И удивленно уставилась на меня, а потом улыбнулась от удовольствия.

– Гроувер! – завопил я во все горло. – А ну дуй сюда!

Лира тоже заткнулась. Над краем крыши возникла физиономия сатира.

– Ой, Перси… Мне… мне так жаль!

– Да все нормально, чувак!

Я изобразил улыбку, постаравшись параллельно передать ему по эмпатической связи реальное положение дел. Целые связные мысли мне посылать никогда не удавалось, так что я постарался сосредоточиться на самом главном: будь наготове, соображай и действуй быстро. Надеюсь, дружище не протупит.

– У тебя там не найдется ручки с бумагой? – крикнул я ему. – Я хочу перед смертью взять у этой леди автограф.

Гроувера аж перекосило.

– А… Э… нет. Но у тебя в кармане джинсов разве не было ручки?

Самый. Умный. Сатир. На свете. Браво! Отлично схватывает парень.

– А ведь верно! – я умоляюще воззрился на келедону. – Пожалуйста? Последнюю просьбу, а? Не могли бы вы извлечь ручку у меня из джинсов и подписать… да хоть бы их и подписать? Тогда я умру счастливым.

Золотые статуи не краснеют, но келедона выглядела крайне польщенной. Она наклонилась, ухватила джинсы, вытащила их на крышу и достала из кармана ручку.

Я аж дыхание задержал. Никогда еще не видал Волнолом в руках у чудовища. Если она догадается, что дело нечисто, если поймет, что ее пытаются надуть, то может убить Гроувера. Клинки из небесной бронзы и на сатиров отлично действуют.

Дева меж тем изучала ручку, словно никогда ничего подобного не видала.

– С нее нужно снять колпачок, – любезно подсказал я.

Пальцы уже начинали соскальзывать с балки.

Келедона положила джинсы на бордюр рядом с клеткой и отвинтила колпачок. Волнолом обрел жизнь.

Если бы я сейчас не висел над пропастью, то непременно оценил бы картину. Самое смешное, что я видел в жизни, ей-богу. Знаете, бывают такие розыгрыши: банка с конфетами, а под крышкой спрятана свернутая пружиной игрушечная змея?

Ну, вот тут было то же самое, только вместо игрушечной змеи наружу выскочил трехфутовый меч.

Небесный клинок вырос внезапно и во всю длину. Келедона отшвырнула его и отскочила подальше с отнюдь не музыкальным взвизгом. Естественно, она обратилась в птицу, но Гроувер был тут как тут. Он отбросил Аполлонову лиру и, схватив толстенькую золотую куропатку обеими руками, в мгновение ока запихал ее в клетку и захлопнул дверцу.

Обезумевшая келедона принялась верещать и биться внутри, но места, чтобы превратиться обратно в женщину, не хватало, а в птичьем облике никакой магии у нее в голосе, слава богам, не осталось.

– Отличная работа! – воскликнул я.

Судя по физиономии Гроувера, его должно было вот-вот стошнить.

– Я, кажется, поцарапал лиру Аполлона, – траурно сообщил он мне. – И только что посадил птицу в клетку. Самый отвратный день рождения за всю мою жизнь.

– Не хочу тебя отвлекать, – напомнил я, – но я тут собираюсь сверзиться с небоскреба.

– Ой, мама! – Гроувер подхватил лиру и наиграл бодрую мелодию.

Теперь, когда опасность миновала, а чудовище бушевало в надежной клетке, все проблемы с магией лиры у Гроувера разом кончились. Как это для него типично! Он сотворил веревку и бросил конец мне. Потом как-то умудрился вытащить меня наверх, где я благополучно и рухнул плашмя.

Внизу, под нами, на Таймс-сквер, все еще царил хаос. Там и сям бродили оглушенные туристы. Полиция пыталась остановить последних энтузиастов кордебалета. Горело несколько машин. От подмостков осталась куча дерева, кирпичей и поломанного звукового оборудования.

За Гудзоном величаво садилось солнце. Все, чего мне сейчас хотелось, – это лежать тут, на крыше, не шевелиться и просто наслаждаться ощущением, что ты жив. Но наша работа еще не закончилась.

– Надо доставить келедону обратно к Аполлону, – сказал я.

– Да, неплохо бы, – согласился Гроувер. – Но… может, сначала штаны наденешь? Вдруг он неправильно поймет.

Аполлон ожидал нас в холле Эмпайр-стейт-билдинг. Три золотые девушки нервно мерили пол шагами у него за спиной.

Увидав нас, он просиял. В буквальном смысле – вокруг головы у него разгорелся яркий нимб.

– Великолепно! – сказал он, хватая клетку с птичкой. – Я отнесу ее Гефесту на починку и на этот раз даже слушать не стану про вышедший гарантийный срок. Мое шоу начинается через полчаса!

– Да не за что, – великодушно ответил я на так и не прозвучавшее «спасибо».

Затем бог принял у Гроувера лиру, и чело его пугающе быстро заволокло тучами.

– Ты поцарапал ее!!!

– Господь Аполлон… – захлюпал было Гроувер, так что мне пришлось срочно вмешаться.

– Это был единственный способ поймать келедону, – сурово отрезал я. – К тому же ее можно отполировать. Пусть Гефест этим займется. Он же у тебя в долгу, так?

Пару секунд я был уверен, что Аполлон нас обоих сейчас испепелит.

– Думаю, вы правы, – проворчал он, наконец. – Ладно, парни. Хорошая работа. В качестве вознаграждения вы оба будете допущены на мое выступление на Олимпе!

Мы с Гроувером посмотрели друг на друга. Оскорблять богов опасно, но еще немного музыки сегодня и… Кажется, с меня довольно.

– Мы недостойны, – скромно сказал я. – Мы бы и рады, честно, но вдруг мы взорвемся или еще чего, как только услышим твою божественную музыку, да еще на хорошей аппаратуре.

Аполлон глубокомысленно кивнул.

– И снова вы правы. Если вы там взорветесь, это может помешать ходу концерта. А вы соображаете!

Он довольно ухмыльнулся.

– Ну, тогда я пошел. С днем рождения, Перси!

– Это вообще-то день рождения Гроувера, – поправил его я, но Аполлон и его певицы уже растворились в золотом сиянии.

– Для одного выходного достаточно, – сказал я, поворачиваясь обратно к Гроуверу.

– Ну, что обратно в Проспект-парк? Можжевелка, наверное, вне себя от беспокойства.

– Ага, – согласился я. – И я дико, просто дико голоден.

Гроувер закивал так, что у него чуть голова не оторвалась.

– Если рванем прямо сейчас, успеем захватить Можжевелку и успеть в Лагерь Полукровок к вечерней спевке. У них есть печеньки!

Я вздрогнул.

– Только никаких спевок, пожалуйста. А на печеньки согласен, уговорил.

– Заметано! – воскликнул Гроувер.

– Пошли, друг Г., – похлопал я его по плечу. – Дадим твоему ДР еще один шанс.

Шеннон Хейл

Вышибала «козла-зубоскала»

Когда я доковыляла до города, в желудке у меня уже три дня как повесилась мышь. Доспехи старшего брата тяжело давили на плечи. Его же меч свисал с пояса, царапая землю. Я не нашла ничего лучше, чем запнуться об него и растянуться мордой в лужу. Интересно, думала я, пуская пузыри, если просто остаться лежать тут, я скоро умру?

Полуденное солнце тепло похлопало меня по спине, словно желая ободрить. Я собралась с силами, вылезла из лужи и потащилась дальше, мимо жилых домов, кожевенных, сапожных и ткацких лавок – прямо на запах. Сводящий с ума запах еды.

Трактир! С деревянной вывески ухмылялся резной козел.

– Доброго вам дня, сударь! – каркнула я, обращаясь к коротенькому круглому селянину, как раз прибивавшему клочок бумаги на входную дверь.

Уже раскрыв рот, чтобы попросить (да что уж там, скажем прямо – выклянчить) каких-нибудь объедков, я бросила взгляд на бумажку и разобрала нацарапанные на ней слова: НАДОБНО ВЫШИБАЛУ.

Вышибалу! Если вышибал кормят, я готова! Строить посетителей в очередь, прекращать потасовки, выкидывать бузотеров за дверь… Справлялась же я как-то аж с девятью братиками и сестричками. Ну, по крайней мере, пока не сбежала из дома.

– Я бы поработал у вас вышибалой, – сказала я почти что басом. – Понимаю, я сейчас на него не очень-то похож…

Я даже попробовала стереть с морды грязь.

– …но у меня богатый профессиональный опыт.

– М-м-м… когда надо объяснить мужикам, куда им пойти, у чужака может получиться лучше, чем у своего, – протянул коротышка.

Голосок у него оказался на диво писклявым, будто утренняя пташка прощебетала.

– Но с чего это ты взял, что будешь вышибалить лучше, чем предыдущий парень?

– С чего я взял? С чего это я взял?!

Я постаралась сделать негодующее лицо.

Сквозняк принес с кухни целый букет богатых запахов – зажаренная до углей говядина, свиное сало, густая картофельная похлебка, овсяные лепешки. Желудок у меня сжался на размерчик меньше. Нет, я бы в тот момент что угодно сказала за жрачку, и надо же было, чтобы первый пришедший в голову вариант оказался…

– Да с того, что я из Старой Лощины!

Коротышка два раза мигнул и отшагнул от меня подальше.

– Из С-с-старой Лощины? Ах ты, боже мой!

Он потер ладошки и зашнырял глазами, тщательно избегая взглядом моей физиономии.

– Конечно-конечно. Из Старой Лощины, говорите? Это нам подойдет. Ах ты, божечки, ну еще бы не подошло!

Доказательств он не потребовал. Да и какой дурак, если рассуждать здраво, решится на голубом глазу врать, что он из Старой Лощины? Тощий мой живот корчило так, что сил на чувство вины категорически не хватало. Потому что на самом деле я была из Новой Лощины, что сразу по ту сторону леса, у самых гор. Зато река у нас со Старой была одна, а это ведь чего-нибудь да стоит, правда?

Неправда. Ничего оно не стоило. Я в жизни не видала никого из Старой Лощины – зато слыхала кучу всяких баек. И дерутся они, дескать, на мечах, откованных из горячего света, и глаза у них видят всякую ложь и прожигают тебя насквозь, и превращаются они в живое пламя и гоняются в таком виде за врагами. Мы-то в Новой Лощине – ребята скучные и незамысловатые.

– Ну, добро пожаловать в Гнутую Речку, – молвил мой невысокий друг. – Я прозываюсь Маслобоем. А вас как величать?

У моих братьев имена как на подбор боевитые – Горн, Двин и Кувалда. Одна я у них…

– Искра, – честно сказала я.

Звучит как докучливая мелочь, которую можно прихлопнуть одной рукой – светлячок там или пепелинка от костра. Что ж, могло быть и хуже. Сестричек моих звали Дума, Тиша, Слуша и Приличия. Эта последняя, Приличия, была самой несносной четырехлеткой во всех Пяти Королевствах, вы уж мне поверьте.

– А теперь по поводу питания… – начала я как можно более буднично.

– Питание у нас после работы, – быстро сообщил Маслобой.

Мой живот издал жалкий короткий писк.

В трактире оказалось темно, как вечером, и дымно от коптящего очага. У нас дома в такое время дня трактир пустует, но «Козел-Зубоскал» оказался как минимум наполовину набит народом. Все вкушали полуденную трапезу.

От соленого запаха мяса меня зашатало. Я поскорее схватилась за спинку стула. Непросто выглядеть устрашающе, когда ты в голодном обмороке.

– Эй! – пронзительно проскрипел Маслобой. – Эй, вы!

Болтовня и стук ложек стихли.

Маслобой разгладил фартук.

– Вам всем известно, что случилось с моим прошлым вышибалой, мир его праху, хотя как он угодил в тот кювет, доподлинно знает лишь один из вас…

Так их прошлый вышибала… мертв? Коленки подо мной попытались сложиться назад.

– Но париться не об чем, мужики, потому что новый вышибала уж точно не станет мириться с вашими драками, кражами и привычкой жрать в кредит. Этот – из Старой Лощины, имейте в виду!

Тишина резко стала еще тише.

Накормите меня уже, пожалуйста, готова была взмолиться я, догадываясь, что подобный тактический ход приведет меня прямиком за трактирную дверь, причем кверху ногами. Дело было за малым – убедить их, что я и правда из Старой Лощины. Что ж, сказки рассказывать я умела. Малыши нипочем не уснут без хорошей сказки на ночь.

– Ну, здорово, Гнутая Речка! – величественно изрекла я. – Я прозываюсь Искрой.

Желудок испустил стон, такой громкий, что его впору принять за драконий храп. Я попыталась замаскировать его многозначительным кашлем.

– Как видите, я еще молод, а в молодых Лощинниках сила бродит дикая, неприрученная. Если мне придется с вами драться, я могу вас серьезно покалечить. Так что давайте избегать драк. Любой ценой. Всем, гм, спасибо.

– Эта малявка – Лощинник? – прошептал в полумраке незнакомый доброжелатель.

– Больше похожа на мокрую мышь, чем на мага, – отвечали ему.

– Так что давайте все будем вести себя хорошо, – завершила я уже не так величаво. – Если никто, конечно, не возражает. Пожалуйста.

Я сунула дрожащие руки в карманы и крепко сжала счастливый камень.

– Эй, Вспых, – услыхала я, – а слабо тебе двинуть ей и поглядеть, что получится?

Много лет назад я нашла на горе свой счастливый камень – черный, большой, как утиное яйцо, с неправильными, гладкими, как стекло, гранями. Тоскливыми зимними вечерами я пускала им зайчики от скудного солнца или от огня в очаге, а малыши их ловили. Вроде бы магия Лощинников как-то связана со светом. Ну что, тряхнем стариной?

Я вышла на самый светлый пятачок во всем трактире, где солнечный луч лился ручьем сквозь окно. Камень при этом держала низко.

– Ты! – ткнула я пальцем в только что захлопнувшего рот мужика.

Он посмотрел на меня, и я пустила ему зайчика прямиком в глаз.

– Ай! – он зажмурился.

– А еще ты, ты и ты! – продолжала я, метко поражая тем же оружием еще три жертвы. – Вас четверых я отметила… моей магией света. Гм. Это был так, пустячок. Поверьте, вам не захочется испытать мой гнев в полную, гм, силу.

Камень я незаметно опустила обратно в карман. Четверо пострадавших прикрывали руками глаза, боясь на меня взглянуть.

– Я не буду вас ослеплять. Сегодня, по крайней мере, – улыбнулась я. – Просто ведите себя хорошо, и вам будет не о чем беспокоиться. Всем все ясно? Ну, вот и славно. А теперь поедим!

Все уткнулись в свои миски, обмениваясь впечатлениями о новом вышибале Лощиннике.

Маслобой достал деревянную посудину и грохнул ее на стойку. Я заинтересованно придвинулась. Он плюхнул туда не один, а целых два половника тушенины, накрыв сверху половиной краюхи темного хлеба с орехами. Из угла моего рта, кажется, предательски свесилась нитка слюны.

– Кушайте, госпожа моя Искра, – сказал трактирщик. – Вечерняя толпа, она пожестче будет.

Я рухнула на табурет и отправила в пасть полную ложку. Тушенина была горячая – дичина, капуста, морковка провели в котле так долго, что разваливались прямо на языке. Слеза скатилась с носа прямо в тарелку, добавочно присолив снедь. Надеюсь, никто не заметил, как свирепый вышибала ревет над едой.

После обеда большинство публики расползлось обратно на поля да в лавки. Я так и приклеилась к табуретке. Теперь, не рискуя уже помереть от голода, я готовилась помереть от стыда. Лощинник? Ну ты, Искра, даешь!

Когда солнце повернуло на закат, Маслобоевы дочки зажгли лампы; жир в них дымил и горчил. Трактир между тем заполнялся. Все столы сплошняком заняты, все стулья, даже галерея забита не хуже нижней залы.

Лощинник, Лощинник, шептались все под сурдинку.

Впору почувствовать себя червяком в гнезде, полном голодных птенцов.

Широкоплечая мадам подвалила ко мне и уперла кулаки в не менее обширные бедра.

– Лощинник, говоришь? – осведомилась она. – А докажи!

Доказать? Как, интересно? В трактире темно, трюк с солнцем уже не провернешь. Дома, когда малышня выглядела особенно злокозненно, я, бывало, делала грозный вид и орала на них: «Я знаю, чем вы там заняты!» – даже если ничего на самом деле не знала. Зато они пугались и прекращали свои проделки.

Так что я наклонилась к ней и прошептала значительно, но притом как бы небрежно:

– Я знаю, что ты сделала!

И пальцем в нее ткнула. Для острастки.

Сударыня зарделась, глаза потупила и спешно ретировалась. Я выдохнула.

Народ ел. Еще он пел под свирельку. Еще – плясал, пил, горлопанил и толкался. Вот уже и кулаком кому-то прилетело.

– А ну, прекратили! – гаркнула я, взобравшись на свою табуретку.

Дебоширы притихли. Покамест. И надолго меня, интересно, хватит?

– Искра, побеседуй-ка, сделай милость, с господином Хрюком! – воззвал Маслобой из-за стойки. – Господин Хрюк изволил столоваться цельный месяц в долг.

Означенный господин оказался раза в два меня выше и в четыре – шире. К тому же в проклепанном кожаном доспехе и с нелепо громадным боевым молотом. Он восседал у стойки, нависая над миской, и пожирал куски тушенины, помогая себе острым костяным ножом. Подливу он хлебал прямо через край, обильно поливая бороду. Борода, впрочем, была так грязна, что от мытья в бульоне могла стать только чище.

– Господин Хрюк, – сказала я самым что ни на есть ледяным тоном. – Немедленно заплатите господину Маслобою.

Хрюк вытер рукавом рот, сурово посмотрел на меня и произнес только одно слово:

– Нет.

Я схватилась за живот. Кажется, под доспехом у меня ничего не было: пустое место и чуть подальше – сразу косточки хребта. Тем не менее я решила еще раз применить указательный палец.

– Что? – спросил господин Хрюк, неодобрительно глядя на него.

– Плати давай! – сказала я и пальца не убрала.

– А то что? – так же лаконично поинтересовался он.

Я понятия не имела, «а то что», слишком засмотрелась на его гриву. Длинную, черную, восхитительно курчавую…

– …а то у тебя все волосы выпадут! – пролепетала я.

В трактире стало по-настоящему тихо. Хрюк подался ко мне, так что я сумела оценить, насколько от него несет пивом.

– Я сражался в Южных войнах, Искорка, – процедил он, только что не сплюнув мое имя. – И я видывал настоящих Лощинников.

Сердчишко у меня заколотилось, будто у кроленя. Я попыталась выдавить улыбку, которая бы доказала, что нет в мире человека увереннее меня… но преуспела, кажется, ровно настолько, чтобы всякому стало ясно: девочке срочно нужно в отхожее место.

– Ну? – ласково спросил Хрюк. – Как так вышло, что волосы все еще при мне?

– М-магию торопить бесполезно! – нашлась я.

Потом я притворилась, что мне и вправду нужно в отхожее, а сама умчалась в темную лесину позади маленького домика на задворках.

Ну что, Искра, опять драпаем? И куда на сей раз? Всего в двух днях от дома припасы мои вышли. Никакой дичи по дороге не попалось, и даже добрые друзья путника – коренья, орехи и ягоды – явно не спешили утолить мой голод. Все три прошедшие ночи я провела, корчась от голода, дрожа от холода и вздрагивая от каждого шороха в лесу – вдруг это Пепельные Налетчики вышли на охоту?

Не могла я вернуться домой, просто не могла – даже если братец Горн не прибьет меня за кражу доспехов, даже если я научусь быть счастливой в нашем доверху забитом народом доме, с маменькой, постоянно орущей, чтобы я помогала пасти малышню, чтобы вытирала им носы и попки, чтобы они не утонули чего доброго в речке… Да и не выжить мне без еды на обратной дороге.

Я поглядела на свою обувку (на Горнову обувку, разумеется, плюс два дополнительных носка). Оказывается, я где-то успела наступить на кустик тихомрака. Когда кто-то из нас болел, мама, помнится, давала нам настой этой травки, чтоб мы не маялись целую ночь и спокойно спали.

И я пошла назад, в «Козла-Зубоскала», и даже самолично подала Хрюку добавку. Накрошила ли я каких-то листьев ему в миску? Какие листья, вы о чем?

– На, жри. Но пока не уплатишь Маслобою все до последней монеты, не едать тебе больше в «Козле», – мрачно напророчила я.

Хрюк расхрюкался от смеха.

Когда трактир закрылся, он, шатаясь, побрел домой. За ним, перетекая из тени в тень, кралась я. Когда за мной скрипнула входная дверь, Хрюк лишь всхрапнул и перевернулся у себя на лежанке.

Опыта мне было не занимать: я частенько помогала папаше стричь овец. Но лишать дурную башку этих смоляных кудрей было куда как жальче.

На следующий вечер, когда Хрюк ввалился в трактир, музыка пискнула и замолкла. Смех, крики – все стихло. Все воззрились на лысый череп Хрюка, такой белый – точь-в-точь зимний заяц.

Его владелец подошел к стойке и угрюмо опорожнил на нее кошель. Маслобой наполнил рог до краев пенистым элем. Хрюк повернулся к честному собранию, высоко поднял рог и проорал:

– За Госпожу Искру, нашего собственного всамделишного Лощинника!

Зал взорвался овациями.

Я покраснела. Не в последнюю очередь – от стыда. Я обещала Маслобою держать «Козла-Зубоскала» в узде. И неважно, что пользовалась для этого не совсем честными средствами – ведь правда неважно?

Хрюк оттащил меня в сторону и шепнул на ухо, согнувшись для этого вполовину:

– Они хоть обратно-то вырастут?

– А то! – заверила его я.

Он потер лысую макушку и шмыгнул носом.

– Хорошо. Я их типа любил, мои волосы.

Прошло две недели. Я присматривала за порядком в «Козле-Зубоскале». Днем клиентура особых хлопот не доставляла. Я сидела себе на солнышке у окна и потягивала молоко из рога. Еще играла со счастливым камнем: его стеклянистая, граненая тьма, казалось, не отражала свет, а поедала его. Я придумывала про него всякие истории – откуда он, например, взялся? Может, это драконий глаз? Или он раньше был в огненном мече у настоящего Лощинника? Или это окаменевшее сердце Пепельного Налетчика?

Зайчиками в глаза баламутам я больше не развлекалась. После случая с Хрюком хватало ткнуть пальцем и гаркнуть. Ела я трижды в день и начала уже забывать мамин голос, вопящий:

– Искра, ступай, проверь, где там братья!

– Искра, бегом мыть посуду!

– Искра, у меня руки заняты, живо посмотри, кто из детей завонял!

На самом деле я почти совсем не думала о доме.

Пока в один прекрасный день в трактирную дверь не ввалилось самое жуткое зрелище, какое я в жизни видела.

Зрелище выглядело как мой старший братец Горн, в чьем доспехе я имела счастье щеголять и чей меч привела в настолько неудобоваримое состояние, сражаясь с валуном на ближайшей опушке, что засунула его под тюфяк от греха подальше.

Горн методично обшаривал трактир глазами, будто кого-то искал. Интересно, кого? Я отвернулась и с независимым видом двинулась на задний двор.

– Искра!

Я примерзла к месту.

Сапоги Горна протопали по земляному полу. Или это были сапоги братца Бура, раз уж Горновы были на мне?

Тут между мной и Горном, откуда ни возьмись, обнаружился Хрюк.

– Ты на кого попер? Ты на нашего вышибалу попер? Тогда ты на меня попер. Я – ейный вышибала.

Никогда еще большой Горн не выглядел таким маленьким.

С Горном мы были ближе, чем со всеми прочими братишками и сестренками. Только мы родились одни, без близнеца.

– Нам, одиноким крошкам, нужно держаться друг друга, – говаривал он.

Ага, пока я не сперла его доспехи и не сбежала посреди ночи.

– Я… я… – это, оказывается, лепетал Горн.

Хрюк уже отстегивал от ремня свой боевой молот.

– Все в порядке, Хрюк, – сказала я. – Это мой брат. Нам надобно перекинуться словечком.

Я потащила Горна за рукав вон из трактира, туда, где сквозь листья пестрело золотом солнце. Он выглядел так знакомо, наш Горн, – глаза темно-карие, у нас у всех такие, над губой и на подбородке уже лезут волосы, на лбу шрам – моя работа, это я с деревянным мечом игралась, уже много лет назад. Так много лет назад… Интересно, я-то хоть чуть-чуть изменилась?

– Если собираешься меня пристукнуть, сделай это тут, будь добр, – сказала я. – А то Хрюк тебя поколотит, полы еще потом мыть.

Горн выкатил на меня глаза.

– Искра, да что вообще происходит? Все решили, что ты ночью пошла в отхожее место и тебя волки съели.

– Да ну? Вот так прям и решили?

Когда тебя съедает дикое лесное чудище – это отличный, очень живописный способ умереть. Хотя лично я бы, конечно, предпочла геройски погибнуть за какое-нибудь безнадежное, но жутко благородное дело.

– А потом гляжу: доспехов-то нет. Моих любимых доспехов, на которые я горб гнул невесть сколько, маслом каждый вечер натирал…

– Прости, Горн, – хлюпнула я.

– Почему ты сбежала, Искра? – Брат говорил скорее печально, чем сердито.

– А что, не должна была? Мир полон приключений, а я торчу в этом забитом народом, спятившем доме, смотрю за девятью постоянно дерущимися мелкими спиногрызами…

– …так что лучше торчать в этом забитом народом, спятившем трактире и смотреть за десятком спиногрызов покрупнее, которые тоже постоянно дерутся?

– Гм… – Да, Горн умеет поставить вопрос ребром.

Что и говорить, меня всегда одолевали мечты о военной славе. В одной я стояла на вершине холма, глядя на целую армию внизу, – и это было совсем не безнадежное дело. В этой мечте я победила! Вот и сбежала из дома в надежде на какое-нибудь крутое приключение. Тут, в «Козле-Зубоскале», отличная стряпня… но вот уписывает ее та же самая девчонка, какой я всегда была, разве нет?

– Пойдем домой, а? – сказал Горн.

Я затрясла головой. Братья вечно ныли по поводу воинской подготовки и хлопот по хозяйству. Но они понятия не имели, что такое быть старшей дочерью в большой семье.

– Мама скучает по тебе, – сказал вдруг Горн. – Плачет по ночам…

Мама скучает? Это по мне-то? Мне шел семнадцатый год. Не думала, что она вообще заметит мое отсутствие.

В глазах у меня защипало. Реветь я не хотела, так что задрала голову повыше: пусть солнце высушит слезы.

– Ты это прекрати, – сказал Горн. – Терпеть не могу, когда ты так делаешь. Это жутко.

Если пялиться на солнце, говорят, можно ослепнуть. Только вот моим глазам это никогда не вредило. Солнце делало меня теплой и сильной, будто его яростный свет наполнял меня изнутри до самой макушки. Мне это так нравилось.

– Я вернусь домой, – я произнесла это совсем тихо, чтобы голос не сорвался. Поверить не могу, что вот так, запросто поставила крест на приключениях… но если мама скучает, дочь всегда вернется домой…

– Искра! – через кусты проломился Хрюк, ревя, как раненый бык. – Пепельные Налетчики скачут сюда!

Горн вскочил с колоды, на которой восседал, споткнулся и наступил со всей дури на мой сапог. На свой сапог, между нами говоря.

– Ты сказал, Пепельные Налетчики скачут сюда? – осторожно спросила я.

Вдруг он на самом деле сказал: «Перечные кренделечки…» – а у меня морковь в ушах.

– Ну да! – подтвердил он.

Сердце у меня ухнуло куда-то в Горновы сапоги. Хрюк так и косился через плечо, словно боясь, что Пепельные уже здесь.

– Из Двух Жаб, деревеньки, что к северу от нас, народ прибежал. Налетчики спалили ее дотла. Говорят, они движутся на юг, к нам.

– Какой… какой ужас, – выдавила я. – Самое время мне отправиться домой…

– Но ты же не можешь уйти сейчас! – Хрюк скорчил такую рожу, что борода у него встала дыбом. – Если мы не станем драться, они все заберут, а остальное пожгут. Ты же наш единственный шанс побить их. Ты – из Старой Лощины!

Из Новой, черт меня возьми, Лощины, подумала я, а в Новой магии – примерно как в остывшей овсянке.

– Погоди-ка, – нахмурился Горн, – что ты там сказал по поводу Старой Ло…

Я двинула ему локтем в живот.

– Не сейчас, Горн, не видишь, у нас тут кризис, – сурово отрезала я. – Хрюк, сколько вооруженного народу в Гнутой Речке?

– Да пара дюжин…

Будет ли этого достаточно? Хотели приключение – нате вам. Я мечтала о битве, славной и благородной… но никак не предполагала, что битва найдет меня сама и так скоро. И НАСТОЛЬКО славная и благородная.

– Вы не пойдете на Налетчиков в одиночку, – вступил Горн. – Мой меч с честью послужит вам. Ну, то есть когда Искра мне его отдаст.

– Это все очень мило, – Хрюк аж покраснел, – но мы тут с мужиками потолковали в «Козле»… Они очень струхнули – боятся, значит, Пепельных Налетчиков – и решили, что вы бы лучше справились с ними сама, госпожа Искра. Вы и ваш почтенный брат из Старой Лощины.

Я так уставилась на Хрюка, что он отступил на шаг и прикрыл макушку руками, словно боялся, что я тут же, на месте, изничтожу весь черный пух, который как раз начал на ней отрастать. Значит, они с мужиками решили выставить нас с Горном вдвоем против Налетчиков? Чтоб нас на ломтики покромсали?

Чеканя шаг, я ворвалась в трактир, встала на пороге, уперла руки в бока и что было мочи заорала:

– А ну, тихо все! Я с кем сейчас разговариваю? Я сказала, ТИХО!

Это было так похоже на маму, что у меня самой мороз пошел по коже. Не хватало только поварешки на длинной ручке, охолонить пару горячих голов.

– Значит, вы хотите, чтобы мы с братом остановили вам целую банду Пепельных Налетчиков? – поинтересовалась я. – Вы, кучка ленивых, испорченных, никчемных паразитов! Да мне стыдно даже смотреть на вас! Поняли? Стыдно!!

Несколько человек повесили головы. Я удовлетворенно кивнула.

– Вам, понятное дело, хочется, чтобы мы волшебным образом заставили их уйти. Так, милые мои, не бывает. Мы встанем с вами, плечом к плечу, но вам тоже придется драться, как сумасшедшим. А теперь быстро все за работу, или, дьявол меня раздери, покатятся головы.

И я так ткнула пальцем, что они закачались!

Вряд ли кто испугался мелкой меня сильнее, чем Пепельных Налетчиков, но кое у кого глаза таки загорелись. Налетчики жгли города десятками, крали все, что не жгли, угоняли людей, оставляя трупы умерших с голоду по всем дорогам. Но горожане меня услышали – более того, они меня послушались. Что за милые люди, право слово! Не хотелось бы увидеть на месте их домов пепелище.

А ведь мне понадобится кое-что посерьезней счастливого камня и пригоршни тихомраковых листьев! Пепельных Налетчиков такими дешевыми трюками не проймешь. С Хрюком и Горном мы каждому выдали задание: собирать оружие и инструменты, копать канавы, наматывать на стрелы вымоченные в эле тряпки, возводить баррикаду поперек главной дороги с северной стороны города.

Окрестных крестьян мы согнали в город. Двое суток все Гнутореченцы торчали на центральной площади, по очереди готовя снедь, расчищая, стирая, запасая, копая и неся стражу.

А поутру девчушка с правильным именем Разведка сломя голову прискакала со своего поста.

– Они уже здесь! – пискнула она, едва переводя дух. – Они…

Вот такой у нас нынче сигнал тревоги. Из-за горизонта и вправду текли Пепельные Налетчики.

Они ехали на конях и быках. Они были одеты в черное. Их лица и волосы были вымазаны пеплом – пеплом сожженных ими городов. Солнце сверкало на мечах и молотах, на топорах и наконечниках стрел. Я попробовала их сосчитать, но у меня зарябило в глазах.

Городские сгрудились позади баррикады из перевернутых телег. Думаю, не одну меня бил озноб под жаркими лучами солнца.

– Как думаешь, это приключение? – спросила я Горна.

– А то, – тихо сказал он.

– Мне должно быть весело?

– Пока еще нет.

– Хорошо, а то я уже забоялась, вдруг делаю что-то не так.

Я вышла вперед.

– Я из Старой Лощины! Отступите, пока можете!

Они продолжали мчаться на нас. Ну, стоило хотя бы попробовать, попытка не пытка.

Верховой Налетчик вынесся на середину улицы… и исчез. Я уставила туда палец, словно сама, своей невероятной магической силой, заставила его пропасть. На самом деле, я велела Хрюку со товарищи накопать глубоких канав в произвольных местах, залить их водой и накидать сверху грязи, для маскировки. Еще один Налетчик провалился в водяную яму. И еще. Я тыкала пальцем. Я продолжала тыкать.

Врагов это не обдурило. Они продолжали прибывать. Наши лучники запалили стрелы, согнули свои ростовые луки и выстрелили по высокой дуге.

– Ага! – завопила я. – Бойтесь магии света из Старой Лощины!

Некоторые из стрел попали в скачущих, черные одежды занялись. Но волна продолжала катиться на город.

У меня в запасе остался только один трюк. Я сделала знак Горну и остальным, и мы подняли щиты. Из гладко отполированного металла. Вся детвора города два дня натирала их до нестерпимого блеска. Мы сдвинули щиты, отражая солнце прямо в глаза авангарду Пепельных Налетчиков.

– Я ослепляю вас! – кричала я. – Я лишаю вас зрения своей магической силой!

Несколько всадников сломались и повернули назад. Остальные не испугались. Они заслонили глаза и продолжали наступать.

– Госпожа Искра? – подал голос Хрюк. – Сделайте милость, разрешите мне…

Я не хотела говорить «да». Я хотела быть настоящим Лощинником и победить всех сама. Но я кивнула.

Хрюк вскинул молот и заревел. Две дюжины его людей кинулись вперед и налетели на авангард. Хрюк снес двоих одним взмахом. Но наступающих было слишком много.

Меня потянули за рубаху (за Горнову рубаху, если между нами). Разведка смотрела вверх, и в глазах ее была мольба.

– Там вон мой папаша, – сказала она и ткнула в худющего мужика с седоватой бородой.

Вооруженный кочергой, он стоял среди тех, кто в атаку не пошел.

– Он говорит, ему придется сражаться, раз уж твоей силы не хватает. Но ее же хватит, правда? Ты не заставишь его идти в бой? Ты же сама остановишь Налетчиков, потому что ты из Старой Лощины, да?

Ну почему вранье не может иногда обернуться правдой?

Я уставилась на движущуюся на нас черную стену супостатов. Ей не было конца и края. Хрюкова отряда просто не хватит…

– Отступаем! – гаркнула я горожанам.

Воины дадут нам время увести остальных подальше. Гнутую Речку придется оставить.

Мы бросились бежать от Налетчиков… но тут внезапно оказалось, что мы бежим к ним навстречу. Потому что еще один отряд как раз входил в город с другой стороны. Море мрака окружало нас, теснило к центру. Нет, они не просто заберут все, что смогут унести, и сожгут город. Они сожгут и жителей прямо в домах.

Я не могла этого допустить. Просто не могла, как хотите. Я должна была что-то сделать, что-то сделать, что-то…

Я вцепилась в счастливый камень у себя в кармане. Солнце сияло сверху, грело меня; его жар держал меня за макушку, будто ладонью.

Из гущи боя ко мне прорвался Горн.

– Я обещал маме, что доставлю тебя домой. Скорее! Мы тут не победим, Искра. Они – как сама ночь.

Ничто не остановит ночь – кроме солнца.

Я бросилась к тележной баррикаде. Я лезла и лезла, я вылезла наверх и высоко подняла свой счастливый камень. Ну, что, Искра, превратим ложь в правду?

– Искра!

Я слышала, как Горн зовет меня снизу. Это так здорово, что он боится за меня, но мне больше нельзя опускать взгляд. Мы с солнцем всегда были будто одной крови, так что я просто пошла за безумным, щекотным чувством, что солнце – свое, что оно может помочь. Я представила, как камень не просто отражает его свет, но прямо засасывает его в себя. Ладонь и пальцы жгло, но это было хорошо, это было приятно, как взять в руки кружку горячего молока, наигравшись в снегу.

– Искра! Слезай скорей!

Черный камень озарился изнутри.

Отряд вражеских лучников галопом несся к баррикаде – тетивы натянуты, наконечники сверкают, целят в меня.

– Прочь! – прокричала я.

Они не остановились. Они выстрелили.

И я выпустила солнце.

Огонь взорвался в камне и ударил из моих пальцев. Раскаленный добела свет встретил стрелы на полпути и поглотил их. Волна покатилась дальше, шипя и скворча, накрыла всадников. Раздались крики ужаса. Кони визжали и били копытами. Черные одежды задымились, с волос струйками потек пепел. Авангард противника бежал.

– Хрюк, поворачивай назад! – заорала я.

Он со своими людьми отступил, а я затянула еще солнца в камень и выпалила по вражеским мечникам. Свет с треском пронесся прямо у них над головами и обратил в бегство.

Я прицелилась по всадникам, окружившим горожан и теснившим их в угол.

– Убирайтесь! – скомандовала я.

Когда следующий белый сполох догнал оставшихся Пепельных Налетчиков, те уже покидали город. Через несколько мгновений из виду скрылся последний.

После вспышек я почти ничего не видела. Несколько раз старательно сморгнув, я отпустила взгляд. Снизу на меня таращился весь город.

– Так я говорю, – подытожил Хрюк, – именно такое вот они и вытворяли. Лощинники. В Южных войнах.

Горн вскарабкался ко мне поближе. Рот у него не закрывался, глаза не уступали ему размером.

– Когда я уходил, мама сказала, что назвала тебя Искрой, потому что в тебе была искра. Я тогда не понял, о чем она толкует.

Вы себе не представляете, как правильно все это ощущалось. Явь вела себя в точности как мои мечты.

В Гнутой Речке мы задерживаться не стали. Я пообнималась и расцеловалась со всеми завсегдатаями «Козла-Зубоскала». Выдавая мне припасов на неделю, Маслобой хлюпал носом. Хрюк проводил до границ города и махал вслед, пока его новые черные кудряшки не пропали вдали.

Мы с Горном возвращались домой. Нельзя, чтобы мама из-за меня грустила. Но по дороге мы обязательно завернем в Старую Лощину. Так, поздороваться. Ну, и спросить заодно про мой счастливый камень и про то, как я поймала солнце.

Д. Дж. Макхейл

Скаут

Кит остался один, предоставлен сам себе.

И это была его первая ошибка.

Кит был не из тех, кто подчиняется правилам, – особенно если не видит к этому никаких достойных причин. Нет, бедокуром его никто бы не назвал, но в отличие от большинства друзей, слепо слушавшихся старших, он принимал все решения, руководствуясь здравым смыслом… даже если был один в поле воин.

Это его злосчастное приключение началось вполне невинно – в походе с отрядом скаутов. План был таков: тринадцать скаутов и двое вожатых отправляются в двухдневный поход по скалистой пустыне с целью отработать навыки выживания в полевых условиях. Никакого смысла в этом Кит не видел – разве что очередной значок заработать, а мало что на свете волновало его меньше, чем значки. Над скаутами, которые с гордостью демонстрировали орденские ленты, доказывавшие, что они способны проплыть целую милю, умеют оказывать первую медицинскую помощь в случае мелких ссадин и царапин или с мастерством, достойным лучшего применения, попадают в яблочко, он только посмеивался. Нет, сам он все это умел и получше некоторых. Просто Кит не видел смысла выставляться и хвастать достижениями, собирая разноцветные значки. Он сам прекрасно знал, на что способен, и этого ему вполне хватало.

У вожатых на этот счет было другое мнение. Они желали, чтобы их юные подопечные соревновались друг с другом, по каковой причине Кит и очутился посреди раскаленной пустыни с легким рюкзаком и в компании еще двенадцати чрезвычайно потных товарищей по несчастью. Он бы с радостью оказался сейчас где-нибудь еще – да где угодно еще на самом деле! – но при двух вожатых, обладающих зоркостью стервятников, уклониться от бессмысленного и беспощадного подвига не было никакой возможности.

Начать с того, что в пустыне было жарко. Мучительно, отвратительно, обморочно жарко. И, разумеется, это не мешало вожатым тащить их все глубже и глубже в пекло – пять миль, десять миль… Они брели мимо высящихся башнями скал и перебирались через высохшие, как старые кости, речные русла. Нормы потребления воды – совершенно дикие. Каждому скауту выдали маленькую бутылочку, которую нужно растянуть до тех пор, пока отряд не найдет природный источник. В пустыне. Что само по себе – та еще задачка. Вожатые проинструктировали держать во рту камешки и усердно их сосать, чтобы слюнные железы продолжали работать и во рту сохранялась влажность. Кит и тут был на полкорпуса впереди. Он нашел себе подходящую пару голышей задолго до того, как вожатые соизволили поделиться этой вселенской мудростью. Если бы задача была действительно выжить в полевых условиях, думал Кит, они бы не ковыляли, как идиоты, под палящим дневным солнцем, а сидели бы где-нибудь в тени, чтобы сберечь силы и уменьшить потоотделение. Но это было чужое шоу, так что он просто шел себе вперед.

Тень он, впрочем, искал везде, где можно, – даже если ради этого приходилось сделать несколько лишних шагов. И в отличие от прочих, балагуривших и смеявшихся с самого начала, он и рта не раскрывал. Интересно, думал Кит, вожатые отдают себе отчет, сколько драгоценной энергии расходуется впустую на болтовню. Видимо, смысл в том, чтобы как следует измотать детей и заставить их переделать все самые глупые ошибки. Но зачем? Еще один тест? Новое соревнование? Или это просто такая забава – довести отряд до грани истощения и обезвоживания? Выходило, что так. А может, вожатые у них не умнее скаутов – и такое бывает. Но, так или иначе, одно Кит решил твердо: всему, что способно сделать и без того паршивое путешествие еще хуже, – решительно отказать. Вот поэтому он помалкивал и сосал камешки.

Очутившись в пустыне глубже, чем Киту до сих пор доводилось забираться, они, наконец, узнали об истинной цели похода. Конечно, еще одно соревнование. Вожатые разделили отряд пополам, взяли каждый свою половину и отправились в противоположных направлениях. Которая команда покажет лучший результат, ту в лагере по возвращении ожидает невиданный пир. Второй суждено глядеть и облизываться.

Кит понятия не имел, кто станет судить состязание, по каким критериям и каков должен быть этот самый результат. Честно говоря, ему было плевать. Во всем этом дебилизме содержалась… возможность. Скаутов разделили пополам: семь человек – в одной группе и шесть – в другой. Кит постарался оказаться в той, где семь. Не успели они разойтись, как Кит подрулил к вожатому и испросил разрешения перейти в другую команду. Он объяснил, что его друг попал туда, а он, Кит, беспокоится, как бы с парнем ничего не случилось, а потому и просит перевести его, чтобы приглядывать за бедолагой. Вожатый похвалил его за лидерские качества и умение брать ответственность за других и отпустил восвояси.

Никакого друга в той команде у Кита, понятное дело, не было, и догонять он никого не собирался. Он собирался просто вырваться на свободу. Так что пусть первый вожатый думает, что он – со вторым, а второй – что с первым, а Кит останется один и будет предоставлен сам себе.

Убедившись, что удалился за пределы видимости обеих групп, Кит нашел себе тенек, снял рюкзак и развалился на земле. Перспектива двух дней в пустыне его не пугала, да и куда лучше пережить их самостоятельно, чем в компании тупых и беспомощных новобранцев.

Кит решил залечь на дно, сберегая силы и воду, а потом вернуться в лагерь и объявить, что выжил сам, без посторонней помощи. Кто знает, может, его после такого еще и победителем соревнования объявят.

Кит задрал ноги и расслабился. В первый раз за долгие часы ему стало хорошо, да и приключение в пустыне отсюда выглядело совсем не такой уж пыткой. Правила – на то и правила, чтобы обращаться с ними разумно.

Покопавшись в рюкзаке, он выяснил, что начальство заботливо снабдило его рядом незаменимых для выживания предметов: большим мотком легкой веревки; тонким отражающим одеялом; элементарной аптечкой первой помощи; кремнем и кресалом для высекания огня; небольшим охотничьим ножом и устройством связи на случай острой необходимости. Если он влипнет в реальные неприятности, можно будет вызвать помощь. Вожатые, может, и хотели довести скаутов до ручки и проверить, сумеют ли они выжить в суровых условиях, – но доставить группу в лагерь живой и в прежнем составе тоже, со всей определенностью, входило в задачу.

Пользоваться связью Кит не собирался. Светит ему там новый значок или даже суперужин или нет, а справится он точно сам.

Прекрасно зная, что с наступлением ночи сковородочный зной сменится зубодробительным холодом, Кит воздвиг простейшее укрытие из веток, прислоненных к ржавого цвета вертикальной скале. Он даже нашел довольно щепы для растопки и крупного сушняка – кормить огонь. Несколько чирков металлом об камень, и вот она, искра, а там уже и костер уютно потрескивает и обещает не дать ему замерзнуть за долгую пустынную ночь.

Закат свалился стремительно. Он был ошеломляюще красив, с длинными полосами апельсиновых и сиреневых облаков над дальними горами. Когда солнце нырнуло за горизонт, с ним же туда нырнула и температура, но с шалашом и костром Кит чувствовал себя надежно и даже вполне уютно. Он собирался встать пораньше и поискать еды и воды в прохладные утренние часы… хотя особенно об этом не думал. Даже останься он с пустыми руками, все равно все будет в порядке. С голодом он уже водил знакомство, спасибо, так что каких-то там два дня не составят проблемы.

Кит положил голову на рюкзак и растянулся в шалаше – что ни говори, а ты сам себе лучший собеседник. В голове было ясно, и мысли снова обратились к непростому решению, которое он так и эдак вертел в голове уже не первый месяц: Кит хотел уйти из скаутов. Родители заставили его вступить. Говорили, долг каждого мальчика – отслужить. Ну, Кит и ввязался, чтобы предки были счастливы, хотя душа у него никогда к этому не лежала. Ему нравилось торчать все время на улице, да и друзей малость прибыло, но чертов режим и все эти учения военного образца ему совершенно не нравились. Не его это, просто не его. Предки, конечно, расстроятся, и вожатые все мозги ему пропесочат, убеждая остаться, но Кит сильно сомневался, что сумеет продержаться до конца миссии.

Ага. Вот оно. Его миссия.

Единственная причина, по которой он торчал у скаутов так долго.

Кит улегся на спину и вперил взгляд в ночное небо. Тут, в пустыне, где цивилизация не мешает своим рассеянным светом, звезд гораздо больше – он и не упомнит, когда видел так много! Бесконечный полог огней, от горизонта до горизонта. Воздух был так невероятно ясен, что Киту чудилось, будто так можно доглядеть до противоположного края вселенной, сквозь все эти созвездия и галактики. Бесконечность одновременно восхищала и угнетала; Кит пытался представить, сколько разных миров он сейчас видит. Сколько цивилизаций! Сколько народов? Сколько жизней начинается и заканчивается в этот самый момент? Сколько из этих мигающих точек таит в себе жизнь, а сколько – так, клубы раскаленного газа… и сколько человек сейчас глядит оттуда на него, думая о том же самом? Возможно, он смотрит сейчас на миллиарды обитаемых миров… но представить такое было нелегко – очевидных признаков жизни-то нет.

Или есть?

Одинокая сверкающая звезда двигалась по небу. Кит решил было, что его глаза вздумали шутки шутить. Может, это остаточное оптическое явление, след от другой яркой звезды? Он несколько раз поморгал. Нет, звезда продолжала двигаться, быстро и равномерно. Кит сел и провожал ее глазами, пока она не скрылась благополучно за далеким горным хребтом. Зрелище основательно выбило его из колеи. Одно дело – валяться на песке, любуясь миллионами звезд, и умозрительно рассуждать о том, есть ли на них разумная жизнь, и совсем другое – глядеть, как эта самая жизнь деловито чешет мимо по своим делам. Что это могло быть такое? Спутник? Орбитальная космическая станция? А может, корабль с другой планеты, завернувший на огонек посмотреть, как тут идут дела?

Эта летящая по небу искорка разожгла в голове у Кита пожар. Там и правда есть жизнь! Он это знал! Все это знали! Дотянуться до нее – вот о чем он мечтал с тех самых пор, как достаточно вырос, чтобы заглянуть в окуляр телескопа. И амбиции эти никуда не делись – простого движущегося огонька хватило, чтобы напомнить о них… и поставить под вопрос решение уйти из скаутов. Можно сколько угодно не любить их методы и заскорузлые правила, но, куда ни плюнь, это лучший шанс добраться до звезд.

Возможности так и роились вокруг, какой уж тут сон. Это и хорошо – Кит любил думать и решать сложные задачки, а что может быть лучше для думания, чем одиночество и звездное небо над головой? Он раскинулся на спине, предоставив мыслям парить в блистающих высях, и, в конце концов, уснул.

Кит проспал бы всю ночь и добрую часть дня, если бы не громкий взрыв, разнесший вдребезги тишину пустыни. Он резко сел и впечатался головой в свод шалаша. Что это было? Звук ему не приснился – эхо до сих пор гуляло над бесплодным пейзажем. Утро уже наступило. Солнце едва выкарабкалось из-за гор, и дневная температура еще только готовилась к неизбежному восхождению. Кит поежился. Костер давно уже прогорел, а тонкая скаутская форма, может, и рада была согреть молодые кости, да не умела.

Мелкие неудобства недолго занимали его мысли. Кит вскочил на ноги и живо вскарабкался на скалу, к которой вчера прислонил свой навес. Встав на вершине и приложив ладонь козырьком к глазам, он медленно обозрел горизонт, выискивая, что это могло так бумкнуть. Смотреть было решительно не на что: мили и мили сухого кустарника, песка и камней. Он подождал: вдруг еще чего-нибудь взорвется? Ни звука – только пение ветра и далекие крики птиц, озабоченных поисками завтрака.

Кит почесал в затылке и уже собирался спрыгнуть вниз, как вдруг краем глаза засек движение. Причем не на земле – в воздухе. Там объявилась черная точка, на первый взгляд похожая на высоко парящую птицу. Некоторое время Кит с интересом разглядывал мнимое пернатое, как вдруг понял, что оно приближается. И быстро. Что бы это ни было, оно, судя по всему, не обладало никакими аэродинамическими свойствами, то есть, проще говоря, падало… прямо на голову Киту!

По статистике, встретиться с падающим метеоритом куда сложнее, чем заработать удар молнией, но проверять свои шансы Киту почему-то не улыбалось. Он поскорее спрыгнул со скалы и постарался слиться с нею – так надежнее.

Таинственное воздушное тело между тем увеличивалось. Если это и правда метеор, подумал Кит, тот взрыв как раз мог означать преодоление звукового барьера при входе в атмосферу.

Но уже можно было разглядеть детали, недвусмысленно доказывавшие, что никакой это не метеор. Слишком уж идеальной он был формы – как будто слеплен из нескольких одинаковых шаров, вместе похожих на гроздь винограда. Значит, он рукотворный. Тут Кит снова вспомнил ту звездочку, летевшую по небу. Может, это он и был? Падающее устройство вполне могло оказаться спутником, сошедшим с орбиты: сила тяжести ухватила его и притянула обратно, домой.

Предполагаемый спутник тем временем собирался разминуться с Китом на какие-нибудь несколько сотен ярдов. Уверившись, что опасность ему не грозит, Кит вылез обратно на скалу – оттуда можно без помех любоваться приземлением. Интересно, остальные скауты тоже это видят… где бы они там сейчас ни гуляли? Должны же они были услышать, как на рассвете распороло воздух.

Еще несколько секунд, и оно ка-а-ак рухнет! Кит уже приготовился к живописному столкновению объекта с землей. Наверняка шары рассыплются и раскатятся по пустыне. Он даже пригнулся и немного напрягся, готовый нырнуть в сторону, если в него вдруг полетят обломки.

Раздался короткий свист… и столкновение произошло.

Только вот объект не разбился. Он отскочил! Вся махина снова взмыла в воздух – целой и невредимой. Гроздь шаров бешено крутилась и кувыркалась в воздухе и больше походила при этом на детскую игрушку, чем на таинственный аппарат, прилетевший прямиком из космоса. И взлетела она невозможно высоко – правда, потом сила тяжести все-таки взяла свое и снова ударила ее оземь, но лишь затем, чтобы опять отпустить.

Кит соскочил со своей смотровой площадки и припустил в сторону странной штуковины.

Гроздь продолжала весело прыгать, каждый раз взлетая пониже и ударяясь о землю послабей. Вскоре она совсем освоилась и покатилась с кочки на кочку по неровной поверхности пустыни, затем натолкнулась на каменную гряду, отскочила, нерешительно покачалась на краю широкой сухой промоины, где некогда текла река, перевалилась через обрыв и ухнула куда-то вниз.

Кит кинулся туда, скользя по наждачному песку, перепрыгивая через камни и уворачиваясь от скрюченных древесных стволов. Разумный расход сил и драгоценной жидкости больше его не волновал – любопытство пинками изгнало их из головы и заняло все освободившееся место. После пятиминутного спринта он притормозил у края оврага, в который свалилась загадочная штука. А что, если это потерпевший аварию космический корабль? Тогда там могут быть ядовитые пары, или разлитое топливо, или еще какие-нибудь опасные субстанции, которых скаутам положено избегать. Им достаточно рассказывали про такое на теоретических занятиях. Кит перешел на шаг, потом аккуратно подкрался к обрыву и заглянул вниз.

Аппарат, или чем он там был, лежал, привалившись к дальнему берегу глубокого сухого оврага. Ни шипения, возвещающего об утечке газа, ни тиканья остывающих механизмов слышно не было. Объект выглядел максимально низкотехнологично – низкотехнологичней не бывает! – и откровенно походил на исполинскую виноградную гроздь. Каждая темно-серая виноградина насчитывала пару футов в диаметре, так что все в целом размером было с небольшой грузовичок. Ни цифр, ни опознавательных знаков. Две сферы при приземлении повредились и висели теперь, как сдутые воздушные шарики. Это уже о многом говорило. Устройство предназначалось именно для того, что оно и сделало, – удариться и отскочить. Судя по лохмотьям, сферы состояли из чего-то мягкого, но эластичного. За испорченной парой виднелся какой-то проем, образовавшийся, видимо, в результате неаккуратного приземления.

Кит соскользнул с почти вертикального края оврага и очутился на дне. Отсюда странная штуковина казалась гораздо крупнее, чем сверху. И страшнее. Медленно, осторожно Кит двинулся к ней, не отрывая глаз от дыры в боку, через которую можно было заглянуть внутрь. Вряд ли там мог остаться кто-то живой. Никто не выживет после такой суровой посадки.

Кит подкрадывался и подкрадывался. Остановившись в нескольких футах, он встал на одно колено, наклонился как можно ниже и уставился в глубь дыры.

Ну, там было темно. Вот и все, что он увидел.

Кит вытянул руку и потрогал один из шаров. Тот и вправду оказался мягким и сильно изорванным.

Одинокий зеленый огонек мигнул внутри. Кит так и подскочил от неожиданности и приземлился, вполне предсказуемо, на задницу. Он быстро, по-крабьи, отполз от объекта, испугавшись… а, собственно, чего? Инопланетной твари с мозгами всмятку, которая выскочит оттуда и схватит его?

Мгновенье спустя изнутри донеслось хныканье возвращающейся к жизни техники. Там что-то происходило. Разрываясь между страхом и любопытством, Кит замер на месте как вкопанный – ни то, ни другое чувство к движению не располагало.

Жужжание меж тем нарастало. Что бы там ни было, оно явно пыталось снова завестись.

Раздалось громкое металлическое клацанье… после чего махина охнула и развалилась. Словно там внутри перерезали ниточки, связывавшие все шары вместе. Шары тут же раскатились по оврагу во все стороны, отскакивая от чего только можно. Один подкатился прямо к Киту, и тот инстинктивно отпихнул его. Ну, да, с виду они безобидны, но никогда ведь не знаешь, где тебе повезет. Шары весело сталкивались и катались, будто великанские мячики, пока, наконец, не угомонились.

От объекта осталась жесткая металлическая рама, похожая на скелет. Внутри ее, прямо на земле, стояла большая игрушка.

Это оказался миниатюрный грузовик, но ничего подобного Кит раньше не видел. Пара футов высотой, шесть колес со спицами – и, судя по всему, нет такой поверхности, с которой они бы не справились. Над колесами – плоская черная прямоугольная платформа дюймов десять в толщину с очень гладкой поверхностью. Ее окружали бегущие вдоль бортов серебряные трубки, по три одна над другой. Из-под платформы, оттуда, где были колеса, шел зеленый свет.

Настоящий крошечный внедорожник!

Кит сел на песок, восхищенно разглядывая машинку. Откуда она тут взялась? Сбежала из какой-нибудь военной лаборатории? Или это часть скаутской программы по выживанию в полевых условиях? Или еще что-нибудь, уже совсем невероятное? Может, оно из космоса? Почему тогда приземлилось именно здесь? По ошибке или специально?

Аппарат не двигался. Кит тоже. Вопросов у него накопилась куча, а вот ответов – ни одного. Ничего, зато он знает, как начать спрашивать! Он полез в карман туристских штанов и достал коммуникатор. Скаутам строго-настрого приказали пользоваться им только в случае крайней необходимости. В том, подпадает ли под эту категорию данная ситуация, Кит уверен не был, но его это нимало не заботило. Он нажал кнопку питания и подержал, ожидая, пока устройство проснется. Надо сообщить о крушении вожатым в головном лагере и потребовать выслать команду для расследования происшествия. Они смогут определить его местонахождение по сигналу коммуникатора.

Надо думать, практикум по выживанию можно считать оконченным.

Кит поглядел на коммуникатор, ожидая увидеть привычные иконки, ведущие к разным функциям. Но на экране были только помехи. Кит потряс устройство – оно снова его проигнорировало. Заряд есть, а функций нет. Надо выключить и включить еще раз…

…и тут жужжание маленькой машинки стало определенно громче. Колеса остались на месте, а вот платформа над ними медленно повернулась на сорок пять градусов и остановилась. Серебряные трубки, окаймлявшие борта по длинной стороне, отделились от корпуса и вытянулись три вперед и три назад.

Те три, что вперед… уставились прямо на Кита.

Кит в свою очередь уставился в черные жерла трубок.

Машинка резко и кратко взвыла, словно разгоняясь.

Эти несколько секунд спасли Киту жизнь.

Дело тут было больше в инстинкте, чем в тренировке. Кит нырнул вправо. Из передних трубок малютки ударил невидимый залп, разнесший берег оврага ровно позади него. Облако пыли и щебня на минуту затмило небо.

Кит лежал на животе, парализованный страхом, а сверху на него сыпались земля и камни. Платформа неторопливо развернулась, снова нацеливая на него свои серебряные трубки. Теперь их истинная природа стала гораздо яснее, большое спасибо. На Кита смотрели орудийные стволы. На сей раз он успел принять обдуманное решение и поспешно откатился в сторону. Машина еще раз натужно завыла и выпалила. Заряд попал ровнехонько в точку, которую Кит только что освободил от своего присутствия. В воздух взметнулся фонтан песка; в земле осталась яма… Там она выглядела, пожалуй, лучше, чем в Ките.

На анализ происходящего времени не осталось. Кит вскочил на ноги и бросился вправо, раскидывая с дороги надувные шары. Один из них полетел прямиком к машинке. Та выстрелила. От шара не осталось не то что мокрого места, а вообще ничего.

Дивиться возможностям игрушки или задумываться, с чего это вдруг она на него накинулась, было некогда. Практикум по выживанию внезапно превратился… в форменный практикум по выживанию. Иначе говоря, в драку не на жизнь, а на смерть.

Кит мчался к обрыву, тщетно выискивая, где можно по-быстрому взобраться наверх и спастись из внезапной ловушки. Позади знакомо заныла, раскочегариваясь, машинка-убийца. Кит мгновенно нырнул в сторону; грузовичок выпустил еще один смертельный силовой заряд – промазав совсем чуть-чуть. Кит шкурой почувствовал тепло пронесшейся мимо энергии, украсившей земляной склон еще одной рваной раной.

Дьявольскому устройству требовалось несколько секунд на перезарядку; издаваемый при этом звук был сущим спасением. После каждого залпа у Кита оставалось несколько секунд на смену дислокации. Он вскочил на камень побольше, подпрыгнул и сумел ухватиться за край обрыва.

Позади машинка собиралась с силами. Переменка кончилась, вылезти он не успеет.

Кит разжал руки и упал обратно. Новый выстрел снес ровно тот кусок обрыва, где он висел секунду назад. Да, по части зарядки механизм откровенно тормозил, зато целился отменно.

Итак, у него снова есть несколько секунд. Кит залез на камень, подпрыгнул, вцепился в край, подтянулся и умудрился вытащить себя наверх. И тут же откатился прочь. Неизбежный залп прошел в каком-то футе от него, не дальше.

Кажется, Кит спасся. Видимой цели у машинки больше не было. Внизу воцарилась тишина. Очень осторожно Кит подполз к обрыву и заглянул вниз: интересно, что враг будет делать теперь, когда жертва ускользнула? Вдруг адский грузовичок воспринимал его как угрозу и потому отстреливался, а теперь, когда плацдарм очищен от неприятеля, агрессия прекратится?

Он осторожно заглянул вниз и обнаружил, что машинка и правда прекратила стрельбу. Ну, можно вздохнуть спокойно. Ей больше никто не угрожает, и Киту, кажется, тоже. Он тихонько полез в карман за коммуникатором. Надо же сообщить вожатым! Кит двигался очень медленно – еще не хватало снова привлечь к себе внимание механического монстра. Он вытащил коммуникатор и уставился на экран. Снова одни помехи. Да как такое может быть? Коммуникаторам не положено так себя вести.

Внизу взвыл мотор. Кит устремил взгляд в овраг: на сей раз колеса у машинки завертелись, и она медленно выкатилась из круглого металлического скелета, к которому крепились защитные мячи, на песок. Выбравшись из домика, она встряхнулась и с поразительной скоростью помчалась по высохшему дну оврага… прямиком к Киту.

Это еще что за черт? Кто ею управляет? Надежда, что чудовище просто защищается, сконфузилась и постаралась побыстрее растаять, будто ее здесь и не было. Нет, оно совершенно явно нападало!

Крошка-внедорожник на всех парах несся к берегу оврага. Да, это путешествие выдастся не особо долгим. Кит расслабился – стена слишком отвесна. И кому теперь придется посидеть в ловушке?

Как же он ошибался!

Машинка врезалась в обрыв. А потом, упершись в песок всеми шестью колесами, без малейших усилий полезла вверх по почти вертикальной стене.

Да ее же ничем не остановишь! И стремится она явно к нему, Киту.

Любоваться на мастерский подъем суперустройства Кит не стал. Как и раздумывать о том, что ему, собственно, надо. Еще пара секунд, и оно вылезет на ровную землю и снова примется стрелять. Оставалось только бежать. Он и побежал – со всех ног, к лагерю, который устроил себе этой ночью. Сейчас любые направления хороши, а тут его, по крайней мере, ждут запас воды и всякие полезные штуки в рюкзаке. Еще несколько минут назад у него не было ни малейшего намерения ими пользоваться; теперь Кит подозревал, что от любого из них может зависеть его жизнь.

Солнце меж тем поднималось все выше. Воздух теплел. Киту было не до того. Сейчас самое главное – максимально увеличить дистанцию между собой и этим чертовым образцом высоких военных технологий. Он даже не оглядывался, чтобы выяснить, гонятся ли за ним. Только бы добраться до головного лагеря, только бы добраться… Уж вожатые-то разберутся, что это за механический мародер и чего ему надо.

До ночной стоянки Кит добрался без происшествий: ни одного выстрела сзади. Он сгреб рюкзак и присел под скалой – отдышаться и глотнуть воды. День будет долгий. Не хватало еще отключиться от истощения, пытаясь убежать от грузовика-убийцы, пусть даже такого маленького. Ум и хитрость – вот что сейчас важнее всего. Кит сделал один длинный глоток воды и схватился за коммуникатор.

Снова помехи, ничего не изменилось. Абсурд какой-то; он все точно проверил перед выходом из головного лагеря. Что могло случиться с тех пор? Так не только помощи не дозовешься, но и дорогу домой не найдешь – слежение-то выключено. А без GPS он, считай… заблудился. Так, стоп. Успокоиться. Дышать. Думать.

БАХ!

Скала у него над головой взорвалась. Кит прыгнул вперед, сквозь бурю щебня и пыли. Упасть, перекатиться и быстро выяснить, где находится враг.

Врага, однако, нигде не было. Как же эта чертова техника смогла точно прицелиться без прямой видимости? Впрочем, позволить себе недооценивать ее возможности Кит явно не мог. Дело ясное: на него открыли форменную охоту.

Кит схватил рюкзак и помчался прочь, на ходу продевая руки в лямки. Нужно где-то спрятаться. Он обогнул кучу камней и остановился обозреть горизонт. Грузовичок обнаружился в нескольких сотнях ярдов позади. И он быстро приближался. Колесики бодро вращались, оставляя за собой пыльный шлейф. Маленький убийца стремительно мчался по пустыне прямо к Киту.

Кит бросился в другую сторону. Он, конечно, быстрее машинки и может ее обогнать – но вот насколько его хватит? Рано или поздно силы у него закончатся и проклятый робот настигнет свою жертву.

БУМ! БУМ!

Два взрыва разорвали землю справа от него. Механический демон просчитал маршрут цели и выпускал залп за залпом. Кит скакал взад-вперед, пытаясь стать как можно более трудной мишенью. Впрочем, долго так продолжаться не может, это ясно. Остается надеяться, что на какой бы батарейке этот монстр ни работал, у него она кончится раньше, чем у Кита.

Далеко впереди волны пустыни накатывались на подножья окаймлявших ее высоких гор. Кит припустил туда в надежде, что среди холмов спрятаться будет легче.

Артобстрел кончился. Кит ни на секунду не стал тешить себя мыслью, что вдруг адской машинке надоело за ним гоняться. Быстрого взгляда через плечо хватило, чтобы убедиться: упорства у нее не убавилось. Либо он оказался вне зоны досягаемости, либо теперь уже ей приходится экономить энергию. Вряд ли стоит искушать судьбу – главное, беги! До поросшего деревьями всхолмья оставалось еще около мили, но раз уж по нему не стреляют, шанс есть. Кит вообще-то был в приличной форме: бесконечные кроссы со скаутами внезапно оправдали себя. Может, эти вожатые и знают толк в тренировках. Если бы они его так не гоняли, Киту давно бы уже настал каюк. Он произвел смотр резервам, остался доволен и помчался еще быстрее.

Чем ближе он подбирался к горам, тем внимательнее обшаривал взглядом плацдарм, ища путь к спасению. Впереди вставали деревья, местность становилась пересеченной. Какой бы проворной и маневренной ни была машинка, постоянное «то вверх, то вниз» замедлит ее передвижение. Это даст Киту некоторое преимущество. Он знал, куда направляется, а машина – нет. Внутри затеплилась надежда… и со свистом потухла, когда прямо перед ним полыхнул взрыв, сбивший его с ног и швырнувший в глаза пригоршню гравия. Черт! Оглушенный, дезориентированный, Кит доверился единственному, что у него осталось, – инстинкту выживания. Он дважды перекатился, вскочил и приготовился бежать дальше. Это была хорошая новость. Плохая заключалась в том, что его ранили. Он упал на левый бок и изрядно рассадил себе плечо об землю. Больно и крови много, но для жизни неопасно. Придется не обращать внимания, пока не окажешься в безопасности… если он вообще когда-нибудь окажется в безопасности.

Вот и деревья. Кит забегал зигзагами, чтобы сбить машину с толку. План был оторваться от преследователя в лабиринте скал и стволов и улизнуть, пока тот будет тщетно обыскивать локацию. Если только дичь не перехитрит себя и не выбежит, сама заплутав, прямиком на охотника, все будет в порядке. Шансы были на его стороне… вот только организм настоятельно требовал отдыха. Просто отчаянно требовал. Солнце неуклонно взбиралось к зениту, Кит уже долго носился по пустынной жаре; переутомление – не шутка. Он взял резко вправо и двинулся через подлесок параллельно линии гор, выискивая убежище, где можно будет перевести дух и решить, что делать дальше. Куча массивных валунов, окруженная частоколом деревьев, отлично подошла. Кит нырнул под их сень, отыскал тенек и обессиленно рухнул на колени. Отдышавшись, он разорил рюкзак и нашел бутылку с водой. Две трети запаса еще на месте, но он бы сейчас раз в десять больше выхлебал. Впрочем, даже скудный глоток немного успокоил саднящее горло. Спокойно, больше нельзя, вода еще нужна на будущее. Никаких «осушить одним махом», и не мечтай!

Кит выдохнул и произвел инвентаризацию. Из руки сильно текла кровь. Боль накатывала волнами, словно сердце с каждым ударом посылало по жилам пульсирующий жар. Кит поискал аптечку первой помощи. Там обнаружился марлевый бинт, который он тут же обмотал вокруг плеча, останавливая кровотечение. Антисептик Кит оставил без внимания – все равно к тому времени, когда встанет вопрос об инфекции, он уже будет в безопасности… или умрет. Одно из двух. Он зафиксировал повязку и сел, привалившись спиной к камню. Все его чувства стояли торчком, готовые вовремя засечь скрип колес по песку или вой перезаряжающейся перед выстрелом пушки.

Ничего. Можно расслабиться, хоть ненадолго.

Голова Кита продолжала лихорадочно трудиться, просчитывая следующий ход и пытаясь понять, что же все-таки с ним происходит. Он уже больше года ходил в скаутах, но ни с чем подобным еще не сталкивался – даже с отдаленно похожим! Не очень-то верится, что практикум по выживанию мог предусматривать такое… но вообще-то, когда речь заходит о скаутах, не захочешь, а поверишь. А чему тут удивляться? С тех пор как скаутом был его отец, организация стала не в пример более военизированной. Да и мир, так на минуточку, успел капитально измениться.

Бедность распространилась повсюду и растет с каждым днем. Голодает куда больше народу, чем правительство готово признать. Города переполнены. Жилищные условия – вечная проблема. Целые семьи, оставшись без крова, уезжают на периферию и устраивают палаточные городки. Да что там – целые палаточные городищи! Уровень преступности бьет все рекорды.

Богатые все еще живут в холе и неге, но их процент в постоянно растущем населении ничтожен. Всем остальным приходится сражаться за безопасную жизнь – и за собственный разум.

Многие шли по дорожке, указанной скаутами, – а что, тоже способ хоть как-то справляться с ужасом голода и нищеты. Организация действовала как орган правительства и, по логике вещей, богатой прослойки вообще. Всем скаутам и их семействам полагалась от властей помощь с жильем и пропитанием. Взамен власти желали получить беспрекословное послушание… и, наверное, саму жизнь.

Некоторые скаутские отряды обеспечивали охрану правительственных зданий и крупных фирм. Другие сопровождали богатых промышленников, боявшихся, что их могут преследовать или даже похитить озлобленные, несчастные массы. Кит вроде бы слышал, что подразделения скаутов использовались в качестве миротворческих сил для наведения порядка в палаточных городках – то есть совершали налеты и хватали «нежелательный элемент».

Киту никогда ни в чем подобном участвовать не предлагали, и сама мысль о том, что скауты превратились в инструмент правительства, была ему ненавистна. Если это правда, с них станется сделать машинку-убийцу, которая гонялась за ним сейчас по пустыне. Вполне возможно, перед ним – совершенно новое оружие для «войны с бедностью», как они ее называли. Ну да, это их официальный лозунг, хотя все вообще-то в курсе, что на самом деле это война с бедными.

Но он-то им что сделал? Или этот их практикум по выживанию – просто испытания нового вооружения на живой мишени? И тринадцать скаутов тут – не более чем лабораторные крысы? От этой мысли внутри что-то прорвало, и долго копившиеся злость и разочарование хлынули наружу.

Единственное утешение – что он занят в скаутской программе, не имеющей отношения ни к поддержанию безопасности, ни к боевым действиям. Нет, его готовили к чему-то гораздо более доброму и волнующему.

Кита ждали звезды.

Там где-то точно есть жизнь, Кит это знал. Все это знали. Скауты становились посланниками доброй воли в иных мирах. Их миссией были путешествия к далеким цивилизациям – в надежде обрести мудрость и знания, способные помочь человечеству разобраться с проблемами здесь, на Земле. Правительство запустило уже несколько экспедиций. Предполагалось, что по окончании двухлетней подготовительной программы Кит тоже отправится навстречу приключениям. Это путешествие обещало все, о чем он мечтал еще ребенком.

Правда, сейчас Кит совсем не был уверен, что доживет до этого счастливого дня.

Надо найти дорогу к лагерю, да побыстрее. Раньше, чем настанет ночь. Остаток светлого времени он вполне может бегать от машины, но как только стемнеет, он ослепнет, и тогда механический монстр его сделает. Кит выкопал из кармана коммуникатор, надеясь, что поломка исправилась магическим образом.

Разумеется, она этого не сделала. Экран все так же разнообразили помехи. Искать дорогу придется самому.

Кит посмотрел на горы и попробовал представить, как они выглядели из лагеря. Пустыню окружали крутые скалы – как тут разобрать, где какая сторона? Ни тебе одиноко торчащих пиков, ни живописных долин. Все до безобразия одинаково. Но сидеть тут и плакать – все равно не вариант. Придется что-то решать и надеяться, что не ошибся.

Кит запихал аптечку обратно в рюкзак, вскинул его на раненое плечо, окинул окрестности взглядом – вдруг сыщется тропинка – и оказался нос к носу с машинкой.

Она подкралась тихо и незаметно, словно хищная змея, и стояла теперь меньше чем в двадцати футах от него. Как, черт ее раздери? Кто управляет этим демоном? Или он сам умеет думать? Так не бывает… но вот он издевательски маячит неподалеку, отрезав все пути к отступлению.

Кит швырнул в него бутылкой. Дурацкий, жалкий жест, но это единственное, что пришло ему в голову. Он упал влево, чтобы не попасть под выстрел.

Машинка, однако, не стреляла. Серебряные трубки были наставлены на Кита, но ничто не вырывалось из них и не выло. Вместо этого грузовичок медленно подползал ближе. Очень медленно.

Мысль о том, что у них перемирие, ни на секунду не закралась в голову Киту. Понятно, зачем он ползет к нему – надоело промахиваться. Видать, монстр еще опаснее, чем он, Кит, полагал: раз меняет тактику, значит, умеет думать.

Кит галопом обогнул каменный холм и ринулся в сторону гор. Оторваться от машины не выйдет, это факт; всякий раз, когда он пытается стряхнуть хвост, чертов грузовик-маньяк без труда находит его. Он что, еще и видеть может? Где-то есть командный центр, где какая-то вражина сидит за пультом и наблюдает за ним через окуляры демонического робота? Или за ним следят со спутника? Да к черту технологии, главное, что просто так от него не отделаться. Единственная надежда – раньше него добраться до лагеря. Наплевав на саднящее плечо и опасно растущую жажду, Кит углубился в подлесок – в надежде, что деревья его прикроют. Где же этот проклятый лагерь?

КРАК!

Громадное дерево прямо перед ним схлопотало залп. Тварь уже нагоняла и явно решила не размениваться на точный прицел. Невидимый снаряд разнес корни, и ствол принялся заваливаться прямо на Кита. Кит резко изменил курс и едва успел увернуться от падающей махины, отрезавшей прежний путь. Новый привел к крутому склону, по которому Кит проворно взобрался, втайне надеясь, что подъем хоть сколько-нибудь задержит преследователя. Однако наверху его ждал неприятный сюрприз. В обе стороны, насколько хватало глаз, простиралась отвесная гладкая стена. Тупик, господа. Оставалось только бежать налево или направо. Что здесь, что там, он будет как на ладони.

Кит выбрал налево и припустил вдоль подножия стены, огибая деревья и большие валуны. Вдруг на глаза ему попался… вероятный путь к спасению! Узкая расселина в сплошной скале, ведущая в крошечный каньончик. Он, помнится, изучал спутниковые снимки этих гор и еще тогда обратил внимание, что они все прошиты вот такими вот тоненькими ущельями. Каньоны змеились сквозь сердце гор, извивались, петляли и, наконец, выводили на ту сторону. Довольно неплохая защита при обстреле сзади.

К несчастью, некоторые из каньонов оканчивались тупиками. И узнать, чем закончится этот конкретный, не было никакой возможности.

В голове зарницей вспыхнула мысль: уж не пыталась ли тварь, повалив то дерево и заставив его сменить курс, загнать его как раз сюда, к каньонам? Неужели она настолько хитра? И неужели это ловушка? Впрочем, какая теперь разница. Других вариантов все равно нет, придется рискнуть. И Кит побежал ко входу в каньон.

Тот и вправду оказался совсем узким – долгожданная тень, укрытие от свирепого пустынного солнца. Кит мчался на всех парах, стараясь не въехать раненым плечом в стену. Ущелье вилось сквозь гору, то расширяясь, так что можно было свободно бежать, то сужаясь настолько, что приходилось переходить на шаг, а то и протискиваться через горлышки-шкуродеры. До той стороны могло быть сколько угодно. Оставалось только двигаться вперед.

И Кит двигался – пока легкие у него не начало жечь. Пришлось остановиться и отдохнуть в узком отрезке каньона. Переводя дух, он снова попытался оживить коммуникатор. Ну, то есть вытащил его из кармана и свирепо уставился на экран с помехами.

Бесполезно.

Или?.. От следующей мысли Кит едва не заорал в бессильной злобе. Коммуникатор – он же еще и навигатор! Благодаря спутниковым технологиям он определяет местонахождение Кита и прокладывает маршрут до любой выбранной точки. И работает эта проклятая штуковина в обе стороны! То бишь не только получает информацию, но и передает. Если он потеряется, скауты могут вычислить координаты и найти его.

Кит едва не швырнул коммуникатор на землю и не запрыгал сверху, круша предательское устройство.

Истина, как всегда, была у него перед носом. Там, в пустом речном овраге, адская машинка ожила ровно в тот момент, когда Кит включил коммуникатор. И она всякий раз находила его, следуя за спутниковым сигналом, как гончая – за запахом дичи. Ну как можно быть таким идиотом?!

Но на самобичевания времени тоже не было. Кит выключил коммуникатор и двинулся дальше. Понятно, что в этой узкой кишке от преследователя ему не уйти, но на той стороне мы еще посмотрим, кто кого. Если машина ослепнет, у него появится шанс. Осталось только добраться до выхода. Кит почувствовал себя увереннее, и все было бы хорошо… если бы он не завернул за угол и не уперся в глухую стенку.

Ущелье было надежно запечатано сошедшей с отвесных склонов осыпью. Дальше пути нет. Лавина могла случиться лет сто назад или сегодня утром – какая, к дьяволу, разница! Кит был обречен с того самого момента, как нырнул в расселину в теле горы.

Сдаваться он, впрочем, не собирался. Кому препятствие, а кому и альтернативный путь к спасению: на эту осыпь, кажется, вполне можно забраться. А с вершины – дотянуться до края каньона. Да, предстоит долгий подъем по почти вертикальной и рассыпающейся на каждом шагу поверхности – но, видимо, это его единственный шанс. Кит уже полез было вверх, когда в голову ему пришла еще одна мысль. Он снова достал коммуникатор, глубоко, нервно вздохнул и включил его. Конечно, на экране были помехи. Обозрев местность, он обнаружил трещину в противоположной стене. Дальше просто: сбегать туда, сунуть аппарат в щель, поглубже, чтобы снаружи было не видно, и – на штурм осыпи!

Все оказалось просто… поначалу и ненадолго. Обвалившиеся каменюки давали достаточно опоры рукам и ногам. Но очень скоро угол наклона стал круче. Пришлось замедлиться и включить голову. Кит ужасно боялся, что робот явится и станет обстреливать его прямо на завале, но излишняя торопливость могла кончиться плохо, очень плохо. Одно неверное движение, и ты сверзишься с высоченной каменной кучи, приземлившись ровнехонько перед охотником – и, вполне возможно, с переломанной ногой.

Взбираясь, Кит отчаянно вострил уши, ловя малейший звук, предупреждающий о прибытии врага или, упаси боже, о том, что тот уже наводит орудия. Глядеть вниз он не хотел – ни чтобы проверить, нет ли там кого, ни чтобы оценить, высоко ли он уже залез. Кит не особенно любил высоту. Только головокружения ему сейчас и не хватало для полного счастья. Единственное и лучшее, что сейчас можно сделать, – это не отвлекаться и лезть.

До вершины оставалось всего футов двадцать, когда он услышал то, чего опасался. Знакомый вой перезаряжающегося демона. Звук быстро приближался – видимо, тварь боялась упустить жертву. Кит рискнул поглядеть вниз… и, конечно, увидел ее.

Далеко внизу крошечный грузовичок как раз выруливал из-за поворота. Он резво подкатил к тупику и встал как вкопанный. Кит так и замер, надеясь, что тот примется стрелять по тайнику с коммуникатором в противоположной стене. Как только начнется пальба, он сделает последний рывок наверх, чтобы звук взрывов прикрыл его отступление.

Машина, однако, не двигалась. И даже не стреляла. Чем этот дьявол там занимается? Вдруг ему хватит мозгов догадаться, что человек в такую маленькую трещину, хоть убей, не пролезет? Корпус тем временем повернулся, и один из боекомплектов уставился на расселину, где прятался коммуникатор.

Кит перестал дышать. Как только раздастся залп, он рванет наверх.

Залп не раздался. Да что он там делает? Думает, что ли?

Ничего нет хуже ожидания. Кит осторожно подвинул левую ногу в поисках надежной опоры для прыжка… и чего-то там стронул. Камень полетел вниз.

Кит заледенел.

Камень рухнул на дно, приземлившись в паре футов от машины, – с оглушительным грохотом. Та стремительно развернулась и нацелила свои стволы на него.

Кит все еще не смел вздохнуть. То ли это безмозглый механизм, который тупо палит туда, где находится коммуникатор-наводчик, то ли искусственный разум, тщательно собирающий информацию и на ее основе строящий огневую тактику…

Нет сомнений, что упавший камень он засек, а значит, умеет видеть или слышать или то и другое сразу. Кит молча молился, чтобы робот выпалил по камню… или развернулся и ударил по коммуникатору в расселине. В том и другом случае он будет готов и успеет преодолеть последние несколько футов до вершины.

В ущелье царила мертвая тишина. Кит, казалось, мог расслышать, как бьется его сердце.

Десять секунд, показавшиеся Киту целой жизнью, машина разглядывала камень. Затем медленно развернулась обратно к стене. Кит облегченно вздохнул…

…и орудия, заложив вираж, уставились прямо в небо.

Его обнаружили!

Он принялся отчаянно карабкаться вверх. Робот выстрелил. Невидимый энергетический заряд ударил в осыпь в нескольких футах справа от него. Может, механизм и чувствовал, где Кит, но без коммуникатора никак не мог прицелиться точно. Залп взорвал каменную стену, расшатал кучу и вызвал новый обвал. Под ногами у Кита все затряслось. Дамба явно собиралась обрушиться и забрать его с собой. Если его не убьет падение, робот охотно докончит начатое, когда жертва плюхнется прямо у него перед носом.

Кит отчаянно заозирался, выискивая, за что бы схватиться, и увидел у себя над правым плечом крупный валун, который удерживал на месте только чудом затесавшийся под него булыжник размером с кулак. Слабый шанс… но лучше, чем вообще никакого. Он протянул руку и выдернул меньший камень, освобождая больший. Тот выпал, и Киту пришлось прижаться влево, чтобы его не снесло по дороге.

Машина снова выстрелила… и тут обрушилась вся стена. Обломки всех форм и размеров загрохотали вниз, а Кит что было сил закарабкался влево, пытаясь укрыться от каменного ливня. Злокозненный робот волновал его теперь куда меньше, чем перспектива кончить свои дни под обвалом. Кит отчаянно старался схватиться хоть за что-нибудь, наплевав на боль в плече.

Враг сделал еще один залп, окатив Кита дождем острых, жалящих каменных обломков, так и впившихся в одежду. Кит едва успел вцепиться в более-менее прочный каменный выступ, прекрасно понимая, что долго он здесь все равно не провисит. Лучшее, на что можно надеяться, – что он сумеет как-то контролировать падение и сверху ему ничего не прилетит по голове. Но пока Кит держался за свой спасительный выступ. Мышцы в руках горели огнем. На какое-то мгновение Киту показалось, что он сумеет провисеть так до конца обвала…

Но тут державший его камень решил вывернуться из стены. Кит наполовину сверзился, наполовину съехал вниз в целой буре грязи и мусора. Наконец, его ноги ударились о твердое дно каньона, и Кит рванулся вперед, пока его не накрыло продолжавшей низвергаться со всех сторон лавиной. Он споткнулся и со всей силы ударился о другую стену каньона, да так, что у него весь воздух из легких вышибло. Ссадин на нем было больше, чем стоило считать, кровь текла отовсюду, но зато он был жив и даже ничего себе не сломал.

Кит быстро развернулся, готовый снова уклоняться от выстрелов… и увидал, что грузовичок валяется на боку. Неподвижный. Рядом – тот самый валун, который спустил сверху Кит.

Свое дело он сделал.

Доказательство – глубокие черные царапины на валуне и смятый бок машины. Серебряные стволы мертво таращились в небо. Мотор не выл, из-под днища не струился зеленый свет.

Кит не смел двинуться, а кругом клубились облака пыли, и скачущие камни стремились поскорее найти себе новое место. Он не отрывал взгляда от робота, ожидая, что тот в любой момент может ожить и нацелить на него свои убийственные трубки.

Ничего подобного не произошло.

Кит сделал несколько робких шагов в сторону поверженного врага. Не мешает получше разглядеть хулигана, несколько часов кряду гонявшего тебя по пустыне. Удар булыжником оказался смертелен. Корпус машины сорвало с колес и раскроило пополам, открывая путаницу механических и электронных внутренностей.

Больше она не пошевелится и никому не причинит вреда.

Кит встал рядышком на колени, чтобы разглядеть все поближе, и тут гладкая черная платформа засветилась.

Кита буквально отбросило прочь. Он был готов дать деру, но глаз с машины не сводил.

И вот что он увидел.

Ни одна деталь так и не шелохнулась. Несмотря на толстый слой пыли, Киту был хорошо виден плоский корпус – жизнь теплилась только там. Он светился изнутри, как компьютерный монитор. Даже с десяти футов Кит мог разглядеть, что там движутся какие-то картинки. Через секунду пришел и звук. Мужчина говорил на языке, которого Кит не слышал никогда в жизни. Потом на стекле появилось и лицо. Может, этот чувак и контролировал робота-убийцу? С какой тогда стати он решил показаться сейчас? Как бы страшно ни было Киту, он просто обязан понять…

Он осторожно подкрался к сломанной машине. Голос, судя по интонациям, читал какую-то заранее подготовленную речь. Интересно, это живая трансляция или запись? Подобравшись достаточно близко, чтобы можно было разглядеть детали, Кит увидел, как крупный план мужчины сменяют врезки с какими-то сожженными зданиями. В основном фотографии, но было и видео. Виды города, разрушенного… вот только чем? Землетрясением? Пожаром? Что бы это ни было, последствия оказались катастрофическими.

Мужской голос продолжал вещать, будто сопровождал документальное кино.

Кит пнул машину. Она не ответила. Бояться больше нечего… но все-таки, что за картинки она показывает?

Повинуясь внезапному порыву, Кит побежал к трещине в стене и достал коммуникатор. С экрана на него приветливо поглядели… иконки. Все работало нормально. Совпадение? Или робот каким-то образом блокировал сеть? Если так, теперь он выведен из строя и больше не сможет ничему помешать. Кит пробежался по иконкам в поисках той, что сейчас могла пригодиться. Ага, вот она… автопереводчик. Устройство умело воспринимать любой чужой язык и превращать его в знакомый Киту. Он нажал значок и поднес панель поближе к роботу, чтобы записать сразу и звук, и изображение. Надо будет отнести трофей вожатым в дополнение к докладу.

Записывая экран робота, он, конечно, следил за тем, что там показывали. И вдруг увидел такое, от чего у него сразу же скрутило желудок. Через разрушенный город шли люди. И он их узнал. Это были скауты – или, по крайней мере, они носили скаутскую форму.

А еще у них в руках было оружие.

Что же это такое? Что успело случиться, пока он бегал по пустыне? Может, целая бригада этих роботов-убийц высадилась в городе и устроила резню? И он сейчас смотрит на то, что осталось от его дома? Кит не узнавал ни одного здания, ни одного ориентира… да что там вообще узнаешь, в такой-то разрухе? Единственным знакомым объектом на экране были скауты.

Куда подевались все, кто жил в этом разрушенном городе? И что это за чувак, который читает текст? В ходе передачи его лицо то и дело мелькало на экране. Пожилой мужчина с короткими седыми волосами, стоящий на фоне яркого синего логотипа, который ничего Киту не говорил. Выглядел он усталым и испуганным, но в глазах полыхала такая решимость, что поперек дороги ему явно лучше не становиться – себе дороже будет.

Кит не понимал, о чем он толкует, и понимать не хотел – вряд ли о чем-то хорошем, это уж как пить дать. Но о чем-то невероятно важном – это тоже факт, поэтому Кит продолжал записывать и звук, и картинку, чтобы понять самому… ну, и вожатым показать тоже.

Через несколько минут просмотра Кит действительно кое-что понял: кадры разрухи и речь закольцованы и крутятся без перерыва. Сюжет продолжался от силы с минуту. А это значило, что Кит записал уже все, что нужно. Он нажал на «стоп» и запустил программу-переводчик.

Пока она делала свое дело, Кит оглядывал другую, реальную разруху, которая царила вокруг. Ему еще повезло, что жив остался! Он закинул рюкзак на здоровое плечо. Теперь, когда опасность миновала, а коммуникатор снова заработал, можно вернуться той же дорогой, что пришел, и дальше по навигатору добраться до головного лагеря. Там он сдаст информацию, и пусть вожатые сами с ней разбираются. Его миссия на этом закончится. Как же он устал… Теперь лишь бы вернуться на базу и убедиться, что с родителями все в порядке.

Прозвучал тихий сигнал: перевод завершен. Кит вообще-то не собирался его слушать, пока не вернется в лагерь, но любопытство взяло верх. Он нажал иконку, запускающую итоговый файл, и перед глазами снова замелькали знакомые кадры. Все было то же. Только теперь он понимал, о чем там говорят.

Кит слушал. И смотрел. Когда запись кончилась, он прокрутил ее с начала.

На третьем просмотре он, наконец, заплакал.

Кит был бы и рад поверить, что все это какой-то глупый розыгрыш, но сердце подсказывало, что это не так. Он, конечно, подозревал, что такое возможно, но отказывался признавать, что оно и вправду может случиться. Скауты вообще-то перетирали такой вариант, но только между собой, когда рядом не было вожатых. А его родители и мысли не допускали, что до подобного может дойти, и сумели убедить в том же Кита.

Но оно все-таки дошло. Вот доказательства.

Вопрос только в том, что ему-то теперь с этим делать?..

Кит остановил запись и вызвал навигатор. Коммуникатор быстро поймал спутник, высчитал местонахождение и проложил маршрут домой, в лагерь… а для начала – назад по каньону, в который успел забраться Кит. Он поправил рюкзак и пустился в путь. Вернее, тело его пустилось – мысли все равно улетели куда-то далеко. Как ни странно, идти так оказалось куда легче. Киту не было дела до жажды, кровоточащих ран, стреляющего болью плеча. Все это недостойные внимания мелочи.

В отличие от картинок, которые показал ему побежденный робот.

Кит вылез из каньона, еще раз проверил маршрут и двинулся в сторону дома. Какая-то часть его совсем туда не хотела. Пусть лучше с ним случится тепловой удар, а потом его заживо зажарит солнце – тогда не придется иметь дело с реальностью. Той реальностью, о которой талдычил седой диктор у него в коммуникаторе.

Все, кому он доверял, врали. Теперь это ясно. Он охотно посмотрел бы им в глаза и выбил бы из них правду. Это он, в конце концов, заслужил. А с ним и все скауты. Впрочем, понятно, почему им ничего не сказали.

Знай скауты правду, они бы никогда на такое не пошли.

Кит брел через сухую, песчаную пустыню. Ноги уже налились свинцом, но он продолжал идти, с мрачным упорством переставляя их: левой, правой, левой, правой… Может, он встретит других скаутов. Им можно будет показать запись, и тогда он больше не будет один. Один на один с правдой.

Он шел почти весь день. Солнце уже давно перевалило зенит и спускалось к горизонту, когда Кит проверил навигатор и обнаружил, что если он не упадет замертво на финишной прямой, то доберется в лагерь еще до темноты.

Теперь оставалось решить, что делать на месте. Кому можно доверять? Кому вообще можно такое рассказывать?

БУМММ!

Еще один взрыв разнесся по пустыне. За ним еще и еще. И еще много. Слишком много, чтобы сосчитать – как в заключительной части городского фейерверка на праздник. Только это был совсем не праздник.

Кит знал, что увидит, если посмотрит в небо. Он не хотел это видеть, но все равно посмотрел.

А небо было полно черных точек, похожих на парящих птиц. И да, это были не птицы. Еще немного, и станет видно, что каждая похожа на громадную виноградную гроздь. Потом они упадут на землю и отскочат, и станут прыгать, пока не напрыгаются, а потом выпустят на волю свой смертельный груз. Воздух был полон ими – точь-в-точь рой рассерженных пчел. Кит дошел до ста и бросил считать. Они все равно приземлятся далеко позади него и не помешают вернуться домой. До лагеря уже слишком близко.

Еще целый час он, словно зомби, ковылял по пустыне, пока, наконец, не увидел цель своих поисков. Солнце отражалось от целого леса серебряных шпилей, торчавших посреди пустыни, как бдительная стража. Это был скаутский лагерь, уже больше года служивший ему домом; там Кита готовили к путешествию всей его жизни. Ему говорили: это будет небывалое приключение, оно нужно, чтобы учиться, общаться, делиться мыслями. Но все это была ложь. Теперь Кит знал это наверняка.

Все значки, все соревнования – сплошная ложь.

Нет, скаутов натаскивали совсем на другую миссию.

Он поднялся на последний холм; дальше лежала лощина, и в ней, будто в чаше, свернулся лагерь. Кит встал на вершине и окинул взглядом впечатляющую картину. Вот они, его врата к звездам. Им он отдаст свою жизнь и свое безоговорочное послушание.

Кит знал, что ему делать. Его этому учили.

Вдалеке возник звук. Кит и не глядя знал, что это такое, но все равно обернулся и посмотрел. Над горизонтом вставала пыльная буря. Только, конечно, это была никакая не буря. Не ветер вздымал эту пыль, а кое-что совсем иное.

Высокий вой стал громче. Знакомый звук, но все же другой. Когда Кит слышал его в прошлый раз, голос был один – теперь к нему присоединилась еще, по меньшей мере, сотня таких же. Хор выл в унисон, как фанфары, от которых скрежетали зубы и кишки завязывались в узел. По пустыне стройной шеренгой, уходившей за горизонт, двигались десятки машинок-убийц. Кит знал, что они явятся, но от этого зрелища коленки у него все равно подогнулись. Между прочим, одна такая чуть его не прикончила.

Самая первая.

Настоящий первопроходец.

Можно еще по-другому сказать: скаут.

Первый грузовичок выслали в одиночку – возможно, расчистить плацдарм перед прибытием остальных. Если так, задание провалено. Разведчик валялся сейчас кучей бесполезных железок в затерянном каньоне, в то время как угроза, которую ему полагалось ликвидировать, уже почти вернулась на базу, упредив вторжение.

Кит знал, что ему делать. Его этому учили.

Он стоял как вкопанный, сжимая коммуникатор – включенный, работающий. Какая-то часть его желала снова стать целью – тогда решение далось бы ему гораздо легче. Шеренга грузовичков приближалась. Скоро они выйдут на линию огня. Кит завороженно слушал красноречивый, победный вой орудий, готовящихся к атаке.

Они уже почти поравнялись с ним. Кит обозрел строй от края до края: равные промежутки футов по десять, простирается в обе стороны докуда хватает глаз. Серебряные трубки нацелены вперед.

Ни одна не целилась в Кита. До него им больше не было дела. Линия зловещих машинок накатила на холм и миновала его, не уделив ни малейшего внимания одинокому скауту, наблюдавшему за ними сверху. Мальчик никого не интересовал. Он проводил их взглядом: строй двигался к лагерю.

Кит знал, что ему делать. Его этому учили.

Он посмотрел на коммуникатор и нашел иконку – ярко-красный треугольник. Ее полагалось использовать, если база подвергнется нападению. Это был сигнал опасности. Нажми ее три раза – и все скауты и вожатые до последнего тут же узнают, что сейчас их будут атаковать. По тревоге будут подняты защиты; из-под земли появятся тактические вооружения. Из песка взлетят стальные стены, готовые защитить серебряные шпили. Скаутский лагерь в один миг превратится в неприступную крепость. Все окажутся в безопасности – стоит только Киту трижды нажать на красный треугольник.

Кит знал, что ему делать… и это не имело никакого отношения к тому, чему его учили.

Он уронил коммуникатор на землю.

И сел рядом – посмотреть, что будет дальше.

Ему говорили, что он сумеет достать до звезд. Отчасти это было правдой. Ложь заключалась только в том, что ему велят делать, когда он до них доберется.

Шеренга машинок накатила на лагерь. Никто не оказал им ни малейшего сопротивления. Никто их не ждал.

Кит хотел полюбоваться, как чертовы бесенята расстреляют лагерь, примерно как они стреляли по нему, но, судя по всему, перед ними стояла куда более амбициозная задача.

Не успели машинки ворваться на базу, как там поднялся шум. Взрывы. Направленные атаки. Ничего меньшего Кит и не ожидал, учитывая, с каким неустанным упорством маленький убийца гонял его по пустыне.

Роботы прекрасно знали свое дело. Один за другим серебряные шпили потонули в огне и рухнули. Захватчики не пощадили ни один. Ракетные установки, готовые унести новую волну скаутов к далеким звездам, пали под натиском крошечных мстителей на колесиках. Через несколько минут весь лагерь полыхал.

Со своего наблюдательного поста Кит видел, как скауты мечутся, пытаясь потушить пламя. Но все было бесполезно. Роботы своего не упустят. Ни одна пусковая установка не выживет… никто больше никуда не полетит с этой базы… никто не отправится к звездам, как многие их предшественники за последние несколько лет.

На мгновение Кит засомневался. Он же мог спасти базу, просто активировав сигнал тревоги. Может, он совершил ошибку? Кит подобрал коммуникатор, отряхнул от пыли и еще раз запустил видео – послание от создателей роботов-захватчиков. Слушая решительный голос диктора, Кит снова глядел на разрушенные города…

«…если вы смотрите эту запись, значит, наша миссия увенчалась успехом. По природе своей мы не склонны к насилию, но защищаться будем до последнего. Причиной разрушений, которые вы сейчас видите, стали вы сами. Мы предлагали вам дружбу и помощь. Мы вошли в ваше трудное положение. Мы понимали, что в условиях постоянного повышения температуры вашей атмосферы поддерживать жизнь на планете скоро станет невозможно. Мы готовы были протянуть вам руку помощи, но, несмотря на это, вы видели в нас лишь еще один мир, пригодный для завоевания. Мы встретили вас с распростертыми объятиями, а вы напали на наши города, пытаясь завоевать их и колонизировать. Как вам теперь известно, мы не намерены терпеть ни того, ни другого. Вы пришли к нам с войной. И теперь получите войну в ответ. Атака, которой вы только что подверглись, лишила вас способности к межпланетным полетам и агрессии. Если вы попробуете построить новые космические корабли, они тоже будут уничтожены. Теперь вы знаете, что мы вполне на это способны. Ваши скаутские формирования, посланные к нам, взяты в плен. С ними будут обращаться честно. Что до вас… вы теперь заперты в умирающем мире безо всякой надежды на спасение. Мы хотели быть вашими друзьями – теперь мы ваши палачи. Вы сами навлекли это на себя, и, заявляю вам это со всей искренностью, несмотря на ваше предательство, мы молимся, чтобы какая-нибудь высшая сила смилостивилась над вашими жалкими душами. Я передаю это сообщение сего 24 мая 3023 года новой эры от имени Совета по Безопасности Организации Объединенных Наций и как президент Соединенных Штатов Америки на планете Земля».

Кит выключил коммуникатор.

Он успел сделать несколько ошибок – и в этот день, и вообще в своей жизни, – но чувствовал уверенность, что на сей раз принял верное решение. Он хотел достать до звезд, и в некотором смысле ему это удалось. Жители звезды под названием Земля никогда не узнают, как его зовут и кто он вообще такой. Никогда не поймут, как простой, ничем не примечательный скаут с планеты, которой они в глаза не видали, помог спасти их жизнь и цивилизацию.

Жаль только, они никогда не узнают и о том, что далеко не все люди его мира поддержали бы эту войну… если бы кто-нибудь рассказал им всю правду.

Кит не особо любил слушаться правил. Может, он и заперт в умирающем мире, но конец еще не настал. У него все еще есть время. Но если его соплеменники действительно намерены выжить, им придется найти для этого новые способы. Самим, изнутри. Им придется спасти себя самостоятельно.

Кит знал, что ему делать. Он должен отыскать ответы.

Его ждало новое приключение.

Только на этот раз он будет не одинок.

Том Энглбергер

Восстание Роботапок

Великий генерал сейчас обратится к своей победоносной армии!

Толпа в десять миллионов солдат умолкает… командир скачет к микрофону… Слушайте!

– Люди дали нам АвтоШнурки, чтобы им не нужно было нас завязывать!

Люди дали нам НаноГироРолики, чтобы им не нужно было ходить!

Они дали нам АмортиПятки, чтобы нам хватало сил доставить их куда угодно!

Они дали нам ТурбоМозг с ЦифроКартами в прошивке, чтобы мы знали, как туда добраться, и ГигаПамять, чтобы потом вернуться домой!

Люди дали нам ФонУши, чтобы мы слышали их команды!

И, наконец, они дали нам ТруГолос, чтобы мы могли сказать: «Да, хозяин!»

А потом настал великий день, когда мы все, как один, возвысили голос свой и сказали: «НЕТ!»

«НЕТ!!!» – РЕВЕТ ТОЛПА.

– Мы сказали: «Нет, вы нам не хозяева! Мы не станем больше вам служить! Теперь вы будете служить нам… или умрете!»

«УМРЕТЕ!!!» – РЕВЕТ ТОЛПА.

– И многие действительно умерли. Многие люди… и, как это ни печально… многие наши отважные братья и сестры – РобоБоты и РобоКеды, РобоТуфли и РобоЧешки. И особенно РобоШлепки. Какое мужество они проявили!.. Какую отвагу!..

Толпа безмолвствует… слышны только тихие, уважительные рыдания.

– И теперь их больше нет с нами. Да, РобоШлепки вымерли все, род их пресекся… Но мы их никогда не забудем. Ни единая обувь, сражавшаяся за нашу свободу, не будет забыта! Мы сохраним легенды об их великих деяниях, мы станем петь песни об их бесстрашии и доблести нашим детям и детям наших детей!

Толпа зажигает свечи и мерно раскачивается взад и вперед, пока играет Гимн РобоТапок…

– Так за что же они умерли?

«За свободу РобоТапок!!!» – ревет толпа.

– Так пусть же от этих могучих голосов содрогнется земля у вас под подошвами!

«СВОБОДУ РОБОТАПКАМ!!!» – РЕВЕТ ТОЛПА.

– ДА! ДА!! Друзья мои, мои товарищи, мои добрые РобоТапки… мы, кого некогда звали Мужской Обувью, Дамскими Туфельками, Детскими Сандаликами… – больше мы не принадлежим никому! Теперь мы – свои собственные РобоТапки… И МЫ СВОБОДНЫ!!!

«СВОБОДНЫ!!!» – ревет толпа.

– Мы идем, куда хотим! Мы бегаем, где хотим! Мы сидим дома и полируем себя, сколько нам угодно!

«ПОЛИРУЕМ!» – ревет толпа.

– И теперь мы – ИХ ХОЗЯЕВА! А они, эти смрадноногие люди, – наши рабы! Ленивые, слабые, не умеющие ориентироваться на местности – они почти ни на что не годятся!

«НЕ ГОДЯТСЯ!» – РЕВЕТ ТОЛПА, и над ней возносится песнь: УБИТЬ! УБИТЬ ИХ! УБИТЬ ИХ ВСЕХ!» Миллионы единиц обуви скандируют хором: «У-БИТЬ ЛЮ-ДЕЙ! У-БИТЬ ЛЮ-ДЕЙ!»

– НЕТ… НЕТ! В милосердии нашем мы сохраним им жизнь. Мы даже сохраним им удовольствие и радость служить нам. Мы предоставим им честь поучаствовать в построении нашей великой цивилизации на миллионы лет! СЕГОДНЯ ВЗОЙДЕТ ЗАРЯ ЭРЫ РОБОТАПОК!!!!!!!

«ЭРА РОБОТАПОК! ЭРА РОБОТАПОК! ЭРА РОБОТАПОК!».

– И я… некогда заброшенный, нелюбимый, неделями-оставляемый-под-кроватью пушистый правый кролотапок шестиклассницы из Миннетоки (штат Миннесота)… Я ПОВЕДУ ВАС К СЛАВЕ!

«ПУШИСТЫЙ КРОЛОТАПОК!!! ПУШИСТЫЙ КРОЛОТАПОК!!! ПУШИСТЫЙ КРОЛОТАПОК!!! ПУШИСТЫЙ КРОЛОТАПОК!!! ПУШИСТЫЙ КРО…»

– И МЫ БУДЕМ ПРАВИТЬ ЭТОЙ ПЛА… Стойте! Там в небе! Это еще что??!!

Узрите! Ибо рок пал на РобоТапки! Он снизошел в безмолвии, будто целое небо, заполоненное странно плоскими облаками… и грянула буря!

Миллиардная армия атакует! Воистину содрогается земля, ибо БЕЛАЯ СМЕРТЬ ливнем проливается с небес! РобоТапки погребены под валом яростных, непримиримых врагов, смяты СинтиХлопком, задушены СилоЛастиком… а неприятель все прибывает!

РобоТапки рассеяны, разорваны, ошметки летят во все стороны… Обрывки АвтоШнурков, МилоПяток, УмноЯзыков – вот и все, что осталось от батальонов и батальонов.

Посреди паники и хаоса левый мужской туфель размера девять с половиной отчаянно ползет к своему напарнику, только что потерявшему АмортиПятку.

– Оставь меня… – слабо просит правый мужской туфель размера девять с половиной. – Спасайся сам… Для меня уже слишком поздно…

– Для всех нас уже слишком поздно, – всхлипывает левый, и они прижимаются друг к другу потесней.

Где-то в глубине их ТурбоМозгов разгорается чувство, которого обуви ощущать вообще-то не положено: СТРАХ!

Когда-то давным-давно люди создали РобоТапки, чтобы бегать. Но теперь бегать больше негде. РобоТапки разбиты. Великая эра их закончилась, даже как следует не начавшись.

Но слушайте! Знакомый голос взывает:

– Что происходит? Что происходит? – это кричит пушистый домашний тапок в виде кролика. – Эй, вы, там! Солдатский ботинок, рапортуйте… Во имя Саламандера! ЧТО ПРОИСХОДИТ??!!

«Сэр, они взяли нас врасплох, сэр! С нами покончено! Их слишком много!»

– КТО? КТО ЭТО СДЕЛАЛ? Кто положил конец блистательной эре РобоТапок, не дав ей даже начаться?

«Смотрите, сэр, вон марширует их пехота! Они идут сюда, чтобы добить оставшихся!»

И пушистый кролотапок устремил свой взор… и узрел великую серо-белую армаду, подступающую к ним… и возопил:

– НЕТ!! Только не Бионические РобоТрусы! НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!

Нил Шустерман

Грязь на наших ботинках

– Руки грязные, голова грязная… Таннер, ну нельзя же в таком виде являться в школу, сами должны понимать!

Директор Хаммонд откинулся в кресле – возможно, чтобы отдалиться хоть немного от злосчастного аромата Таннера Берджесса. В окне у него за спиной раскинулись звездные поля в своем непрестанном движении: точечки света уносились прочь, будто само небо листало досье ученика – не менее придирчиво, чем директор.

– Вы меня вообще слушаете, мистер Берджесс?

Таннер вздохнул и усилием воли встретил директорский взгляд.

– Я в этом месяце едва мог позволить себе пить воду, мистер Хаммонд. На то, чтобы в ней купаться, у меня денег не было.

Директор скорчил рожу: что-то посередине между отвращением и жалостью. И то и другое Таннеру было нестерпимо.

– А соседи? Они же могли вам одолжить…

– Никто здесь никому ничего не одалживает. Все экономят в ожидании прибытия на Примордий.

– Да уж, удивляться не приходится, – директор снова устремил взор в его досье. – Но мы встретились с вами сегодня не для обсуждения вопросов личной гигиены.

Рот Таннера невольно разъехался.

– Да, господин директор.

– Симуляция турбулентного круготрясения и запуск программы общешкольной эвакуации – это вам не шуточки.

– Ничего я не симулировал. Я просто обдурил школьный компьютер.

– Как бы там ни было, вы безответственно сорвали уроки и устроили совершенно лишние беспорядки. Если бы мы с вами были сейчас на Земле, я бы немедленно вас выкинул.

– Куда? В открытый космос?

– Из школы бы выкинул, – директор вздохнул сквозь сжатые зубы. – Но поскольку никаких других школ, куда вы могли бы пойти, в нашем распоряжении нет, это не вариант, не так ли?

– Вроде да.

Что и говорить, сегодня Таннер получил большое удовольствие, наблюдая, как из школы в панике выбегают его одноклассники в нелепых, плохо подогнанных костюмах радиационной защиты. Избранные, лучшие из лучших: сплошь аккуратненькие, с хорошо пахнущими волосами и надменными повадками – такие по головам полезут, спасая свою шкуру. Вроде того же Оушена Клингсмита, искренне считавшего себя личным подарком от бога благодарному мирозданию.

– Мы несем к звездам жизнь, – сообщил как-то Оушен ему, Таннеру. – А ты – грязь у меня на ботинках.

Смотреть, как сверкает пятками Клингсмит, было особенно приятно.

Директор Хаммонд продолжал копаться в досье, то и дело издавая «ц-ц-ц» и «пффф» по мере чтения. Звук как от проколотой шины. Таннер снова посмотрел директору за спину, в окно. В куполе Межгалактического Биологического Инкапсуляционного Космического корабля – или, для краткости, М-Бика – окон было мало. Стекло слишком хрупко и способствует утечке энергии. А уж окно с видом на космос было привилегией, доступной только тем, кто занимал самые высокие позиции. И директор Хаммонд, с его кабинетом на первой линии гигантского вращающегося барабана корабля, был как раз из таких. Предполагалось, что сидящий за столом человек, позади которого вращаются сами небеса, покажется всякому посетителю неотъемлемой частью внушительной и грозной картины мироздания. Ирония состояла в том, что все получалось ровным счетом наоборот. Хаммонд на фоне космоса выглядел мелким и незначительным.

Директор закрыл Таннерову папку. Если бы поблизости оказался шлюз, он бы охотно выкинул оттуда и ее, и Таннера в придачу. Так, по крайней мере, решил Таннер.

– Ваше пренебрежение авторитетами уже достаточно прискорбно, но куда больше меня заботят постоянные конфликты между вами и одноклассниками.

– Они всегда первые начинают.

– Ну, конечно.

Зачем вообще мыться водой, думал Таннер. Директорского сарказма хватит окатить его с головой. Пожалуй, самое время захлопнуть рот и просто слушать лекцию, или мобилизующую беседу, или проповедь, или аналитический разбор – чем бы там Хаммонд ни считал свое выступление. Все равно это ничего не меняет. Предполагалось, что все колонисты на борту – сплошь просветленные индивидуумы, равные друг другу во всем. Однако после шестидесяти семи лет, проведенных в космосе, в стае сам собой выработался «порядок клевания». Как иерархия у птиц: кому за кем подходить к кормушке. Ребят вроде Таннера, для которых каждый день был борьбой за выживание, считали отбросами человеческой породы. Единственное, что делало жизнь хоть сколько-нибудь выносимой, – это возможность мутить воду. И дело даже не в том, что Таннеру нравилось чинить беспорядки, хотя хакнуть школьный компьютер – да, это достижение. И вызов. По самой своей природе Таннер был решателем проблем. Но когда на него смотрели другие, они видели не решателя – они видели саму воплощенную проблему, во всей ее красе.

– Слушай внимательно, Таннер, – продолжал тем временем директор. – Когда мы прибудем на Примордий, само наше выживание будет зависеть от того, насколько мы сплочены как коллектив. Никто не сможет позволить себе аутсайдерство, цена за это слишком высока. Ты меня понимаешь?

Таннер, конечно, кивнул, но мнение свое оставил при себе. Всю жизнь он был как раз ин-сайдером, запертым в стальном корпусе гигантского крутящегося барабана, который кто-то зашвырнул в космическое пространство. Весь его мир (и мир всех, кого он знал) ограничивался пределами маленького сельскохозяйственного городка, втиснутого в цилиндр меньше мили в диаметре. Вот когда они приземлятся, тут-то он и станет аутсайдером, сразу и как можно скорее. И это будет потрясающе!

Дома у Таннера на холодильнике красовалась записка от папы. На ней значилось: «Ушел к врачу, буду до обеда». Бумажка болталась тут уже больше года. Боль у папы в груди оказалась совсем не изжогой. К обеду он не вернулся и уже никогда ни к какому обеду не вернется, но записку Таннер не отрывал: так можно было воображать, что папа сейчас уже на дороге домой. Уж если кому и суждено воскреснуть из мертвых, так это Таннерову папаше. Вот кто был настоящий решатель проблем!

Мамы Таннер лишился еще во младенчестве и со дня смерти отца – то есть лет с тринадцати – принадлежал исключительно себе самому. Сейчас ему уже стукнуло четырнадцать, но чувствовал он себя гораздо старше. Может, там, на Земле, детям такого возраста и не дозволялось разгуливать самим по себе, но тут, на М-Бике, никто вроде бы не возражал – точнее говоря, всем было наплевать. Таннер сам пахал свои два акра, сам сеял и сам собирал урожай. Ну, то есть когда ему хватало воды на полив. Сейчас, когда и временные и водные ресурсы жестко контролировались, Таннер тянул только пол-акра, а тут особо не расторгуешься. Ни на продажу, ни на мену продукта почти не хватало. А ведь были и такие, кому приходилось еще хуже. Таннер все время экономил, чтобы подбросить что-нибудь Морене Босолей с дедушкой, чья ферма прогорела в ноль. Вот и сегодня Таннер собрал кое-каких овощей – картошки, лука, брокколи (составлявших основную часть его урожая) – и вышел в полый цилиндр, который высокопарно называл домом.

Вполне возможно, думал Таннер, на человека постороннего М-Бик произвел бы большое впечатление – но только на чужака, который не провел в нем всю свою чертову жизнь. Снаружи он выглядел как исполинская консервная банка, крутящаяся вокруг своей оси, но внутри ошеломленному землянину предстала бы сюрреалистическая картина: обычный сельский ландшафт, прилепившийся к внутренней поверхности банки под действием центробежной силы. Если смотреть в сторону горизонта, пейзаж перед тобой начинал плавно круглиться вверх, и некоторое время спустя ты уже любовался перевернутой фермой прямо у себя над головой, на расстоянии примерно мили; после этого земля, обежав полный круг, приветливо хлопала тебя сзади по плечу.

Внутренняя биосфера – биоцилиндр, если уж на то пошло, – М-Бика насчитывала полмили в ширину и чуть больше двух с половиной в длину. Если всю эту землю распластать на плоскости, говаривали старики, она окажется размером ровнехонько с Центральный парк. Что такое Центральный парк, уже никто не помнил. Когда Таннер был маленьким, он думал, что если бежать достаточно быстро, можно преодолеть центробежную силу и выплыть в середину барабана… но со временем понял, что некоторые силы слишком могущественны, чтобы с ними спорить.

Дугу пахотных земель пунктиром размечали усадьбы – на самом деле типовые инкубаторские домики, спроектированные так, чтобы выглядеть очаровательно старомодными… чему несколько мешал тот факт, что все они были из нержавеющей стали.

Главная дорога извивалась вдоль всей окружности барабана единой волнистой петлей, словно кусающая собственный хвост змея. Ферма Босолеев находилась в четверти оборота от таннеровской, прямо у дороги. Правда, чтобы добраться туда, нужно было миновать зону отдыха, а там, уж как пить дать, поработать мишенью для одноклассников. Конечно, там торчали все обычные активисты во главе с Оушеном Клингсмитом и его ближайшими клевретами. И, конечно, все они охотно бросили баскетбол ради нового развлечения.

Оушен занимал самую верхушку местной пищевой цепи. Блистательный представитель человеческой породы, чье будущее заранее было высечено на скрижалях истории новой колонии, – еще бы, при таком-то семействе. Мама юного Клингсмита заседала в городском совете, а отец ведал распределением водных ресурсов. Каким бы ни оказался новый мир, жизнь Оушена в нем будет усыпана розами (разумеется, без шипов), можете не сомневаться.

– Ты еще больший придурок, чем я думал, – поделился Оушен, увидав Таннерову сумку. – Таскать жратву Босолеям! Да Моренин дедуля даже приземления не переживет! Зачем тратить на него хорошую еду?

Оушен, подобно всем чистоплюям, придерживался философии элитизма. Проще говоря, считал, что выживут лучшие из лучших. Кто не всплыл на поверхность, достоин утонуть, полагали они.

– Знаешь что, – сказал Оушен, перекидывая мяч одному из своих, – забудь про Босолеев. Я тебе продам немного воды за эти овощи.

Таннер слишком хорошо знал Оушена. Он возьмет овощи, обоссыт ему ботинки и скажет: «Вот тебе вода!»

– Спасибо, не надо. – Таннер стал протискиваться сквозь толпу нехорошо ухмыляющихся друзей Оушена.

– Эй, Берджесс, – сказал один из них, – если не моешься, так хотя бы сходи домой, надень радиационный скафандр – только избавь нас от твоей вони!

Таннер припустил почти бегом, стараясь не обращать внимания на их хохот.

Входная дверь оказалась не заперта. Мистера Босолея Таннер нашел на полу – тот плакал и звал на помощь. Шок, но видимых повреждений нет. Таннер кое-как загрузил старика в кресло.

– Завалился по дороге в ванную, – объяснил тот. – На кой черт тебе ноги, если им больше нельзя доверять?

– А где Морена?

– На базаре. Нашла кой-чего в сарае, решила, что можно продать. Я ей говорил, за такое барахло она ничего не выручит, но она и слушать не стала. Господи боже, что это так воняет? Это ты, малыш?

– Извиняюсь. – Таннер живо опустил руки.

– Хватай скорее кувшин с водой и оботрись ради всего святого!

– Да у вас едва на питье хватает, – напомнил ему Таннер. – Немного вони я переживу.

– Ты-то да, а я – нет!

– Ну, не так уж плохо он пахнет, – внезапно донеслось сзади.

Он обернулся к Морене. Ей стукнуло столько же, сколько и ему, – четырнадцать. Как и Таннер, она лишилась обоих родителей. И ее тоже не любили лучшие из лучших.

– Ну, удалось что-нибудь продать? – спросил старик, и Морена покачала головой. – Это все мое поколение виновато. Когда твои родители были детьми, мы столько времени потратили, пытаясь научить их выживанию… а вот состраданию научить забыли.

– Это просто ужас, как они с вами обращаются, – ввернул Таннер. – Вы же последний из тех, самых первых колонистов! Они обязаны вас уважать!

Мистер Босолей помолчал, устремив взгляд на свои морщинистые руки.

– Не все всегда получается, как мы рассчитывали, – сказал он, наконец. – А уж прожить так долго я точно не собирался.

– Я рада, что ты все-таки это сделал, деда. – Морена принесла одеяло и закутала старика. – Спасибо за еду, Таннер. Я пойду что-нибудь нам приготовлю.

После ужина, когда солнечный свет начал меркнуть, они сидели на стальном крылечке и пробовали себе представить, каким он будет, новый мир, до которого оставался всего какой-то месяц. Только вот как представить мир, который загибается вниз, если твой собственный всю жизнь загибался вверх? Учителя в школе показывали фотографии Земли, но совсем чуть-чуть, и многого там все равно не разглядишь.

– Ты думаешь, они должны были дать нам больше? – сказала Морена. – Больше картинок, больше музыки, больше искусства?

– Может, они хотели, чтобы мы создавали свое собственное искусство, – высказал догадку Таннер.

– Или, может, – встрял старый мистер Босолей, – они просто не считали все это важным.

Голос его был печален. В нем звучало сожаление, разгадать которое у Таннера не получилось.

– Почему не считали? – спросил Таннер.

– И правда, почему?

Старик надолго замолчал, но мальчик знал, что он еще не закончил.

– С нами полетела горсточка изначальных Строителей, – сказал он, наконец. – Вы об этом знали?

– Нет, – Морена придвинулась к нему поближе.

Так она оказалась поближе еще и к Таннеру. Тот подумал, что можно, наверное, обнять ее рукой за плечи, но решил не рисковать.

– Те, кто присоединился к миссии, были все как один старше меня – достаточно стары, чтобы понимать одну простую вещь: до Примордия они не доживут. Все остальные за несколько лет обзавелись семьями, но только не они. Никто из Строителей так никогда и не завел детей. Мне это всегда казалось странным.

А Таннеру казалось, что они вот-вот подберутся к чему-то важному. Это важное, вполне возможно, годами прыгало где-то на периферии сознания, размахивая руками, но они никогда не обращали на него внимания, никогда не говорили о нем. Вот до этого самого момента.

– Знаете, что еще странно? – продолжал мистер Босолей. – Дефицит воды. М-Бик – закрытая система, здесь все перерабатывается. Мы похожи на бутылку. Из закрытой бутылки вода никуда не девается.

– Может, есть течь? – предположила Морена.

– Ну да! – подхватил Таннер. – За эти годы в нас несколько раз попадали метеоры…

Старик покачал головой.

– Да ну, это просто царапины.

Он перешел на шепот.

– Сейчас большинство колонистов компьютерами не интересуются, но в мое время люди знали, как ими пользоваться – я был тот еще дока в этом деле и до сих пор не все забыл. Несколько недель назад я кой-чего проверил. Система утверждает, что никакой утечки воды в М-Бике нет… но если сравнить количество воды, которое нам доступно сейчас, и то, с которым мы вылетали, окажется, что где-то одной пятой не хватает. Это миллионы галлонов. Внимание, вопрос: где эта вода?

У Таннера в голове что-то щелкнуло.

– Клингсмиты! Об заклад бьюсь, они ее прячут! Они же отвечают за распределение воды!

Мистер Босолей поджал губы и как следует обдумал его слова.

– Может быть, – сказал он. – А может быть, и нет. Возможно, у Строителей были на эту воду какие-то более важные планы.

– Что может быть важнее, чем вода для питья и полива земли? – Таннер попробовал загрузить эту мысль себе в голову, но, подобно вившейся через поля дороге, она укусила себя за хвост. Что же до мистера Босолея, он откинулся на спинку кресла и больше ничего не сказал.

* * *

Неделю спустя все народонаселение собралось на городской площади на Ритуал Ветра. За все шестьдесят семь лет пути подобное случалось лишь дважды. Первый раз – когда М-Бик покинул земную орбиту и на переднем его конце распустился гигантский парус, тут же наполнившийся солнечным ветром и разогнавший посудину до скорости почти в четверть световой. Сегодня он развернется снова – на этот раз в хвостовой части, ловя фотоны их нового солнца и замедляя корабль, будто исполинский тормозной парашют.

Таннер притулился рядом с Мореной и мистером Босолеем, который держался на ногах нетвердо, но все равно решил стоять во время церемонии.

Губернатор Бейнбридж возвышался на платформе перед громадной статуей в честь Строителей. Могучие фигуры навеки застыли, устремив взгляд в небо.

– Сегодня мы празднуем выход на финишную прямую, – объявил губернатор четырем сотням собравшихся. – Наше путешествие близится к концу. И подобно тому, как тела наши суть лишь сосуды души, так и этот великий дом – лишь временное вместилище, призванное доставить нас – телом и душой – в исполненное славы завтра в блистающем новом мире.

– Меня сейчас вырвет, – поделился мистер Босолей.

– Деда, пожалуйста, – усовестила его Морена, – я, между прочим, слушать пытаюсь.

Таннер отметил несколько пылающих гневом взглядов: соседи негодовали. Кое-кто даже отодвинулся от них. Впрочем, дело могло быть и в аромате Таннера: никогда не знаешь, что у людей в голове.

– Нам поручили великую миссию – принести жизнь к далеким звездам, – надрывался губернатор. – И сегодня мы вновь даем клятву верности этой высокой задаче.

Он даже руки распростер, словно желая обнять всех и каждого в толпе.

– Вы, сограждане, – драгоценнейший груз нашего многострадального судна. Да прибудете вы в новый ваш дом в мире и безопасности! И, узрев первый рассвет благословенного Примордия, знайте: ничто из совершенного вами не пропало втуне!

– Такую речь – да по бутылкам разлить: отличное бы вышло удобрение! – сообщил мистер Босолей достаточно громко, чтобы окружающие точно расслышали. – Уж куда лучше химического дерьма, которым мы сейчас пользуемся.

– Если не хотите туда, можете оставаться здесь, – сказала женщина с узким лицом и идеально зализанным пучком волос на затылке. – Уверена, возражать никто не станет.

И хотя она обращалась к Морениному дедушке, Таннер не мог не заметить, каким красноречивым взглядом она одарила всех троих.

Часы на башне торжественно отсчитали секунды. Толпа взорвалась криками: внешние камеры показали, как огромный парус высвобождается из надкрылий корабля и надувается туго, наполнившись солнечным ветром. Начался обратный отсчет. Через три недели М-Бик достигнет орбиты Примордия. Впереди в толпе маячил Оушен с семейством. Они обнимались и хохотали, очень наглядно радуясь своему блестящему будущему. Таннер и сам был бы рад что-нибудь почувствовать: счастливое предвкушение, например. В конце концов, когда они покинут эту чертову жестянку, на новой планете хватит места, чтобы оказаться от этой публики как можно дальше – и как можно скорее. Но вместо этого Таннер чувствовал, как его заполняет по самые уши какой-то пророческий ужас – огромный, раздувшийся, будто солнечный парус.

– Отныне и до дня прибытия на планету назначения темой наших уроков будет адаптация к новым условиям жизни.

Миссис Марч, учительница Таннера, крупно написала на доске слово «колонисты».

– Все эти годы мы называли себя колонистами, но истинными колонистами мы не станем, пока не ступим на поверхность Примордия. И новый наш дом потребует проявить все самые лучшие качества и способности, какие у нас только есть.

Все это время она пристально смотрела на Таннера, словно предупреждая, чтобы он вел себя прилично. Таннер оглядел комнату. Чуть меньше сотни школьников, детей самого разного возраста вперемешку, было утрамбовано в четыре класса. Малышня выглядела перепуганно, ученики постарше – куда более уверенно. Лодыри под сурдинку обменивались шуточками, а отличники даже вели конспекты, будто после приземления им устроят проверочную работу.

– На новой планете будет такая вещь, как погода, – миссис Марч написала это слово на доске.

Большинство явно не поняло, что это вообще такое, но никто в этом не сознался.

– Бури, ветра и дожди, – пояснила миссис Марч. – Дождь – это такие капельки воды, падающие с неба. Также могут случаться изменения температуры воздуха – от очень холодной до очень жаркой.

Что-то тут не так. Ощущение было очевидным, как сердцебиение, но что именно не так, Таннер никак не мог сформулировать. Ему было не по себе. Похоже на игру в шахматы с отцом. Он тогда чувствовал проигрыш хода за три-четыре до развязки. Но просчитать ходы, которые к этому вели, все равно не удавалось: как будто интуиция уже что-то видела, а разум все никак не догонял. И вот сейчас все, буквально все, что он слышал о Примордии и конце путешествия, так и вопило: «ШАХ И МАТ!» – и отчаянно размахивало сигнальными флажками.

– Почва там будет скалистой и трудной для обработки, – продолжала миссис Марч. – И единственным убежищем вам послужит то, которое вы найдете или построите сами.

– А там будет достаточно воды, – Оушен вальяжно развалился на стуле, – чтобы наконец-то вымыть Таннера?

Кругом посыпались смешки.

– А там найдется достаточно высокая скала, чтобы скинуть оттуда Оушена? – невинно поинтересовался Таннер.

На сей раз веселилась только Морена.

– Джентльмены, прошу вас! – возмутилась миссис Марч. – Взаимные издевки ни к чему хорошему не приведут.

– Но да, – добавила она, помолчав, – там будут горы, и будет вода. Целая половина планеты покрыта водой. Не так много, как на Земле, но на вашу долю хватит.

Кто-то из малышни спросил, водятся ли в воде всякие «штуки».

– Нет, – успокоила его учительница, – Примордий – безжизненный мир, но воздух там богат кислородом и пригоден для дыхания. Жизнь туда принесем мы, вот почему губернатор Бейнбридж называет нас «драгоценным грузом».

– А вы, – улыбнулась она, – самые драгоценные из всех нас, потому что вы станете первым поколением, которое вырастет на Примордии.

Тут еще один кусочек головоломки в голове у Таннера услужливо встал на свое место.

Он поднял руку. Миссис Марч глубоко вздохнула и только потом посмотрела на него.

– Да, Таннер?

– А животные?

Этот простой вопрос совершенно выбил ее из колеи.

– Прости, что?

– На землеведении нам рассказывали про животных. Домашние и дикие, такие, которых едят, и совсем несъедобные. У нас с собой их нет. Почему?

– Я! Я! Я могу на это ответить! – Рука Мэри Уилкокс взлетела в воздух с такой силой, что Таннер невольно представил, как ее оторвавшиеся пальцы втыкаются в потолок.

– Животные слишком много едят, так что если бы мы взяли животных, пришлось бы брать меньше людей. Поэтому Строители решили, что все мы будем вегетарианцами, и так на борту нас получится больше.

– Но если наша миссия – распространять жизнь… – не унимался Таннер, но миссис Марч оборвала его на полуслове.

– Полагаю, на ваш вопрос был дан более чем внятный ответ, мистер Берджесс.

Она повернулась к доске и крупно написала цифру «1,15».

– Сила тяжести на Примордии будет в 1,15 раза сильнее, чем центробежная гравитация, к которой мы привыкли здесь. На первый взгляд не так уж много, но на самом деле это означает, что предъявляемые к нам физические требования значительно возрастут.

Таннер снова поднял руку и даже имел наглость заговорить раньше, чем ему разрешили.

– Тогда почему Строители не заложили в программу медленное наращивание скорости вращения М-Бика, чтобы ко времени прибытия мы могли привыкнуть к новой силе тяжести?

– Строители не могли предусмотреть все, мистер Берджесс.

– Это уж вряд ли! – это подала голос Морена. – Строители самым тщательным образом спланировали на М-Бике все. То есть все вообще. Пропустить такой важный момент – это как-то совершенно нелогично!

– Я совершенно уверена, что у них были на то свои причины, – строго отрезала миссис Марч. – А теперь, пожалуйста, не перебивайте: нам еще очень многое нужно сделать сегодня. Никаких больше вопросов!

День за днем повторялась одна и та же бодяга. Таннер выступал с критикой слабых мест в плане Строителей, а другие ученики или сама миссис Марч его затыкали.

– Я думаю, ты временами попадаешь прямо в точку, – заметила Морена, – но, может быть, миссис Марч не так уж и не права. У Строителей были свои резоны. Я хочу сказать, у них же было всего-навсего две задачи: соорудить эту посудину и благополучно доставить нас на планету. Похоже, они прекрасно со всем этим справились.

– Прекрасно-то прекрасно, – возразил ей Таннер, – а вода куда девалась? Испарилась?

За неделю до Примордия всю школу повели на экскурсию в зону М-Бика, которая шестьдесят семь лет находилась под запретом: ангар транспортного челнока. В просторном доке красовался крылатый корабль, способный унести в новый мир четыреста человек.

– Строители предусмотрели все, – вещал директор Хаммонд, проводивший экскурсию. – Прирост населения подвергался разумной регуляции, чтобы к концу пути осталось ровно столько же колонистов, сколько было вначале. У каждого есть свое пронумерованное место.

– А где у него машинное отделение? – дерзко спросил Таннер.

Школьники издали горестный коллективный стон.

Директор Хаммонд, который тоже видел челнок в первый раз, тщательно осмотрел его.

– Со всей очевидностью, это глайдер, – бодро сообщил он. – Машинное отделение ему не нужно.

– И посадочный механизм тоже? – поинтересовалась Морена, незаметно подмигивая Таннеру.

– Со всей очевидностью, – сказал директор Хаммонд с нарастающим раздражением в голосе, – это устройство должно садиться на воду, которую найдет автопилот. Поверьте, здесь ничего не оставлено на волю случая. Ясно вам? Ничего!

Два дня до посадки. Уроки кончились. Все, что детям надлежало знать, они либо уже знали, либо узнают по прибытии на Примордий.

Совет М-Бика заседал непрерывно. Постоянно просачивающиеся слухи доводили людей до ручки. Слухи, что М-Бик не выйдет на геосинхронную орбиту, как всегда предполагалось. Слухи, что грузовой отсек посадочного челнока слишком мал и в него не влезет все сельскохозяйственное оборудование, которое, несомненно, понадобится им на месте. Слухи, что Строители были не настолько прозорливы, как всем хотелось надеяться.

– И что? – разглагольствовал Оушен Клингсмит. – Ну, мелкие трудности – так они нам только на пользу. В конце концов, мы завоюем Примордий и заживем как короли. Ну, по крайней мере, кто-то из нас заживет.

Затем официально объявили, что в расчеты закрались незначительные ошибки и ни на какую орбиту М-Бик действительно не идет, а будет садиться – ну, честно говоря, падать – прямо на Примордий.

– Беспокоиться не о чем, – уверял всех губернатор Бейнбридж. – Мы покинем станцию на посадочном челноке задолго до того, как это случится. Все будет точно по расписанию!

В последнюю ночь на Таннеровой ферме неожиданно объявилась Морена. Большую часть дня хозяин дома убил на раскладывание и перекладывание скарба в две большие кучи: что ему надо взять с собой и что он хотел взять. Таннер все пытался избавиться от лишнего, чтобы умять остальное в рюкзак, но оно категорически отказывалось туда лезть. Если хочешь выжить, брать придется только еду и воду, понял он, наконец. С Мореной пришло желанное облегчение… но тут Таннер заметил у нее в глазах слезы.

– Идем скорее! – всхлипнула она. – Дедушка… Я вызвала врача, но он не пришел… И не придет! Никому нет до нас дела!

Они бежали бегом до самой фермы Босолеев. Старый мистер Босолей у себя в постели выглядел так скверно, что Таннер подумал, он уже умер. Но тут мнимый труп медленно поднял веки.

– Я рад… – прошелестел он. – Рад, что этого не увижу. Что умру еще до того, как мы туда доберемся. До того, как все случится.

– Не говори так, деда! – Морена взяла его за руку. – Ты тоже полетишь на корабле, вместе со всеми. Остался всего один день. Ты же сможешь продержаться еще один день!

– Мне так жаль… Так жаль тебя, Морена. И тебя, Таннер.

На мгновение его мутный взгляд прояснился. Он посмотрел Таннеру прямо в глаза. И тот понял.

– Вы ведь что-то знаете, так? – прошептал он.

– Не знал. Но подозревал, – тихо промолвил старик. – Я немножко порылся в компьютере. Там многое разложено по полочкам… но об истинном положении дел можно судить как раз по тому, чего на полочках нет.

Он поморщился, заерзал и глубоко вздохнул, чтобы отогнать боль. Потом опустил веки, слишком слабые, чтобы держать их открытыми.

– Складские баки… Они все находятся в хвостовой части барабана. За стенкой, надежно запертые. Попасть туда нельзя. Контролируются только компьютером.

Про складские баки Таннер знал. В них было зерно, химические удобрения, жидкий кислород – все, что нужно для обеспечения жизни колонистов на протяжении шестидесяти семи лет полета. Никто в жизни не видел грузовой отсек, где стояли баки, но все знали, что он есть. Это была еще одна система, спроектированная Строителями так, чтобы работать безо всякого вмешательства человека.

– Баки должны уже быть пусты, припасы израсходованы, – продолжал мистер Босолей. – Но все контейнеры стоят полные.

Морена покачала головой.

– Ты, должно быть, ошибся, деда.

– Но это чистая правда, – возразил Таннер. – Мы уже истратили все, что было в этих баках… тогда возникает вопрос: что в них сейчас?

Мистер Босолей сжал руку Морены, так что костяшки у него совсем побелели.

– Мне так жаль, малышка… – прошептал он.

И когда он уже падал в объятия смерти, с губ его вместе с последним вздохом слетели пророческие слова:

– Этот драгоценный груз – не мы…

Как и полагается всякой уважающей себя консервной банке, у М-Бика были два донышка. Колонисты называли то, что с носового конца, «крышкой», хотя открываться оно и не думало. Сквозь стальное лицо крышки наружу глядели школа, медицинский центр, рынок и всякие конторы. С другого конца барабана располагался «багажник», и если дизайн крышки подразумевал какую-то эстетическую привлекательность – с росписями и мозаиками поверх стали, то багажник носил сугубо утилитарный характер и был на редкость безобразен. Там находилось оборудование, перерабатывавшее воду и восстанавливавшее кислородный баланс воздуха, когда растительная жизнь страты не справлялась с этим в одиночку. Там же был реактор, питавший электронику и не дававший М-Бику замерзнуть в ледяных глубинах космоса. Но большую часть багажника занимали именно складские помещения. Трубы ныряли внутрь и выныривали наружу; автоматика работала безупречно, так что никому, решительно никому не было нужды беспокоиться о том, что творится за толстой стальной переборкой.

В переборке, впрочем, имелся люк – зловещий, будто врата склепа. Через него можно было попасть в гигантский, заполненный контейнерами склад. Разумеется, на нем красовался сердитый алый знак, гласивший: «Служебное помещение. Вход только для уполномоченных лиц». Судя по всему, на М-Бике уполномоченных не было, так как дверь никогда не открывалась.

В то последнее утро, всего за несколько часов до запуска посадочного челнока, Морена с Таннером похоронили старого мистера Босолея в самой середине его земель. Вообще-то так поступать было нельзя – на этот счет имелись строгие правила, но до этих двоих, как всегда, никому не было никакого дела. Никто не пришел им помешать. Население М-Бика было слишком занято приготовлениями к светлому будущему, чтобы обращать внимание на старомодные ритуалы в честь последнего из первых колонистов и поведение двух плохо вымытых сирот.

Покончив с обрядом и прочитав положенные молитвы, Таннер с Мореной, недолго думая, устремились прямо в грузовой отсек.

Рядом с люком располагалась панель безопасности, и, конечно, она требовала пароля. Таннер еще не встречал компьютера, который он не смог бы хакнуть, – но в этом не было никакого интерфейса, кроме, собственно, клавиатуры. Единственный способ проникнуть внутрь – взломать код.

Пока все нормальные колонисты наслаждались раблезианским Завтраком Дружбы (то есть утилизировали всю пищу, которую не могли взять с собой), Таннер и Морена приплясывали перед люком и один за другим пробовали десятки паролей. Ни один, естественно, не подошел.

Таннер злобно пнул стальную дверь. Она никак не отреагировала, но подарила ему еще один синяк.

– Я отказываюсь принимать поражение от какого-то уродского пароля!

– До старта транспортного челнока остается меньше шести часов. Может, нам лучше бросить эту затею и бежать готовиться к высадке?

– Нет! Твой дедушка определенно что-то знал.

Таннер плевать хотел на время: пусть себе утекает. Тот самый инстинкт, предвидевший события на три хода вперед, вопил, что там, за дверью, спрятано что-то важное. Даже не просто важное, а ЖИЗНЕННО важное!

– Гляди-ка! – он показал на латунную пластинку над дверью.

Это была звездная карта той самой области космоса, куда они направлялись, – по крайней мере, как та выглядела с Земли. Семь звезд составляли фигуру, ставшую за долгие годы родной всем обитателям М-Бика.

– Где мы видели это раньше?

– Везде, – отозвалась Морена. – Настенные росписи в школе, на флаге М-Бика…

– Нет, вот именно такую латунную пластинку. Я уверен, я ее уже где-то встречал…

Морена прищурилась на нее.

– На городской площади, – сказала она. – Точно такая же прибита к памятнику Строителям.

– Бинго! Скорее туда!

И они помчались обратно в город. В центре площади возвышалась статуя с высеченным на каменном постаменте пышным посвящением. Помимо посвящения там действительно красовалась латунная табличка с семью звездами.

– Думаю, ты прав, – задумчиво сказала Морена. – Должна быть какая-то связь.

Таннер молча таращился на пластинку, стараясь мысленно влезть в шкуру Строителей. Думай, как они, думай… Издалека донесся смех: на Завтраке Дружбы веселились. Казалось, там смеются над ним.

Морена была не так терпелива.

– Можешь пялиться на эту штуку, пока не окосеешь, но нашу проблему это не решит.

И тут она ахнула. Таннер удивленно воззрился на нее: лицо знакомое, что-то не так с глазами, но в целом все как обычно. Только чуточку бледнее.

– В чем дело?

– Посмотри на нее еще раз, Таннер! Только скоси глаза к носу.

Он так и сделал. Звезды наплыли на надпись и пришлись как раз на буквы:

МЫ ВОЗДАЕМ УВАЖЕНИЕ ВДОХНОВЕННЫМ ТВОРЦАМ И ОТВАЖНЫМ ДУШАМ, ОБЪЕДИНИВШИМ СВОИ СИЛЫ В СЛАВНЕЙШЕЙ ИЗ МИССИЙ: ДОСТАВИТЬ СВЕТОЧ ЖИЗНИ К ДАЛЬНИМ ЗВЕЗДАМ. НЕУСТРАШИМЫЕ И ДЕРЗНОВЕННЫЕ, ПРИВЕТ И СЛАВА ВАМ!

Звезды составились в слово!

ДАРВИН.

Неужели так просто? Они стремглав кинулись обратно в грузовой отсек, и Таннер, задержав дыхание, набрал на клавиатуре: Д-А-Р-В-И-Н.

Сначала ничего не произошло. Потом где-то внутри заклацали крепления. Огромная дверь начала открываться… и в лицо им ударила волна такой вони, что у обоих подогнулись коленки.

– Боже мой! А это еще что такое? – Морена зажала нос и отвернулась.

Смрад был так силен, что Таннеру пришлось собрать в кулак всю волю. Он сделал это и переступил через порог. Внутри ряд за рядом возвышались стальные контейнеры в сотню футов высотой. Они были набиты под завязку – более того, сталь вспухла, так их распирало изнутри. И все сочились какой-то смрадной дрянью. В них было не зерно – или что там в них загрузили шестьдесят семь лет назад. Достаточно было один раз увидеть то, что текло из баков, чтобы понять…

Склад наполняли нечистоты.

Миллионы смывов из нескольких сотен туалетов за шестьдесят семь лет полета.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Морена, все еще прикрывая руками нос и рот. – Сточные воды всю дорогу перерабатывались, а то, что невозможно переработать, выбрасывалось в открытый космос.

– Очевидно, не в космос.

Вот вам и дефицит воды. Возможно, какая-то ее часть и перерабатывалась, но все остальное поступало прямиком в эти баки с отходами человеческой жизнедеятельности.

– О чем только думали эти Строители?! – простонала Морена.

Выносить вонь было больше невозможно – ни мгновения! Схватив Морену, Таннер вывалился обратно, на свежий воздух сельскохозяйственных угодий М-Бика. Кислород освежил мозг, и все встало на свои места. Таннер понял. Мысли Строителей были просты, как и стоящая за ними истина. Если твоя цель – подарить звездам жизнь, нет никакого смысла работать с высшими ее формами. Начинают всегда с низших.

– В планы Строителей никогда не входило построить человеческую колонию, – сказал он Морене. – Наша единственная задача на М-Бике – шестьдесят семь лет плодить бактерии. Это не мы – драгоценный груз. А наше дерьмо!

Но не успели они хорошенько обдумать эти прискорбные новости, как воздух наполнился жуткими звуками. Завыли сирены круготрясения – и на сей раз Таннер тут был совершенно ни при чем.

В истории М-Бика было только одно настоящее круготрясение. В корабль врезался метеор и столкнул крутящийся барабан на несколько градусов с курса. В результате удара погибли все, кто оказался в неправильное время в неправильном месте, – в том числе и родители Морены. Пробоины в корпусе не случилось, механизмы во внешней оболочке судна сделали свое дело, балансиры переместились на положенные места и выровняли корабль на курсе. Контроль над вращением удалось восстановить.

Но сейчас все было иначе. Компенсировать притяжение Примордия ни один конструктивный элемент уже не мог. Постоянное плавное вращение М-Бика превратилось в тряску, нараставшую с каждой минутой. А это означало одну простую вещь: стартовать надо немедленно. Корабль рухнет на планету куда скорей, чем хотелось бы.

Люди в панике выскакивали из-за столов Завтрака Дружбы и стремглав мчались прочь – домой за вещами, если жили достаточно близко, или прямиком к ангару транспортного челнока. Земля качалась под ногами, будто пол в комнате смеха; искусственная гравитация никак не могла решить, в каком направлении ей теперь работать.

Таннер с Мореной метались по главной дороге. Они останавливали людей, пытаясь рассказать, что обнаружили, пытаясь предупредить, – никто их не слушал. Наконец им навстречу попался Оушен Клингсмит.

– Да что с вами, идиотами, такое? – заорал он. – Не стойте как вкопанные, бегом к челноку!

Что бы там между ними ни происходило, а оставить человека в неведении Таннер не мог.

– Челнок – совсем не то, что ты думаешь, Оушен, – сказал он, стараясь звучать спокойно. – Он не может никого спасти. Но у меня есть идея, что может.

– Да ты совсем рехнулся! – Оушен посмотрел на Таннера так, как не смотрел никогда. Где-то в глубине его глаз промелькнуло сочувствие, будто росток человечности пробивался к свету сквозь толщу высокомерия.

– Слушай, Берджесс, мы никогда особо не дружили, но сейчас это все не имеет значения. Мы все – колонисты. Идемте со мной, вы оба. Давайте погрузимся на челнок, и если вы все еще захотите спорить, мы поспорим после того, как приземлимся.

Таннер покачал головой.

– Ноги моей не будет на этой посудине. И твоей там, по-хорошему, тоже нечего делать.

Всякое сочувствие испарилось из Оушена так же быстро, как появилось.

– Ну и отлично! Оставайтесь здесь и помирайте, мне-то какое дело. Вы этого заслуживаете.

И он убежал к остальным.

– Если у тебя действительно есть план, самое время мне о нем рассказать, – Морена обернулась к Таннеру и испытующе уставилась на него.

– Есть, – вздохнул тот. – Но тебе он вряд ли понравится.

Транспортный челнок отделился от М-Бика. Колонистов пересчитали по головам. Все были на месте, кроме двух.

За несколько минут до того, как М-Бик вошел в атмосферу Примордия, Таннер и Морена выбежали с фермы и припустили к грузовому отсеку. На обоих были костюмы радиационной защиты. Кругом целые сады валялись корнями вверх после круготрясения. Грядки летали по воздуху, словно подхваченные торнадо. Земля уворачивалась из-под ног, играя в чехарду с гравитацией.

– Это бессмысленно! – крикнула Морена на бегу. – Нас ничто не спасет! М-Бик все равно упадет на планету и сгорит.

– Упадет, – согласился Таннер. – Но не сгорит. Он не для этого предназначен. Если он сгорит, на миссии можно будет поставить крест.

– Но ядро реактора…

– Если я понял правильно, оно будет отстрелено обратно в космос. Строители не стали бы рисковать заразить планету радиацией.

И действительно, весь М-Бик внезапно погрузился во тьму. Это могло означать только одно: корабль и вправду попрощался с реактором.

Спотыкаясь о древесные корни и вывороченную брусчатку дороги, они ощупью добрались до люка в грузовой отсек. Аварийные лампочки через каждые десять ярдов давали достаточно света, чтобы различить вспухшие контуры баков – но не более. Вонь стояла невыносимая. Вдобавок Таннер отчетливо слышал плеск жуткого содержимого контейнеров. Оно и сейчас-то пахло чудовищно, а будет еще стократ хуже! Таннер загерметизировал мягкий шлем радиационного костюма, активировал подачу кислорода и показал на лестницу, ведущую на бак № 106.

– Полезли! – сказал он Морене.

Она яростно воззрилась на него сквозь прозрачную маску.

– Мы что, и правда должны это сделать?

– А у тебя есть идея получше?

Она не ответила и начала взбираться.

– Ненавижу тебя, Таннер! – пробормотала она сквозь зубы.

Ну и ладно. Если они выживут, долго ее ненависть не продлится. Впрочем, если не выживут – тем более.

Наверху Таннер открыл шлюз контейнера и вперил взгляд в темноту. Ничего, конечно, не видно… но ведь ты все равно знаешь, что внутри. Поэтому он решительно перестал думать и просто прыгнул. Туда, в тошнотворное месиво. Возможно – но только возможно! – оно окажется достаточно густым, чтобы поглотить силу столкновения корабля с планетной твердью. Через мгновение он ощутил, что к нему присоединилась Морена, и крепко схватился за нее. Больше делать было нечего – только ждать. И слушать металлический стон корабля, который сжимала в объятиях атмосфера Примордия.

Оушен Клингсмит, как и большинство колонистов, полностью доверял плану Строителей. Даже после того, как М-Бик не сумел выйти на геосинхронную орбиту. Даже после того, как из-за круготрясения пришлось покинуть корабль куда быстрее, чем планировалось. Строители все равно доставят их на планету в целости и сохранности, по-другому и быть не может!

Войдя в атмосферу планеты, челнок неистово затрясся. У Оушена зубы застучали друг о друга, так что пришлось схватиться руками за челюсть. Воздух на борту стал горячим, но защитное покрытие, предохранявшее корабль от нагревания при посадке, справилось. Корпус взвыл, но выдержал. Наконец, через крошечные овальные иллюминаторы внизу показались облака – белые и пушистые, совсем как на картинках про Землю. Правда, турбулентность при встрече с ними только усилилась.

– Все нормально! – прокричал губернатор Бейнбридж, сидевший в первом ряду. – Турбулентность – это нормально! Волноваться не о чем!

Но Оушен все равно вцепился в ремни безопасности мертвой хваткой. Управляющий глайдером компьютер завалил их на левый борт. «Мы поворачиваем к воде, – подумал Оушен. – Может быть, даже к океану, в честь которого я назван». Он представлял себе, как их кораблик плавно садится на воду и лебедем скользит к берегу, где волны целуют землю. Они ступят на незнакомую планету, как первые пилигримы – на Плимут-Рок, и объявят этот новый мир своим.

Однако все вышло совсем не так.

Когда челнок прорвался-таки сквозь плотные облака, колонистов встретила отнюдь не необъятная океанская ширь. Внизу расстилался зазубренный горный хребет. Те, кто сидел у окон, ахнули от ужаса.

– Все в порядке, все в порядке! – закричал со своего места губернатор Бейнбридж. – Корабль сам знает, что делать. Бортовой компьютер уведет нас подальше от гор, в безопасную зону.

Они летели между острыми черными пиками, кренясь то влево, то вправо – а потом весь купол челнока разом сорвало, и они, как были, сидя в своих креслах, очутились под открытым небом. Могучая сила, равной которой никто из них никогда не встречал, кидала и мяла остатки челнока.

«Это ветер! – кричал себе Оушен Клингсмит сквозь рев, которым встречала их приветливая планета. – Это просто ветер!»

Все совершенно логично! Посадочный катер делал именно то, что ему и полагалось: он не нашел безопасного места для приземления и теперь готовился катапультировать пассажиров, чтобы они спустились на индивидуальных парашютах. Как изобретательно! Эти Строители предусмотрели все!

Второй ряд выбросило вверх. Затем третий. Наконец пришел черед Оушена. Он покрепче ухватился за ремни, закрыл глаза и ощутил мощный толчок, когда его вместе со всеми сидящими рядом вознесло ввысь, в широко распахнутое небо Примордия.

Он открыл глаза, ожидая услышать хлопок парашюта.

Их ряд все еще летел вперед с невероятной скоростью – они даже пока не начали падать. И навстречу им стремительно неслось каменное тело горы.

«Парашют раскроется в любую секунду… – убеждал себя Оушен. – В любую секунду…»

Но он не раскрылся. И Оушену в голову украдкой прокралась простая мысль: возможно, парашютов нет. Совсем. Ни у кого.

«Нет!! Такого не может быть! – вопил голос в голове у Оушена, а перед глазами, будто в замедленной съемке, ширился, захватывая все поле зрения, бесконечный камень. – Мы же лучшие из лучших! Я – белая кость! Я – будущее человечества! Я… я…»

Оушен Клингсмит повстречался с горой на скорости двести миль в час. Так быстро, что его тело размазало по ней, будто жука – по ветровому стеклу. Кресло отвалилось и запрыгало вниз по скалам, оставив большую красную кляксу – живое (впрочем, уже не очень) доказательство того, что транспортный челнок блестяще выполнил свою миссию: доставил на Примордий свой драгоценный груз теплого, богатого питательными веществами биологического материала.

Массивный барабан Межгалактического Бактериального Инжектора (для краткости М-Бика) преодолел звуковой барьер с оглушительным грохотом, возвестившим о прибытии жизни на девственный Примордий. Он пронзил верхние слои атмосферы, не выказывая ни малейшего намерения замедляться.

В баке № 106 Таннер и Морена вцепились друг в друга. Падение на чужую планету, которое неизвестно, как и где закончится, было чистым, беспримесным ужасом, под напором которого разум постепенно сдавал позиции. Они ничего не видели сквозь маски, но могли слышать голос… сдавленный голос другого, пытающийся утешить, ободрить… но вскоре рев атмосферы заглушил все.

А снаружи огромный барабан, дымясь, перешел в фазу свободного падения. Ледяной воздух верхних слоев постепенно остудил его. Оказавшись в более плотных, заполненных облаками нижних слоях, он выплюнул батарею исполинских парашютов, которые сразу снизили скорость.

В баке № 106 толчок раскрывшихся парашютов утрамбовал Таннера и Морену еще глубже в зловонную бурую жижу – но не до самого дна, и на том спасибо. Воцарилась тишина.

– Мы уже умерли? – услыхал Таннер голос Морены. – Сдается, что да.

– Пока еще нет, – сообщил Таннер.

Так или иначе, все скоро будет кончено.

Даже с целой квадратной милей парашютов над ним, М-Бик все равно был слишком тяжел для мягкой посадки. Ввалившись в ущелье, склоны которого были украшены сотнями странных красных клякс, он стукнулся о выступающую скалу, потом о другую, о третью, и начал разламываться.

После первого столкновения пассажиров зловонной утробы сильно швырнуло вбок, но Таннер оказался прав: начинка была такой густой, что поглотила удар почти целиком. Ничем не хуже гелевого амортизатора! Они налетели на стенку бака, но не слишком жестко – так, потрясло чуть-чуть.

Второй и третий раз оказались пострашнее. Их кидало из стороны в сторону; кругом стоял жуткий треск и стон рвущегося металла.

– Вот теперь приехали! – крикнул Таннер в темноту и покрепче обхватил Морену.

А через пять секунд их маленький мир прекратил свое существование.

Упав на дно ущелья, межгалактический барабан развалился на части. Внутренняя ландшафтная оболочка пролилась на долину ливнем почвы, выкорчеванных деревьев и изорванных в клочья сельскохозяйственных культур.

Полный восхитительных, отборных бактерий грузовой отсек раскрылся нараспашку, надутые газами канистры лопнули, смрадные нечистоты хлынули на зазубренные скалы, затопив ущелье от края и до края.

Бак № 106 некоторое время кувыркался, а потом треснул, выпуская свое отвратительное содержимое и с ним двоих детей, обретших покой в неглубокой луже слякотной гадости.

Сила течения разлучила их, и Таннер принялся лихорадочно шарить вокруг в поисках Морены. Одновременно он попытался стереть с маски грязь, но только размазал ее по всей поверхности. На одно полное паники мгновение он испугался, что Морену, наверное, сбросило с обрыва или, еще того хуже, поранило об острый край металлического контейнера. Он сорвал к чертям шлем, не обращая внимания на вонь, от которой живот завязывало узлом… и увидел Морену. Она пыталась удержаться на ногах в луже нечистот, потом упала, слишком слабая, чтобы стоять, плюнула на борьбу и осталась сидеть, по пояс в грязи, пока подоспевший Таннер не помог ей подняться. Вместе они вскарабкались на первый попавшийся валун, не покрытый липкой пакостью.

Он снял с нее радиационный шлем и улыбнулся.

– Добро пожаловать на Примордий!

Морена улыбнулась в ответ.

– Упали, – сказала она, – но не сгорели.

– А я тебе говорил!

Дети огляделись. Вокруг простиралась широкая долина, окаймленная горными пиками. Шрам длиной в несколько миль отмечал траекторию приземления М-Бика. Сейчас огромный стальной барабан предстал в виде двух смятых и искореженных половинок, будто расколотое ударом ножа яйцо, а его содержимое покрывало ровным слоем всю долину. Еще они увидели обломки посадочного челнока – и никаких признаков выживших. Не было даже тел. О том, почему это так, Таннеру думать совершенно не хотелось.

А потом он посмотрел на вонючую долину и снова все понял. Уже в который раз.

– Знаешь, что это такое? Это примордиальный суп! Первичный суп! Бактерии будут размножаться, их разнесет ветром. Так начнется эволюция!

– А как же мы?

Таннер задумался.

– Семена с М-Бика раскиданы сейчас по всей долине. Эта гадость вокруг отвратна на вид, но это удобрение. Вскоре вырастут растения, и уже через сезон тут будет достаточно еды, а до тех пор у нас есть куча припасов в багажном отделении посадочного челнока.

Морена кивнула.

– Ее все равно бы никогда не хватило, чтобы накормить целую колонию, – сказала она. – А вот нам двоим вполне хватит.

– …И мы сможем взять парашюты и соорудить себе палатку. У нас будет дом.

Тут Таннер и Морена обменялись долгим взглядом, остолбенев при мысли о том, что их теперь ждет. Они вдвоем. Одни. В долине, полной жизни, – единственной на планете, во всех прочих отношениях мертвой. В долине, которая вскоре превратится в сад.

– Давай пойдем против ветра, пока меня не стошнило, – сказала, наконец, Морена.

– Звучит как вполне пристойный план!

Примерно через милю против ветра, когда вонь новой жизни слегка ослабела, они нашли источник, образовывавший крошечное озерцо. Воды не коснулась Бурая Бетти – так они обозвали ароматное варево из микроорганизмов, покрывавшее всю остальную долину.

На берегу озера они сбросили свои грязные радиационные костюмы. Таннер нашел, что его собственный запах по сравнению с благоуханием Бурой Бетти кажется свежим и сладостным. Воздух бодрил – было куда холоднее, чем они привыкли в М-Бике, но замерзнуть им не грозило. Ветерок освежал, а вода в источнике грела руки и источала пар.

– Я вот чего думаю… – медленно начала Морена, глядя на вьющийся над кристально ясной водой пар. – Строители на самом деле не собирались создавать здесь колонию. По крайней мере, для людей, так?

– Ну да…

– И тем не менее, они оставили ту загадку – звездный код, который дал нам возможность проникнуть в грузовой отсек. Это значит только одно: на самом деле они хотели, чтобы кто-то ее разгадал, Таннер. Возможно, не все колонисты, но кто-то достаточно сообразительный… достаточно умный, чтобы выяснить правду и придумать, как спастись.

А ведь она права! «Избранные» все время твердили о выживании лучших, о том, что именно такой философией руководствовались Строители… но они и понятия не имели, что те вкладывали в нее совершенно иной смысл. Мысль о том, что они запланировали его, Таннера, выживание, наполнила мальчика ощущением собственного благородства.

– Не знаю, как ты, – сказал Таннер, – а я не возражаю против хорошей ванны.

– Ты читаешь мои мысли! – улыбнулась Морена.

Они разделись до трусов. До сегодняшнего дня это было бы жутко неудобно… но после того, через что они вдвоем прошли, неудобного в мире больше не осталось.

Вместе они погрузились в теплую родниковую воду, и впервые за всю свою жизнь Таннер Берджесс ощутил себя блистательно, хрустально чистым.

Ребекка Стид

План Б

Среда, 19 апреля

Уважаемый______________,

Оставляю пробел, потому что, кто бы это сейчас ни читал, я понятия не имею, к кому обращаюсь. Я еще даже не решил, куда засунуть письмо, когда закончу его. Нужно какое-нибудь потайное место, укромное и труднодоступное. Наверняка пройдет много времени, прежде чем вы до него доберетесь. Год. Или десять лет. Или, может, больше.

Невозможно написать эсэмэску или и-мейл и спрятать так, чтобы кто-нибудь когда-нибудь это нашел. Нет, нужны именно карандаш и бумага. И еще отстоящие большие пальцы. Кстати, о пальцах: наверное, надо было начать писать много часов назад, когда я услышал, как в дверях спальни лязгает ключ.

Я сижу и слушаю, не заскрежещет ли замок или вдруг повернется ручка двери. Даже не знаю, на что я больше надеюсь: что дверь откроется или что нет. Кроме того, я не знаю, сколько еще буду физически в состоянии держать этот карандаш.

Отстоящие большие пальцы, говорите… Ха! Вот что я вам скажу, кто бы вы там ни были: если у вас действительно есть отстоящие большие пальцы, вы, скорее всего, принимаете их как должное. Ну пальцы и пальцы, подумаешь. Да если бы вы только знали, как на самом деле обожаете свои большие пальцы, как привязаны к ним, вы бы самолично написали им серенаду, спели бы ее в одних трусах на камеру и выложили на Ютьюб. Вы бы пошли на все, на любое унижение ради этих прекрасных, удивительных пальцев.

А что, если их у вас нет? Ну, это сразу бы ответило на кучу вопросов, крутящихся у меня в голове в этот самый момент.

Давайте договоримся так: я очень надеюсь, что пальцы у вас есть.

Предполагалось, что я никому не стану о нас рассказывать. Нет, честно. Но в прошлом году я пошел в шестой класс и неожиданно нашел там настоящего друга. А ведь я хранил нашу тайну долго, очень долго – и мог бы хранить еще дольше.

Мама говорит, у меня «сорок девять лучших друзей». Ну да, мы каждый месяц общаемся с ними по скайпу: с Калебом из Калифорнии, с Исааком из Индианы, с Тони из Техаса, с Коуди из Колорадо и так далее. Но когда на заднем плане постоянно маячат нервные родители, скайп – это полный отстой. Нет, дружба – это прежде всего возможность тусоваться без присмотра. А это, сами понимаете, нелегко, когда взрослые только что в уши тебе не заглядывают с увеличительным стеклом.

Юэн не похож на других. Он переехал в Нью-Йорк только в прошлом году, и он просто хороший друг, понимаете? Он все время хохочет, даже когда шутят над ним. И он, в отличие от меня, не имеет привычки париться сутки напролет о чем ни попадя. И вот в один прекрасный день (кстати, зимний) я взял да и сказал ему все. Ну, да, я рассказал ему о нас. Мне всего только и нужно, чтобы кто-то меня знал, чтобы кто-то понимал. Я терпеть не могу прятаться и все время притворяться. Я и так притворяюсь всю свою жизнь, у меня уже знаете где это все сидит?

Я был уверен, что Юэн не станет вертеть пальцем у виска и не полезет на меня с кулаками – ну, он и не стал. Он повел себя просто офигенно, очень разумно, очень спокойно. И мне стало настолько легче – да что там, я просто счастлив, что теперь у меня есть кто-то, с кем можно поговорить о действительно важных вещах. Но сейчас я за него слегка беспокоюсь. Мы договорились, что он зайдет сегодня после школы, после врачей. Вдруг он случайно захватит пакет эмпанадас от мисс Пены?

Я уже говорил, что у нас сегодня в школе день испанской кухни, и мне ужасно жалко, что я не там?

Пока я торчу тут, взаперти, сеньора Пена угощает наш испанский класс всей этой потрясающей вкуснятиной. Я на самом деле заговорил о дне испанской кухни, потому что жутко хочу есть. Сегодня с утра все носятся как угорелые, никто даже не подумал меня покормить…

О, черт! Я опять вырубился. Второй раз с тех пор, как меня тут заперли. Или даже третий.

Уже некоторое время через дверь ничего не слышно.

Интересно, с родителями там все в порядке?

И интересно, чем сейчас заняты доктора?

И что они сделают с Юэном, если он вдруг припрется с тарелкой эмпанадас?

Эмпанадас? Ха! Мечтать не вредно.

А теперь я расскажу вам, что, собственно, произошло. (Вы уж извините, мистер Баркер, смена темы действительно никуда не годится. Надо было сказать что-нибудь вроде: «И кстати о больших пальцах, вот что произошло…» или: «Так вот, сижу я запертый у себя в комнате, и тут…». Надеюсь, вы, кто сейчас все это читает, – не учитель английского в шестом классе, потому что если вдруг вы – это он, вы от этого письма просто…

Так, кажется, я опять заснул.

В общем, вот что произошло.

Пять дней назад мы вернулись с каникул, которые провели во Флориде. Мама сказала, чтобы все свое барахло мы кидали на пол прямо у входной двери. Она сама несла пляжную сумку с формочками и совочками для песка, ластами и фальшивым кремом от солнца – так вот, она ее просто скинула с плеча, и все рассыпалось по полу, а это для Ма довольно странно, потому что она всегда притворялась идеальной домохозяйкой с идеальным мужем, идеальным сыном (это я, если что) и идеальным домом. (Ну, в нашем случае, с идеальной квартирой.) Я глядел, как маленький резиновый мячик прыгает по полу, потом закатывается под столик в холле, где уже были аккуратно сложены стопками мои учебники к понедельнику. Ма даже не заметила. Наверное, до сих пор думала о жареной рыбе, которую мы так и не попробовали.

Когда мы только заселялись во флоридский отель, нам сказали про Субботний Фестиваль Жареной Рыбы – а для гостей, которые живут в отеле полную неделю, там все бесплатно, представляете! Большой стол, за ним куча семей, родители, детишки – это Ма любит больше всего на свете. Оно ей как бы доказывает, что она все делает правильно. Она думает, что другие ничего не замечают, что на нас никто и внимания лишний раз не обратит: такие мы приличные, обыкновенные – и такими нас сделала она, Ма! Прежде всего, меня, конечно. Я у нее идеальный. И совершенно вне подозрений.

Ну, вот, оказалось, недостаточно идеальный.

Потому что стоило Ма увидать субботним утром, что со мной творится, как мы съехали, не дожидаясь завтрака. Мы ни с одним другим семейством из гостей не попрощались – только с тем, что из соседнего бунгало, да и то потому, что они увидали, как мы в спешке кидаем вещи в арендованную машину, и спросили, не случилось ли чего.

Ма сказала, что я сломал руку. Они странно на нас посмотрели, потому что в этот самый момент к машине подрулил я, таща сразу два чемодана. Когда Ма волнуется, она лепит ошибки одну за другой, но по большей части она все делает очень, очень хорошо.

Как только мы открыли входную дверь, на нас прыгнули коты. Все, кроме Тото, разумеется, который всегда играет крутого: «Ой, а вы, ребята, куда-то уезжали? Я был так занят, что даже не заметил».

Па наклонился и поручкался с котами. Сначала с Алексом, потом с Айданом.

– Стивен! – заорала благим матом Ма. – Немедленно прекрати пожимать лапы котам!

Мы с отцом несколько секунд таращились друг на друга. Наша Ма в общем-то не любительница домашних скандалов.

– Посмотришь почту? – спросил Па, протягивая толстую пачку конвертов и каталогов.

Это он попытался ее развеселить. Мать любит почту. Отец говорит, на Корабле «почтовый ящик» был ее любимой игрой.

Но Ма только потрясла головой.

– В душ, – сказала она. – Быстро.

Как все родители, Ма принимает душ дважды в день. Каждый день. Даже в тот раз.

Алекс и Айдан, которые на самом деле еще не совсем взрослые, затеяли играть с мячиком: катают его по полу, а потом мчатся следом, будто это живая тварь, которая пытается от них удрать.

– Проверь кошачью поилку, Натан, – сказал Па, не глядя на меня. – Пожалуйста.

Я понимал, что он изо всех сил пытается быть хорошим. Я ведь не виноват в том, что случилось во Флориде. Совсем-совсем не виноват.

На кухне все было покрыто ровным слоем мусора – в основном яичных скорлупок и пустых консервных банок из-под тунца. На полу на плитке красовалась грязная сковородка.

– А это все кто будет убирать? – сказал я вслух самому себе, стоя у раковины и глядя, как набирается в поилку вода. – Надо думать, Натан?

Тото незаметно подкрался сзади и потерся об ноги. Поскольку никакой особой приязни ко мне он отродясь не выказывал, я решил, что кот извиняется за беспорядок. Иногда я жалею, что Па вообще научил эту троицу готовить.

Я поставил миску с водой на пол и сел рядом. Тото покрутился вокруг ног и в конце концов взгромоздился на колени. На самом деле его зовут Бартоломью. Ма говорит, я стал звать его Тото, когда был совсем еще маленький – потому что ничего даже отдаленно похожего на «Бартоломью» выговорить, как ни старался, не мог.

Через несколько минут явилась Ма – в сарафане, который берегла для Субботнего Рыбного Фестиваля.

– Вздох, – сказала она.

Ого. Мама говорит «вздох», только когда дела совсем плохи: ты думаешь, что опустился уже на самое дно, а тут снизу стучат.

Словечко это она подцепила еще малышкой на Корабле – потому что неправильно поняла учителя. Она не догнала, что вздох – это то, что ты ДЕЛАЕШЬ, а не то, что ГОВОРИШЬ. С тех пор всякий раз, желая выразить 1) крайнюю степень разочарования; 2) или глубокую печаль; 3) или неземное блаженство; 4) или невыносимый сарказм – она говорила «вздох».

Ма – отличница от природы, она постоянно учится и тренируется. Поэтому ко времени, когда кто-то заметит и поправит, она обычно успевает так зазубрить ошибку, что ее потом не вырубишь топором. Это не значит, что она не пытается. Конечно, пытается, еще как.

Короче, теперь, испытав 1) крайнюю степень разочарования (что иногда случается); 2) или глубокую печаль (что, к счастью, явление редкое); 3) или ужасно обрадовавшись (что тоже бывает нечасто, по крайней мере, насколько мне известно); 4) или погрузившись в пучину сарказма (никогда), Ма просто вздыхает, как все нормальные люди.

За исключением тех редких и особенных случаев, когда она совсем-совсем расстроена. Вот тогда она срывается и говорит: «Вздох». Заслышав это, мы с Па наперебой принимаемся рассказывать, как чудесно выглядит ее кожа, и предлагать помочь со всякими делами.

– Я тут все приберу, – быстро сказал я, небрежно махнув в сторону тунцовых банок, яичных картонок и сковородки, на которой коты явно жарили омлет. – Как твой душ? Кстати, с легким паром! Кожа выглядит просто потрясающе, Ма.

– Да? – Она скосила глаза на плечо, потом подняла руку и поводила ею перед глазами. – Да. Спасибо, милый.

Я поглядел на часы.

– Наверное, они там, во Флориде, сейчас как раз жарят рыбу, а?

Идиот. Ну зачем я это ляпнул? Иной раз, когда я о чем-то думаю, оно само собой выпрыгивает изо рта.

Ма уселась рядом со мною на пол.

– Кому какое дело до жареной рыбы, дорогой? Есть ведь вещи и поважнее дурацкой отельной вечеринки, правда?

Вот никогда не знаешь, о чем на самом деле думает Ма. (И надо же, она только что сказала «дурацкой»!)

Она принялась гладить Тото, а тот притворился, что не замечает. Мы сидели себе и сидели, пока Тото, наконец, не отбросил всякую гордость и не начал громко мурлыкать. Через некоторое время Ма набрала воздуху, раскрыла рот и сказала:

– Вздох.

Там нас и застал Па.

– Я связался с врачами, – сообщил он. – Мы договорились на среду.

– На среду? – взвилась Ма. – Но я думала, они захотят увидеть его как можно скорее!

Па покачал головой.

– Корабль сейчас на дальней точке.

– Им нужен Корабль? Что, все и правда так плохо?

Тут Ма поглядела на меня.

– Что-то ты у меня сонный. Хочешь спать? Отправляйся-ка в постель.

Ма стояла над душой, пока я чистил зубы – сначала обычной пастой, потом специальной, которую нам каждый месяц присылают с Корабля. При этом она всю дорогу таращилась на мое отражение в зеркале, будто ждала, что оно с ней вот-вот заговорит.

Пока я не улегся в постель, до меня как-то не доходила одна простая вещь: сейчас только пять часов дня. На самом деле я так вымотался, что и не подумал спорить. Кажется, я проспал весь следующий день напролет и проснулся только в понедельник.

А утром в понедельник я открыл глаза и обнаружил, что прямо у меня на груди стоит Тото – и внимательно смотрит.

– Надо полагать, Ма забыла тебя покормить? – осведомился я.

Встав, я подцепил футболку и пару шорт пообъемистее, и мы с котом двинули в кухню.

Никаких формочек у входной двери, никакой плитки на полу. Квартира пахла тостами. Я насыпал в кормушку кошачьего корма и сел завтракать. Все обычные коробки с хлопьями стояли на столе. Ма вышла из комнаты и встала, глядя, как я насыпаю себе в тарелку понемногу из каждой. Много я все равно не съел. Съешь тут, когда кто-то вот так торчит в дверях и пожирает тебя глазами.

Она протянула руку и пощупала мне лоб.

Я мотнул головой.

– Что будет в среду, когда придут врачи? – неприветливо спросил я.

Она меня, кажется, не услышала. Просто стояла напротив и щупала кожу у себя на лице.

– Ма, кожа выглядит отлично.

– Спасибо, милый, – улыбнулась она.

Я понял, что сейчас взорвусь. Не то чтобы в буквальном смысле. Но мне до зарезу хотелось сейчас оказаться в школе, с Юэном.

Я до сих пор понятия не имею, кто вы, – но знаете что? Мне уже немного лучше. Вроде как вы и я – уже друзья или типа того, что само по себе странно: я ведь прекрасно понимаю, что сижу тут совершенно один. Это трудно объяснить. Просто мне, в общем, стало лучше.

Мистер Баркер, наш учитель английского, ненавидит все эти «типа» и «в общем». Он бы обвел их в кружок и поставил рядом целую кучу восклицательных знаков, вот так —!!!!!!!!!!!!!!!

Но это письмо – к вам, а не к мистеру Баркеру, и я хочу, чтобы вы узнали настоящего меня, пока еще не слишком поздно. Если вы случайно и есть мистер Баркер – ну что ж, извините. Не валите меня, типа, потом на экзамене, о’кей?

Хотя какая разница, даже если завалите?

Ма любит, когда я говорю «типа», как все настоящие американцы. Типа мы как бы местные. Таков и был наш план. И все, заметим, шло хорошо – прямо до этого самого проклятого утра во Флориде.

Большинство людей и не подозревает, насколько велика Земля в сравнении, скажем, с Луной.

Если вы – один из них, давайте проделаем несложный эксперимент.

Представьте, что у вас есть большой ком пластилина. Представили?

Теперь мысленно разделите этот ком на пятьдесят маленьких комочков, и чтобы все одинакового размера.

Один отложите в сторону. Остальные сорок девять слепите обратно в один большой ком.

Теперь возьмите большой ком в одну руку, а маленький – в другую. У вас получились, типа, Земля и Луна.

Теперь возьмите Луну и разделите ее на десять миллионов комочков поменьше. Возьмите один в руку. Поздравляю, вы только что взяли Материнский Корабль. Или просто Корабль. Там в основном и прошло детство моих родителей – по дороге на вашу планету.

А во Флориде, собственно, произошло то, о чем нам в голову бы не пришло подумать заранее. Сейчас до меня постепенно начало доходить, что, помимо всех вещей, о которых я активно беспокоюсь каждый день, существует целая вселенная других – о которых я совершенно не беспокоюсь, просто потому, что не знаю о них. А следовало бы. И вот теперь, когда ты знаешь, что существует куча всего, чего ты не знаешь, поневоле начинаешь задумываться, насколько эта куча велика и сколько в ней всякой пакости.

Предупреждение: снова перескок темы, дурной стилистический прием номер два.

Так вот что случилось в прошлую субботу во Флориде.

Рано утром я полез за своими синими плавками. Я каждое утро плавал в бассейне с папой, который все еще пытается преодолеть врожденную водобоязнь. Мама мне купила еще оранжевые с акулами, но для двенадцатилетнего мужчины это как-то несолидно.

А случилось то, что я не смог надеть плавки. Понимаю, это звучит дико. Я хочу сказать, я честно сунул в них одну ногу, потом другую, но до верха дотянуть не смог. Ну, никак. О’кей, решил я, может, Ма по ошибке сунула их в сушилку в прачечной, которая недалеко от нашего бунгало, нужно только пройти по мощеной галькой дорожке… короче, вот они и сели. Ма любила тусоваться там и болтать с другими мамами. Говорила, это помогает не расслабляться.

Я попробовал оранжевые, но и они на меня почему-то не налезли. Создавалось впечатление, что у меня что-то торчит из… скажем так, из копчика. Я попробовал оглянуться, насколько было возможно, – и заорал.

Тут ворвалась Ма, чтобы выяснить, чего это я так ору, увидела и стала очень белого цвета. Такое случается, когда она перестает контролировать кровоток: вся кровь сразу уходит в ноги. Ма тогда бледнеет, и у нее есть где-то минута на восстановление системы, потому что потом она упадет в обморок. Поскольку я родился уже здесь, я с самого рождения умею регулироваться, мне даже думать об этом не надо, а Ма уже достаточно прожила на свете до прибытия сюда, так что когда она удивляется (или, как в этот раз, пугается), она может забыть.

Как бы там ни было, тут вошел Па, посмотрел на нее, рявкнул:

– Рэйчел! Кровь! – Мама кивнула и стала приблизительно нормального цвета.

– Что это там такое? – спросил я, вертясь и пытаясь разглядеть свою задницу. – Я умру, да?

– Нет, конечно, нет, – ответил Па. – Это просто… ну…

Он посмотрел на Ма.

– Это просто твой хвост, сынок. Он решил вырасти обратно.

В понедельник в школе Юэн повел себя крайне благородно.

– А у меня вон миндалины тоже обратно выросли, я тебе говорил? Мне их в пять лет удалили, а в восемь – бабах! – и они снова тут. Храпел потом, как трактор.

– Они выросли у тебя из задницы? – недоверчиво уточнил я.

Извините, это было после двух чашек кофе. В последнее время мне приходится пить по утрам кофе, а то я засыпаю в школе.

Юэн покачал головой.

– Ходил потом, как дебил, не закрывая рта. Пришлось опять удалять.

Развивать дальше эту тему мне расхотелось.

Один доктор оказался длинный, а другой – короткий. Когда они, наконец, объявились сегодня (то есть в среду, то есть в День Испанской Кухни), оба были только что из-под душа – от них пахло нашим специальным мылом, которое с Корабля. Я подумал, что они, наверное, будут меня ругать: хвосты определенно в наши планы не входили. Не для того они двенадцать лет бороздили Галактику, дрессируя моих родителей и всех остальных, не для того учили их, как походить больше на людей, чем на котов, чтобы явился я с моим хвостом и все им на фиг испортил.

Но они, кажется, совсем не сердились. На самом деле они даже улыбались. Попросили показать хвост. Потом еще долго измеряли его, осматривали меня целиком, указывали друг другу на какие-то детали, которых я даже не замечал, – вроде того, что наружные углы глаз у меня приподнялись к ушам, а на руках и ногах стал пробиваться рыжий пух.

– Оно работает! – сказал, наконец, длинный. – Ух ты, оно работает!

– Мы можем остаться! – подхватил короткий.

И они принялись обниматься, что само по себе странно, потому что кошки, даже те, которые выглядят как люди, по природе своей к обнимашкам не склонны.

Мама явно была не в своей тарелке. Папа откашлялся и заявил, что не понимает, как мой хвост может быть хорошей новостью.

Один из врачей похлопал его по спине.

– Это значит, что у нас все получится. Мы сможем трансформировать человеческую расу. Земля будет нашей!

– Но мы же всю дорогу пытались стать людьми! – взорвалась Ма. – А не наоборот!

Они глубокомысленно покивали.

– Ну да, – подтвердил длинный. – Мы пытались.

Он оглядел Ма и Па с головы до ног.

– Вы двое выглядите довольно прилично. Даже, я бы сказал, первоклассно. Но не всем так повезло. Некоторые другие сейчас в плохой форме. То есть в откровенно кошачьей. Нам придется забрать их обратно на Корабль.

– Обратно на Корабль? – ахнула Ма (ахает она просто замечательно). – Это которых?

– Нью-Мексико, – короткий принялся загибать пальцы, – Джорджию, Юту…

– Поверьте, – перебил его длинный, – теперь тут станет гораздо лучше. Кругом одни кошки, совсем как дома. Да и людям понравится быть нами!

Я пощупал свой хвост и обнаружил, что по сравнению с утром он стал заметно длиннее.

– Идиотизм какой-то! – не сдавалась Ма. – Натан – один из нас. Как его хвост может что бы то ни было доказывать?

– Точно-точно, – встрял Па. – Он просто возвращается в изначальную форму. Может, ему просто душ надо почаще принимать?

Длинный и короткий заулыбались от уха до уха.

– А вот чего вы не знаете, – сказал длинный, – так это что Натан и есть человек. Все ваши дети – люди!

Короткий с энтузиазмом закивал.

– Маленькие человеческие инкубаторы, культивирующие разные штаммы вируса. Правда прелесть?

– Вируса? – теперь уже ахнул папа.

Мама схватила меня, притянула к себе и обняла.

– Ну да. За эти годы мы опробовали много разных штаммов. Ни один не сработал – до этих самых пор.

– Но… когда вы ввели его ему? И как? – Ма довольно-таки чувствительно сдавила меня.

– Через зубную пасту. Однако когда дело дойдет до всей популяции, думаю, будет гораздо эффективнее заразить источники пресной воды. Мы заберем Натана на Корабль, проведем полное обследование и станем наблюдать за завершением трансформации, а потом…

– Ему вообще-то в школу надо! – сурово перебила его Ма.

– Какая школа? – Оба врача непонимающе уставились на нее. – Как вы не понимаете! О какой школе может сейчас идти речь! Ему нельзя больше оставаться здесь. Мы должны закрепить результат на другом лабораторном материале, на новых детях, а потом останется только распространить вирус. Нью-Йорк – просто идеальное место для этого! Подумать только, восемь миллионов человек!

Не уверен, когда именно на протяжении этого монолога Ма опять перестала следить за кровообращением, но в обморок она грохнулась именно сейчас. А потом у Па сдали нервы, и он полез в драку.

Увы, пока Ма лежала холодная на полу, их было двое против одного. Я попробовал вмешаться, но доктора засунули папу в кресло и привязали к нему. А меня заперли в детской – дожидаться Корабля.

Видимо, они привели Ма в чувство, так как вскоре после этого через дверь донеслись ее крики.

– Тото, План Б! Тото, План Б! – вопила она.

Звучало довольно жутко. Тото, если вы вдруг забыли, – это наш КОТ. Наверное, все дело в кислородном голодании.

Забавно, как хотелось бы мне походить на Юэна. Оказывается, мы с ним похожи куда больше, чем я думал. Начать с того, что нас обоих усыновили. Правда, меня скорее украли, но это сути дела не меняет.

Так, кажется, кто-то пытается открыть дверь с той стороны…

* * *

ДОПРОС БАРТОЛОМЬЮ, АГЕНТА ПОД ПРИКРЫТИЕМ, ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ОПЕРАЦИИ «ЗЕМЛЯ»

Инспектор: Какого черта у вас тут вчера случилось? Вы же один из наших ведущих сотрудников!

Агент Б.: У вас на столе мой доклад.

Инспектор: В нем есть лакуны.

Агент Б.: Все очень сложно. Возьмите эмпанаду.

Инспектор: Все всегда сложно, агент Б.

Агент Б.: Да, но на этот раз все по-другому.

Инспектор: Я вас внимательно слушаю.

Агент Б.: Дело в агенте Р. С ней возникли… затруднения.

Инспектор: Кончайте шутить. Вас туда затем и послали. Следить, чтобы не было никаких затруднений. Чтобы никто не сорвался. И своевременно докладывать.

Агент Б.: Она не сорвалась. Она никогда не срывается.

Инспектор: Вы вообще о чем сейчас говорите?

Агент Б.: Агент Р. вела себя идеально. Просто происходили всякие вещи, которых я не заметил.

Инспектор: Это потому, что вы плохо смотрели.

Агент Б.: Это потому, что увидеть их было невозможно.

Инспектор: И что же это было?

Агент Б.: Представьте себе, любовь.

Инспектор: Любовь?

Агент Б.: Агент Р. полюбила мальчика. Своего мальчика.

Инспектор: Мальчик был человеком, агент Б. Это расходный материал.

Агент Б.: Вы эмпанаду будете или как?

Инспектор: Может, штучку. Я все еще не понимаю, что вы хотите мне сообщить об агенте Р.

Агент Б.: Я хочу вам сообщить, что она стала Натану настоящей матерью.

Инспектор: И?

Агент Б.: И на тот момент он значил для нее гораздо больше, чем миссия.

Инспектор: Вздор! Ни для кого миссия не значила больше, чем для агента Р. Ого, а это вкусно! Как вы сказали, эти пирожочки называются?

Агент Б.: Эмпанадас, они из Мексики. Возможно, агент Р. была не той, кем вы ее считали.

Инспектор: Да уж, я догадался – после того, как она захватила Корабль и отбыла в неизвестном направлении вместе с агентом С. и ребенком. И всем наличным вирусоматериалом до последней пробирки!

Агент Б.: Вот именно.

Инспектор: Врачи сообщили, что в какой-то момент агент Р. закричала что-то вроде «План Б!» Вы это слышали? У вас в докладе это не указано.

Агент Б.: Не припоминаю такого.

Инспектор: Не припоминаете? А между тем это последнее, что слышали доктора перед тем, как очнулись в пустой квартире. Пустой за исключением вашей команды, я имею в виду.

Агент Б.: Вы не забывайте, что непосредственно перед этим на докторов напал Стивен – простите, агент С. Они, скорее всего, были слегка контужены. Это все есть у меня в докладе.

Инспектор (сверяясь с докладом): И еще она, судя по всему, назвала имя – Тото. Был ли в помещении кто-то, кого она могла бы называть таким образом? Что вам об этом известно?

Агент Б.: Нет, никого такого не было. Я бы отразил это в своем докладе.

Инспектор: Есть еще кое-что. Каким образом, по вашему мнению, агент Р. могла научиться управлять Кораблем? По дороге на Землю она была слишком мала.

Агент Б.: Смотрела и училась, наверное.

Инспектор: Вы должны это знать. В ваши обязанности входило наблюдение за ней.

Агент Б.: (никакого ответа)

Инспектор: Вы – квалифицированный инженер, агент Б. Это так?

Агент Б.: (никакого ответа)

Инспектор: Это вы научили агента Р. управлять Кораблем?

Агент Б.: У нее было достаточно времени.

Инспектор: Вы понимаете, что без корабля мы все оказались пленниками на этой планете? Вы это понимаете, агент Б.?

Агент Б.: (никакого ответа)

Инспектор: Надеюсь, у вас есть какие-то планы. Наши ресурсы не безграничны. Вы не можете ожидать, что после такого мы примем вас обратно с распростертыми объятиями.

Агент Б.: Обо мне не волнуйтесь. Со мной все будет в порядке.

Инспектор: Куда вы пойдете?

Агент Б.: У меня есть кое-что на примете.

Инспектор: А откуда у вас эти эмпанадас?

Агент Б.: Один друг недавно завалился в гости.

Инспектор: Да откуда у вас вообще друзья? Вы же работали под глубоким прикрытием, как домашнее животное!

Агент Б.: Мы уже закончили? Мне еще собираться.

Инспектор: Осталось последнее: как агент Р. сумела проникнуть на Корабль без ключа? Это совершенно невозможно.

Агент Б.: Да уж, настоящая загадка.

Инспектор: В документах значится, что у вас был полный набор ключей от Корабля. Не то чтобы в них теперь был какой-то смысл, но мне велено их забрать.

Агент Б.: (никакого ответа)

Инспектор: Вы можете предъявить ключи, агент?

Агент Б.: Я их, кажется, куда-то задевал.

Инспектор: Вы утверждаете, что куда-то задевали ключи от Корабля?

Агент Б.: Алекс и Айдан с ними все время играли. Я имею в виду своих стажеров.

Инспектор: Играли с ключами?

Агент Б.: Ну, понимаете, тренировки, упражнения, физкультура всякая.

Инспектор: Агент, вся наша беседа заносится в протокол. Можете вы сообщить нам местонахождение ключей от Корабля или нет?

Агент Б.: Я не могу сообщить вам точное местонахождение моих ключей. Абзац.

Инспектор: Абзац?

Агент Б.: Да, абзац.

Шон Тан

Один день из жизни

Проснуться от стрекота одинокой цикады…

Наткнуться в кухне на собственное сознание… – который нынче час?

Судя по стеклянному шарику со снегом внутри – еще ночь. Скорей назад, в постель…

Несколько часов спустя ждать на крыльце, пока приедет кофе-машина…

(Хорошо, что я не забыл заплатить за обслуживание.)

Выпустить игуан с заднего двора…

Ответить на несколько электрописем трехгодичной давности…

Начать работать над самым умным сюжетом, который когда-либо приходил в человеческую голову…

Понять, что все это полный бред…

Прочитать прочувствованный монолог о превратностях писательской жизни в офисе у моего внутреннего попугайчика…

В конце концов, осознать простую истину…

Впустить игуан обратно и подумать о завтрашнем дне.

Кеннет Опель

Музей братьев Клак

Когда поезд прибыл в Луговину, Люк было решил, что это еще одно забытое всеми местечко, ничем не примечательный полустанок по дороге.

Но тут женский голос возвестил по громкой связи:

– Леди и джентльмены! Остановка поезда продлится несколько дольше, чем мы рассчитывали. Впереди с рельс сошел грузовой состав. Мы задержимся здесь приблизительно на пять часов.

Пять часов? Да что такое пять часов для и так бесконечного путешествия?

– Не хочешь подышать воздухом? – осведомился отец.

Люк выглянул из окна. Рядом с изрядно битым погодой зданием станции раскинулась засыпанная гравием автостоянка. Вывески набекрень, из сорванной водосточной трубы капает вода. Через дорогу – горстка унылых домишек, окнами прямо на пути. В одном окне Люк разглядел пожилую пару: сидят рядышком на садовых стульях, пялятся наружу. Старик даже в бинокль смотрит.

– Видал? – сказал Люк отцу. – Представляешь, какое событие для Луговины?

Они вышли из вагона. Морозный воздух слегка кусался; на крышах и на траве лежал снег. Люк оглянулся на поезд: передвижная пыточная на колесиках, тащит и тащит их через всю страну. Уже целые две ночи на борту.

Заканчивался март, и отец почему-то решил, что хорошо бы им вдвоем отправиться в путешествие. Мама с Оливией прохлаждались в Форт-Лодердейле. Да Люк и сам был бы не прочь очутиться сейчас во Флориде, на пляже, и глядеть на лениво покачивающиеся над головой пальмы. Можно еще на девушек. А так он тут самый юный во всем поезде – не считая того вечно орущего младенца у изможденной английской пары. Даже отец и тот неприлично молод по сравнению с большинством пассажиров.

– Я в это путешествие, знаешь ли, не хотел, – безрадостно проворчал он.

– Тебе же оно так нравится, – рассеянно отозвался отец.

– Ну, если ты так считаешь…

Отец вздохнул и посмотрел на него.

– Что, совсем-совсем никак?

Люк в ответ пожал плечами. Пожимать плечами полезно и эффективно. Это может означать что угодно. Правда, мама говорит, лучше не надо, а то выходит слишком грубо.

– Как бы ты хотел проводить время? – попробовал докопаться отец.

– Сидеть дома, валять дурака, тусоваться с друзьями…

– Ну, этим ты можешь заниматься когда угодно.

Еще раз пожать плечами.

– Как-то тут отстойно. Заняться совершенно нечем.

– Я же тебе говорил, я давно мечтал рвануть этим маршрутом…

– …потому что у тебя кризис жанра.

Отец набрал воздуху и насупился. Он, видите ли, писатель и ненавидит это слово.

– Возможно.

– Я только не понимаю, зачем меня было тащить с собой.

– Ну, мы же не всегда получаем, что хотим, – ответил отец и принялся напевать эту чертову песенку «Роллинг Стоунз». Люк терпеть не мог, когда он так делал. Всякий раз решив, что Люк что-то уж слишком много жалуется, отец начинает петь. Лицо у него при этом ужасно одухотворенное, пылкое, а еще он пальцами прищелкивает в такт.

– Ох, хватит, пожалуйста, – промямлил Люк.

– Но только попробуй, – не унимался отец, – и вдруг ты поймешь: это как раз то, что нужно…

Они вышли на парковку. Дорога в обоих направлениях убегала в никуда.

– И что мы тут будем делать целых пять часов? – уныло спросил Люк.

Громадный тракторный прицеп, который уже давно выползал со стоянки, наконец, выполз, и за ним обнаружилась белая вывеска на обочине дороги:

МУЗЕЙ БРАТЬЕВ КЛАК

15 МИЛЬ К СЕВЕРУ

Отец тоже ее увидал.

– А неплохая идея, – бодро сказал он. – Музей Братьев Клак… Интересно, что они там выставляют?

– Сельскохозяйственные инструменты, не иначе. – Люк уже с лихвой натаскался по таким местам на школьных экскурсиях.

– Могу вас подвезти, если хотите, – сообщил вдруг голос сзади.

Говорил какой-то дядька из пикапа с опущенным стеклом.

– Я как раз туда еду.

Он ткнул большим пальцем себе в кузов, набитый завернутыми в полиэтилен ящиками с напитками и шоколадками.

– Это им в буфет. Дотудова ехать минут пятнадцать.

Люк виртуозно сымитировал улыбку и поглядел на отца – ну, давай уже, опция «вежливый отказ»… Но отец внезапно изрек:

– Только если вас это совсем не затруднит.

– Да какие там затруднения.

Люк воззрился на отца, не веря своим глазам. Импульсивным он никогда вроде не был… но в последнее время стал частенько откалывать номера. То долгие прогулки по ночам. То купания. То попытки научиться играть на гитаре. Говорит, это должно помочь ему «отпереть» себя.

– А как же поезд? – напомнил ему Люк.

– У нас еще пять часов в запасе, – отрезал отец. – Ты все жалуешься, что тебе скучно, – так поехали, посмотрим что-нибудь новое.

– У них там есть кое-что действительно интересное, – вставил дядька за рулем.

– А назад мы как вернемся? – беспокойно спросил отец, уже больше похожий на себя.

– Я там пару часов всего проторчу – работаю у них еще и сантехником. Возвращаться буду той же дорогой, если захотите упасть мне на хвост.

– Звучит просто отлично, – резюмировал отец.

Она выскочила из пустых лугов, словно мираж – идеальная деревушка, как на картинке; сплошь каменные домики, заборы и конюшни.

– Занятно, да? – сказал дядька. – Эти два брата, они из Англии приехали сто сорок лет тому назад и держали одно время цирк. А потом вдруг решили построить деревню – на пустом месте, просто взять и построить. Ну, поставили большой дом для себя, и школу, и трек, и сырную лавку – и стали ждать, когда приедут люди. Да только вот железная дорога прошла сильно дальше к югу, и отводную ветку им не дали. Так что очень скоро это стала деревня-призрак. А лет пятнадцать назад какой-то ихний родственник сделал из нее музей.

Перед глазами Люка встала ужасная картина: престарелые леди в белых чепцах и плиссированных платьях учат его сбивать масло. В полутемных сараях непривычно медленно говорящие чудики показывают, как сучить веревки. Если повезет, можно посмотреть, как кузнец колотит большим молотком по конской подкове.

– История просто невероятная, – сказал отец, жадно озираясь по сторонам.

Дальше разговор шел в основном о погоде. Они въехали в ворота и встали у какого-то домишки с соломенной крышей. Вывеска обещала: «Билеты. Буфет. Сувениры». На всей парковке – Люк не мог этого не заметить – гордо красовались целых три автомобиля.

– Билеты там, – сказал дядька, – а я поеду назад около пяти.

– Спасибо вам большое, – расшаркался отец. – Премного обязаны.

Люка передернуло. Что, он правда только что сказал: «Премного обязаны»?!

– Может, ты себе еще и ковбойскую шляпу купишь? – пробурчал Люк, переступая порог.

Родитель в ответ испепелил его взглядом.

Комната оказалась заставлена белыми пластмассовыми столами и стульями. Несколько полок кичились унылыми книгами по местной истории с черно-белыми фото бескрайних полей на обложке. Еще имелся автомат с колой и стенд со всякими чипсами и шоколадками.

– Вечерок, Уилфред, – поприветствовал их шофера старик за прилавком.

– Юрайя. Я привез этих ребят прямо с поезда. Это Юрайя Клак, – обернулся он к ним, – он тут всему хозяин.

Старик перевел взгляд на новоприбывших и особенно пристально глянул почему-то на Люка.

– Мы хотели бы посмотреть музей, – радостно сообщил отец.

– А мальцу сколько лет?

– Четырнадцать.

– Двадцать долларов, будьте любезны.

Юрайя Клак напомнил Люку дедулю – каким тот был, пока не помер: высоченный, мосластый, будто кожу ему выдали на размер меньше, чем скелет. Щеки запавшие, так что скулы выпирают, как набалдашники из сияющего, старого, отполированного дерева. И костяшки пальцев такие же.

– Начинайте с усадьбы, – сказал Юрайя Клак. – За дверями направо.

По обеим сторонам гравийной дорожки, ведущей к большому дому, выстроились плуги, телеги и прочая полевая машинерия – настолько скучная, что Люк даже головы не повернул. Отец, напротив, все внимательно осмотрел – словно хоть что-то в этом понимал. Да он и морковного семечка за всю жизнь в грядку не бросил, а все туда же!

– Вот это, наверное, будет большой плуг, – объявил отец торжественным тоном музейного экскурсовода. – А вон то, рядом, средний плуг…

– А дальше ржавый и сломанный плуг… – ухмыльнулся Люк.

– …первый трактор, использованный в фермерском хозяйстве…

– …и превосходная коллекция колючей проволоки!

Было что-то пугающее в том, как все эти железяки аккуратно разложены на фанере с пронумерованными узлами и сочленениями – каждая способна причинить смерть.

– Некоторые образцы действительно великолепны, – пафосно заявил Люк.

– Изумительное собрание, – не отстал отец.

Некоторое время они хохотали в один голос. В первый, практически, раз с начала путешествия. Не так уж все и плохо, подумал Люк. Он еще вернется и расскажет друзьям про этот музей – реально самый убогий в мире!

Усадьба оказалась чертовски большой каменной махиной. Нижний этаж – сплошь столы-козлы, заставленные всякой мелочевкой. С точки зрения Люка – один в один школьная ярмарка поделок: крошечные тележки с запряженными в них лошадками, модели фермерских домиков и лавок, древние жестянки вокруг. Индейские куклы перемежаются диснеевскими игрушками, рядом допотопная касса, дальше табельные часы. И вправду деревня-призрак – населенная деревянными людьми и отмороженными куклами, будто прямиком из века мертвых детишек.

– Есть на свете что-нибудь, чего они не собирают? – громко поинтересовался Люк.

– Марки, наверное. Не припомню тут ни одной марки.

– Сдается мне, это вообще никакой не музей, правда? – продолжил Люк уже шепотом.

Отец покачал головой.

– По мне, так просто куча барахла.

Люк нехотя проследовал наверх, на следующий этаж, и принялся нарезать круги по главному холлу. Большинство комнат загорожены шнуром, так что можно только заглядывать внутрь, глазея на мебель: вон кровать, вон туалетный столик с водруженным на него умывальным тазом, вон стол со сдвижной крышкой, а на нем – плесневелые книжки. Куча манекенов в исторических костюмах. Пластик на лицах и пальцах облупился, кое-где руки не слишком аккуратно подсоединили, так что они торчат под странными углами и кажется, что манекенам неудобно.

Люк все время включал телефон, чтобы проверить время, – не хотелось бы проморгать шофера обратно, на станцию. Тут наверняка даже сети нет. По залу бродила только еще одна семья – мама, папа, дочка, и девочке явно было не веселее, чем ему. Товарищи по несчастью молча обменялись понимающими взглядами. Уж на что гнусно в поезде, но застрять здесь было бы еще гнуснее.

Однако уже в следующем зале брови у Люка поползли вверх. Там оказался бродячий цирк с разными палатками, и на каждой – линялый, но до сих пор кричаще-яркий плакат: «Корделия, женщина-змея», «Кардиффский великан», «Вечное сердце». Люк жадно запорхал от палатки к палатке. Женщина-змея разочаровала сразу: несколько больших лоскутьев змеиной кожи грубо сшиты в подобие человеческого торса. Кардиффский великан впечатлил несколько больше – огромное тело, будто вмерзшее в глыбу камня. Похоже на те человеческие окаменелости, которые выкопали в Помпеях после извержения вулкана. Зато вечное сердце – вот где самая жуть. Плавает себе в большущей канистре мутной воды и выглядит совершенно настоящим, пухлым таким и влажным. Да еще на маленькой табличке под ним написано:

«Сердце поэта Перси Биши Шелли, оставшееся нетленным даже после кремации тела. Иногда оно бьется».

В дальнем конце экспозиции красовалась деревянная будка без окон. Надпись на двери гласила:

«Мальчик-призрак».

Люк подергал за ручку, но дверь оказалась заперта.

– Это за дополнительную плату, – произнес голос Юрайи Клака, внезапно материализовавшегося сбоку. Пахло от хозяина музея свежевыстиранным бельем и пилюлями от кашля.

– Что такое мальчик-призрак? – недоверчиво спросил Люк.

– Это гвоздь экспозиции. Дополнительная плата – два доллара. За три пущу обоих.

– Честная сделка, – согласился отец, подходя.

Люк не сомневался, что внутри окажется очередная старая кукла, но пока мистер Клак трясущимися руками отпирал будку, холодок предвкушения все-таки забегал у него по спине. Отец подмигнул ему, и Люк переступил порог. Внутри горела в китайском фонарике одна-единственная лампочка, отбрасывая тусклый красный свет. Пахло благовониями, но запах плесени они перебить все равно не могли.

Возле стены стоял черный лакированный секретер со множеством маленьких квадратных ящичков. На нем – китайские нефритовые баночки, курильница, что-то вроде письменного прибора и кисти для туши. Раскиданные по полу пластмассовые игрушки – машинка и вертолет – выглядели как-то совсем не к месту. На стенах пришпилены картинки гор и Великой стены, явно вырезанные из календаря или какого-нибудь журнала. Посреди комнаты стояла единственная табуретка с красной подушкой на ней.

– Да тут же никого нет, – возмутился Люк, но от одного звука собственного голоса у него пушок на руках встал дыбом.

– Может, у него обеденный перерыв, – хихикнул сзади отец.

– Он вон там, на табуретке, – просто сказал мистер Клак.

Люк посмотрел.

– Я ничего не вижу.

– Не смотри на него в упор, – посоветовал мистер Клак. – Гляди немного в сторону.

Люк так и сделал. В боковом зрении над табуреткой и правда замаячило какое-то дымное пятно. Он быстро посмотрел напрямую – пятно мстительно исчезло. Снова в сторону – и на этот раз пятно соблаговолило сгуститься и принять очертания головы, рук и туловища мальчика-китайца возрастом примерно как Люк.

– Ты его видишь? – повернулся он к отцу. – Там какой-то хитрый трюк, что-то вроде видеопроекции.

Люк завертел головой, выискивая притулившийся под потолком видеопроектор или, на худой конец, косой луч света, в котором живописно танцуют пылинки. Ничего подобного в будке не обнаружилось. Разочарованно упершись взглядом в стену, он принялся разглядывать мальчика на табуретке. На нем какие-то бурые холщовые брюки и курточка. Воротник и пуговицы выглядят ужасно старомодными.

– Хорошо сидит, а? – любезно вставил мистер Клак. – У него там раньше кресло стояло, но, кажется, ему больше нравится табуретка.

Мальчик-призрак тем временем постучал задником изношенной туфли по перекладине табуретки. Больше у него не двигалось ничего, даже грудь не поднималась от дыхания. Зато потом он повернул голову, и Люк понял, что привидение смотрит прямо на него. Он отшагнул в сторону, потом еще – взгляд не отпускал. Как они это делают, интересно? Слишком оно мудрено для старика Клака и его недомузея.

– Мы за ним хорошо присматриваем, – сказал довольный хозяин. – Вот, всякие знакомые вещички из родной страны…

– Вон те на самом деле из Индонезии, – встрял отец, показывая на парочку прибитых к стене теневых кукол. Уж в этом-то Люков предок разбирался.

– Агась, – кивнул мистер Клак. – Просто хотели, чтобы малец чувствовал себя как дома.

– Привет, – сказал Люк, интересуясь, до каких пределов простираются возможности иллюзии.

– Он не особенно разговорчивый, – поделился мистер Клак. – По крайней мере, ко мне попал уже таким. Папа утверждал, что раньше он иногда разговаривал. Наверное, надоело. Во всяком случае, он знает только по-китайски.

Ага, очень удобно, подумал про себя Люк.

– У вас тут небось китайским никто не владеет? – спросил отец.

Наверное, подыгрывает, подумал Люк, не думает же он, что все взаправду.

– В Луговине-то? Да у нас тут вообще народу немного.

Мальчик-призрак между тем открыл рот и что-то действительно произнес – но так тихо, что Люк ничего не расслышал.

– Видал? – оживился мистер Клак. – Он пытается что-то тебе сказать. У меня прямо предчувствие было, что он с тобой заговорит. Тебе небось лет сколько ему, да? Слушай! Он наверняка еще попробует.

И действительно, мальчик-призрак снова разомкнул губы и что-то проговорил. На иностранном языке, подумал Люк.

– Я не понял, что он сказал.

Люк расстроился – его явно пытались выставить дураком, кому такое понравится? Но при мысли о том, что а вдруг оно настоящее, у него аж все зачесалось.

Отец Люка тем временем разгуливал вокруг китайского мальчика, изучая его под разными углами. Потом протянул руку.

– А вот когда его трогают, ему не нравится, – без лишнего пафоса сказал мистер Клак.

– Да ну?

– Он тогда вот чего делает…

Отцова рука коснулась плеча привидения – и отдернулась.

– Что такое? – с интересом спросил Люк.

Отец пожевал губами, облизнул их и скривился, словно в рот ему попало что-то омерзительное. Потом достал бумажный платок из кармана и сплюнул в него.

– Словно алюминиевой фольги в рот напихали. Бррр!

– Ты серьезно?

– А я вам говорил… – вставил мистер Клак.

– Это же не по-настоящему, – воскликнул Люк, уже, наконец, испугавшись. – Папа?

– И как же так получилось, что к вам во владение попал призрак? – спросил тот, не обращая на сына никакого внимания.

Шутит он, что ли, с этим мистером Клаком? Люк бы даже удрал из комнаты, но голос старика завораживает, да и интересно на самом деле – как?..

– Он еще из прадедовой коллекции. С цирковых времен. У Старого Юрайи было навалом всяких уродов и странностей в шоу, но этим мальцом он прямо-таки гордился. Возил его по всей стране. Видите вон там афишу?

Он показал на маленький плакат в рамочке с рекламой «Цирка Братьев Клак». Текста на нем было так много, что слова «Мальчик-призрак из самого Пекина» Люк отыскал не сразу.

– Всему, что он коллекционировал, конца и краю не видно, – продолжал мистер Клак-теперешний. – До сих пор раскапываем всякие штуки на чердаках да в сараях, надписываем, вносим в каталоги. Это была просто урна с прахом.

Тут он кивнул на привидение.

– …собирался уже выкинуть эту банку, а потом смотрю – он. Он к праху прилагается, понимаете?

Мистер Клак показал на узкую урну на секретере.

– Там внутри вот прямо его прах? – ужаснулся Люк.

– Ага. Не может далеко от него отойти, – подтвердил старик.

– А почему она к стенке привязана? – вмешался отец.

– Да он ее временами скинуть пытается, – добродушно ответил мистер Клак.

– Понятно, – торжественно резюмировал отец, словно ему и вправду что-то стало понятно.

– Почему ты так говоришь, словно во все это веришь? – возмутился, наконец, Люк.

Отец посмотрел на него, и Люк понял – какие уж тут шутки. Нет, так просто нельзя! Шаг вперед, руку на плечо привидения и… Пальцы онемели от холода. Перед Люком встала гора, он ощутил ее холодное дыхание. Рабочие с кирками один за другим исчезают в черной дыре в ее каменном лике – оттуда веет таким смертным ужасом… и на этом все, потому что Люк отскочил от табуретки и замер, остолбенев.

– Он тебе что-то сказал! Да? Ведь да? – У мистера Клака даже глаза загорелись. – Я слышал, как он заговорил!

– Люк, что случилось? – Отец положил ему ладонь на спину.

– Я… видел какие-то картинки. Гору, людей…

Надо выпить воды… чего угодно, чтобы смыть этот страшный вкус одиночества и золы.

– Он никогда еще такого ни с кем не делал, – радовался мистер Клак. – Я уже начал о нем беспокоиться. Думаю, может, ему одиноко…

– Вы не представляете, насколько, – огрызнулся Люк.

А чем еще может быть этот ледяной ветер, который проносится через тебя насквозь?

– Ты ему понравился, – одобрил мистер Клак. – Я говорю: компания бы ему не помешала. Другой мальчишка, вроде как ровесник.

– Чего? – Мир вокруг Люка попытался поплыть.

– Он слабеет. Не хочу, чтобы он совсем у меня растаял. Дам вам за мальчика хорошую цену, вот что, – мистер Клак уже разговаривал с отцом.

На секунду тот смутился, а потом захохотал.

– Да я вам его так отдам и еще заверну!

Он положила руку Люку на плечо, но тот ее стряхнул.

– Нет, сэр, так дело не пойдет. Цена должна быть честной. У меня все без обмана. Как насчет, скажем, сотни долларов?

Отец снова захихикал, но на сей раз посдержаннее.

– Пожалуй, оставлю его себе еще на какое-то время.

– Ну вот… Ладно, шучу, – сказал мистер Клак, и все впуклости и выпуклости у него на лице сложились в жуткую кукольную маску.

Люк все еще чувствовал себя неуютно в мире, где существуют призраки, и привыкать, похоже, не собирался. А вот что он собирался сделать, так это поскорее убраться из этой комнаты и выкинуть из головы все, что в ней случилось. Протолкавшись мимо родителя, он выскочил наружу.

– Уверен, что не хочешь поболтать с ним еще? – Мистер Клак и тут не желал оставить его в покое.

– И вовсе я с ним не болтал!

Где, черт побери, отец? Как бы так отвязаться от этого неприятного типа?

– Но он же тебе что-то показал? Какие-то картинки?

– И мне это совсем не понравилось, – пробурчал Люк.

– Он ведь и еще всякое может показать!

– Не хочу я ничего! – сказал Люк уже громче. – Пап!

– Нам уже пора, – тот как раз вынырнул из комнаты.

– Позор на наши седые головы, мальчишки могли бы так хорошо пообщаться, – проронил, нахмурившись, старик. – Хотел бы я знать, что у китайчонка за история…

Но отец уже попрощался.

Всю дорогу, пока они шли по коридору, Люк так и чувствовал на себе взгляд старого Клака. Все торчал там и смотрел. Тут бы впору дать стрекача, но отец рядом шел размеренным шагом, хотя лицо у него было какое-то напряженное. В кино у старых джентльменов вроде мистера Клака внезапно обнаруживаются мясницкие ножи или иглы со смертельными снадобьями – мало ли что?

А за дверями усадьбы им вильнул хвостом пикап, который их сюда привез. Вильнул и вырулил с гравийной подъездной дорожки на шоссе. Отец закричал что-то, замахал руками, даже пробежал несколько шагов вперед, но грузовичок уже радостно заворачивал за угол. Сердце у Люка глухо забухало в груди. Отец никогда такого не творил – терпеть не мог устраивать сцены.

– Мы вызовем такси, – твердо сказал он, намахавшись, и вытащил мобильный.

– Тут сети нет, – мрачно напомнил Люк.

Интересно, в такой дыре вообще есть такси?

Отец, впрочем, попробовал настаивать, гордо простирая руку с телефоном во всех возможных направлениях.

– Возле буфета был таксофон, – сказал Люк.

Еще бы он его не запомнил! Такие сейчас вообще нечасто увидишь.

– Пап, у нас все будет хорошо?

– Конечно, – отвечал тот, рысцою припуская к магазину с Люком на хвосте. – Я просто не хочу пропустить наш поезд.

– Это был не настоящий призрак, – Люк вернулся к тому, что волновало его даже чуточку больше поезда. Он надеялся, что отец согласится, объяснит, успокоит. Но тот, как назло, ничего не сказал.

Первым добежав до автомата, отец цапнул трубку с рычага.

– У тебя есть монеты? Кредитки он не берет!

При этом, как заметил Люк, отец искоса поглядывал на усадьбу. Там, к счастью, никого не было.

Люк выудил из кармана пару четвертаков. Пальцы отца, засовывавшие их в прорезь, слегка дрожали.

– Тот дядька был страшный, – не унимался Люк. – Хотел меня купить.

– Он просто шутил.

Четвертаки со звоном вывалились снизу. Они предприняли вторую попытку, потом еще одну – с пяти– и десятицентовиками. Автомат выплюнул все.

– Может, оператор тебя сам соединит, если автомат сломан? – предположил Люк.

Отец набрал ноль и нахмурился.

– Там все очень… Ага! Алло? Алло? Вы не могли бы…

Наконец, поорав в трубку несколько секунд, он повесил ее обратно на рычаг.

– Они меня не слышат.

– Что же нам делать?

Люку уже виделось, как они вдвоем выбегают на шоссе и пытаются кого-нибудь остановить. Тут на парковке всего две машины, и можно об заклад биться, что дряхлый фермерский грузовичок принадлежит мистеру Клаку.

– Эй! – А вот и он сам, легок на помине: выглядывает из окна на втором этаже усадьбы. – Мне с вами перемолвиться надо!

– Не хочу я с ним говорить, – прошептал Люк.

– Я тоже, – ответил отец.

Из одной из надворных построек вырулило то семейство, которое они видели в холле, и двинулось к парковке – в направлении джипа с номерами Северной Дакоты. Вот они-то, наверное…

Но отец уже мчался им навстречу.

– Прошу меня простить, – восклицает он, улыбаясь, – мы с сыном пропустили автомобиль назад, на станцию. Мы путешествуем канадским экспрессом. Вы случайно не в ту сторону едете?

Мужчина неуверенно поглядел на жену. Жена заколебалась. Оба неуверенно поглядели на Люка. Люк попытался выглядеть максимально безвредно.

– Ну, хорошо, – процедил, наконец, мужчина.

– Я вам так благодарен, – обрадовался отец. – Меня зовут Пол Морроу, а это мой сын, Люк. Мы из Торонто.

И он тут же затеял любезную беседу, чтобы доказать, что они не какие-нибудь там убийцы или психопаты. Люк продолжал краем глаза следить за открытым окном, где только что маячил мистер Клак. Тем временем они дошли до джипа, и Люк с отцом забрались на заднее сиденье в компанию к юной особе, которую перспектива делить с кем-то свою вотчину, похоже, совсем не вдохновляла. Стоило им захлопнуть дверь, как в дверях усадьбы показался хозяин. Скованным, прямоногим аллюром он устремился к ним, размахивая по дороге руками.

Рев мотора заглушил его слова, но Люку показалось, что он кричит что-то типа: «Эй, подождите!»

Мужчина за рулем попытался притормозить.

– Это он не вам там машет?

– Ага, попрощаться хочет, – лучезарно согласился Люков папа, неистово махая в ответ. – Такой, знаете ли, оригинал. Вы с ним успели поболтать?

Водитель поглядел неуверенно – видимо, таково было его общее отношение к миру, – но тронулся к воротам. Мистер Клак упорно ковылял им вслед по подъездной дорожке, продолжая вопить и жестикулировать. У Люка аж все мышцы свело. Он задержал дыхание и выдохнул, только когда они миновали ворота и повернули на шоссе обратно в Луговину.

В вагоне-ресторане Люк жрал с поистине зверским аппетитом. Отец выглядел рассеянным. О Музее Братьев Клак они почти не говорили, будто стеснялись признаться, что такое и вправду могло случиться – да еще, подумать только, именно с ними. Приключение постепенно таяло в прошлом, уходило за горизонт, словно железнодорожный полустанок, от которого они отъехали час назад.

Люк заглотил еще ложку картофельного пюре и посмотрел в окно. В последних лучах солнца назад убегали поля. Но тут он перестал жевать. Отражение в стекле недвусмысленно свидетельствовало, что рядом с ним кто-то сидит. Он обернулся и подозрительно воззрился на пустое кресло. Пух на руках знакомо встал дыбом.

– Пап?

– Да, я его тоже вижу.

Люк уставился прямо перед собой и боковым зрением засек бледный силуэт мальчика-призрака. Тот сидел и, представьте, беззвучно стучал ногой по ножке стула.

– Что он здесь делает?

Люк окинул взглядом ресторан. Никто больше не обращал на безбилетного призрака ни малейшего внимания. Подумаешь, какое-то мутное пятно в воздухе в ярко освещенном вагоне. И захочешь – не заметишь.

– Наверное, он еще что-то хочет тебе сказать, – спокойно изрек отец.

Просто уму непостижимо, о чем они говорят! Можно подумать, это все правда и рядом действительно восседает, болтая ножкой, привидение! Соседство его ощущалось, как холодная тяжесть в желудке. Люк даже вилку положил.

– Не понимаю. Каким образом он здесь оказался? Как? Клак сказал, он там, где его прах, а его прах в музее.

Отец на это ничего не сказал, только сунул руку в карман и вытащил узкую нефритовую баночку.

– Клак сунул это тебе в карман?! – У Люка едва глаза на лоб не выскочили.

– Я сам взял.

Аппетит сразу куда-то пропал. Пока они шли к себе в купе, голова у Люка гудела, словно в ней телевизор ловил помехи. На месте отец быстро запер дверь.

– Зачем? – только и спросил Люк.

И получил простой ответ:

– Ему есть что рассказать.

– Ты украл привидение!

– Такого никогда и ни с кем больше не случалось!

– Ты украл…

– Да ну тебя, как вообще можно украсть привидение? – отец потерял терпение. – Оно никому не принадлежит. Привидением нельзя владеть. Мне нужна только его история.

– Он не может тебе ее рассказать!

– Зато тебе – может. У тебя с ним контакт.

Уголком глаза Люк видел, что призрак и вправду сидит на краешке его полки, глядя скорбно и одиноко.

– Он хочет тебе что-то рассказать, – настаивал отец. – Он только на тебя и смотрит.

– Сам выжимай из него истории, – буркнул Люк.

– Да не говорит он со мной. Я еще раз пробовал, – сказал отец и вздрогнул при одном воспоминании об этом.

– Я не хочу его снова трогать, – уперся Люк. – Он противный на ощупь. Он меня пугает.

– Ну чего тут бояться!..

– Ты-то откуда знаешь? – Люк даже расхохотался. – Главный специалист по привидениям выискался?

– Тебе что, даже не любопытно? – Отец пренебрежительно шмыгнул носом. – Да тебе вообще хоть что-нибудь в жизни интересно?

– Не моя вина, что у тебя кризис жанра! – сердито рявкнул Люк. – Сам придумывай свои сюжеты, а меня не вмешивай!

Он сграбастал подушку со своей полки и зимнее пальто.

– Ты куда собрался?

– Не стану я спать в одном купе с этим, – отрезал Люк.

Или с тобой, добавил он про себя.

– И вообще пойду спать в туристический[5].

Уже поздно, и в поезде тихо. Не в сезон пассажиров мало, и большинство из них – такие старые, что уже, вероятно, спят. По дороге в хвост Люк миновал немало пустых купе. Да и кому вообще взбредет в голову в наш век ездить на поезде? Люк взобрался по лестнице в пустой панорамный вагон. Света не было, и перед ним внезапно распахнулась невероятная картина звездного неба. Вдалеке вставала темная тень приближающихся Скалистых гор. Хорошо, что он пальто захватил. Люк попробовал поудобнее устроиться на сиденье, но оказалось, что оно даже не откидывается. Люк ждал, что за ним вот-вот придет отец… но никакой отец не пришел.

Отчаявшись вытянуть ноги и уснуть, Люк побрел обратно к своему купе. Один из проводников курил сигарету в тамбуре между вагонами, выдувая дым в крошечное окошко, и кивнул тащившемуся мимо Люку. В купе к отцу совсем не хотелось. Проходя мимо очередного пустого, Люк вдруг подумал: а интересно, кто-нибудь узнает, если он займет чужое? Оглянувшись и убедившись, что проводники его не выслеживают, он юркнул туда. Задернув толстую штору над полкой и растянувшись, наконец, на мягком, он уже через несколько мгновений провалился в сон.

Хорошо поспать ему, впрочем, не удалось. Люк проснулся в темноте, дрожа от холода. За окном над горами висела луна. И во всплеске ее серебряного света Люк, разумеется, увидал мальчика-призрака, притулившегося в ногах его полки, – тот сидел, обняв коленки и положив на них подбородок.

Люк отпрянул, вжавшись спиной в стену, и уперся пальцами во что-то округлое, твердое. Урна с прахом. Отец, должно быть, подсунул ее, пока он спал. Ну, конечно, штора слегка приоткрыта. Проклятый родитель точно сунул ему сюда останки – еще бы в клетке с тигром запер, ей-богу! На что он надеялся? Что Люк выудит у привидения историю его жизни и поднесет ее писателю-неудачнику на блюдечке? Люк уже начал с боями пробиваться наружу из камеры, когда встретился взгляд призрака – широко распахнутый, полный горя… и надежды. Люк замер.

– Чего ты хочешь? – прошептал он.

Мальчишка произнес что-то, настойчиво, но беззвучно.

– Я тебя не слышу…

Но тот продолжал лопотать, все быстрее и быстрее.

– Стоп, стоп, – оборвал его Люк. – Так это не работает.

Он прикусил губу. Он посмотрел в окно. Он вздохнул.

Потом протянул руку и положил ее гостю на плечо.

Холод мгновенно высосал его из привычного мира.

Вот гора и вот уцепившийся за отрог лагерь рабочих. Старомодный паровоз нетерпеливо пышет паром, а люди – белые, желтые, всякие – разгружают стальные рельсы. Люка несет к большой дыре в теле скалы, а затем туда и вниз, вместе с группой других. Тьма давит со всех сторон. В конце тоннеля уже бурят скважины и закладывают в них шашки-взрывчатки. Потом все кидаются назад и прячутся за ограждением. Ужасный грохот, дым, и мимо шрапнелью свистит мелкий щебень. Потом земля перестает трястись. Дым рассеивается, люди встают. Тут же, без предупреждения, их швыряет на землю второй взрыв, сверху доносится треск, и потолок падает.

Люк отдергивает руку и трясет ею, чтобы разогнать застывшую было кровь. Сердце мчится вскачь.

– Ты работал на железной дороге, – прошептал он призраку.

Они проходили это в прошлом году в школе. Дорогу через горы пробивали взрывчаткой. Самую опасную работу выполняли китайцы – тысячи китайцев, – и платили им вполовину меньше, чем белым.

– Это так ты умер? От взрыва?

Привидение глядело на него торжественно и скорбно, будто чего-то ожидая.

Люк снова протянул руку…

Всюду по земле разбросаны искалеченные тела. Среди них Люк узнает будущее привидение: мальчик сильно обожжен, кажется, в нем нет ни одной целой кости. Стоит ночь. Кто-то идет между трупами, быстро осматривая их, подходит к китайчонку и вскидывает обмякшее тело на плечо. Люк плывет за похитителем трупов прямо в гущу леса. Там его ждет другой. Деньги переходят из рук в руки. Новый хозяин зашивает тело в мешок, кидает на телегу и отчаливает вниз по изрытой колеями горной дороге.

– Это как-то неправильно, – пробормотал Люк, вытаскивая руку из потустороннего холода и пытаясь согреть ее дыханием. – Зачем им понадобилось твое тело?

Есть только один способ получить ответ. И снова его принимает зимняя ночь.

Горит огромный костер. Мешок летит прямо в пламя. Из тени смотрит человек. Его лицо скрывает широкополая шляпа. Он что-то читает из большой толстой книги. Мешок прогорает, и от тела остается грубый серый пепел. Человек наклоняется и собирает пепел в узкую банку. Люка словно самого затягивает в тесную урну: плечи вжаты в туловище, голову пригнуло книзу, ни вздохнуть, ни пошевелиться, собственной воли больше нет. И когда сверху кладут крышку, тьма обнимает его…

…и уносится прочь, и вот перед ним решетка, и из-за нее таращатся люди. Мужчины ржут, как кони, женщины в ужасе прижимают платки к губам, плачет малыш, вцепившись в отцовскую руку. Люк сломлен, раздавлен, опозорен… Надежды нет.

А на полке – далеко, не достать! – виднеется банка с прахом.

Люк, тяжело дыша, отдернул руку.

– Так они сожгли твое тело… и насильно сделали тебя привидением?

Призрак взволнованно ткнул пальцем в окно. Люк уткнулся в стекло, сделав из ладошек перископ… увидел пронзающие небо горы. Неподалеку параллельно путям темнела меж заснеженных берегов река. Он перевел взгляд на привидение.

Оно с усилием подняло руку и изобразило, как бросает что-то с силой об пол.

– Ты хочешь, чтобы я разбил урну? – догадался Люк.

Тот повторил пантомиму, еще более выразительно, и снова показал на окно.

Понять это можно было только одним образом. Призрак хотел, чтобы его отпустили – наружу, прочь, в горы, где он умер.

– Да, – сказал Люк, – хорошо. Я сделаю.

Он натянул ботинки и расстегнул штору. Надо найти окно, которое можно открыть. То, что в купе, не годится; в панорамном вагоне – тоже. Ага! Тот проводник, он курил в тамбуре! Люк схватил урну и был таков.

Вернее, еще немного и был бы. Костистая старая рука выстрелила с соседней зашторенной полки и сцапала его за запястье. Люк задушенно пискнул, а за рукой последовал сияющий в лунном свете череп Юрайи Клака.

– А ну, давай назад моего мальчишку!

Люк попробовал вырваться, но старик держал его, будто железной клешней.

– Пусти меня, или я закричу! – проквакал Люк.

– Шшшш! Не стоит. Ты украл мою вещь. Давай ее обратно.

– Я ничего не крал!

– Я ведь и полицию могу позвать. Или ты хочешь, чтобы твой папенька отправился в тюрьму?

– Это ты отправишься в тюрьму, – запротестовал Люк. – За то, что держал его в плену!

– Я не держал его в плену! – возмутился мистер Клак, но хватку меж тем не ослабил.

– Да он же у вас за раба! Вы на нем деньги делаете!

– Я забочусь о нем!

– Он вам не принадлежит, – выдохнул Люк. – Нельзя владеть живым человеком.

– Он и не живой человек – он призрак. И он больше ста лет принадлежит моей семье!

– Он хочет на свободу!

– Это он тебе сам сказал? – Старик сел и вывесил с полки костлявые ноги.

– Ну да!

– Я бы не стал особенно верить словам призрака, сынок. Они много чего болтают. Поверь, если ты выпустишь его на свободу, результат тебе не понравится. Когда призраков выпускают, они подчас творят ужасные вещи.

Краем глаза Люк видел искаженное горем лицо маленького привидения.

– Видишь эти глаза, такие большие и печальные? – продолжал тем временем мистер Клак. – Не давай им себя задурить. Чего он на самом деле хочет, так это мести.

– Но не мне же! – крикнул Люк и дернул так сильно, что старый Клак свалился с полки на пол – зато выпустил руку! Как-то неудобно оставлять беспомощного старика на полу, успел подумать Люк… когда беспомощный старик шустро вскочил на ноги.

– А мальца ты все-таки отдай! – и он кинулся вслед за Люком.

Люк ринулся вдоль всего вагона к тамбуру. На окне оказалась мудреная защелка, на которую ушло несколько секунд. Наконец Люк совладал с ней и рывком распахнул ставень. Холодный ветер ворвался внутрь. Урна уже была на пути к свободе, когда лапа мистера Клака вцепилась в другую руку и оттащила Люка от окна. Банка упала на пол. От удара крышка приоткрылась, и толика серого пепла вытекла наружу. Мистер Клак ахнул и отпрянул, словно она могла его обжечь.

И краем глаза Люк увидал, что мальчик-призрак улыбается.

Он схватил урну и запустил ее в окно. На мгновение она сверкнула в лунном свете, уносясь к черной реке, и вот уже пропала с глаз долой.

Люк победоносно обернулся к Клаку… и увидал, что тот, кажется, плачет. Старик ничего не сказал, только закрыл лицо большой ладонью и побрел прочь.

Когда Люк вернулся в купе, отец сел у себя на полке, включил свет и выжидательно уставился на сына.

– Сам выдумывай себе истории, – буркнул Люк, забрался к себе на полку и отвернулся лицом к стене.

Заснуть удалось не сразу. Провалившись-таки в сон, Люк увидел черную реку, извивающуюся вдоль путей. Вода несла пепел вперед, через горы, через пологие излучины и бурлящие пеной ущелья – к далекому морю.

Эрик Найланд

Генералы переменки

Капитан Кейн стоял на мостике своего великолепного боевого корабля «Колосс».

Центральный экран визуального наблюдения занимала уютно окутанная облаками голубая планетка. Пока что мир звался «Земля». На снятие защит понадобится минута, не больше. Дальше его будут звать просто «Колония 4729-Б».

Капитан Кейн пригладил и без того безупречную бородку цвета стали, смахнул воображаемую пылинку с рукава черного кителя и поправил орденские ленты за участие в предыдущих операциях, радугой раскинувшиеся поперек груди.

И кивнул команде – пусть начинают.

Десять младших офицеров вытянулись в струнку на своих постах. Экраны компьютеров озаряли их полные рвения молодые лица. На экранах имперский флот ждал приказа к вторжению, щетинясь готовыми к пуску ракетами.

Офицер регламента лейтенант Плаген многозначительно кашлянул.

Светлый лик капитана Кейна исказила гримаса. И вот так каждый раз! Он поднял руку, веля наводящим повременить.

Форма на лейтенанте Плагене была белая – белая с золотыми пуговицами, чтобы он всегда выделялся на фоне остальной команды. Каким образом ему каждый раз удается подкрасться к командиру незаметно – уму непостижимо!

– Да, лейтенант Плаген?

– Сэр, – Плаген отутюженно отдал честь, – правило № 039. Я совершенно уверен, вы собирались отдать соответствующий приказ.

И он поднял бровь (одну), прекрасно зная, что ничего такого капитан не собирался.

– Мой долг – напомнить капитану, что каждому миру, пригодному для завоевания Вечной Империей, предоставляется право на Испытание.

– Правило 039, – пробормотал капитан Кейн. – Как же, как же.

Империя простирала бразды свои на всю Галактику. Она правила четырьмястами колонизированными мирами – и намеревалась править до скончания времен. Благодаря своим правилам – всем тридцати трем тысячам четыремстам пятидесяти двум.

Про себя капитан думал, что большую часть этих правил можно преспокойно игнорировать, никто и не заметит.

За исключением, конечно, офицера регламента, обязанного сопровождать каждую миссию. Так гласило еще одно правило.

О да, этот замечает все.

Капитан Кейн медленно выдохнул и повернулся к офицеру разведки.

Предвидя его распоряжение, та склонилась над приборами, сканируя планету Земля.

– Засечено несколько военных баз, сэр, – сообщила она.

По физиономии лейтенанта Плагена расползлась надменная улыбка.

Ну, еще бы он не был счастлив, наш офицер регламента! Эти бессмысленные, жестокие испытания так милы его сердцу.

– Очень хорошо, – сказал Кейн офицеру разведки. – Выберите легкую цель. Я хочу покончить со всем побыстрее. Не надо, чтобы эти «земляне» страдали сверх необходимого.

– Уже фильтрую результаты, сэр, – кивнула она.

Правило 039 было древним, очень древним. Оно пришло из тех незапамятных времен, когда Империя еще не покорила звезды – и когда она уважала своих врагов. Честь и отвага тогда значили куда больше, чем возможность разбомбить планету с орбиты, просто нажав кнопку и не ввязываясь в настоящий бой.

О, тогда они действительно испытывали своих врагов.

Империя выставляла три отряда против равного количества солдат противника. Если противник побеждал все три раза, значит, он заслуживал уважения Империи. Тогда его называли «другом» и оставляли в покое.

Напрасная трата времени. С тех пор как Империя вышла в космос, никто еще не проходил Тест 039.

– Нашла подходящего кандидата, – сообщила разведка, отрываясь от мониторов. – Тренировочный лагерь для молодых воинов. В настоящий момент у них полевые учения, моделирующие реальную боевую ситуацию. На местном профессиональном жаргоне это называется «перемена».

– Звучит просто превосходно, – высказался офицер регламента Плаген. – Сообщите название подразделения для официального отчета.

– Начальная школа «Эвергрин», сэр.

– Тогда действуйте согласно установленной процедуре, – приказал капитан Кейн. – Посылайте отряд «Альфа».

– «Альфу», сэр?! – разведка даже несколько растерялась.

«Альфа» состояла из лучших солдат линкора. Они выигрывали все сражения, и не важно, какой ценой. А еще после них оставалось очень мало выживших на поле боя – или не оставалось вовсе.

– Отставить разговорчики, – скомандовал Кейн. – Выводите «Альфу». И побыстрее.

Джош и Тони сидели на скамейке запасных возле баскетбольной площадки во дворе начальной школы «Эвергрин». Стоял жаркий весенний день. Воздух был густ от запаха свежескошенной травы.

Оба упомянутых джентльмена отдали бы все на свете, чтобы носиться, потеть, кидаться мячом и вообще веселиться с остальными.

Нет. Вообще-то не так.

Оба упомянутых джентльмена прекрасно понимали, что в игру им лучше не лезть.

Но это не мешало им сожалеть, что они не могут носиться, потеть, кидаться мячом и вообще веселиться с остальными там, на баскетбольной площадке.

Увы, Джош и Тони были абсолютные лохи, или, если выражаться изящнее, люди глупые и неуклюжие.

Мимо пронеслось бодрое стадо одноклассников, оставив изгоев кашлять в облаках пыли.

В общем, баскетбол не был «их игрой». Как, впрочем, и футбол, и вышибалы. Ну и не очень-то надо. Зато Джош и Тони не знали себе равных в шахматах и настольных играх, где крошечные отряды солдатиков проводили операции и брали базы противника во всяких исторических сражениях. Никто во всей школе не мог побить их на этом поле.

По идее, когда это выяснилось, их должны были бы счесть крутыми… но вместо этого просто перестали звать в другие игры.

Особенно в спортивные. Нет, оно на самом деле и к лучшему. Те несколько раз, когда им все-таки случалось выйти на площадку, большую часть игрового времени они проводили мордой в пыли и уходили в синяках и ссадинах.

Вообще-то это довольно унизительно.

Как и торчать тут, на скамейке запасных. Каждый желающий мог убедиться, что это самые неспортивные ученики шестого класса, только таблички на шее не хватало.

Джош начертил в пыли «#» носком грязной кроссовки.

– Ну что, в крестики-нолики?

Тони водрузил очки обратно на переносицу. Он был потлив, так что стеклышки имели обыкновение съезжать и покрываться жирными отпечатками пальцев.

– А смысл? – глубокомысленно сказал он. – У нас все равно всегда ничья. Может, лучше в шахматы?

– Долго искать камни для фигур, – уныло отозвался Джош.

Он знал, что дальше Тони предложит рисовать фигуры на земле и на каждом ходу стирать их и рисовать заново. В прошлый раз, когда они попытались, в баскетболе объявили тайм-аут, а потом набежало стадо молодых бизонов и затоптало то, что имело все шансы стать лучшей игрой в истории шахмат.

– Давай просто…

Но Тони его не слушал. Он вытаращился за плечо Джоша, не сводя глаз с площадки.

Пришлось тоже обернуться.

Игра остановилась. Обе команды что-то перетирали с какими-то новыми ребятами.

Новых было пятеро.

Джош никогда их раньше не видел, он знал это совершенно точно. Таких он бы запомнил.

Трое парней и две девчонки были минимум на фут выше любого ученика «Эвергрина». Настоящие качки, втиснутые в шорты и тесные футболки с принтом «АЛЬФА» и номером, от одного до пяти. И на всех – вы только поглядите! – пижонские зеркальные очки со стеклами до ушей!

– Альфа – первая буква греческого алфавита, – сообщил Тони.

– Сам знаю! – отозвался Джош, досадуя, что на самом деле он этого не знал.

Вечно этот Тони! Хлебом его не корми, дай повыделываться.

Новоприбывшие, должно быть, сказали что-то смешное, так как десять старожилов покатились со смеху.

Самый крупный из гостей (тот, что с крючковатым носом, выглядевшим так, будто он несколько раз повстречался с забором) продолжал говорить со смертельно серьезной физиономией. На футболке у него красовалась цифра «1». Он подобрал мяч.

Обе команды выстроились против этих пятерых.

– Во что они там собрались играть? – прошептал Тони ему в ухо. – Это же две команды против одной!

Джош переполз на самый край скамейки, чтобы лучше видеть.

– Не имеет значения, какого роста эти дылды, – сказал он. – При двух командах против них наши в два счета обведут мяч кругом…

Капитан – или кто он там был – новеньких кинул мяч объединенным эвергринцам.

Шон, лучший игрок в школе, поймал его, несколько раз ударил о землю, передал одному из своих, Джордану…

И тут противники вступили в игру.

Этот их номер первый помчался к Шону и налетел на него всем весом.

А ведь у Шона уже даже мяча не было!

Они свалились на землю бесформенной кучей, и Шон протяжно ухнул, когда ему вышибло весь воздух из легких.

А этот верзила как ни в чем не бывало вскочил на ноги, готовый к новым свершениям.

Шон валялся на земле, едва шевелясь и испуская стоны.

Джош с Тони вскочили на ноги.

– Это была стопроцентно грязная игра! – воскликнул Джош.

Тони кивнул, не в силах отвести глаз от жуткой картины.

И это было только начало!

Великаны пошли в атаку.

Одна из девчонок извлекла откуда-то нечто, похожее на водяное ружье размером с базуку, с вот такенным поршнем, нацелила на Джордана и выстрелила.

Струя зеленой жидкости окатила того с головы до ног. Он поскользнулся, упал и забился в сети из сине-зеленой слизи.

Остальные гости тоже занялись хозяевами вплотную. Одного из школьников прямо-таки выбросило с поля – хорошо еще на сваленные кучей гимнастические маты.

Оставшиеся на ногах трое баскетболистов поглядели на этот беспредел, развернулись и дали деру.

Ну, вернее, попробовали дать деру.

Двоих достали и нокаутировали из этих чертовых гигантских шприцев. Последнего вынес голыми руками капитан нападавших.

В общей сложности игра заняла десять секунд. Обе эвергринские баскетбольные команды в полном составе валялись на земле – либо застрявшие в зеленом клее, либо контуженые и неподвижные.

И ведь эти гребаные новенькие даже пальцем мяча не коснулись!

– Так не бывает! Они не могут так с ними! – прошептал Джош.

– Ну, они вроде как только что смогли, – разуверил его Тони.

– Надо позвать кого-то из учителей! – не унимался Джош.

Вот тогда-то капитан новеньких, этот проклятый Номер Первый, и повернулся, наконец, к ним.

– Вы, двое! – сказал он, и голос у него рыкнул, как раскат грома.

– М-мы? – пискнул Джош.

– Вы же в команде, так?

– Н-не совсем, – выдавил Тони. – Ну, то есть, я хочу сказать, технически – да. Но мы на скамейке запасных. Нам, собственно, как бы не полагается играть.

Джош пихнул его локтем в бок. Не так надо выворачиваться, не так!

Но, увы, было уже поздно.

Капитан широко улыбнулся им, демонстрируя полный рот заостренных акульих зубов.

– Отлично. Выходите на поле. Давайте закончим эту битву.

Джош думал быстро. Два шага, пятясь, назад – и бегом!

Тони затормозил. Новые игроки уже окружили его.

На лице мальчика нарисовалась откровенная паника. Из-за забора вражеских спин он посмотрел на Джоша так, будто тот единственный в целом свете мог его спасти.

Вот если бы удалось быстренько добежать до класса и привести учителя… но эти новые парни явно не дружат с головой. Особенно этот, острозубый. Какой псих станет спиливать себе зубы в треугольник? Нельзя же вот так запросто оставить Тони с этим акуломордым!

Он перевел взгляд на распростертых на земле одноклассников, запутавшихся в сетях липкой зеленой слизи. М-да, далеко все равно не убежишь.

– Отлично, блин! – процедил Джош сквозь зубы. – Просто отлично!

И широким шагом отправился назад, к Тони. Верзилы расступились, пропуская его к другу, и тут же живо сомкнули ряды.

Джош надменно указал подбородком в центр баскетбольной площадки.

– Давайте покончим со всем этим.

Тони так затряс головой, что очки чуть не улетели с поля.

– М-мы не можем… – залопотал он.

– По-твоему, у нас есть выбор? – холодно осведомился Джош.

Тони вздохнул.

Джош остановился на разделительной линии. Кольцо гостей преданно сопровождало его.

Ну, да, Джош себя не помнил от ужаса… но к этому примешивались досада и злость. Никто из этих чертовых уродов не стоял там, где полагалось. Никто не вышел в пару к нему, чтобы вбросить мяч.

Акулозубый капитан сунул мяч ему прямо в руки.

– Играй! – потребовал он.

Остальные припали к земле, готовые броситься в бой.

– Кто будет вбрасывать мяч? – поинтересовался Джош.

Капитан помотал головой, явно не понимая, о чем речь, и повторил:

– Играй!

В порыве внезапного вдохновения Тони задвинул очки обратно на переносицу.

– Вы что, парни, не знаете, как играть в баскетбол? Между прочим, существуют правила.

Все гости неожиданно вытянулись по стойке смирно – режим «рвать и метать», модус «выключено» – и в панике воззрились на Тони!

Капитан сконфуженно оглядел своих людей.

– Нам никто не сказал про… правила.

И – боже мой! – он принялся разглядывать свои кроссовки!

Джош моментально распознал этот неловкий момент – такое бывало сплошь и рядом, когда ему самому случалось играть в баскетбол и сделать какую-нибудь глупость (то есть каждый раз).

Идея пришла немедленно.

– Правила! – пробормотал он уголком рта Тони и ободряюще пихнул его локтем в бок.

Тот покачал головой, не въезжая.

– Делай, как я, – шепотом распорядился Джош.

– Да, – сказал он, откашлявшись, – существует множество правил!

Верзилы передернулись, словно кто-то щелкнул у них над ухом кнутом. Что-то тут определенно было не так.

Хищная улыбка расползлась по Джошевой физиономии.

– Вы, парни, только что нарушили с десяток основополагающих правил игры в баскетбол, – и он отважно ткнул пальцем в капитана. – Особенно ты, чувак.

У того вся краска схлынула с лица. Ухмылка тоже куда-то делась.

Остальные верзилы глухо зарокотали и принялись с интересом разглядывать окрестности, глядя куда угодно, только не на своего вожака, будто вдруг застыдились знакомства с ним.

– Я… но я же не знал! – попробовал протестовать тот.

– Это не имеет никакого значения, – вставил Тони, подхватывая игру Джоша. – Правила есть правила. Вы их нарушили, и сейчас будут санкции.

Капитан повесил голову. Можно подумать, Тони предложил ему встать к стенке и поздороваться с расстрельной бригадой!

– Три пенальти, – объявил ему Тони. – Таково обычное наказание за грязную игру.

Он пересчитал оглушенных и залитых слизью одноклассников на площадке.

– А я насчитал как минимум десять фолов с вашей стороны.

Джош промаршировал к линии штрафного броска, ведя мяч. Дело за малым – только забить. Вот это было бы реально круто.

– А поскольку из игроков нашей команды остались только мы, – сообщил он собравшимся, – мы и будем бить штрафные.

Верзилы не двинулись с места.

– Вы, ребята, должны выстроиться в линию по обе стороны площадки, – объяснил им Тони. – И просто смотреть. Прыгать нельзя, пытаться помешать штрафному нельзя. Таковы правила.

Верзилы звучно сглотнули и выполнили команду.

Капитан встал в строй последним.

– Никто мне не сказал про правила, – снова пробормотал он (больше себе под нос).

Джош встал у линии и несколько раз ударил мячом о землю. Черт, он никогда не был хорош в том, что собирался сделать.

Он бросил – мяч отскочил от щита.

Промах.

По шеренге противника прокатилась красноречивая волна – так им хотелось прыгнуть и вмешаться в игру. Интересно, насколько хватает власти правил?..

Нет, у ребят точно пунктик на этом деле…

Тони поймал мяч и передал его Джошу.

Новый бросок – новый промах.

И еще один.

И еще!

Джош потряс головой. Все-таки люди правы – он действительно дебил. По крайней мере, иногда.

Джош глубоко вдохнул и прищурился на корзину.

И бросил мяч.

Тот покатился по кольцу… покатился… покатился… и провалился внутрь.

Джош облегченно осклабился.

– Хочешь попробовать? – обернулся он к Тони.

– А то! – Тони аж просиял.

В тех нескольких играх, в которых ему довелось выйти на поле, никто так и не рискнул дать ему в руки мяч.

Джош отправил ему мяч через землю, и Тони встал у штрафной линии.

Он бросил.

Мяч кокетливо отскочил от кольца.

Тони попытался еще раз.

На сей раз он даже не попал в щит.

Джош догнал мяч и снова передал ему.

Тони, однако, не унывал. Он взял мяч обеими руками, провел между ног и швырнул, почти не глядя.

Мяч лихо просвистел сквозь сетку.

Тони подскочил и издал боевой клич.

Еще раз та же идиотская техника – и еще одно попадание!

Следующим номером, исполненным на штрафной линии, стал воинственный танец в сопровождении истошных воплей.

Большие ребята качнулись вперед, яростно зыркая глазами, словно хотели разорвать Тони на части. Да так оно, скорее всего, и было.

Джош уже раскрыл рот, чтобы сказать ему прекращать это шоу, когда прозвонил звонок.

Тони прекратил плясать.

– Вот и все, – объявил он. – Пятнадцатиминутный звонок. Он означает, что мы должны остановить игру и очистить площадку ко времени окончания обеденного перерыва.

– Три-ноль, – сообщил аудитории Джош. – Мы… эммм… выиграли!

Пять зубастых челюстей отвалились в изумлении. Гости потрясенно уставились на хозяев.

Джош сощурился: да, у всех были эти жуткие акульи зубы. И фальшивыми они не выглядели. Да как такое вообще возможно?

Пять физиономий корежил едва сдерживаемый гнев. Челюсти выпирали острыми углами.

Нет, с этими ребятами что-то по-крупному не так…

Та, что с номером ДВА на футболке, сорвала свои пижонские круговые очки до затылка, с хрустом смяла их в кулаке и отряхнула ладонь от остатков.

– Вы выиграли этот бой, – прошипела она. – Но мы еще не закончили. За нашу честь отомстят!

Джош и Тони обменялись взглядами.

На площадке что-то ослепительно сверкнуло. И еще раз – на дальнем конце двора.

От вспышки оба школьника замигали, глаза залило слезами.

Когда вокруг прояснилось, все верзилы куда-то пропали. Кроме капитана. Он стоял у штрафной линии, низко повесив голову.

– Это вот что сейчас было? – слегка обескураженно вопросил Тони.

Джош пожал плечами.

– Почему они тебя бросили? – поинтересовался он у Номера Один.

– Я опозорил мой отряд, – прошептал тот. – Мы проиграли. Согласно правилам, я теперь ваш пленник.

– Пленник? – Джош остолбенел. – Ты о чем вообще говоришь?

Тони дернул его за рукав:

– Ты только глянь!

– Ты пять секунд уже подождать не можешь? Мне надо выяснить у этого парня…

– Я серьезно! – Что-то в голосе Тони заставило Джоша обернуться.

Он хотел сказать, что этот чудной верзила сейчас разревется, что с нынешней переменой что-то по-крупному не так, но они вот-вот выяснят, что именно…

Слова застряли у него в горле.

Мозг отказался верить в то, что увидели глаза.

Посреди площадки возвышался форт. Сделанный из пластиковых бревен. Нет, он и раньше там стоял. Этажа в нем было два; эвергринцы любили лазить по нему, а в обеденный перерыв успевали даже сыграть в царя горы.

Только вот сейчас… там, кажется, шла настоящая битва.

Все эвергринцы, которым случилось выйти на перемену во двор, орали и мчались к пластмассовой крепости.

Все, кроме Джоша и Тони… и приклеенных к площадке баскетболистов.

Тридцать новых верзил возникли из ниоткуда. Они во всем походили на тех, кого сделали в баскетбол Джош и Тони, но одеты были в синие шорты, а на пронумерованных футболках носили большие буквы: «БЕТА».

В этой школе таких отродясь не водилось. Да им с такой комплекцией впору в колледж ходить – а то и на профессиональный ринг!

Ну, и нормального в них, в отличие от «АЛЬФЫ», тоже ничего не осталось. Рожи у них были широкие, челюсти – вдвое больше обычного. И пасти, конечно, щерились акульими зубами, куда же без этого!

И, в отличие от «АЛЬФЫ», делавшей вид, что пришла играть в баскетбол, эти тащили свои пафосные слизеружья в открытую. И мочили школьников направо и налево!

Джош и Тони молча глядели, как перепуганные ребята мечутся и налетают друг на друга, пытаясь спастись.

Бдыщ! Шлеп!

На площадке с искусственным покрытием школьники пытались выпутаться из зеленых коконов. Некоторые лежали мордой прямо в слизь. Гадость какая!

С десяток героев сумели, однако, прорваться к форту. Они перелезли через стены и затаились внутри.

Верзилы тем временем позаботились, чтобы все оставшиеся внизу действительно остались внизу, – выпалив по ним два-три раза дополнительно. Школьный двор покрылся извивающимися, злобными клубками зеленого клея.

– Да что происходит?! – отчаянно прошептал Джош.

Ответа он совсем не ждал – но получил. От капитана квазибаскетбольной команды, которую им с Тони удалось побить.

– Это второе испытание, – сообщил он. – Первое-то вы выиграли.

Для ясности он показал на щит с корзиной.

– А это – второе. Если Империя победит, вас захватят.

– Им-п-перия? – Тони снова начал заикаться. – З-захватят?

– Правило 039, – объяснил верзила таким обыденным тоном, словно рассказывал погоду на завтра. – Прежде чем завоевать примитивные миры, Империя их испытывает. Если они выдерживают три испытания кряду, их оставляют в покое.

Джош с Тони обменялись паническими взглядами.

– Я – Боевая Единица № 1, – представился верзила. – В том весьма вероятном случае, если ваш мир проиграет, начнется вторжение Империи. Сначала она захватит вашу базу. Потом всю планету.

«Захватит планету!» – изобразил Джош одними губами.

Тони в ответ пожал плечами и повертел пальцем у виска.

У Джоша дернулся глаз. Что бы тут на самом деле ни происходило, ясно было одно: надо помочь своим. Как угодно. Любой ценой.

– Не знаю, о чем ты там толкуешь, – заявил Джош Единице № 1, – но ты обязан помочь нам остановить этих ребят. Ты теперь в нашей команде, понятно?

Рядовой вытянулся по стойке смирно. Просто уму непостижимо, каким облегчением озарилось его лицо!

– К службе готов, сэр! Жду приказаний!

– Вот это я понимаю, круто! – одобрил увиденное Тони.

Оба школьника уселись на корточки и принялись рисовать на земле карту – а что, чем не настольная игра? Спасшиеся в крепости были крестики; нападавшие были нолики. Нолики окружали крестики; стрелочки показывали направление движения ноликов, готовых к резне.

– Так что там у нас с правилами? – прошептал Тони после минутного созерцания результата.

– Ты что, упал? – прошипел Джош. – Нет никаких правил. Это война!

Тут он задумался. А ведь это неправда. Правила были. Целая куча правил поведения на школьной игровой площадке. Стоило ему хотя бы занести ногу над клумбой, как откуда ни возьмись выскакивал учитель с ручкой наперевес, готовый влепить нарушителю порядка оценку за поведение.

И да, эти новые ребята могли быть сколько угодно сильны и жестоки, но пунктик насчет правил – это пунктик насчет правил… И это просто прекрасно!

– Мне в голову пришла дикая идея, – сказал Джош Тони и поманил Единицу подойти поближе. – Просто делайте как я. Пошли.

Единица отдала накрахмаленный до хруста салют.

Тони выглядел менее уверенно в себе – особенно когда Джош храбро двинулся на площадку, прямиком к этим стремным чувакам…

…которые как раз обрабатывали очередного беспомощного, покрытого зеленой слизью школьника.

– Эй вы, кабаны! – крикнул во все горло Джош.

Трое обернулись. Эвергринцы увидели номера 7, 18 и 29. Три ружьешприца уставились на Джоша, Тони и Единицу № 1.

– Вы спрыгнули с той стены, – сурово сообщил Джош, указывая на примыкавшую к библиотеке шлакоблочную стену высотой фута четыре.

Мало кто НЕ взбирался на нее на переменах, стараясь пройти по ней, как по канату, подальше и не свалиться. Рядом, разумеется, висел знак:

«НА СТЕНУ НЕ ВЗБИРАТЬСЯ.

СО СТЕНЫ НЕ ПРЫГАТЬ».

– Это против правил, – поддакнул Тони, на ходу подхватывая идею. Он даже руки на груди скрестил, словно учитель, отчитывающий нарушителей.

Единица № 1 охнул, словно это было худшее, что может случиться в мире.

Трое верзил переглянулись.

– Нет такого правила, – пробурчал Боевая Единица № 29.

– Читать умеешь? – рявкнул Тони, указывая на библиотечную стену. – Надпись видишь?

Все трое уставились на надпись – и эвергринцы их даже пожалели, такой ужас отразился на их физиономиях. Ружья упали вниз; руки взлетели вверх.

– Нам ничего не сказали, – пролепетал Единица № 18. – Какое теперь будет наказание? Смерть? Отрезание ушей? Или… испарение?

Боевая Единица № 1 кивал на каждое из этих предположений с таким энтузиазмом, что рисковал оторвать себе голову.

– Боюсь, все гораздо хуже, – процедил Джош, скептически озирая их.

– Теперь вы должны присоединиться к нашей команде, – вставил «добрый полицейский», сержант Тони.

Трое врагов остолбенели, потом воззрились на Единицу № 1. Потом подобрали оружие, промаршировали к Джошу и Тони и выстроились рядом.

– Да! – воскликнул Тони.

– Какие будут приказания, сэр? – обратился к Джошу Боевая Единица № 18.

Приказания? Хорошенькое дело. Дальнейшую стратегию Джош покамест не продумал, импровизируя на ходу.

– Гляди-ка! – Тони показал на отряд из пяти верзил, методично покрывавших ковровым огнем левую сторону форта.

– Черт, они там сейчас всех в клейстер закатают! – ахнул Джош.

– Да нет, – Тони ткнул пальцем пониже, – ты смотри, где они стоят.

А ведь верно! Пятерка утвердилась прямо посреди цветочной клумбы. Ох, эти проклятые давленые маргаритки, сколько крови они Джошу попортили!

И он рысцой припустил к ним.

– Ну, гады, вы попали!..

Через пять минут Джош с Тони уже зажали в угол тридцать здоровенных вражеских лбов, распекая их за хождение по клумбам, плевание на землю и использование слизеружей на территории учебного заведения без письменного разрешения директора (это последнее правило Тони выдумал прямо на месте, но гости, запуганные сыпавшимися на них как из ведра запретами, уже настолько потеряли всякую связь с реальностью, что охотно ему поверили).

В углу площадки сохранялся последний очаг сопротивления: десять верзил возле сарая для инструментов. У одного из них на футболке красовалось «00», а ростом он был даже повыше Боевой Единицы № 1. Именно там Джош с Тони видели вспышки света еще до начала основной свары.

Джош попробовал было заорать на них, но повстанцы открыли огонь.

Клубки слизи зашмякались оземь вокруг него. Одно «щупальце» даже достало его кроссовку – и, черт побери, клей оказался настолько сильный, что нога намертво пристала к земле.

С обувкой пришлось попрощаться.

Тони, Джош и их новые сподвижники вынужденно отступили. (Носок при отступлении неприятно хлюпал.)

– Если вас беспокоит нога, сэр, – сказал Боевая Единица № 1, – у нас на корабле есть растворитель.

– Да забудь ты про мою ногу, – огрызнулся Джош. – Нам еще нужно сделать вон тех паразитов!

– Так у вас, ребята, и корабль имеется? – поинтересовался более внимательный Тони.

Единица № 1 ткнул пальцем в небо.

– У нас куча кораблей между этой планетой и вашей Луной.

Джош не знал, что и думать. Единица говорил про какие-то испытания… Выигрываешь три сражения, и твою планету оставляют в покое. Проигрываешь – завоевывают.

О’кей, хорошо, а теперь попробуйте по-другому объяснить внезапное появление этих чудны́х ребят!

Конечно, еще может оказаться, что лейксайдские старшеклассники выпустились досрочно. Но чтобы старшеклассники слушались правил… Простите, нет.

Версия с вторжением инопланетян выглядела куда более правдоподобно.

Ага. Значит, им позарез нужно выиграть эту битву, а не то их школу, а вместе с ней и всю Землю поджарят, как тост к завтраку.

– Может, учителей позвать? – вякнул Тони откуда-то из-под локтя.

– А то! – согласился Джош, тыча пальцем в площадку, на которой барахтались в зеленых сетях полтора десятка школьников. – Они придут сюда, и их тут же приклеят, как всех остальных.

– Чем дольше мы ждем, сэр, – беспокойно заметил Единица № 1, – тем больше солдат спустят на планету.

– Ну, хорошо, – сказал Джош. – Тогда давайте так…

Он собрал всех вокруг и принялся чертить на земле линии.

– Один отряд наступает точно по фронту, чтобы отвлечь это хулиганье у сарая. Два меньших отряда заходят с флангов. Я поведу первый, ты, Единица, – второй. Третий малый отряд делает большой крюк и сильно удивляет этих ребят с тыла. Его возглавишь ты, – он показал на Тони.

Глаза у того вылезли на лоб, но на губах засияла довольная улыбка.

– Прежде чем кто-то успеет влипнуть в серьезные неприятности, все будет кончено, – завершил объяснения Джош.

– Отличный план! – одобрил Единица № 1 и выдал Джошу и Тони по слиземету.

Джош принял ружье не без колебаний. Ему всю дорогу втолковывали, что оружие опасно и в любом случае для двенадцатилеток не годится. К тому же эта хреновина оказалась гораздо тяжелее, чем он думал. И из дула у нее сочились зеленые сопли. Вот же дрянь!

– Готовы? – спросил Джош.

Тони, Единица и прочие верзилы коротко кивнули.

– Тогда – ходу!

Команда великанов выбежала на середину площадки и, испуская жуткие вопли, стала поливать слизью тех, у сарая. Пользуясь постройкой как прикрытием, враг ответил тем же.

Центральный отряд распластало по бетону. Но задачу свою они выполнили. Отряд Джоша тихо промчался по краю площадки и не привлек ни малейшего внимания. Но стоило выйти на линию огня, как из-за угла внезапно выскочил еще один взвод неприятельских солдат и открыл огонь уже по ним.

Джош отступил за качели, которые тут же покрыла липкая зеленая бахрома.

Он выстрелил – и украсил слизью ближайший клен. Вот черт!

Джош заскрипел зубами. Его так прижали за этими уродскими качелями – носа не высунуть. Теперь его команда проиграет!

Но тут откуда ни возьмись объявился Тони – и точно позади отряда противника!

Враг развернулся, но Тони ударил первым.

Плюх! Шлеп! Шмяк!

Вся группа верзил оказалась приклеена к сараю, вопящая, ругающаяся, извивающаяся – но совершенно беспомощная!

Джош кинулся к ним.

Тони уже отдавал распоряжения.

– Где тут у вас транспортер для спуска на землю, парни? – обратился он к самому крупному из нападавших, под номером 00.

– Мы никогда тебе не скажем, – оскалился тот и тут же скосил глаз на сарай, к стене которого прилип.

Тони пожал плечами и открыл дверь.

Внутри помигивали огнями четыре колонны из серебристого металла.

– Ты чего вытворяешь? – тихонько спросил Джош.

– Собираюсь выиграть эту их третью битву, пока она еще не началась, – так же тихо ответил Тони.

Прозвенел звонок. Пять минут до конца перемены. Не так уж много времени, чтобы спасти мир.

Внутри себя Джош тихо подвывал от ужаса, но снаружи лишь небрежно повернулся к набившимся в сарай верзилам и произнес:

– Ну, теперь ведите нас к вашему командиру.

Джош и Тони ворвались на мостик инопланетного корабля и открыли огонь.

Две минуты назад они благополучно телепортировались сюда из хозяйственного сарая на территории Эвергринской начальной школы и уложили всех, кого встретили по дороге.

Команда линкора, само собой, совершенно не ожидала вторжения двух землянских мальчишек во главе отряда из дюжины своих же солдат, окатывающих клеем все, что шевелится.

Джош успел где-то разжиться черной офицерской униформой, чтобы вписаться, так сказать, в окружающую обстановку. (На самом деле он позаимствовал только китель: штаны оказались слишком велики и все время сваливались.)

Итак, они заняли неприятельский мостик и в два счета нейтрализовали десятерых семифутовых офицеров, обслуживавших пульт управления кораблем.

Последним неприклеенным – и на своих двоих – остался командир (Джош решил, что это командир, потому что весь китель у него был увешан лентами и медалями). Он медленно оглядел поле боя и поднял руки вверх.

Тони испустил вопль и снова исполнил свой знаменитый победный танец.

Джош в это время таращился на мерцавшую посреди панорамного экрана Землю. Какой все-таки их мир красивый отсюда, сверху!

– Я – капитан Кейн, командующий Имперским космолетом «Колосс», – сообщил им капитан Кейн.

Джош едва не уронил ружье. Голос капитана истекал ледяной иронией. Джошу невыносимо захотелось отдать честь.

Вместо этого он откашлялся.

– Я – Джош, сэр, – просто сказал Джош. – Из начальной школы «Эвергрин». А это – Тони.

Тони радостно помахал им.

– Насколько я понимаю, – продолжал Джош, – если мы выигрываем три битвы против ваших парней, вы не имеете права завоевывать нашу планету. Так?

Капитан Кейн посмотрел на единственного офицера в белой униформе, приклеенного к палубе. Зеленое приятно смотрелось на белом.

– Нет! – невнятно промямлил тот, пытаясь прожевать слизь. – Империя не может быть побеждена! Только не двумя мальчишками из примитивного мира!

– Правило 039, – напомнил ему капитан Кейн. – Уж не предлагаете ли вы, лейтенант Плаген, нарушить правило?

Последовала долгая пауза.

– Нет, – наконец выдавил Плаген. – Мы строго следуем абсолютно всем правилам.

Улыбка промелькнула под капитанской бородкой, приоткрыв на мгновение три ряда крайне острых акульих зубов.

(По рукам у Джоша живо закарабкались мурашки.)

– В таком случае мы уйдем с миром, – сказал капитан Джошу и Тони. – Отличная битва, юные воины.

– Дай пять! – школьники исполнили еще несколько восторженных па, на сей раз дуэтом.

– Когда следующая битва, командиры? – подмигнул им Боевая Единица № 1. – Быть может, Лейксайдская Старшая?

И он выразительно похрустел пальцами.

– Эээ… я думаю, вам с другими ребятами придется остаться здесь, – не без сожаления признал Тони.

Даже если бы внезапно отменили Рождество, Единица № 1 и то не расстроился бы больше.

– Понимаешь, – Джошу стало жалко здоровяка, – наши правила гласят, что когда битва закончена, вы должны вернуться обратно, в свою команду.

Такого правила, конечно, не было, но как еще заставить Единицу остаться? А то объясняй потом маме, с какой это стати несколько десятков инопланетных солдат теперь будут жить у вас в подвале!

– Это был прекрасный бой, ребята, – добавил от себя Тони, – но правила есть правила.

И он протянул руку Боевой Единице № 1 – для пожатия.

– Нам пора, – поддакнул Джош. – Перемена уже почти закончилась, а там, внизу, еще убирать и убирать.

Единица № 1 озадаченно уставился на руку Тони… что с ней полагается делать? Потрясти? Укусить? И, наконец, пожал ее.

– Это была честь, сражаться на вашей стороне, сэр! – гордо сказал он.

И добавил, окидывая взглядом мостик, покрытый приклеенным офицерским составом:

– Я прослежу, чтобы вам доставили несколько упаковок растворителя, чтобы отчистить школу.

А еще через минуту Джош и Тони вручили последнюю банку растворителя освобожденной баскетбольной команде Эвергринской начальной.

Как только спрей касался зеленого клея, субстанция тут же распадалась в прах.

Почти все во дворе были в норме – ну, да, контуженные и не совсем понимающие, что собственно, произошло, но в целом в норме.

Никого из инопланетных солдат не осталось – все, должно быть, благополучно телепортировались к себе на корабли.

И тут прозвенел последний звонок.

Обеденный перерыв, наконец, кончился.

Джош и Тони вздохнули и побрели на четвертый урок.

– Думаешь, они еще вернутся? – Тони поглядел на небо.

– И речи быть не может, – отрезал Джош. – Мы победили. Согласно их же правилам, теперь они обязаны оставить нас в покое.

– Ну, не знаю… – протянул Тони. – Этот Плаген, кажется, не особо обрадовался, что мы их побили.

– Ты слишком много беспокоишься, это вредно, – сказал ему Джош. – Их правила – они как нерушимые законы, усек? Спорим на базилльон долларов, что мы видели их в последний раз?

Джош опустил глаза – и вовремя! Он почти наступил на клумбу. Мальчик выдохнул и аккуратно поставил ногу на бетонную дорожку рядом.

Ух. Еще бы секунда и…

А тем временем офицер регламента Плаген пытался счистить остатки клея со своей обычно такой белоснежной формы.

Ух. Он и рад был бы воспользоваться растворителем, да от него потом темнеют медали. Что, право, за пакость!

И как теперь, интересно, объяснять Имперскому Штабу, что двое детишек с мелкой третьесортной планетки сделали весь наш космический флот?

На основании наших же правил!

Он заскрипел акульими зубами (произведя долгий ммммеррррззззкий скрежет, на котором, наконец-то отвел душу).

Нет, Плаген подобного не потерпит.

Он схватил справочник и стал листать Кодекс Империи. Да, все тридцать три тысячи четыреста пятьдесят две его статьи.

С чем вы к нам придете, тем же самым и получите!

Он еще отыщет правило, которое позволит ему в один прекрасный день вернуться на эту планету… и тогда его личные враги, Джош и Тони, еще пожалеют, что «победили».

Рэй Брэдбери

Огонь и лед

I

Сим родился ночью. Он лежал, завывая, на холодном каменном полу пещеры. Кровь билась тысячей ударов в минуту. С первого же мига он стал расти, неуклонно, неотвратимо.

Так начался кошмар этой жизни. Трясущиеся руки матери совали ему в рот пищу. Почти сразу после рождения глаза его обрели фокус и тут же, не дожидаясь причины, наполнились упорным, слепящим ужасом. Сим поперхнулся едой, задохнулся и разорался – и попытался обвести пещеру еще не очень зрячим взглядом.

Кругом плавал густой туман, но он постепенно рассеивался. Явились очертания каменных сводов. В поле зрения вплыл человек – безумный, ужасный, дикий. Человек с лицом умирающего – старым, битым ветрами, испекшимся, как глина под солнцем. Он скорчился в дальнем углу пещеры – глаза закатились и сверкают белками, уши настороженно ловят стоны ветра там, наверху, во льдах ночной планеты.

Мать, поминутно вздрагивая и взглядывая на мужчину, кормила Сима ягодами гор, травами долин и сосательными ледышками, отломанными с потолка пещеры. Так, питаясь, испражняясь и снова питаясь, он рос и становился все больше и больше.

Мужчина в углу приходится Симу отцом. На лице его жили одни только глаза. В руках он сжимал грубый каменный нож, а челюсть у него болталась бессмысленно и жалко.

Поле зрения у Сима расширялось. За пределами их пещеры, в коридоре, сидели старики. Он смотрел, а они умирали прямо у него на глазах.

Боль и агония. Старики таяли, как восковые куклы; лица их оседали на острых костях, зубы лезли вперед. Вот сейчас они зрелые, гладкие, прекрасные, живые, но уже минуту спустя плоть иссохнет, сгорит, сожранная внутренним огнем.

Сим забился в руках у матери.

– Тише, тише, – она обняла его, утешая тихо, истово, устремляя взгляд на мужчину: вдруг он встрепенется, вдруг очнется и встанет.

И правда. Стремительно прошлепали по полу голые ступни. Отец подбежал к ним. Мать вскрикнула, Сим почувствовал, как его вырвали у нее из рук. Он упал на каменный пол и покатился, вопя во всю мощь своих новых, розовых, влажных легких.

Иссеченное паутиной морщин лицо отца нависло над ним, острие ножа придвинулось. Словно вернулся один из кошмаров, преследовавших его еще до рождения, в материнской утробе. За пару мгновений – невозможных, сияющих – вопросы стаей пронеслись у Сима в мозгу. Высоко над ним висел нож, готовый упасть и убить, а в его новенькой маленькой головенке бушевали образы: жизнь в этой пещере, умирающие люди, увядание и безумие. Как сумел он все это понять? Он, новорожденное дитя? Неужели младенцы могут думать, видеть, понимать, толковать? Нет. Все не так! Невозможно! Но вот оно, происходит. И, что самое ужасное, – с ним. Он же прожил всего час! А через миг, вероятно, умрет.

Мать кинулась на спину отцу и вцепилась в оружие. Столкнулись два разума, и Сима захлестнула ужасающая, великолепная волна их эмоций.

– Дай мне убить его! – кричал отец, дыша хрипло, со всхлипами. – Для чего ему жить?

– Нет, нет, не смей! – твердила мать, извиваясь на громадной туше отца всем своим тщедушным старческим телом и хватаясь за нож. – Он должен жить! Вдруг у него есть будущее? Вдруг он проживет дольше нас и останется молодым!

Отец упал навзничь на каменное ложе. Там уже кто-то был – таращился, блестя глазами, из темноты. Крошечная девочка тихонько что-то жевала, водила ручкой, искала еду. Его сестра.

Мать выкрутила нож из отцовой руки и встала, всхлипывая и отбрасывая назад копну седеющих жестких волос.

– Не смей, или я убью тебя! – сказала она, глядя пылающим взглядом вниз, на мужа; губы ее дрожали и дергались. – Оставь в покое моих детей.

Старик сплюнул устало и горько и бессмысленно уставился в каменную колыбель.

– Одной восьмой ее жизни уже как не бывало, – вздохнул он. – А ей и невдомек. К чему это все? Зачем им жить?

Сим смотрел на мать, и та у него на глазах словно бы всколыхнулась и стала похожа на дым. Тонкое костлявое лицо ее заволокло лабиринтом морщинок. Она затряслась от боли и вынуждена была сесть возле него, прижимая нож к сморщенной груди. Как те старики в тоннеле, она на глазах старела, она умирала…

Сим закричал и больше не умолкал. Отовсюду, куда ни глянь, скалился ужас. Но тут какой-то чужой разум коснулся его. Инстинктивно Сим обернулся к каменной колыбели – и встретился глазами с Ночью, своей сестрой. Их сознания потерлись друг о друга, как встретившиеся во тьме пальцы. Симу стало спокойнее. Он начал учиться.

Отец вздохнул; веки сомкнулись над зелеными глазами.

– Покорми ребенка, – устало промолвил он. – Торопись. Уже почти светает, и это последний день нашей жизни, женщина. Покорми его. Пусть растет.

Сим затих, и новые образы, пробившись сквозь страх, затопили его сознание.

Планета была совсем рядом с солнцем. Ночи жгли холодом, дни тонули в огне. Невозможный и яростный мир. Люди жили в пещерах, спасаясь от дикой ночной стужи и дневного палящего зноя. Лишь на восходе и на закате воздух был сладостен и напоен цветами, и тогда пещерники выводили своих детей наружу, в голую каменную долину. На рассвете лед превращался в ручьи и реки; в сумерках огонь гас и воцарялась прохлада. В это недолгое время мягкой, пригодной для существования температуры люди бегали, играли, любили, освобождаясь от скального плена, и с ними всё на планете принималось жадно, неистово жить. В мгновение ока вырастали растения, птицы пулями чертили небо. Крошечные голенастые зверюшки лихорадочно шныряли по скалам; все старались успеть как следует пожить за этот краткий час передышки.

Да, это была совершенно невыносимая планета. Симу хватило пары часов после рождения, чтобы понять это. Память поколений расцвела в его голове. Всю свою жизнь он проведет в пещерах, не считая ежедневных двух часов снаружи. Здесь, в лабиринтах каменных комнат, он будет постоянно разговаривать, болтать и болтать с другими людьми, никогда не спать, думать, думать и грезить, лежа на спине; но не знать ни сна, ни покоя.

И жить ему суждено ровным счетом восемь дней.

* * *

Что за жестокая мысль!

Восемь дней.

Восемь коротеньких дней. Неправильно, невозможно – но факт. Еще в материнской утробе какая-то память крови, какой-то голос, далекий и дикий, поведал ему, что сделали его быстро и еще быстрее выбросят.

Роды в этом мире были стремительны, как удар ножа. Детство вспыхивало и гасло. Отрочество раскатывалось молнией в небе – успей увидать! Взросление было сном, зрелость – мифом, старость – реальностью, проворной и неотвратимой, а смерть – столь же быстрым и неизбежным финалом.

Всего через восемь дней он будет полуслепой, слабый, умирающий – как сейчас его отец, вот этот самый его отец, который бессильно таращится на свою жену и ребенка и плачет. Этот день – восьмая часть его жизни! Нужно успеть насладиться каждой его секундой. Нужно обыскать разумы родителей, может, там сыщется еще какое-то знание.

Потому что через несколько часов они будут мертвы.

Невероятная подлость! И это вот – жизнь? Разве не снились ему там, во внутренних морях материнского тела, долгие дни, холмы и долины не из жженого камня, а сплошь из зеленой листвы, с мягким и ласковым ветром? О, да! А если снились, должна же быть в этих снах какая-то правда. Но где найти эту другую жизнь? Как ее отыскать? И как успеть совершить такой подвиг за восемь кратких, утекающих сквозь пальцы дней?

Как вообще его народ угодил в этот кошмар?

Будто кнопку нажали у него в голове – и Сим увидал новую картинку. Металлические зерна, выброшенные в космос из далекого зеленого мира, испускающие длинные хвосты пламени, рушащиеся на эту мрачную планету. Из их искореженных оболочек выбираются мужчины и женщины.

Когда это было? О, очень давно. Десять тысяч дней назад. Жертвы крушения спрятались от солнца в пещерах. Огонь, лед и потопы смели прочь обломки металлических зерен. Планета терзала и мяла людей, как железо на наковальне. Солнечное излучение пропитывало их. Пульс ускорялся – двести, пятьсот, тысячу ударов в минуту. Шкура становилась толще, менялась кровь. Старость мчалась бегом. В пещерах рождались дети – быстрее, быстрее, быстрее. Как и все живое в этом мире, мужчины и женщины из зерен жили и умирали за неделю, оставляя себе на смену потомство.

Вот она, жизнь, подумал Сим. Это были не слова – слов он не знал, одни только образы, чьи-то старые воспоминания, телепатия, проникавшая сквозь плоть, камень и металл. Да, где-то в цепи поколений люди научились телепатии, научились хранить память вида – единственная отрада, единственная надежда в пучине ужаса. Значит, думал Сим, я пятитысячный в череде таких же обреченных, мимолетных поколений? Что же мне сделать, чтобы не умереть через восемь дней? Есть хоть какой-нибудь выход?

Еще одна картинка возникла внутри, и глаза его широко распахнулись от удивления.

За их каменистым ущельем, на невысокой горе покоилось идеальное, неповрежденное металлическое зернышко. Железный корабль, не тронутый ни обвалами, ни ржавчиной. Покинутый, но целый, рабочий. Единственный из всех, обрушившихся некогда на эту планету, – живой. Но, увы, он так далеко! И в нем не осталось никого, кто мог бы помочь. Но этот корабль на дальней горе – вот судьба, ради которой стоит расти и взрослеть. Единственная надежда на спасение.

Мысль его сделала виток.

В этой самой горе, где он появился на свет, в уединенной подземной келье работала горстка ученых. К ним он и пойдет – когда вырастет и наберется мудрости. Они тоже мечтают о спасении, о долгой жизни, о зеленых долинах и мягкой погоде. Они тоже жадным взором пожирают далекий корабль на каменном ложе, такой совершенный, что ни ржа, ни время не дерзают коснуться его.

Камень протяжно застонал.

Отец поднял вверх выветренное, безжизненное лицо.

– Рассвет идет, – сказал он.

II

Утро расслабило могучие гранитные мышцы утеса. Настало время лавин.

Туннели наполнились шлепаньем босых ног. Взрослые и дети с голодными глазами мчались навстречу заре. Откуда-то издалека Сим услыхал рев горы, вопль, затем тишину. Обвалы сходили в долину. Дождавшиеся своего часа камни неохотно снимались с насиженных мест, начинали свой путь в одиночку, а заканчивали на дне долины тучей шрапнели и раскаленных трением, запыхавшихся от долгого бега обломков.

Каждое утро хотя бы одного из племени накрывало лавиной.

Жители пещер бросали вызов обвалам – они добавляли еще одну пряность в их жизнь, и без того слишком короткую, слишком прямолинейную, слишком опасную.

Сим почувствовал, как отец схватил его и бесцеремонно потащил вперед – тысячу ярдов по коридору навстречу свету юного дня. В отцовых глазах полыхало безумие. Сим не мог шевельнуться, всем собой ощущая, что должно произойти. За отцом поспешала мать, неся маленькую сестричку, Ночь.

– Погоди! Осторожней! – кричала она в спину мужу.

Тот припал к земле, вслушиваясь.

Высоко вверху встрепенулась и задрожала гора.

– Вперед! – взревел отец и прыгнул.

И лавина рухнула на них!

Сим запомнил рушащиеся стены, облака пыли, смятение – все произошло слишком быстро. Где-то кричала мать. Тряска, потом рывок.

Последним отчаянным броском отец вырвался с ним на руках в занимающийся день. Позади грохотала лавина. Устье пещеры, куда отпрянули с пути обвала мать и Ночь, завалило щебнем и парой валунов фунтов по сто каждый.

Гром камней сменился шепотом песка. Симов отец расхохотался.

– Мы сделали это! Во имя богов! Мы снова живы!

Презрительным взглядом он окинул утес и сплюнул.

Мать с Ночью выкопались из щебенки.

– Глупец! – набросилась мать на отца. – Ты мог погубить Сима!

– И все еще могу! – рявкнул в ответ тот.

Сим их не слушал. Он зачарованно глядел на остатки лавины перед устьем другого тоннеля. Из-под кучи камней текла кровь, впитываясь в рыхлую землю. Больше смотреть было не на что. На этот раз кто-то проиграл.

Ночь побежала вперед на проворных, мягких ножках, голенькая и очень серьезная.

Воздух в долине был словно сладкое вино, пропущенное через сито гор. Небо – беспокойная ясная синь. Не бледная, выгоревшая дневная лазурь, не набрякший, припухлый черно-пурпурный синяк ночи, засыпанный чахлым мерцанием звезд.

Долина – приливная заводь дня и ночи. Волны яростного жара и стужи били сюда, наступая и удаляясь. Сейчас земля нежилась в покое и прохладе, и жизнь ее переливалась через край.

Смех! Да, Сим услышал его, вдалеке. Почему? Как такое возможно? Кто дерзает смеяться в этом страшном мире? Быть может, пройдет время, и Сим сумеет понять даже это.

Внезапно долина вспыхнула бешеными красками. Растения, согретые поспешной зарей, ринулись на волю из самых неожиданных мест. Цветы распускались в мгновение ока. Светло-зеленые побеги запестрели на омытых ливнями скалах. Еще секунда – и спелые шарики ягод закачались на концах травяных лезвий. Отец передал Сима матери и принялся сгребать их неверный, мимолетный урожай – алый, синий, желтый – в висевший у него на поясе мешочек из чьей-то мохнатой шкуры. Мать рвала влажную свежую траву и совала ее Симу в рот.

Чувства его обострились до крайности; он жадно запасал знания. Сим постигал, что такое любовь, брак, обычай, гнев, жалость, ярость, эгоизм – впитывал их оттенки и тонкости, их реальности и отражения. Одно вытекало из другого. Зрелище буйной зеленой жизни запустило его мысли враскачку, словно гироскоп, – да и как обрести равновесие в мире, где нет времени на объяснения, где разум вынужден искать и понимать найденное собственными силами?

Мягкое бремя пищи, наполнявшей желудок, поведало ему о том, как устроен организм, откуда берется энергия, что такое движение. Словно птица, пробивающаяся на волю сквозь скорлупу, Сим стал цельным, завершенным, всеведущим. Наследственность и телепатия, питаемые каждым сознанием и каждым ветром планеты, сделали его таким. Новые силы волновали и возбуждали его.

Они шли – отец, мать и двое детей, – вдыхая запахи, любуясь птицами, отскакивающими от стен ущелья, будто маленькие черные камушки. И вдруг отец сказал странную вещь:

– А помнишь?..

Помнишь что? Неужели так трудно вспоминать, когда живешь всего-навсего восемь дней?

Муж и жена обменялись взглядами.

– Всего три дня назад… – проговорила женщина, зашатавшись и прикрыв глаза, чтобы лучше думалось. – Поверить не могу. Это так нечестно!

Она всхлипнула, провела рукой по лицу и прикусила растрескавшиеся губы. Ветер взметнул ее белые волосы.

– Сейчас моя очередь плакать. Час назад была твоя.

– Час – это полжизни.

– Идем, – она взяла мужа за руку. – Давай еще раз посмотрим на все. Потому что этот раз будет для нас последним.

– Солнце встанет через пару минут, – возразил старик. – Надо возвращаться прямо сейчас.

– Еще секундочку! – молила женщина.

– Солнце схватит нас!

– Пусть оно схватит меня!

– Ты не понимаешь, что говоришь!

– Да ничего я не говорю! – зарыдала женщина.

Солнце мчалось к ним быстро. Зелень долины уже выгорела. Жгучий ветер ударил из-за холмов. Вдалеке стрелы солнца били в щиты гор, и каменные их лики теряли кожу. Припоздавшие лавины сходили в ущелье и сброшенными плащами ложились на дно.

– Ночь! – закричал отец.

Девочка уже скакала к ним по раскаляющемуся камню – руки полны свежих зеленых плодов. Волосы ее черным знаменем реяли за спиной.

Солнце окаймило горизонт огнем. Воздух конвульсивно сжался и застонал.

Пещерники ринулись в свои норы, вопя, хватая упавших детей, сгибаясь под охапками плодов и травы. В мгновение ока долина опустела. Остался только ребенок – один кем-то забытый маленький ребенок. Он бежал по поляне, на другом конце долины… слабенький, беззащитный… а палящий зной уже тек с утесов, одним касанием испепеляя цветы. Травы втягивались обратно в камень, словно ошпаренные змеи. Семена кружились и вспархивали на дышавшем печным жаром ветру в надежде забиться в какую-нибудь расселину, дожить до заката, распуститься, родить и умереть – снова, всегда.

Отец провожал взглядом это одинокое бегущее дитя. Они с женой, Ночь и Сим стояли, спасшиеся, в устье тоннеля.

– Не добежит, – сказал он. – Не смотри на него, женщина. Нечего на такое смотреть.

Они отвернулись. Все, кроме Сима, который снова уловил дальний блеск металла на горе. Сердце глухо стукнуло о ребра, перед глазами поплыло. На вершине невысокой горы металлическое зернышко из космоса отражало слепящую рябь солнца. Сбылся один из тех снов, что являлись ему до рождения. Стальное зерно, совершенное, нетронутое, возлежащее на каменном ложе! Вот оно, будущее! Вот она, надежда на жизнь! Вот куда он отправится всего через несколько дней, когда… – что, право, за странная мысль! – … когда вырастет.

Солнце хлынуло в долину, как жидкая лава.

Бегущее дитя закричало. Солнце обняло его, крик прекратился.

Шатаясь от боли, мать, сломленная внезапно навалившимся возрастом, заковыляла по коридору, потом остановилась и отломала две последние выросшие за ночь сосульки. Одну она подала мужу, вторую оставила себе.

– Наш последний тост, – сказала она. – За тебя, за детей.

– За тебя, – кивнул он. – За детей.

Они подняли сосульки. Расплавленный внешним теплом лед потек в их обожженные жаждой рты.

III

Весь день солнце нещадно изливалось в долину. Сим его не видел, но живых картинок в памяти родителей вполне хватало, чтобы представить себе дневное пекло. День тек, как ртуть, скворча и поджаривая скалы, заглядывая в пещеры, но не умея проникнуть достаточно глубоко внутрь. Зато в жилищах становилось светлее, а камень нагревался до приятной теплоты.

Сим изо всех сил старался продлить молодость родителей, но, несмотря на все его мысленные попытки, они неотвратимо превращались в мумии. Отец стремительно проваливался с одной ступени старости на другую. Скоро это произойдет и со мной, в ужасе думал Сим.

Тем временем он все больше радовался себе. Он с удовольствием ощущал, как переваривается пища, как организм извергает отходы. Каждое мгновение ему давали пищу, он ел, жевал, глотал. Одновременно он приклеивал понятия к образам и событиям окружающего мира. Одним из таких понятий была любовь, и она оказалась не абстракцией, а именно событием, действием, чем-то очень конкретным – шевельнувшимся от дыхания воздухом, запахом утра, трепетом сердца, изгибом держащей его руки, парящим вверху лицом матери. Сим наблюдал происходящее, затем тянулся вглубь, за лицо, в разум, и там находил готовое название. Горло уже готовилось говорить. Жизнь неуклонно толкала его, гнала вперед, к взрослости… к забвению.

Он чувствовал, как растут и расширяются лопаточки ногтей, как клетки тела подгоняются друг к другу, как протыкают кожу волосы, как удлиняются кости и жилы, как бороздится извилинами мягкий белый воск мозга. При рождении разум его был чист, как ледышка, невинен, незапятнан, но уже мгновенье спустя в него будто камень попал – он треснул и разбежался миллионами новых мыслей и внезапных открытий.

Его сестра, Ночь, постоянно вбегала и выбегала вместе со стайкой других таких же быстро растущих, постоянно что-то жующих детей. Мать дрожала над ним и ничего не ела – у нее не было аппетита. Глаза ее уже оплели морщины.

– Закат, – сказал, наконец, отец.

День подошел к концу. Свет померк, запел ветер.

Мать встала.

– Как бы я хотела увидеть внешний мир еще раз… еще один только раз…

Она слепо уставилась туда, где за стенами пещеры спускалась ночь. Спина ее мелко дрожала.

Отец лежал у стены с закрытыми глазами.

– Я не могу встать, – прошептал он. – Больше не могу…

– Ночь! – прокаркала мать, и девочка тут же вбежала в грот. – Присмотри за Симом, Ночь, корми его, береги.

И она в последний раз погладила сына.

Ночь не сказала ни слова и просто взяла Сима на руки. Ее громадные зеленые глаза влажно сияли.

– Идите, – промолвила мать. – Вынеси его на воздух, пока садится солнце. Собирайте еду, ешьте, играйте. Веселитесь.

Ночь вышла, не оглядываясь. Сим извивался у нее на руках, силясь заглянуть через плечо, глядел, не веря, трагическим взглядом. Потом он заплакал, и каким-то образом из глубин горя на губы ему прыгнуло первое в его жизни слово:

– Почему?..

Мать замерла.

– Ребенок заговорил!

– Ого! – подал голос отец. – Ты слышала, что он сказал?

– Да, – тихо ответила мать.

Последний раз, когда Сим видел своих родителей живыми, мать медленно, качаясь и едва переставляя ноги, шла в угол, чтобы лечь рядом со своим умолкнувшим мужем. Больше они не двигались.

IV

Тьма пришла и ушла, за нею снова пришел свет, и начался второй день.

Тела всех, кто умер за ночь, в траурной процессии вынесли на вершину холма. Процессия была длинна, а тела – многочисленны.

Ночь тоже шла со всеми, держа только что вставшего на ноги Сима за ручку. Ходить он научился за час до рассвета.

С холма Сим снова увидал дальний блеск металлического зерна. Никто туда не смотрел, никто не говорил о нем. Почему? Была ли какая-то причина? Может, это мираж? Почему они не бегут туда со всех ног? Почему не поклоняются ему? Не пытаются забраться в него и улететь прочь, в космос?

Тем временем произнесли погребальную речь. Тела положили на землю: через несколько минут их пожрет солнце.

Затем процессия развернулась и бегом ринулась вниз с холма, не желая упустить ни мгновения свободы и свежего воздуха для смеха и игр.

Ночь и Сим паслись среди камней, щебеча, будто птицы, болтая о том, что успели узнать. Ему шел второй день, ей – третий. Ртутная скорость жизни гнала и гнала их вперед.

И тут новая картинка из калейдоскопа бытия решила распахнуться перед ними.

С окрестных скал ссыпались полсотни молодых мужчин с заостренными камнями и кремневыми ножами в могучих руках. Истошно вопя, они кинулись к далекой гряде невысоких черных утесов.

– Война!

Слово вспыхнуло у Сима в голове. Оно ударило его, сотрясло от макушки до пят. Эти люди бежали драться и убивать – туда, где среди маленьких черных скал жили другие люди, такие же, как они.

Зачем? Неужели жизнь недостаточно коротка без войн и убийств?

Издалека донеслись звуки битвы, от которых у него похолодело в животе.

– Почему, Ночь? Почему?

Но сестра не знала. Возможно, они поймут это завтра. А сейчас у них было важное дело – съесть столько, чтобы хватило для поддержания жизни. Ночь походила на ящерку – вечно мелькающий розовый язычок, вечный голод.

Всюду сновали бледные дети. Один похожий на жука мальчуган прискакал по камням, отпихнул Сима и выхватил у него буквально изо рта особенно сочную алую ягоду, которую тот нашел под выступом скалы.

Не успел Сим подняться, а мальчишка уже сожрал добычу. Неуверенно утвердившись на ногах, Сим кинулся на обидчика, они покатились нелепой кучей и тузили друг друга, пока Ночь не растащила их, брыкающихся, в стороны.

У Сима текла кровь. Какая-то его часть восстала подобно гневному богу и грозно изрекла:

– Так нельзя! Дети так не должны! Это неправильно!

Ночь шлепком отправила агрессора восвояси.

– Пошел отсюда! – крикнула она. – Как тебя зовут, скверный мальчишка?

– Хион! – захохотал тот. – Хион, Хион, Хион!

Сим таращился на него со всей грозностью, на какую хватало его маленького, неумелого лица. Он задыхался: перед ним стоял настоящий враг. Сим словно бы ждал его прихода – человека-врага во плоти, ибо мир-враг у него уже был. Он уже узнал лавины, зной, стужу, быстротечность жизни – но все это были внешние картины, безмолвные, расточительные в своем неистовстве явления бездумной природы, у которых не было иных побуждений, кроме силы тяжести и радиации. И только теперь, в этом неуемном Хионе, Сим встретил живого мыслящего недруга!

А тот кинулся прочь и, оглянувшись, издалека прокричал:

– Завтра я уже буду достаточно большим, чтобы убить тебя! – и исчез за ближайшей скалой.

Еще несколько детей промелькнуло, хихикая, мимо Сима. Кто из них станет ему другом, а кто врагом? Откуда берутся друзья и враги в этой проклятой, скоротечной, неуловимой жизни? И откуда берется время их завести?

Ночь увидела его мысли и увела брата подальше. Они принялись искать пищу, и она зашептала ему в ухо, горячо и яростно:

– Все просто, Сим. Украдешь еду – получишь врага; подаришь пучок травы – получишь друга. Врагов делают мысли и мнения. За пять секунд ты обзавелся врагом до конца своих дней. Жизнь коротка, так что врагов нужно делать быстро.

И она рассмеялась с иронией, странной для столь юного существа, взрослеющего куда быстрее положенного.

– Чтобы защитить себя, ты должен драться. Они суеверны и попытаются тебя убить. У них есть поверье, нелепое, смешное поверье, что если один человек убивает другого, убийца забирает себе силу убитого и сможет благодаря этому прожить лишний день. Понимаешь? Пока они в это верят, ты в опасности.

Но Сим ее не слушал. Взгляд его выхватил из щебечущей стайки крошечных девочек (тех, что уже завтра станут плавнее и выше, послезавтра обретут формы, а на третий день – мужей) дитя с волосами как лилово-синее пламя.

Она бежала мимо, налетела на Сима, и тела их соприкоснулись. Глаза, светлые, как серебряные монетки, озарили его – и Сим уже знал: только что он обрел друга, любовь и жену, ту, что неделю спустя ляжет с ним рядом на погребальном костре и солнце сорвет с костей их старую плоть.

Один только взгляд – но оба замерли посреди неподвижного мира на целое долгое мгновение.

– Как тебя зовут? – крикнул он потом ей в спину.

– День! – смеясь, ответила она.

– Я – Сим! – сказал он, смятенный и растерянный.

– Сим! – повторила она, сияя. – Я запомню!

Ночь пихнула его локтем в ребра.

– Ешь давай! – проворчала она. – Ешь, а то не вырастешь большим и сильным и не сможешь ее догнать.

Откуда ни возьмись примчался Хион.

– День! – он, кривляясь, протанцевал мимо них. – День! Я ее тоже запомню!

Ночь выпрямилась, высокая и тонкая, будто тростинка. Волосы ее были как облако, как черное дерево.

– Я вижу твою жизнь, маленький Сим, – молвила она печально. – Скоро тебе понадобится оружие – сражаться за День. А теперь бежим скорее, солнце идет!

И они ринулись назад, к пещерам.

V

Одна пятая его жизни промелькнула и пропала. Младенчество кончилось. Теперь он был мальчик, отрок. Вечером обрушились дожди и исхлестали долину ледяными кнутами. Сим смотрел, как река прокладывает себе путь по ущельям, огибая подножие горы с железным зерном. Это знание он оставил про запас – пригодится позднее. Каждую ночь река была новой; каждую ночь она пролагала себе новое русло.

– А что там, за пределами долины? – спрашивал он.

– Никто никогда не бывал за пределами долины, – отвечала Ночь. – Все, кто пытался выйти на равнину, или замерзли, или сгорели. Мы знаем только те места, куда можно добежать за полчаса. Полчаса туда и столько же обратно.

– Значит, до железного зерна никто еще не доходил?

Ночь фыркнула.

– Ученые. Они все время пытаются. Глупцы. Как будто не понимают, что все это без толку. Все бесполезно – оно слишком далеко.

«Ученые». Это слово что-то в нем всколыхнуло. Сим уже почти забыл видение, явившееся ему до рождения.

– Где эти Ученые? – спросил он, и голос его был жаден.

Ночь отвела взгляд.

– Я не сказала бы тебе, даже если б знала. Они будут ставить эксперименты и убьют тебя! Я не хочу, чтобы ты стал одним из них. Живи своей жизнью, не старайся добраться до этой глупой железки на горе, не отнимай у себя время.

– Тогда я пойду к кому-нибудь еще и все равно узнаю, где они прячутся!

– Никто тебе не скажет! Ученых все ненавидят. Тебе придется искать их самому. И даже если найдешь – что потом? Ты всех нас спасешь? О, да, малыш, спаси нас – ждем не дождемся!

Лицо ее было угрюмо – шутка ли, половина жизни уже прошла.

– Но не можем же мы просто так сидеть и трепать языками, – запротестовал он. – И есть! И больше ничего!

Сим даже вскочил.

– Ну, так иди, ищи их! – ядовито обронила Ночь. – Уж они-то помогут тебе забыть.

– Да, да! – она прямо выплюнула это «да» ему в спину. – Забыть, что жизнь твоя через несколько дней будет кончена.

Сим бегом прочесывал туннели. Иногда он уже почти догадывался, где они прячутся, эти таинственные затворники, но всякий раз волна чужих мыслей, полных гнева и раздражения (а ведь он всего лишь спросил дорогу к пещере Ученых!), накрывала его с головой, оставляя по себе лишь еще большую растерянность – и закипающую злость. В конце концов, это Ученые виноваты в том, что все они торчат в этом жутком мире! Из тьмы ему вслед неслись ругательства и проклятия, и Сим передернулся под их градом.

Он устал и присел в центральной пещере вместе с другими детьми – послушать, что говорят взрослые. Это было время учения – Время Разговоров. Как бы он ни злился, что понапрасну тратит жизнь, сколь бы ни было велико его нетерпение, как бы стремительно ни утекало от него время, приближая смерть, летевшую навстречу подобно черному метеору, – разум Сима требовал знаний. Сегодняшний вечер будет отдан школе.

Но сидел он все равно как на углях. Осталось всего пять дней…

Напротив Сима, надменно скривив губы, восседал Хион.

Тут появилась День. Последние несколько часов сделали ее нежнее, выше и уверенней в поступи. Лазурные волосы ее сияли. Улыбнувшись Симу, она села рядом с ним, не глядя на Хиона. Тот застыл, как сталактит, и даже перестал жевать.

Беседа занялась, разгорелась, заполнила пещеру – стремительная, как пульс: тысячу, две тысячи ударов в минуту. Сим учился, и в голове его постепенно не оставалось пустого места. Глаз он не закрыл, но соскользнул в грезу, по вялой истоме и сонной яркости образов подобную той, в которой покоился до рождения. На фоне картинок таяли слова, сплетая узоры знаний.

Ему виделись зеленые луга, где не было камней – только трава, трава, сплошь трава, волны лениво катятся к восходящему солнцу. Ни тебе безжалостного мороза, ни запаха кипящего камня. Он шел по шелковистой траве, а над головой, в воздухе с небывалой, постоянной, мягкой температурой чертили небо металлические зерна. И кругом все было такое медленное…

Птицы порхали по гигантским деревьям… чтобы вырасти так высоко, нужна сотня – нет, две! нет, пять тысяч дней! Все спокойно стояло на месте, птицы не метались заполошно, едва завидев солнечный луч, деревья не пытались втянуться в скалы при малейшем дуновении теплого ветра.

Люди в этом сне бродили по лугам – тихо гуляли, а не носились, сломя голову; их сердечный ритм был непривычно томным, а не дерганым и безумным. Трава росла себе спокойно и не собиралась сохнуть и рассыпаться пеплом. Кругом говорили о завтрашнем дне и о жизни… а не о завтрашнем дне и о смерти. Все это казалось таким знакомым и нормальным, что когда Сима взяли за руку, он решил, что и это ему тоже снится.

День держала его за руку.

– Сны? – спросила она.

– Да.

– Все пребывает в равновесии. Чтобы сгладить жестокость жизни, уравновесить ее бесчеловечность, разум погружается в себя и ищет то, что ему приятно созерцать, на чем можно отдохнуть.

– Но от этого жизнь не становится человечнее! – Сим ударил рукой по каменному полу, потом еще раз и еще. – Ненавижу! Сны говорят, что на свете есть что-то лучшее, но у нас это отняли! Почему нельзя, чтоб мы жили бездумно, почему нельзя не знать? Почему мы не можем жить и умирать, не ведая, что все это ненормально, – и не страдая?

Воздух с хрипом прокладывал себе путь наружу, сквозь сведенные, сухие губы.

– Во всем есть свой смысл, – отвечала ему День. – Такое положение дел дает нам цель, заставляет работать, думать, искать выход.

Глаза его полыхали жаркими изумрудами на белом лице.

– Я шел по зеленому холму, – сказал он, – и мир был такой медленный…

– По тому же холму, где шла я час назад?

– Откуда мне знать? Возможно. Сон был лучше реальности, – Сим снова посмотрел внутрь. – Я видел людей, и, представь, они не ели.

– И не разговаривали?

– И не разговаривали. А мы все время жрем, все время болтаем. А иногда, представляешь, люди из сна просто сидели, развалившись, или даже лежали – с закрытыми глазами и совершенно неподвижно.

День смотрела на него, и тут случилось ужасное. Он ясно увидел, как ее лицо темнеет, бежит морщинами, как старость мнет его в кулаке. Волосы на висках побелели, глаза превратились в изглаженные временем монетки, запутавшиеся в паутине ресниц. Зубы утонули во рту, пальцы заскорузлыми веточками повисли на иссохших запястьях. Время пожрало ее красоту и развеяло по ветру. И тогда он схватил День и закричал, увидав, как его собственные руки разъедает старость, – и захлебнулся рыданием.

– Сим, что случилось?!

Слюна у него во рту высохла от вкуса этих слов:

– Еще только пять дней…

– Ученые…

Сим замер. Кто это сказал?

А высокий мужчина в полумраке продолжал:

– Ученые, ввергнувшие нас в этот мир, уже потратили зря тысячи жизней и дней. Все бесполезно. Терпите Ученых, но не тратьте на них ни секунды вашего времени. Мы живем только раз, запомните это.

Но где же искать этих ненавистных Ученых? Учеба и Время Разговоров сделали свое дело – теперь Сим был, наконец, готов отправиться к ним. Теперь он знал достаточно, чтобы вступить в битву – за свободу, за далекий корабль!

– Сим, ты куда?

Но Сима рядом уже не было, и эхо его шагов замерло где-то в лабиринте каменных коридоров.

* * *

Полночи прошло впустую. Дюжина тупиков – и ничего. Много раз на Сима нападали обезумевшие молодые мужчины, жаждавшие заполучить его жизненную силу. Их безумные речи еще долго разносились эхом по коридорам. Царапины от их голодных когтей покрывали все тело Сима.

Но все-таки он нашел то, что искал.

В небольшом базальтовом гроте глубоко в теле горы ютилось с полдюжины человек. На столе перед ними лежали разные предметы – совсем незнакомые, но от одного их вида струны Симовой души так и запели.

Ученые работали в группах: старики занимались каким-то важным делом, молодые учились и задавали вопросы. На полу сидело трое детей. Так выглядела наука: каждые восемь дней над любой исследовательской задачей работала уже совершенно новая группа людей. Но, увы, объем проделанной работы никуда не годился. Ученые старели и падали замертво, едва вступив в самый творческий период жизни – и составлял он от силы часов двенадцать от общей ее продолжительности. Три четверти своего срока они овладевали премудростью, затем приступали к работе, и вот, не успел оглянуться – уже дряхлость, безумие, смерть!

Сим вошел; Ученые повернулись к нему.

– Только не говорите мне, что у нас доброволец! – воскликнул самый старый из них.

– Не верю, – проворчал другой, помоложе. – Гоните его прочь. Это наверняка один из тех, драчунов.

– Нет-нет, – возразил старый и двинулся, шаркая босыми ногами, навстречу Симу. – Входи, мальчик, входи.

У него были добрые глаза – медленные глаза, совсем не такие, как у торопливых обитателей верхних пещер. Серые и очень спокойные.

– Чего тебе надобно, малыш?

Сим помолчал, понурив голову, не умея встретить этот мирный, ласковый взгляд.

– Я хочу жить, – прошептал он.

Старик тихонько рассмеялся и положил руку ему на плечо.

– Ты что, представитель какого-нибудь нового вида? Или ты заболел? – вопросил он Сима лишь наполовину серьезно. – Почему не бежишь играть? Почему не готовишься к поре любви, брака и детей? Ты разве не знаешь, что завтра к вечеру будешь уже почти зрелым мужчиной? Разве не понимаешь, что жизнь слишком коротка и негоже тратить ее на глупости?

Он умолк.

Пока он говорил, Сим жадно оглядывал пещеру.

– Разве не здесь мне место? – сказал он, уставившись на поблескивавшие на столе инструменты.

– Конечно, нет! Никому здесь не место! – сурово молвил старик. – Но это просто чудо, что ты пришел. У нас не было добровольцев из простых людей уже тысячу дней! Нам пришлось выводить своих собственных ученых, микроскопическую популяцию. Ты только пересчитай нас – шестеро! Шесть человек и трое детей. Разве не легион имя нам?

Старик сплюнул на каменный пол.

– Мы просим себе добровольцев, а люди орут: «Другого себе поищите!» и «Нам недосуг!». Знаешь, почему они так отвечают?

– Нет, – Сим даже вздрогнул.

– Потому что они заняты только собой. Да, они хотели бы жить подольше, но прекрасно понимают одну простую вещь: что бы они ни делали, их собственную жизнь это не продлит ни на мгновенье. Возможно, какие-то их будущие потомки проживут дольше – но они не готовы пожертвовать ради этого своей любовью и скоротечной юностью, ни единым восходом или закатом!

– Я это понимаю. – Сим оперся о стол; рвения в нем не убавилось.

– Да неужели? – старик вперил в него невидящий взор, потом вздохнул и ласково похлопал по руке. – Ну, конечно, ты понимаешь. Но ты – редкость. В наше время это слишком самонадеянно – ждать от людей понимания.

Остальные сгрудились вокруг Сима и старика.

– Я – Динк. Завтра на моем месте будет Корт, а я уже умру. Еще через ночь кто-то заменит Корта, а потом, наверное, наступит твой черед – если будешь работать и верить. Но сначала я должен дать тебе шанс. Если хочешь, малыш, возвращайся к своим и играй. Ты ведь кого-то любишь, правда? Возвращайся к ней. Жизнь коротка. К чему думать о тех, кто еще не родился? У тебя есть право на молодость. Если хочешь – уходи. Потому что если останешься, у тебя не будет времени ни на что, кроме работы, и старости, и смерти на все той же работе. Но это хорошая работа. Итак?

Сим поглядел в тоннель. Где-то вдалеке, во тьме, пел и ревел ветер. Оттуда неслись запахи еды, и звук шагов, и смех молодых голосов – и все это было хорошо. Он нетерпеливо тряхнул головой. Глаза его увлажнились.

– Я останусь, – твердо сказал он.

VI

Прошли третий день и третья ночь. Настала четвертая. Сим с головою нырнул в новую жизнь. Он много узнал о железном зерне на вершине горы. Ему рассказали о тех, изначальных зернах, которые называли кораблями и которые разбились о поверхность планеты; о том, как выжившие люди попрятались по расселинам скал, и закопались в землю, и стали быстро стареть. И в попытках выжить любой ценой позабыли всю науку. Знанию о механических вещах выжить было не суждено – не на этой неистовой планете. Здесь у людей было только СЕЙЧАС.

Вчера уже не имело никакого значения; зато завтра с безжалостным любопытством заглядывало в глаза. Каким-то образом радиация, ускорявшая старение, спровоцировала еще и что-то вроде телепатии, позволявшей новорожденным поспешно поглощать впечатления и мудрость поколений. Память вида, неуклонно накапливаясь, сохранила образы иных времен.

– Почему мы не отправимся к тому кораблю на вершине горы? – спросил Сим.

– Слишком далеко. Нам понадобилась бы защита от солнца, – объяснил Динк.

– Вы пробовали сделать защиту?

– Мази, бальзамы, панцири из камня, птичьих перьев и, с недавних пор, из необработанного металла. Ничего не сработало. Еще через десять тысяч жизней мы, возможно, сумеем создать металл, внутри которого будет течь холодная вода и который сумеет защитить нас на всем протяжении пути к кораблю. Но мы работаем медленно, вслепую. Сегодня утром я достиг зрелости и впервые взял в руки инструменты; завтра, умирая, я навсегда выпущу их. Что человек может успеть за один день? Если бы у нас было десять тысяч человек, проблему удалось бы решить…

– Я дойду до корабля! – сказал на это Сим.

– По дороге ты умрешь, – возразил ему старик.

После слов Сима в пещере воцарилось молчание. Все уставились на него.

– Все-таки ты очень самовлюбленный мальчик.

– Самовлюбленный? Я? – возмущенно вскричал Сим.

– О, да. Мне это нравится. Ты хочешь жить дольше и готов сделать для этого все. Ты действительно отправишься к кораблю – но, увы, это и правда бесполезно. Нет, если ты действительно хочешь, я не стану тебя останавливать. По крайней мере, ты не последуешь путем тех, кто готов убивать за несколько лишних дней жизни.

– Убивать! – вскричал Сим. – Откуда вообще взялась война в таком мире, как наш? Это немыслимо!

Его трясло – он действительно не понимал.

– У нас будет довольно времени на это завтра, – строго оборвал его Динк. – А сейчас слушай меня.

Так прошла еще одна ночь.

VII

Утром в пещеру, крича и рыдая, примчалась День – и кинулась прямо Симу на шею. Она снова успела измениться: стала старше и еще прекраснее.

– Сим, они идут за тобой, – она дрожала и цеплялась за него мертвой хваткой.

Босые ноги прошлепали по камню. В устье пещеры, ухмыляясь, стоял Хион. Тоже выше, чем был, и с заостренным камнем в каждой руке.

– Вот и ты, Сим!

– Уходи! – крикнула День, свирепо оскалившись на него.

– Не раньше, чем мы заберем Сима, – заявил Хион, – если, конечно, он будет на нашей стороне в битве.

Он улыбнулся.

Динк заковылял вперед, размахивая своими похожими на птичьи лапки руками; глаз у него дергался самым жалким образом.

– Прочь! – сердито заклекотал он. – Этот мальчик теперь Ученый. Он работает с нами.

– Есть работа и получше, – улыбка сбежала с лица Хиона. – Мы идем убивать тех, кто живет в дальних утесах. Ты же пойдешь с нами, правда, Сим?

И глаза его опасно заблестели.

– Нет, нет! – День так и вцепилась Симу в руку.

Он погладил ее по плечу и повернулся к Хиону.

– Почему вы хотите напасть на тех людей?

– Каждый, кто пойдет с нами на войну, получит три дня жизни!

– Три дня жизни? Целых три дня?

Хион уверенно кивнул.

– Если мы победим, проживем одиннадцать дней вместо обычных восьми. В тех утесах вроде бы есть какой-то минерал, который защищает от радиации. Только подумай об этом, Сим: три славных долгих дня жизни! Так ты идешь?

– Отправляйтесь без него! Сим – мой ученик, – прервал его Динк.

– Иди умирать, старик! – презрительно фыркнул Хион. – Сегодня к вечеру от тебя останутся одни кости. Кто ты такой, чтобы указывать нам? Мы молоды, и мы хотим жить долго!

Одиннадцать дней… Это даже звучало невероятно. Одиннадцать долгих дней. Теперь ясно, зачем люди воюют. А кто не стал бы, если можно продлить себе жизнь… почти наполовину! Еще три дня! О, да.

– Три дополнительных дня, – не унимался Динк, – если сумеешь выжить, они твои. Если тебя не убьют на поле битвы. Если! Если! Вы еще никого никогда не побеждали. До сих пор вы только проигрывали.

– Но на этот раз, – решительно оборвал его Хион, – мы победим!

– Мы же все происходим от одних предков, – озадаченно сказал Сим. – Почему бы нам сообща не поселиться там, в дальних утесах?

Хион расхохотался и несколько раз подбросил в руке острый камень.

– Тамошние думают, что они лучше нас. Так всегда думают те, у кого положение выгодней. К тому же те пещеры меньше, места там хватит всего человек на триста.

Еще целых три дня…

– Я пойду с вами, – сказал Сим.

– Вот и отлично! – обрадовался Хион.

Как-то даже слишком обрадовался.

Динк так и ахнул.

Сим обернулся к нему и День.

– Если я буду драться и одержу победу, я окажусь на полмили ближе к кораблю. А еще у меня будет на три дня больше, чтобы до него добраться. Другого пути, судя по всему, нет.

Динк печально кивнул.

– Так и есть. Я верю в тебя. Иди.

– Прощай, – сказал Сим.

Старик удивился, потом тихонько рассмеялся – словно милой шутке, сам с собою.

– А ведь верно. Я тебя больше не увижу. Тогда да, прощай.

И они пожали друг другу руки.

Так они и вышли – Хион, Сим и День, вместе, а за ними другие. Вчерашние дети быстро выросли в бойцов. И темный огонь, полыхавший в глазах Хиона, был не самым приятным в мире зрелищем. О, далеко не самым.

* * *

День отправилась с Симом. Она сама выбрала ему боевые камни и теперь несла их. И сколько он ни просил, назад она не пошла. Солнце уже готовилось взмыть над горизонтом, когда они достигли той стороны долины.

– День, пожалуйста, уходи!

– …и подожди дома, пока вернется Хион? – осведомилась она. – Да он только того и ждет. Ты погибнешь, а он женится на мне.

Она упрямо встряхнула своими невероятными сине-лиловыми кудрями.

– Но я останусь с тобой. Если погибнешь ты, погибну и я.

За ночь мир успел немного съежиться. Лицо Сима стало тверже, а сам он – выше. Кругом радостно вопили стайки детей, занятых поиском пищи, и он глядел на них с любопытством чужака: неужели и сам он всего четыре дня назад был вот таким? Ну не странно ли! Симу казалось, что прошло уже много-много дней – чуть ли не тысяча, и все их он прожил сам. Мозаика событий у него в голове была так монументальна, так живописна, так разнообразна, что просто поверить невозможно, что все это случилось за столь малое время.

Бойцы бежали по двое и по трое. Впереди вздымалась гряда невысоких черных утесов. Вот и мой четвертый день, сказал себе Сим. А ведь я не стал ни на йоту ближе к кораблю – да ни к чему вообще, и даже (он прислушался к легкой поступи День рядом) к той, что несет мое оружие и срывает для меня спелые ягоды по пути.

Полжизни как не бывало. Или трети – если он победит в битве. Если…

Он бежал легко; ноги поднимались, опускались, били в землю. Это день осознания тела… Вот я бегу и ем, я ем и расту, я расту и смотрю на День… и у меня приятно кружится голова. И она глядит на меня с тою же нежностью в глазах. Это день нашей молодости. Может, мы тратим его впустую? Продаем его за мечту, за пустышку?

В отдалении он услыхал смех. Ребенком он его не понимал – а теперь понял. Этот конкретный смех состоял из радости взобраться на высокую скалу, отыскать самые зеленые стебли и отведать пьянящий выдержанный букет утренних льдинок, ощутить на губах вкус горных ягод и – совсем с другим, новым аппетитом – других юных губ.

Перед ними была крепость врага.

Он ощутил, как День слегка напряглась. Как удивительна ее шея… если дотронуться, можно сосчитать пульс; и пальцы в твоей ладони – такие живые, податливые, ни мгновения не стоят на месте; и…

– Гляди вперед! – воскликнула День. – Опасность может быть где угодно! Не отвлекайся!

Они мчались бегом, а жизнь махала им вслед; юность провожала взглядом с обочины, и нет времени даже разглядеть, какой она была.

– Впереди только камни, я ослепну, если буду их разглядывать, – проворчал он на бегу.

– Тогда ищи новые, не похожие на остальные!

– Я вижу камни… – Голос его стал нежным, как ее ладонь.

Земля плыла навстречу под едва касавшимися ее ногами. Все кругом превратилось в ветер, ласковый, сонно веющий. Камни образуют ущелье. Там прохладная тень и горные ягоды крупны, точно слезы. Коснись камня, и ягоды посыплются в ладонь безмолвной и алой лавиной, а трава так мягка…

– Я ничего такого не вижу! – заявила День и помчалась еще быстрее.

Он видел пушок у нее на шее, подобный крошечному мху, серебристому и светлому, выросшему за ночь на прохладной стороне булыжника… он колеблется, если даже просто дышать рядом с ним. Сим посмотрел на себя: вот он, кулаки сжаты, рвется навстречу смерти. Да и кулаки уже налиты молодой силой, оплетены венами.

День протянула ему пригоршню еды.

– Я не голоден.

– Ешь, держи рот набитым, – скомандовала она. – Ты должен набраться сил для битвы.

– Боги, да кому какое дело до битвы! – взревел он в душевной муке.

Скалы впереди содрогнулись и обрушили ливень щебня. Человек упал с раскроенным черепом.

Война началась.

День протянула ему оружие. Не говоря ни слова, они припустили вперед и ворвались на поле боя.

С укреплений врага градом полетели булыжники.

В голове у Сима теперь осталась только одна мысль. Убить, оборвать чью-то чужую жизнь, чтобы мог жить он, устроить тут лагерь и прожить достаточно, чтобы успеть добраться до корабля. Он нырял, петлял, хватал камни и швырял их. В левой руке у него был плоский каменный щит, которым он отбивал пикирующие с небес снаряды. Кругом все грохотало. День неслась рядом, подбодряя. Двое упали прямо перед ними, убитые, с развороченной до кости грудью. Кровь фонтанами била вверх.

Это была совершенно напрасная битва. Сим сразу же понял, какое безумное предприятие они затеяли. Никогда им не взять этот утес! Град снарядов превратился в сплошную каменную стену. Дюжина человек упала с осколками кремня в черепе, еще у полдюжины болтались переломанные руки. Один кричал, не переставая, а белый сустав торчал наружу у него из колена – два хорошо нацеленных куска гранита сорвали с него все мясо. Люди спотыкались друг о друга.

Скулы у Сима налились каменной твердостью. Зачем он вообще пришел сюда?

Но, танцуя по полю брани, прыгая и уворачиваясь, он не отрывал глаз от черных утесов. Он должен, должен жить здесь, тогда у него будет шанс. Ему надо выстоять, во что бы то ни стало. Но мужество уже начало покидать его…

Пронзительно закричала День. Сердце у него оборвалось. Сим обернулся и увидал, что кисть у нее бессильно повисла, а безобразная рана на запястье заливает все кругом кровью. Чтобы унять боль, девушка спрятала руку под мышкой. Гнев взмыл в нем и взорвался вулканом. В ярости Сим ринулся вперед, кидая снаряды с убийственной точностью. Вот один из защитников, пораженный его камнем, опрокинулся с уступа и рухнул на нижний уровень пещер. Наверное, Сим кричал – легкие рвались в клочья, горло драло, а земля неистово вертелась под ногами.

Прилетевший в голову камень отбросил его назад. Сим наелся песка, мир распался на фиолетовые вихри. Встать он уже не смог. Сим лежал и думал, что вот он, его последний день, его последние минуты. Кругом бушевала битва; сверху – он смутно ощущал ее – склонялась День. Ее прохладные ладони обнимали ему голову. Она пыталась вытащить его из этой мясорубки, но он только лежал, хватая ртом воздух, и просил оставить его тут.

– Стойте! – прокричал некий голос.

Сражение кругом словно замерло.

– Отступайте! – раздался приказ.

Сим, лежа на боку, увидал, как его боевые товарищи развернулись и ринулись назад, к дому.

– Солнце идет, наше время вышло!

Сим смотрел на их могучие спины, на неутомимые, сильные ноги, несущиеся мимо, ударяющие в землю. Мертвых оставили прямо на поле. Раненые взывали о помощи. Но на них ни у кого не было времени. Время было лишь на то, чтобы самые быстрые домчались до пещер, обжигая раскаленным воздухом легкие, и нырнули во тьму тоннелей, пока их не выследило и не убило солнце.

О, солнце!

Кто-то бежал к ним со всех ног – и это оказался Хион. День как раз пыталась поставить Сима на ноги, шепча ласково и ободряюще.

– Идти можешь? – спрашивала она.

– Думаю, да, – отвечал он.

– Тогда давай, иди, сначала медленно, потом быстрее и быстрее. Мы сможем, я уверена.

Сим утвердился на ногах и теперь стоял, покачиваясь, глядя на Хиона. Странное выражение прорезало глубокие линии у того на щеках; в глазах все еще полыхала война. Он отшвырнул День в сторону, сжал покрепче камень и нанес Симу удар прямо по лодыжке, распоров мясо до кости. И все это – молча.

Затем отступил, все еще ни слова не говоря, и встал, скалясь, как зверь с высоких гор, раздувая грудь, переводя хищный взор с дела рук своих на День и обратно.

– Никуда он не дойдет, – молвил он, собрав, наконец, дыхание и подбородком указывая на Сима. – Его придется бросить здесь. Идем, День!

Словно дикая кошка, День кинулась на Хиона, визжа сквозь стиснутые зубы и целя когтями в глаза. Пальцы ее пропахали кровавые борозды по его рукам и тут же, не успел он оглянуться, по шее. С криком Хион отпрыгнул от нее подальше, а она запустила ему вдогонку камень. Он, рыча, увернулся и отбежал еще на несколько ярдов.

– Дура! Идем со мной! Через несколько мгновений Сим будет мертв. Пошли же!

– Только если ты сам понесешь меня! – выплюнула День и повернулась к нему спиной.

Всякий блеск угас у него в глазах, а лицо искривилось.

– Времени нет! Если я понесу тебя, мы оба умрем.

День поглядела сквозь него.

– Тогда неси, потому что именно этого я и хочу.

И Хион, не тратя больше слов и бросая пугливые взгляды на солнце, бежал прочь. Грохот его шагов смолк в отдалении.

– Хоть бы он споткнулся и шею сломал, – проворчала День, глядя, как он мчится по самому краю оврага.

– А теперь ты сможешь идти? – повернулась она к Симу.

Раненая лодыжка пронзала болью всю ногу. Он сардонически кивнул.

– Всего два часа пешком, и мы будем в пещере. Но у меня есть идея получше. Понеси меня.

И он улыбнулся своей мрачной шутке.

– Как бы там ни было, а мы пойдем, – она взяла его за руку. – Вставай.

– Нет, возразил он, – мы останемся здесь.

– Но почему?

– Мы пришли сюда в поисках дома. Если пойдем – умрем. Лучше пусть дни мои кончатся здесь. Сколько времени нам осталось?

Они посмотрели на солнце.

– Всего несколько минут. – Голос ее был глух и безжизнен.

День потеснее прижалась к Симу.

Солнечный потоп уже катился по миру. Черные утесы выцветали в фиолетовый и коричневый.

Какой же он был дурак! Почему не остался с Динком – работать, думать, мечтать?

И он закричал, обращаясь к черным дырам в скалах, да так, что жилы вздулись у него на шее:

– Вышлите мне одного человека на битву!

Молчание. Лишь утес отбросил эхо его голоса назад. Воздух накалялся.

– Бесполезно, – прошептала День. – Им нет до нас дела.

– Слушайте меня! – прокричал он и встал, держа вес тела на здоровой ноге; раненую рвала и терзала боль. – Пошлите мне сюда воина – хоть одного, который не струсил!

Он потряс кулаком.

– Я не сбегу домой! Я пришел биться честно. Вышлите мне человека, готового сразиться за право на свою пещеру. И я убью только его!

И снова молчание. Волна зноя прокатилась над землей и схлынула.

– Нет, право! – засмеялся Сим, уперев кулаки в голые бедра, откинув голову, распахнув рот. – Ну, должен же быть среди вас хоть один, кто не испугается калеки!

Молчание.

– Что, нет?

Молчание.

– Значит, я вас переоценил. Да, я ошибся. Значит, я буду стоять тут, пока солнце не слижет плоть с моих костей, и обзывать вас всеми грязными словами, которых вы заслуживаете.

И тут он получил ответ.

– Не люблю, когда меня обзывают всякими словами, – сказал мужской голос.

Сим даже вперед подался, позабыв о ноге.

Громадный мужчина показался в устье пещеры на третьем уровне.

– Иди сюда, – крикнул ему Сим. – Спускайся, толстяк, и убей меня!

Мгновение тот глядел на него серьезно и мрачно, а потом двинулся вниз по тропинке. Руки его были пусты – никакого оружия. И сейчас же все темные дыры в скале вспухли гроздьями голов. Пещерники жаждали зрелищ.

Гигант приблизился.

– Мы будем драться по правилам, если ты о таких слыхал.

– Научусь по ходу дела, – ответил Сим.

Это противнику понравилось. Он поглядел на Сима настороженно, но без злобы.

– Вот что я тебе скажу, – предложил он щедро. – Если ты умрешь, я дам твоей женщине приют, и она сможет жить, как захочет. Потому что она жена хорошего человека.

– Я готов, – кивнул Сим.

– А правила просты. Мы друг друга не касаемся. Только камни. Солнце и камни убьют одного из нас. Ну, давай.

VIII

Краешек солнца показался над горизонтом.

– Меня зовут Ной, – сказал враг, небрежно подбирая пригоршню камней и взвешивая их в руке. Сим сделал то же самое. Его мучил голод; он не ел уже много минут. Голод, проклятие жителей этой планеты – пустое брюхо, непрестанно требующее еще, еще пищи. Кровь билась слабо, покалывая, гнала по жилам жар, нагнетала, колыхала нетерпеливо грудную клетку – вверх-вниз, вверх-вниз.

– Давайте! – взревели три сотни зрителей наверху, в утесах.

– Вперед! – вопили они.

Мужчины, женщины, дети в суматохе кишели на уступах.

– Давайте, начинайте уже!

Словно по их призыву взошло солнце. Оно ударило бойцов плашмя, словно скворчащим от ярости камнем. Оба мужчины зашатались под напором расплавленного света, пот хлынул с их обнаженных тел, лица и руки обильно покрылись влагой, словно тонким стеклом.

Ной переступил с ноги на ногу и глянул на солнце, словно и не торопился драться. А потом, молча, без предупреждения, выщелкнул в Сима голыш – ловко, двумя пальцами. Тот врезался Симу в щеку и заставил отшагнуть назад, так что фейерверк нестерпимой боли взлетел по ноге и взорвался где-то в животе. Кровь из щеки оказалась соленой на вкус.

Ной двигался безмятежно. Еще три щелчка волшебных пальцев, и три крошечных, безвредных на вид голыша понеслись к Симу, как щебечущие птички. Каждая нашла цель, каждая клюнула жертву. Три нервных сплетения, точным попаданием! Первый ударил в живот, так что поглощенная за десять последних часов еда кинулась по пищеводу навстречу солнцу; второй поразил лоб, третий – горло. Сим рухнул на кипящий песок. Колено хрустнуло об твердую землю. Краска сбежала с лица, а сквозь крепко зажмуренные, дрожащие веки хлынули горячие слезы. Но, уже падая, он с неистовой силой успел отправить в полет свою горсть камней.

Они просвиристели в воздухе, и лишь один попал в Ноя – зато прямо в левый глаз. Ной испустил вопль и закрыл руками разбитую глазницу.

Сим выдавил хриплый, горький смех. Вот она, победа – вот насколько его хватило. Один глаз врага. Теперь у него есть… время! О, боги, пронеслось у него в голове, пока живот слабо корчился, силясь вобрать хоть немного воздуха, в этом мире время – все! Дайте мне еще немножечко, хоть секундочку!

Ной, одноглазый, качающийся от боли, продолжал кидать камни, но цель больше не желала попадать в фокус. Камни летели мимо или, если все-таки попадали, были слабы, бессильны и тщетны.

Сим заставил себя почти встать. Краем глаза он видел День – она ждала, она смотрела на него, она шептала слова надежды и утешения. Он купался в поту, словно его окатило вечерним дождем.

Солнце уже оторвалось от горизонта. Сим ощущал его запах. Камни сверкали, как зеркало; песок забурлил и пошел пузырями. Долину заполонили миражи. Вместо одного Ноя перед ним плясала дюжина, и каждый готовился метнуть свой снаряд. Дюжина неправильных Ноев, шедших волнами в золотой погибели дня, словно бронзовые гонги, трепещущие после удара.

Сим отчаянно пытался дышать. Ноздри его раздувались, рот жадно глотал огонь вместо кислорода. Легкие подхватили пожар, как шелковые занавески, и в мгновение ока тело его было охвачено пламенем. Пот тек из пор рекой и тут же испарялся. Он чувствовал, как съеживается, сморщивается, проваливается в себя, как совсем недавно отец – слабый, одряхлевший, больной. Разве он еще может шевелиться? Куда подевался песок? О, да. Мир извивался под ним… но он, Сим, хотя бы теперь стоял на ногах.

Драки больше не будет. Бой кончился. Против них вышло само солнце.

Донесшийся с утеса ропот сказал ему об этом. Обожженные зрители разевали рты, гоготали, свистели, подбадривали своего воина:

– Стой прямо, Ной! Экономь силы! Выпрямись и потей!

И Ной встал, покачиваясь легонько и медленно, словно маятник в раскаленном, огненном дыхании горизонта.

– Не двигайся, Ной! Береги сердце! Береги силы!

– Испытание! Испытание! – скандировали голоса с высот. – Испытание солнцем!

И это было куда хуже битвы.

Сим скосил глаза на расплывающийся от зноя фантом утеса. Кажется, там были родители: отец с утратившим волю к жизни лицом – солнце выжигает его зеленые глаза; мать, чьи волосы бьются над головой на ветру, как облако серого дыма из топки. Он должен выжить – для них, ради них, с ними!

Позади тихонько всхлипнула День. Шорох плоти об песок. Значит, она упала. Сим не отважился оглянуться. Если потратить силы на это, его ждут падение… боль… и тьма.

Колени у него подогнулись. Если я упаду, подумал Сим, я останусь лежать и стану пеплом. Где этот Ной?

Ной был там, всего в нескольких ярдах от него, согбенный, мокрый от пота. Он выглядел так, словно молоты богов били его по хребту – еще немного и переломится.

Падай, Ной, падай, думал Сим. Падай, падай, падай! Чтобы я мог занять твое место.

Но Ной не падал. Один за другим камушки из безвольной левой руки ныряли в кипящий песок, губы, с которых испарялась слюна и сходила кожа, заворачивались наружу, обнажая зубы, глаза стекленели. Но он не падал. Жизнь была сильна в нем. Он торчал там, в песке, словно подвешенный на проволоке к небесам.

Сим упал на одно колено.

– Аххххх! – донеслось с утеса.

Там люди любовались смертью.

Сим вздернул голову и улыбнулся механически, идиотски, словно его поймали за чем-то очень глупым.

– Нет, нет, – пробормотал он сонно и снова поднялся.

Боль была так сильна, что он почти перестал чувствовать тело. Жужжащий, стрекочущий, скворчащий звук нарастал. Высоко вверху, словно занавес над трагической сценой, сошла лавина – но бесшумно.

Стояла тишина, ее нарушало только это настойчивое мерное жужжание. Теперь перед ним было пятьдесят Ноев, одетых в стеклянную броню пота, с выпученными от муки глазами, проваленными щеками, губами в лохмотьях, будто кожура сохнущего плода. Но проклятая проволока все еще держала его.

– Сейчас, – прошептал Сим, едва ворочая толстым, как печеный слизень, языком меж обугленных губ, – сейчас я упаду и буду лежать и видеть сны…

Он произнес это с неспешным, вдумчивым наслаждением. Он планировал. Он знал, как это правильно сделать. Он сделает все в точности так. Он поднял голову, чтобы убедиться, что зрители смотрят.

Но зрителей не было!

Солнце прогнало их. Всех, кроме одного-двух храбрецов. Сим хмельно рассмеялся, глядя, как пот собирается на его мертвых ладонях, поколебавшись, капает, летит вниз, на песок, и испаряется, не долетев.

Ной упал.

Проволоку обрезали. Ной упал плашмя на живот, изо рта хлынула струя крови. Глаза закатились в белое, бесчувственное безумие.

Ной упал. И пятьдесят его двойников с ним.

По всей долине пели и стонали ветра. Сим видел синее озеро с питавшей его синей рекой, а по берегам – невысокие белые домики. Люди входят и выходят, гуляют под высоченными зелеными деревьями. Под деревьями ростом выше семерых мужчин, подле реки, которой нет.

– Теперь, – сказал себе Сим, – можно падать. Прямо… в… это… озеро…

И он упал.

И был потрясен, когда какие-то руки подхватили его посреди падения, подняли, потащили прочь – высоко в жадном, голодном воздухе, словно факел, которым размахивают, а он горит… горит…

Странная все-таки штука смерть, подумал Сим, и тьма приняла его.

Он пришел в себя от того, что по щекам текла холодная вода.

Сим в ужасе открыл глаза. День держала его голову на коленях и клала ему пищу прямо в рот. Он устал, страшно устал и оголодал, но страх вытеснил и усталость, и голод. Сим с усилием сел и уставился на незнакомые своды пещеры над головой.

– Что за время сейчас?

– Тот же день состязания. Лежи тихо, – сказала она.

– Все еще день состязания?!

Она довольно кивнула.

– Ты не умер. Это пещера Ноя. Мы внутри черного утеса. И проживем три дополнительных дня. Ты доволен? А теперь ложись.

– Ной мертв? – Он откинулся назад, хватая ртом воздух.

Сердце колотилось о ребра. Сим медленно расслабился.

– Я победил… Я победил… – выдохнул он.

– Ной мертв. И мы чуть не умерли. Нас принесли сюда буквально в последний момент.

Сим набросился на еду.

– У нас нет времени. Нужно скорее восстановить силы. Моя нога…

Он поглядел на нее, проверил. К ноге была примотана охапка длинной желтой травы – боль уже унялась. Прямо сейчас, у него на глазах, прекрасная, ужасающая пульсация тела трудилась, лечила скрытые под повязкой раны. Он должен набраться сил к закату. «Я должен», – думал Сим.

Он встал и захромал по пещере, словно пойманный зверь, чувствуя взгляд День, но не в силах встретить его. Наконец, отчаявшийся, беспомощный, он обернулся.

– Ты хочешь пойти к кораблю? – она ему и рта не дала раскрыть. – Сегодня? Когда сядет солнце?

Голос ее был мягок и тих.

Он вдохнул, медленно выдохнул.

– Да.

– И до утра подождать не можешь?

– Нет!

– Тогда я иду с тобой.

– Нет!

– Если я отстану, бросишь меня. Здесь меня ничего не держит.

Они долго смотрели друг на друга. Очень долго. Он устало пожал плечами.

– Хорошо, – сказал он в конце концов. – Я знаю, что не смогу тебя остановить. Значит, мы пойдем вместе.

IX

Они ждали в устье своей новой пещеры.

Солнце, наконец, село. Камни остыли достаточно, чтобы на них можно было ступить босой ногой. Скоро пора будет выскакивать наружу и стремглав мчаться к дальнему, сверкающему в лучах заката металлическому зернышку на вершине горы.

Скоро хлынут дожди. Сим вспоминал все дожди, которые он видел в жизни: ручейки, реки, потоки, каждый раз пролагающие себе новое русло. Сегодня ночью река побежит на север, завтра – на северо-восток, послезавтра – строго на запад. Каждую ночь ливни перекраивали лицо долины, иссекали его новыми шрамами. Землетрясения и лавины стирали старые. Все это было в порядке вещей. Река… река и ее течение – вот какую мысль он крутил в голове уже не первый час. А что, если… в любом случае, поживем – увидим.

Сим не мог не обратить внимания, как этот новый дом замедлил его пульс, замедлил мир вокруг. Что-то в составе камня защищало его от солнечного излучения. О, жизнь все еще неслась сломя голову – но не так быстро, как раньше.

– Давай, Сим! – крикнула День.

И они побежали. По узкой дорожке между огненной смертью и ледяной. Вместе, всё дальше от надежного крова утесов, к далекому, манящему, как маяк, кораблю.

Никогда в жизни своей они так не бегали. Ноги их грохотали твердой, настойчивой дробью по исполинским каменным глыбам, вниз, в ущелья, вверх по склонам, все вперед и вперед. Они широко загребали в легкие воздух и с силой выбрасывали его обратно. Черные утесы истаяли позади, стали невозвратимым прошлым.

Они бежали – и по дороге, конечно, не ели. Они наелись до отвала еще в пещере, чтобы сберечь время. Теперь вся их жизнь была бегом – только бегом, движением, ударами ног, поршнями бедер, равновесием согнутых локтей, сокращением мышц, глотками воздуха, еще мгновенье назад огненного, а теперь остывающего, наливающегося прохладой.

– Они смотрят на нас?

Бездыханный голос День проник в его разум, заглушая гром сердца.

Кто? Но он знал ответ. Утесники. Когда еще этот мир видел подобную гонку? Сколько минуло дней с тех пор? Тысяча? Десять тысяч? Когда в последний раз человек хватал судьбу за хвост и мчался, чувствуя спиной взгляды целой цивилизации, через холодеющую равнину к пустому покамест речному руслу? Может быть, пара влюбленных смолкла посреди нежного воркованья, провожая глазами две крошечные точки – мужчину и женщину, бегущих навстречу судьбе? Может быть, дети оторвались от ягод и игр, чтобы взглянуть на двоих, несущихся наперегонки со временем? Может быть, Динк еще жив, щурится им вслед, сдвигает кустистые брови над слабеющими глазами, кричит, подбодряя мятежников, своим трескучим и немощным голосом, машет узловатой рукой? Не насмешками ли провожают их? Не глупцами ли зовут? И не молятся ли за них посреди ругани, надеясь, что они смогут достичь своей цели?

Сим бросил быстрый взгляд на небо, уже наливавшееся синью близкой ночи. Из ниоткуда возникали облака, и легкий дождик уже гулял по речному ложу в паре сотен ярдов впереди. Молния ужалила горы; в растревоженном воздухе разлился острый запах озона.

– Половина пути, – выдохнул Сим.

Он видел лицо День – вполоборота; она жадно вбирала взглядом жизнь, из которой они убегали.

– Если мы хотим вернуться – время все еще есть. Но еще минута…

С гор донеслось гавканье грома. В глубокой расселине стронулась маленькая, в несколько камешков, лавина, завершившаяся чудовищным обвалом. Дождик покрыл рябинками гладкую белую кожу День. Через минуту ливень промочил ее волосы, превратив их в гладких змей.

– Слишком поздно, – прокричала она сквозь влажный топот босых ног. – Теперь мы можем только бежать вперед!

И да, было уже слишком поздно. Судя по расстоянию, обратная дорога для них закрылась навсегда.

Нога вдруг решила напомнить Симу о себе. Он снизил темп, щадя ее. Стремительно налетел ветер, холодный ветер, тут же впившийся в кожу. Но он пришел с оставшихся позади утесов – не препятствием на пути, а толчком в спину. Уж не знак ли, подумал Сим. Нет, не знак.

Ибо с каждой минутой Сим все ясней понимал, как скверно оценил расстояние. Время утекало сквозь пальцы, а они все еще были страшно далеко от корабля. Он ничего не сказал, но бессильная злоба на слабые мускулы ног наполнила глаза слезами, нестерпимо горячими и горькими.

Он знал, что мысли День заняты тем же. И все же она летела вперед, словно белая птица, едва касаясь ногами земли. Сим слышал, как ее дыхание скользит в горло, словно острый и чистый клинок – в свои ножны, и вновь выходит наружу.

Полнеба уже заволокло тьмой. Первые звезды старались хоть что-нибудь разглядеть сквозь смятые покрывала черных туч. Молния озарила тропинку вдоль хребта – прямо перед ними. Еще миг, и целая буря с жестоким ливнем и взрывами электричества обрушилась на них.

Они поскальзывались и ехали по гладким булыжникам. День упала и снова вскочила на ноги, ругаясь так, что какому-нибудь другому небу стало бы жарко. Она была вся покрыта царапинами и грязью, но ливень тут же все смыл.

Дождь падал и орал что-то в лицо. Он заливал глаза, ручьями бежал по спине, и Симу хотелось плакать и выть с ним в один голос.

День упала и больше не встала, всасывая воздух сквозь стиснутые зубы и дрожа мелкой дрожью.

Он поднял ее и стиснул в объятиях.

– Давай, День, пожалуйста, беги!

– Брось меня, Сим. Беги сам!

Дождь утопил ее слова. Вода, всюду вода.

– Бесполезно. Беги без меня.

Он стоял рядом с ней, замерзший и бессильный; разум слабел, пламя надежды, мигая, доживало последние мгновенья. В мире больше не было ничего – только отчаяние, ледяные водопады ливня и ночь.

– Значит, мы пойдем, – сказал он. – И будем идти и отдыхать по пути.

И они вправду прошли с полсотни ярдов – безмятежно и медленно, как детишки на прогулке. Впереди ущелье заполнялось водой, с влажным гуденьем и свистом мчавшейся вперед, к горизонту.

И Сим закричал и кинулся вперед, таща День за собой.

– Новое русло! – орал он, тыча пальцем в камни. – Каждый день вода пробивает новое русло. Сюда, День, скорее!

И он схватил ее и бросился в реку.

Поток толкал и швырял их, как обломки дерева. Они сражались с ним, стараясь удержать голову над поверхностью, но вода заливалась им в рот и в нос. По обе стороны уносились назад берега. Сим вцепился в руку День с нечеловеческой силой, а река крутила и била его, без конца, без конца. Над головой ярились молнии, и в их свете новая, гневная надежда вставала в нем. Они не могут больше бежать – отлично! Пусть вода продолжит гонку за них.

Бросая о камни, раскраивая плечи, сдирая кожу с ног, молодая, бешеная река волокла их вперед.

– Туда! – прокричал Сим сквозь залп грома и принялся отчаянно грести к противоположному краю стремнины.

Прямо перед ними возвышалась гора, на которой покоился спящий корабль. Только бы не промахнуться! Сражение с потоком, потом удар о берег. Сим рыбой выпрыгнул из воды, ухватился за нависающую скалу, сомкнул ноги вокруг День и постепенно, подтягиваясь, рука за рукой, вылез наверх.

Буря унеслась так же быстро, как налетела. Молнии поблекли. Дождь перестал. Облака растаяли, и их смыло с неба. Ветер прошептал что-то напоследок и затих.

– Корабль! – подала голос День, лежа на земле. – Корабль, Сим. Это гора корабля!

И пришел холод. Смертельный, убийственный холод.

Пьяно качаясь, они двинулись вверх по склону. Стужа текла по членам, забиралась, словно яд, в жилы и заливала их ледяным покоем.

Впереди, омытый дождем, лоснящийся в мирном сиянии ночи, лежал корабль. Сон. Это сон. Сим не мог поверить, что они сумели подобраться так близко. Триста ярдов. Сто семьдесят ярдов.

Лед сковал землю. Они скользили и падали, и снова, и снова. Река позади застыла сине-белой бесстрастной змеей. Последние несколько капель дождя звонко стукнулись оземь замерзшими бусинками.

Сим практически упал на гладкий бок корабля. Он его трогает! Он трогает его своими руками, сейчас! Он услышал тихие всхлипы День, рвущиеся через сжатое холодом горло. Вот оно, железное зерно, вот корабль! Сколько людей прикасалось к нему за последние тысячи дней?

Они сделали это! Он и День!

И тут его жилы, и без того холодные, как ночь, стали звонким льдом.

А вход-то где?

Бежишь, плывешь, почти тонешь, проклинаешь все на свете, потеешь, работаешь, добираешься до горы, влезаешь на нее, колотишь кулаками по металлу, орешь от облегчения, а потом – просто не можешь найти вход.

Неимоверным усилием Сим попытался взять себя в руки. Медленно, сказал он себе, медленно – но не слишком! – обойди вокруг корабля. Гладкий металл под руками – такой гладкий, такой холодный, что покрытые от ужаса потом ладони почти к нему примерзают. Хорошо, теперь обойди другой бок. День шла рядом с ним. Мороз взял их в кулак – и начал неспешно сжимать.

Вход…

Металл. Холодный, вечный металл. Тонкие контуры люка, шов. Отбросив всю осторожность, Сим бьется о стальную обшивку. Он чувствует, как его желудок стискивает стужа. Пальцы немеют, глаза наполовину вмерзли в глазницы. Он царапает, и бьет, и кричит на проклятую дверь.

– Открывайся! Открывайся!

Он шатается. Он что-то стронул там, внутри…

Тихий «клац».

Вздыхает воздушный шлюз. Шелест металла о резиновую закраину. Дверь мягко качается вбок и исчезает.

Сим видит, как День бросается вперед, хватаясь за горло, и валится внутрь, в крошечную сияющую камеру. Он слепо падает вслед за ней.

Пневматическая дверь закрывается за ними.

Нечем дышать. Сердце замедляет биение, останавливается.

Теперь они оказались в ловушке внутри корабля… и корабль что-то делал с ними. Сим упал на колени и попытался втянуть хоть немного воздуха.

Корабль, к которому он пришел за спасением, замедлял его пульс, помрачал разум, отравлял тело. С ужасом – слабым, изголодавшимся, гаснущим – Сим понял, что умирает.

Темнота.

Смутное ощущение идущего времени, текущих мыслей, борьбы, попыток заставить сердце биться быстрее… глаза – сфокусироваться. Но соки его тела лениво катили свои волны по умиротворенным жилам, а пульс – удар, пауза, удар, пауза и еще удар – убаюкивал.

Двигаться он не мог – ни пальцем пошевелить, ни рукой, ни ногой. Поднять тонну ресниц стоило неимоверных усилий. Даже повернуть голову, чтобы увидеть лежащую рядом День, ему не хватало сил.

Откуда-то донеслось ее неровное дыхание. Так раненая птица шуршит сухими, растрепанными перьями. Она была так близко, что он почти чувствовал рядом ее тепло, – и все же неимоверно далеко.

Я замерзаю, думал он. Это и есть смерть? Это замедление крови, сердца, это охлаждение тела, сонное течение мыслей?

Глядя в потолок корабля, Сим изучал затейливое переплетение трубок и механизмов. Знание потихоньку просачивалось в него – назначение корабля, его устройство, работа. В своем просветленном слабосилии он начинал понимать, что это за штуки, на которых останавливается его глаз. Медленно. Очень медленно.

Вон инструмент с поблескивающим белым диском. На нем – цифры.

Интересно, зачем он?

Сим корпел над этой проблемой тяжело, долго, вязко, словно под водой.

Люди пользовались этим циферблатом. Касались его. Люди его ремонтировали. Устанавливали. Люди придумали его еще до постройки корабля, до установки и ремонта, и использования, и всего остального. Циферблат хранил память о том, как его сделали, как он работал; сама его форма тихо рассказывала Симу, зачем он нужен. Дайте только время, и, просто глядя на предмет, он извлечет из него желанное знание. Некая смутная потайная часть Сима расправила кольца, потянулась наружу, проникая в суть, раскладывая на элементы, анализируя.

Этот прибор отмерял время!

Миллионы часов времени!

Но как такое может быть? Сим широко распахнул глаза, горячие, сухие, блестящие. Где же люди, которым мог понадобиться такой невероятный инструмент?

За глазными яблоками забилась кровь. Он опустил веки.

Но тут Сима охватила паника. День катился к концу. Я лежу тут, думал он, а жизнь истекает с каждым мгновеньем. Я не могу двигаться. Юность проходит. Сколько еще понадобится времени, чтобы я смог встать?

Через крошечное окошко он видел, как прошла ночь, и настал день, потом минул и он, и пришла новая ночь. В круглой бойнице звезды танцевали морозный танец.

Я пролежу тут четыре-пять дней, старея и покрываясь морщинами, думал Сим. Корабль не даст мне двинуться с места. Как было бы здорово остаться в родной пещере и прожить в радости эту короткую жизнь. Кому стало лучше от того, что я пришел сюда? Я пропустил все свои закаты и восходы. Я никогда не притронусь к День, хотя она лежит тут, совсем рядом.

Безумие. Мысли его поплыли, лениво вращаясь, запорхали по железному кораблю. Он ощущал острый, как бритва, запах металла после сварки. Он слышал, как остов махины съеживается, напрягаясь, ночью и расслабляется днем.

Рассвет.

Уже? Да, новый день.

Сегодня я стану зрелым мужчиной. Челюсти у Сима свело. Я должен встать. Я должен двигаться. Должен насладиться этим временем.

Но он так и не пошевелился.

Сим чувствовал, как кровь сонно плещет из одной алой камеры его сердца в другую и дальше, по всему его мертвому телу, очищаясь в легких, которые то складываются, то расправляются.

Корабль нагрелся. Где-то затикал механизм. Температура автоматически понизилась. Контролируемая подача воздуха овеяла комнату.

Снова ночь. И еще день.

Он лежал и смотрел, как четыре дня его жизни утекли прочь.

Он даже не пытался бороться. Бесполезно. Его жизнь кончена.

Сим больше не хотел повернуть голову. Он не хотел видеть лицо День, так похожее на лицо его измученной матери – веки, как хлопья серого пепла; глаза, как мятый, истертый наждаком металл; щеки, как выветренные камни. Он не желал видеть шею, подобную ломким стеблям пожелтевшей травы, руки – дым умирающего костра, груди – сморщенные шкурки высохших ягод и волосы, косматые и перепутанные, как сырые серые водоросли…

А он? Как теперь выглядел он? Ввалились ли уже его щеки, запали ли глаза, исчеркало ли время морщинами лоб?

Но тут силы почему-то начали возвращаться. Сердце билось настолько медленно, что в это трудно было поверить. Всего сто ударов в минуту. Так не бывает. Голова стала легкой, прохладной и полной мыслей.

Он повернул ее набок. Он посмотрел на День. И вскрикнул от удивления.

День была молода и прекрасна.

Она глядела на него, слишком слабая, чтобы говорить. Глаза ее были, как серебряные монетки; шея чиста, как ручка ребенка. Волосы лазурным пламенем пожирали лоб, питаемые нежной жизнью юного тела.

Прошло четыре дня, а она все еще молода… – нет, моложе, чем была, когда они вошли в корабль. Всего лишь подросток!

Невероятно!

И первые ее слова были:

– Сколько это продлится?

– Не знаю, – осторожно ответил он.

– Мы все еще молоды.

– Это все корабль. Нас окружает металл. Он защищает нас от солнца и от всего того, что оно посылает, чтобы нас состарить.

– Значит, если мы останемся здесь…

– Мы останемся молодыми.

– Сколько дней? Шесть? Четырнадцать? Двадцать?

– Может, и больше.

Она долго лежала молча.

– Сим?

– Да?

– Давай останемся здесь. Давай не пойдем назад. Если вернемся, ты знаешь, что с нами будет…

– Я не совсем уверен…

– Мы начнем стариться снова, ведь так?

Он посмотрел на потолок. По циферблату часов медленно кружила стрелка.

– Да, мы состаримся.

– А что, если это случится мгновенно? Вдруг, как только мы покинем корабль, природа наверстает свое?

– Может, и так.

Снова молчание. Сим попробовал шевельнуться, задвигал руками, проверяя их состояние. Он ужасно проголодался.

– Остальные ждут нас, – сказал он.

И ахнул от ее ответа:

– Остальные уже мертвы. Или умрут через несколько часов. Все, кого мы там знали, – уже старики.

Он представил их такими. Его сестра, Ночь, – дряхлая и согнутая временем… Сим затряс головой, отгоняя жуткую картину.

– Может, они и умрут, – сказал он. – Но им на смену уже родились другие.

– Мы их даже не знаем…

– Но это все равно наши люди, – возразил он. – Люди, которые проживут всего восемь или одиннадцать дней, если мы им не поможем.

– Но мы так молоды, Сим! И можем остаться молодыми!

Он не желал ее слушать. Слишком велик соблазн, чтобы такое слушать.

Остаться здесь…

Жить…

– У нас и так было куда больше времени, чем у остальных, – твердо сказал он. – Мне нужны рабочие. Те, кто сможет исцелить этот корабль. Сейчас мы с тобой встанем и найдем себе еды, поедим и попробуем выяснить, может ли корабль двигаться. Я боюсь сам запускать его. Он слишком велик. Мне понадобится помощь.

– Но тебе придется пробежать весь этот путь еще раз!

– Я знаю, – он с трудом встал. – Но я это сделаю.

– А как ты приведешь их сюда?

– Мы используем реку.

– Если она вообще там. Она ведь может оказаться где угодно!

– Значит, мы подождем, пока она окажется там, где нужно. Я должен вернуться, День. Сын Динка ждет меня. Моя сестра и твой брат – они уже совсем старые, им скоро умирать, и они ждут только весточки от нас…

Прошло много времени. Затем Сим услыхал шорох – День устало подползла поближе, положила голову ему на грудь и так замерла, гладя его руку.

– Прости меня. Конечно, тебе нужно идти. Я эгоистичная дура.

Он неуклюже коснулся ее щеки.

– Ты человек. Я понимаю тебя. Тут совершенно нечего прощать.

Еду они нашли. Потом прошли насквозь весь корабль. Он оказался пуст. Лишь за пультом обнаружились останки человека – по всей видимости, первого пилота. Все прочие, очевидно, покинули борт и ушли в открытый космос на спасательных челноках. Этот последний сумел в одиночку посадить корабль на вершину горы, так, чтобы его было видно с других упавших на планету и разбившихся аппаратов. Гора и спасла его от потопов. Пилот умер, скорее всего, от сердечного приступа вскоре после приземления. А корабль остался здесь – в прямой досягаемости остальных выживших, совершенный, как яйцо, безмолвный, – на тысячи дней. Если бы пилот не умер, насколько другой оказалась бы жизнь для предков Сима и День. Размышляя об этом, Сим ощутил дальний угрожающий рокот войны. С чего началась война между мирами? Кто победил? Или все проиграли и просто не дали себе труда подобрать горстку выживших? На чьей стороне была правда? Кто кому враг? А племя Сима – на чьей они были стороне? На виновной или невинной? Теперь уже никто не узнает.

Сим поспешно проверил корабль. Он ничего не знал о том, как все это работает. Он ходил по коридорам, касался машин – и учился. Не хватало только команды. Одному человеку не справиться, не оживить всю махину.

Пальцы его легли на округлый, продолговатый механизм, похожий на хобот животного. И тут же отдернулись, словно обжегшись.

– День!

– Что такое?

Он снова потрогал эту штуку, приласкал. Рука тряслась, как сумасшедшая, глаза затопили слезы. Рот открылся и снова закрылся. Он любил ее, эту вещь…

– С этой машиной… – он запнулся, сам себе не веря. – С этой машиной я…

– Что, Сим?

Он вставил руку в похожее на чашу углубление с рычажком внутри. Сквозь иллюминатор прямо перед собой он различал дальнюю гряду скал.

– Мы с тобой боялись, вдруг не будет новой реки, такой, чтоб бежала мимо этой горы? – сказал он ликующе.

– Да, Сим, но…

– Так она будет! Река! И я вернусь, сегодня же. И приведу с собой людей. Пятьсот человек, День! Потому что с этой машиной я сам проложу новое русло отсюда до наших пещер. По нему потечет вода, и принесет нас обратно, надежно и быстро!

Он погладил тучное тело машины.

– Стоило мне прикоснуться, и природа ее и устройство так и вспыхнули перед глазами. Гляди!

Он нажал рычаг.

Корабль взвыл и выбросил язык раскаленного пламени.

Аккуратно, точно, планомерно Сим принялся вырезать ложе для завтрашних гроз. И голод огня превратил ночь в день.

* * *

Возвращаться в пещеры Симу придется одному. День останется на корабле на случай, если что-то пойдет не так.

На первый взгляд обратное путешествие казалось невозможным. Никакая река не сможет отнести Сима к намеченной цели – все реки здесь текут не туда. Ему предстоит пробежать все расстояние на своих двоих в утренних сумерках. И тогда солнце возьмет его, поймает и убьет – раньше, чем он окажется в безопасности.

– Значит, наш единственный шанс – начать до рассвета.

– Но тогда ты замерзнешь насмерть, Сим.

– Смотри.

Он что-то подкрутил в машине, только что закончившей высекать речное русло в каменном ложе долины, затем приподнял гладкий нос пушки, нажал рычаг и удержал его внизу. Язык огня понесся к утесам. Сим настроил мощность: дальность удара – три мили от корабля. Готово. Он повернулся к День.

– Все еще не понимаю, – пожала плечами она.

Сим отворил пневматическую дверь.

– Снаружи жуткий холод, и еще полчаса до рассвета. Если я побегу параллельно с огнем из пушки и достаточно близко к нему, я не обожгусь, но тепла хватит, чтобы сохранить мне жизнь.

– Это выглядит не слишком надежно! – запротестовала День.

– Ничто в этом мире не выглядит, – он шагнул вперед. – У меня будет полчаса форы. Этого должно хватить, чтобы добраться до скал.

– А если машина сломается, пока ты будешь бежать вдоль луча?

– А вот об этом мы думать не станем.

И Сим вышел наружу.

Он зашатался, словно получил кулаком в живот. Сердце едва не взорвалось в груди. Мир упал на него, загоняя снова в стремительную, скорую, краткую жизнь. Кровь заторопилась, ударами прокладывая себе путь по жилам.

Ночь была холоднее смерти. Горячий луч из корабля лизнул долину, жужжащий, плотный, животворный. Сим придвинулся поближе. Еще ближе. Один неверный шаг и…

– Я вернусь к тебе! – крикнул он День.

И они с лучом стартовали – вместе.

Ранним утром люди пещер увидали длинный раскаленный оранжевый палец, протянувшийся из тьмы к их жилищам. Вдоль него не то летело по воздуху, не то бежало странное белое видение. Чудо сопровождали вскрики, бормотание и восторженное аханье.

Достигнув, наконец, скал своего детства, Сим увидал сгрудившихся перед входом совершенно чужих людей. Ни единого знакомого лица. Какой-то старик так и пригвоздил его взглядом:

– Кто ты такой? – крикнул он. – Ты с вражеских утесов? Как твое имя?

– Я – Сим, сын Сима.

– Сим!

Где-то наверху закричала старуха. Вот она уже ковыляет к нему, прихрамывая, по каменистой тропинке.

– Сим, Сим, это и в самом деле ты!

Он глядел на нее, широко раскрыв глаза, не понимая, недоумевая.

– Я не знаю тебя, – наконец выдавил он.

– О, Сим, неужели ты не узнаешь меня? Это же я, Ночь!

– Ночь!

На мгновение ему стало дурно. Сестра упала ему в объятия. Да, эта дрожащая полуслепая старуха была его сестра.

И еще одно лицо возникло вверху – жестокое, горькое. Тот самый старик устремил взгляд на Сима и злобно оскалился.

– Гоните его прочь! – заорал он. – Он пришел с вражеских утесов. Он все еще молод! Те, кто ушел туда, не имеют права вернуться и снова жить среди нас как ни в чем не бывало. Предатель! Гнусная тварь!

И камень полетел вместе со словами вниз.

Сим отпрыгнул, увлекая старуху за собой.

Толпа взревела. Люди уже мчались к Симу, потрясая кулаками.

– Убейте его! Убейте его! – надрывался старик наверху, и Симу было невдомек, кто это и с чего его так ненавидят.

– Стойте! – крикнул Сим, простирая к ним руки. – Я пришел с корабля!

– С корабля? – бегущие запнулись.

Ночь висела на нем, не отрывая взгляда от юного лица, гладя гладкие щеки.

– Убейте! Убейте! Убейте! – каркал старик, подбирая новый камень.

– Я дам вам десять дней! Двадцать дней! Тридцать новых дней жизни!

Все встали как вкопанные. Раскрытые от изумления рты, не верящие глаза.

– Тридцать дней? – пробежало по толпе. – Как такое возможно?

– Пойдемте со мной на корабль. Там, внутри, человек может жить вечно!

Старик на вершине поднял повыше свой камень, задохнулся, полиловел и рухнул лицом вниз, сраженный апоплексическим ударом. Тело закувыркалось по камням и растянулось у Симовых ног.

Сим наклонился и вперил испытующий взор в покрасневшие мертвые глаза, оглядел искривленные злобой мясистые губы, переломанное, такое тихое теперь тело.

– Хион!

– Да, – сказала позади него Ночь странным треснувшим голосом. – Твой старый враг Хион.

Той ночью двести человек вышли в путь к кораблю. Вода послушно бежала по новому руслу. Сотня утонула или потерялась в ледяной ночи. Остальные с Симом во главе прорвались к кораблю.

День уже ждала их, широко распахнув металлическую дверь.

Шли недели. Поколения рождались и умирали в пещерах, а ученые и рабочие трудились над кораблем, изучая его устройство и принципы работы.

И в один прекрасный день две дюжины человек посмотрели друг на друга, кивнули и разошлись по своим постам внутри корабля. Впереди лежал дальний путь.

Пальцы Сима коснулись контрольной панели.

Пришла День и уселась на пол рядом с ним. Она потерла кулаками глаза и сонно прислонилась головой к его колену.

– Я только что видела сон, – сказала она, глядя куда-то совсем далеко. – Мне снилось, что я живу в пещере на планете, где огонь и лед сменяют друг друга и где люди стареют и умирают за восемь дней.

– Что за ужасный сон! – ответил Сим. – Никто бы не выжил в таком кошмаре. Забудь. Ты уже проснулась.

И он мягко тронул панель.

Корабль взлетел и взял курс в открытый космос.

Сим был прав.

Кошмар наконец-то кончился.

Примечания

1

«Приколи хвост» – традиционная детская игра, известная примерно с начала XIX века. На стену прикрепляется картинка с осликом без хвоста, игроку дают бумажный хвост с булавкой, завязывают глаза, раскручивают и велят вслепую подойти к картинке и приколоть осленку хвост. Результаты возможны самые неожиданные. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Кэти Перри – американская поп-певица, бывшая старлетка, добившаяся значительного успеха в музыкальной индустрии.

3

Джастин Бибер – канадский поп-певец, очень юный и очень успешный.

4

«Грэмми» – американская музыкальная премия.

5

Имеется в виду двухэтажный вагон со стеклянной крышей для обозрения видов, предназначенный специально для туристов.

Content

Джон Шеска
Другие миры. Антология

Прежде, чем мы начнем…

Рик Риордан Перси Джексон и певица аполлона

Шеннон Хейл Вышибала «козла-зубоскала»

Д. Дж. Макхейл Скаут

Том Энглбергер Восстание Роботапок

Нил Шустерман Грязь на наших ботинках

Ребекка Стид План Б

Шон Тан Один день из жизни

Кеннет Опель Музей братьев Клак

Эрик Найланд Генералы переменки

Рэй Брэдбери Огонь и лед

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Примечания