Ландбург Михаил

Посланники

Посвящается Женщине и Мужчине,

подарившим мне Жизнь.

ПОСЛАННИКИ

"Для торжества Зла необходимо только одно условие – чтобы хорошие люди сидели сложа руки"

Эдмунд Бёрк.

"Человек есть то, что должно быть преодолено"

Фридрих Ницше

МИХАИЛ ЛАНДБУРГ, 2015

Контактные телефоны автора:

О3-9512737, 054- 683-2626

E-mail -

Редактор: Павел Матвеев.

Обложка: Дива Цукер.

Вёрстка:

ISBN –

Все права сохраняются за автором.

"MeDial", Rishon le-Zion, Saharov str. 11, Israel

(972) – 3-9415111

О ЖИВЫХ И МЁРТВЫХ

Семь романов. Семь сборников новелл. Шестнадцать выпущенных за сорок лет книг, включая переиздания и переводы.

«Посланники» — восьмой роман Михаила Ландбурга. Предыдущий — «На последнем сеансе» (2011) — был признан лучшей русскоязычной книгой Израиля и принёс своему автору литературную премию имени Юрия Нагибина.

Премии, как известно, обязывают. Даже самые эфемерные, Диплом в изящной рамочке и корзина с прекрасными цветами в обязательном порядке задают новую планку — ту самую, ниже которой следующее произведение опускаться права не имеет. Чтобы ни читателей своих не разочаровать, ни критикам не потрафлять. Следовало и с мыслями собраться, расположить их в правильном порядке…

* * *

Роман «Посланники» — самый, пожалуй, сложный из всех, что написал Ландбург. Поскольку действие в нём происходит не только среди живых, но также и среди мёртвых.

На фоне начавшихся со случайной (они всегда такими именно и бывают) встречи в лавке букиниста отношений студента Лотана и студентки Лии происходят драматические события вокруг военной операции Армии Обороны Израиля 2012 года по наведению порядка в секторе Газа, в которой Лотан должен принимать участие как призванный из запаса. Проходит день за днём… …Читатель узнаёт о трагедии 70-летней давности — истории маленькой группы австрийских евреев, бежавших из оккупированной и аннексированной нацистами Австрии в Финляндию. Маршал Карл Густав Маннергейм, оказавшийся вынужденным союзником Гитлера в его войне с большевиками, наотрез отказался выдавать на расправу бесноватому фюреру своих, финских евреев, но не смог устоять от искушения не делать этого также и с евреями пришлыми — чужими. И восемь австрийских беженцев, среди которых были и дети, оказались в концлагере Биркенау, откуда не вышел ни один из них.

Но один из них всё же вышел оттуда — из расстрельного рва — семьдесят лет спустя. Вышел для того, чтобы прийти к ныне живущим на земле — подняться наверх, как он это называет — и предостеречь. От иллюзий по поводу того, что со Злом можно как-то договориться, примириться, закрыть глаза на его существование от надежды на то, что в мире рано или поздно настанет мир и гармония, от всего того, что рано или поздно непременно приведёт прекраснодушных мечтателей туда, откуда он сам с таким трудом выбрался.

Ганс Корн, венский психоаналитик, ученик и сотрудник доктора Франкла, всю свою короткую жизнь пытался разобраться в самом себе и в окружающем его мире с помощью привычных ему методов психоанализа. Оказавшись же перед лицом неминуемой гибели, он задался вопросом: «Неужели миллионы людей погибли лишь только за то, что они были носителями другой веры?" Ганс Корн о многом передумал, и теперь, явившись во сне Лии, он со своими предостережениями и наставлениями. При этом повествование всякий раз ведётся от первого лица — того из персонажей книги, чьими глазами смотрит на окружающий его мир автор.

Столь сложная структура текста должна иметь простое и понятное объяснение. Кто может дать его лучше, чем сам автор? Говоря о том, что двигало его мыслью, эмоциями и пером во время работы над романом, Михаил Ландбург подчёркивает: «Мир находится в состоянии хаоса и ужасных проявлений. Я решил заглянуть в человека, в котором столько намешано разного, и, если создаются (кстати, самими людьми) определённые обстоятельства, то ужасы неизбежны. Моя книга — разговор о человеке, о его сущности, о попытке изменить в себе эту “ДНК”. То есть, как говорил Фридрих Ницше: “Человек есть то, что должно быть преодолено”».

* * *

Я прочитал почти всё Михаилом Ландбургом прежде написанное и опубликованное. И, как профессиональный читатель, кажется, понял — в чём тот самый основной посыл, тот, как говорят по ту сторону Атлантического океана, general message его произведений. В своих романах писатель ведёт непрерывный разговор о несовершенстве мира и человека, а также, обратившись с каким-либо вопросом, пытается получить на него ясный ответ.

Помимо того, что я принадлежу к числу преданных ценителей творчества Михаила Ландбурга как читатель, мне выпала большая удача — сотрудничать с писателем как редактору. И вот, готовя к изданию эту книгу, у меня время от времени возникало странное ощущение. Мне отчего-то представлялось, что так же, как мертвец Ганс Корн разговаривает со студенткой Лией, как безымянный капитан разговаривает с сержантом Лотаном, точно так же Бог разговаривает — через Ландбурга — по крайней мере, со мной. Потому что в этой его книге мне довелось найти несколько ответов на несколько важных вопросов. Не говоря уже об истории Ганса Корна и его погибших в Биркенау товарищей. Теперь я об этом знаю.

Надеюсь, вам повезёт тоже. И буду очень рад, если моё предположение окажется верным.

Павел Матвеев

Санкт-Петербург, декабрь 2014

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Лотан

"Люди становятся орудиями своих орудий"

Генри Дэвид Торо.

К началу третьего года университетских занятий мне понадобился оригинал текста Марка Аврелия "К самому себе", и кто-то посоветовал заглянуть в лавку букиниста.

Здесь было тесно и пахло старинной кожей, но стеллажи с книгами Платона, Сенеки, Монтеня, Аристофана и уж, конечно, плакат "Книги – хороший способ поговорить с тем, с кем разговор невозможен"* придавали ощущение уверенности и уюта.

Худой, чуть сгорбленный с болезненным лицом букинист сконфуженно пробормотал:

- В данный момент этой книжки в лавке нет, но обещаю достать.

- Очень нужно! - сказал я.

Букинист одобрительно кивнул.

- Великие книги наполнены жаждой своего поколения поделиться пережитым со следующим поколением, и каждая такая книга прокладывает тропинку к новым книгам, даже тем, которые ещё не написаны. Завтра начинается вчера.

Я пожал плечами.

- Однако в каждом ли поколении отыщется личность, подобная Платону или Сенеке?

Букинист продолжил:

- Для того, чтобы написать хорошую книгу, быть личностью выдающейся не обязательно; достаточно быть просто хорошим писателем, а что касается пережитого, то этого во все времена бывало в избытке. Надеюсь, литература ещё не раз клюнет пребывающего в растерянности читателя и в глаза, и в лоб, и в темечко и в... Слова, имеющие вес, были всегда, и всегда будут…

Рука букиниста потянулся к книжке в кожаном переплёте.

- Вот тут чуть ли не на сотне страниц описана сцена перед казнью Иисуса, попросившего завязать ему глаза. Потрясающе! Думаешь почему?

Я предположил:

- Иисусу стало страшно.

- Возможно.

- Разве не так?

Взгляд букиниста скользнул мимо меня.

- А если допустить, что в просьбе Иисуса таилось чувство стыда за человечество?

Я молчал.

Букинист рассмеялся:

- Древний римлянин не сомневался в том, что чувство влюблённости ему внушил бог Купидон; чувство воинственности бог Марс, удачную торговую сделку бог Меркурий. Миром управлял идеал, в мыслях царила ясность, пока однажды не наступило время всеобщего хаоса и неразберихи. Взамен прежним верованиям появились новые, чарующие слух слова: Равенство, Счастье, Свобода, Прогресс. Потребовалось какое-то время, после чего эти слова поблекли, поизносились, а то и вовсе стёрлись. Наступила власть гильотины, электрического стула, газовых камер, атомных бомб. Мир покрылся запахом гнили. Идеализм стали считать роднёй идиотизма. Телевизор, газеты нас отучают думать самостоятельно, а мы не возражаем – неведение помогает оправдываться и смутный груз с души снимает.

- Предлагаете вернуть утерянных богов?

*Фредерик Бегбедер.

- Почему бы нет? Максима "Mundus vult decipi"* бытует веками, - отозвался букинист и раскрыл другую книжку.

- А вот здесь говорится о пролитой человеческой крови. А кто её пролил? Ну, да – люди, вроде меня, тебя, всех нас. Люди страшатся болезней, наводнений, голода, крыс, засухи, войн, но, кажется, больше всего их пугает правда, ибо она не бывает общей на всех, а лишь такой, какой каждый видит её краем своего глаза, улавливаем краем своего уха, воспринимаем краем своего мозга. Видимо, поэтому-то настоящим писателям интереснее не правду искать, а истину, которую суждено искать вечно. При удобной правде проще позволять себе совершать поступки, на которые при иных обстоятельствах, решаться не посмеешь.

Голос букиниста был глухим, неторопливым.

Я напряг память.

Я узнал этот голос…

…Однажды –

из комнаты отца послышался глухой, неторопливый голос. Гость говорил о Париже, о своей маме-еврейке и отце-французе, о кумире молодости – генерале де Голе, а потом разговор зашёл о последней картине отца "Кошки". Гость был огорчён тем, что эти создания, привлекая к себе внимание писателей, художников, композиторов, сами к миру книг, песен, картин питают, вроде бы, полное равнодушие.

Отец долго молчал, а потом пояснил, что в глазах этих бессловесных созданий его привлекают к себе выступающие необычные, загадочные пятна, некое отражение недоступных людям смутных красок. А ещё он сказал, что часто задумывается над тем, отчего кошки, умеющие столь мучительно стонать и так пронзительно кричать, никогда не смеются.

Вдруг в комнате отца зазвучал один из ноктюрнов Шопена, и я, чтобы сосредоточиться на чтении "Царя Эдипа", прикрыл дверь…

…Теперь я беспокойно поёжился и спросил:

- Думаете, такого рода обстоятельства меня коснутся?

- Возможно, что пронесёт… - букинист ткнул пальцем в томик Элиота и прочёл:

"Мы будем скитаться мыслью,

И в конце скитаний придём

Туда, откуда мы вышли". **

- А затем? - спросил я.

- Окаменеем! Нас не убудет…

Я прикусил губу и напомнил о книжке Марка Аврелия.

- Достану! - пообещал букинист и принялся по памяти читать бесконечно длинный кусок из Вергилия.

Я пришёл восторг.

- Впечатляет! - выдохнул я. - Ваша латынь…

Букинист причмокнул губами.

- В моей жизни были Париж, Сорбонна, Овидий, Катулл, Федр…Когда-то…

Я сказал:

*(лат.) Мир хочет быть обманут.

**Томас Элиот. Пер. А. Сергеева.

- С тех пор кое-что, вроде бы, поменялось…

- Вроде бы да, а вроде бы и нет…- по лицу букиниста скользнула усталая улыбка, и вдруг он мягко поинтересовался:

- Я могу узнать, кто ты?

- Конечно.

- Вот я и спрашиваю: "Ты кто?"

- Студент Иерусалимского университета и сержант в запасе армии обороны Израиля.

Букинист смежил веки и добродушно улыбнулся.

- Это всё?

Сбитый с толку, я опустил голову.

- По мне хоть профессор, хоть генерал…- сдавленно проговорил букинист и раскрыл передо мной "Флориды" Апуллея.

Я прочёл: "Сократ, мой великий предшественник, как-то раз довольно долго глядел на красивого юношу, всё время хранившего молчание, и, наконец, попросил его: "Теперь, чтобы я мог тебя увидеть, скажи что-нибудь".

- А ещё читай здесь, - указал букинист.

Тут было сказано, что молчащий язык приносит не больше пользы, чем ноздри, страдающие насморком, или уши, забитые грязью, а также глаза, затянутые бельмом.

Я втянул голову в плечи.

Букинист вернул книгу на место и, вызвав меня на беседу об Эврипиде и Сафо, заметно повеселел.

- Ну, вот, - сказал он, - теперь я тебя разглядел.

В лавку вошла девушка –

густые светлые волосы,

в глазах загадочный блеск.

Встав за прилавок, она сообщила, что до очередных университетских зачётов теперь далеко, и пока сможет приходить чаще.

Перехватив мой взгляд, букинист сообщил:

- Мой ангел хранитель.

- Разве, евреи, признают ангелов? - рассмеялся я и направился к выходу.

За моей спиной девичий голос произнёс: "Заходите ещё!"

***

Через несколько дней я сказал:

- Видишь, я пришёл!

- Вижу! - откликнулась девушка.

Я снял с полки томик Сенеки.

Передо мной качнулось возбуждённое лицо.

- Читаешь на латыни?

- Лотан, - сказал я. - Меня зовут Лотан.

- Лия, - живо отозвалась девушка. - Поступила на романское отделение университета.

- Античная культура?

- Да.

- Здесь в Иерусалиме?

- Здесь.

Мои глаза споткнулись о девушку.

Хотелось спросить: "Кто ты?"

Хотелось понюхать её волосы.

Забыв о Сенеке, я осведомился:

- Можно приглашу в кино?

- Пригласи! - сказала Лия.

Не проронив ни слова, я из лавки вышел.

***

Иерусалим был многолюден.

Невольно вспомнился Игорь Сахновский, в книге которого один из персонажей провёл исследование –

"Среди шестнадцати тысяч трёх сот восьми пешеходов, водителей и пассажиров, украшающих своим присутствием главную улицу города, девять тысяч шестьсот одиннадцать персон сейчас мыслили о деньгах. Три тысячи семьсот двадцать девять граждан обоих полов думали о сексе, имея ввиду самые грубые и незатейливые формы сношений с малознакомыми, незнакомыми или просто воображаемыми особями. Неполная тысяча сильно тревожилась, как она выглядит со стороны. Восемьсот сорок одного терзала потребность безотлагательно выпить, даже и не закусывая. Полтысячи с лишним элементов хотели есть. Сто пять разных личностей, абсолютно независимых друг от друга, напевали про себя половозрелый шлягер: "Забирай меня скорей! Увози за сто морей! И целуй меня везде! Я ведь взрослая уже!" Семнадцать счастливых женщин и трое мужчин молчаливо сходили с ума от ревности. Четыре компетентных тинейджера с пылом обсуждали пятого: он больной на всю голову – или не на всю?"

***

На углу улицы Бецалель человек в жёлтой рубахе писал портрет с фотографии пожилой женщины. Я остановился. Было любопытно. "У тебя счастливое лицо, - взглянув на меня, сказал художник. - Присаживайся – счастье на твоём лице увековечу" Я отказался, усомнившись в том, что счастье делается кистью уличного художника.

Мимо меня прошли три женщины в длинных чёрных одеяниях.

Я оглянулся на них.

Они оглянулись на меня.

Я улыбнулся.

Они – нет.

Подумав о Лие, я твёрдо решил, что девственности лишусь непременно по любви, и вдруг поймал себя на том, что завёл песнопение во славу Господа.

***

Я позвонил:

- Лия, как бизнес?

- Твой заказ – "К самому себе" Марка Аврелия" – в лавке. Букинист от тебя без ума.

- А ты?

Лия подышала в трубку. Потом спросила:

- Придёшь?

В ответ я тоже подышал в трубку и сказал:

- Примчусь!

***

На одной из страниц книжки Марка Аврелия "К самому себе" я задержался: "Лучший способ оборониться – это не уподобляться обидчику. От моего деда Вера я унаследовал сердечность и незлобивость. От славы моего родителя и оставленной им по себе памяти – скромность и мужественность. От матери – благочестие, щедрость, воздержание не только от дурных дел, но и от дурных помыслов. А так же – простоту образа жизни, далёкую от всякой роскоши. От прадеда – то, что не пришлось посещать публичных школ; я пользовался услугами прекрасных учителей на дому и понял, что на это стоит потратиться".

Букинист бросил взгляд на книжные стеллажи и добродушно проговорил:

- Писатели выдумщики, а их книги – это нередко искусный приём обмана, способный увести читателя чёрт знает куда. Впрочем, иногда в той или иной книге проскальзывает желание добраться до сути, то есть, указать на то, что в конечном итоге, побеждает Добро, и ещё то, что, в конечном итоге, Зло неистребимо.

Проходя мимо Лии, я шепнул:

- Вечером заглянем в кафе?

Лия бодро отозвалась:

- Только в такое, где не шумно, где можно беседовать в полголоса.

- Ладно. А потом ещё в кино… Пойдёшь?

В глазах Лии я прочёл: "А ты как думаешь?"

***

В крошечном кафе "Дыхание" было четыре столика без скатертей, зато на каждом из них возвышалась узкая стеклянная вазочка с цветком. Мы устроились за столиком возле окна. В чуть затемнённом углу сидел старик с большими красными ушами и длинными плохо расчёсанными волосами. Прислонившись к стене, он пил из гранёного стакана рыжую жидкость. И вдруг он запел какую-то французскую песню, а закончив петь, посмотрел на нас. Лия улыбнулись, а я поаплодировал. Старик поднялся, отвёл рукой лезущие в глаза волосы и направился к выходу. В окно было видно, как он, размахивая руками, шёл вдоль улицы. На углу он остановился, что-то, видимо, обдумывая, а потом свернул в переулок, где магазин рыболовных принадлежностей.

Официант поставил на наш столик две чашки кофе и творожное пирожное.

Лия облизала губы.

Я поиграл бровями.

Вошли двое мужчин в помятых шляпах. Они прошли к столику, за которым сидел старик. Мужчина с зелёными глазами стал читать стихи о женщинах. В стихах звучало немало забавного.

Лия нагнулась ко мне и сказала:

- Писатели – чудаки.

- Не все, - рассудил я. - Только те, что пытаются добраться до сути.

- Кому-то из них удалось?

- Одной жизни бывает мало…

Лия перевела взгляд на окно.

- Мне иногда кажется, что планета остановилась, и что земля прекратила своё вращение.

Я огляделся вокруг и почти выкрикнул:

- Упаси Боже!

Лия взяла мою руку и задумчиво проговорила:

- А ещё мне иногда кажется, что я старая.

Я пошевелил ушами. Подвигал носом.

С улицы в окно заглянул какой-то мужчина. У него был смятенный вид. Кажется, он кого-то потерял. Я проникся к нему сочувствием. Мужчина от окна отошёл.

- Почему мне с тобой хорошо? - выдохнула Лия.

- И действительно – почему? - зарычал я.

На окно опустилась муха, и я, проследив за движением её ножек-ниточек, напомнил о Вергилии, который за мухами, залетающими в комнаты, признавал статус домашних животных, а однажды на земле возле своего дома организовал траурную церемонию похорон мухи со всеми положенными при таком событии атрибутами – гробокопателями и долгими речами.

Лия сказала, что в букинистическую лавку доставили новые книги, а затем, немного поговорив о Римской империи, мы завели разговор о современной литературе. Лия одобрительно отозвалась о незнакомом мне шведском писателе. "Храбрый он, не боится общаться с мёртвыми".

В кафе вошли две пожилые дамы. Они пили чай и во весь голос обсуждали последние выборы в Венесуэле. Внезапно, вскочив со своего места, одна из них замахала руками и со словами "ничего ты в этом не смыслишь" побежала в туалет. Та, которая осталась, заметно заскучала. "Вот скажи, - обратилась она ко мне, - что будет с этим миром дальше?" Я высказал предположение, что дальше будет то же, что было прежде. Дама посмотрела на меня пустыми, будто слепыми глазами, а затем, допив свой чай короткими, нервными глотками, тяжело вздохнула и выбежала на улицу.

Я посмотрел на Лию и стал гадать: если наша прародительница Ева родилась из ребра Адамова, Венера – из морской пены, то Лия… От кого мне такой подарок, кем послана?

- Могу получить информацию? - спросил я.

- Обо мне?

Я кивнул.

Лея горестно вздохнула:

- Что ж, приступай к пыткам.

Я приступил:

- Твой любимый танец?

- Танго.

- Любимые цветы?

- Белые гвоздики.

- Любимые картины?

- Тёплые. А любимая еда – жареная картошка.

- Про еду я не спрашивал.

Подошёл официант и спросил, не желаем ли чего-либо ещё.

Я попросил жареной картошки.

- Нет у нас, - смутился официант.

Я посмотрел на Лию.

- Тогда в кино?

Лия поднялась с места.

***

Фильм Тео Ангелопулоса "Вечность и один день" рассказывал о судьбах нелегальных иммигрантов. Во время показа забавных сцен лицо Лии улыбалось, жестких – содрогалось, таинственных или невнятных – замирало. "С этим лицом всё как надо!" - заключил я.

Выйдя из кинотеатра, мы, взявшись за руки, бродили по городу, говорили о фильмах, об учёбе в университете. На нас оборачивались, на нас заглядывались и мужчины, и женщины, и я был готов поклясться, что за нами всю дорогу тянулось яркое, многоцветное сияние.

Лия сказала:

- Обожаю твои пальцы.

Я спросил:

- Что в них хорошего?

Лия пояснила:

- Они твои…

- Я заверил:

- Теперь – и твои тоже…

Лия спросила, задумываюсь ли я над будущим мира, и я сказал, что смысла в этом не нахожу, ибо будущее придёт и без того, думаю ли я над ним или нет. "А ты? - спросил я. - Ты довольна?" "Чем?" - не поняла Лия. Я сказал: "Всем, что вокруг". Лия посмотрела на меня долгим, бесконечно долгим взглядом.

Мы вновь заговорили о фильме Тео Ангелопулоса.

- Не знаешь, почему преследуют неповинных людей? - упавшим голосом спросила Лия.

- Знаю, - отозвался я. - Просто, аппетиты у одних несоизмеримо большие, чем у других.

Лия высказала мысль о том, что людям, несправедливо преследуемым, следует собрать большое войско и восстать.

- Без проблем! - сквозь сжатые зубы произнёс я. - Соберем!

- Ты милый.

Я заключил лицо Лии в мои ладони.

Глаза Лии искрились.

Потом я принялся прыгать на одной ноге. Продержался метров сорок.

Подошёл, пошатываясь, парень – прыщавое лицо, выпученные глаза, на жёлтой майке надпись: "Я небесполезен: служу примером плохого поведения". Кажется, он был из тех, кто считают, будто сердце мужчины расположено в его члене.

Потянувшись губами к моему уху, он шепнул:

- Уступи девулю!

Я шепнул в ответ:

- Дышать хочешь?

- А то! - сказал он.

- Тогда ляг и дыши.

- Понял! - проговорил он и без лишних движений опустился на тротуар.

- Умница! - похвалил я.

Лия кивнула на парня:

- Что это с ним?"

Я объяснил:

"Anorexsia neurosa".

Лия завела разговор о букинисте –

была страшная война в Европе, потом война за Независимость в Палестине, потом учёба в Сорбонне и, наконец, служба в должности атташе по культуре во Франции. Посланник от государства Израиль! Судьба, фортуна – в жизни всё так странно. Букинист считает, что человек есть только то, что он есть, и жизнь есть то, что мы в ней делаем.

Я напомнил, что история напичкана самыми невероятными странностями. Например, немалое удивление вызывает дата 129 лет.

Наполеон родился в 1760 году. Гитлер родился в 1889 году (разница 129 лет)

Наполеон пришёл к власти в 1804 году. Гитлер пришёл к власти в 1933 году (разница 129 лет) .

Наполеон вошёл в Вену в 1812 году. Гитлер вошёл в Вену в 1941 году (разница 129 лет)

Наполеон проиграл войну в 1816 году. Гитлер проиграл войну в 1945 году. (разница 129 лет).

Лия остановилась, прижалась ко мне щекой.

У меня вспотели ладони.

Я спросил, реальна ли любовь с первого взгляда?

Лия сказала, что на первый взгляд – да, но чем такая любовь обернётся через 129 лет предсказать сложно.

Мы немного помолчали, и вдруг Лия спросила, знаю ли я что-либо о финских евреях. Я не знал. В эти минуты мне ни о чём знать не хотелось. Кажется, в мире выключились звуки, и передо мной предстала картина Шагала – взявшись за руки, я и Лия парим над Иерусалимом.

- Чему ты улыбаешься? - не поняла Лия.

Я сказал, что теперь понимаю, почему, входя в транс от своего удачного исполнения, пианист Фетс Уоллер выкрикивал в зал: "Пристрелите меня кто-нибудь, пока я счастлив!"

***

Прозвенел мобильник.

- Ты где? - спросила мама.

- Парю в небесах, - сказал я.

- Тебя ждали дома.

- Ждали?

- Тебе повестка…

***

Я, сержант запаса армии обороны Израиля, вызывался на базу, и я сказал себе: "Так точно, как же иначе!?"

Мама смотрела на меня и молчаливо покусывала губы.

"Надо!" - сказал я вслух.

***

Радиоприёмник оповещал:

"Город Сдерот – воздушная тревога…

Город Беер-Шева – воздушная тревога…

Кибуц Ревивим – воздушная тревога…

Город Ашкелон – воздушная тревога…

Кибуц Цеелим – воздушная тревога…

Город Ашдод – воздушная тревога…"

Кто-то хватался за мобильник, предупреждая близких, знакомых, любимых о наступлении Зла,

кто-то бросался к своим автомобилям, задумав отправиться на север страны и там переждать какое-то время у родственников,

а я, перед тем, как покинуть город, заглянул в Университет.

Декан факультета развёл руками: "Что ж, курсовую работу по "Энеиде" вам придётся прервать, но, надеюсь, что…"

"Я тоже надеюсь", - сказал я.

***

На рассвете 14-ого ноября 2012 года на базе под Иерусалимом нас поджидали армейские автобусы.

Было ясно – нас посылают туда…

Было понятно – этого не миновать …

"Дождись!" - наказал я мотоциклу.

За окнами автобуса пробегали кусты, белые домики, фигурки людей.

Я закрыл глаза и перед собой увидел –

70-ые годы новой эры.

Император Веспасиан.

Сгоревший храм.

Вспаханная земля на месте, где стояло Святилище.

Разорённый Иерусалим.

Иудеи, угоняемые в Рим.

Зной жёг губы, пыль поедала глаза.

Отчеканенная монета с надписью "Judaea capta"*.

Открыв глаза, я подумал: "Никогда больше..."

Старик на обочине дороги поднял руку в приветствии.

Защемило в груди.

Вспомнились слова хорошего писателя: "Радость – продукт скоропортящийся, у печали – долгие сроки хранения"**.

Кто-то вздохнул: "Что будет теперь?"

Кто-то отозвался: "Будет что-то…"

- Сержант, Богу доверяешь? - спросил Амос.

- А что?

- Хорошо бы, чтобы в эти дни Он был поблизости…

- Будет, - промямлил я. - Он всегда и везде. На то Он – Бог!

Автобус остановился.

Воздев руки к небу, Амос попросил: "Не оставь нас, Господи!"

"Только бы не спасовать!"- подумалось мне.

Юваль Лерман невозмутимо грыз печенье.

***

В полдень на огромный пустырь въехали тягачи, нагруженные танками, пушками, миномётами.

Мы замерли в ожидании.

Стирался день.

*(лат) Иудея повержена.

**Феликс Кандель "Против неба на земле"

К вечеру, словно на картинах Монэ, воздух вобрал в себя последние блики солнца.

Накатила мгла.

Налетели комары.

Я представил себе лица граждан страны – чуть ли не в каждой семье резервист…

Колотилось сердце.

***

Из Газы выпрыгнула ракета, за ней – другая, а через семь минут три одновременно…

***

После полуночи Газу затрясло. Небо покрылось густым серым дымом.

Не было чувством жалости к врагу; беспокоила мысль:"Только бы бомбы падали куда надо, только бы ненароком не разворотить не тот дом, не тот подвал, не ту площадь".

Через четверть часа в мир вернулась тишина –

округлая,

мягкая,

тёплая.

Воздух очистился от дыма и пыли.

Вновь выглянула луна и, немного выждав, расслабленно опрокинулась набок.

Слипались глаза.

Клонило ко сну.

Я оглядел сиротливо лежавший на земле спальный мешок, но спохватился – в любую минуту это может повториться…

Боец Николай принялся за стихи:

"В небе смолкли оракулы,

и тогда мы в пути

пели песни и плакали,

чтоб с ума не сойти"*

Я спросил Николая:

- Чем занимаешься обычно?

- Фотографирую. Для заработка – снимаю свадьбы, похороны. Для души –

отражённую в луже луну или…

- Скоро осень, - сказал я. - С дождями и лужами.

На землю легла узкая тень – подошёл Гилад и присел рядом.

- Уличные бои – штука жуткая, - почесывая рыжую бородку, заговорил он. - Может лопнуть сердце, да? Можно потерять всего себя, да?

Я посмотрел на впалые щёки Гилада.

- Да? - повторил Гилад.

Я постучал по деревянному ящику от патронов и напомнил о майоре из новеллы Хэмингуэйя "В чужой стране": "Если уж человеку суждено всё терять, …он должен найти то, чего нельзя потерять".

- А что именно потерять нельзя, майор сообщил?

Гилад усмехнулся:

Я развёл руками.

* Григорий Чемоданов.

- Ну, вот…- Гилад решительно поднялся с места.

- Куда? - спросил я.

- В сортир.

- Зачем?

- Как тебе сказать?

- Ладно, не говори, только поспеши. Мало ли что…

Гилад поспешил.

Я снова посмотрел на спальный мешок, подумал: "Чёртово испытание!"

…Мой отец говорил: "Каждый проходит через испытания. Обязан пройти…"

Я не понимал.

Отец смотрел на меня в упор: "Дарить новую жизнь – испытание, вырастить

того, кому жизнь подарил – испытание; уходить из жизни – испытание".

Вернулся Гилад и доложил:

- На стене ротного сортира некая Маргарет Этвуд написала: "Здравый смысл приходит благодаря опыту, а опыт приходит благодаря отсутствию здравого смысла".

Я стал допытываться:

- С чего ты взял, что Маргарет Этвуд?

- Стоит подпись.

Я сказал, что Маргарет Этвуд – канадская писательница.

Гилад пришёл в изумление:

- А мне подумалось, что такое могла нацарапать только опытная б…

Я посмотрел на осунувшийся лик луны и подумал: "Любопытно, каково сейчас лицо луны на другом конце света?"

Гилад спросил:

- Как думаешь, я смогу погибнуть?

- Сможешь, - отозвался я. - И ты сможешь, и я сможешь…

Гилад загрустил.

Я принялся его утешить:

- Опытные люди уверяют, что жить – занятие невыносимое, утомительное, ибо приходится вынуждать себя –

быть честным,

быть разумным,

быть учтивым и прочее, и прочее, и ещё и ещё…

Гилад не унимался.

- Интересно, - пробормотал он, - отчего у меня предчувствие, будто я погибну?

Я мотнул головой.

- И в правду интересно!

- И больше в этом мире меня не будет.

- Больше не будет.

- А что ж тогда?

Я предположил:

- Будет конец света.

Гилад перевёл дух.

- Может, обойдётся лёгким ранением?

…Мой отец говорил: "Жизнь даётся в дар без всяких объяснений, а потом тебя без всяких объяснений её лишают, тем не менее, чтобы с тобой не случилось, жизнь проживи свою. Неудачную картину можно переписать заново или просто взять и выкинуть, а свою жизнь, если не удалась, тут уже не…"

Рация молчала.

Мы ощущали себя людьми вполне взрослыми; об ожогах, ранениях и всяком другом не думали, ждали своего часа, понимая, что мучительное бездействие и неизвестность – также война.

Командирским голосом я произнёс:

- Боец Гилад, amor fati!

- Что? - вскинулся Гилад. - Что ты сказал?

Я перевёл:

- Полюби свою Судьбу!

- Это приказ?

- Понимай, как хочешь!

Гилад поморщился.

- За что Судьбу любить?

Я скосил глаза.

- Хотя бы за то, что она наша! Другой Судьбы у нас всё равно нет…

На лице Гилада выступила постная улыбка. Упавшим голосом он спросил:

- Может, стоит помолиться? Набралось у меня…

Я кивнул.

- Раз набралось, то приступай…

Гилад стал просить –

чтобы его сестра каждый год рожать прекратила,

чтобы его отец благополучно дотянул до пенсии,

чтобы в стране выпали нормальные дожди,

чтобы Израиль выиграл пару медалей на олимпиаде,

чтобы навсегда утихомирилась Газа.

Я посмотрел на рыжую бородку Гилада и пришёл к заключению: "Barbam video, sed philosophum non video"*

С севера приближалась колонна танков. "Накачиваем мышцы!" - догадался я.

- Чёртова Газа! - уныло проговорил Гилад. - Кажется, мы завязли в путанице?

Я глотнул слюну.

- Путаница – это когда не знаешь, как её распутать…

- А мы знаем? - зрачки Гилада вдруг потемнели.

Я пожал плечами.

В детстве меня пугали тёмные комнаты и учителя математики, а здесь, под Газой, пугали вопрошающие глаза товарищей. Боли я не чувствовал. Это как в драке: вначале тебя сотрясают тупые удары, а острая боль приходит потом…

- Так-то оно… - Гилад коснулся своей бородки. - А мне умирать…

Я заговорил о таких, казалось бы, неглупых парнях как Золя, Тургенев, Эдмонд де Гонкур и Доде, которые, собираясь в ресторане "Маньи", обсуждали вопрос о смерти. Однажды они пришли к выводу, что разумнее всего заставить себя довериться Судьбе, и при этом спокойно, без паники приговаривать:

*(лат.) Бороду вижу, философа не вижу.

"Так уж оно, и тут уж ничего не попишешь…"

Гилад слушал, заложив руки за голову и тяжело дыша.

Я взглянул на облака. Одно из них походило на шагающий стул.

На стул присело солнце.

По земле забегали тени.

Боец Юваль Лерман сидел в стороне и грыз печенье.

Появился джип батальонного фельдшера.

- Воины, - раздался трубный голос эскулапа, - как обстоит с боевым духом?

Ему никто не ответил.

- Ну, а дрожь в коленках или упадок в физическом состоянии наблюдается?

Покрутив шеей, я доложил:

- В исключительно редких случаях. Если появляется асистолия, мы незамедлительно приступаем к использованию усовершенствованного Армией Обороны Израиля дефибриллятора.

Фельдшер тоже покрутил шеей и вдруг, поведя носом, остановил брезгливый взгляд на кустах.

- Воздух-то здесь спёртый…- заметил он.

Я пояснил:

- Город Газа в непосредственной близости…

Фельдшер покашлял.

- Как вы можете дышать таким воздухом?

Я ещё пояснил:

- Стараемся в себя воздух не втягивать.

- Однако у вас тут тихо, - изумился фельдшер.

Кто-то из бойцов поделился знаниями:

- Говорят, в могиле ещё тише.

Я посмотрел на небо.

Ефрейтор Фима посмотрел на небо.

Николай посмотрел на небо.

Кажется, кто-то ещё посмотрел на небо.

- Сплетни это, - проговорил фельдшер, - не верьте!

- Ладно! - обещали воины.

Преодолев робость, я попросил:

- Нам бы таблетки для погружения в забытье…

Фельдшер бросил на меня укоризненный взгляд и сказал:

- Сейчас не время…

- Так точно, - согласился я, - сейчас не время. Нам бы на потом. После всего этого…

- Лекарства "на потом" не поступили. И вообще – заглядывать в будущее не надо.

- А что надо?

- Жить!

Я вдохнул в себя воздух –

горячий,

влажный,

гнетущий,

зловонный.

Отдав батальонному фельдшеру честь, я подумал: "До чего же жить просто…"

***

Ночью прилетали бомбардировщики, и небо под огненными вспышками стало дробиться. Внизу дребезжало, лязгало, гремело. Изрядно пошумев, самолёты оставили за собой пространство, покрытое зеленовато-серым дымом, зеленовато-серым бредом, зеленовато-серым наказанием и отправились на свои базы для дозаправки.

Возвратилась тишина –

податливая,

смиренная,

уютная.

Искушало желание потрогать тишину, досаждала мысль: "Почему Бог, обычно во всём и повсюду присутствующий, теперь себя не обнаруживает".

Отец говорил: "Невмешательство – это тоже вмешательство…"

Моя жизнь…

"Чем она станет утром?"

"Во что превратится?"

Я поглядывал на небо. "Отзовись, Господи!"

Тишина –

глухая,

хрупкая.

"Прекратится или во что-то превратится" - вот в чём вопрос?

Тишина –

безразличная,

вялая.

"Господи, - спрашивал я, - ты меня слышишь?"

Ни звука. "Насинг!"

Устало мерцали напуганные звёзды.

Загадкой замерла Газа.

- Сержант, - заговорил Гилад, - там гибнут дети, да?

- Бывает, что и дети…Война…- я посмотрел на полевую рацию – в любую минуту мог поступить приказ: "Со Злом пора покончить …"

Мы ждали.

Клонило ко сну.

"Хорошо живётся кошкам, - думал я. - Говорят, на сон у них уходит большая часть жизни"

Встряхнув головой, отжавшись двадцать раз на руках, глотнув воду из фляги, выдохнув из себя "Dum spiro spero"*, я мысленно переносился в Древнюю Грецию, где царь Эдип, вызвав к себе во дворец Креонта, выпрашивал совет: "Как истребить? И в чём зараза эта?" "Изгнанием, - отвечал Креонт, - иль кровью кровь смывая"**

Спать хотелось упорнее, чем жить.

- Вздремни, сержант, - сказал ефрейтор Фима. - Я присмотрю…

Я признательно склонил голову:

- Разве что на чуток…

В меня проник сон –

куда-то отлучился царь Эдип,

*(лат) Пока дышу, надеюсь.

**Софокл. "Царь Эдип". Пер. с древнегреческого Ф Зелинского.

в небе нарисовались знаки-символы,

на пустырь въехал танк, из открытого люка которого донеслось: "Не сотвори себе кумира!.."

А потом я увидел печальное лицо Лии.

- Неподалёку от Иерусалима упали две ракеты… - сказала Лия.

Я стиснул губы.

- Мне страшно…

Мои губы разжались.

- Лия, потерпи. Когда я вернусь, то возьму напрокат лодку, и мы с тобой заплывём далеко в море.

- Туда, где большие акулы?

Я угрожающе постучал зубами.

- Да, где огромные голодные акулы.

- Они способны проглотить наши вёсла?

- Очень способны.

- И что же станет с нами?

- Вернёмся на берег вплавь.

- А если выбьемся из сил?

- Тогда примемся громко звать на помощь.

Лия поёжилась, будто от холода.

- Лия, не бойся, - сказал я. - Думай о чём-то хорошем. Обо мне думай…Если подумаешь обо мне, то страх уйдёт.

- Я так и делаю. А когда ты вернёшься?

- Вот покончим с…

Кто-то тронул моё плечо.

Лии не стало.

Танк оставил пустырь.

По небу рассыпались знаки-символы.

"Чуток оклемался?" - спросил ефрейтор Фима.

Я повертел носом. Поиграл ушами. Поинтересовался, снятся ли сны Фиме. Он посетовал на то, что сны приходят к нему большей частью нелепые. Однажды он увидел во сне президента Клинтона. Тот катался по лужайке Белого дома на трёхколёсном велосипеде, а он, Фима, стоял в стороне и играл на саксофоне.

- Вздремни ты, - предложил я.

Во сне Фима запел. Слова были на русском.

- Переведи! - попросил я, когда ефрейтор проснулся.

Он перевёл: "У попа была собака. Он любил её. А она любила мясо. Любое мясо. Кроме старого, испорченного. А ещё была у попа жена. Собака жену попа не кусала, потому что под одеждой этой женщины мясо было уж очень не свежее".

Я сказал:

- Врёшь, Фима!

- Спроси сам! - обиделся Фима. - У собаки…

На память пришёл Джозеф Джейкобс, который считал, что читать стихи в переводе, то же самое, что целовать женщину, лицо которой покрыто вуалью.

***

Ночь-день…

День-ночь…

Ефрейтор Фима кивнул на рацию.

- Ну?

Я развёл руками.

- Молчит?

- Глухо!

Вокруг –

смрадный,

зудящий,

лязгающий мир.

Обжигая наши руки, лица, шеи, приставали комары.

Рядовой Иона возмутился:

- Сколько ещё торчать здесь?

Я вяло возразил:

- Вроде бы движемся. Во времени и пространстве…

- Разве что во времени, - ухмыльнулся Иона, - а что до территории, то…

Я пожал плечами.

- Не все свои законы природа раскрывает.

Иона шмыгнул носом и отошёл в сторону.

Чтобы как-то отключиться от состояния непонятного бездействия, я решил завести беседу об Апуллее, но бойцам было не до него.

Вспоминалось:

"- И люди же там! Представьте, никогда не спят!

- И почему не спят?

- Они не устают!

- А почему не устают?

- Потому что дураки.

- Разве дураки не устают?

- А чего дуракам уставать?"*

Ночь отступала.

Звёзды гасли.

Где-то я слышал, что звёзды в небе – это плод любви, результат соития неба с… С кем именно – загадка. Чьей любви – тайна.

За город Газа опустилась луна, на небе корчились, строя рожицы, облака, и, будто лизнув по оставленным на небе ночным ранам, пробежался зыбкий утренний луч солнца.

Мы достали консервные банки и принялись поедать бобы в томате. "Что-то будет…", - подумал я и сказал себе: "Не дёргайся! Fatum non penis, in manus non recipis"**

- Хотел бы я знать, - проговорил рядовой Тувье, - чем в эти минуты занят Бог?

Алекс помахал небу рукой, попросил Создателя откликнуться.

- Не отзывается, - пожаловался Алекс.

- Может, так даже лучше? - заметил Николай и рассказал анекдот: "Доктор, - спросила больная, - почему, когда я говорю с Богом, это называется молитвой, а когда Бог разговаривает со мной, это называется шизофренией?"

Я с облегчением подумал: "Со мной Он, вроде бы, разговоров не заводит…"

*Франц Кафка. "Дети на дороге"

** (лат) Судьба не член, рукой не ухватишь.

Опустившись наземь, Юваль Лерман грыз печенье.

***

Полдень.

Час воспалённого солнца.

Дряблый, потный воздух.

Мы достали консервные банки и принялись поедать бобы в томате.

Город Газа выплёвывал из себя ракеты, и тогда я шептал: "Vade retro, Satanas!"*

В расположение нашего взвода забрела серая коза. Оценив армейский быт, она высказала что-то на своём козьем языке и, торопливо перебирая ножками, повернула назад.

***

Вечер…

"Возможно, - подумал я, - сейчас Лия смотрит на закат солнца? И мама смотрит…"

Николай лежал на траве и наблюдал за тем, как, подталкивая друг друга рыхлыми бёдрами, в небе покачивались облака. Вдруг он запел.

- Переведи, - попросил я.

Он перевёл: "Дамы, дамы, не крутите задом, это не пропеллер, вам говорят"

- Сочинил ты? - спросил я.

- Возможно, - ответил Николай. - Уже и не припомню.

Я раскрыл мобильник, проговорил:

- Лия, Марк Аврелий считал, что человек бывает счастливым лишь тогда, если сам себя таковым считает.

- Ты себя таковым считаешь?

- У меня есть ты…

***

Месяц назад поэт Давид Полонски доверительно сообщил:

- Жажду сделать ребёнка.

Я скосил глаза,

подвигал носом,

пошевелил ушами.

- Кто счастливица?

Давид покрутил шеей.

- Как тебе объяснить?

Я снизошёл:

- Ничего объяснять не надо – мне подумалось, что если человек говорит "как тебе объяснить?", то он или не в ладах со словами, или же толком сам не знает, чего хочет.

Но поэт, как оказалось, знал.

- Надо бы изменить структуру вселенной, - сказал он. - Из гуманитарных побуждений сделаю ей отрока, то есть, заброшу, так сказать, достойное семя в строительство Будущего.

Идея Давида меня увлекла.

* (лат.) Изыди, сатана!

- Да-да, - подхватил я, - подкорректируй структуру вселенной, внедри нужное семя в Будущее! Теперь самое время. Пожалуйста, прояви усердие, сделай это! Читающую публику страны я предупрежу, что ты, по причине выхода в декрет, какое-то время печататься прекратишь…

- В декрет? - омрачился Давид. - В Иерусалиме меня ненормальным не посчитают?

- Ни в коем случае, - заверил я. - В столице ненормальных и без тебя хватает, кроме того, любой интеллигентный человек знает, что поэзия – это хворь необычная, ни на одну из других непохожая, и лишь неуч станет выискивать в личности поэта нормальность. Подкорректируй у вселенной ДНК, сделай это! Только учти – службы не дремлют…

- Какие к чертям службы?

Я пояснил:

- Службы государственные, специальные и очень специальные.

Лицо поэта потускнело. В воздухе прозвучало вялое "подумаю".

Мы заговорили о ракетах из Газы, о пылающих домах Негева, о детях, глотающих дым.

- С носителями Зла мы покончим, - обещал я. - Раз и навсегда! А ты, тем временем, займись семяизвержением…

***

Ночной взгляд луны показался мне враждебным, и я потянулся к автомату.

Чертовщина…

Нервы…

Взводная рация продолжала молчать.

Сидевший под пушкой танка бородатый парень вполголоса читал молитву. "У верующих – Бог один; у неверующих – в зависимости от суммы обстоятельств – множество", - подумалось мне.

Из спального мешка высунулась голова Рана. Выражение на его лице было искажено, будто ему скрутило живот. "Просто не знаю, - озадаченно бормотал он, - лежим тут, лежим… Если домой вернусь ни с чем, что я родным скажу?" Кто-то отозвался: "Что-нибудь скажешь…Если вернёшься целым…"

Ран посмотрел на меня.

- Посоветуйся с Господом, - сказал я.

- Я Бога не трогаю, - буркнул Ран. - Рискованно…

Я подумал, что у каждого своя Судьба –

у травинки,

у пушки,

у книжки.

"А у Судьбы есть судьба?"

Я завёл рассказ об Александре Дюма. Участвуя в дуэли, он вытянул жребий, по условию которого проигравший должен был застрелиться. Дюма удалился в соседнюю комнату, и через мгновенье раздался выстрел. Все замерли. Однако Дюма вернулся и, разведя руками, проговорил: "Я стрелялся, но…промахнулся".

Ран вопросительно посмотрел на меня.

- Может, - сказал Ран, - сообщу домашним, что в меня стреляли, но промахнулись?

- Почему бы нет? - отозвался я.

Громко зевнув, рядовой Виктор посмотрел в сторону Газы и уныло проговорил: "Сержант, как думаешь, там сейчас спят?"

Я пожал плечами.

Виктор не унимался:

- Газа совсем рядом.

Я промолчал. Вспомнилось: "Ближе друзей бывают только враги".

На часах было четверть пятого.

Заметно ослабнув, луна опрокинула себя набок и поползла вниз.

Темень и свет неторопливо менялись местами.

Белесая дымка затянула небо.

Птиц не было видно. Их пения не было слышно.

Пробежался лёгкий ветерок и скрылся в траве.

Я подумал: "Возможно, в это утро наша очередь…"

Мы свернули спальные мешки.

Закончив молитву, бородатый парнишка спрыгнул с танка и ушёл за кусты помочиться. Потом он полил себе из фляги на руки и вновь взобрался на танк.

В небо впились самолёты – дело известное: сейчас посыплется, а потом, как Судьба задумает…

На память пришла любимая поговорка моего заместителя, ефрейтора Фимы: "О чём не знаешь, того и нет!"

***

Под Газой я составил себе программу Aktion'а – чаще пить воду из фляги, заставлять себя дышать ровно, продолжать изощрять свою память повторением латинских текстов.

"Dum spiro spero…"

"Cogito ergo sum…"

***

Однажды мой отец сказал:

- Пока ты юн, кажется, что твоя жизнь ещё не началась, но однажды вдруг замечаешь, что ты уже не молод, а задуманная жизнь, вроде бы, и не наступила. Остаётся у тебя два возможных выбора: или принимать то, что подносит тебе судьба, или вступать с ней в единоборство. Двух будущих не бывает…

- Ты выбрал? - спросил я.

- Ещё нет, - твёрдо ответил отец. - Я думаю…

***

…Кто-то из парней сказал: "Надеюсь, домой нас вернут не на носилках…"

Я вскинулся: "Не каркайте!"

Отделение отозвалось: "Так точно, сержант!"

Вокруг –

тишина,

безмолвие,

таинство.

"Где, Господи, Твоё чуткое Ухо? - спросил я. - Где же, Создатель, Твой Глаз всевидящий?"

Кажется, Жюль Ренар сказал: "Не знаю, существует ли Бог, но для Его репутации лучше было бы, если бы Его не было".

Опустив голову, я прошептал: "Господи, пожалуйста, будь! С Тобой всё же комфортнее…"

***

Солнце, казалось, настроилось выжечь под собой все нечистоты мира. В раскалённом воздухе металась, толкалась мошкара.

Я прислушивался к биению моего сердца.

Я думал о маме, о Лие, об университетских лекциях, о лавке букиниста.

Я о себе думал…

…В день своего появления на свет я остался без мамы. Трагические роды. Из книжек выяснил: такое бывает… Жить без мамы отец не захотел. "И такое бывает…" – это я понял сам.

В три года я для себя открыл, что моя мама, на самом деле, моя бабушка (род.1939), а отец – мой дедушка (род.1937), однако это открытие не помешало мне продолжать называть дедушку отцом, а бабушку – мамой. Так что…Вы уж это учтите!

***

Мы ждали.

Ожидание –

угнетало,

раздражало,

душило.

Приказ не поступал; росло недоумение: "Ведь мы у цели…"

Тишина –

гнетущая,

смутная,

лукавая.

Терзал вопрос: "Отчего власти тянут со временем?"

Прорывался ответ: "Министрам лучше видно… А я, возможно, слеп…"

Порой шевелилась нехорошая мысль: "Может, министры блефуют?"

Как там у Шекспира –

ГАМЛЕТ: Вы видите то облако, что вроде верблюда?

ПОЛОНИЙ: Ей Богу, оно действительно похоже на верблюда.

ГАМЛЕТ: По-моему, оно похоже на ласточку.

ПОЛОНИЙ: У него спина, как у ласточки.

ГАМЛЕТ: Или как у кита?

ПОЛОНИЙ: Совсем как у кита.*

"Расслабься! - говорил я себе. - Стань Полонием!

Но тогда – лицемерие...

А если так правильно? Всё-таки ты – не король, и даже не принц…"

***

День-ночь…

Мгла-свет.

Рассвет оживляли шорохи ветра.

*Шекспир "Гамлет".

К нашему бездействию присоединились новые колонны танков.

Я пожимал плечами.

"А может, мы не у цели?

А может, у цели – не мы?

А может, цели-то и нет?"

Я казался себе опрокинутой на спину черепахой…

***

Ночь-день…

"Может, мы здесь по ошибке?..

Может, не пришло время?..

Ошибки безошибочными бывают?

***

День-ночь…

"Господи, разве мы Тебе не свои? Порываюсь, как Иов, спросить: "Зачем Ты поставил меня противником Себе?"*

***

Ночь-день…

Я тянулся к фляге с водой.

Я старался дышать ровно.

Я бормотал что-то на латыни.

***

Мучила неопределённость.

Я говорил себе: "Во-первых, приказ поступит, потому что, во-вторых, приказы рано или поздно поступают, а в-третьих…В-третьих, достаточно и двух первых…"

***

Мобильник…

- Слушала радио, - сказала Лия и вдруг замолчала.

- Что, Лия?

- Тебя могут убить?

- Нет.

- Почему?

- Я не хочу.

- И я не хочу.

- Ну, вот…

***

Я заглянул в бинокль – над Газой повис густой дым.

Там – они.

Мы – здесь.

В руках Николая книга.

- Книга на русском?

- Да. Феликс Кандель.

*Кн. Иова. Гл.7:21

- Что пишет?

Николай перевёл: "Мы не любим, когда нас убивают. Они не любят, если убивают их. Так должно быть. Но почему они танцуют от радости и раздают

сладости, когда мы хороним своих? Почему мы не танцуем?"

Я подумал о наших праздниках, танцах, играх.

"Бог в азартные игры не играет", - кажется, так сказал Эйнштейн. А может, не Эйнштейн? А вдруг Эйнштейн ошибся, и Бог в азартные игры всё же играет? "Всё относительно…" – уж это-то точно сказал Эйнштейн".

Открыв мобильник, я полюбопытствовал:

- Лия, что говорят СМИ?

Лия сообщила:

- СМИ говорят, что при ракетном обстреле, граждане должны лечь на живот, возложить руки на затылок и в течение десяти минут оставаться неподвижными.

Я представил себе Лию, лежащую на тротуаре.

Меня охватило пламя стыда и неловкости.

… Впервые чувство стыда и неловкости я испытал в третьем классе, когда принял участие в выставке детского рисунка. Я представил рисунок с быком, но посетители отнеслись к моему рисунку с полным равнодушием. Кто-то из старшеклассников увидел причину моего провала в том, что рисунок не обнаружил в себе самого существенного – присутствия в быке органа размножения…

Потерянные глаза десантников.

Смущённые взгляды артиллеристов.

Обескураженные вздохи танкистов.

Лишь лётчики не испытывают чувства бездействия. Ни днём, ни ночью…

Прошли сутки – "тьфу!"

Ещё сутки – "тьфу-тьфу!"

Ещё несколько суток – "тьфу-тьфу-тьфу!"

***

…Однажды мне показалось, что –

погасли звёзды,

остановилось кружение земли.

замерло моё сердце,

я отключился.

Надо мной склонилось задумчивое лицо Лии. Я услышал:

- Новое утро будет солнечным.

Я покачал головой.

- Осенью и зимой солнце бывает редко.

- Жаль.

- Не всё бывает всегда…

- А твои глаза?

- И зимой, и летом.

- А твои плечи?

- И весной, и осенью.

- Давай взлетим вон на то облачко! - предложила девушка.

- Я не птица…

- Жаль…

- А ты птица?

Ответить Лия не успела –

в воздухе, между городом Газа и городом Иерусалим повис снаряд.

- Изыди, сатана! - крикнул я на него.

Пошипев, снаряд замолк…

Ребята полагали, что если я читаю древних мудрецов в оригинале, то владею хранилищем истин. Откуда? Это журналист Яков Ш. знает, как правильно подбирать репертуар спектаклей, как их следует ставить, книги каких авторов читать полезно, а каких вредно, как…

Кто-то спросил:

- Сержант, что скажешь?

- О чём?

- Обо всём этом…

- Слов нет…- ответил я.

- Страшно?

- Страшно, когда боюсь.

- А боишься?

- А ты подумай.

- А мне это надо?

***

Ночью вновь налетели самолёты.

Напряглось, наполнилось строгостью небо.

Кто-то самолёты поприветствовал.

Кто-то напомнил соломонову притчу: "Не радуйся, когда упадёт враг твой"

Кто-то заметил, что ни в одной из притч Соломона не сказано, что врагу необходимо помочь встать на ноги.

***

20-ое ноября 2012 года на Ближний Восток прилетел государственный секретарь США, и в мире завертелось, зашушукалось. Забегали в кабинетах чиновники израильских министерств, приняли установку: убавить накал страстей…

"Конец света переносится, - догадался я. - Америка решила…"

Строя различные предположения, перебирая в уме различные версии, я окунулся в состояние оцепенения.

"Автоматы поставить на предохранители!", - приказал командир взвода, и я, покусывая губы, перевёл слова лейтенанта: "Парни, мы, вроде бы, отбоевались! Из Газы нас депортируют…"

Мы недоумённо переглянулись. В голове сверкнуло: "Отступаем! Приговор Злу откладывается на неопределённое время"

"Нелепо!" - заключили одни. "Непостижимо!" - ворчали другие. На лицах третьих – вялое смирение.

Потом воцарилась молчание –

долгое,

вязкое,

удушливое.

Я допытывал себя: "В Газу нас послали по недосмотру или по недомыслию?"

Сжались мышцы.

В животе застрял ледяной кусок.

Высказав неприличное словцо, я почувствовал себя немного лучше.

Казалось, у всех нас перехватило дыхание.

Казалось, потерялось ощущение самих себя.

Казалось, мы лишились достоинства.

Казалось, справедливость сдавил спазм.

Наши танки сдержанно зарычали,

стыдливо развернулись,

стали медленно отходить на север.

Громко сморкаясь, Жермен поглядывал в сторону Газы и сквернословил.

- Не надо! - остановил я Жермена. - Арабы сослужили человечеству добрую службу – придумали обозначение цифр. Представляешь, каково было бы, если б нам пришлось умножать или делить, пользуясь цифрами римскими?

Кто-то проговорил: "Неужели мы опоздали?.."

Кто-то отозвался: "Опоздать никогда не поздно…"

Кто-то радостно покашливал.

Кто-то стыдливо глядел себе под ноги.

Кто-то помянул Бога.

Кто-то заметил: "Бог отлучился. Утёр руки дядя…"

Кто-то помянул главу правительства.

Кто-то, непочтительно тыча пальцем в небо, ворчал: "Нас подставили…"

Кто-то из артиллеристов досадливо крикнул: "Это какая-то нелепость…"

Кто-то из танкистов сдавленно воскликнул: "В другой раз мы…А не то очерним себя в веках".

Боец Николай пропел:

"Вышел зайчик на крылечко

почесать своё яечко.

Шарил, шарил – не нашёл;

плюнул на хер и ушёл"

Рафи недоумевал:

- Что случилось?

Амос, высунув язык, пояснил:

- Рыбка с крючка сорвалась!

Гилад, прикрыв ладонями уши, осведомился:

- Сержант, теперь нам какая цена?

- Мы солдаты, - сказал я.

Гилад поджал губы, словно опасался выдать государственную тайну.

Иона, выпятив грудь, громко произнёс: "Всё псу под хвост! Мы, вроде бы, уделались…"

Громко зевнув, Амос спросил:

- Кто сказал?

- Кому надо, тот и сказал - рявкнул Иона. - Тебе не надо – не слушай! А мы всё равно уделались, даже если ты и на самом деле глухой.

Ран воскликнул: "Зато теперь мы освободились от всего этого!.."

Ефрейтор Фима выдохнул:

- Свобода? Хотел бы я знать, что она из себя представляет. Ты, сержант, знаешь?

Я сказал:

- Знаю.

- Ну! - напрягся ефрейтор. Казалось, ещё немного и он задохнётся от нетерпения.

Я изрёк:

- Свобода – это когда ты не ведаешь, на каком ты свете!

Лицо ефрейтора страдальчески сморщилось.

- Разве мы не знаем?

Я тоже сморщил лицо. У меня в голове началось чёрт-те-знает-какое метание. "Мы сбилась с ритма, сбились с пути, - подумал я. - Наш компас вышел из строя…"

Николай извлёк из своего репертуара очередной анекдот: "Ой, доктор, что это у меня там?" Доктор посмотрел. "Так ведь у тебя в спине торчит нож! Наверно, больно?" "Нет, доктор, щекотно!"

Рядовой Иона впал в исступление. Он напоминал измождённого удава.

- Этого быть не может! - бушевал он, стараясь поочерёдно дозировать степень яростного шума и умеренного рычания. - Какого чёрта мы в этой пыли провалялись? Чего мы добились нашей вознёй? Зачем я теперь чувствую себя так, будто на мне надет шутовской колпак? К чему нас целую неделю ни за что ни про что е…Целую неделю! Почему нам не позволили покончить со Злом? Лично я бы…

Иона перевёл дыхание и выжидающе уставился на меня.

- Говори, Иона, говори, - разрешил я. - Хорошо молчать труднее, чем хорошо говорить.

Иона облизнул губы.

- Теперь, после всех этих паршивых дней и ночей, после наших попыток проявлять самообладание, нам говорят, чтобы мы из Газы убирались? Ну и сели мы в лужу! За что мне тащить в себе чувство, будто я половая тряпка или нечто полуживое?

- Лучше нечто полуживое, чем неживое нечто, - заметил Николай.

Иона продолжил:

- Сержант, теперь наша душа в печали, и нам бы прийти в себя. Теперь бы нам на недельку увольнительные…Мы бы душой отошли. Нам бы навестить ресторан "Здоровый желудок", где подают пельмени в масле и креветки в винном соусе. Думаю, если глотнём немного шампанского, а то и чуть больше, чем немного, то это нас малость взбодрит, во всяком случае, тогда мы сможем заставить себя изобразить, так сказать, хорошую мину при проигранной игре.

- Поговорю с командиром роты, - обещал я. - Только прежде утопите маленькую ящерку в своей моче.

- Это зачем? - опешил ефрейтор Фима.

Я сослался на обычай древних римлян, которые утверждали, что если утопить в человеческой моче маленькую ящерку, то она исполнит любое желание.

У ефрейтора Фимы увлажнился лоб.

Николай, громко икнув, пробурчал:

- Игра ещё не доиграна…

- Доиграем, - сказал Иона и добавил: "После похода в ресторан "Здоровый желудок".

Ефрейтор Фима насторожился.

Иона пояснил:

- Кончил дело – гуляй смело!

Ефрейтор Фима внёс коррективы:

- Кончил дело – вымой тело!

Себя я спросил: "Кто же мы после этого?" Себе же ответил: "Нелепые посланники, посланцы, …анцы?"

Ефрейтор Морис лежал на спине и разговаривал с небом. Я вмешиваться не стал, догадываясь, что вести разговор с небом можно до бесконечности.

Теперь –

в небе поменялись краски,

самолёты сменили сумасбродные воробьи.

Я подумал: "Прервёмся до следующего спектакля…"

Юваль Лерман сидел в стороне и грыз печенье.

Я знал: "Лия ждёт моего звонка".

***

- Новости так себе, - сообщил я после встречи с командиром роты. Вольного времени – двое суток. Не более.

Иона спросил:

- Ты говорил с капитаном?

- С ним.

- А он с тобой?

- И он со мной. Капитан спросил, что я думаю о нашей операции "Облачный столп".

- Ты сказал?

- Я махнул рукой – мол, о чём тут говорить…

- А что капитан?

- Капитан свёл брови.

- Это всё?

- Нет. Ещё он опустил глаза и сказал: "Вам представилась возможность проверить функциональность ваших сердец и мозгов".

- А что сказал ты?

Вначале я подумал о нашем бессмысленном вояже, а потом сказал:

- Так точно, командир, кое-что наши сердца и мозги ощутили, потому-то я и пришёл просить для себя и моих бойцов немного отдыха. На недельку. Разве мы не заслужили?

У капитана были хмурые брови, пересохшие губы, воспалённые глаза.

- Ну, да… - сказал он. - Хотя бы за то, что избежали гибели…

- А что сказал ты?

Я смолчал.

- А что сказал он?

У него напряглись мускулы лица, но вдруг он улыбнулся одной из тех улыбок, которые держат тебя на почтительном расстоянии.

- Вы остались целы…- сказал он.

- Так точно! - сказал я. - А как с неделей отпуска?

- Двое суток, не более. Где мы с тобой пребываем, знаешь?

- Ближний Восток.

- А точнее?

Точнее я не знал.

Капитан подсказал:

- На кратере вулкана.

- Разве?

Капитан понюхал воздух. И мне велел.

Я понюхал.

- Слышишь, - капитан подмигнул одним глазам, затем вторым, - слышишь, как мир дрожит от едкого запаха палёного?

Едкого запаха я не услышал и сказал:

- Война, я полагаю, закончилась.

Капитан поднял на меня пытливые глаза. У него сгорбилась спина. Казалось, ему было не по себе.

- Знаешь, что такое война? - спросил он.

Я кивнул:

- Нечто пакостное, гадостное, грязное…

Он спросил:

- Откуда сведения?

Я сказал:

- Из книжек. История…

Лицо капитана приняло мучительное выражение. Переведя взгляд на окно, капитан покашлял в кулак и устало проговорил: "Мир – это театр с давно устоявшимся репертуаром. Одни актёры изображают тех, кто пытается сделать из пустыни страну, другие – из страны пустыню…Все знают, как выглядят голые деревья, голые вершины гор, голые задницы, но кто знает, как выглядит голая правда? Ни мудрость царя Соломона, ни уроки Спинозы, ни призывы Жан Жака Руссо избавить мир от хаоса не возымели должного результата. Человечество носится по кругу, как лошадь по арене цирка, вновь и вновь возвращаясь к точке вечного самоистребления. История человечества – это спектакль про долгую-долгую битву с непродолжительными антрактами, к тому же всякий раз незамедлительно объявляются неистовые говоруны с животными инстинктами, равно как и такие, кто с широко разинутыми ртами им внимают. Да простят меня домашние животные, люди всегда готовы оскотиниться. Войны подобны эпидемиям, извержениям вулканов и наводнениям бывали прежде, случаются сейчас, будут ещё потом. И потом…И потом…И потом…Кажется, они будут вечно… Снаряды и ракеты без дела не залёживаются. Кое-кто свою прибыль не упустит никогда. Знаешь, что некоторым принесли войны?

Я не знал.

Капитан объяснил:

- Миллионеры заработали себе миллиарды. Мир никогда не образумится, то есть, люди никогда не…

Я напомнил:

- Ничто не вечно…

- Кроме войн…Мир всегда был перевёрнутым. Он никогда не образумится, то есть, люди никогда не…Людская вражда утвердила себя законом, а законам следует подчиняться. Боюсь, что оставленную прошлыми поколениями выгребную яму до конца не разгрести. Хорошо бы не продолжать наполнять её ещё и своим собственным…- сказав это, капитан стал смотреть в потолок.

- Может, обойдётся? - осторожно проговорил я. - Будем надеяться…

Капитан почесал подбородок.

- Надежда…Какая от неё польза?

- Надежда умирает последней, - подсказал я. - Вдруг Фортуна решит, что...

- Фортуна? - перебил капитан. - Ну да, эта дама способна дать многое, но достаточно – вряд ли...

- Тогда Бог…

Капитан сморщил нос.

- Этот господин действует по настроению. Поди-ка угадай!

- Выходит – снова войны? Вы так думаете?

- Думаю! И о будущей войне думаю, и о нас с тобой и об истории…

У меня вырвалось:

- И чем всё это кончится?

Капитан мрачно улыбнулся.

- Говорят, глобальным потеплением…Или глобальным похолоданием…

"Неужели Страшный Суд предстоит нам ещё при жизни?" - подумал я и сказал:

- Может, люди со временем…

- Оставь! - прервал меня капитан. - Люди останутся людьми… В этом наша удача; в этом же – наше проклятие. Уж поверь мне – начиная с первого на земле человека, ничего в помыслах людей не изменилось.

- Может…- повторил я. - Со временем…

В насмешливых глазах капитана читалось: "Разве со временем договариваются?"

Я подумал о двухдневном отпуске.

Тело капитана чуть качнулось, потянулось вверх. Казалось, капитан стал выше ростом. Где-то я читал, будто истинный рост человека измеряется не от земли до макушки, а от макушки до неба.

- Пожары всегда были и всегда будут, - сказал капитан. - Люди – они и поджигатели, и тушители одновременно.

- Так что же будет с нами теперь?

- Зависит от нас.

- Зависит?

- Или не зависит.

- От нас?

- Или не от нас.

- Понял! - сказал я.

- Неужели? - капитан приободрился, перевёл дыхание и, откинувшись на спинку стула, заложил руки за голову.

***

Армейский автобус увозил нас в обратный путь.

Теперь водитель молчал. Теперь мы окна завесили.

Ворчал Иона:

- Ушли, как и пришли…Всё за собой убрали…

- Кроме сортира, - заметил Алекс.

- Кто-то заберёт! - выкрикнул Николай. - Кому-то придётся вернуться, чтобы всё это разгребать...

Иона облегчённо вздохнул, пожал Николаю руку и посмотрел на меня.

- Сержант, может, ты скажешь, кто мы после всего этого?

Я прикусил губу.

Успев усвоить кое-что из рассуждений царя Соломона, Платона, Ницше, пятёрки знаменитых писателей, десятка известных политиков, моих школьных учителей, я теперь не понимал, на кой чёрт мне весь этот груз знаний сдался.

Рядовой Иона ждал.

- Мы слуги отечества, его посланники, послы…- пробормотал я.

Иона скосил глаза.

- На месте Хозяина мира, - хмыкнул он, - таких посланников я бы послал в жопу.

Я закрыл глаза и незаметно уснул.

…На Японию обрушилось безжалостное цунами. Заголовки газет гласили о вековых кознях природы, о её бесконечных проделках над человеком. "Какая мерзость!" - подумал я об истории человечества. Она предстала передо мной в образе синего, изрядно потрёпанного гуся. На склоне песчаного холма показались Наполеон Бонапарт и Александр Македонский. Они были в сильном подпитии и, обнявшись, шагали в сторону города Газа. Мощный армейский репродуктор объявил о том, что вследствие густой облачности, пала Римская империя. Услышав об этом, Александр Македонский провалился сквозь землю, а Маргарет Тетчер проглотила пуговицу от своего жакета. Потом случилось солнечное затмение, а когда небо очистилось, было видно, как стоящие вдоль дороги школьники машут нам букетами полевых цветов. Откуда-то выбежала возмущённая коза и набросилась на школьников. Коза рвала цветы и громко блеяла: "Приве-е-е-тствия отме-е-е-е-няются!"

Проснувшись, я ощутил смущение оттого, что оказался свидетелем неблаговидного поведения истории. "Мир нуждается в основательной химчистке", - подумал я.

***

На базе меня дожидался мотоцикл.

- К маме! - велел я.

***

При въезде в Иерусалим бензоколонка. Я спрыгнул с мотоцикла. Высокий, плотно сбитый парень протянул суетливую ладонь.

- Подай, сколько не жаль, - сказал он.

- Шёл бы ты работать! - огрызнулся я.

- Ты прав, - согласился парень, - это, безусловно, выход, но разве я могу противиться Создателю, если Тому было угодно сделать меня таким? Мне работа претит. Любая работа…

Я посмотрел на широкий выпуклый лоб парня и подумал: "Мозги выпирают".

Парень отошёл в сторону.

- Полный бак! - велел я другому парню. На этом был оранжевый комбинезон.

- Не узнаёшь? - заговорил этот.

Я пригляделся. Узнал. Вместе учились в школе.

- Два года колесил по Европе, - сообщил он. - Потешная она. Насмотрелся…Поел лягушек…

Я сказал:

- С ума сошёл?

Он сказал:

- В Мадриде лягушек едят многие.

Я сказал:

- В Мадриде сошли с ума.

Парень взял в руки резиновый шланг.

- Странно, что в Иерусалиме не едят лягушек.

Я включил мобильник.

- Лия, я всё ещё вызываю в тебе привлекательность?

- В достаточной мере.

- Сколько в "достаточной мере"?

- Тебе в граммах или сантиметрах?

- В километрах и тоннах.

- Поживём – выясним!

- Лия, в моём распоряжении двое суток отпуска…

- Замечательно!

На всякий случай я уточнил:

- Двое суток – это ночь и день, а потом день и ночь. Соображения насчёт небольших каникул будут?

- До вечера, - сказала Лия.

В воздухе повеяло праздником.

Погладив бензобак мотоцикла, я отдал приказ: "Росинант, вперёд!"

***

Иерусалим –

смуглые лица,

гортанный говор,

звон церковных колоколов,

две монашки двигаются плавно, будто две гусыни,

улица, которая ведёт наверх,

улица, которая спускается вниз,

запах жареной куриной печёнки,

урчание грузовиков,

рычание автобусов,

полицейские на конях,

сизый асфальт кривого переулка,

кусты, покрытые пылью,

три чернокожих монаха, размахивая руками и шаркая сандалиями, ведут между собой беседу,

на площади молится араб,

возле швейной мастерской мальчишки развернули транспарант: "Родители, не обижайте своих детей; помните: когда-нибудь ваши дети будут выбирать для вас дом престарелых",

в ящике для мусора копается рыжий кот,

женщина в наглухо застёгнутой блузке и бесконечно длинной юбке идёт по улице, сосредоточенно глядя себе под ноги,

парень в пёстрой тюбетейке стоит у входа в банк "Леуми" и держит в руках плакат "Не доверяю!",

с улицы Агриппас доносится призывный голос цветочницы,

в раскрытую дверь синагоги видно, как мотают головами хасиды в лапсердаках и чёрных широкополых шляпах.

На площади, возле пушки времён войны за Независимость, стоит поэт Давид Полонски.

Я спрыгнул с мотоцикла.

Давид принялся разглядывать выступавший на моей гимнастёрке соляной рисунок.

- Прямо оттуда?

Я сказал:

- Угу!

Давид один глаз прищурил.

- Там вы провозились, вроде бы, впустую?

Я не ответил.

Поэт выглядел озадаченным.

Я спросил:

- Могу я быть откровенным?

Давид разрешил, ибо я не политический обозреватель телевидения…

- У тебя лицо перевёрнутое, - сказал я.

Давид пояснил:

- По причине этой странной войны, я растерял поэтическое мироощущение, а возможно, это из-за моего последнего сна –

по миру пронёсся оранжевый вихрь, и землю со злобным шипением накрыл огонь. Люди и животные метались в поиске какого-либо укрытия, но так и не нашли. Мир сгорел. Что-то таинственное поглотило человечество. Всё вокруг превратилось в пепел и уродливое Ничто. Не осталось ни воды, ни суши, ни радости, ни горя, ни зла, ни добра. Из всего живого остался один я... Я заглянул в себя – ни восторга, ни гнева. Я спросил себя: "Кто я теперь без красок Иерусалима, без шёпота ветра, \без моих читателей …,без…,без…?" Опустев, будто полуночная улица, моя душа прокричала: "Как же мне излить свои чувства в этом хаосе и сплошном Ничто?"

Давид опустил голову.

Я сказал:

- Замечательный бред.

Давид поднял голову, посмотрел на меня глазами, будто изготовленными из жести.

Я напомнил:

- Месяц назад ты мне рассказывал о большой цели…

- Ты про то? - обречённо проговорил он. - Было, было…

- И что теперь?

Он горестно вздохнул:

- Моя жизнь стала жуткой, инфернальной. Та энергия, которую я черпал из ниши, присутствующей между мною и Небом, те силы, которые помогали мне ощущать духовные всплески, внезапно погасли. Живу по инерции, не в силах понять, кто я теперь. Боюсь, что теперь я – как все. А я – не все…Я – один в своём роде…С моей головой что-то происходит. Ты не знаешь, что бы это могло быть?

Я сказал:

- Знаю. Химическая реакция.

Давид занудел:

- Во мне не замолкает колокол пустоты. Мне страшно оказаться в полном одиночестве…

Я напомнил:

- Древний мудрец учил: "Не бойся, если ты один, бойся, если ты ноль".

Давид потёр себе виски.

- Боюсь прослыть иерусалимским шутом.

- Прекрати бояться!- потребовал я. - Бери пример с Сенеки. Тот ничего не боялся, ибо знал, что боится всего.

Мы помолчали.

- А как со стихами? - спросил я.

- Слова меня избегают.

- Возможно, - предположил я, - твой организм исчерпал свой ресурс кальция, железа, фосфора, а ещё – душевного безумия…

Глаза поэта остекленели, как у куклы Барби. Он задумался. Я не стал мешать, ибо всегда считал, что чуток поразмыслить, поэтам вреда принести не может.

Наконец, Давид проговорил:

- Возможно, ты прав, именно этого состояния я, собственно, жду...

Я поделился недавно приобретённым опытом:

- В жизни обратимо многое... Вот, казалось, мы шли на Газу, а отступили к самим себе…Однако не следует отчаиваться: вернуть себе безумие возможно, и сделать ребёнка вселенной тоже возможно, если тщательно прочистить уши, протереть глаза, а в себя влить полный стакан узо.

- Полный стакан? Надеюсь, это не мерзкое пойло?

- Нет, - заверил я, - это пойло не мерзкое, а греческое. Впрочем, моим советом ты вправе пренебречь, но в таком случае будь готов к тому, что управляющий вселенской поэзией непременно ухватит тебя за Musculus gluteus*. Со страшной силой ухватит. Так что сам решай: либо-либо… Tertium non datur"**

Поэт оторопел.

Я развёл руками.

- Таков веками испытанный Modus operandi*** Последние исследования учёных говорят о том, что величина человеческого мозга постоянно уменьшается, и уж именно в данном случае величина всё-таки значение имеет…Однако, как показывает каждодневная практика, если поднатужиться, напрячься, то мозг, в конце концов, возвращается к своему обычному размеру. Словом, считай, что твоя проблема временная. Больше оптимизма, приятель! Чтобы во что-либо поверить, необходимо, прежде всего, лишиться разума. Это как с любовью: пока ума не лишился, в неё не поверить. Таков мой ultima ratio.****

На лбу поэта выступили капельки пота.

Возле нас остановилась пожилая женщина. Взглянув на меня, сделала попытку о чём-то спросить, но так и не спросила, прошла дальше.

Склонив набок голову, Давид спросил:

- Фрустрацию не испытываешь?

Я подумал: "Скорей бы вернуться в Университет, чтобы вновь пообщаться с Тацитом, Сократом, Сенекой". Вслух сказал:

- Иногда испытываю, а иногда – нет.

- А меня терзает тревога, - вздохнул поэт. - От Средиземного моря и его окрестностей исходит такой запах, будто из строя вышла канализация. Этот запах меня убивает.

- Ещё поживёшь, - заверил я. - Тебе же ещё нет сорока…

- И что с того?

Мне на память пришли знаменитые литераторы – Мопассан и Шарль Бодлер сорокалетними умерли от сифилиса, Альфред де Мюссе и Скотт Фицджеральд в

*(лат) Мышца бедра.

** (лат) Третьего не дано.

***(лат) Образ действия.

****(лат) Последний довод.

том же возрасте от пьянства, Джек Керуак – в сорок семь от цирроза печени, Малкольм Лаури – тогда же от передозировки снотворных.

Давид продолжил:

- Вечером собираюсь пойти на эсхатологическую вечеринку. Покажут фильм Кшиштофа Занусси "Жизнь как смертельная болезнь, передающаяся половым путём". В названии всё определено…

На город брызнули первые осенние дождинки, и я, подумав, что головы писателей набиты невероятным множеством всего и всякого, запрокинул голову, глотнул в себя несколько капель. Доктора считают, что уровень жидкости в организме следует поддерживать.

***

Лестница.

Четвёртый этаж.

Ручка двери.

На стуле, отвернувшись лицом к окну, сидела женщина с седыми волосами и низко опущенными плечами.

Я шагнул в комнату.

Мама обернулась.

Мы обнялись.

Несколько тысяч лет в этом мире что-то происходит вкривь и вкось, а дожидаться ещё тысячи лет, когда мир избавится (если избавится) от хаоса, ни сил, ни терпения у мамы недоставало. Из дома она выходила редко. Иногда просматривала газеты, иногда включала радио или телевизор, но большей частью разглядывала альбом с семейными фотографиями или стояла у окна, дожидаясь, когда на улице появится мой мотоцикл.

Мама спросила:

- В тебя не стреляли?

Я покачал головой.

- Вроде бы, нет.

Мама кивнула на окно.

- Если б ты знал, как это тяжело смотреть на улицу в ожидании сына.

- Ты знала, что приду сегодня?

- Я всегда знаю…

…В детстве мама целовала меня в лоб и говорила: "Я знаю, ты будешь президентом страны или, на худой конец, профессором философии…"

Я подумал о командире роты. "Сейчас капитан, наверно, дома в окружении жены и детей. А может, он не женат, и детей у него нет, потому что уж очень занят – к войнам готовится…"

- Ты дома! - в глаз мамы стоял красноватый отблеск. - Я молилась…Я молилась за всех нас…

Я удивился.

- Ты никогда прежде не молилась.

- Во время войн молятся все.

Я смотрел на маму и думал: "Ничто так не прожорливо, как безжалостно обирающее человека время?"

Мы снова обнялись.

- Мама, - сказал я, - у тебя такие глаза, будто ты нарезала луковицу.

- Луковицу я не нарезала. Просто я долго наблюдала за улицей, а ещё ночью читала Иеудит Гендель.

Я перевёл взгляд на небольшой портрет, который висел над моей кроватью –

моя мама-бабушка – младший лейтенант, связист штаба бригадного генерала Дана Шомрона. 1973 год.

Прямая посадка головы.

Плотно сжатые губы.

В глазах, будто кому-то упрёк, будто чему-то одобрение, будто…

С завистью в голосе я произнёс:

- Ты была лейтенантом, а я всего-навсего сержант.

Мама перехватила мой взгляд.

- Пойду к себе и переоденусь, - сухо сказала она.

"Отравлена страхом времён", - подумал я о маме и приблизился к окну.

На балконе сушились вывешенные на верёвках детские пелёнки, по карнизу дома, что напротив, прогуливался погружённый в себя, с опущенной головкой воробей, из соседнего дома доносился женский крик. Это отставной подполковник в очередной раз душил свою жену, вдали сверкал купол католического храма. "Надо же, - подумалось мне о куполе, - какое великолепие во славу неизвестному!"

Я оставил окно и подошёл к книжной полке.

В книжке "Семь месяцев саксофона" прочёл: "Поганая твоя жизнь, когда не знаешь – Зачем и Куда. Человек может работать на почте и может на почте не работать, жить в собственной квартире или снимать комнату, спать со своей женой или с чужой, но, как бы там не было, человеку необходимо знать "Куда и Зачем"…Если человек знает, "Куда и Зачем", то он не дырка сучья, и так просто не забеременеет…"

Люди…

Свободный человек…

Довольный человек…

Где он?

Кто его видел?

Может, ещё появится?

Я подумал о рядовом Ионе и ефрейторе Фиме.

Жизнь…

Как-то спросили раввина:

- Что такое жизнь?

Тот поморщился:

- Разве стоит портить ответом такой прекрасный вопрос?

Жизнь…

Люди…

Вспомнился анекдот: "Секретарь Бога шепнул: "К Вам пришли атеисты". Бог отозвался: "Скажи им, что меня нет".

После того, как я прочёл у Ромена Гари: "Человечеству остаётся только одно: дождаться, чтобы его поимел сам Господь", я долгое время ходил озадаченный. "Выходит, мне тоже Ему отдаться?" - испугался я. Успокоился лишь тогда, когда обнаружил у Ромена Гари ещё и такое: "Строго между нами, по большому секрету: Господь, Он не мужчина. Но, тс-с-с".

Моя прабабушка до замужества была неверующей, а выйдя замуж, решила: "Есть Бог!"

Люди…

Жизнь…

Мама вернулась из своей комнаты в белом платье, которое она надевала лишь только в торжественные дни.

- Ты здесь, - сказала она снова.

Я взял её руку.

- Мама, позволь спросить…

- Нет!

- Я давно хотел спросить…

- Не-е-ет.

- Почему отец…

- Не-е-е-ет.

- Мне бы понять…

- Не-е-е-е-е-е-е-ет.

Мама раскрыла альбом с семейными фотографиями.

- Это твои прадедушки (род.1916 и 1914).

- Вижу.

- Это твои прабабушки (род. 1915 и 1918).

- Вижу.

- А то, что в их глазах, видишь?

Я покачал головой.

- Люди на фотографии молчат.

- Разве? - удивилась мама.

Я втянул голову в плечи.

- Нет-нет, не видишь, - голос мамы внезапно сел, - ты слишком молод… В те годы…Было то, что было…Невероятно…Люди жили кое-как…Умирали – никак…А души… Душа есть у каждого, только у одних она светлая, а у других – тёмная…А ещё она разной прочности: одних – сильная, а у других – слабая…

Я закрыл глаза –

ракеты из Газы терзали Негев,

небо наполнилось самолётами.

Я открыл глаза.

Мама продолжила:

- Я никогда не могла взять в толк, кто кого обманывает: жизнь – человека, или человек обманывает жизнь. Кажется, ни зверствам людей, ни их страхам конца не будет. Мы сами себя... Мы сами себе... Кто, если не мы? И то – мы, и это – мы… Порой человек, будто головка спичек, вдруг вспыхивает, и тогда он обжигает себя, обжигает других…А порой в человеке, будто бы, прорастают клыки, и тогда каждую минуту в нём может пробудиться чудовище. Может! И нет судьи…Библия так и говорит: "Не человек человеку судья…" Иногда я прошу Бога не позволять нам впадать в безумие, не допускать пробуждения в нас чудовища. Когда тебя нет дома, я не нахожу себе места от мысли, что ты, что тебя могут…Эта мысль не отпускает, ноет, будто нарыв. Подбегаю к окну и, если на улице твоего мотоцикла не вижу, то мне начинает казаться, будто в эти минуты где-то у кого-то выступили клыки. Беру в руки библию и по несколько раз подряд перечитываю: "Как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие улавливаются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них"*

У моей мамы, у моего отца, у моей сестры жизнь забрали люди, и тогда их

*Притчи Соломона, 27: 19.

приютило подземелье, которое я, будучи маленькой девочкой, рисовала себе как

отвратительную смесь камней, грязи, гнили, червей. Это позже, позже, позже, узнав, где покоятся мои предки, а ещё и предки их предков, я стала смотреть на ту землю совсем другими глазами. Кажется, во мне навсегда сохранился запах фартука моей мамы. Лотан, ту землю уважай. Надо! В ней…Знаешь, я часто ловлю на себе взгляды ушедших…

- Ты ловишь взгляды оттуда? - спросил я. - Ты говоришь про…

- Да, про них…Я знаю, что погибшие наблюдают за нами – теми, кто по ним ступаем…

Я содрогнулся. "Кажется, разум разумом не разуметь", - решил я и сказал:

- Это всё из-за обезьян… Если бы человек произошёл не от них, то, может быть…

Мама прищурилась.

- Наверно, - сказала она, - те обезьяны переболели чем-то очень серьёзным, если превратились в людей.

Я виновато улыбнулся.

Мама потребовала:

- Про обезьян забудь!

Я снова склонился над альбомом. Среди фотографий снимок Гитлера, возвращавшегося в Берлин после аннексии Австрии. Жители Вены приветствовали вождя воздетыми кверху руками.

- Зачем ты держишь у себя это? - спросил я.

- Чтобы помнила я…

- Разве ты не помнишь?

- Чтобы знал ты…

Я перевернул страницу.

Четыре лица –

бабушка и дедушка (те, кто, на самом деле, мои прабабушка и прадедушка), мой (настоящий) отец и моя (настоящая) мама сидят на террасе кафе у моря. На маме большие тёмные очки, на голове отца – модная каскетка. Они загорелые. Им весело. Едят мороженое. Я предположил: "Потом они целовались, после чего на свет появился я."

Я поднял голову.

- Память, - сказала мама, - не скорлупа, которая с картошки запросто снимается.

Я подумал: "Мои прадедушки и прабабушки сделали моих дедушек и бабушек, те в свою очередь – мою маму и моего отца, а они сделали…Странно: все делают это, вроде бы, одинаково, а результат получается разный…"

Мама долго молчала, а потом поднялась с места и, достав с полки какую-то книгу, вслух прочла притчу об Аде и Рае.

"Я покажу тебе, что такое ад", - сказал Бог раввину и повёл его в комнату, где посередине стоял большой круглый стол. Люди, сидящие вокруг стола, умирали с голоду и были в отчаянии. На столе стоял горшок с мясом, да таким вкусным, что у раввина потекли слюнки. У каждого сидящего за столом была ложка с очень длинной ручкой. И хотя ложки прекрасно доставали до горшка, их ручки были настолько длинные, что едоки не могли поднести ложку ко рту и поэтому оставались голодными. "А теперь ты увидишь рай", - сказал Бог, и они пошли в другую комнату. В ней тоже был большой круглый стол и посередине его горшок с мясом. Люди, сидящие вокруг, тоже держали в руках ложки с длинными ручками, но все они были сытые и упитанные, они смеялись и разговаривали. Раввин не мог ничего понять. "Это просто, - сказал Бог. – В этой комнате, как ты можешь заметить, люди научились кормить друг друга"*

Путаясь и перемешиваясь, мои мысли, затвердевали…

Я спросил себя: "Чьё молчание громче, живых или мёртвых?"

И ещё спросил: "Как сумели в том аду выжить?"

…Однажды мне на глаза попалась статья учёного, заявившего, что чем чаще нами используются нейронные цепи, тем они становятся прочнее, а это, в свою очередь, ведёт к укреплению нашей зависимости от разного рода идей, привычек и настроений. Подобное происходит и тогда, утверждал учёный невролог, когда мы разглядываем фотографии, связанные с нашим непростым прошлым. Чем чаще мы такие фотографии разглядываем, тем сильнее упрочняются шансы на то, что наши тягостные эмоции из прошлого ещё чаще и с гораздо большей настойчивостью к нам возвратятся. И наоборот, попытки отторгнуть от себя тяжёлые воспоминания приводят нейтронную цепь к постепенной потере своей активности. "Сжигайте такие фотографии!" - советовал учёный.

…Немного погодя, мама сказала:

- Газеты пишут о скоплении вражеских сил также и на северной границе…

- Завтра газета напишут другое...

- Только бы не…- мамины ресницы мелко задрожали.

Решив сменить тему разговора, я прошёл на кухню. Мама последовала за мной. Налив в чайник воды, я поставил на стол (наш Locus sacralis.*) две чашки.

Чайник вскипел.

Я спросил, зачем в мире дети?

На мне остановились два неподвижных глаза.

Послышалось:

- Дети в этом мире посланники. Без них не сговориться…

- С кем не сговориться?

Мама налила себе рюмку вина и проговорила:

- Мне страшно.

- Не надо, - попросил я. - Бояться не надо.

Мама поёжилась и, глотнув из рюмки, сказала:

- Обязательно, надо! Надо, сынок, надо! Потому в мире так беспокойно, что люди недостаточно боятся…

Я фыркнул:

- В армии нас учат, чтобы мы…Вот и отец всегда говорил, чтобы я не боялся…Ты толкаешь меня на ослушание отца?

- Помолчи! - повелела мама.

- Но ведь теперь…В мире выросло новое поколение, новые люди…

- И новые нацисты тоже…

Глаза у мамы затуманились.

- Помолчи!

Я пустил голову.

- Лотан, - прошептала мама, - я не в силах понять, почему, если все начинают

* Ирвин Ялом "Мамочка и смысл жизни"

** (лат) Святое место.

свой путь с одного и того же (сосут материнскую грудь), то потом случается так, что –

образованный становится невежественным,

стойкий – истеричным,

порядочный – негодяем.

Может, когда придёт Мессия, то…

Мама замолчала.

Я пил чай и смотрел на маму.

Мама пила вино и смотрела на меня.

И вдруг она запела.

- Ты поёшь ужасно, - сказал я. - Ты поёшь так ужасно, что невозможно слушать.

Я тоже запел. Кажется, я пел ещё ужаснее.

Мы пели долго. Долго и громко. Потом петь перестали. Мама сказала, что мужчин в её жизни больше не будет.

Я заскрежетал зубами.

- Разве я не мужчина?

Мама потёрла переносицу, наполнила себе новую рюмку и, поднося её к губам, проговорила:

- Твои прадедушки и прабабушки старались быть счастливыми, но…Поди возрази Судьбе…

Я спросил:

- Как звали моего прадедушку?

- Левинас. Его все звали Гирш Левинас. Мои родители уроженцы Литвы. Разве ты не знаешь?

- Забыл.

Мама опустила голову.

- Когда нацисты лишили меня родителей, мне было два годика. Меня укрыла у себя семья литовских крестьян. Человек не волком рождается, не его природа, только порой природа сама себя травмирует… В те годы и Бог, и Иерихонские трубы молчали…Вот и сегодня…Непросто сохранить себя в себе…

Мама наполнила ещё рюмку.

- Споём ещё? - предложил я.

Мама задумчиво посмотрела на рюмку, покачала головой и на нестойких ногах ушла к себе в комнату. В приоткрытую дверь прокричала:

- Мне из прошлого не выбраться.

Я вспомнил, как где-то прочёл: "Ни к чему пытаться возвращать прошлое: оно возвращается само".

Я увидел, как, присев на стул и согнув тело, мама склонила голову к коленям и что-то прошептала. "Общается с мёртвыми", - решил я. Сбросив с себя платье, чулки, лифчик, она упала на кровать и сразу уснула…

"Окунулась в память чувств", - подумал я.

***

…Мой отец – один глаз – живой, другой – стеклянный. До боёв за Голанские высоты у отца были два живых глаза.

Он был художником, и в его маленькой, зато самой светлой комнате, стоял мольберт; перед тем, как приниматься за работу, отец включал проигрыватель – музыка должна была присутствовать непременно. По вечерам отец подзывал меня к себе и спрашивал, терпимо ли прошёл у меня день, и я, пожимая плечами, про себя думал: "Разве может день пройти нетерпимо?" Поцеловав меня в лоб, отец уходил на кухню, где они с мамой пели песню про сгоревший в пустыне танк и про солнце, которое потушить никому не по силам.

***

С тех пор, как во время школьного урока по истории древнего Рима мне пришла в голову мысль серьёзно заняться изучением культуры древних, я по вечерам ходил в городскую библиотеку, где для интересующейся публики профессора университета читали лекции по истории; дома же я самостоятельно вгрызался в учебник латыни. Максимы древних вызывали во мне трепет своей глубиной и значительностью, и я повёл, как бы, двойную жизнь: в школе говорил на языке что надо, а дома, оставаясь наедине с собою, зазывал к себе в гости легендарных героев и беседовал с ними на их языке …

- Этот язык просто въелся в меня, - сказал я отцу, и тогда он, пристально посмотрев на меня, насмешливо проговорил:

- А знаешь ли ты, что в жизни самое главное?

Я не знал.

- Тона и полутона…- подсказал отец. - Самое главное – суметь уловить границу между тонами и полутонами. Не сумеешь сам – они за тебя выберут...

- Что? - спросил я. - Что они за меня выберут?

И тогда отец привёл рассказ о Создателе, который, держа в руке неиспользованный кусок глины, спросил только что изготовленного Им человека, не хочет ли тот, чтобы ему слепили что-то ещё. Человек попросил слепить ему счастье. В ответ Бог вложил оставшийся кусок глины в ладонь человека и смущенный, ничего не сказав, ушёл.

Я задумался: "Что стоило Создателю слепить для человека счастье?"

Через два дня в доме появился небольшой сборник Овидия "Amores".

- Тебе! - сказал мне отец.

***

В усвоении латыни я преуспел настолько, что, спустя год, выходя к школьной доске, мог изъясняться на языке древних римлян. В классе меня воспринимали как инопланетянина или как свободный электрон, однако нашлось существо, которое меня оценило вполне. Девочку звали Дина, и в один из дней она мне разрешила потрогать её грудь. Правда, поверх кофточки, но всё же…Слушая меня, ученики бились в истерике от смеха, а учителя не знали с чем меня кушать. Особенно сильно морщил лицо учитель географии. От него пахло чесноком, и, кажется, мой язык он плохо понимал. В один из дней я вспомнил совет отца: "Если тебя не понимают сразу, то просто повтори уже сказанное, повысив голос". Сказанное мною я тут же повторял, не забывая, что должен повысить голос. Ученики хохотали так, что казалось, будто они вот-вот повалятся на пол замертво.

Однажды учитель отвёл меня в кабинет директора школы, который долго кружил вокруг меня, и я был горд тем, что удостоился столь высокой чести, но вдруг директор остановился и, наставив на меня два потухших глаза, попросил, чтобы я впредь прекратил умничать. Я пролепетал:

- Mea culpa*

Директор отошёл в дальний угол и озабоченным голосом проговорил:

*(лат) Моя вина.

- Ты представляешь, что из тебя получится?

Я пожал плечами.

- Подумай! - разрешил директор.

Я подумал о Шопене, которому стоило родиться, как мир уже знал, что он вскоре получит в дар удивительную музыку, а когда родился Сервантес, многие сразу же предположили, что их дом непременно посетит Дон Кихот; а когда…"

- Ну, как? - немного погодя, поинтересовался директор.

Я снова пожал плечами.

Меня вернули в класс.

- Готов измениться? - спросил учитель.

Я посмотрел по сторонам.

- Ну? - нервничал учитель.

- Разве готовые брюки заново перешивают? - сказал я.

Лицо учителя потемнело.

Ученики продолжали биться в истерике от смеха, а учителя продолжали мною давиться.

Снова кабинет директора. На этот раз директор был краток.

- Молчать! - крикнул он.

В класс я вернулся не совсем в себе. Учеников охватила тоска, а учителя, победно улыбались. Учитель географии, сладко причмокивая губами, попросил меня не отказать ему в удовольствии и озвучить на латыни "нет предела человеческой глупости". Я охотно согласился и, также сладко причмокивая губами, произнёс: "Нон лимитус хоминус придурус".

***

Видимо, помня слова Гераклита о том, что вступить в одно и то же помещение дважды невозможно, отец отвёл меня в другую школу, после чего я повесил над моим письменным столом плакат со словами Марка Аврелия: "Неизбежно будет несчастен тот, кто не следует за движением своей собственной души"

***

В тот день из комнаты отца-дедушки послышались аккорды фортепианного концерта Грига.

Я приоткрыл дверь.

Отец сидел на полу, обхватив руками радиоприёмник.

"Папа!" - я вырвал шнур из розетки.

Грудь отца, будто при натруженной работе насоса, выбрасывала из себя пугающие присвисты.

"Папа!" - я увидел неуклюже раскрытый рот.

" Папа!" - я увидел окостеневший рот.

"Папа!" - я увидел серые щёки.

"Папа!" - я увидел остановившиеся глаза.

"Папа!" - кажется, я терял дыхание.

"Папа!" - у меня в голове что-то шелушилось, склеивалось, расклеивалось. Больно колола мысль: "Кажется, у отца не сошлось… Кажется, он жил, будто с оглядкой. Кажется, в нём застрял избыток прошлого…"

"Прорыв аневризмы одной из аорты мозга", - сказали врачи.

…Потом в нашей квартире толкались какие-то люди. И на кухне толкались, и в коридоре. Семь дней приходили люди со скорбными лицами. Кто-то стоял и молчал, кто-то сидел и молчал, кто-то говорил заботливые слова. Мужчина с тоненькой шеей призывал принять Господа, не смотря на доставленные людям испытания. Я удивился тому, как на столь тонюсенькой шее может держаться голова. Какая-то женщина с большими чёрными бусами сказала: "Мир – двулик: один – тот, который мы наблюдаем; другой – который пытаемся себе представить". Потом к нам заходили редко. Смятение длилось неделями. Днём я ходил подавленный, подолгу простаивал у окна гостиной и смотрел на небо. Солнце казалось пустым и бесцветным. Однажды, постояв на пороге той комнаты, меня вдруг осенило: образ жилья создают не стены, не потолки, а те глаза, та улыбка, те руки, та печаль – они никуда не деваются. Всё, что было его, сохранило свою значимость и ценность навсегда.

По ночам я видел странные сны. Например –

выброшенная волной на берег задыхающаяся рыбка просилась ко мне на руки. "Поговорим", - сказала она. Я нагнулся, чтобы поднять её, но вдруг с неба спустились два парашютиста, и рыбку из моих рук забрали…

Я чувствовал себя сбитым с ног.

Меня поднимала мама.

Два раза в месяц мы ходили на кладбище.

Я знал: тела людей опускают в землю.

Я слышал: души людей отлетают в небо.

"А людской разум? - хотелось мне знать. - Любопытно, куда девается разум?"

Проходя мимо немых надгробий, я думал: "Мертвые не ропщут". Надпись на одной из плит заставила меня содрогнуться. "В моей смерти прошу винить мою жизнь", - прочёл я.

От могил исходил покой, но меня не покидало подозрение, что там, куда мёртвые забирают с собой слишком большой мешок невысказанных слов, быть спокойно не может.

"Вот здесь…", - подходя к могиле моей настоящей мамы, говорила мама-бабушка и вдруг замолкала. Её ладонь ложилась на чёрный мрамор. Потом мы шли в дальний угол кладбища, и, стоя над могилой моего настоящего отца, я себя спрашивал: "Почему в это мир люди приходят с оглушительным крикоплачем, а из него уходят с тихой готовностью и смирением?" И себе же отвечал: "Видимо, жизнь не такой уж ценный презент, или же люди уходят туда, чтобы использовать возможность сохранить в себе некую наполненную исключительно важного смысла тайну".

За кладбищенской оградой шумела улица.

***

Я бродил по комнате.

"Полночь. Время тихое.

Месяца усы.

Над окошком тикают

Старые часы".*

Загадки…

*Феликс Куперман "На уровне моря".

Вопросы…

"Как прожить без этих "отчего так?" и "почему не так?"

Я заставлял себя думать. Добросовестно и упрямо.

…В один из дней я возомнил себя писателем, задумавшим сочинить пьесу, где действующие персонажи будут не люди, а –

прихоть,

лукавство,

счастье,

безумие,

тайный сговор,

надежда,

подлость,

отчаянье,

очищение.

В конце концов, я понял, что писатель из меня не получится – видимо, размер головы не тот...

Люди…

Жизнь…

В опубликованной учёными университета штата Висконсин статье "Крайняя плоть - на службе молодости и красоты!" было сказано: "Наши ученые, выискивая средства для замедления старения клеток кожи, в качестве подопытного материала использовали крайнюю плоть еврейских мальчиков, так сказать отходы обрезания. Под микроскопом исследователи вдруг заметили среди миллионов мертвых клеток колонию совершенно живых. Их стали изучать и открыли, что клетки эти не стареют! Чудо природы опробовали на крысах. Подопытные зверьки с человеческой плотью чувствовали себя прекрасно! Теперь период экспериментов закончился, пора выходить на мировой рынок и сделать отличный бизнес на операциях по омоложению. Ведь лицо, слепленное из клеток крайней плоти, никогда не постареет! Это открытие, безусловно, революционное событие в пластической хирургии и косметологии, однако антисемиты сокрушаются: им трудно будет смириться с тем, что твое великолепное лицо сшито из кусочков еврейских членов.

"Ну, и пусть! - заканчивали статью авторы - Зато отныне милое выражение "хуёво выглядишь" – станет комплиментом".

Люди…

Жизнь…

Отложив газету, я заглянул в свою старую школьную тетрадь. Тема сочинения: "Жизнь – это…Человек – это…"

Ну-ка, ну-ка.

"Жизнь – это

переплетение восторга,

успеха,

неудач,

горя,

отвращения,

ненависти,

мужества,

покоя,

нежности,

страсти и – ещё, и ещё, и ещё…

Человек – это сооружение из –

жидкости,

костей,

мышц,

кожи.

Человек наполнен страхом перед –

необходимым выбором,

неведомым будущим,

неуверенностью в себе,

неумением любить,

болезнями,

смертью…"

Под сочинением красным цветом пылал фломастер учителя: "Лотан, всё – так, и всё – не так…"

Жизнь…

Одна-единственная жизнь…

"Всё - так, и всё – не так…" - мой школьный учитель умница, а вот с великим Жан-Поль Сартром я готов частично поспорить…

Согласен –

с тем, что "человек в этом мире сам себя создаёт, сам за себя отвечает".

Не согласен –

с тем, что "выбирая себя, человек выбирает всё человечество".

Не слишком ли? Какого чёрта мне отвечать за всех в этот пост-чёрт-его-знает-какой период истории?

Я зашёл в ванную комнату, опустил гимнастёрку с брюками в стиральную машину и включил мотор.

***

Я спросил Лию:

- Как ты считаешь, имеются ли в мире слова, способные образумить глупцов?

Ответом послужила цитата из Демокрита:

- "Глупцов учит не слово, а несчастье".

Лия спросила меня:

- Чувствуешь ли ты себя в достаточной мере мужественным?

Я прикрылся Биесом: "Omnia mea mecum porto"*

***

Пока моя гимнастёрка и брюки бултыхались в горячей воде, сам я встал под душ. Потом, переодевшись, зажёг на плите газ. На сковороду бросил кусок мяса с нарезанными кольцами лука и стал всё это жарить.

- С Газой мы не промахнулись? - спросила мама.

Я похлопал ресницами, подвигал носом, пошевелил ушами.

Мама смотрела, как я ем. Я ждал, что она запоёт свою любимую песню о солнце, которое погасить никому не удастся.

Нет, не запела, и я, закончив трапезу, сказал:

- Пойду!

*(лат) Всё моё со мной.

- Собираешься к женщине?

- К Лие.

- Лия – не женщина?

- Она – Лия.

Мама посмотрела на потолок, потом на окно.

- Надеюсь, - проговорила она, - ты сумеешь отличить влюблённость от любви?

- Почему ты спросила?

- Так, - сказала мама, - на всякий случай.

***

Меня встретил знакомый блеск глаз.

Я услышал ровное дыхание.

Наши пальцы переплелись.

Лия взобралась на заднее сиденье мотоцикла и сказала:

- Это через тринадцать километров.

Не доехав до посёлка Шореш, мы съехали с шоссе номер один и свернули направо. Асфальт сменился просёлочной дорогой, показались холмы, густо покрытые мшистыми валунами. Воздух был наполнен щемящим запахом сосен, а тени от деревьев густо покрыли земляную дорогу. С близлежащих полей доносился запах влажной земли. За нами поспевал лёгкий ветерок.

Я обернулся:

- Ты как?

Лия погладила мой шлем.

Вдруг полил дождик –

тонюсенькие торопливые струйки,

малюсенькие бесшумные капельки.

Пришлось включить свет мотоциклетных фар.

Внезапно лес поредел, в просветах расступившихся деревьев показались ряды сложенных из брёвен домиков, а через несколько минут мотоциклетные фары высветили на металлической решётке ворот табличку с надписью "יד השמונה קיבוץ"*

Лия сказала: "В небольшой гостинице можно снять комнату".

Заглушив мотор мотоцикла, я поздоровался с покинувшим сторожевую будку пожилым человеком. В руках он держал зажжённый фонарь. На жёлтой футболке я прочёл надпись "Jesus".

- Как поживаете? - спросил я.

Охранник закашлялся, держась за грудь, наклонился, потрогал свои коленки,

а затем, махнул рукой и с придыханием выдохнул:

- Слегка живу, слегка помираю…Головокружение, онемение конечностей, анализы мочи…Сегодня – хорошо, вчера – неплохо, а завтра…Завтра может и не наступить…Взамен прожитым годам обретаешь завидный клад – склероз, маразм, хруст в костях, запущенную грыжу…

У охранника было усталое лицо, под его слезящимися глазами шевелились набрякшие мешочки.

- Мало спите? - заметил я.

Охранник опустил голову.

- Не сплю вовсе. Вдруг не проснусь? Люди умирают по-разному. Бедняжка

*(ивр.) КИБУЦ ЯД ха-ШМОНА - поселение в память о восьми загубленных.

Жанна Д,Арк сгорела на костре, Анакреонт подавился виноградной косточкой.

Горячая крышка на кастрюле с виду выглядит точно так же, как и остывшая. Жизнь – это как доставленная бандероль: раскрой её, а там, как уж получится, используй. Каждый из нас в этом мире посланник. Вопрос только в том, кто нас послал и зачем? Однажды во мне заговорило: "Твоё место здесь…" О Сартре слышал?

Я кивнул.

Охранник задумчиво посмотрел на силуэты дальних холмов.

- Это Сартр сказал: "Важно не то, что сделали из меня, а то, что я сам сделал из того, что сделали из меня".

Я снова кивнул, а Лия, выглянув из-за моей спины, проговорила:

- Добрый вечер, Уди! Я подруга Сельги.

Охранник оживился.

- Очень приятно, барышня. Внучка с утра уехала в Иерусалим за новыми книгами для нашей библиотеки.

- Знаю, - сказала Лия. - Сельга мне звонила.

Охранник протёр глаз.

- Обожаю внучку, - услышали мы. - Внуки надёжнее, чем дети – они в таком возрасте, когда нас, стариков, разочаровать уже не успеют.

Металлическая сетка ворот поползла в сторону.

***

- Комнату, пожалуйста, - сказала Лия, - на сутки.

Молодая женщина за конторкой протянула ключ.

Мы поднялись в наш номер.

По очереди приняли душ.

Потом включили телевизор.

С экрана молодой человек недоумевал: "Почему скотину считают по головам, а правительство – по членам?" На другом канале показывали мультфильм "Три медведя" для взрослых. Медвежонок возмущался: "Кто спал на моей кроватке и помял мою жену?" На третьем канале шла английская пьеса, где молодая женщина неустанно повторяла: "Так вы уходите, слава Богу, или остаётесь, не дай Бог?"

- Выключи это, - попросила Лия. - Погуляем по территории?

Мы спустились вниз.

Женщина за конторкой помахала нам рукой. Мы помахали в ответ. "Вообще-то я не местная, - сказала она. - Из Шореша. Нашла себе работу здесь. Второй день как…"

В дверях мы столкнулись с белокурой девушкой и двумя высокорослыми парнями. В их иврите слышался странный акцент. У парня были волосы цвета соломы.

Подувший со стороны дальних холмов ветерок нёс на себе терпкий запах ранней осени.

Где-то рядом звякнуло ведро.

Возле калитки дома, сложенного из коричневых брёвен, стояла женщина.

- Как поживаете? - спросила Лия.

- Грешно жаловаться, - отозвалась женщина и ладонью похлопала по стене дома.

Мы приветственно помахали ей.

- Это Хельма, - пояснила Лия, - мама моей подруги Сельги и жена охранника Уди. А эти странные домики сложены Сеппо Рауло и его друзьями. Это они привезли из Финляндии брёвна и организовали в Яд ха-Шмона мебельную мастерскую… А вот охранник Уди – немец.

- Этот философ?

- Уди – и немец, и философ, а ещё – отставной капитан медицинской службы Армии Обороны Израиля.

- Как это? - не понял я.

- Узнав, что его отец был убеждённым нацистом и служил на территории Финляндии в чине подполковника СС, Уди порвал с отцом, принял иудаизм и поселился в Израиле. В Университете я подружилась с его внучкой Сельгой, которая подарила мне приложение к старому номеру газеты "Маарив", где я прочла о…

На тропинку выбежала мохнатая собачонка, бросила на нас торопливый взгляд и побежала дальше. "Животным, должно быть, легко, - подумалось мне, - они живут одним настоящим – их это вполне устраивает".

В конце тропинки толпилась люди. "Там – каменное напоминание", - сказала Лия и сжала мои пальцы.

Мы подошли.

Возле монумента стояли трое пожилых мужчин в тёмно-синих пилотках, увешанных множеством разноцветных значков, и две толстые женщины. Я догадался: "Туристы из Штатов".

Мужчина с рукой-протезом задумчиво проговорил:

- Каждый еврей несёт свой крест.

Второй покачал головой.

- Каждый?

- Начиная с того еврея, что на кресте остался…- отозвался мужчина с рукой-протезом.

Третий мужчина коснулся камня и, ничего не сказав, закрыл глаза.

В разговор вмешалась женщина в серых шортах. "Знаете в чём секрет жизни?" - спросила она и сама же ответила: "Ни от кого ничего не требуй, ни от кого ничего не жди".

Я улыбнулся.

- Путешествуете?

Мужчина с рукой-протезом пояснил:

- Евреи не путешествуют, евреи в состоянии вечной миграции.

Пожав плечами, я сказал:

- А мы те, что вернулись-остались…

Туристы смолкли.

Женщины стояли, опустив голову.

Мужчина, который стоял, закрыв глаза, продолжал шевелить губами.

Мужчина с рукой-протезом посмотрел на нас с Лией и сказал: "Браво!"

С вершин дальних холмов опускался густой туман.

- Всего доброго! - отходя в сторону, сказали туристы.

Я наклонился к монументу.

- Странно, имена немецкие…

Отступив на шаг, Лия сказала:

- Об этом потом…

Я задержал взгляд на Лие.

- У тебя усталое, изнурённое лицо, - заметил я. - В чём дело?

Лия сделала над собою усилие, проговорила:

- Сельга показала мне газету, где…Там имена этих загубленных…Пойдём, Лотан, сейчас я не смогу вразумительно объяснить… Вернёмся в нашу комнату.

Слово "нашу" звучало совсем неплохо. Меня впечатлило. Я оценил.

Об изнурённом лице Лии я тут же забыл.

***

Мы сидели на краю широкой кровати. Не зная как себя повести, я завёл разговор о Клеопатре, и вдруг представил себе, как бы эта царица смотрелась, будучи инструктором в танковых частях армии обороны Израиля?"

Лия поморщилась.

Оставив в покое Клеопатру, я перенёсся в Руан, к рассказу о последних минутах жизни Жанны Д,Арк .

Лия снова поморщилась и заговорила о букинисте.

- В последнее время он сдал. Жены нет. Никогда не было. Говорит: "Не получилось". Я его очень люблю.

- Его люби, - разрешил я, - но, кроме него, больше ни-ни…

Кивнув на кресло, которое стояло у дальней стены, Лия сказала:

- Перебирайся туда. Спокойной ночи!

На тумбочке возле кровати щёлкнул выключатель.

Я опустился в кресло и заглянул во тьму.

***

Мой возбудившийся мозг недоумевал: "Спокойной ночи" в кресле?!"

По телу разлилась смутное беспокойство.

Учащённо забилось сердце.

Проникнув под корку черепа, ночная мгла, казалось, затопила собою мой мозг.

Бродили мысли.

Душили вопросы –

"Неужели, эту ночь Лия задумала как экзамен, как испытание? Мне? Себе? А может, то, что в комнате происходит (или не происходит) – это не со мной? А может, я – теперь больше не я?"

Я задремал.

…Странные изваяния, окружив меня плотным кольцом, тянулись длинными кривыми пальцами к моей голове. "Вам чего? - недоумевал я. - Уходите прочь!" Они не уходили, упорно пытаясь захватить мою голову. "Тоже мне Хичкоки!" – раздув изо всех сил щёки, я презрительно рассмеялся. Изваяния замерли. Я продолжал смеяться, и, видимо, мой смех их убил. Во всяком случае, прошипев нечто неприличное, они взлетели к потолку. Мгновение спустя, я повстречал моего покойного школьного учителя. Странно, но почему-то он был облачён в форму адмирала. Я сказал, что рад его видеть, и тогда он заговорил о древней философии. Я сказал, что не могу взять в толк, зачем было Сократу позволять себя убить, и тут мой бывший учитель, сбросив с себя форму адмирала, заторопился, пояснив, что боится опоздать к утренней загробной перекличке, и что его друг Сократес уже, наверно, беспокоится…

- Тот самый Сократес, что был наставником Платона? - спросил я.

Мой учитель отрицательно покачал головой.

- Тот, - сказал он, - который из футбольной сборной Бразилии.

- Прощайте! - сказал я.

- Ещё вернусь, - опускаясь во внезапно раскрывшуюся щель пола, обещал мой бывший учитель. - Жди.

Меня ослепил свет большой чистой луны. Я выкрикнул: "Оставь меня!" Луна торопливо перенесла свой свет на Лию, которая, спускаясь с вершины библейского холма, вела овец в миндалевую долину. На Лие было белое, свободно ниспадающее одеяние. В руке она держала небольшой гибкий прутик. Присев на плоский валун, она позвала меня присесть рядом. Окружив нас, овцы мирно улеглись в траве, а самая маленькая овечка потёрлась о моё колено, понюхала воздух и, припав к траве, вскоре задремала.

Неторопливо уходила ночь, и луна устало шагнула за холмы. К земле потянулись едва заметные желтые полосы, а когда утренний ветер отогнал предрассветную дымку, на одной из дальних вершин показались два силуэта.

- Волки! - Лия с тревогой взглянула на спящих овец и, сжимая в руке прутик, поднялась с валуна. Поднялся и я.

- Останься, - сказала Лия. - Нельзя, чтобы овцы проснулись.

- Но…

- Останься! - Лия направилась к холмам.

Я выкрикнул:

- Лия! Пожалуйста, не…

Кажется, мои слова ветер унёс в сторону.

Я поглядел на спящих овец и поймал себя на мысли, что не знаю, как мне отнестись к странному обещанию мёртвого учителя вернуться, а ещё к появлению волков, которые пришли издалека, чтобы…

Я вырвался из сна и, открыв глаза, увидел силуэт девушки. Босая, Лия прохаживалась по комнате.

- Ты что делаешь в темноте? - вжавшись в кресло, спросил я.

- Брожу, - задумчиво отозвалась Лия.

- Что-то приснилось?

- Приснилось.

- Что-то с проблемами?

- С проблемами.

- Подойди ко мне, - попросил я.

Лия сделала шаг вперёд, но вдруг остановилась, безмолвно постояла на месте и вернулась в постель.

- Лия! - позвал я.

Тишина.

- Лия!

Ни звука.

- Лия!

- Спи! Тебе не кажется, что в такое время спят?

- Не спится! - досадовал я. - Кажется, я раскалываюсь. Или горю. Моё тело горячее, чем у собаки.

Тишина.

- Лия, ты меня изводишь?

До меня донеслось:

- Лотан, тебе сколько лет?

- Двадцать четыре. Почему ты спрашиваешь?

Лия небрежно заметила:

- Ведёшь себя так, будто тебе двадцать три.

- Но…

- Спи!

Эту ночь я представлял себе иначе и теперь подумал: "Неужели, улыбки Лии, её учащённое дыхание, блеск её глаз – всё это мираж?" Было больно признаваться, что в женщинах я разбираюсь неважно, и только утешала мысль, что в женщинах не разбирался даже сам Зигмунд Фрейд.

Вспомнилась недавняя дорога из Газы домой –

пристыженные, мы сидели в автобусе с опущенными на окнах занавесками, с опущенными головами, и всё же я позволил моим губам скользить по волосам, шее, плечам Лии.

Тогда…

Теперь –

ночь,

чужая комната,

тесное кресло,

моя восставшая плоть,

мой воспалённый мозг.

"Лия, зачем? - закипало во мне. - Зачем ты – там, на широкой кровати, а я – здесь, в этом тесном кресле?"

Теперь –

я себя истязал окрашенным в горькую иронию вопросом: "Как унять проклятые гормоны, как утешить свою плоть, как погасить неуправляемый зуд в том самом месте?.."

Теперь –

пытаясь определить своё душевное состояние, я рукой чертил в воздухе какие-то линии. Получилась немыслимая карикатура. "Такой рисунок отец бы не одобрил", - подумал я. Охватившее меня раздражение не утихало; казалось, в моё тело впилось огромное количество злобных колючек. "Странно, - думал я, - перед сном, вроде бы, не ел бобы". Из прочитанных книг я точно помнил, что у себя в школе Пифагор запрещал употреблять в пищу бобы, которые привносят в ночные видения растерянность и душевный дискомфорт. Немного погодя я версию Пифагора отвёл, подумав, что тут дело не в бобах, а просто Пифагору в голову не пришло подумать о действии проклятых половых гормонов…Это всё они…Всё из-за них…Я призвал себе на помощь проверенные армейские ухищрения: чтобы отвлечь себя от тяжёлых мыслей, достаточно потрогать кончик носа, пошевелить левой ногой, тихонько покашлять, покусать нижнюю губу, постучать себя по груди и снова потрогать кончик носа и, помимо того, напомнить себе, что мгла рассосётся, а утренний свет непременно вернётся, поскольку в природе всё по-справедливому…

Мозг атаковали предупредительные импульсы, заговорившие о недозволенности боевому командиру распускаться, давать волю воображению, и, внимая этим импульсам, я старался взять себя в руки, трезво оценить создавшуюся обстановку и принять верное решение.

Оценил: "Лия противится порывам моей плоти…"

Принял решение: "Не позволяй телу затуманить голову!"

Протерев глаза, я заглянул в темень комнаты.

- Лия! - позвал я.

Щёлкнул выключатель; в мои глаза ударил резкий пучок света.

- Убери его! - прикрываясь ладонью, попросил я.

Лия свет выключила.

От кого-то я слышал, что девушки не секса боятся, а любви, и теперь решил это выяснить.

- Боишься секса? - проговорил я вслух.

Ответа не было.

- Боишься любви?

Лия вновь включила лампу, вновь выключила.

- О чём вопрос?

- О любви.

- Любовь?

- Да.

Тишина.

Я попросил:

- Лия, не молчи.

Лия сказала:

- В темноте произносят всё, что угодно, только не это слово. Не в темноте…

- Прости, не знал… Теперь ты меня казнишь?

- Повременю. Мой университетский профессор предполагает, что Гамлет не спешил с убийством короля по причине того, что не желал лишать мозг монарха

потока адреналина.

- Я напоминаю монарха?

В глубине комнаты, вроде бы, хохотнули.

- Лия, ты что-то сказала?

- Я сказала "ха-ха".

- Почему ты сказала "ха-ха"?

Лия напомнила о Гераклите, который считал, что бодрствуют вместе, а спят – каждый сам по себе.

Наступила тишина. Долгая тишина. Очень, очень долгая тишина.

Представив себе тёплые бёдра Лии, я ухватился за подлокотники кресла и весь сжался. "Господи, - просил я, - дай мне силы справиться с собою, укрепи во мне стойкость, подскажи путь…"

Он подсказал, заговорив моим голосом: "Скоро наступит утро, и то, что отобрано днём прежним, новым днём возвращается… "

Я склонил голову: "Спасибо, Господи, утешитель мой!"

…Небо за окном словно накрыло себя светлой косынкой, и –

чёрное перешло в желтовато-оранжевое,

заблестел воздух,

зашумели проснувшиеся птицы,

надтреснутым голосом возбуждал себя петух,

приглушённо залаяли собаки,

по окну скользнул лучик недозрелого солнца,

в комнату проник утренний свет.

Продолжая ощущать неловкость за мое ночное томление, я напомнил себе: "Ну, вот, в природе всё по-справедливому".

Разминая отекшую шею, я стал хвалить себя за проявленную стойкость и, выдохнув "браво, сержант", себе самому отдал честь.

- Поспал? - спросила Лия.

Я постучал зубами, повертел носом, сказал:

- Без удовольствия.

- В таком случае – со смыслом…

- Что?

Лия напомнила:

- Старик Диоген утверждал, что если в жизни нет удовольствия, то, по крайней мере, должен быть смысл.

Вступать в спор с Диогеном я не решился.

Лия швырнула в меня подушкой и, крикнув "не гляди", пробежала в ванную.

Я выбрался из кресла и подошёл к окну. Холмы, окружавшие Яд ха-Шмона, накрывал туман. Думалось о том, что ночью мы с Лией оказались вместе впервые, а через минуту будем завтракать вместе впервые, а в будущем у нас, возможно, будет ещё всякое другое "вместе впервые"…

Дверь ванной приоткрылась. Снова выкрик:

- Не гляди!

Я зажмурил глаза.

- Всё! - послышалось за моей спиной.

Я обернулся. Лия выглядела какой-то непривычно скованной.

- Лия, - сказал я, - это же ты?

В ответ послышалось:

- А ты что подумал?

Я подумал: "К чему заглядывать в туман?"

***

Низко кланяясь и потирая ручки, в зал вошёл директор ресторана. Мягко передвигаясь и бережно придерживая в жёлтых усах улыбку, он старательно заглядывал в лица присутствующих. "Доброе утро, господа! Доброе утро!"- не говорил он, а выдыхал. Подойдя к нашему столику, поинтересовался, как нам спалось. "Как людям!" - взглянув на меня, отозвалась Лия. Директор ресторана вскинул брови и, задержав на мне взгляд, вроде бы, подмигнул.

- Милый человек, - отозвался я о директоре.

За соседним столиком мужчина и женщина делились впечатлениями о поставленном финнами в Яд ха-Шмона камне-монументе. Мужчина сказал:

- Такова жизнь…

Тряся подбородками, женщина попыталась уточнить:

- Вот эта самая?

- Эта…- вздохнул мужчина. - Другой не будет...

Перед нашим столиком вырос старичок – выпуклые глазки, маленькие ушки, крохотный ротик, хрящеватый нос. Скрестив на груди короткие ручки, он пристально посмотрел на меня. Я догадался: человека искушает желание заговорить.

Я помог.

- Что, приятель?

- Я из Австралии, - опустив ручки, торопливо проговорил старичок. - Турист. Жена меня послала. "Разузнай, - велела она, - как там, в Израиле. Вдруг, пригодится…"

Я подумал: "Мир пополнился ещё одним посланником..."

Старичок подёргал плечиками и снова ручки скрестил.

- Где-то я тебя видел, а вот где – вспомнить затрудняюсь.

Закатив глаза, я сказал:

- 2001-ый год... Футбольная арена центрального стадиона в Тринидаде. Я забил гол…

- Вот-вот…- на лице старичка выступило выражение кота, который, прогуливаясь по комнате, вдруг замер, заметив пролетающих за окном птичек, его губки растянулись в улыбке, а в синих глазках блеснул счастливый лучик. - Великолепный гол! Так это было в Тринидаде?

- Конечно! Где же ещё, если не в Тринидаде?

- А-а-а, - захлёбываясь от восторга, старичок поплевал себе в ладошку. - Каков мир, а? До чего обворожителен, не правда ли?

- Более того… - отозвался я.

Старичок радостно взвизгнул, закатил глазки и резко развернулся – понёс себя в туалет. По дороге, словно пингвин, он взмахивал короткими ручонками.

За соседним столиком мужчина спросил свою даму:

- Ты не считаешь, что в сердце может образоваться раковая опухоль?

Женщина всхлипнула:

- Зачем ты снова об этом?

Мужчина повертел головой.

- Я всё же думаю, что может.

- Ты бы не мог думать о чём-то другом? - попросила дама.

Что ответил мужчина, я не расслышал.

- Ты был футболистом? - осведомилась Лия.

- Нет, - признался я, - футболистом я никогда не был, и в Тринидаде тоже никогда не был, но почему не прийти на помощь человеку, теряющему память?

- Ты очень добр.

- Это верно.

- И лжив.

- Зато по ночам я веду себя правильно.

Лия опустила глаза.

Я проследил за выражением её лица. Оно было угрюмым, даже удручённым.

Вытянув шею, я губами коснулся Лииных волос.

- Улыбнись! - попросил я. - Улыбка сближает…

- Кого?

- Себя с собой…

Мужчина за соседним столиком вновь спросил:

- Знаешь, на что похож сегодняшний мир?

- На что? - насторожилась дама.

С вызовом в голосе мужчина сказал:

- На изувеченный негатив, оставшийся от утерянной фотографии, -

Я повернул голову.

- Что ты там высматриваешь? - спросила Лия.

- У мужчины смятенный вид. Не знаешь, отчего у людей бывает смятенный вид?

Лия прищурила глаза.

- Нет, - отстранённо сказала она. - Зачем ты разглядываешь меня?

Стыдливо пряча глаза, я признался:

- Ночью, выдавая себя за офтальмолога, в мой сон наведался Создатель и, старательно оглядев меня, пришёл к заключению, что я страдаю тяжёлой патологией жаждущих любви глаз.

Лия перегнулась через столик.

- Ты Ему доверяешь?

- У меня полное доверие и к Нему, и к себе, - проникновенным голосом заметил я. - Было бы совсем уж замечательно, если бы и ты примкнула к нашей компании.

Лия потеребила меня за плечо.

Я оживился, подумав, что французы правы, когда утверждают, что никогда не бывает так хорошо или так плохо, как это себе представляешь.

Мужчина за соседним столиком сказал: "Будет дождь".

***

После завтрака мы бродили по Яд ха-Шмона. Мир был наполнен благостью: и это утро, и полевые цветы на лужайках и гостиничный домик. Возле заборчика с синей калиткой я заметил бочку, которая почему-то слегка раскачивалась. В голове промелькнуло: "Неужели вернулся Диоген?" Я заглянул в бочку. Диоген отсутствовал. В бочке занимались любовью кошки. "Вот кому жизнь в радость!" - подумал я и испытующе посмотрел на Лию. Её глаза показались мне неестественно большими, а дыхание выдавало неясную взволнованность.

Я напрягся.

- Лия! - позвал я.

Её глаза потемнели.

- У нас всё нормально?

Лия смотрела на меня долгим блуждающим взглядом.

- У тебя отстранённое лицо, - сказал я.

- Разве?

Я взял её руку и чуть стиснул.

- Мне кажется, ты что-то скрываешь.

Лия руку высвободила и сдавленным голосом проговорила:

- Мне надо побыть одной.

"Побыть одной" – я прислушался к биению моего сердца. Биения не было. И мыслей не было. Кроме одной.

- Ты меня гонишь? - спросил я.

Лия порывисто обернулась.

- Нет, не то… Я хочу, чтобы нам…Очень хочу…Чтобы мы…Но сейчас я…После того, как ночью в мой сон наведался мужчина…

- Мужчина?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Лия

"Настолько многообразно и пестро наше внутреннее строение, что в разные моменты мы не меньше отличаемся от себя самих, чем от других".

Монтень. «Опыты»

Он появился, когда я сидела на веранде гостиницы.

- Чаем не угостите? - спросил, и на его губах выступила загадочная усмешка. – Во мне кровь совсем остыла.

Я вынесла на веранду чайный столик, зажгла лампу.

Мой гость задыхался, словно страдал от избытка кислорода, и весь его облик имел неопределённый вид – не то молодого человека, не то совершенного старца.

Он представился:

- Покойник! От слова "покой! Меня убили в 1944 году. С тех пор я пребываю в покое…

У него был молодой отдохнувший вид, а вместе с тем запавшие щёки и странные, неуверенные движения – ступал он по земле так, будто кто-то сзади ударяет по его ногам жёсткой плетью. От его сильно потёртого пиджака исходил запах взрыхлённой земли. Мы пили чай, и я оказалась вовлечённой в общение с существом, слова которого вызывали во мне острое любопытство и не менее того – желание в чём-то не соглашаться. Останавливала мысль: "Что возьмёшь с покойника?" Испытывая неловкость от создавшейся ситуации, я поглядывала на моего гостя как бы вскользь, исподтишка. Меня поражала его голова, покрытая наполовину седыми, наполовину жгуче-чёрными волосами.

- Но если вы…То есть, каким образом вы сумели пробраться в Яд ха-Шмона? - полюбопытствовала я.

Губы мужчины исказились. Послышался холодно-назидательный тон.

- Мне бы не хотелось говорить о технических деталях.

Тогда я спросила:

- Что привело вас сюда?

Его глаза, казалось, не открывались, тем не менее, я ощущала на себе их колючий, осуждающий взгляд.

Его губы произнесли:

- Эсхил ошибался, полагая, что "убитым всё равно, будут они спать или опять поднимутся". На самом деле убитым не всё равно! Когда-то на этой земле жили мы, но наступил час жить здесь другим.

Он помолчал. Потом сказал:

- Я пришёл предостеречь.

- От чего?

Его глаза вдруг широко раскрылись и наполнились такой отчаянной тревогой, словно увидели перед собой обречённое существо.

- От чего? - повторила я.

- Живых. Одних от других… - повертев головой, он остановил взгляд на окружающие Яд ха-Шмона холмы.

- Там Иудейские горы, - сказала я.

- Вижу, - мужчина пожал плечами, и его голова склонилась на грудь, обнажив кусочек голого черепа. - Несмотря на всё то, что с нами произошло, мы –

всё видим,

всё слышим,

всё чувствуем, ибо –

наши души,

наш разум,

наша воля –

остались незыблемыми.

"Так вот под чьим контролем современная цивилизация" - подумала я и чуть было не спросила, не чувствует ли мой гость себя плохо, но сдержалась, решив, что мёртвым быть плохо не может.

- Не обижайтесь, - пролепетала я, - ваше появление в Яд ха-Шмона меня в немалой мере смущает, хотя пытаюсь принять такого рода демарш за грустную шутку.

Его лицо сморщилось, а глаза, похожие на стеклянные линзы, вызвали во мне страх, даже ужас.

- Ни лгать, ни шутить мёртвым нет резона, - заметил мужчина.

- Но вы…Ваше появление здесь выглядит как некое лицедейство, как попытка ввести реальный мир в заблуждение.

- Всё наоборот…И оставь своё "вы"! Мне двадцать четыре года, и ко мне можно обращаться на "ты".

Острый, упрямый запах мешал мне сосредоточиться.

Он снова повертел головой вокруг себя.

- Ты часто озираешься, - прошептала я.

Он заглянул мне в глаза и, придерживая свою челюсть, сказал:

- Давняя привычка. Часто приходилось…Я вот и теперь вижу, что…И я себе говорю: "Ганс Корн, мир всё такой же…Новые поколения по-прежнему лишены бдительности, погружая себя во мрак, а, может быть, и в само небытие... ".

Я вздрогнула.

- Ганс Корн? Я видела это имя на камне-памятнике. И это имя, и ещё семь других имён…Не ты ли тот самый Ганс Корн?

Мой гость погладил себя по черепу и грустно улыбнулся.

- Тот самый… После 93 летнего пребывания в земле, фрагменты моего тела несколько исказились, уплотнились, распались, потеряли смысл своего изначального назначения, но моя душа не только не износилась, а, наоборот, обрела новую, обособленную жизнь. Уж поверь, она сохранила цепкую память об уроке, преподанном моему поколению. Более того, за годы пребывания в ином мире моя обновлённая душа ещё более углубила в себе чувство неутихающей боли и жгучего стыда за своё состояние в прошлом, когда охваченная опустошающим страхом, непозволительно размякла, посчитав, что, если воспротивится силе Дьявола, то я, её носитель, в горстку праха превращусь. А ведь всё едино – моя плоть горсткой праха стала…Теперь, обретя обновлённый слух, зрение, разум, я пристально наблюдаю за недоразумениями и жестокостями, раздирающими надземную территорию. Под землёй мне довелось (и доводится) знакомиться со многими уважаемыми личностями. Например, со Шмуелем Пако – евреем, замученным испанской инквизицией, со знаменитым философом Освальдом Шпенглером, а однажды среди судорожных шорохов, я различил знакомый голос – после многих лет разлуки, я вновь повстречался с доктором Франклом. Узнав друг друга, наши души радушно поздоровались, и я вспомнил, что кто-то из работников нашей лаборатории показал наброски из моей книги д-ру Франклу. Меня уверяли, что д-р Франкл их прочёл. "До конца? - испытывая сильное волнение, спросил я. "До самого…- ответили мне. - Д-р Франкл человек деликатный…" С поэтом Паулем Целаном, которого сюда пригнало течением реки Сены, мы даже подружились. Меня подкупает его строгая, взрывная самостоятельность, а то обстоятельство, что значительные участки наших тел со временем заметно пообтрепались, нашему общению не мешает. Единственное, что Целана смущает, так это мой смех. Оказавшись под землёй, у меня появились новые, не свойственные мне прежде привычки; я пристрастился смеяться надо всем на свете. Особенно над собой и над моей книгой "Суть жизни". Пауля Целана моя книга не насмешила. "Печальная работа, по-хорошему печальная",- сказал он о моей книге. Услышав такой отзыв, я не смог скрыть улыбки. Целан недовольно проговорил: "Оставьте! Мёртвым улыбка не к лицу…"

С тех пор я улыбаюсь крайне редко.

Ганс Корн вновь опасливо оглянулся. Его голос судорожно дрогнул.

- Было время, я улыбался –

когда самостоятельно прочёл первую в жизни книжку,

когда поступил в университет,

когда впервые побывал в венской опере,

когда мы с Мирой бродили по улицам Вены или уходили на лыжах в Альпы, когда меня, начинающего психолога, принял в свою клинику д-р Франкл,

когда моя плоть жила...

Всему свой срок. Даже у времени…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГАНС КОРН

"Если корабль не знает, в какой порт он плывёт, то ни один ветер не будет ему попутным"

Сенека.

…В один из мартовских дней 1938 года мы с Мирой заглянули в кондитерскую на площади Михаэлерплатц. На треугольном столике возле входа лежал свежий номер газеты "Wiener Zeitung". На титульном листе огромные буквы – Anschluss.

То, что творилось в Вене, напоминало крушение, обвал привычной жизни. Тысячи австрийцев заполнили улицы, приветствуя Гитлера. Тысячи, чтобы улицу не видеть, опустили на окнах шторы.

Запахло войной.

Европу сотрясало.

Мой шеф, д-р Франкл, горько сетовал: "Увы, сегодня десять заповедей свой смысл потеряли, и многим потребуются и духовные и физические силы, чтобы воспринять другие 10000 заповедей, заключённых в 10000 новых жизненных ситуациях"

Власти Австрии предложили евреям покинуть страну. "Спасибо, вы очень добры!"

Через два года уже не предлагали. Спастись можно было, лишь предприняв попытку вырваться в Португалию, Швецию или Финляндию.

Д-ру Виктору Франклу предложили работу в Штатах, но дело осложнилось из-за отказа американцев выдать его родителям въездную визу. В конце концов, д-р Франкл остался в Вене.

Я решил спастись.

- Мира, - звал я подругу - давай уедем.

- А твоя работа у д-ра Франкла? А моя семья?

- Но…

- Нет, Ганс, нет!

Мой мозг пришёл в смятение.

Мои мысли скукожились.

- Мама, - сказал я, - есть возможность спастись.

- Поговори с папой.

- Папа, - сказал я, - можно сбежать в Данию, а оттуда на пароходе в Швецию. Ещё остались свободные места…

- Вот так вдруг? А моя аптека? Да и…

- Отец, мы евреи…

. Отец стоял у окна и смотрел на улицу.

Я обнял маму.

- Читала твою книгу "Суть жизни" - сказала она. - Почти ничего не поняла, но почувствовала, что людей следует опасаться.

Отпустив маму, я нарочито громко сказал:

- Отец, когда мы сидим за праздничным столом Песаха, ты читаешь из Агады: "В каждом поколении кто-то пытается истребить нас".

Отец молчал.

Я повторил:

- У нас есть возможность спастись…

Продолжая смотреть в окно, отец лениво проговорил:

- Та фраза в Агаде заканчивается словами: "Господь не допустит, чтобы нас истребили…"

Я хихикнул.

Отец обернулся.

- Что?

- Отец, - я досадливо потряс головой, - можно подумать, что у тебя комплекс ложной фиксации, если не замечаешь аномальные явления нашего времени. Главный ребе нашего города часто говорит: "Грустно, когда человек видит и не знает, что видит".

Сжав мои пальцы, мама прошептала:

- Здесь такое творится, и мне важно лишь одно: чтобы мой сын не допустил ошибки. Беги, сынок! Заклинаю тебя, беги! Не хватало ещё, чтобы то, что здесь заваривается, коснулось тебя.

В маминых глазах читалось: "Бог милостив, а на отца давить бесполезно…Кому-то суждено принимать на себя страдания…"

- Мама, - шепнул я, - что означает быть женой?

- Ты хочешь знать?

- Да.

- Думаю, об этом говорить не стоит, но если ты хочешь знать, то знай, что это искусство делить с мужем его желания, страхи, восторги и ещё разное другое.

- Тебе это удаётся?

- Это никому не удаётся.

Мама заторопилась на кухню.

Я взглянул на отца. Он упорно глядел в окно.

- Отец, - сказал я, - ситуация в Австрии с каждым днём всё более обостряется. Европу ожидает апокалипсис. Освальд Шпенглер ещё в двадцатые годы предупреждал…

Отец выставил свою искалеченную в войну 14-ого года руку, сказав:

- Скрываться я не приучен! Плохой вариант…

Я кивнул:

- Д-р Франкл часто говорит, что при решении сложных вопросов существуют лишь два варианта: плохой и очень плохой. По мне – лучше плохой, чем очень плохой…

- И всё же…- проговорил отец, - не верю, чтобы в старой, доброй Вене о нас забыли, а уж, тем более, тронули…

Я заглянул в глаза отца. Ни раскаяния, ни сожаления, ни страха я в этих глазах не заметил.

Потом, приоткрыв дверь в мою комнату, я подумал: "Ни диван, ни книги с собой не забрать. Что оставляем – мы знаем; никогда не знаем – что приобретём. В будущее не позвонишь. Как, впрочем, и в прошлое …"

"Мама!" – это всё, что я был в силах произнести.

Я поднялся на пароход.

Толпа –

старик с неаккуратно подстриженной бородой,

женщина, не отводящая взгляд от пустой детской коляски,

слепой с перевязанным ухом,

бывший доктор с костылями,

девушка, прижимавшая к груди белый крестик.

За бортом клокотала вода, искрились серебристыми брызгами водяные холмики, и в эти минуты мне казалось, что мимо проплывает мой оставленный дом, мои родители, друзья, лаборатория д-ра Франкла, даже я сам. "Отчего, - думал я, - отчего не сумел уговорить Миру уйти со мной, почему Мира не сумела уговорить меня остаться с нею?"

Стало страшно.

Мне не раз приходилось видеть, как люди, подавляя в себе страх, что есть мочи кричали. Теперь пытался и я тоже. Получился лишь приглушённый выдох: "Мама! Отец!"

Бежала вода.

Я задремал.

В гостиную вошла мама и опустила на белую скатерть субботнего стола большую посудину с только что сваренным, притягательно пахнущим карпом.

- Заодно отметим твой диплом, - сказала мама.

Отец сморщил нос, спросил:

- Кто мне скажет, для чего нужны миру психологи, философы, писатели?

Я не успел ответить – меня отвлёк большой белый медведь. Он сидел на узкой льдине, которая носила его по Северному океану, пока льдина под медведем не растаяла, океан не высох…

Я открыл глаза.

Лица пассажиров казались застывшими пятнами, на которых было написано: "Что это с нами?"

Старик с растрёпанной бородкой отделился от толпы и, подойдя ко мне, заботливо сказал:

- Молодой человек, я вижу, вас что-то смущает.

Я отозвался:

- А вас?

Узкие плечики старика мелко задрожали.

- Люди – рабы обстоятельств, ситуаций…- всхлипнул старик. - Что творят – не ведают…Живут. как блаженные или как звери – инстинктами…Их осудить можно, а осуждать – некому…

- Свежая мысль! - отметил я и опустил голову.

Старик достал носовой платок.

- Господи, сколько в мире боли! - сдавленным голосом проговорил он и, съёжившись, протирая слезившиеся глазки, скрылся в толпе.

Я подумал –

о Вене,

о родителях,

о Мире.

Стало тоскливо.

Стало тревожно.

Потом вспомнилась наша клиника.

ПАЦИЕНТ : Доктор, боюсь, что я не испытываю чувства боли.

ДОКТОР ФРАНКЛ : Вас кто-то обидел?

ПАЦИЕНТ: Нет.

ДОКТОР ФРАНКЛ: С кем-то подрались?

ПАЦИЕНТ: Нет.

ДОКТОР ФРАНКЛ: Вы студент?

ПАЦИЕНТ: Нет.

ДОКТОР ФРАНКЛ: Кем же вы думаете стать?

ПАЦИЕНТ: Ещё не знаю.

ДОКТОР ФРАНКЛ: Вам приходилось влюбляться?

ПАЦИЕНТ: Нет.

ДОКТОР ФРАНКЛ: В эту минуту вы боль испытываете?

ПАЦИЕНТ: Нет, но моя мама говорит, что когда-нибудь боль испытаю.

ДОКТОР ФРАНКЛ: Ваша мама не ошибается. Боль придёт. Ждите!

По палубе метался огромного роста мужчина, но вдруг останавливался и, судорожной рукой подёргивая себя за бороду, заглянул за борт. Затем он снова метался по палубе и, озираясь по сторонам, сотрясался в трубном смехе. Было не понять – смеётся он над собой или над кем-то. Вокруг него кружила крошечная женщина и, размахивая листком из школьной тетради, неустанно повторяла: "Вот они здесь, вот они следы пальчиков моего сына. Вы не встречали моего сына?"

Я подумал: "Тяжело быть родителем".

Затем подумал: "Нелегко быть сыном".

Почувствовав на себе упрямый, пристальный взгляд человека в длинном кожаном пальто и чёрной шляпе, я направил на него встречный, однако совершенно спокойный взгляд. Уж я-то, как психолог, отлично знал, что взгляд одного, отражённый в другом, так или иначе преломляясь, искажается, а потому, как бы пристально ни пытался человек в кожаном пальто заглянуть в меня, он не смог бы меня увидеть таким, каким я вижу себя сам. Скрываемые в нашем мозгу страхи, желания, надежды увидеть извне никто не может. Даже самый мощный рентген…

Я ощутил невыносимую тоску и подумал: "Ничто не побуждает к столь острой необходимости общения, как одиночество". Прошептав имя моей девушки, я несколько раз повторил строку из Песни Песней: "Положи меня, как печать, на сердце твоё".

Психология и философия…

Добро и зло…

Жизнь и смерть…

Душевное и бездушное…

Истина и ложь…

Преданность и предательство…

Правила и исключения…

Я вновь задремал –

я бежал, что-то выкрикивая, но вдруг остановился, решив заставить себя выяснить, куда бегу и о чём кричу. И тут я увидел перед собой писателя Достоевского. Он, как и я, шёл по воде, Он шёл не торопясь, но, поравнявшись со мной, спросил, не играю ли я в рулетку. Я сказал, что в детстве играл на губной гармошке. Достоевский бросил взгляд на мой лоб и проговорил: "Разумеется, я не пробью стены лбом, если и в самом деле сил не будет пробить, но я и не примирюсь с ней потому только, что у меня каменная стена и у меня сил не хватило". Я пришёл в недоумение и спросил я себя: "О какой стене он говорит?" Не найдя ответа, я спросил писателя: "Разве наша жизнь принадлежит не нам?" Достоевский сморщил лоб, сложил губы в трубочку и сильно подул на меня.

Проснувшись, я увидел в углу палубы пожилую пару. Странно, но мужчина, тряся головой сверху вниз, ничего иного не произносил, кроме как "да-да-да"; женщина же, тряся головой слева направо, произносила лишь одно "нет-нет-нет".

По палубе бегали странные тени.

***

Власти Финляндии, сколотив из евреев-беженцев бригаду, отправили её на строительство железной дороги в Лапландию. Рядом с лагерем Куусиваар, куда нас поселили, расположилась дивизия СС "Норд", и вскоре нашу строительную бригаду перевели на остров Суурсаари.

Мы дышали, мы жили, полагаясь на заверения маршала Маннергейма, но однажды начальнику городской полиции пришла в голову мысль, что мы "не свои" евреи, а чужие, австрийские, а это дело меняет…

В наше жилище ворвались полицейские.

- Простите, - недоумевал Элиас Копеловски, - с какой стати?

- У меня на ваше племя аллергия, - скаля зубы, проговорил полицейский.

Нас вывели на улицу и втолкнули в накрытый брезентом фургон. Можно было выть, колотить себя в грудь – ничего иного не оставалось.

- Но это полнейший произвол, - сокрушался Копеловски. - Неужели финская полиция посмеет передать нас гестапо?

- Посмеет…- кивнул Цибильски. - Мы обожглись, промахнулись, попались...

Я вспомнил строки из Экклисиаста: "Человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них"*

- Какой ужасный спектакль! - повысил голос Копеловски. - Любопытно, кто автор?

- Кафка, - хмыкнул Цибильски. - Кто же, если не он?

В дальнем углу фургона я заметил человека с разбитым лицом.

- Который час? - спросил я.

- Какая разница? - ответил он и в свою очередь спросил, не коммунист ли я.

- Нет.

- Выходит, еврей?

- Умница, сообразил! А кто ты?

- Был журналистом, - смахнув с лица кровь, сказал он. - И вот – современная цивилизация….Что случилось с моей профессией – не понимаю. Жить можно в любых условиях, но ведь не любой ценой…

"А фердишер коп, - пробормотал Цибильски, - Эр вил ништ фарштейн".**

- Господи, помилуй! - вздохнул Копеловски.

Цибильски коснулся плеча Копеловского и пояснил:

- Случаются времена, когда Бог распределением милостей не занимается.

Журналист сморщил лицо.

- Вот так всегда, люди доставляют друг другу зло сами, а прощения ждут от Господа Бога.

Генрих Хуперт взвинтился:

- Бог! Может, Он с гестапо заодно?

- Война…- с отчаянием в голосе произнёс Колман. - Зачем эта напасть?

Цибульски процитировал Филиппо Маринетти: "Война – это гигиена мира".

Колман спросил:

- Этот Филиппо врач, что ли?

* Кн. Екклесиаста гл.4:1

**(идиш) Лошадиная голова. Он не хочет понять.

- Нет, - хмыкнул Цибильски, - просто итальянский негодяй.

Копеловски всплакнул.

- Плачь, Копеловски, плачь, - утешал я. - В древности врачи предписывали депрессивным больным лечение слезами. Мир познаётся не умом, а нутром.

Прижимая к груди младенца Франца, Георг Колман угрюмо произнёс: "И увидел я всякие угнетения, какие делаются под солнцем… А утешителя нет…В руке угнетающих – сила, а у угнетённых утешителя нет"*.

Фургон остановился.

"Хераус!" - сказали нам, и мы вышли наружу.

Перед нами стоял товарный вагон.

Дверь хрипло распахнулись.

"Херайн!!" - сказали нам, и мы вошли в тесную клетку. Нас обдало нежилым воздухом. Я подумал: "Что для нацистов какие-то восемь австрийских евреев, когда речь идёт об истреблении целого народа?"

Журналисту велели остаться в фургоне.

- Прощай! - сказал я ему.

- Прощай! - отозвался он. Его нос всё ещё кровоточил.

От охранников концентрационного лагеря Биркенау мы узнали, что журналист был сербским коммунистом, и его просто расстреляли.

Во время одного из утренних построений староста барака подошёл ко мне и спросил:

- Кто такой ты, знаешь?

Мне было известно, что у меня диплом доктора философии.

Глаза старосты налились кровью.

- Ошибаешься, - ласково заметил он. - Еврей – это ничто, а здесь ты просто ничто с дипломом.

Георг Колман, ни к кому не обращаясь, пробормотал:

- Любопытно, из какого материала сделан этот тип?

Цибильски набрал в лёгкие воздух.

- Могу сказать!

- Правда?

- Сказать?

Георг поморщился.

- Не надо.

Я понял, что отныне мы ничто, nihil, что придётся дышать воздухом, который пахнет смертью.

Биркенау…

В бараке стоял сизый угрюмый свет, было холодно и сыро. Пространство оказалось жёстким, время – загадочным. Кое-какое тепло для тела давали нам рваные, где-то случайно подобранные лоскуты материи – мы их пристраивали то к плечам, то между лопаток. Мы себе сами…Мы сами себе…

Голодно. Голодно-голодно.

Холодно. Холодно-холодно.

Жизнь при отсутствии жизни.

Разумеется, мы всегда знали, что полного для всех равенства, полной для всех справедливости жизнь не предполагает, ибо люди от природы друг от друга разнятся: одни – трудолюбивы, другие – ленивы, одни – правдивы, другие – лживы, кто-то – активен, кто-то – апатичен… Одним словом, никто из нас не

*Кн. Екклесиаста, гл.4:1

мечтал прожить в обществе идеальном, однако никто не ожидал, что может наступить такое время, когда неописуемая дикость может взять верх над притягательностью жизни, принять такие уродливые формы. Мы очень быстро пришли к выводу, что Создатель, дав каждому овощу и фрукту свою кожуру, каждому яйцу – свою скорлупу, каждой клетке – свою келью, тем не менее забыл подумать о человеке в Биркенау. Иногда, вспоминая слова Жюля Ринара о том, что смерть хороша уже тем, что освобождает от страха смерти, я был настроен просить Создателя лишить меня жизни, но губы меня не слушались, а мозг твердил: "Разве жизнь дарящий станет её забирать?.."

Загадочное, прочно укрепившееся безумие оказалось –

неподалёку от нас,

возле нас,

в нас.

Истощённые голодом и непосильным трудом, мы, доходяги, осознавали, что единственным для нас шансом не превратиться в животных, могла бы стать попытка хоть в какой-то мере сохранить в себе оставшиеся крохи терпения и воли. Но для попыток нужны хоть какие-то силы. При общении друг с другом мы обходились языком движения бровей, глаз, носа, и только Цибильски был не прочь выступить с какими-то язвительными репликами или целыми монологами, которые он сам называл спасительными клизмами в пользу тех, кто страдает запором непонимания. Порой, пытаясь объяснить себе, отчего люди так разительно отличаются друг от друга, я приходил к мысли, что, видимо, оттого, что произошли от разных особей обезьян.

Мы продолжали жить этой жизнью, ибо другой у нас не было, и если не так давно нас терзала мысль, почему такое случилось, что прежнюю жизнь у нас отняли, то теперь ответ был каждому ясен – нас достаточно выразительно выдавали торопливо-стыдливые взгляды, которыми мы друг с другом обменивались. "Прозевали, прошляпили, запутались в ногах у Дьявола…" - молчали эти покаянные взгляды.

По ночам на нарах перекатывались вздохи –

тяжёлые,

сдавленные,

обречённые.

Проливалась слеза.

Тоска сгибала плечи.

Страхи как-то забавляли – всё-таки чувства…

Боли как-то бодрили – болит, значит живы…

Сознание своей никчёмности изумляло – до чего дошли…

Люди на нарах думали, что я много знаю и ждали советов.

Остановив взгляд на мне, Георг Колман прокричал –

тоскливо,

протяжно,

надрывно.

- Допустим, что я…

- Попытайся…- напутствовал я.

- А если…

- Тогда повремени…

- А вдруг мне только кажется, что я…

- Собой пренебреги…

- Я всё же надеюсь, что…

- Попытайся…

- Но, как видно…

- Не смотри…Так будет лучше…

Когда-то меня поразила мысль Достоевского: "Никакие гармонии, никакие идеи, никакая любовь или прощение; словом, ничего из того, что от древнейших до новейших времён придумывали мудрецы, не может оправдать бессмыслицу и нелепость в судьбе отдельного человека"*

Тогда –

я отмахивался от этих строк.

Теперь же –

раздумывая над уделом моего поколения, я не раз возвращался к этим строкам, полностью признавая их горькую правду, и, видимо, не случайно мне снились пролетающие надо мной стаи уродливых птиц Гойи.

Генриху Хуперту по ночам снился всемирный потоп, а Элиас Копеловски тихо скулил, глотая слёзы. Я догадывался: "Старается выйти из границ человеческого удела". Однажды, когда голосом, напоминающим плач заброшенного, полуслепого котёнка он попросил, чтобы ему объяснили, в чём наша провинность, Цибильски приспустил штаны и указал на то самое, в чём…Копеловски внимательно посмотрел на это, и, обратившись ко мне (как к психологу), пробормотал:

- Ганс Корн, скажи ты: что в мире происходит?

Я сказал:

- В мире проводится мерзкий опыт. Оргия духа…

- Фи! - обмяк Копеловски. - И как нам жить теперь?

Профессиональный долг требовал от меня разъяснений.

- Прежде, чем задавать вопрос "как жить?", психология советует человеку спросить себя "зачем жить?".

Копеловски спросил:

- Зачем жить?

Я закашлялся.

- Не можешь сказать? - наседал Копеловски.

Я продолжал кашлять, ибо столь забавный вопрос ответа не предполагает, и, кроме того, я всегда помнил об афоризме Людвига Витгенштейна: "О чём невозможно говорить, о том следует молчать".

Беспокойно посмотрев по сторонам, Георг Колман скорбно проговорил:

- Уж лучше умереть.

Курт Хуперт ногтем постучал по нарам и озабоченно произнёс:

- Эй, дружище, с желаниями не заигрывай – иногда они исполняются.

Копеловски мрачно проговорил:

- Жизнь…Я вот пытаюсь разобраться…

- Пустое дело! - ухмыльнулся Цибильски. - В жизни более или менее разбирался лишь Гёте. Он один знал о жизни всё, и в своём "Фаусте" высказался…

- А о Биркенау высказался?

- Нет, о Биркенау, вроде бы, нет.

- Тогда что мог знать Гёте о жизни?

Цибильски опустил голову.

- Вообще-то, все авторские права на спектакль под названием "Жизнь"

*Ф.Достоевский "Записки из подполья"

принадлежат Богу. Он же и Главный Зритель, наблюдающий за тем, как мы со своей ролью справляемся. Театры сменяют друг друга, вместе с ними меняются актёрские коллективы, и только сценарий сохраняется в первозданном виде.

- Так разве мы не послушны? Не вертимся? - брюзжал Копеловски. - Чего же Ему ещё?

Цибильски чуть полаял, немного похрюкал и, оттянув щеки, высунул язык.

- Не понял! - у Копеловского получился не выкрик, а безголосая вибрация.

Цибильски пояснил:

- Мы, конечно, вертимся, только не по Его сценарию. Играем слишком поверхностно, легковесно…Шекспир, правда, ещё до меня выяснил, что жизнь – это бред, а мир – театр, но только единственному мне, Цибильскому, удалось заметить, что мы-то в этом спектакле всего-навсего участники массовки…

Георг Колман кивнул на двери барака.

- Нас окружают чудовища и топчут наши души, с нами делают то, что против природы, и выходит, что теперь мы не вправе называть себя людьми?

- Ха-ха-ха, - замахал руками Цибильски, - а кто сказал, что тогда, притворяясь близорукими, глуховатыми, едва вменяемыми, мы ими были?

- И всё же, - жалостливо заговорил Генрих Хуперт, - почему Бог не спасает нас от этих чудовищ?

Цибильски изумился:

- От чудовищ, которых Он сам и слепил? Разве что, если составим с Ним новый контракт и подпишем в присутствии нотариуса.

Генрих Хуперт поделился своим сном:

- Прошлой ночью мне показалось, что я готов предстать перед Создателем. Но не предстал. Принят не был…

- Разумеется, - пояснил Цибильски. - Приёмные часы Создатель держит в строгом секрете.

Копеловски, разглядывая свои ссохшиеся башмаки, пробормотал:

- Говорят, гуси Рим спасли. Может, гуси спасут и нас тоже?

- Ну да, Гуси, - подхватил Цибильски, - больше некому.

Копеловски прокричал:

- Хочу чувствовать ещё… Всякое…Разное…

- Наш лимит на чувства, вроде бы, вышел…- сказал я.

- У меня какой-то ком в душе, - стонал Копеловски.

Цибильски внёс поправку:

- Ты хотел сказать "в горле"? Можно позвать коменданта лагеря – он охотно выжмет для тебя стакан апельсинового сока.

- Странно, - прошептал Георг Колман, - человечество совершенствуется, а человек деградирует…

Генрих Хуперт схватил меня за руку и, приблизив лицо, хриплым голосом проговорил:

- Я знаю, что всему своё время…Были средние века, даже древние века, но люди каким-то образом всё же удавалось…

- Ты ненормальный! - заметил я.

- Почему ты так считаешь?

- Потому что никому никогда не удавалось. Даже "каким-то образом"…

Хуперт шмыгнул носом.

- Такое в мире надолго? - спросил он.

Я укоризненно покачал головой.

- Разве время можно измерить, приостановить или от себя оттолкнуть? Такое продлится до тех пор, пока смысл жизни на самом деле не определится.

Хуперт продолжал держать мою руку.

- Как ты считаешь, нацисты знают, насколько они ненавистны?

- Конечно! А иначе, какой смысл в нашей к ним ненависти?

Вмешался Георг Колман:

- Говорят, что смысл жизни в страдании и даже в смерти.

Хихикнул Цибильски:

- А как быть мне, если я бессмертен? У меня остались мои дети. Они сделают других детей. А те – ещё других. И навсегда останусь в них я…

Я ощупывал своё измождённое тело, гадая, дотяну ли до утра или до вечера, а в минуты невыносимой подавленности упрекал доставившие меня в этот мир акушерские щипцы. В груди похолодело: "А в ком останусь я?" "Напрасно, - подумал я о моих родителях, - напрасно они меня зачали. Вот и Софокл утверждал, что "не родиться совсем – удел лучший"*.

Иногда я предпринимал попытки представить себя в роли родителя. Дети…У меня свои дети…

"Мира, прости, любимая! У нас с тобой уже не получится…А может, так даже лучше – зачем посылать в этот мир новых страдальцев?"

Видимо, ошибку со мной родители совершили случайно, ненароком, или же по причине вмешательства Создателя. Подскажи Он им в те самые мгновения, что основное назначение в этом мире людей заключается в заботе о жратве и взаимном истреблении, порекомендуй Он моим родителям почитать Освальда Шпенглера, то…

В мозгу щёлкнуло: "Хорошо бы не понимать, где ты, зачем ты, а ещё лучше – не стать вообще…"

Кажется, к этому шло…

Теперь –

меня, в основном, занимали мысли о миске тёплой баланды и ломтике черствого хлеба.

Теперь –

меня душили ночные страхи.

Теперь –

меня поедали полчища вшей.

Теперь –

всегда голод,

всегда холод.

Теперь –

окриками поднималась сумрачная рань.

Теперь –

в глазах выражение смятения,

голова без мыслей,

душа без чувств.

Теперь –

если мысли, если чувства, то лишь нелепые…

Теперь –

мы стали походить на затравленных пауков и тараканов.

Генрих Хуперт смотрел на меня с упрямой надеждой.

*Софокл. "Эдип в Колоне" Перевод с древнегреческого С. Шервинского.

- А что нам остаётся теперь?

- Фыркать, брюзжать, роптать, - поучал я.

- А как быть, если иногда мне слышится, будто под потолком нашего барака

кто-то бродит, - доверчиво сообщил Хуперт. - Может, это малах а-мавет*, а может, я не в своём уме?

Я пожимал плечами – сам бы хотел разобраться в психике человека, да только в мозгах человека столько намешано, что…

В лагере мы заставляли себя проглатывать чувство омерзения ко всему, что нас окружало. Измученный непосильным трудом и голодом, я перебирал в памяти притчи Давида, афоризмы Платона или звал Миру. Я страдал от тоски, и звал мою девушку до боли в голове. А может, от жалости к себе. А может, от…

Биркенау…

Гасло сознание.

Отнималась воля.

Таяли силы.

Я забыл, как плещется в реке вода.

Я забыл, как горят в костре сухие листья.

Элиас Копеловски считал, что происходящее с нами – это дело рук Сатаны, а

Цибильски возражал: "Руки Сатаны уж слишком явственно смахивают на людские, а если твоё мнение иное, то постучи себя по голове – услышишь звучание своей глупости…"

Сломленный, потрясённый Георг Колман, яростно почёсывая подбородок, как-то спросил:

- Читать книжки про кошек любишь?

- Странный вопрос, - отозвался я, - и, кроме того, теперь не помню.

Георг сказал, что его племянница обожает читать книжки про кошек.

- Не думай об этом, - советовал я. - Не здесь…

- А гречневую кашу любишь? - спросил Георг. - Моя племянница любит.

- Послушай Георг, поговорим о каше после войны.

- Думаешь, она окончится?

- Войны всегда оканчиваются перед тем, как начаться заново.

Георг поджал губы.

- Раньше я ни над чем подолгу не задумывался. Всё, что я обожал, так это просто жить…Любопытно, как люди умирают? Психологи, наверно, знают?

- Как голодные мухи, - сказал я, - или как оставленные вез воды цветы. Вначале цветы сгибаются, теряют свой аромат, а потом сразу умирают.

- А ты? Как бы хотел умереть ты?

- Никак! Никакого желания!

- Цветы и мухи умирают молчаливо, да?

- Без единого слова.

- А я ещё в состоянии говорить.

- Так говори!

- В мире столько, столько, столько Зла? Может, надоумишь, как человеку к этой жизни относиться?

Георг называл меня или господином психологом, или господином доктором. Боже, с какой болью и грустью эти слова отзывалось во мне, несчастном узнике, и было странно слышать, а ещё страшнее подумать, что, возможно, больше уже никто и никогда меня ни психологом, ни доктором не назовёт.

*(иврит) Ангел смерти.

Колману не терпелось.

- Как же? - повторил он.

Я надоумил:

- К жизни, как и ко всему прочему, следует относиться с четырёх сторон: если с одной стороны на жизнь махнуть рукой, это глупо, если же с другой стороны ею восторгаться, тогда это ещё глупее, а если с третьей стороны приняться ругать её последними словами, тогда это самое глупое.

Колман приоткрыл рот, напомнив:

- А с четвёртой стороны?

Я выдохнул:

- А с четвёртой – постараться самому уснуть и не мешать спать другим …

Колман заплакал, но через несколько минут тихо рассмеялся, сказав:

- Может, мир поменяется? Ведь случилось, что Колумб открыл Америку…

Я напомнил:

- Этот материк существовал и до Колумба.

Задремав, я, видимо, что-то выкрикивал.

Колман меня растолкал.

- В мой сон заглянули родители, - рассказал я. - Отец, прохаживаясь по нашему бараку, выражал неудовольствие тем, что увидел, а мама, выглядывая из-за его спины, смотрела на меня и плакала.

- От счастья?

Я отвернулся.

- Прости! - сказал Колман.

Я был голоден. Я был голоден настолько, что почти не вспоминал о существовании в мире телефона, книг, пластинок, картин, газет. Как будто в моей жизни всего этого никогда не было. А ведь было! Теперь, когда голод глумился над моим телом, измождённый вид которого вызывал во мне удручающее ощущение, я возненавидел людское сообщество. Я разглядывал моё тело, ужасаясь и ему, и разному другому, что ещё как-то напоминало жизнь. Я был всецело занят поисками чего-то, что сможет освободить это тело от невыносимых мук, и порой я догадывался, что именно могло бы стать этим "что-то", но произносить те слова вслух боялся, даже в мыслях – боялся. Я обводил взглядом соседние нары – распухшие, искажённые от ужаса лица, казалось, стонали. Я не знал, куда девать глаза; я не знал, как скрыть свои чувства. Больно пронизывала мысль: "Мы поступились своим достоинством, отдались безумию, мы выкатились из жизни". Ежедневно, ежечасно наблюдая за тем, как уходят из жизни мои несчастные товарищи, я перестал чему-либо удивляться и знал, что в любую минуту меня ожидает подобное. Странно, но порой моя голова наполнялась мыслями о родительском доме, о мирной жизни, о книгах, музыке…"В горе готовься к счастью", - говорил д-р Франкл.

Генрих Хуперт выбежал на середину барака. В его глазах стоял лихорадочный блеск, и он что есть мочи закричал:

- Хотел бы я знать: за нас кто-нибудь отомстит?

Трое доходяг помогли ему вновь взобраться на нары. Придя в себя, он понюхал отравленный воздух, а затем пробормотал: "У меня такое ощущение, что здесь мы доживаем свои последние дни. А мне хочется жить".

"Самое время!" - фыркнул Курт Хуперт.

Георг Колман добавил: "И самое место!"

Мне вспомнился ужин с д-ром Франклом в венском ресторане "Фортуна". Мы говорили о происходящем в мире, о том, что всё ужасно запутанно и неясно. Я признался, что не нахожу выхода.

Д-р Франкл улыбнулся.

- А думать пытаешься?

- Постоянно!

- Тем не менее, выхода не находишь?

- Не нахожу.

- Значит, неправильно направляешь свои мысли. Если мир абсурден, то чтобы его понять, ничего иного не остаётся, как думать и о нём так же абсурдно.

Я задумался.

- Ку-ку! - сказал д-р Франкл. - Занят?

Я кивнул:

- Думаю о жизни. Пытаюсь применить к жизни мышление абсурдное.

- Применил?

- Надеюсь, что да.

- Любопытно! И до чего же ты додумался?

- Что о жизни лучше не думать. Порой мне кажется, что жизнь – это…

С губ д-ра Франкла сорвалось:

- Флоксиносинигилипилификция"*

Я осторожно спросил:

- Это что – такое слово?

- Ну, да. Означает некую ненужность, ерунду.

- То есть, пофигизм?

- Ну, да.

- Так бы сразу и сказали, - обиделся я.

Однажды мы с Георгом Колманом завели долгий разговор о тоске, о безысходности, о духовном уродстве и душевной мерзости, о справедливости и милосердии.

- Дыши, - призывал Георг, - просто дыши, пока ещё есть "сейчас", ибо прошлого у нас уже нет и не будет, а наступит ли для нас будущее, ещё не известно. Может, если бы не войны, но люди…

Георг замолчал.

- Что? - спросил я. - Что люди?

В глазах Георга показался холодный блеск.

- В человеке полно жути, - проговорил он. - Если бы можно было не замечать всего того, что вокруг…

И тогда я сказал:

- Не потому ли Эдип, познав правду, выколол себе глаза?

- Может, поэтому, - согласился Георг и добавил: "Боюсь, что людская жизнь с самого начала пошла с червоточинкой. Адам и Ева…Изгнание из Рая… С каждым веком личности всё более мельчали…"

- Но были Авраам и Моисей! - напомнил я.

*Флоксиносинигилипилификция – оценка чего-либо не имеющего никакой ценности. В 18-ом веке группа английских стулентов ради шутки объединили четыре латинских синонима "ерунды": flocci-nauci-nihili-pili-fication от floccus "пустяк" + paucum "мелочь" + nihil "ничто" + pilus "волос" + fication (суффикс субстантивации)

- Может, были…

- Сомневаешься?

Георг криво усмехнулся:

- Теперь я сомневаюсь во многом, но две вещи я знаю твёрдо: Биркенау построили люди для людей, и ещё то, что человек уважать себя право утерял... Разве в наше время слова "либеретэ, эгалитэ, фратернитэ" не стали насмешкой над людьми?

Я сослался на Данте:

"Considerate la vista semenza:

Fatti non foste a viverome bruti,

Ma per segiir virtute e conosunza".*

- Мы созданы для доблести?

- Возможно…

Георг лёг на спину, заложил руки за голову и, не глядя на меня, пробормотал:

- Человек всего лишь вещь. Толкни его – он упадёт, брось в море – он утонет; закопай в землю – он примется послушно гнить. Жалко мне себя. А тебе себя жалко?

- Я об этом не думаю.

- Лукавишь!

Мне стало стыдно – я не раз ловил себя на том, что бессовестно лгу или просто ухожу от ответа.

Нацисты…

Фашисты…

Гитлер…

"Вполне возможно, что в эту минуту Гитлер даже не знает, что я, Ганс Корн, лежу на нарах Биркенау, - думал я. - А если бы знал? Любопытно, о чём бы он

подумал?"

Я прошептал: "Фюрер, о чём ты в эту минуту думаешь?"

Ответа не последовало.

"Говори, говори!" - требовал я.

- С кем это ты? - спросил Колман.

- С начальством! - признался я. - Может, как-то выживем?

Колман поморщился.

- Люди пожирают людей…- сказал он.

В те редкие минуты, когда удавалось не думать о голоде и о лагерных вшах, я погружался в видения, связанные с продолжением работы над моей книгой "Суть жизни", но эти фантазии быстро таяли, и я, отрезвлённый, с грустью думал о том, что теперь мне писать не для кого. Потом наступали минуты, когда я говорил себе, что можно писать и не конкретно для кого-то, а так, как пишут на заборах или стенах зданий. Потом я принимался хохотать, вспомнив моих коллег-психологов, которые считали, что разгадать человеческое сознание до конца – затея непосильная, поскольку для того, чтобы углубиться в тайну мозга, существует лишь один инструмент: твой же мозг…Господи. как смешно – здесь, в Биркенау моим мозгом владел староста блока, который, брезгливо

* "Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены".

Данте "Божественная комедия". Пер. Лозинского.

разглядывая нас, твердил, что мы всего лишь вассалы истории.

Когда от лающего выкрика дежурного по бараку взрывался воздух и под потолком замирал тусклый свет лампочки, это означало, что подошло время покинуть нары и примкнуть к пригнанной на плац колонне рабов.

Тогда –

в барак заглядывали два солдата СС.

Тогда –

с нар опускались мрачные тени, напоминающие силуэты людей.

Тогда –

я заставлял себя управиться с гадким ощущением провала в животе.

Оставив зловонный барак, мы втягивали в себя утренний воздух.

- Мы ещё дышим, - говорил Генрих Хуперт. - Может, всё станет на своё место.

Я пожимал плечами:

- Возможно. Знать бы только, как это место выглядит.

Возвращаясь с работы в лагерный барак, мы подолгу чесали себе грудь, живот, мошонку, а стянув с себя рубахи и вывернув их наизнанку, вылавливали вшей. Иногда я видел себя лежащим в земле; по моему беспомощному телу ползали сороконожки, а в ноздри норовили заползти черви.

Однажды Элиас Копеловски похвастался:

- Мы всё ещё живы!..

Цибильски поинтересовался:

- Ты себя видел?

- Где? - не понял Копеловски.

- Со стороны.

- А что?

- Неважно выглядишь.

- Шутишь, - фыркнул Копеловски.

- Конечно, шучу. На самом деле, ты выглядишь просто отвратительно.

Копеловски состроил озабоченное лицо.

- Интересно, в Раю спектакли ставятся? - спросил он.

- К чему тебе знать? - ухмыльнулся Цибильски.

- Мне было бы спокойнее на душе, если бы знал, что там ты без работы не останешься.

- В своё время я тебе сообщу, - обещал Цибильски.

Копеловски натянул на себя рубаху и, протяжно вздыхая, проговорил:

- И всё же любопытно: чего ожидает от нас жизнь?

Цибильского кивнул на наши нары.

- С чего ты взял, что та, которая от нас отвернулась, чего-то ждёт? Да и Создатель тоже…Такое впечатление, что Он куда-то слинял или стал атеистом, а возможно, что Его самого упрятали в Биркенау. И всё же я каждый день Его благодарю.

Копеловски насторожился:

- За что?

- Об этом не спрашивают. Если хочешь, сделаю это и от твоего имени тоже?

Господу будет приятно.

Копеловски взобрался на нары, взглянул на меня и проговорил: "Доктор, может, я спятил?"

Я сделал вид, что вопрос не расслышал.

"Всё ли видишь Ты, Господи?" - подумал я и закрыл глаза.

…Надо мной кружили, звенели голоса. Лиц я не различал, взгляды не улавливал, но по вкусу упавших на мои губы слёз, я узнал маму, отца, Миру. "Это вы, вы, вы", - шептал я, водя пересохшим языком по кислому воздуху. И вдруг меня пронзило мучительное желание съесть пару кнейделах в бульоне.

Надо мной зависло лицо Цибильского.

- Спишь? - спросил он.

- Уже нет.

- Скажи что-нибудь.

Я сказал:

- Сократ считал, что "жить – это быть долго больным".

Цибильски ухмыльнулся:

- Старик Сократ не мог предвидеть те возможности, которые способна нам предоставить новая цивилизация. На кой дьявол подолгу болеть, если можно просто подойти к лагерному забору и прикоснуться к проводам…

Копеловски недоумевал:

- Почему нельзя умереть тогда, когда этого хочется самому?

Я понимал: у Копеловского не хватает ума увязать фактологические линии с ассоциативными.

- Потому что умирать никогда не хочется, - объяснил я.

Копеловски притих.

Я вновь погрузился в глубокий дурман. Я был счастлив. Казалось, у меня выросли крылья. Я летал. И вдруг дурман иссяк –

опали крылья,

расплескалось счастье.

Меня тронул за плечо Генрих Хуперт.

- Это правда, что люди пожирают людей?

- Конечно. Разве ты не слышал о каннибалах?

Генрих постучал себя в живот.

- Кажется, сейчас и я бы смог съесть человека.

Я предложил:

- Скушай меня.

Генрих сдвинул брови, вытянул шею.

- Сделай добро, скушай! - повторил я.

Генрих закашлялся. Потом спросил:

- Что будет с нами дальше?

Я пожал плечами: мол, не знаю; на самом деле я догадывался – "дальше" нам не светит…

Продолжать разговор сил не было.

Я посмотрел на моих друзей. Их прежние черты лишились своей подлинности, и теперь, наблюдая за тем, как мы разваливаемся на кусочки, на клеточки, у меня появилась мечта: свалиться, рухнуть сразу в один заход, без задержки, без бессмысленного торможения. Чтобы – вот ты здесь, а вот тебя нет…Вспомнилась история с Равелем, который разрушался в течение долгих пяти лет. В конце жизни бедняга был не в состоянии различить и запомнить, что есть что; он и себя забывал. Однажды, придя на концерт, где исполняли его произведение, он заговорил с сидящим рядом человеком. "Очень хорошо! - заметил он. - Действительно, очень хорошо! Напомните мне, кто этот композитор?"

Однажды мне подумалось: "Жаль, что своё состояние принять за занозы невозможно. Было бы моё состояние занозой, я бы смог её из себя выдернуть…"

***

В то утро 1944 года моросил мелкий дождь. Мы шли. Мы плелись. В то утро время имело двойное измерение: в шагах и в секундах.

Я сделал первый шаг.

До ямы оставалось примерно четыреста секунд или двести шагов, и я подумал, что –

через двести шагов или четыреста секунд мой мозг развалится, опустеет,

через день-другой начнём синеть, смердеть, раздуваться, каменеть.

Цибильски тронул мой рукав.

- Хорошо, если бы отыскалась добрая женщина, готовая взяться ухаживать за нашей могилой…

- Хорошо, - согласился я. - А почему бы не послать за такой женщиной кого-то из наших конвоиров?

- Любопытный вариант! - ахнул Цибильски.

- Вот видишь! - улыбнулся я.

Мне вспомнилось, как, закончив читать мне какую-нибудь сказку, мама говорила: "Вот видишь, в конце концов, всё образумилось!"

Тогда…

Тогда…

Тогда…

Теперь я подумал: "Через четыреста шагов или двести секунд я больше не буду чувствовать ни холода, ни укусов лагерных вшей".

Теперь я шептал: "Мама, ты не виновата. Детские сказки – такие уж они…"

"Пошевеливайтесь!" - кричали люди с автоматами.

Обречённо переставляя ноги, мы шли.

Наши плечи потерянно вздрагивали.

Наши глаза застлал угасающий свет.

По моей спине прошёл холод.

"Господи, будь милосерден, - просил я, - подари толику духа". Но нет – бессилие непреодолимо, другим оно быть не в состоянии. Штучный товар.

Запрокинув голову, я увидел два облачка. Одно из них напоминало мамин жакет.

Выглянуло солнце, но день по-прежнему оставался чёрным.

Я подумал: "Кто обманывает кого: день – солнце или солнце – день?"

Я заключил: "День и солнце – не люди. Они-то между собой разберутся…"

…Моё первое знакомство со смертью случилась, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Умирал мой дедушка Вилли. Он целыми днями глядел в потолок, и я, забираясь к нему на кровать, вслух читал что-нибудь из Стивенсона. Я твёрдо верил, что до тех пор, пока читаю из Стивенсона, дедушка не умрёт. Умер дедушка ночью, когда я спал…

Прижимая к груди пятилетнего сына Франца, впереди шёл Георг Колман. Я спросил конвоира, читал ли он Ветхий завет. Конвоир не ответил. Его резиновый плащ был перепоясан ремнём с пряжкой, на которой было выбито "Gott mit uns". "Они и Бога присвоили себе", - подумал я и вслух произнёс: "Кровь оскверняет землю, и земля не иначе очищается от пролитой на ней крови, как кровью пролившего её"*

Конвоир встряхнул головой, и я увидел, как на его каску села одинокая муха. Подобную каску хранил в доме мой дедушка. Это была каска времён 1-ой мировой войны. Дедушка подобрал её в поле за городом. В ней он набирал воду для поливки цветов. "Атрибут войны на службе у красоты", - говорил дедушка.

- Может, откроете мне тайну вашего Weltanschauung?"** - спросил я.

Конвоир не ответил.

Его губы были тонкие и запавшие.

- Вам не страшно? - спросил я.

Конвоир не ответил.

"Как же так? - думал я. - Со зверьми не сговоришься – культуры разные…А тут – человек…"

Я сделал сорок шестой шаг.

Мне исполнилось 24 года, и я не хотел умирать. От пожилых австрийских психиатров я слышал, что в последнее мгновенье перед казнью приговорённых охватывает внезапный зуд милосердия; воспалённый до безумия мозг принуждает несчастных поверить в то, что с ними ничего ужасного случиться не может, что через секунду-другую им зачитают документ о помиловании…

Лающий голос подгонял: "Туда! Туда!"

У конвоира были синие глаза и тонкий нос. Мне подумалось, что у многих моих знакомых синие глаза и тонкие носы. Кажется, впервые в жизни я скверно подумал об эволюции человека.

Я сделал сто восьмой шаг и оглянулся на моих друзей. Казалось, их лица слились в бесформенное пепельно-серое пятно, которое, тихо раскачивалось. Подняв голову к небу, я на всякий случай пожаловался: "Неужели Ты разрешил проделывать с нами такое?"

Прошло мгновенье.

Он мне ответил! Удивительно – Сам Создатель мне ответил! Он мне сказал: "Ты ненормальный!"

Я сделал сто семидесятый шаг.

Не переставая, я повторил строку из Поля Валери: "Если хочешь жить, ты так же хочешь умереть; или же ты не понимаешь, что такое жизнь".

Устав повторять, я опустил голову. Кажется, что такое жизнь, я не понимал.

"Туда!" - кивнув в сторону вырытого рва, кричал человек с синими глазами. Я подумал, как забавно получается, как неожиданно – последний человек, который провожает меня на этой земле, одет в каску. Мне вспомнился финский полицейский, который выдал нас гестапо. На его голове была синяя фетровая

*Книга "Числа" 35:33

** (нем.) Мировоззрение.

шляпа.

Первыми к яме подошли Колманы. Перед самым краем они посмотрели на нас. Они собирались что-то сказать.

Пролаяли выстрелы.

Касаясь друг друга плечами, бёдрами, коленями, Колманы повалились вниз.

Поравнявшись со мной, Курт Хуперт шепнул: "Поторопись сказать молитву", и я сказал: "Подскажи Господи, как обрести веру в Тебя?"

Курт сделал шаг вперёд и громко произнёс: "Вера должна прийти сама ".

Вдруг он остановился, будто кого-то поджидая.

"Ждёт знака свыше", - подумал я.

Подскочил конвоир, зарычал: "Туда!". От удара прикладом винтовки Курт упал и пополз к яме, жалуясь на то, что жизнь не удалась. Мой рот наполнился горечью от мысли: "Зато удалась смерть".

Я сделал двести первый шаг и сказал себе: "Amor fati"*.

В детстве меня привлекали огни праздничных костров, и однажды я решил огонь потрогать.

- Почувствовал? - спросил отец.

- Да.

- Больно?

- Да.

- Огонь не заставил тебя поразмыслить?

- Нет.

- Напрасно. Советую этим заняться.

Я сделал триста семидесятый шаг.

Посмотрев туда, где слились небо и земля, я подумал об ошибке Достоевского. Красота слишком хрупка, чтобы справиться с мерзостью. И любовь не в силах… Ни она, ни книги, ни музыка…

Небо…

Земля…

В какой-то книжке я прочёл, как бабушка советовала внучке жарить блины: "Когда подбрасываешь блин на сковородке, надо думать о чём угодно, только не о том, куда он должен попасть. Будешь думать об этом, он обязательно свернётся или шлёпнется на горелку. Чтобы добраться до сути вещей, надо отвлечься от цели…"

Я шёл к яме…

"Неужели, - спросил я себя, - пуля, пущенная из винтовки, и есть цена моей жизни? И о чём жалеть более: о моём настоящем, которого вот-вот лишусь, или о будущем, о котором, возможно, никогда не узнаю?"

Яма…

Ещё мгновенье-другое и я…

Утешил Бисмарк: "В жизни, как в кресле у зубного врача: всё время кажется, что главное ещё будет, а оно уже позади".

Яма…

*(лат) Полюби свою Судьбу.

Всё ближе…

Проходя мимо меня, Цибильски вполголоса проговорил: "Всё то, что Бог и Дьявол задумали проделать с нами, они через несколько мгновений исполнят, однако род Цибильских непременно продлится, ибо свои хромосомы я успел использовать вовремя ".

Я молчал.

- Выше голову, - сказал Цибильски, - расстрел – всё же не вешанье.

И вдруг он повернул голову к конвоиру:

- Продай ружьё!

Тот не ответил.

- Тогда подари! - предложил Цибильски.

Конвоир растерялся. Его глазные яблоки выступили из орбит, отчего лицо приобрело схожесть с болотной жабой. Конвоир не мог знать о таланте Цибильского к нестандартному мышлению, и уж, конечно, не знал, что, будучи студентом, Цибильски довёл до кипения умы университетской профессуры своим скандальным докладом на тему "Влияние венских сосисок на состояние современной поэзии Австрии".

Придя в себя, конвоир рявкнул: "Молчать!"

Цибильски в ответ рассмеялся, и я, не отрывая от его спины взгляд, подумал: "Цибильски, по своему обыкновению, не упустил возможности лишний раз пошутить. "Второго шанса жизнь не даёт, - любил он повторять, - только не спрашивайте, какой именно шанс". Остановившись у края рва, Цибильски бросил взгляд на тех, кто держал в руках винтовки, выпятил грудь и воскликнул: "Да здравствует король!"

"Молча-а-а-ть!" - гудело в воздухе.

И тут Цибильски добавил: "Короли – мудаки, а вместе с ними и те, кто…"

Пули не дали ему договорить.

Дневной свет загадочно качнулся.

Небо изобразило недовольную гримасу.

…Однажды, когда я стоял у окна моей детской, мне показалось, будто небо от меня спряталось. Я сказал об этом отцу. "Такое бывает…" - ответил отец.

Ко мне приблизилась яма.

В воздухе запахло смертью.

В голове шевельнулась мёрзлая мысль: "Вот она плата.. Неужели для того, чтобы возродиться иным, необходимо превратиться в прах и ждать нового акта зачатия?"

Яма…

Я заглянул в неё и увидел Франца. Из его головки вытек мозг, а широко раскрытый рот Георга Колмана напоминал неожиданно вскрикнувшую рыбу. Должно быть, Георга что-то сильно изумило. От кого-то я слышал, что когда родители хоронят своего ребёнка, то вместе с ним они хоронят и Бога.

Яма…

"Неужели эта земля превратит мою плоть в нечто гниющее, невыносимо зловонное…" - подумал я и оглянулся на конвоиров. Я ожидал встретить глаза, налитые кровью хищных зверей. Ошибся. Глаза моих палачей смотрели безразлично и немного устало. "Неважный из меня психолог, - решил я, - ну, да ладно – теперь это последняя в моей жизни ошибка…Das Schlimmuste ist voruber"*. Мама…Отец… Мы стояли в стороне, и вот… Мы проиграли… Разве можно победить, не став солдатом? "

Яма…

Я закрыл глаза и увидел перед собой протянутые ко мне руки Миры.

Подобно царю Соломону, я прошептал: "Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя…"**

Я сделал триста девяностодевятый шаг и прошептал: "Шма, Исраэль…"

Закончив молитву, я сказал себе: "Ещё мгновенье и не станет ни тебя, ни твоих мучений. Ещё мгновенье…И ты, наконец, заживёшь…"

А затем –

отворилась земля, втянув в себя моё тело,

накренился и рухнул мир,

остановилось время,

облепленный глиной, я прислушался к отталкивающему запаху гнилья и понял, что прикоснулся к вечности...

…Ощутив жизнь непохожую на себя и, несмотря на то, что здесь властвовала мгла, я научился ощущать тела моих друзей, узнавать каждого из них по сухому скрипу суставов, а время от времени, чтобы убедиться в их присутствии, я проводил перекличку.

- Георг Колман, ты меня видишь?

- Вижу, - отзывался Георг.

Он видел!

- Цибульски, ты меня слышишь?

- К сожалению, - смеялся Цибильски.

Старый шутник слышал!

Расспрашивать Курта Хуперта было бесполезно – после полученного удара прикладом винтовки в ухо, он ещё при жизни оглох.

- Копеловски, тебе не холодно?

- Слава Богу, - облегчённо вздыхал Копеловски, - я не настолько жив, чтобы испытывать холод, голод и боли.

И я понимал: душа и разум, разлучённые с туловищем, живут сами по себе.

В моей голове кружилась карусель вопросов-ответов.

Вопрос: "Как понимать Судьбу? Как понимать не судьбу?"

Ответ: "Судьба – это вроде поставленного на тебе клейма. Не судьба – это когда кирпич на голову не валится".

Вопрос: "Что оно – счастье? Что оно – несчастье?"

Ответ: "Счастье – это то, что человеку недостаёт. Несчастье – это то, что у человека в избытке".

На ум приходила подсказка д-ра Франкла: "Смысл имеет лишь то, что невозможно разбить, растоптать, растерзать, отравить, сжечь, отобрать".

Я радовался возможности продолжать –

помнить,

мыслить,

слышать,

*(нем) Худшее – позади.

** Книга Песни Песней Соломона, гл.3:5

видеть.

Тешился словами рабби Шимона Бар Йохая: "Всё видимое возродится в невидимом".*

И вдруг мой гость замолчал.

- Ещё чая? - спросила я.

Ганс Корн вздрогнул, посмотрел на меня взглядом внезапно разбуженного.

"Тогда, - сказал он, - мы, вполне умные, образованные, не допускали к мысли, что обязательное может стать необязательным, а люди – нелюдьми. Вялое мышленье погружало нас в туман беспечности; многие из нас не сразу разглядели надвигающуюся на мир мерзость, хотя Освальд Шпенглер предупреждал…Ещё после 1914 года…"

Ганс Корн вновь замолчал.

Я терпеливо ждала. По тому, как он пристально вглядывался во тьму, я догадалась, что он собирался с мыслями.

Наконец, он продолжил: "Вот и теперь живые имеют возможность читать книги Примо Леви, Имре Кертеса, Залмана Градовски, Аарона Апельфельда, Ицхокаса Мераса… А что с того? Разве от иллюзий и самообмана избавляют книги? В каждом человеке заложены гены смерти, но смерти друг другу не равны, и не бывает так, что живые лишь только совершенно живы, или так, что мёртвые лишь только мёртвы. Нас убили, и ничего иного нам не оставалось, кроме как каяться в том, что позволяли себя отравлять бесконечным бредом о Новом Мире и Новом Человеке. Не зря кто-то перед смертью завещал, чтобы на его надгробном памятнике записали: "В моей смерти прошу винить мою жизнь". Не ошибся и премьер-министр Франции Леон Блюм, сказав, что "это не немцы сделали, а люди". Нехорошо, скверно мы, убитые, себя вели, десятилетиями помалкивая. В конечном счёте, живые – это наши дети, внуки, правнуки. Мы – эхо друг друга…Иногда мёртвым надо бы подниматься со своих мест и, войдя в контакт с живыми, подсказывать им, отчего одни умирают, а другие – погибают. Живые ошибаются, если думают, что с нами полностью покончили. Мы всё видим. Мы в курсе…

Утром 24-ого ноября 2012 года колыхнулась земля, и к нам проник запах гари.

Элиас Копеловски сказал:

- В мире землетрясение.

Георг Колман сказал:

- Извержение проснувшегося вулкана.

Курт Хуперт сказал:

- Это больше похоже на передвижение танков.

Мы замерли, словно живые.

"В мире. Вроде бы, снова…" - подумали мы.

Вечером того же дня приоткрылась земля, и к нам сошла "новенькая".

- Сердце? - спросили мы у старушки.

- Не знаю, - устраиваясь среди наших скелетов, проговорила она.

- Печень?

- Не думаю.

- Неразделённая любовь?

Выплюнув мелкие песчинки из провалившегося рта, "новенькая" рассказала о том, что ракета, выпущенная из Газы в Ашкелон, задела угол четвёртого этажа.

* Книга "Зоар".

Квартиру разнесло. Земля заколыхалась. Если бы вы это видели?

- Мы видели, - сказал я.

- Вы?

- Да. Все мы…

- Шутите?

- Редко, - заметил Копеловски.

- А накануне у меня в гостях был мой внук, и он сказал, что его призвали…

Теперь мой внук под Газой. И он, и другие мальчишки.

- Давно надо было… - сказали мы. - Когда в мире зло, необходимо с ним биться…

- Вам-то теперь хорошо, - всхлипнула "новенькая", - а что будет с нашими мальчиками? Души в вас нет…

Скрипнув челюстью, Элиас Копеловски, возразил:

- Ошибаетесь, дамочка, свои души мы не растеряли …

Пальцы "новенькой" пытались освободить слипшиеся веки от комьев земли, а губы спросили:

- А вы, собственно, кто такие?

Цибильски сообщил:

- Мы те, кто, начав подгнивать на нарах Биркенау, догниваем здесь. То, как мы выглядим, нас не беспокоит. С сорок четвёртого года не беспокоит. Здесь мы в основном заняты тем, что обдумываем свою прежнюю жизнь, пытаемся разобраться в том, что с нами случилось, то есть, стараемся понять, в чём причины вселенских ужасов.

- Вы? - "новенькая" пришла в замешательство. - Разве в вашем состоянии возможно понять?

- Предпринимаем меры.

- Любопытно, - выдохнула женщина, - чем это вы можете предпринять?

- Тем, что от нас осталось, - дружно отозвались мы и, покачивая черепами, представились:

Генрих Хуперт.

Курт Хуперт.

Янка Колман.

Георг Колман.

Франц Колман.

Элиас Копеловски.

Ганс Корн.

Ганс Цибильски.

"Новенькая" ненадолго задумалась, а потом сказала, что наши имена ей, вроде бы, знакомы.

- Наши имена? - не поверил Георг Колман.

- Точно, ваши!

Курт Хуперт оживился:

- Мадам, в вас начинает прорастать юмор смертника. Поздравляю!

- Смертника? - дрогнувшим голосом спросила "новенькая". - Где я?

Георг Колман небрежно проговорил:

- А где, по-вашему, можно оказаться после того, как выпущенный из Газы снаряд снёс вашу квартиру вместе с вами?

Женщина губки сложила, затем, словно спохватившись, губки раскрыла и озадаченно полюбопытствовала:

- Я мертва?

- Какая вам разница? - заботливо проговорил Цибильски, - Ни один мёртвый не догадывается, что он мёртвый.

Женщина недоумённо покачала головой.

- Так здесь Рай или Ад?

- В своё время мы свой срок в Аду отбыли, и теперь за хорошее поведение пребываем здесь…- пояснил Цибильски, а ещё добавил: "Тут не бывает войн, государственных переворотов, казней, финансовых крахов, заговоров, слежек. Здесь мы в нирване и в сансаре, нет воров, нет налоговой полиции; нас окружает неизменно дружественный антураж, вечно мёртвая тишина и никаких проблем с квартплатой, с сексом, с зубными врачами, починкой автомобиля, абортами, расходами на похороны".

- Но здесь сыро, слизко и такое ощущение, будто находишься под омерзительным стоком, - пожаловалась "новенькая".

Цибильски мягко пояснил:

- Так ведь над нами территория живых…А то, что тут и в правду сыровато и, поскользнувшись, рискуешь пораниться, то что уж станется с мёртвым?

- Мрачно тут, - не сдавалась "новенькая", - всё закупорено и ничего не видно.

Вмешался Элиас Копеловски.

- Освещение тут, безусловно, неважное, довольно тесновато, зато не бывает семейных склок, революций, погромов. Здесь свято соблюдают покой, здесь нет нужды быть героем или ублюдком, подчиняться кому-то или подчинять кого-то себе, свершать деяния, за которые неловко и перед самим собой, и перед другими; здесь тебе нет забот личного характера, здесь, в укромной прохладе, не испытываешь чувства незащищённости или страха перед смертью. Это лишь тех, которые наверху, поджидает смерть, ибо там царство греховных, неуправляемых процессов. Словом, нас не гнетёт бремя примирять на себя "личину живых". К сожалению, у нас не играют Моцарта и не торгуют сосисками, зато никто не испытывает чувства зависти, вражды и недоверия, никто не опасается безработицы, нехватки жилья, ощущения упадка сил; никто не испытываем на себе ни жару, ни холод, никто никуда не спешит, никто с ног не валится, нет надобности укладывать себя спать и, следовательно, просыпаться, нет нужды в стирке белья, даже без еды обходимся (нет аппетита). Здесь, в просветлённом мраке, нам привольно, легко и малотревожно; здесь для нас кончились загадки мироздания…Теперь, мадам, когда вы в новом для себя, так сказать, переходном состоянии, приучайте себя к мысли, что это и ваш дом. Обживайте его, наш земляк и коллега, и ничего не опасайтесь – здесь вам никто докучать не посмеет.

- Помимо червячков, - встрял Цибильски.

После всего услышанного, тело "новенькой" нелепо изогнулось, помутились её глаза, жёлтая прядь волос прилипла к губам, а из горла вырвался глухой хрип:

- На кой чёрт мне такой дом?

Георг Кольман встрепенулся.

- Мадам, - заметил он, - пребывать в Раю и при этом упоминать чёрта не принято, а в присутствии нас – просто невежливо. Между прочим, пребывание в нашем секторе надо заслужить. Здесь "случайных" быть не может. Например, три года назад мы прогнали нескольких парней – оказалось, что они не имели никакого понятия о том, ни кто такой Гитлер, ни кто такой Бен-Ладен.

- О, Господи, - обречённым голосом проговорила "новенькая", - с кем Ты меня поселил?

- Оставьте, мадам, с негативом, - заметил Цибильски. - лучше используйте предоставленные вам привилегии. Наслаждайтесь покоем, блаженствуйте!

По тому, с какой настороженностью женщина прислушалась к сухому треску наших костей, а также по её ядовитой усмешке, мы догадались, что за долгие годы, прожитые наверху, она приучила себя просто так, с излишней лёгкостью мужчинам не доверять.

- Который час? - спросила "новенькая".

У Цибильского скрипнули шейные позвонки, сухо постучали челюсти.

- Зачем вам? Куда-то опаздываете?

Покрутив перед собой трясущимся пальцем, женщина заметила:

- Кажется, эта ночь слишком затянулась.

- Здесь нет ночи, нет дня, нет времени, - пояснил Цибильски. - Здесь одна лишь вечность…

Мутный глаз "новенькой" выдвинулся чуть вперёд и замер. Освободив прилипшую ко рту жёлтую прядь волос, женщина горестно всхлипнула:

- Опасаюсь за внука и за наших мальчишек, которые под Газой…

Курт Хуперт стряхнул с маленького черепа Франца пыль и сказал:

- Там не мальчишки, а бойцы.

"Новенькая" замолкла. По выражению её мертвенно-бледного лица, по тому, как рассеянно она нас слушала, я понял, что её охватило уныние. "Перед бессилием никакая сила не устоит" - подумалось мне.

- Ваш внук цел и невредим, - сообщил я

В меня впился взгляд –

сверлящий,

изумлённый,

недоверчивый.

Я пояснил:

- Мёртвые всё видят!

Глаза женщины обильно увлажнились.

- Правда?

Цибильски заверил:

- Ко мгле, в отличие от мрака, привыкают…Со временем и вы увидите…Насмотритесь…

Приноравливаясь к своему состоянию, "новенькая" всё яростнее осуждала людей того мира, который её из себя вытеснил, а однажды поинтересовалась, можно ли защититься от угрозы конфликтов и войн. Я обещал переговорить с Освальдом Шпенглером.

Философ охотно откликнулся и в ответ на вопрос "новенькой" привёл беседу древнего мудреца Эпиктета с горожанином, который поссорился с другим горожанином. "У разумного человека не может быть ни одного случая для ссоры, - заметил Эпиктет. - Разумный человек всегда заранее готов получить ещё большие неприятности, чем те, которые люди ему делают. - Прохожий тебя обругал, - говоришь ты. - Скажи ему спасибо за то, что он не побил тебя.

- Да он побил меня!

- Скажи спасибо, что не ранил.

- Он и ранил меня!

- Благодари за то, что не убил.

- А он бросал каменьями в мои окна! У меня в доме всё поломано!

- Разве ты горшок? Ведь тебя разбить нельзя".

- Да ну вас! - сказала "новенькая". От неё исходил запах свежей выпечки; он напомнил мою бабушку, которая заботливо угощала меня сэндвичами с сардинами и зелёным луком.

Я спросил:

- Готовить сэндвичи с сардинами и зелёным луком умеете?

- Теперь? - с упрёком в голосе проговорила "новенькая". - Теперь, когда я…

- Прекрасно выглядите, - вставил Цибильски.

Женщина криво усмехнулась и, вдохнув в себя тесный сладковатый воздух, пролепетала: "Боюсь, в этом Раю мне не жить".

- Не жить – это прекрасно! - желчным тоном проговорил Цибильски. - Нет опаснее врага здоровью, чем жизнь…

- Да ну вас! - отмахивалась "новенькая".

Она живо интересовалась происходящим наверху, и мы держали её в курсе, терпеливо отвечая на её бесконечные вопросы –

как?

откуда?

зачем?

сколько?

- Как там наши солдатики? - спрашивала она.

- Почти никак! - отвечали мы. - Малоподвижны…

"Новенькая" недоумевала:

- Выдумываете?

Мы не обижались: когда-то сами были "новенькими"…

Однажды она прокричала:

- Ви-и-и-и-жу! Я только что видела внука! Клянусь, я его видела живым и совершенно целым! "Слава Богу, ты жив! - сказала я ему. - И ты живой, и все другие". "Да, бабушка, и мы, и Зло сохранились в целостности", - отозвался внук. В его глазах стояло смятение. Я не поняла, что его гложет, если, слава Богу, он жив. И тогда он сказал: "Мы-то думали, что пришло время собирать камни, и были к этому готовы, но нас почему-то остановили. Теперь камни из наших рук вываливаются…"

- Так он сказал?

- Именно так. Я всё равно не поняла, отчего моему внуку и всем другим расстраиваться?

Я пояснил:

- Живым всегда есть – от чего…

Как-то "новенькая" спросила:

- Мужчины, скажите, как я выгляжу теперь?

Курт Хуперт сказал:

- Довольно терпимо!

Георг Колман добавил:

- Обновлённой!

Женщина оглядела нас с каким-то просветлённым и доверчивым вниманием, а потом вдруг попросила, чтобы мы назвали наши имена ещё раз.

Мы назвали.

- Вот-вот…Я вспомнила! Я вспомнила, где ваши имена видела! - выкрикнула "новенькая", и мы прослушали рассказ об экскурсии иерусалимского клуба пенсионеров в кибуц "Яд ха-Шмона".

В 1944 году…

------------------------------------------------------------------

-------------------------------------------------------------------

В 1971 году…

-------------------------------------------------------------------

-------------------------------------------------------------------

Памятная плита с именами австрийских евреев…

"Новенькая" назвала восемь имён.

…………………………………………………………….

…………………………………………………………….

По нашим останкам прошло судорожное волнение,

послышался скрежет шейных позвонков,

наши черепа пробрал нервный тик,

по пустым глазницам пробежали тени,

исказились рты,

вернулось давнее ощущение голода, боли и страха.

запахло историей…

"За что такая честь?" - недоумевали мы.

- Израильтяне обезумели! - предположил Генрих Хуперт.

Наступила мёртвая тишина.

Курт Хуперт предложил, чтобы я, Ганс Корн, поднялся наверх и в качестве уполномоченного посланника от нашей восьмёрки выяснил, не напутала ли "новенькая" – на самом ли деле существует кибуц "Яд ха-Шмона", а в нём – монумент с нашими именами. В случае, если всё так и есть, мне будет необходимо высказать наш протест…

Предложение Курта было принято единогласным безмолвием.

Меня охватило волнение.

Стало ясно: мне предстоит отыскать необычный маршрут наверх, поднять себя в иное пространство, столкнутся с иными чувствами и иным сознанием.

- Но как это сделать? - спросил я.

- Найди способ! - хором отозвались мои друзья, а Цибильский изрёк: "Иди и не споткнись!"

Мои глаза продолжали видеть так же зорко, как и прежде, мой слух оставался

таким же чутким, как и до гибели; я не забыл ни тех, кто нас выдал нацистам, ни тех, кто нас гнал к яме, ни горячую тишину, ни падающие тела. Более того, я чувствовал, как со временем во мне меняются прежние инстинкты, как во мне прорастает некое другое "я" – с дополнительным глазом, дополнительным ухом.

Когда-то я знал, что человек рождается неотесанным, а умирает общипанным,

обрубленным, раскрошенным, обезличенным; а теперь, оказавшись мёртвым, я узнал ещё и то, что человека можно обмануть лишь два раза: в первый и последний. Убитого, замученного лишают естественной смерти, но не жизни.

Я себе твердил: "Ты и здесь – "ты", ибо сохранил веру в своё присутствие" Ну да, известно, что со временем погибшее дерево становится камнем, смола – янтарём, а во что превращаются мёртвые, остаётся загадкой даже для патолого-анатомов, ибо им достаются лишь одни фигушки: сколько бы они нас ни потрошили, нашей главной сути им не выведать – душа-то успела отлететь и уже не при теле. Раз душа спаслась, то ты всё же не какой-то там залежалый товар…

Обладая массой свободного времени, приглядываясь, прислушиваясь к тому, что происходит наверху, я ощущал расцветающий в моей душе куст гнева, горечи и разочарования. Всё чаще я стал задумываться над тем, почему живые с таким невероятным размахом уничтожают самих себя.

- Почему? - хотелось мне знать.

Цибильски знал:

- Потому что живые – всего на всего люди!

Для меня стали радостными встречи с Освальдом Шпенглером, с которым мы говорили и о смысле и о бессмысленности жизни, делились взглядами на вопросы долга и верности, на отношение к красоте и уродству, а однажды помянули Фауста, который, задумав улучшить мир, в конечном итоге, устроил полную неразбериху. Шпенглер утверждал, что порой благостные лозунги способны смазать грань между Добром и Злом настолько, что человеку затруднительно осмыслить истинное. Во все времена возникал кто-то, кому удавалось отравлять человеческий разум, блокировать человеческую волю, искажать картины мира реального. Мы ограничивали себя в своих собственных мыслях и предпочтениях, а проникший в нас тупой страх вынуждал пребывать в пустоте и мраке. Ради покоя, мы прибегали к разному роду увёрткам и пичкали себя глупыми иллюзиями. Я предупреждал. Ещё после войны 1914 года я писал о том, что ожидать от жизни многого не следует, однако в 20-ые и 30-ые годы только немногие сумели уловить Zeitgeist* Утверждая, что происходящее вокруг нас – это не бессмыслица и не глупое недоразумение, а издавна быть предназначенное, я всего лишь повторял за Эмпедоклом: "Глупые! Как близорука их мысль, коль полагают, будто, действительно, раньше не бывшее, может родиться, или же нечто вконец умереть и разрушиться может"**

- Освальд, - изумлялся я, - ты высказываешь эпитафию человечеству.

- Ничего другого, - бормотал философ, - я сказать не могу. Впрочем, тем, кому пришлось пережить ужасные потрясения, я предрекаю двоякий выбор: или навеки замкнуться, сохраняя в себе мерзкое чувство самообмана, или же пусть запоздало (хотя надеюсь, что нет) покаяться в чувстве утраченного достоинства и отправиться на его поиски, дабы вернуть его заново.

- Выходит, ты предлагаешь…

- Да, Ганс Корн, поднимись наверх и за всех нас покайся, а живым скажи, пусть в страхе пребывают. Чувство беспокойства живым во благо…Не напрасно Шопенгауэр призывал приучать себя воспринимать мир как своего рода исправительную колонию, и не случайно Гегель писал, что если его идеи не созвучны с фактами действительности, то такие факты и такая действительность вызывают в нём лишь горькую жалость.

Я задумался.

Меня, давным-давно лишённого связи с миром живых, озадачивала мысль о том, смогу ли я при теперешней физической кондиции собрать воедино свои кости, суставы, нервы, мускулы, лёгкие, сердце и подняться наверх, чтобы заглянуть в столь далёкий от польской земли Яд ха-Шмона? И вообще – я не мог припомнить, чтобы в истории мира нечто подобное предпринималось.

* (нем) Дух времени.

** Эмпедокл. "О природе", 9-12.

Смущал вопрос: "А если и сумею выбраться наверх, выстоят ли мои глаза под натиском дневного света, не задохнусь ли от избытка свежего воздуха, выдержу ли шквал воплей, стонов, причитаний обиженных, оскорблённых, униженных, ущербных, обречённых живых?"

Напрягала предстоящая необходимость играть одновременно роль живого, что неправда, и мертвеца, что такая же бессовестная ложь.

Я окликнул моего друга, великого Целана, и мы поговорили о душе, о сердце

и о смерти.

Целан вспомнил русскую поэтессу:

"У скульптора может остановиться рука (резец),

У художника может остановиться рука (кисть),

У музыканта может остановиться рука (смычок),

У поэта может остановиться только сердце"*.

- Прочти что-нибудь своё, - попросил я.

Он прочёл:

"Я рою, ты роешь, и червь дождевой

тоже роет. Вот песнь: они рыли".

Я вслушался в спазм этих слов.

"Ещё! - просил я. - Ещё!"

Пауль продолжил:

"Земля была в них, и

они рыли.

Они рыли и рыли. На это шёл

их день, их ночь. И они не славили Бога,

который, как они слышали, всё это замыслил,

который, как они слышали, всё это провидел.

Рядом мы, Господь,

рядом, рукой ухватить.

Молись, Господь,

молись нам,

мы рядом.

Твой образ ударил в глаза нам. Господь.

Пить мы шли, Господь.

Рот и глаза стояли открыто и пусто. Господь.

Мы выпили это, Господь.

Кровь и образ, который в крови был, Господь.

Молись, Господь.

Мы рядом".

Это было кровью. Это было тем,

Что ты пролил, Господь.

Мы выпили это, Господь.

Кровь и образ, который в крови был, Господь.

Молись, Господь.

Мы рядом"**.

Совершенно обессиленный, я впервые за многие годы уснул и увидел –

Люди бродили по Вене и, держа в руках белые топорики, убивали друг друга.

Огромный кит выбросил себя на берег.

* Марина Цветаева.

** Пауль Целан. Tenebrae. Пер. О. Судаковой.

На иерусалимском рынке продавец фисташек голосил: "Господа, скупайте быстрее, пока не наступил конец света!"

Приблизившись к ларьку, Цибильски прокричал: "Граждане, суетиться нет

надобности: конец света уже наступил!"

В Нью-Йорке на статую Свободы кто-то нацепил плакат с надписью: "Ха- ха-ха!"

Д-р Франкл вновь напоминал о том, что всё наляпанное в мире (за исключением самого мира) – дело рук человека, а потому то, что он сам себе слепил, то теперь и имеет…

Французский премьер-министр Блюм, заглянув в ров, заявил: "Это сделали не немцы, а люди".

Проснулся я с чувством твёрдой готовности исполнить возложенную на меня миссию посланника.

Качнулся мой череп.

Мои челюсти разжались:

"Никто вылепит нас вновь из земли и глины.

Никто станет хранить наш прах.

Никто.

Слава тебе, Никто.

Ради тебя мы хотим цвести.

Тебе навстречу".*

"Выберись туда, - твердил я себе, - предупреди живых, уговори их не повторять ошибки сломленного ложью и насилием моего поколения. Скажи живым, что преждевременным уходом из жизни мы поплатились за своё бездумье и нерешительность, что до сих пор несём в себе вечное, мучительное чувство стыда. Ты должен им сказать… Ведь в словах по-настоящему свободны лишь мёртвые. Помнишь, Лев Шестов** писал, что "нужно…даже смерть использовать для целей жизни".

Я собрал то, что от меня осталось, и стал обдумывать различные варианты-способы подъёма наверх.

Сводило мышцы, не слушались кости, но вспомнилась библейская картина усыпанного костями поля и слова Господа Бога: "Я введу дух в вас, и оживёте.

И обложу вас жилами и покрою вас кожею. И введу вас в землю Израилеву."***

Внезапно наступило мгновенье, когда –

в моём черепе вспыхнул свет озарения,

меня осенила удачная мысль,

я отыскал способ вырваться за отмеренный нам предел.

Прогремев радостными челюстями, выплюнув набившие рот песчинки вместе с несколькими задохнувшимися насекомыми, я воскликнул: "Эврика! К живым в их сны проникну!"

Моя душа возрадовалась.

Напряжение отошло.

И пришло недоумение: "Как мы, мёртвые, в течение десятков лет могли допускать по отношению к живым столь преступное бездействие?"

*Пауль Целан. "Псалом" Пер. Ольги Седаковой.

**Псевдоним Лейба Шварцмана.

***Иезекииль. Гл.37: 5,6.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Л ИЯ

Живое чудо…могил.

Борис Пастернак

Ганс Корн замолчал – видимо, решил дать мне время обдумать его слова.

Я обдумала.

Кажется, догадалась.

- Тебя послали изменить мир!- проговорила я.

- Нет, Лия, - глаза Ганса Корна тревожно заметались. - Ни мир, ни человека изменить невозможно.

- Ты послан устраивать над нами суд?

- Думайте, как знаете, но учтите: не мы станем вами, а вы – нами. Это, как говорится, приговор окончательный, и обжалованию не подлежит. Хотите выжить – прислушайтесь к нам. За нами опыт и память…

Я покачала головой.

- Разве память со временем не стирается?

- Наша – никогда! - твёрдо сказал он. - В Университете вас чему учат?

Я сказала чему.

- Этого недостаточно! - отрезал он. - Недостаточно, чтобы выжить…

- Разве не Судьба решает?

Ганс Корн согласно кивнул.

- Конечное решение за Ней, но за вами выбор: сгореть в газовой камере или превратиться в пыль после применения водородной бомбы. Из самой мерзостной войны я и мои друзья пытались улизнуть, думали её перехитрить, но не вышло; Мы не на тот пароход сели… Это потом, оказавшись в яме, мы поняли, что жить надо с оглядкой, а не то…Живут – играя; умирают – взаправду…

- Это то, что ты хотел высказать?

Ганс Корн поморщился.

- "Хотеть" или "не хотеть" – такое в словаре мёртвых нет, точно так, как и нет в нас ни единой капли крови. Только опыт души. Он остался. Он и пронзительный долг – подняться из могил (труп на труп, труп на труп, труп на труп), чтобы предупредить вас, теперешних…

- А если вас слушать не станут?

- Тогда гора из трупов рухнет, похоронив под собою живых.

- Ты пришёл и меня пугаешь, да?

- А как же иначе? Чтобы выжить, необходимо обладать чувством страха. Будьте в вечной тревоге, если думаете выжить. Древние советовали memento mori*.

Ганс Корн прикусил губу и закрыл глаза, как будто опасался сказать что-то лишнее.

Я не сразу обнаружила, что он затягивает меня в мир своих чувств, ощущений и сознания, но и обнаружив, продолжала спокойно слушать. Какой смысл заводить спор с мёртвым?

Его опущенные веки были цвета земли, а из его рта исходил приторный запах.

"Уснул", - подумала я.

"Нет, не уснул, - открыв глаза, проговорил он. - Мёртвые не спят".

Я повела рассказ о волонтёрах из новой Финляндии, которые, сорок шесть лет назад, пытаясь искупить согрешения своих предков, выкупили у Израиля кусок земли, чтобы построить поселение в память о восьми погибших австрийских евреях.

*(лат) Помнить о смерти.

Ганс Корн слушал, не перебивая, но вдруг черты на его лице ожесточились.

- Яд ха-Шмона…- сухо заговорил он. - Раскаянье…Искупление грехов… Как трогательно! Фигу! Не искупить! Ничто так не запаздывает, как раскаянье, и ничто, как раскаянье, так лишено смысла. Нам, погубленной восьмёрке австрийских евреев, этот спектакль ни к чему. Яд ха-Шмона – это не более, чем театральная декорация, бред, замечательная чушь! Мы доверились тем финнам, а они обошлись с нами крайне гнусно… Новые финны сострадают нам? Фуфло это! Их состраданье вызывает лишь чувство опасения…Новые финны…Прежние финны…Что было, то и будет…В новом мире зарождается новая муть, и дай ей только возможность, как она так же, как и тогдашняя, вновь вырвется наружу...Распоряжаться миром люди никогда не умели. История людей… Мир всё такой же несправедливый и жестокий. К живым я послан быть не судьёй, а с призывом –

помнить о миллионах вырезанных турками армянах, загнанных в газовые камеры евреях, русских, которых гноили, как рабов, в трудовых лагерях, сожжённых напалмом вьетнамцах, забитых мотыгами камбоджийцах, из черепов которых воздвигались пирамиды,

беречь разум, ибо "может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих?"*

прислушаться к содроганиям земли,

Мои современники старались не задумываться над тем, что в водах океана речную рыбу не ищут. Слепота, глухота и ленивое мышление загнали нас в капкан уже до войны, до Биркенау. До всего того…До всего того…До всего того… Когда меня повели к яме, мне было двадцать четыре года. Было страшно

жить, и не менее жутко умирать. По дороге Цибильски мне шепнул: "Расстрел –

всё же не то, что вешанье". В то мгновенье мне вспомнился Поль Валери: "Если хочешь жить, ты так же хочешь умереть; или же ты не понимаешь, что такое жизнь".

На меня направили стволы винтовок.

Погасло солнце.

Меня погрузили во тьму.

Во впадинах глаз Ганса Корна задержался пучок зеленоватого отблеска, а губы охватила судорога. Я опустила голову – только бы мертвец на меня не дышал.

Послышалось непристойное слово.

Я спрятала лицо в ладонях.

"Слушай!" - властно проговорил Ганс Корн.

Я ладони убрала.

Бескровными губами, похожими на дохлых дождевых червей, Ганс Корн сиплым голосом проговорил:

- О миллионах замученных вспоминают, потом забывают, снова вспоминают, готовят юбилейные фильмы, пишут книги, газетные статьи и вновь вспомнить забывают. Камень в Яд ха-Шмона… Зачем он? Для кого он? Уберите его – он не оправдает тех финнов, он не подкрасит и наше бездействие. Прощения нет ни им, ни нам… Не должно быть…Грех надо не искупать, грех надо предотвращать, Зло истребляя… До конца истреблять…Понимаешь, до конца… Не останавливаясь…

- Но тогда…

*Кн. Притчей Соломона. 6:28

- Что тогда?

- В Англии я видела граффити: "Око за око – и скоро весь мир ослепнет".

Ганс Корн отмахнулся.

- И эти туда же…Мало им Чемберлена…Не доверяйте! Никому не доверяйте! Лишь Сатане…Ему – да, ибо он не лукавит. С Сатаной не следует заводить смешную возню, вроде той, что вы затеяли под Газой. Умирая, я думал, что для меня время остановится, что освобожусь от настоящего и уж тем

более от будущего, но вскоре убедился, что от боли, от тоски, от измены, от разочарований смерть до конца не избавляет.

Восковые глаза-впадины Ганса Корна посмотрели на дорогу, ведущую в Иерусалим, а потом перевёл странный, будто сломленный взгляд, на меня.

Я сказала:

- Удивительно, как тебе удалось проделать столь необычный путь?

- Ничего удивительного: мёртвого еврея ведёт за собой заложенный в нём генетический компас.

- Генетический компас? - я невольно улыбнулась. - Как просто…

- Даже ещё проще – это мой прах перекочевал в твой сон. Прости, другого выбора у меня не было…

- Это правда? - я ощутила беспокойство. Вспомнилась легенда о Големе, глиняном истукане, в которого пражский раввин вдохнул жизнь.

- Мёртвым верь! - невозмутимо проговорил Ганс Корн. - Туфту гонят живые. Только они…У мёртвых слишком холодный взгляд и достаточно трезвый ум, чтобы говорить глупости. Рассказ "новенькой" о камне, на котором выбиты наши имена, потряс моих земляков настолько, что общим собранием было решено: на какое-то время я должен буду –

ожить,

принять на себя миссию посланника,

подняться в Яд ха-Шмона, чтобы, высказать необходимые слова…

- Необходимые слова?

- Наш долг – оказать помощь.

- Разве могут оказать помощь те, кто самим себе помочь не сумели?

Ганс Корн сделал усилие, чтобы унять ритм лёгких и, когда дыхание выровнялось, презрительно скривил губы.

- Вас забрасывают ракетами.

- Да, это так.

- И что же в ответ? Вначале вы, вроде бы, встряхнулись, но вскоре размякли, остановились. Почему?

Я пожала плечами.

- Наш долг – оказать помощь, - повторил Ганс Корн.

- Нам?

- Тем, кто пока ещё живёт…

- Разве мы не живём?

- Вроде бы, живёте. Пока мир не рухнул…

- Он рухнет?

- Тебе, наверно, говорили, что Зло хранит в себе тайну? Так вот – тебе солгали. Тайны нет. Зло – это порождение людей…

- Может, миру удастся спастись?

- Спастись от людей? Такое невозможно! Не обманывайте себя, не надейтесь на чудеса, а главное – не сочиняйте их. Природа людей…Ради того, чтобы хорошо пожрать, человек (пусть не всегда и не всегда с лёгкостью) готов лишиться порядочности, милосердия, совести. Люди друг другу лгут, терзают друг друга, друг друга подавляют. Не знаю, читают ли сегодня Чехова, а я часто вспоминаю строки из "Дома с мезонином": "…человек по-прежнему остаётся самым хищным и самым нечистоплотным животным, и всё клонится к тому, чтобы человечество в своём большинстве выродилось и утеряло навсегда всякую жизнеспособность. При таких условиях жизнь не имеет смысла. Пусть земля провалится в тартарары!"

Ганс Корн достал из кармана сильно обветшалых брюк бумажную салфетку. "На нашей территории довольно сыро, и мой нос протекает, словно испорченный кран"- пояснил он и затем, уже не давая себе ни секунды передышки, продолжил: "Пытаясь найти ответ на вопрос, отчего со мной и моими приятелями произошло то, что произошло, Освальд Шпенглер заметил, что в жизни всё просто: одни волки, другие – зайцы; одни нападают, другие – убегают. Другое дело, что не каждый готов вовремя разобраться в экстремальной ситуации и сделать выбор. К тому же, выбор требует мужества. Ну, да – я не мог не согласиться с тем, что мы, лишённые мужества и здравого ума, оказались одними из тех зайцев. Будучи живыми, мы упустили время, и, только лишённые самих себя, поняли, что однажды спиленное дерево уже не спилить... Мы ощутили чувство подавленности, опустошённости, внезапно нахлынувшей вины и…смутной ответственности. А теперь…После рассказа "новенькой" о Яд ха-Шмона, я взял на себя миссию посланника оттуда. Вроде бы, я её выполнил: во-первых, убедился, что камень с нашими именами действительно существует, во-вторых, через тебя, милая девушка, живых предостерёг..."

- Сейчас глубокая ночь, - пролепетала я. - Я устала…Простите…

- Ну да, ну да, - проговорил Ганс Корн и рассмеялся. Этот смех вобрал в себя одновременно и ужас, и мольбу и проклятие.

Качнулся череп.

Уходя неживой походкой, Ганс Корн бросил задумчивый взгляд на холмы, и вдруг, выкрикнув "завтра начинается вчера", рассыпался, растворился в воздухе. Послышался острый запах свежевскопанной terra incognita*

Я проснулась.

Меня трясло от –

обжигающего состояния растерянности,

возбуждения,

страха,

жалости,

охватившего душу предчувствия, будто наш мир ожидает нечто ужасное.

Ты крепко спал в кресле.

Я включила радиоприёмник. Из Венеции сообщали, что на красной дорожке для почётных участников кинофестиваля была обнаружена кем-то обронённая вставная челюсть. До сих пор на потерю никто не отозвался.

*(лат) Неизвестная земля.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЛОТАН

"Если человек шагает не в ногу со своими спутниками, это, может быть, потому, что он слышит другой барабан"

Генри Дэвид Торо.

- Лия! - спросил я. - И что же теперь?

- Теперь? - Лия рассеянно провела рукой по воздуху. - Возможно, Ганс Корн вернулся в своё небытие, а может, бродит где-то рядом…

Я твёрдо проговорил:

- Если где-то и бродит, то, разумеется, спотыкаясь. Помнишь, Кафка говорил:

"Правильный путь больше предназначен для того, чтобы об него спотыкались, чем по нему ходили".

Лия подошла к окну, сказала:

- Мне надо побыть одной.

Я не поверил моим ушам.

Не поверил моим глазам.

Не поверил моему дыханию.

- Мы собрались провести мой отпуск вместе, - напомнил я.

- Тот памятник и этот сон… Мне необходимо разобраться… - изменившимся голосом проговорила Лия.

Мне стало ясно: ожидаемый праздник ускользнул.

- Что ж, разберись…Надеюсь, тамошний посланник прибыл в единственном экземпляре…Страшно представить себе, во что превратится мир, если и другие, подобные этому господину, задумают погостить у нас…

Лия достала из дорожной сумки газетные листы.

- Прочти на досуге...

- Что это?

- Пятничное приложение к газете "Маарив" за 2011 год. - Она протянула газету мне. - Прочти, ладно?

- Это касается меня?

- Это касается всех.

Лия замолкла.

Я вгляделся в глаза девушки и прочёл: "Жаль, что вышло так…"

Меня прорвало:

- Тебе часто снятся страшные сны?

- Нет, - покусав губу, сказала Лия. - Иногда ещё и кошмарные.

- Какой-то бред, нелепость…- возмутился я. - Встреча с покойником… Твой мертвец притворяется живым, прекрасно сознавая, что уже давным-давно иссох. Тебе не кажется, что он ведёт недозволенную игру?

- Но это был только сон...

- Тем более. Вряд ли сам Зигмунд Фрейд извлёк бы из твоего сна какую-либо пользу. Всё это так же странно, как если бы встретить на улицах Иерусалима сидящего на моём мотоцикле Софокла.

Лия покачала головой, уголки губ затрепетали.

- Лия… - прошептал я и замолчал.

- Прости! - выдохнула Лия.

Меня охватило ощущение, будто мой позвоночник рассыпается, и всё, что мне оставалось – это утешиться мыслью, что если сны сами по себе включаются, то и сами по себе выключаются.

За окном занималось солнце.

Вызывать раздражение своим присутствием не имело смысла: если женщина что-то задумала, то…

Подойдя к двери, я вскинул руки, как это делают, когда сдаются в плен.

- Лотан, приложение к газете "Маарив" прочти, и ты поймёшь", - посмотрев

мне в глаза, сказала Лия. И улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ.

***

- Уезжаешь? - охранник дышал хрипло, прерывисто. Он неважно выглядел.

Я спросил:

- Плохо спали? Устали от жизни?

Охранник закашлялся.

- Не спал вовсе. А жизнь – это всегда испытание, хотя временами может показаться привлекательным. Когда ты молод, то больше всего опасаешься потерять себя, а в старости выясняется, что на самом деле так оно и есть...

- Доктор, вы не тот случай! - сказал я.

Охранник оживился и, благодушно покачав головой, сказал:

- Мир скроен так себе, и есть только один способ спастись: не позволять себя убивать. Время от времени я хлопаю себя по плечу и говорю: "Medice, cura te ipsum"* Кто верит в пустоту, получит пустоту, а кто ни во что не верит, тот ничего и не получит.

Охранник достал из кармана рубахи бумажник, а из него – фотографию. "Мой отец, - лицо охранника исказилось. - Даже мёртвого, я его ненавижу. Но он мой отец… И он, и ты, и я на этой земле посланники, вопрос только в том, кем посланы и зачем?"

- Убивать себя не позволим, - пообещал я.

Охранник вернул фотографию на место и покачал головой. Морщины на его лбу разгладились.

- Выходит, уезжаешь? - сказал он.

- Служба.

- Понято! - охранник вновь закашлялся, сглотнул мокроту и постучал себя по груди.

- А барышня?

- У барышни здесь остались кое-какие дела.

- Барышня милая. Очень привлекательная и достойная.

Я оглянулся на здание гостиницы.

- Она очень милая, - на губах охранника вспыхнула улыбка. - Думать иначе, мне было бы грустно.

Я подумал: "А мне было бы просто невыносимо".

Охранник потряс мне руку и сказал:

- У каждого своя судьба –

счастливая,

грустная,

несуразная,

обречённая, но никогда заранее не известная.

Подъехал автобус с туристами. Водитель протянул охраннику бумагу. Сетка ворот отошла в сторону.

- Вы не очень-то бдительны, - заметил я. - Ночью на территорию Яд ха-Шмона пробрался мертвец.

* (лат) Доктор, исцели себя сам.

Часть шестая

Л ИЯ

"Нет ничего сложнее, чем понять мёртвых, и нет ничего опаснее, чем ими пренебрегать"

Маргарет Этвуд "Слепой убийца"

Я заглянула в себя.

Я превратилась в сплошное молчание –

напряжённое,

тягостное,

бесплодное,

гнетущее,

непреодолимое.

"Лотан, - молчала я, - разве ты не видишь, что мои зрачки наполнены твоим отражённым светом? Только твоим, но сейчас позволь мне остаться в этой комнате одной – мне мучительно продолжать оставаться с тем грузом, который я испытываю на себе после ночной беседы с покойником о мировом хаосе. Мой университетский профессор Иосиф Котляр постоянно напоминает о том, что вместе с приобретением новых знаний, мы в ещё большей мере обнаруживаем масштабы наших незнаний. Не означает ли это, что человеку страшно знать равно, как и не знать, что свойство мозга – желать утаить равно желанию исповедаться. Конечно, я осознаю, какому состоянию обреку себя, оставаясь в этой комнате одна, однако позволь мне погрузиться в продолжение того сна, чтобы выйти из него в достаточной мере прояснённой, осмысленной…А затем я вернусь. Вернусь к тебе!".

Мой мозг заклинило, набившись скомканными мыслями.

Слова на губах застыли.

Лишившись слов, я подумала об Ирландии, где в замке Бларни туристы прикасаются губами к Камню Красноречия (Blarney Stone).

- Почему ты молчишь? - настороженно спросил Лотан, когда после завтрака мы вернулись в гостиничную комнату.

Мои щёки и шея горели.

Сердце колотилось.

Непроизнесённые слова повисли в воздухе.

Я продолжала заглядывать в себя.

- Не молчи! - просил Лотан.

- Ладно –

я рассказала о моей ночной встрече с Гансом Корном.

- Но ведь это всего лишь сон…

- Мне надо побыть одной, - сказала я и, достав из походной сумки газетные листы "Маарива", протянула их Лотану.

Лотан заглянул в мои глаза.

- Не понимаю, во что ты ввязалась, - приглушив голос, проговорил Лотан и толкнул дверь.

Теперь –

смыкается день. Свет ёжится и, исказившись, износившись, поддавшись напору вечера, покидает границы дня.

Я в комнате одна – никто не помешает мне вновь уснуть и продолжить беседу с Гансом Корном. Я должна понять… Я буду честно силиться понять…

Не спится.

Брожу по комнате.

Тишина –

унылая,

безответная.

Гляжу на плотно прикрытую дверь, и, словно заклиная, бормочу: " Лотан, прости – не сумела найти нужных слов…"

Тоскливо.

Грустно.

Недавно сообщили, что учёные из Левенского университета в Бельгии установили, будто чувство грусти длится в 240 раз дольше, чем многие другие эмоции.

Отворачиваюсь от двери.

Слышу осуждающий голос Ганса Корна: "Живёте не так, ведёте себя не так".

И вновь тишина –

искушающая,

чуть лукавая.

Думаю: "Неужели людям следует умереть, чтобы родиться другими?"

Перед глазами всплывает картина вчерашнего вечера.

В голове вертится сценарий –

Поселение Яд ха-Шмона.

Камень-памятник.

Мужчина, возложив на камень руку-протез, говорит: "Жаль несчастных".

Другой мужчина пожимает плечами: "Где могилы, там и воскресенье".

Женщина качает головой: "Тут – не могила".

Другой мужчина разводит руками и напоминает: "Так пел Заратустра".

Зыбкий, вечерний свет накрывает собою опустевшее кресло, стены, кровать и, смешавшись с дневным светом, вызывает во мне смутную тревогу.

"Вернись в заветный сон", - призываю себя.

Не спится. Мешает тишина –

смущающая,

раздражающая,

глухая,

тягостная.

Словно заблудившись в себе, замыкаюсь в мыслях –

изнуряющих,

упрямых,

неуживчивых,

тяжёлых.

Слова не идут…

"Усни!"

Слышу над собой нарочито громкий голос Ганса Корна: "Вы обманываете себя. Не пытайтесь! У нас не получилось. Не получится и у вас…"

Тишина –

горестная,

смятенная,

безответная,

На память приходят строки:

"Переменив не раз вериги

Безверья и земных религий,

Мы опускаемся наверх"*

*Алла Липницкая.

Подхожу к окну.

Свет за окном сужается, сгущается, мрачнеет, но ещё удаётся различить –

оливковые деревья,

треугольные крыши домиков,

старую маслобойню,

ресторан,

библиотеку,

полёт преследуемых ветром сухих листьев.

Сквозь потолок гостиничной комнаты проникает: "Обмануть себя не получится и у вас".

"Может, - думаю, - в мире всё не настоящее: ни жизнь, ни смерть? Может, в мире вины не существует вовсе, и тогда никто ни в чём не виновен. Если в этом мире всё замешано на обмане, выходит –

ощущать себя – обман,

заглядывать в себя – обман,

пытаться изменить себя – обман.

Может, обман – тоже обман?

Непостижимо…

В голове пробегает мысль: "Вдруг я в чём-то виновата?"

Охранник Уди считает, что невиновными лишь рождаются. Потом –

судьба,

рок,

обстоятельства…

"Лотан!" - зову я.

…С появлением в книжной лавке Лотана, мои глаза, будто двери, распахнулись. "Входи!", - пригласили они.

Лотан вошёл…

С того дня я подолгу простаивала перед зеркалом. Я видела себя и не узнавала…

За вечерними стёклами небо, больше которого ничего не бывает. Мерцают огоньки самолета. Я не вздрагиваю. Не теперь…Самолёт – пассажирский.

Совсем недавно я вздрагивала, если в радиоприёмнике оповещали:

"Город Сдерот – воздушная тревога…

Город Беер-Шева – воздушная тревога…

Кибуц Ревивим – воздушная тревога…

Город Ашкелон – воздушная тревога…

Кибуц Целим – воздушная тревога…

Город Ашдод – воздушная тревога…"

Тогда –

страна замерла…

Тогда –

Лотана призвали...

Тогда –

был страх…

Тогда –

по дороге в университетскую библиотеку я встретила старушку, которая, привалившись спиной к забору, сидела на земле и за сердце держалась.

- Вам плохо? - спросила я.

- Да.

- Больно?

- Да. Везде…

- Подняться сможете?

Старушечий лоб нахмурился.

Глаза сузились.

По щеке опустилась слеза.

- Сможете? - повторила я.

- Да. Только побуду здесь.

Старушка жестом велела наклониться к ней.

Я наклонилась.

Она прошептала:

- Пришла весть от внуков из Беер-Шевы: сказали, что их маму ранило. Я засуетилась, из дома выбежала, да вот вдруг уписалась…

Я посмотрела по сторонам. Не знала, как себя повести.

- Иди, - подсказала старушка, - иди!

Я подумала, что в университетскую библиотеку не пойду. Не в этот день. Книги помогают не всегда …

Тогда –

выручал мобильник…

- Потерпи! - просил Лотан.

- Потерплю! - обещала я тогда.

Теперь –

за калитку домика с зелёной крышей выбегает удивительно толстый кот. Наверно, тот самый, о котором рассказывала мне Сельга. Он держит в страхе всех кошек, и жители Яд ха-Шмона его Калигула.

Кошки…

Собаки…

Люди…

Весной кошки погружены в мучительные, невыносимые стенания, а сейчас, когда осень, в благоразумие.

Собаки бегают по лужайке и нюхают друг у друга под хвостом.

Люди ведут себя по-людски.

Марк Твен как-то заметил: "Если можно было бы скрестить человека с котом, человеческая порода от этого выиграла бы, а вот кошачья – явно бы ухудшилась".

Когда мне было лет двенадцать, я пожертвовала пять шекелей в фонд охраны

домашних животных, на что наш сосед (ему было лет семнадцать) сказал, что я, наверно, несчастный человек, потому что идеалисты несчастные люди. Я сильно испугалась, потому что не знала, что такое "идеалист", а теперь, когда я это знаю, хочется написать самой себе письмо, которое начиналось бы со слов "хорошо бы вновь стать маленькой девочкой".

Моя подруга точно идеалистка! С ней я познакомились в помещении университетской библиотеки, где проходила встреча молодых поэтов.

- Меня зовут Сельга, - назвалась она.

- Странное имя, - удивилась я.

Сельга улыбнулась:

- Я знала, что ты так скажешь.

Потом я узнала, что она родом из Финляндии, а теперь живёт с дедушкой Уди и бабушкой Хельмой в кибуце Яд-ха-Шмона и пишет курсовую работу по одной из книг Аарона Мегеда. Мы побродили по Иерусалиму, и я проводила её на автобусную станцию. Сельга возвращалась в кибуц, где она подрабатывала в местной библиотеке. До прихода автобуса оставалось минут сорок, и мы решили заглянуть в маленький ресторанчик, где нам подали тарелку салата из помидоров, огурцов, лука, красного перца и оливок. Мы говорили без устали, и я узнала, что Сельга дочь финки и немца, а теперь приняла иудаизм. Когда подошёл автобус, Сельга протянула мне несколько страниц из старого номера газеты "Маарив" и сказала:

- Почему бы тебе не погостить в Яд ха-Шмона? Это недалеко, всего-то тринадцать километров от Иерусалима. У нас замечательный ресторан. Принимает гостиница. Соглашайся!

Я сказала:

- При случае…

Был звонок от Лотана:

- Бои откладываются…У меня двое суток отпуска.

Была прогулка по Яд ха-Шмона.

Был камень-памятник.

Была ночь в гостиничной комнате.

Был сон, выйдя из которого, я ощутила внутреннее содрогание.

Было утро.

В ресторане Яд ха-Шмона несмолкающий говор туристов напоминал бормочущих во сне кур

Кто-то из посетителей включил телевизор. На экране показалась старая запись выступления Бернарда Шоу. Лотан сказал: "Старый эскапист".

Я подумала: "Покойники продолжают говорить, и у них это получается совсем не плохо".

На завтрак Лотан предложил " Ab ovo usque ad mala*. и, дождавшись моего одобрения, достал из глубокой посудины варёные яйца.

Я разглядывала Лотана. Наверно, слишком долго разглядывала.

- Что? - спросил он.

- Ничего. Я ничего не сказала.

- Но сказать хотела...

Повертев в руке ложечку, я задумчиво проговорила:

- Ночью ты повёл себя как человек!

Лотан прикусил губу.

- Как человек! - повторила я.

Лотан заметил, что "как человек" звучит туманно: не то, как загадка, не то, как на загадку ответ.

- "Человек" – это никогда не ответ, - прошептала я. - Человек – это всегда вопрос". Пауль Тиллих… Читал?

Лотан сощурил глаза и тяжело вздохнул.

Мне на память пришла старинная песенка:

*(лат.) "От яиц до яблок", то есть, от начала до конца. У древних римлян трапеза обычно начиналась с яиц и заканчивалась фруктами.

Bibit pauper et aegrotus,

Bibit exul et ignotus,

Bibit puer, bibit canus,

Bibit praesul et decanus.

Bibit soror, bibit frater,

Bibit anus, bibit mater,

Bibit iste, bibit ille,

Bibunt centum, bibunt mille.*

Отхожу от окна.

День смыкается. Свет исказившись, износившись, ёжится, поддаётся напору вечера, покидает границы дня.

Заглядываю в себя.

Брожу по комнате.

Парализует вид плотно прикрытой двери.

Думаю: "Кажется, Ганс Корн считает, что людям необходимо умирать; лишь только таким образом они рождаются другими".

Валюсь на кровать. Стуком пальца по лбу, высекаю мысль: "Лотан, у нас будет так, как быть суждено… Будут и восторг, и нежность, и изумление, и наполненность друг другом…Всё это будет! А сейчас позволь мне вернуться в тот сон".

Смотрю, как по стене растекается выражение без лица.

Закрываю глаза – надо мной раскачивается то лицо без выражения, то выражение без лица.

"Усни! - уговариваю я себя. - Дослушай Ганса Корна и возвращайся к Лотану. Если что-то пойдёт не так, всегда сможешь проснуться…"

В голове зуд: Ганс Корн разбередил во мне неизведанные прежде чувства и мысли, и, если он не вернётся, то, возможно, упущу что-то очень важное, и, помимо того, я собиралась спросить, почему в столь красивом мире столь много некрасивого.

Сон не приходит, а это может означать лишь только одно: из того пространства, где Гансу Корну привольно, легко и малотревожно, он больше ко мне не явится.

Понимаю –

ему на поверхности земли трудно дышать…

Вдруг вижу –

на меня надвигается пугающая картина обвала холмов, погибающего солнца, внезапно почерневшей травы. Чей-то голос говорит: "Не пугайся! Ни холмам, ни солнцу, ни траве погибнуть не позволим!"

Дребезжит телефон.

* (лат) Пьёт и домосед, и странник,

Пьёт неведомый изгнанник,

Пьёт и старый, пьёт и малый,

Пьёт и шалый, пьёт и вялый,

Пьёт и бабка, пьёт и дедка,

Пьёт мамаша, и соседка,

Пьёт богатый, пьёт и нищий,

Хлещут сотни, хлещут тыщи"

(Пер. М.Л. Гаспарова).

- Завтра десятая годовщина со дня смерти той самой г-жи Орси, которая, схватившись с демонами, упрятала в деревне Ла-Шамбон-сюр-Линьон моих будущих родителей. Прошлое – это всегда печать признательности или упрёка.

Жестокость, которую порой проявляет человек, не укладывается в уме. То, что произошло, могло бы и не быть, если бы люди…И наоборот, вполне могло бы случиться то, чего не случилось, если бы люди не… "Поистине, люди вобрали в себя всё добро и всё зло", - так говорил Заратустра. Если бы люди…

Букинист помолчал. Потом сказал:

- Г-жа Орси знала, в чём секрет к спасению жизни. "Если бы люди, - говорила она, - помнили о безусловной ценности жизни, дорожили ею, то не свернули бы в бездну…"

Букинист снова помолчал.

Было слышно, как он тяжело дышит.

- Вылетаю в Лион, - проговорил он чуть погодя. - Вернусь через два дня. Пожалуйста, присмотри за лавкой.

- Не сейчас…Жду к себе в сон убитого.

- Убитого?

- Не совсем. Не знаю, как мне это сказать…Я должна собраться с силами.

- С силами?

- О лавке позабочусь.

Однажды Лотан сказал, что у него сложилось впечатление о букинисте, будто тот человек одинокий. "Нет, - возразила я, - у него есть я. Быть вдовцом или быть одиноким – это разное…"

Вновь закрываю глаза и теперь вижу, как –

по поверхности оконного стекла скользят, извиваются полоски чёрного дождя, а за окном, над чёрными силуэтами холмов, повисло тёмное, вспухшее небо.

Комната погружена в безмерную таинственность.

Не дыша, за моей спиной стоит невидимый Ганс Корн.

- Говори! - прошу я.

Не произнеся ни единого слова, он говорит: " …………………."

Я не возражаю, не спорю, не отвергаю его слова но, терпеливо пропустив через себя его упрёки, тем не менее, сетую на то, что мёртвые обожают поучать живых.

- Что ты думаешь о нашей теперешней операции в Газе? - спрашиваю.

- Немногое.

- Тебе безразлично?

- Надеюсь на будущие разы.

- Разве будут ещё?

В его вопрошающих глазах читаю: "Иного выхода не будет!"

- Но разве мы не…- говорю я.

- Такое – напрасно! Вы не… - кажется, Ганс Корн не столько раздосадован, сколько озабочен. - Вы всё оставили, как есть… Вы заблудились…

Теряется нить беседы.

Набежавшая струя ветра разбивает окно и, подхватив меня, забрасывает на гору Синай, где одно-единственное строение – родильный дом. Здесь на сплетенных из лавровых листьев ложах рожают солдат. Размахивая тяжёлым посохом, старик с невероятно длинной седой бородой возмущается: "Женщины, зачем вы рожаете одних только солдат?" Женщины отзываются: "Так распорядилась Судьба, а мы не Медеи, чтобы детей своих убивать". Старик заплакал: "Не делайте этого, прекратите рожать. Вы не понимаете, что ваши дети рано или поздно друг друга перебьют?"

Открываю глаза.

Меня обступает липкий озноб.

Напрягаю слух.

Оглушительное безмолвие.

Понимаю –

мне на поверхности земли трудно не дышать…

Опасаюсь –

если Ганс Корн в мои сны больше не войдёт, я останусь с миражом, видением, фантазией, душевным хаосом и чувством вины перед Лотаном.

Может, будет лучше про сон с Гансом Кнохом забыть... Если забуду, то... Обняв себя за плечи, шепчу: "Отпусти от себя тот сон…"

Догадываюсь –

миражи возникают, чтобы напомнить о необходимости возврата в реальность, и в конечном итоге – ничто не ясно.

В сумочке зеркальце.

Протягиваю руку.

Убираю руку.

Зеркальце не достаю – опасаюсь себя не узнать.

Букинист считает, что не помнить – это то, что хуже некуда…

За оконным стеклом слабеет ночь, утихает ток крови в мозгу, глазах, груди.

Гляжу на холмы. Они выглядят усталыми.

Думаю –

несмотря на свою кажущуюся быстротечность, жизнь всё же позволяет разыскать время для исправления старых ошибок, для поиска времени не допустить новых.

Задёргиваю на окне штору, холмы исчезают.

Кладу в ладонь мобильник.

На маленьком экране высвечивается время: 1:20 ночи.

"Обстоятельства изменились…" - говорю я себе и набираю знакомый номер.

Переждав гудки, говорю:

- Лотан, призрак исчез! День всё же не ночь… Всё просто, не так ли?

- Конечно! - отвечает Лотан. - всё просто…

- Вот видишь…

- Вижу! Я вижу, ты видишь и даже Альберт Эйнштейн видел.

- Он-то что видел?

- Что всё просто, но и не совсем так…

- Почему люди не могут быть немного другими?

- Не могут, и всё тут. Будь они другими, они не были бы людьми.

- Лотан, эту войну выбирал не ты, как и ту не выбирал Ганс Корн.

- Не мы… Ни смерть, ни войны себя не выбирают.

- Тогда почему?

- Так ведь люди...

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ.

Л ОТАН

"Господи, мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать"

Шекспир. "Гамлет"

Мотоцикл я прислонил к стене дома, в котором до 48-ого года проживали семьи английских чиновников. В 48-ом эти джентльмены, сев на пароход, отплыли в город Ливерпуль, а наша семья поселилась в одной из освободившихся квартир.

Я открыл парадную дверь. Шагнул на лестницу.

Над моей головой произнесли:

- Смотрите-ка, наш защитник отечества отступает на заранее подготовленную позицию к… мамочке!

Я поднял голову.

На лестничной клетке второго этажа стоял мой сосед - младший научный сотрудник лаборатории, в которой изучают методы восстановления функции повреждённой ткани головного мозга.

Я глотнул слюну.

- Тактически разумно! - продолжил сосед. - Кстати, что, собственно, вы все эти дни делали под Газой?

Я сказал:

- Днём принимали солнечные ванны, а по ночам любовались луной.

Сосед крякнул:

- То есть, подступив к мессу нахождения Зла, вы просто отсиделись…А ведь в Священном писании сказано: "Око за око…"

- Отличная идея, - согласился я.

- А вы её бездарно загубили.

- Нам велели повременить… Мы солдаты. Клятву давали…

Сосед состроил брезгливую гримасу и пропел:

"Чтоб жить, должны мы клятвы забывать,

которые торопимся давать".*

Я пробормотал:

- Нас послали…

Сосед поморщился:

- Долг – это бред! Мировой хаос на том и стоит, что одни присваивают себе право призывать других то к терпению, то к совести, то к смерти, то к мести, то к молитве, то к… Посланники… Получилось у вас как бы, так, но, как бы, и не так. Пошипели, будто уличные коты, и всё тут…

- Наши самолёты всё же…

Сосед хихикнул:

- Незначительное хирургическое вмешательство – это не то же самое, что анатомическое вскрытие…Homo sapiens требуют срочной перекройки. Чарльз Дарвин был прав, утверждая, что обезьяна произошла от человека.

- Разве он так говорил?

- Во всяком случае, так он думал.

- А в учебнике…

- Дарвина неверно поняли. В учебник вкралась ошибка…Жаль, когда открытия гениев, неверно используют балбесы.

- Но ведь…

- Ну, да, позже обезьяна неосмотрительно позволила себе вновь превратиться в человека.

Я присвистнул.

Сосед переменился в лице.

* Шекспир. "Гамлет". Перевод Бориса Пастернака.

- Думаешь, я несу ахинею? - спросил он.

Я сказал:

- Точно не знаю. Возможно, то, что несёшь ты, называется как-то и по-другому…

Сосед тоже присвистнул.

Он был убеждён в том, что реально в мире существуют лишь зачатие и смерть, а всякое до и после – это бред, мираж, самообман, и каждый раз, повстречав меня, он с невероятным упорством внушал мне мысль, что напрягать мозг бессмысленно, ибо понять до конца мерзостные инстинкты человека всё равно невозможно. Особую неприязнь он высказывал в адрес Колумба, который искал Индию, а наткнулся на Америку, причинив тем самым ужасное зло всему человечеству. "Ни над чем не задумывайся, - внушал сосед, - ни в чём не участвуй, ничем не обольщайся. Всё сплетено воедино: ты – тот, кто несёт в себе семена любви и обожания, и ты же – тот, кто других истязает и губит". Я обзывал его мизантропом, и тогда он, поглядывая на меня взглядом исследователя головного мозга, призывал на помощь Достоевского, который, как известно, писал, что любить человечество легко; трудно любить каждого человека в отдельности. "Мы рождаемся и умираем по причине, которая называется абсурд, - настаивал сосед, - а потому своё пребывание на земле следует воспринимать, если не как игру, то уж точно, как странную забаву. Реальность на земле не такова, какой она себя выдаёт, а такова, какой ты её ощущаешь. История человечества – это представление мелких апокалипсисов на пути к большому и конечному апокалипсису. Нерона считают дебилом, а зря; разве не он, поглядывая из окна своего дворца на горящий Рим, продолжал играть на скрипке".

В своей квартире мой сосед проживал вместе с котом по кличке Негатив, но иногда на ночь оставалась приходящая служанка Жанна. "Я не мизогин, - уверял сосед, - но, чтобы я себе позволил влюбиться в женщину, такой пассаж, разумеется, совершенно исключён. Для себя я давно вывел формулу брака: "Вначале любят, потом страдают, а в конце – смиряются с привычкой к страданию". Я себя уважаю и спрашиваю: "На кой чёрт всё это?.." Что себе накличешь, то и откликнется…" Особым, торжественным тоном сосед обожал провозглашать свою программную фразу: "В жизни, безусловно, есть место подвигу, но лично я, хи-хи-хи, предпочитаю оставаться холостым. Dum vivimus, vivamus!"*

Его рассуждения об эволюции человека приводили меня в смущение, и каждый раз я просил его высказываться яснее. Теперь, постучав себя по голове, он проговорил:

А было так –

создал Бог ослика и говорит ему: " Ты, ослик, будешь таскать тяжёлые грузы, работая от заката до рассвета. Будешь питаться травой и будешь очень глупым. Жить будешь пятьдесят лет " . Огорчился ослик: " Пятьдесят лет для такой жизни – срок слишком долгий. Дай мне не больше двадцати "

И было так –

создал Бог собаку и говорит ей: "Ты будешь другом человек, будешь охранят его жилье и есть его объедки. И жить тебе 25 лет. "Господи, - огорчилась собака, - я не вынесу столько лет собачей жизни. Мне бы хватило и десяти"

И было так –

*(лат) Будем жить, пока живётся!

создал Бог обезьяну и говорит ей: "Ты будешь всю жизнь прыгать с ветки на ветку и смешить людей своими гримасами. Жить ты будешь двадцать лет". Заскулила обезьяна: "Кривляться, будто клоун, двадцать лет подряд – это ужасно! Мне довольно будет и половины".

И было так –

в конце концов, Бог создал человека и сказал ему: "Ты единственное разумное существо на планете. Будешь господствовать во вселенной и проживёшь 20 лет" Заплакал человек: "Боже, 20 лет жизни это ведь так мало. Дай мне те 30 лет, от которых отказался ослик, еще 15 лет, которые не понадобились собаке, и 10 – ненужных обезьяне".

И стало так –

Бог сотворил человека, который 20 лет живет как человек, затем женится и 30 лет пашет на семью как ослик, следующие 15 лет живет как собака, охраняя дом и детей, и доедая за ними объедки. Оставшиеся годы он кривляется, будто клоун, развлекая своих внуков".

Я спросил:

- Тебе нравится то, что ты тут наговорил?

- А тебе нет? - удивился он.

Я промолчал.

- Хорошо! - сказал он.

Я спросил:

- Что хорошо?

Он рассмеялся:

- Хорошо, что тебе нечего сказать. И будет так!

Я вбежал на четвёртый этаж.

***

На душе была полная неразбериха, и я, заглянув в себя, словно в чёрный ящик потерпевшего аварию самолёта, искал объяснение странному поведению Лии. Одно было ясно: подлежит оставить Лию в покое, дать ей возможность досмотреть тот сон. Из прочитанных книг я усвоил, что девушка парня не бросает, пока возле неё не начинает крутиться кто-то другой, но возле Лии, вроде бы, никто не крутился. Я не слепой – увидел бы. Или же я просто глупец. "Выбирай, - сказал я себе, - что тебе ближе: слепец или глупец?" На помощь пришёл Блез Паскаль, считавший, что у сердца свой рассудок, который с рассудком головы не имеет ничего общего. Поток мыслей, забуксовав, остановился и я, после долгого молчания, осевшим голосом бормотал: "Мертвец…Между мной и Лией стоит мертвец… Не может быть, чтобы Лия меня…" Недостающих слов, при всём старании, мне никак нащупать не удавалось. Наконец, я понял, что в моей голове произошёл некий сбой, и ничего иного мне не оставалось, как, словно Тесею, уповать на чудотворное появление спасительной нити Ариадны.

- Больно? - спросил я себя.

- Больно! - ответил себе.

- Где больно?

- Там, где болит.

На память пришёл Уистен Оден:

"Созвездья погаси и больше не смотри

Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,

Слей в чашку океан, лес чисто подмети.

Отныне ничего в них больше не найти".

Я ощутил –

присутствие Лии у себя под кожей.

Я представил себе как –

погрузив себя в продолжение того сна, Лия спит, как она в себя вдыхает, как из себя выдыхает, как вздымается её грудь.

Захотелось повторить Чарльза Буковского –

"Я поставил её фото к радиоприёмнику

Рядом с вентилятором,

И оно двигалось,

Как живое".

Мама отошла от окна и сообщила:

- Дождь разговаривает.

Я спросил:

- О чём это он?

- Как когда…

- А сейчас?

- Сейчас о том, что люди от него укрываются, а ты вот здесь, со мной.

Я принялся перелистывать оставленную на стуле газету. На первой странице о перемирии в Газе; на последней – реклама мебели. "Перемирие…- подумал я. - Если бы…" На память пришёл анекдот: "Соня, твой сынок ест газету". "Пускай себе ест, - ответила Соня, - газета вчерашняя".

Мама включила радиоприёмник.

Сообщали о мужчине, который убил своих родителей. Они отказались отдать ему свои сбережения. Убийца оказался адвокатом.

"Люди…", - мама выключила приёмник, включила телевизор. В обращении к народу, премьер-министр заявил: "Придёт время, и мы их ещё приструним". Когда приструним – премьер-министр не сообщил. Потом пошла передача о жизни кротов.

Я ушёл в ванную.

Налил воду.

Разделся.

Лёг отмокать.

Подумал о Газе: "Задачу не решили". В Университете учат: "Для того, чтобы решить задачу, необходимо сомнение приравнять к уверенности"

Выбрался из ванной, когда вода остыла.

Заметив своё отражение в зеркале, спросил: "Что скажешь?" "Лучше промолчу!" - отозвалось отражение.

Зачем-то почистив зубы, я вернулся в гостиную.

По экрану телевизора бегали кроты.

- Всё ещё бегают? - удивился я и подумал: "Хорошенькое дельце – по миру бродят мёртвые ревизоры…"

Мама взяла в руки пульт управления.

На девятом канале парень спрашивал: "Почему скотину считают по головам, а правительство – по членам?" На одиннадцатом канале показывали мультфильм "Три медведя" для взрослых. "Кто, - возмутился маленький медвежонок, - кто спал в моей кроватке и помял мою жену?" На двадцать четвёртом канале шла английская пьеса, и высокая худая женщина неустанно спрашивала: "Так вы уходите, слава Богу, или остаётесь, не дай Бог?"

Мама выключила телевизор и ушла на кухню.

"Вдруг снова объявят воздушную тревогу?" - подумал я и представил себе лежащую на тротуаре бледную, без макияжа Лию. В моей груди стучало сердце, а стенные часы, казалось, молчали. "Время остановилось!" - испугался я и у часов спросил: "У вас передышка?" Часы проговорили что-то невнятное.

Я заглянул на кухню, опустил в кастрюлю с водой два яйца и зажёг газ. Посмотрев, как яйца варятся, огонь выключил.

Мама сидела за кухонным столом. Просто сидела. Я спросил, что она думает о времени. В ответ мама предложила спеть вместе песню о подбитом танке и о солнце, которое никому не погасить. Я покачал головой, и тогда мама сказала, что время быстротечно и непостоянно, а миг остановить невозможно. "А это надо?" - спросил я. Мама помолчала, а потом, сказав "торопимся мы…", ушла к себе в комнату.

Я вернулся в гостиную, не глядя, достал из книжного шкафа книгу. Она была наполнена жонглирующими словами. Мама считает, что такой язык служит целью озвучивания пустых сердец.

"Лия, позвони. Поговори со мной", - просил я, а потом, немного выждав, сказал себе: "Т-с-с-с, Лия сейчас занята".

"Позвоню приятелям", - решил я.

Пи-пи-пи…Пи-пи-пи…

Вспомнил –

Рафи на севере страны – парашютист,

Дима – там же,

Рон – по вечерам подрабатывает в типографии,

Лёва – подрабатывает на какой-то ферме,

Эмиль – обслуживает самолёты в Тель-Нофе.

Набрал номер мобильника рядового Ионы.

- Душу отвели?

- Вроде бы, - устало сказал Иона.

- Что значит "вроде бы"?

- Ефрейтор Фима обклеен пластырями, и в данный момент мы вчетвером сидим в коридоре больницы.

- Что значит "вчетвером"?

- В коридоре я, ефрейтор Фима, какой-то мужик и полицейский. У мужика заклеены губы – он очень некрасиво отозвался о нашем вояже в Газу.

- Ефрейтор Фима устроил драку?

- Мы уплетали пельмени и креветки в винном соусе, пили шампанское, поглядывая на большой экран телевизора, а ещё мы завели беседу с пианистом, который сидел за роялем. Пианист сказал, что надвигается конец света и что никому не откупиться. И тут подошёл какой-то мужик. "Веселитесь, молодчики? - забубнил он. - Как вы, трусы, пораженцы, можете пировать после столь несуразного топтания под Газой, после того, как не покончили с этим?.." Я опустил голову, вспомнив о "пирровой победе" из учебника истории. А ефрейтор Фима поднялся и…

- Можешь не продолжать. Не забудьте к утру вернуться на базу.

- Сержант, двое суток почти прошли, а мир так и не перевернулся, верно?

- Встретимся на базе. Там и поговорим.

Я захлопнул крышку мобильника.

За окном внезапно наступил вечер. Он напоминал кем-то обронённую серую краску.

Из маминой комнаты приоткрылась дверь.

- Не ложишься?

- Нет, мама, я ещё посижу.

Дверь закрылась.

Я подумал о двери в гостиничной комнате и попросил: "Лия позвони, поговори со мной, не оставляй меня в состоянии мучительного неведения".

Прислушался.

Ни звука.

Вспомнилось: "Лотан, ты прочти, ты поймёшь" – так сказала Лия перед тем, как я прикрыл ту дверь.

Включил настольную лампу.

Стал пролистывать листы пятничного приложения к газете "Маарив".

…Лето 1915 года. Штаб 12-ой кавалерийской дивизии русских генерал-майора Карла Густава Маннергейма. Генерал был задумчив. Ему необходимо разъяснить своим офицерам причину разгрома армейских группировок русских в Польше, Галиции, Прибалтике. Ведь кто-то виноват…

Впрочем, получен приказ командования. Там всё сказано, всё объяснено, и ему, генералу Карлу Маннергейму, остаётся лишь приказ зачитать и приступить к его исполнению.

Офицеры не спускали глаз со вдруг застывшего лица генерала, но тот, внезапно поднявшись из-за стола, отошёл к окну и подозвал к себе адъютанта.

- Читайте, - генерал протянул листок. - Только глазами...

Командование требовало немедленной депортации из прифронтовой полосы еврейского населения.

Адъютант поднял глаза.

- Улавливаете, кто виноват, и что это должно означать? - спросил генерал Маннергейм.

- Так точно, улавливаю!

- Так вот, голубчик, чтобы кто-то ещё, кроме вас, не улавливал, приказ спрятать подальше от глаз офицеров: знать об этой глупости они не должны…

Я поднял голову. "А ведь мои предки из того времени…».

Передо мной высветилось лицо моего прадедушки. Он носил усы. Помнится, они сильно кололись, и я не любил их.

"Зачем они?" - подумал я о войнах, крестовых походах, погромах, революциях.

Внезапно лицо моего прадедушки потускнело и отошло. Я вернулся к газете.

"В июле 1942 года рейхсфюрер СС Генрих Гимлер прилетел в Финляндию с целью добиться согласия финских властей на депортацию финских евреев в нацистские лагеря смерти".

Я выключил лампу.

Я лампу включил.

"Немалая часть населения оккупированных Германией стран – русские, литовцы, украинцы, белорусы, венгры, французы – охотно участвовали в геноциде своих еврейских сограждан, но только в Финляндии нацисты наткнулись на твёрдый отказ финнов соучаствовать в геноциде. Главнокомандующий финской армии, маршал Карл Маннергейм, объявил: Из м моей армии Германия не возьмёт ни единого еврейского солдата" Премьер-министр Ю.Рингель заявил, что евреи являются верными финскими гражданами, и правительство не позволит кому-либо покушаться на их законные права. Однако еврей, назначенный в 1942 г. старшим офицером разведки в финском Генштабе и через которого прошли самые засекреченные документы Вермахта, узнал, что всем евреям Европы грозит уничтожение. "Я, в самом деле, взвешивал, что сделать с этой информацией, - говорил он позже, - но пришёл к выводу, что не могу нарушить присягу офицера финской армии". Начальник финской тайной полиции, тяготившийся обязательствами перед гестапо, а, может, опасавшийся мести немцев, распорядился выдать немцам восемь австрийских евреев под предлогом, что они беглые уголовники.

В ноябре 1942 года финская полиция арестовала на острове Суурсаари восемь еврейских беженцев из Австрии. Их привезли в Хельсинки, присоединили к группе из девятнадцати советских военнопленных, русских и эстонцев, и отправили в Берлин. Через две недели, вместе с депортируемыми берлинскими евреями Генрих Хуперт, Курт Хуперт, Янка Колман, Георг Колман, Франц Колман, Элиас Копеловски, Ганс Корн и Ганс Цубильски были отправлены в Биркенау.

В 2000 году премьер-министр Финляндии Пааво Липпонен опубликовал официальное извинение еврейскому народу за эту депортацию 8 еврейских беженцев, а в Иерусалимских горах финские христиане в память о восьми мучениках основали с согласия израильского правительства поселение Яд ха-Шмона.

Выключил лампу.

Газету отложил в сторону.

И вдруг я почувствовал, как во мне что-то сместилось, как подступило к горлу удушье.

Вдохнул в себя тишину.

Стал думать –

о маме,

о Лие,

о Биркенау,

о Гансе Корне,

о больном мире.

Пошарив рукой по столу, нащупал газету. Под моими пальцами она вздрогнула, сухо всхлипнула. "Как живая", подумал я.

Вгляделся в темноту и увидел как я –

возвращаюсь на базу, как выставляю на ночь караул.

- Задача ясна? - спрашиваю бойца Николая.

- Так точно! - отвечает Николай. - Моя бабушка всегда учила: "Если в ночной мгле послышится шорох, то лучше сразу стрелять, перезаряжать автомат и снова стрелять, чем светить фонариком и допытывать: "Кто тут?"

Я взял из рук Николая автомат, проверил, как стоит предохранитель и приказал:

- Никаких бабушек!

- Так точно! - гаркнул Николай. - Тем более, что я круглый сирота.

Вдали мерцали огоньки Иерусалима, а на ступеньках ротного каравана сидел Юваль Лерман и грыз печенье.

Включил лампу.

Взглянул на плакат – "Неизбежно будет несчастен тот, кто не следует за движением своей собственной души"

Глаза снова закрыл, и тогда –

в ресторане "Здоровый желудок" к рядовому Ионе и ефрейтору Фиме присоединились мы: Лия, букинист я и Ганс Корн. За соседним столиком устроились джентльмены из посольства Уганды.

- Все мы посланники, и каждому предстоит внести свою лепту, - сказал Ганс Корн.

- Во что? - спросил я.

- Вопрос всем вопросам! - отметил букинист. - Жизнь – та же математика. То тут, то там что-то складывается, а что-то вычитается.

- Эй, послы, - обратился ефрейтор Фима к соседнему столику. - Куда не глянешь, повсюду посланники. Все кого-то куда-то посылают. Можно, я тоже пошлю?

- Если желаете, - кивнули головами дипломаты.

- Желаю! - сказал ефрейтор Фима. – Идите-ка в жопу!

Лия пыталась завести разговор о чувстве вины и покаянии, но я предложил Лие прогуляться по ночному городу.

Мы набрели на пустынные дворики университета. За нами увязалась луна, а потом её накрыла густая дымка, и мы остались совсем одни. Я и Лия. Лия и я. В одном из двориков протекал длинный узкий канал. Никогда прежде я не замечал ни этот дворик, ни этот канал с берегом, покрытым мелкой галькой. Мы бродили, шурша галькой, и я говорил какие-то рассеянные слова, и Лия также говорила рассеянные слова, и вдруг она сказала, что бродить утомилась. Мы присели на гальку. Лия опустила голову ко мне на плечо, и тогда мои руки стали рассеянно притрагиваться к пуговицам, замочкам и крючкам на её одежде.

По каналу плыли бумажные кораблики с флажками, на которых синим карандашом было выведено " ПОСЛАННИК ".

Я подумал: "Мир наполнен посланниками"

Кивнув на кораблики, Лия проговорила: "Любопытно, кто их к нам послал и зачем?" Я сказал, что об этом никто не знает. "А я выяснить попытаюсь, - сказала Лия, - только сейчас мне не мешай. Ненадолго уйди…"

Я ушёл.

Где я?

Я не знал.

Был вечер, и был город, и была луна там, где ей быть положено, а где был я, не знал.

На какой-то улице я остановился и стал выкрикивать имя Лии. Она не отзывалась. И тут я понял, что мне конец.

Потом сообразил, что мне не конец, а я лишь только думаю, что мне конец.

Полил дождь.

Присев на скамейку возле автобусной остановки, я стал смотреть, как под колёсами автобусов погибают дождевые капли. Затем я принялся над собой смеяться.

Меня тронули за рукав. Девочка в синей куртке спросила: «Дядя, ты чудак?»

Я пожал плечами. Девочка ушла. Я запел песню, знакомую мне со времён детского сада, а потом, когда петь перестал, снова поймал себя на мысли, что не знаю, где я.

У старичка с улыбчивыми глазками и белой бородкой я спросил:

- Где тут кинотеатр?

- Какой именно?

- Любой из них! Мне бы посмотреть кино…

Старик задумался.

- Неприятности? - спросил он.

Мне не хотелось говорить о том, что Лия захотела остаться одна, без меня, и теперь я не знаю, где я.

- У меня что-то с памятью, - сказал я.

- Тогда тебе не в кино, а поликлиники откроются завтра в восемь, - проговорил старичок и почему-то, встав на цыпочки, отошёл.

Подошёл автобус. Водитель открыл дверцы и выжидающе посмотрел на меня. Я отвернулся. Дверцы захлопнулись.

Вдруг я подумал, что если умру от разрыва сердца, то меня никто искать не станет, но, ощутив холод, исходящий от мокрой штанины, я решил, что когда человек хоть что-то ощущает, то ему ещё не совсем конец.

- Вам плохо? - спросил прохожий.

Не ответив, я перешёл дорогу и, заглянув в кафе, выпил стакан чая, а затем ещё стакан тёплого молока. Я так и не согрелся. Тогда, сняв туфли и носки, я попросил принести бутылку красного вина.

Я пил стакан за стаканом, стараясь не думать о том, что не знаю, где я, и вдруг почувствовал, что меня поташнивает.

В туалете я чуть было не позвал Лию, но рассудил, что звать женщину в туалет неприлично. В раковине, под тёплой водой, промыл ноги и вернулся к своему столику.

- Хотите ещё чего-то? - спросила официантка.

- Не знаю! - сказал я. - Я даже не знаю, где я.

За окном повис густой обволакивающий мир туман.

«Где я?»

Я не знал.

Мне стало страшно от мысли, что, возможно, никогда и не узнаю. Проломив оконное стекло, из тумана ко мне потянулась длинная чёрная рука и стала раскачивать мою голову.

Всё, что меня окружало, вдруг исчезло. Всё, кроме моего страха.

- Лия! - позвал я.

Меня разбудил собственный голос.

Включив лампу, я долго разглядывал распластанные по столу газетные листы "Маарива", потом из книжного шкафа достал книгу Хосе Борхеса. Полистал. Остановился на "Легенде" –

"После смерти Авель увидел Каина. Они сели на землю, развели костёр и согрели себе еду.

Каин сказал брату:

- Прости".

Захлопнув книгу, я подошёл к окну.

По улице проехал грузовик, за ним – такси.

В окне соседнего дома зажёгся свет, и пробежала чья-то тень.

Свет в окне погас.

"Ещё немного и ночь сменится днём, - отойдя от окна, подумал я, - и тогда мне будет необходимо вернуться на базу".

Я походил по комнате.

Зачем?

Зачем?

Зачем?

Зачем?

Вдруг мне вспомнилось, как в какой-то книге прочёл, что причиной всех войн древние греки считали то, что Земле, время от времени, становится невыносимо тяжело носить на себе людей.

Я остановился.

Издали вгляделся в лицо на небольшом портрете –

моя мама-бабушка,

младший лейтенант,

связистка штаба бригадного генерала Дана Шамрона.

1973 год.

Я отдал честь и почему-то увидел себя стоящим перед операционным столом.

На моей ладони дрожало человеческое сердце. "Счастье – это когда у тебя плохая память", - задумался я над мыслью Хэмингуэя, и заменил стёртый клапан новым.

Зазвенел мобильник.

На экране высветилось 1:20.

- Лия! - меня обдало жаром. - Ты подумала обо мне?

- Так выходит…

- Ганс Корн ушёл?

- Он не приходил. Ты газету прочёл?

- Да.

- И что скажешь?

- Приеду и скажу.

- Приедешь? Но сейчас ночь. 1:23.

- И что с того? Жди!

- Лотан!

- Что?

- Прочитав газету, ты что-то понял?

- Понял! Я понял, что для того, чтобы жить, надо жить…

- Лотан!

- Что?

- Приезжай!

Ко мне возвратилась картина Шагала –

взявшись за руки, я и Лия парим в небе над Иерусалимом.

Я наклонился к мотоциклу и пробормотал: "Только бы не сойти с ума".

" Как-нибудь перетерпишь", - ласково взревев, отозвался Росинант.

ЭПИЛОГ

"Восток, - но всё-таки Ближний.

Ближний, - и тем не менее Восток"

Феликс Кандель. "Слово за слово"

"Пора камню пытаться расцвести

у смятенья времени бьющееся сердце.

Пришла пора времени.

Пора".

Пауль Целан. Пер. Ольги Седаковой.

Потянулся 2014 год…

Жители южных поселений Израиля услышали под своими домами странные шорохи…

Снова база под Иерусалимом.

Снова автобус.

На знакомый пустырь въехали огромные тягачи, нагруженные танками, пушками и миномётами.

Предстояла операция "Нерушимая скала".

Звонит мобильник.

Слышу дыхание Лии.

- Я пришла к твоей маме. Мы стоим у окна и смотрим на улицу.

- Понимаю…

- Лотан…

- Что?

- Лучше – ничего не говори…

- Да, Лия, так, наверно, лучше.

Содержание

О живых и мёртвых.

Часть 1 Лотан.

Часть 2 Лия.

Часть 3 Ганс Корн

Часть 4 Лия

Часть 5 Лотан

Часть 6 Лия

Часть 7 Лотан

Эпилог.

Content

Ландбург Михаил Посланники