Сара Раттаро

Я сделаю с тобой все, что захочу

Над шрамом шутит тот, кто не был ранен.

[…] Но тише! Что за свет блеснул в окне?

О, там восток! Джульетта – это солнце.

Встань, солнце ясное, убей луну —

Завистницу: она и без того

Совсем больна, бледна от огорченья,

Что, ей служа, ты все ж ее прекрасней.

Не будь служанкою луны ревнивой!

Цвет девственных одежд зелено-бледный

Одни шуты лишь носят: брось его.

О, вот моя любовь, моя царица!

Ах, знай она, что это так!

Она заговорила? Нет, молчит.

Взор говорит. Я на него отвечу!

Я слишком дерзок: эта речь – не мне.

Прекраснейшие в небе две звезды,

Принуждены на время отлучиться,

Глазам ее свое моленье шлют —

Сиять за них, пока они вернутся.

Но будь ее глаза на небесах,

А звезды на ее лице останься, —

Затмил бы звезды блеск ее ланит,

Как свет дневной лампаду затмевает;

Глаза ж ее с небес струили б в воздух

Такие лучезарные потоки,

Что птицы бы запели, в ночь не веря[1].

Sara Rattaro

Un uso qualunque di te

Издание подготовлено при содействии Silvia Meucci Agenzia Lettemria, и литературного агентства Andrew Nurnberg

© Sara Rattaro, 2012 Translated by arrangements with Silvia Meucci Literary Agency – Milan

Перевод с итальянского Анны Вадимовны Лентовской

Тем вечером

Мой телефон звонил раз десять, не меньше. Ты дождался, когда гудки сменятся приветствием автоответчика, и сдавленным голосом надиктовал довольно невнятное сообщение. Твой звонок прервал мой мирный сон вдалеке от нашего дома.

Было два часа ночи. Я будто наяву представила себе, как ты ответил «немедленно выезжаю», услышав бесстрастный голос, сообщивший о случившемся. Интересно, что ты подумал, когда, по привычке протянув в темноте руку, не обнаружил меня рядом? Моя половина кровати была пуста. Ты позвонил мне – безрезультатно. Потом натянул брюки, брошенные на кресло, и снова позвонил.

Опять ничего. Тогда ты надел свитер, обулся и рванул к входной двери, сжимая в руке ключи от машины. Пока несся вниз, еще дважды набирал мой номер – на шестом и на третьем этаже. Никакого ответа. Потом, уже в машине, давя на педаль газа, ты мчался по нашему городку и в бешенстве кричал: «Да где же ты, черт побери?!» Ты нуждался во мне, и не только ты, но я не отвечала. На парковке у больницы ты попробовал позвонить еще раз, не понимая, как я могу тебя не слышать. Пересек сквер, прижимая телефон к уху и все еще надеясь, что твое собственное отчаяние вкупе с мрачной энергетикой этого печального места помогут найти меня. Но все оказалось напрасно.

Ты сдался, когда увидел медсестру и продиктовал автоответчику: «Я в больнице. Приезжай, как только сможешь». Затем тоскливо взглянул на телефон и коротко нажал на красную кнопку, оборвав связь со мной.

Когда в человека воткнули нож, он, наверное, испытывает нечто подобное. Впрочем, вряд ли кто-нибудь, получив тяжелую рану и истекая кровью, вздумает смотреть на себя со стороны. Я судорожно вздохнула, прослушав твое сообщение, и сообразила, что на этот раз мне долго придется объяснять свое отсутствие. Телефон разрядился прямо у меня в руке. Почему ты не сказал, в какую больницу ехать? Что теперь делать? Я накинула на себя первую попавшуюся одежду и выскользнула из чужого дома как воровка. Все свои вещи я прихватила с собой, все до самой последней мелочи, вместе с угрызениями совести и страхом. Нормально одеться я могла и в машине – все равно меня никто здесь не знает.

Я вставила ключ в замок зажигания, завела мотор и вдруг осознала, что понятия не имею, куда ехать. Ощущение было такое, будто мне четырнадцать лет, я запуталась в собственной лжи и теперь не знаю, как справиться с последствиями.

Можно было отправиться домой – вдруг ты оставил для меня записку? – или по очереди объехать все больницы, пока не повезет.

Поразмыслив, я направилась туда, где надеялась тебя найти. Оживить телефон удалось ненадолго: он на миг включился, однако второй его сдавленный писк стал прощальным. Я осмотрелась в поисках таксофона, но вспомнила, что у меня нет карточки. На третьем перекрестке с мигающим светофором я едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Сама того не замечая, я ехала туда, где действительно могла тебя найти.

Было все еще темно и очень холодно.

Спящий город обволакивал меня, дорогу, угрызения совести, страх, растекающийся по коже.

Как ты там оказался? Твой голос непрестанно звучал у меня в ушах: «Я в больнице. Приезжай, как только сможешь». Ты что угодно мог подумать, пока пытался до меня дозвониться. Ты никогда не теряешь самообладания – это я неадекватна. Ты – скала, а я – мятущийся огонек.

Я знала, что нашла тебя. Просто знала, и все: инстинкт, интуиция, капля рассудка привели меня в нужное место. Я в этом не сомневалась.

Перед шлагбаумом на въезде в больничный двор я притормозила, пропуская машину «скорой помощи» с ревущей сиреной, и поехала за ней следом. Тут же что-то знакомое бросилось мне в глаза: перед входом был припаркован твой автомобиль. Он занимал сразу два места – очевидно, ты очень спешил, и это заставило меня насторожиться.

Если ты приехал на своей машине, с тобой не могло случиться ничего серьезного.

Я назвала медсестре свое имя, потом твое, рассчитывая, что она сразу же укажет мне, куда идти.

Она попросила меня посидеть в коридоре. Взглянув на нее, я на секунду представила себе, как бы было хорошо, если бы это ожидание длилось вечно. Одернув жакет, я пристроилась на краешке стула.

Мигающая лампочка на автомате предупреждала, что кофе без кофеина закончился. Из переполненной мусорной корзины вываливались смятые салфетки и грязные стаканчики. Я начинала нервничать: от неизвестности в моей голове возникали тревожные картины. От любого звяканья металла, звонка телефона или произнесенного кем-нибудь слова я подскакивала, как на пружинах. Мимо меня провезли на каталке юношу с покалеченной ногой, и я стала гадать, сколько ему лет. Похоже, он ровесник моей Луче… Не усидела и вскочила со стула.

Меня колотило. Внутри меня вибрировали кости, кровь, все клетки организма. Казалось, тело мое так же непрочно, как карточный домик. Сколько еще мне удастся продержаться на ногах?

Я уставилась в пол, потом посмотрела на дверь. Надо ждать и сохранять спокойствие. Ты так и не появился, но я знала, что ты где-то здесь, в одном из отсеков этой бетонной коробки, и с ужасом ожидала того момента, когда придется посмотреть на тебя. Все изменится: нас с тобой уже больше не будет, останемся только я и ты по отдельности.

По-другому никак.

Через эту воронку двоим не проскочить: либо ты, либо я.

Ко мне быстрым шагом подошел врач, который, судя по всему, знал, кто я такая. Я на мгновение задержала дыхание, и он назвал имя Луче.

Меня как будто схватили за горло. Напряжение пронзило меня, как боль от удара ножом или молнии.

Я попыталась собраться. В больницу я приехала за Карло, а не за Луче. Вспомнилось сообщение: «Я в больнице. Приезжай, как только сможешь». Луче здесь совершенно ни при чем. Врач посмотрел на меня с любопытством и замолчал – очевидно, я вела себя странно.

– Синьора, вы мама Луче? – спросил он спустя пару мгновений.

– Да, это я… А где мой муж? – пробормотала я, чувствуя, как все мое тело деревенеет.

Доктор объяснил мне, что именно произошло, а я представила себе, как он рассказал об этом тебе. Мне он изложил ситуацию лаконично и сдержанно, но с тобой никто не мог так обращаться.

Меня можно просто поставить в известность, а тебе нужно сопереживать.

Я продолжала ждать. Мимо проходили какие-то люди, и я пристально следила за тем, как они один за другим, шаг за шагом перемещались из одного помещения в другое и скрывались из виду.

Интересно, почувствовал ли ты, что я здесь и жду тебя? Мне хотелось только одного: чтобы ты пришел и спас меня.

Когда мы отдыхали в Марокко, я потерялась на местном рынке. Яркие, непривычные, пряные запахи водили меня по кругу, сполохи красок закружили в своем водовороте.

Оглушенная впечатлениями, я засмотрелась на плавные движения женщин в чадре и потеряла счет времени.

Карло быстро нашел меня, как будто точно знал, где именно искать, схватил за руку и прижал к себе, повторяя: «Больше так не делай. Не уходи так далеко». За ужином он рассказал, как догадался, что могло меня отвлечь, и помчался, расталкивая людей, между корзинами и лавками, надеясь, что сердце у него не успеет разорваться, пока он меня не увидит.

Карло умел меня терять, потому что знал, где найти.

Стало светать, и у меня разболелась голова. Было страшно: время шло, а мне никто ничего больше не говорил, ты не появлялся, и я понятия не имела, что делать. Я думала о том, может ли мое нынешнее бездействие предотвратить грядущую бед у.

Может, притвориться, что я здесь ни при чем? Исчезнуть из собственной жизни, из нашей общей жизни? Если мне скажут, что состояние тяжелое, что делать тогда? Плакать? И сколько плакать?

Дверь в коридор открылась, и меня окликнула медсестра:

– Пойдемте со мной, синьора…

Я медленно, будто сама превратилась в кусок пластика, поднялась со стула и приблизилась к распахнутой двери. Медсестра, которая придерживала дверь, отпустила ее, и что-то металлическое толкнуло меня в спину. Одна деталь привлекла мое внимание: я узнала твой свитер. Он приближался ко мне вместе с тобой. Шел ты как-то странно и пристально смотрел на меня. Твой взгляд проникал в меня из глубины коридора. Я остановилась и стала ждать. Теперь я уже могла различить твои черты, расстояние между нами стремительно сокращалось. Я не шевельнулась, когда ты поднял руки и с силой вцепился сначала в мои плечи, потом в горло.

Похоже, тебе удалось приподнять меня над землей и прижать к стене. Мне было больно и совершенно нечем дышать. Ты смотрел мне прямо в глаза каким-то незнакомым взглядом. Что ты хочешь сделать? Ты так зол, что готов убить меня? Это правда. И теперь ты тоже это знаешь.

Человек в белом халате вырвал меня из твоих рук. Я пыталась откашляться, держась за горло. В глазах стояли слезы. Пока тебя оттаскивали в сторону, ты не отрываясь смотрел на меня. Потом закричал:

– Отпустите меня, я ничего ей не сделаю! Врачи отпустили тебя, но остались поблизости.

Ты подошел ко мне и сказал:

– Как ты могла так со мной поступить? Скажи, Виола, как ты могла?

Именно тогда мне стало тебя не хватать.

Днем раньше, 7:38

Я открыла глаза за двадцать две минуты до звонка будильника. За двадцать две минуты, если нет пробок, можно пересечь весь наш город из конца в конец. Можно взбить белки для тирамису, договориться с телефонной компанией о смене тарифа, отправить заказное письмо, настроить телевизионные каналы, загрузить посудомойку после ужина с подругами, посмотреть серию «Секса в большом городе», сделать хирургическую коррекцию близорукости или совершить заплыв на длинную дистанцию. Или, например, за двадцать две минуты можно уволиться, зачать ребенка, съесть комплексный обед.

В тот день за двадцать две минуты я дважды услышала, как хлопает входная дверь (Луче всегда выходит из дома на пару минут раньше отца), но даже не шевельнулась.

Как обычно, я вылезла из-под одеяла, сунула ноги в тапки, затянула волосы в пучок, надела очки и прислушалась к тишине в доме, одновременно вдыхая запах кофе, который Карло в течение последних девятнадцати лет, четырех месяцев и еще пары дней каждое утро оставлял для меня на плите. Кроме того, он оставлял мне свежевыжатый сок из трех красных апельсинов и хлеб с джемом, вынутым из холодильника заранее, чтобы не был слишком холодным.

За двадцать две минуты одному человеку каждый раз удавалось совершить маленькое чудо – накрыть стол только для меня.

С каждым новым днем, проведенным на этой земле, я все больше убеждалась в том, что Карло любит меня больше жизни.

Он не переставал меня любить даже после того, что я устроила на свадьбе его сестры. Это событие было подготовлено безупречно, до самой последней мелочи. Карло отвез Луче к своим родителям, лишив меня возможности оправдать свое отсутствие в церкви.

Когда, уже практически стоя на пороге, он обнаружил, что я только собираюсь завтракать, то в недоумении воскликнул:

– Ты до сих пор в пижаме? Милая, как же так! Мы опаздываем, а я… Я должен вести сестру к алтарю… Уже давным-давно надо было выехать из дома!

– Прости, пожалуйста. Я плохо спала, у меня болит голова, но я постараюсь приехать вовремя. Не жди меня, поезжай один.

Карло опустил глаза и пробормотал:

– Как хочешь. Но прошу тебя: не опаздывай слишком сильно.

Помолчав, абсолютно спокойным, умиротворяющим тоном добавил:

– Пожалуйста, ради меня.

При этом, само собой, он думал о своей матери, которая только и ждала, чтобы я выкинула подобный фокус.

Дверь за Карло закрылась. Я окончательно убедилась в том, что его машина отъехала от дома, и лишь тогда начала одеваться и краситься. Время от времени я поглядывала на часы, которые отсчитывали минуты, остававшиеся в моем распоряжении. Наконец я обулась, надела платье, взяла сумку и отправилась на церемонию.

Без всякой спешки я миновала три квартала, которые отделяли меня от церкви Святого Назария, пересекла садик, где выросла Луче, прочла, остановившись у киоска, заголовки газет. По дороге внимательно смотрела под ноги, обходя лужицы, хотя меня так и подмывало с разбегу прыгнуть в самую глубокую и заляпать новое платье.

Интересно, сколько пришлось молиться дорогой Надирии, чтобы дождь вовремя прекратился?

Впрочем, вздохнув, я отогнала от себя дурные мысли о свекрови: день предстоял долгий.

Закрытые двери и ставни магазинов вокруг меня свидетельствовали о том, что сегодня выходной.

Я вышла на площадь перед церковью в ту самую минуту, когда подружки невесты в платьях цвета лаванды стали приглашать всех гостей внутрь, поскольку невеста должна была вот-вот подъехать.

«Всех, кроме меня», – подумала я, нарочно замедлив шаг.

Машина Карло, не останавливаясь, проехала мимо и скрылась за церковью. Последней в храм должна была войти невеста. Но я все еще стояла снаружи.

«Ну что ж, попробуем еще разок!» – подумала я и усмехнулась, предвкушая результат своей выходки.

Переступив порог храма, я на миг остолбенела: вокруг разливалось дивное благоухание. Убранство церкви поражало великолепием. Марта все организовала безукоризненно.

Алтарь и скамьи утопали в орхидеях, гладиолусах, каллах, розах, белых лилиях и туберозах, источавших волшебный аромат.

Я застыла как вкопанная, чуть покачиваясь на каблуках.

Моя фигура в чудесном светлом платье цвета слоновой кости (почти белом) отчетливо вырисовывалась в глубине центрального нефа, она была хорошо видна даже тем, кто сидел в первых рядах, включая Надирию, которая в ужасе воззрилась на меня из-под полей шляпки.

Все поднялись с мест, и свадебный марш зазвучал как раз тогда, когда Марта у дверей храма поставила свою атласную туфельку на мостовую, выбираясь из шикарного лимузина.

При первых звуках марша Мендельсона с лица Марты мигом сошло выражение кротости. Опираясь на руку брата и дрожа от ярости, она проговорила:

– Она даже мой свадебный марш присвоила. Да что же это такое!

Карло поджал губы и покачал головой. На безупречно накрашенном лице его сестры сверкнула слеза.

В восемь с небольшим я намазывала джем на хлеб и в очередной раз вспоминала тот день и выражение лица Марты. С тех пор почти пятнадцать лет прошло, но я так и не смогла забыть взгляд, которым она одарила меня тогда в церкви. В паре метров от жениха Марта остановилась и уставилась на меня с искренней ненавистью. Именно тогда я заметила, насколько она похожа на Надирию. Не выпуская банку джема из рук, я рассмеялась.

Карло любил меня, несмотря на то что его мать непрестанно повторяла: «Эта сумасшедшая испортит тебе жизнь».

Он из кожи вон лез, но забирал Луче из сада каждый раз, когда я ее там забывала, и придумывал мне достойные оправдания, чтобы я казалась лучше, чем есть.

Карло любил меня, как любят больных людей, – ни о чем не спрашивая и ничего не требуя. И кроме того – он так и не понял, что на самом деле я вовсе не больна.

Он терпел мое молчание, не допытываясь, о чем я думаю.

Он оставлял мне записочки на холодильнике: «Люблю тебя, малышка». Карло действительно относился ко мне как к маленькой девочке.

Позавтракав, я снова забралась под одеяло – обожаю так делать. Впрочем, через несколько минут я поднялась, заглянула в твою комнату, Луче: беспорядок, словно после взрыва бомбы, – как это похоже на меня. Именно поэтому я и не имею на тебя влияния. Утром ты красилась: на трюмо валялись открытые тени.

Я тебя даже не видела. Ты наверняка проскользнула в ванную вместе с отцом и спросила: «Пап, как мне лучше – с хвостом или с распущенными волосами?» Карло, естественно, состроил безразличную мину и как ни в чем не бывало ответил: «Конечно, с хвостом. А то волосы будут мешать тебе на занятиях».

Само собой, он привирает, Луче. Хвост его устраивает больше, потому что с распущенными волосами ты кажешься ему более сексуальной, и это выводит его из себя. Он панически боится других мужчин, того, как они на тебя смотрят, о чем могут думать, наблюдая, как ты невинно проводишь рукой по своим длинным шоколадным волосам. Никогда прежде он так не боялся секса – секса, которым будешь заниматься ты, которым кто-то займется с тобой. Поэтому он обращается с тобой как с мальчишкой в надежде, что ты еще какое-то время останешься при нем. Он боится, Луче, ведь когда в твоей жизни появится другой мужчина, его сердце разорвется.

Когда тебе исполнилось пять лет, ты попросила у него ящик, чтобы хранить в нем кукол. Я хотела купить его в магазине игрушек, но Карло попросил меня немного подождать и сделал его своими руками. Получился ларь-скамья, на котором он со всех сторон вырезал твое имя. Тебе этот ларь так понравился, что ты хотела в нем спать. Я ужасно боялась, что крышка ночью захлопнется, а он ждал, пока ты заснешь в ларе, а потом относил в кроватку. «Она спит? Ты закрыл ящик? – спрашивала я. – Хоть бы она ночью туда не забралась…» Но Карло только улыбался, потому что у него все было под контролем.

Я очень тебя люблю, Луче, но совершенно уверена, что, выбирая между мной и своим отцом, ты предпочла бы его.

В восемь часов тридцать девять минут я была полностью одета и имела в запасе еще целую минуту времени. Закрыв входную дверь на все замки и спускаясь по лестнице, я рылась в сумке в поисках ключей от машины. Ключи никак не находились, и я присела на ступеньку, чтобы посмотреть получше. К моему изумлению, они лежали в кармашке: я умела справляться с беспорядком, но порядок выводил меня из равновесия.

Много лет назад…

Мы с Карло познакомились в старших классах школы. Я в свои шестнадцать больше походила на двадцатилетнюю второгодницу, а он был восемнадцатилетним мечтателем-альтруистом. Мы, словно две стороны медали, словно вода и огонь, были полными противоположностями.

Не потому ли мы так нравились друг другу? Будущее нашего союза представлялось настолько нереальным, что на него никто бы и гроша не поставил. Точнее, никто не поставил бы ни гроша на меня.

На скачках такую лошадь, как я, любой букмекер счел бы аутсайдером и отметил бы красной ручкой.

И все же история нашей пары оказалась долгой. Она была словно тесный проход в напирающей толпе, словно громкий крик, за которым наступает тишина, словно мурашки по коже, или неясное предчувствие, или лютая стужа в горах.

Нам пришлось нелегко. Мои родители просто-напросто не верили своим глазам, а его мать с отцом надеялись, что это безумие вскоре закончится, как ночной кошмар. У меня в то время ветер гулял в голове, а Карло вел себя безупречно.

В школе его знали все. Как председатель школьного совета он организовывал собрания и участвовал в них наравне с преподавателями. Он играл в теннис, входил в школьную команду по спортивной гимнастике и встречался с девушкой по имени Элизабетта, гораздо больше подходившей ему, нежели я. Надирия напоминала сыну об этом при каждом удобном случае.

Раз в месяц председатель школьного совета собирал в спортзале всех учеников старших классов, чтобы вместе разработать предложения для педсовета.

Среди прочего на повестке дня стоял вопрос о подготовке дня открытых дверей для родителей старшеклассников.

Как только Карло закончил рассказывать о программе мероприятия кучке притихших подростков, я поднялась и стала пробираться к выход у.

Карло посмотрел мне вслед и поинтересовался:

– Ты не согласна с тем, что я предложил?

Все остальные тоже уставились на меня, но я и не думала останавливаться.

– Послушай, блондинка в синей кофточке, я ведь с тобой говорю! У нас демократия: вместо того чтобы уходить, можешь высказаться!

Я замерла на месте. Ребята глаз с меня не сводили, и мне вспомнилась «кривая внимания аудитории». Наш разум не может долго концентрироваться на одной и той же теме – необходим стимул со стороны, чтобы подпитывать интерес публики.

Я обернулась и спросила:

– Это ты мне?

– Да, тебе! Почему ты уходишь? Останься, и мы сможем все вместе обсудить твои доводы.

– В одиннадцать часов похороны моей бабушки, – пробормотала я, опустив глаза. – Ее на инвалидной коляске сбил грузовик. Подонок протащил ее по земле метров сто и даже не остановился, чтобы помочь. Бабушка была в таком ужасном состоянии, что мне даже не позволили с ней попрощаться. Если ты не против, я пой д у.

Красная от смущения, я повернулась и выбежала за дверь, пока мой обман не раскрыли.

Смущенный Карло потер лоб и, пытаясь взять себя в руки, сокрушенным тоном пробормотал:

– Это очень печально. Что ж, продолжим.

Я закрыла за собой дверь, расхохоталась и подумала, что моя бабушка на небесах наверняка тоже повеселилась от души.

На следующий день Карло поджидал меня у выхода из класса.

– Я хотел извиниться и принести свои соболезнования в связи с кончиной твоей бабушки.

Он смотрел мне прямо в глаза, и я, покачав головой, улыбнулась:

– Ты на это повелся?

– А это неправда?

– Моя бабушка умерла пять лет тому назад во сне. Счастливая смерть – так это называется.

– Зачем же ты меня выставила идиотом на собрании старшеклассников?

– Собственно, сначала ты меня выставил идиоткой. А моя бабушка перед смертью напомнила мне, что лучшая защита – это нападение.

Я на пару секунд задержала взгляд на его лице и успела заметить, как у него на лбу появилась морщинка и в глазах отразилось недоумение пополам с сомнением. И тут же удалилась, как актриса, которая спешит уйти со сцены, пока не стихли аплодисменты.

Позже он признался, что тогда еще долго стоял, провожая меня взглядом, пока я не затерялась в толпе.

Спустя два дня я снова столкнулась с Карло в баре у школы. Я заметила его издалека, но как ни в чем не бывало прошла мимо, мило чирикая с подругой Анджелой, которая уже была в курсе дела.

Анджела сделала страшные глаза и прошипела мне в ухо:

– Берегись, сзади!

Но было поздно. Карло тронул меня за плечо и произнес:

– Привет! Не хочешь сходить в кино в субботу вечером?

Я смутилась и покраснела, но твердо произнесла, смерив его взглядом:

– У тебя же есть девушка. Зачем тебе встречаться со мной?

– Нет у меня никакой девушки. За кого ты меня принимаешь? Я серьезный человек.

Он состроил недовольную гримасу, и это мне безумно понравилось.

– Очень жаль, но в субботу я занята.

– Что-то подсказывает мне, что ты опять врешь. Об этом свидетельствуют твой взгляд и приподнятый левый уголок рта. Смотри первую главу пособия «Общаемся без слов: наше тело болтливо». Если приглядеться, то по движениям тела и мимике собеседника можно понять, насколько он искренен. Если передумаешь – вот мой номер телефона.

Карло сунул мне листок бумаги и удалился, явно довольный собой.

– Зачем ему со мной встречаться?

Анджела подышала на замерзшие ладони, выпустила изо рта облачко пара.

– Элементарно, Ватсон! Ты ему нравишься!

– Да что ему может во мне понравиться?

– Слушай, хватит уже! Он вроде с головой дружит и мог бы встречаться с кем угодно в школе. Но выбрал тебя!

Тут Анджела обратила на меня «взгляд, проникающий прямо в душу» (так она его называла), и добавила:

– Ну правда, непонятно, что ты, собственно, выделываешься? Он самый клевый парень в школе! Я бы долго думать не стала!

И отправилась в туалет, победно вскинув руку и растопырив пальцы буквой «V».

В кино мы так и не сходили. В пятницу вечером я ему позвонила и спокойно, словно старому приятелю, сообщила, что неожиданно освободилась. Для меня это чувство было в новинку: казалось, что мы с ним знакомы всю жизнь.

Он как будто ничуть не удивился моему звонку и назначил мне свидание за час до начала фильма, «чтобы немного поболтать».

В итоге мы просидели в кафе-мороженом до семи вечера. За это время мы поговорили о нем, обо мне, о наших мечтах, о тонкой грани между нашими желаниями и тем, чего мы добиваемся, о самых неприятных персонажах в нашей жизни, о родителях, их слабостях и о том, какими мы будем в их возрасте, о том, когда и куда нам хотелось бы поехать, и о том, что шоколад – лучшее изобретение всех времен и народов.

Без пятнадцати семь в ту субботу я уже знала, что он ненавидит баклажаны и футбол, любит боевики, читает романы Скотта Туроу и собирается поступать на инженерный факультет. Что он, по общему мнению, точная копия отца, хотя больше времени проводит с матерью и ужасно завидует сестре.

Я наблюдала за тем, как он жестикулирует, старается подыскать нужные слова, чтобы его приятно было слушать, как улыбается и подтрунивает над собой. Он был любезен и элегантен.

– Так… Что же я еще о себе не рассказал? – задумался он на минуту. – Ах да! У меня аллергия на аспирин! Однажды мать, пытаясь сбить мне температуру, отправила меня прямиком в больницу. Она так себе этого и не простила: стоит мне вспомнить о том случае, как она заливается слезами. Я до сих пор слышу ее крик в больничном коридоре: «Я не мать, я чудовище!» Она ужасно испугалась, и с того дня ее опека надо мной сделалась слегка обременительной.

Он отвернулся, пару секунд как будто разглядывал что-то за окном, потом улыбнулся и продолжал:

– Порой мы слишком поздно обращаем внимание на то, что причиняет нам вред.

– Последствия курения, тревожность, укус змеи?

– Неправильный диагноз, неосторожность, навязчивые идеи или, может быть, на то, что рядом с нами не те люди.

Вот в чем дело: мы с ним говорили на одном языке.

Тем вечером я вернулась домой, отчетливо понимая, что вскоре что-то изменится.

Я уже не была только «девушкой с собрания», мы с Карло стали неразлучны.

Спустя несколько дней он попросил меня сходить с ним на встречу, организованную ЮНЕСКО, где обсуждались права населения.

– Я волонтер в неправительственной организации, – пояснил он, и я посмотрела на него так, будто он поведал мне о своих сверхъестественных способностях. – ЮНЕСКО обвиняют в злоупотреблении своим положением в политических целях, и мне хотелось бы получше во всем этом разобраться.

Я смотрела на него во все глаза, как на фейерверк в темном небе.

Карло принялся объяснять мне, насколько важна эта встреча, рассказал мне о проблеме половинчатой демократии, о праве каждого народа на самоопределение. Потом он углубился в рассуждения о фундаментальных правах личности – правах, данных от рождения, нерушимых и неотъемлемых.

А я все смотрела на Карло, не зная, что мне делать, и думала, понимает ли он, насколько я далека от подобных тем. Он взял меня за руку и предложил:

– Если хочешь, потом мы можем остаться и послушать выступление о влиянии качественного общественного пространства на жизнь горожан.

Я буквально вытаращила глаза, и тут он рассмеялся:

– Успокойся, я шучу. Больше ничего серьезного не будет.

Потом он повернулся ко мне и, глядя мне прямо в глаза, добавил:

– Кроме нас с тобой.

Так он привел меня туда, куда я сама не попала бы никогда в жизни.

Конференция продолжалась около двух часов. Все это время я просидела неподвижно, а Карло в задумчивости кусал губы, постукивал ручкой, наблюдал за докладчиками, запоминал какие-то данные, выражения, предложения.

Мои мысли блуждали очень далеко.

Я наблюдала за тем, как он сидит, откинувшись на спинку стула, положив ногу на ногу, как он приглаживает волосы. Он был мне бесконечно интересен, потому что не походил ни на кого другого: я хотела понять его, постичь его суть, проникнуть в его сознание.

Я ничего не спрашивала у него о нем самом, потому что не знала, как сформулировать вопрос, и находила утешение в тех редких, драгоценных моментах нашего общения, когда его внимание не было направлено на меня. Тогда же я пыталась побороть навязчивое ощущение, что все время нахожусь не там, где должна быть.

Карло напоминал луч света, который, пройдя через призму, сияет всеми цветами радуги, он был словно открытый взгляд, доверчиво протянутая рука, как запах кофе воскресным утром или обезоруживающая улыбка.

– Почему ты выбрал инженерный факультет? – Я попыталась вернуться на изведанную территорию, чтобы все вокруг перестало казаться таким необычным.

– Мне нравится математика, – ответил он с улыбкой. – Это банально?

Впрочем, в Карло не было ничего банального, и он тут же это доказал.

– Математика изысканна, – продолжал он, – а я питаю слабость к изысканным вещам. Ничего не могу с собой поделать.

– В самом деле?

– Так любил повторять мой дедушка – энциклопедический ум. Он преподавал историю технических наук в университете. Он усаживал меня, маленького, к себе на колени и рассказывал увлекательные истории. Больше всего мне нравилась история Эвариста Галуа, математика, который жил в XIX веке и погиб на дуэли, защищая честь любимой женщины. За несколько дней до смерти он открыл, что простейших математических расчетов достаточно, чтобы понять, решаемо ли любое уравнение. Но насладиться триумфом своего гениального открытия ему не пришлось, ведь погиб он, когда ему не исполнилось еще и двадцати лет. Представляешь? Было бы здорово, если бы математическую теорему назвали моим именем.

– Только если для этого тебе не придется умереть в двадцать лет.

– Ты права: я не стану влиять на историю математики и посвящу себя тебе.

Он обнял меня за талию и поцеловал. Это был наш первый поцелуй.

Первый поцелуй имеет особое значение, Луче. Даже если он будет коротким и неумелым, все равно он навсегда останется в твоем сердце. Когда тот, кого ты не можешь выбросить из головы, потянется к твоим губам, тебя захлестнут эмоции. С первым поцелуем не шутят, Луче, ведь когда ты найдешь того самого человека, первый поцелуй станет решающим.

Мое тело перестало сопротивляться, и я безвольно утонула в объятиях Карло.

Под дверью моего дома он на полном серьезе спросил:

– Хочешь, я поднимусь и представлюсь твоим родителям?

Я расхохоталась, но тут же примолкла под его спокойным серьезным взглядом.

– Мой отец работает в вооруженной охране – давай в следующий раз! – ляпнула я и, как жидкость, просочилась в приоткрытую дверь.

Через пару часов мы уже снова болтали по телефону.

Никогда не знаешь, чем может закончиться любое начатое дело. Корпишь над домашним заданием – а тебя не спрашивают, вдумчиво изучаешь карту города, чтобы понять, на каких улицах движение наиболее напряженное, – и просиживаешь уйму времени в пробке. Мечтаешь о принце, а влюбляешься в человека, который не соответствует ни одному из параметров идеального партнера в твоем понимании.

Будущее можно предвидеть, предсказывать, планировать. Но когда оно наступает, то всегда застает тебя врасплох.

Именно поэтому его ожидание так тревожит.

Мы занялись любовью четыре месяца спустя после нашего первого поцелуя.

В тот вечер он пригласил меня на ужин. Получить разрешение моих родителей оказалось непросто, поэтому Карло зашел за мной, красивый и элегантный, как никогда прежде, и решительно протянул руку моему отцу:

– Добрый вечер, я Карло.

Так он официально стал частью моей жизни.

С тех пор мои отношения с родителями упростились до предела: все, что было связано с именем Карло, мне позволялось без прежних бесконечных нотаций, истерик матери и упреков отца.

Карло стал для меня волшебной палочкой, выигрышной комбинацией.

Он заказал столик в прибрежном кафе. На море был штиль, и светила полная луна.

– Как красиво! – сказала я Карло, потому что это была правда.

– Как ты, – ответил он и пододвинул мой стул к столику.

И внезапно все стало как у взрослых. Именно так, как об этом рассказывали.

На пляже мы улеглись рядом, и Карло показал на небо:

– Видишь вон то созвездие? Это Плеяды – кажется, что там пять звезд, но если бы было темнее, мы бы увидели, что их там целых двенадцать. Я где-то читал, что индейцы, глядя на эти звезды, проверяли зоркость глаз.

Карло добавил, что его дед помнил и мог распознать на небе все восемьдесят восемь созвездий. И уверенно указал на маленькую яркую группу звезд моего знака зодиака.

В детстве дед и отец водили его в обсерваторию, где он любовался космосом и научился находить на небе созвездие Андромеды.

Тут он повернулся на бок и пальцами начертил на песке самое неяркое созвездие – Рыбы – и самое крупное – Орион.

Дул ветер, песок был ледяным, но в его объятиях я не чувствовала холода.

Карло приподнялся, приблизил свое лицо к моему и прошептал:

– Ни Плеяды, ни Кассиопея, ни даже красная звезда-сверхгигант – ни одна звезда не притягивает меня так, как ты…

Да, Луче, твой отец мог парить в небе за миллионы километров от Земли, но всегда знал, когда именно нужно вернуться назад.

Я будто в трансе потянулась к губам Карло и поцеловала его, потому что иначе не могла. Из-за всего того, что я разглядела в нем, таком юном и совершенном, из-за всего того, что он знал и помнил, из-за его страсти к лидерству, доброты, его ранимой красоты и нежности ко мне, которую он никогда не скрывал.

Мое сердце билось все сильней. Его пальцы скользнули по моей руке, спустились к животу и бедрам. Я закрыла глаза и отдалась круговороту звезд и моря вокруг нас.

Затем наступила тишина, и мир неожиданно обрел смысл – в единении наших тел, сплетении наших пальцев, нашем сбившемся дыхании. На глазах у меня выступили слезы, как будто я долго смотрела на солнце.

Днем раньше, 9: 00

В тот день улыбка Анджелы стала для меня первым пожеланием доброго утра. Она пришла в магазин за пару минут до меня, отключила сигнализацию, подняла ставни, разблокировала кассу и прослушала сообщения на автоответчике – в общем, сделала все то, что я считала бесконечно скучным.

В руках она держала утреннюю почту.

– Я попросила Тео принести нам два кофе и свежевыжатый сок. После такой ночи мне нужно взбодриться…

Такой была Анджела: ее день всегда начинался раньше моего.

Она помогала мне справляться с моей темной, мрачной стороной. Мы были абсолютно разными, но вместе работали отлично – слаженно и весело.

Мы с Анджелой выросли вместе: с первого класса школы со мной рядом постоянно были мои родители и она.

Двенадцатого сентября 1977 года мы с мамой быстро шагали по коридору начальной школы Витторио Альфьери в поисках первого класса «Б». В класс мы вошли последними, и мама протащила меня через толпу детей к парте, которая стала моим, то есть нашим с Анджелой, прибежищем на следующие пять лет.

Она мне сразу понравилась, потому что была одна и не плакала. Отец оставил ее на пороге класса со словами: «Ступай и веди себя достойно». Он был морским офицером: никаких нежностей и строгая дисциплина. «Хорошо, папа», – ответила она и, вздохнув, с ранцем за спиной отправилась завоевывать третью парту слева, поближе к окну и к окружающему миру.

– Как тебя зовут?

– Виола.

– Как цветок! Здорово! А меня зовут Анджела, как всех хороших девочек! – заявила она и заразительно рассмеялась, остановив на миг течение времени.

От ее смеха мне сделалось удивительно хорошо, и я тоже расхохоталась.

У Анджелы были зеленые глаза, копна рыжих кудряшек, солнечные веснушки, и она всегда улыбалась, спасая меня от невзгод. Ей нравилось рисовать, и она рисовала повсюду. Когда я получше ее узнала, то поняла, что все вокруг она воспринимала как мольберт: нашу парту, аптечные рецепты, чеки из магазина, бумагу, в которую заворачивают продукты, и даже мой дневник. Анджела выражала себя в цвете, и каждое ее настроение имело вполне определенный оттенок. Для меня это было очевидно, хотя иногда казалось, что я единственная, кто ее понимает.

Она покрывала рисунками все мои книги, а я клала разные мелочи туда, где, казалось, не действовал закон тяготения, – на ее шевелюру. И каждый раз гадала, почему это фломастер нисколько не приминает ее волосы.

Анджела мотала головой – и скрепки, ластики, ручки падали на пол.

Я каждый раз хохотала до слез.

Мы вместе делали домашние задания, делили завтрак и ждали друг друга у входа в школу, потому что через две ступеньки нужно было обязательно перепрыгивать вместе – чтобы повезло.

Однажды нас отпустили с занятий на час раньше: в городе объявили штормовое предупреждение.

Все утро шел снег, и, переступив порог школы, мы как будто оказались внутри торта со взбитыми сливками. Ступеньки и тропинка, которая вела за ворота, были совершенно белыми.

– Смотри, как красиво, Виола! – Анджела взмахнула руками и стала ловить снежинки ртом. Я остановилась, ухватилась одной рукой за поручень, а другой попыталась поймать Анджелу, но она крутилась на месте, раскинув руки и подняв глаза к небу: – Виола, ну давай же! Это здорово! Все кружится! И снег идет!

Тут я увидела, что нога у нее подвернулась, она поскользнулась и рухнула на землю.

Я вскрикнула и подбежала к Анджеле. Она лежала с закрытыми глазами, сморщившись, как будто жевала лимон. Я не знала, что делать, поэтому стащила с себя пуховик и улеглась рядом с ней – голова в снегу, ноги на ступеньках.

– Я здесь, Анджела! Тебе очень больно?

Она не отвечала. Я накрыла ее пуховиком и стала ждать, держа ее за руку.

Вскоре нас нашли, и из больницы Анджела вышла с гипсом на руке, а я – с жесточайшей простудой.

Когда Анджеле сняли гипс, ее отец купил нам два огромных полосатых леденца, от которых, если их долго лизать, язык становится красным и начинает болеть голова.

Среднюю и старшую школу выбирали по раз и навсегда заведенному порядку: куда пойдет Виола, туда и Анджела.

С этим проблем не возникало. Мать Анджелы умерла, когда та была еще совсем маленькой, а ее отец слепо полагался на моих родителей, надеясь, что никто этого не замечает.

Моей маме Анджела нравилась – впрочем, как и всем остальным. Она никогда не капризничала, была опрятна, всегда отвечала «Да, синьора!», искренне, заразительно смеялась и часто дарила маме замечательно трогательные черно-белые портреты.

Так и прошло наше детство: куча ее рисунков и скромные школьные завтраки.

Анджела страстно любила искусство, а у меня была деловая жилка. Она с ходу распознавала в человеке талант, а я извлекала из этого прибыль. Двадцать лет назад мы начали наше дело почти шутки ради, и до сих пор оно осталось для нас игрой – пусть даже с четко установленными правилами.

Мы выросли и многое уже не могли себе позволять – курить травку, напиваться, заниматься случайным сексом в подсобке магазина. Мы стали взрослыми женщинами, а я – еще и матерью, хотя без Карло я никогда бы не могла считаться нормальной мамой.

Я часто смотрела на Анджелу и думала: действительно ли она забыла? Иногда меня так и подмывало спросить: «Слушай, ты никогда не представляла себе, как бы все сложилось, если бы я в тот день поговорила с Массимо?» Я воображала, каким стало бы выражение ее лица, ведь обмануть меня ей бы не удалось, даже если бы она попыталась. Но я ни о чем не спрашивала, потому что заранее знала ответ, а когда бередят старую рану, это больно, хотя никто и не признается.

Массимо вошел в мою жизнь и оставался там ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы занять вакантное место. Прежде этого места не было, но он сам его создал, как щенок, который ищет защиты, как вода или корни растения. Он просто был, и все. Как у всех остальных, у него имелись глаза, нос, рот, ноги, живот, но этих остальных я бы даже не заметила, словно их и не было вовсе.

Потом я вышла замуж за Карло, потому что темнота в конце концов стала страшить и меня, и о Массимо мы больше никогда не вспоминали.

– Если бы эта галерея могла говорить… – подумала я вслух.

– Что бы она сказала? Что мы сумасшедшие или что нам просто очень везет? – ответила подруга, открывая пакетик с сахаром.

– Если бы она могла говорить, то рассказала бы такое, во что немногие бы поверили.

– Мы пережили пожар, два ограбления, непонимание публики, но ты права. Если бы она заговорила, то рассказала бы и обо всем остальном. – Анджела рассмеялась и, ухмыляясь, продолжила: – У тебя назначена встреча, уже скоро. Он архитектор лет сорока пяти, как раз в твоем вкусе.

Я улыбнулась, как и много лет тому назад.

Все обстояло именно так: если клиент был привлекателен – а художники часто такими бывают, – я бросалась на него, как дикая кошка. С появлением Луче и Карло многое изменилось, но не все. Страсть к приключениям и умение прикидываться стали частью моей натуры, растворились в ней, как лекарство.

Он появился в дверях, как перст судьбы, и молча застыл на пороге. Мы с Анджелой смотрели на него как на мираж. Разве можно быть таким красивым? Чудесным, словно глоток свежей воды в пустыне.

Смогла бы я, в другой жизни, в другом мире, полюбить этого мужчину? Полюбить так, как любят в шестнадцать лет, – раз и на всю жизнь, вопреки всем и всему, находя оправдание даже самым неприглядным поступкам?

Тот человек пришел в галерею, и мы поговорили о работе, об искусстве, о его творчестве и о комиссионных. А потом стали обсуждать музыку, путешествия, повседневность, мечты и идеалы.

Я играла саму себя и соответствовала своей роли.

О вас, Луче и Карло, я не упомянула ни разу – как будто вас не существовало, как будто вы были нереализованной мечтой, двумя придуманными именами, как в игре в куклы.

Но вы есть – и об этом не забудешь. Вы состоите из плоти и крови и привязаны друг к другу, как шнурки к ботинкам. Вы бродите рядом со мной, понимаете друг друга с полуслова и общаетесь на языке, который мне доступен лишь на самом элементарном уровне – оттенки и полутона для меня непостижимы. У вас есть «ваши места» и особые ритуалы: перед сном, сидя на краешке кровати, вы оба пьете сладкую воду; по утрам вы соревнуетесь, кто первый сплюнет воду на зубную щетку другого; Луче мчится к Карло, ставит ножку ему на колено, подлетает к потолку, мягко приземляется в надежные объятия отца, получает привычный поцелуй в макушку и радостно хохочет. Родственники воспринимают Луче и Карло как единое целое.

А я вас так наказываю – я изменяю. Изменяю банально, расчетливо, цинично, чтобы меня застали на месте преступления. Изменяю, закрыв глаза, словно я слепая, словно в этом нет моей вины. Зачем я это делаю? Уж если вы меня к себе не подпускаете, так и я буду для вас загадкой.

Когда тот мужчина вышел из моего кабинета, я знала, что на этом наше общение не закончится, что я вскоре снова с ним встречусь – и не только по делам. Определенные вещи сразу очевидны: например, возникнут ли отношения и чем они закончатся. Настоящие опытные мужчины могут сразу же с точностью сказать, когда именно все завершится. Мы все знаем заранее; а рассказы о том, что все случилось неожиданно, – всего лишь отговорка.

«Поужинаем вместе?» Два слова в эсэмэске обволакивают, как вязкая смола.

Я ответила банальным «да», потом с головой погрузилась в свою вторую жизнь: деловой ужин всегда был беспроигрышным поводом для того, чтобы провести вечер вне дома, – и это даже не был стопроцентный обман. Угрызения совести исчезли, будто по мановению волшебной палочки.

Для меня все это было не впервой, поэтому я точно знала, что делать, и следовала раз и навсегда заведенному ритуалу. Секрет заключался в том, чтобы всегда действовать одинаково: постоянство обеспечивало предсказуемость событий, гарантировало соответствие между ожиданием и действительностью и давало мне возможность контролировать ситуацию. Я в этом порядком поднаторела. Однажды мне в руки попал журнал, один из тех, что предназначены для ярких, динамичных, предприимчивых и сексапильных женщин, с броским дизайном и провокационным содержанием. Центральная статья номера была посвящена проблеме измены. Психиатр Фрэнк Питтман, эксперт в области отношений между полами, утверждал, что существует четыре типа неверности: пассивная неверность, вызванная собственной неразборчивостью; романтическая измена, происходящая при встрече с кем-то привлекательным в момент глубокого кризиса в постоянных отношениях; утешительная измена, которая становится отдушиной в браке, не желающем ни закончиться, ни возродиться; измена «бабника», который получает удовольствие от процесса завоевания.

Я прикинула, к какой категории отнести себя, но сразу решить не смогла и стала читать дальше: во второй части статьи перечислялись правила для тех, кто хочет сделаться идеальным изменником.

Есть ли в нашем обществе люди, которые рассматривают измену как нечто достойное? Возможно, любое поведение становится достойным, если его приемлет хотя бы часть населения. Пожалуйста: на страницах чуть более продвинутого журнала можно отыскать золотые правила неверности.

Я вспомнила свои собственные правила и в шутку сопоставила их с перечисленными: совпадает – не совпадает.

1. Не изменяйте собственным привычкам и не выбивайтесь из привычного расписания. Не демонстрируйте перепады настроения. Все это вызывает подозрения и требует сложных объяснений.

2. Отдавайте предпочтение одноразовым связям с незнакомцами, чтобы не давать им номер телефона, избегая возможного преследования или шантажа.

3. Не пользуйтесь банковской картой. Выписка со счета со следами развлечений вне дома может выдать вас с головой.

4. Никому не рассказывайте об измене, даже если вас очень тянет похвастаться перед друзьями.

5. Всегда имейте наготове темы для разговора, которые помогут отвлечь партнера от обсуждения его подозрений.

6. Если партнер слушает ваш разговор по телефону, говорите так, будто общаетесь с сослуживцем.

7. Делайте вид, что звоните к себе на работу, а в случае чего отключайтесь, возмущаясь вслух, что связь опять оборвалась.

Женщинам проще лишь в одном: мы не оставляем следов – не платим по счетам, не храним чеков или квитанций.

Я прекрасно знала, что платить за измену придется не в денежном эквиваленте.

Днем раньше, 18:30

Не желаете ли, добрые люди, послушать прекрасную повесть о любви и смерти? […] Славные труверы былых времен сказывали эту повесть для всех тех, кто любил, не для других. Они шлют через меня вам привет, всем тем, кто томится и счастлив, кто обижен любовью и кто жаждет ее, кто радостен и кто тоскует, всем любящим. Пусть найдут они здесь утешение в непостоянстве и несправедливости, в досадах и невзгодах, во всех страданиях любви. Это повесть о Тристане и королеве Изольде. Послушайте, как любили они друг друга, к великой радости и к великой печали, как от того и скончались в один и тот же день – он из-за нее, она из-за него[2].

Я столкнулась с Луче на пороге дома. На радость отцу, она собрала волосы в хвост. Какое-то время я наблюдала, как она ищет ключи в своей лаковой красной сумочке, но вот дверь распахнулась, и на лице дочери вспыхнула невольная, но по-взрослому сдержанная улыбка.

– Добрый вечер, синьора Джина! – разнесся по холлу ее звонкий голосок.

– Добрый вечер, Луче, – издалека ответила консьержка.

Кто научил ее здороваться, даже если никого не видно? Отец, конечно. Точно так же, как он, дочь подошла к почтовому ящику и заглянула внутрь сквозь прорезь.

– Как думаешь, папа дома? – спросила она, пока мы вызывали лифт.

– Не знаю. Ты его машину у дома видела?

– Я не обратила внимания. Но он мне обещал, что придет: мне надо дописать доклад по истории, без него никак!

Я промолчала. Лишний раз упоминать, что без него тебе не обойтись, было совершенно не обязательно. Обо мне в таких ситуациях ты вообще никогда не думала.

Твой отец-инженер никогда не любил историю, но тебе об этом не сообщал. Так поступает влюбленный мужчина: берет волшебную палочку и решает твои проблемы.

Оказавшись в квартире, Луче, молодая грациозная женщина, которую я повстречала на улице, точная копия своего отца, сбросила ботинки, сняла свитер, вытащила из холодильника банку кока-колы и протянула ее мне:

– Будешь?

– Нет, спасибо.

– Вечером мы с ребятами пойдем в пиццерию, а потом на дискотеку.

Зазвонил ее мобильник, и, не дожидаясь моего ответа, она бросила на ходу: «Папа мне разрешил», – и исчезла в своей комнате, будто леопард в саванне.

Если твой папа тебе уже разрешил, у меня-то зачем спрашивать? Да и что я могла бы тебе ответить? Что в твоем возрасте уже потеряла девственность в подсобке бара? Что курила столько травы, что порой не узнавала себя в зеркале? Да уж, разрешение пойти на вечеринку тебе лучше спрашивать у отца. Это он получил диплом, подрабатывая официантом, он на «ты» с нашим приходским священником, он каждый четверг помогает бездомным в ночлежке.

Думаю, что все лучшее ты унаследовала от него, Луче.

Вскоре домой вернулся и Карло – с тяжелым пакетом книг в руках.

– Я заходил в библиотеку. Больше времени потратил на то, чтобы оформить читательский билет,

чем на поиски книг. Перед тобой самый настоящий студент, как раньше: помнишь?

Нет, Карло, я не помню. Для меня библиотека никогда не была целью – она всегда оставалась лишь поводом.

Я промолчала, а потом добавила:

– Она ждет тебя, чтобы закончить доклад. Может, ей пора уже заниматься самостоятельно, как думаешь?

– Да ладно! У нее еще вся жизнь впереди!

– Да, но чем раньше…

Голос Луче волшебной нитью притянул отца к себе, бесцеремонно прервав меня. Карло оставил меня в коридоре и, улыбаясь, забормотал:

– Сейчас-сейчас, только руки помою.

Луче взяла пакет с книгами, и через мгновение оба скрылись за дверью ее комнаты.

Если бы я привела своего любовника прямо к нам домой, этого никто бы не заметил – кроме синьоры Джины, конечно.

Я подошла к комнате Луче, какое-то время подержалась за ручку двери, потом выдохнула и вошла. Луче и Карло сидели за столом, и она медленно писала под диктовку:

– В тысяча девятьсот четырнадцатом году уже ничто не могло предотвратить войну.

Карло кивком попросил меня подождать и продолжал:

– Промышленность развивалась, благодаря чему было создано и накоплено огромное количество смертоносного оружия.

Наконец он повернулся, и мне было позволено заговорить.

– Я иду на деловой ужин: в холодильнике оставила вам жаркое, его нужно просто разогреть, и…

Я не успела закончить фразу, как Карло уже возобновил диктант:

– В Сараево, столице Боснии, двадцать восьмого июня тысяча девятьсот четырнадцатого года был убит…

Я закрыла за собой дверь, и его голос за спиной зазвучал глуше:

– …эрцгерцог Франц Фердинанд, наследник австрийского престола.

Любая война начинается с чьей-то смерти.

В жизни мы первым делом учимся общаться. И со временем так или иначе делаем это все лучше. Однако, как ни странно, чем старше мы становимся, тем больше сложностей возникает в этом, казалось бы, нехитром деле. То мы никак не можем подобрать слова, или у нас что-то вылетает из головы. То мы и рта раскрыть не можем от смущения, потому что ситуация непростая. Чем шире становится наш словарный запас, тем сложнее им правильно пользоваться.

О каких-то вещах мы просто не можем молчать, а о других не хотим даже слышать. Что-то мы храним в секрете, а что-то выкладываем начистоту, будто читаем приговор. Точно можно сказать лишь одно: есть вещи, которые говорят сами за себя.

Пока вы обсуждали, как изменился мир в начале прошлого века, я вытащила из комода чулки. Пока в нашей стране распространялся фашизм, я натянула юбку достаточно приличной длины. Когда Луче спросила, как можно было всецело

довериться одному-единственному человеку, я застегнула ремень на талии на предпоследнюю дырочку; пока я наносила духи в ложбинку на шее и на виски, преступная идеология успела попрать закон и утопить Европу в крови. Я накрасила губы, надела белую прозрачную блузку, а вы все рассуждали о мире, который существует теперь только в книгах.

Я подошла к вашей комнате, чтобы попрощаться, но ваш дружный заливистый смех заслонил вас от меня подобно каменной стене. Несколько метров по коридору я прошагала задом наперед на высоких каблуках, рискуя рухнуть навзничь, после чего выскочила вон, будто спасаясь от пожара, захлопнув входную дверь за спиной. Какое-то время неподвижно стояла на лестничной площадке, дожидаясь, когда что-то внутри меня сработает и заставит меня спуститься по лестнице, сесть в машину и поехать на встречу с незнакомцем, пока мои муж и дочь дописывают доклад по истории.

Прости меня, Луче – я знаю, что это неправильно, знаю, что должно быть по-другому.

Я спустилась вниз по лестнице, дошла до входной двери и улыбнулась соседям, мирно ждавшим лифта.

В машине я немного помедлила, прежде чем завести мотор. Сжимая ключи в руках, я окинула взглядом окно комнаты Луче, третье справа на шестом этаже, и представила себе, как они следят за мной, спрятавшись за занавесками, хотя точно знала, что ни тот ни другая даже не заметили моего отсутствия.

Какие раны больше болят: кровоточащие и пульсирующие, заставляющие вас скрипеть зубами, или же старые, давно затянувшиеся, которые обычно расчесывают, впадая в задумчивость? Должны ли старые раны учить нас чему-то, напоминать о давно пережитом, о том, чего нам стоит избегать в будущем?

Ресторан находился на выезде из города – достаточно уединенно, чтобы не встретить знакомых, но не слишком далеко, чтобы не казаться любовниками, скрывающимися от супругов.

Он уже сидел на месте: то ли ему действительно хотелось меня увидеть, то ли нечего было делать дома. Когда официант повел меня к столику, я, спрятавшись за его спиной, заулыбалась. Уже за столиком я поняла, что волнуюсь: моя дочь назвала бы такие переживания «бабочками в животе». Впрочем, я едва была знакома с этим мужчиной – меня возбуждала сама ситуация.

В голове туман – от запаха его туалетной воды. Он сжимает мою руку в своей, и все, что было прежде, теряет смысл.

Он привлекает меня к себе. Я льну к его телу, будто пластилин. Его большие руки опускаются по моей спине все ниже – я покрываюсь мурашками, пытаюсь отпрянуть, но уже поздно. Тогда я пускаю все на самотек, как девочка, летящая на санках вниз с ледяной горки. Наши губы и руки переплетаются. Кое-что остается неизменным – как в двадцать лет, так и гораздо позже.

Моя юбка куда-то испаряется, и я вдруг оказываюсь обнаженной. Мне немного стыдно, но приятно. Я пересиливаю себя и поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Мне надо на него посмотреть. Мое тело повинуется его желанию, я стою спиной к стене, обняв его руками за плечи, и едва могу пошевелиться. Так, стоя на цыпочках, запустив пальцы в волосы другого мужчины, я опять бросила вас, Луче и Карло.

Я его захотела: его запаха – алкоголя, табака и только что съеденного ужина, его красных губ, его идеально выбритых щек, его широкого торса, его мягкого живота, его ног между моих, его члена. Секса с ним. Захотела того, чем стала в тот момент, и особенно того, что выпустила на волю.

Я принялась его кусать, ощупывая каждый сантиметр, каждый миллиметр его тела.

Я была мокрой от возбуждения, он – сильным и уверенным.

Мы с ним станцевали что-то вроде танго: сбивчивые движения каблуков и щиколоток мало-помалу превратились в племенные пляски вокруг костра, в противоборство рук, губ, языков…

Той ночью, 4: 00

– Синьора, пойдемте со мной, у нас мало времени.

Доктор Лонгани потряс меня за плечо и знаком показал мне, чтобы я следовала за ним по коридору налево.

Глядя на мою одежду, обувь и растрепанные волосы, любой человек вообразил бы только один вариант развития событий минувшей ночи.

Почему еще мать девочки, доставленной ночью по «скорой», заявилась в больницу в подобном виде?

Мне было не по себе.

Может, именно поэтому врач, как мне показалось, был со мной резок и неприветлив?

Я помотала головой, оглянулась, поискала глазами Карло и все-таки последовала за доктором.

– Но что же все-таки произошло? Что вы сказали моему мужу? Где моя дочь?

От страха у меня спазмом скрутило желудок, и я остановилась.

– Если вы сейчас же не скажете, что случилось, я закричу! – почти прокричала я, чтобы обострить ситуацию.

Врач остановился, сокрушенно взглянул на меня и объяснил:

– Я всего лишь хочу, чтобы вы прошли в мой кабинет, синьора, вот и все. Закон запрещает мне рассказывать о вашей личной жизни посреди больничного коридора.

Из окна этого скучного длинного помещения виднелись холмы, стол был завален рецептами, больничными карточками, и только ярко-красная лампа придавала кабинету некую индивидуальность.

Доктор усадил меня на кожаный диван и присел напротив.

– Луче привезли сюда несколько часов назад в бессознательном состоянии. У нее острый гепатит, причины которого мы пока не знаем. Возможно, он врожденный… Но, синьора, я понимаю, как это нелегко, – я тоже отец… В общем, друзья вашей дочери рассказали, что приобретали синтетические наркотики и что Луче принимала их вместе с алкоголем.

Меня как будто выпотрошили. Да, Луче, ты похожа на меня гораздо больше, чем я думала.

– Боже мой… И где она сейчас? Я бы хотела… – пробормотала я еле слышно и замолчала. Меня стерли с лица земли. В голове образовался вакуум.

– Синьора, вам нехорошо? Извините меня за прямолинейность, но у нас очень мало времени.

– Да-да, я слушаю, – сказала я, хотя и не знала, способна ли что-то понять.

– У Луче серьезная печеночная недостаточность, и долго в таком состоянии она не проживет. Необходима пересадка.

Я впилась в доктора взглядом. Я была готова ко всему, но не к тому, что придется жить без Луче.

Он тем временем продолжал:

– Существует возможность пересадки части печени от родственников – родителей, братьев, сестер – с их согласия.

Мой рот приоткрылся, я буквально окаменела.

– Мы еще не знаем степени тяжести состояния Луче, но ваш муж уже предложил себя в качестве донора.

– И что же? – выдавила я, ожидая услышать в ответ приговор всей своей жизни.

– Анализы показывают, что ваш муж не является биологическим отцом Луче.

Лучше бы он вонзил мне нож в спину.

Я безвольно обмякла на стуле, и слова Карло зазвучали в моей голове: «Как ты могла так со мной поступить?! Как ты могла?!. Как?..»

Мне хотелось свернуться в клубок, чтобы защититься от удара.

Тот человек снова подошел ко мне:

– Синьора, я попрошу вас сдать кровь. Медсестра проводит вас.

Я оставалась неподвижной, как будто ждала, что кто-то понесет меня на руках.

– Синьора, вам нужно сделать ряд анализов. Как только клиническая картина болезни Луче прояснится, нужно будет срочно принимать решение, и мне необходимо точно знать, на что я могу рассчитывать.

Я посмотрела на него снизу вверх, но не нашла, что сказать.

– Синьора, я понимаю всю сложность ситуации, но сейчас вам нужно подумать о дочери. Пожалуйста, следуйте за медсестрой, она объяснит вам порядок процедуры.

Подумать о Луче? Незнакомый мужчина только что попросил меня подумать о моей дочери. Я действительно сейчас настолько неадекватна?

Моя голова начала болезненно пульсировать, как будто налилась кипятком. Я попыталась глубоко дышать, взять ситуацию под контроль, но ничего не выходило – ни одна картинка не складывалась перед глазами. В голове мелькали кадры из прошлого и наталкивались друг на друга, как автомобили в цепной аварии.

Где же Карло? Сейчас он был нужен мне как никогда. Ни говорить, ни думать я не могла, потому что моя голова набилась ватой.

Доктор пристально посмотрел мне в глаза, пытаясь вывести меня из оцепенения, и спросил:

– Вы можете связаться с биологическим отцом Луче?

Помолчав немного, чтобы я поняла, что речь идет не об оскорбительном любопытстве, а о надежде на спасение, он добавил:

– Было бы неплохо проверить и его.

– Не знаю… – пробормотала я и снова погрузилась во мрак.

В моем случае воспоминания о прошлом вызывали такое же ощущение, как если бы я распахнула окно небоскреба на высоте восьмисот метров от земли и посмотрела вниз. Ощущение падения в без дн у.

Я умела хранить секреты, но оказалась совершенно безоружной перед лицом правды. Я была готова лгать, но не признаваться.

Вот где слабое место моей тайны: я могла скрывать ее ото всех, но не от науки. Спасти меня могли лишь особые отношения между пациентом и его врачом, но и тут я опоздала.

В моей голове зазвучал голос медсестры:

– Синьора, снимите, пожалуйста, жакет. Мне нужно взять кровь.

Я автоматически подчинилась и попыталась повесить жакет на спинку стула, но он упал на пол, впрочем, мне было все равно.

Медсестра подняла его и повесила на вешалку у дверей кабинета.

Я посмотрела на свою помятую блузку и стала одергивать ее, пытаясь разгладить, но так, чтобы не выставлять напоказ лифчик пуш-ап. Медсестра недружелюбно наблюдала за мной, держа в руках жгут, и я оставила блузку в покое. Улеглась и отвернулась к окну с открытыми ставнями, положив правую руку на кушетку и страстно желая, чтобы все это закончилось как можно быстрее.

Медсестра попросила меня подвинуть руку поближе к краю и несколько раз сжать кулак. Потом, протерев кожу ваткой с дезинфицирующей жидкостью, от запаха которой я вздрогнула, попросила не двигаться.

Я почувствовала укол, услышала щелчок жгута, моя рука освободилась. Женщина посоветовала мне не вставать пару минут, а потом, взглянув повнимательнее, спросила:

– Как вы себя чувствуете?

– Плохо, – ответила я.

Не желая вдаваться в подробности, она повернулась, взяла мой жакет и положила его рядом со мной на кушетку.

– Мы закончили. Можете одеваться и идти к дочери.

У дверей она добавила:

– Мне очень жаль. Удачи вам.

Много лет назад…

Массимо был ненадежным, подозрительным, нудным – словом, совсем не таким, как надо. Липкий как мед, неотвязный, как тягостные раздумья, он сковывал по рукам и ногам.

Даже представить себе, что между нами возникнут близкие отношения, было невозможно, но промежуток между мыслью и поступком подчас ничтожно мал.

Это произошло летним вечером. Довольно сложно в деталях рассказывать о каком-то событии, если ты прокручивала его в голове десятки тысяч раз, но так и не смогла объяснить себе, как это вышло.

Его лицо осветилось чудесной широкой улыбкой, и я пропала.

Я обо всем позабыла, Луче.

Если ты спросишь меня, сколько времени нужно, чтобы влюбиться, я отвечу: «Хватит пары секунд».

Он был как заходящее солнце на горизонте. Как скороговорка, которая крутится в голове. Как начало классического стихотворения. Как неожиданные объятия.

Но я не была одинока и в эти объятия потащила еще и Карло и всю свою жизнь с ним.

Мы уже давно были вместе, когда я познакомилась с Массимо.

Это стало игрой – чем-то вроде вызова судьбе.

Понятно, что у всего есть начало – то вполне конкретное мгновение, когда ты еще можешь изменить ход событий. Тот самый перекресток, на который позже можно мысленно возвращаться и думать: «А если бы я пошла по другой улице? Если бы сделала другой выбор? Если бы прислушалась к голосу разума?» Я этого мгновения вспомнить не могу, Луче. Не знаю, когда именно все началось: это уже жило во мне.

В конце сентября я решила отдать печатать фотографии нашего с Карло отпуска, который нам впервые удалось провести без его матери. Заезжая на маленькую парковку у магазина, я случайно задела мотоцикл и уронила его на землю. Раздался пронзительный скрежет металла.

Я вышла из машины.

Он, схватившись за голову, неотрывно смотрел на груду черного металла и пластика под моим бампером. От стыда у меня загорелись щеки.

Неестественным голосом я забормотала какие-то извинения, чтобы прервать это тягостное неудобное молчание. Он не произнес ни слова. Даже не взглянул на меня.

Мне захотелось провалиться сквозь землю.

Потом он наконец заговорил:

– Научилась бы сначала водить, а потом уже на улицу выезжала!

Я усмехнулась, и он вслед за мной. Достав фотоаппарат, он сделал пару снимков и заявил расстроенным тоном:

– Теперь можешь отъезжать.

– Конечно, – ответила я, но продолжала стоять как вкопанная.

Меня будто наэлектризовало. Я не расслышала ни слова: вместо этого я смотрела, как открываются и закрываются его губы, пытаясь представить, как выглядит его улыбка, какие у него зубы и язык.

– Лучше я сам, – сказал он и сел за руль, слегка меня задев. Я почувствовала его легкий, приятный запах.

От него пахло лакричными конфетами и тальком. Если бы мне завязали глаза, я бы узнала его из толпы мужчин только по запаху.

Спустя пару минут мы сидели за столиком кафе и заполняли соглашение о примирении сторон. Единственный раз в жизни я поблагодарила судьбу за то, что в моей стране существует нудная бюрократическая волокита.

Я пила кофе мелкими глотками и то извинялась, то дарила парню очаровательные улыбки. Но при этом чувствовала себя совершенной идиоткой, оказавшейся не в то время не в том месте.

Когда кто-то проникает тебе в душу, часть тебя дает слабину, причем именно та часть, на которую ты особенно рассчитываешь.

Когда я начала рыться в сумке в поисках денег, чтобы заплатить за кофе, он остановил ход времени одной фразой:

– Оставь мне номер своего телефона.

Я вспыхнула, собрала последние силы, чтобы не смотреть на него, уставилась в стол и буркнула:

– Ну, я, в общем, кое с кем встречаюсь.

Он расхохотался и, пока в моей голове роились самые невообразимые мысли, сказал:

– Обязательно сообщу об этом своему страховому агенту!

Дура! Самая настоящая дура!

Посмотреть на него я больше не решилась. Из его пальцев я вытащила ручку, которую он уже какое-то время теребил, на мгновение ощутила его тепло и написала на салфетке, заляпанной кофе: «Если бы ты мог слышать биение моего сердца, то принял бы его за барабаны рокера-металлиста!!! Мой номер…» После этого я смылась с такой скоростью, как будто за мной гнался рой разъяренных ос.

Дома я уселась рядом с телефоном и стала ждать, вскакивая при каждом звонке. Время от времени я поднимала трубку, чтобы проверить гудок, и прочищала горло, тихонько покашливая. Чувствовала я себя круглой идиоткой – легкомысленной, недалекой, взбалмошной, беспутной.

На рассвете, 5:30

В коридоре я увидела Карло, вернее то, что от него осталось. Он всем телом привалился к стене, как будто иначе она бы рухнула. Если понадобится, он не тронется с этого места, пока Луче не выздоровеет, – в этом я была уверена.

Он смотрел на меня без всякого выражения, как на пустое место. Я подумала: увижу ли я еще когда-нибудь, как он смеется? Или вероятность пересечения плоскостей, на которых мы теперь находимся, столь же невелика, как риск столкновения Земли с астероидом?

Я подошла к нему и попыталась заговорить:

– Карло, я…

– Уходи, Виола. Исчезни, пока я тебя не придушил. Я держусь только потому, что ее жизнь все еще зависит от твоей.

– Мне так жаль, Карло… Я…

– Хоть сейчас помолчи! – прорычал он. – Хоть раз не оскорбляй меня своим враньем!

Он протянул ко мне руку, но тут же отдернул ее. Он вдыхал, потом с силой выталкивал воздух и пытался подобрать слова, чтобы объяснить себе нечто непостижимое, словно, проснувшись, очутился в незнакомом месте и не знал, как вернуться домой.

– Что же мне теперь делать? – чуть слышно произнес он.

Я не решилась ответить.

– Мне что, уйти? Притвориться, что вас никогда не было? Она не моя, и, значит, ты тоже не моя? Или я ошибаюсь? – Он помолчал, глядя на меня сузившимися от ярости глазами, и продолжал: – Знаешь что? Я сейчас выйду отсюда, соберу свои вещи и перееду на другую квартиру. Сброшу с плеч двадцать лет – будто проснусь. Как тебе это, а? Ты, Виола, в таких вещах мастер, может, поможешь советом? Как грамотно вычеркнуть кого-то из своей жизни? Как избавиться от кого-то, кого любишь больше жизни?

От страха у меня стучали зубы, мне хотелось остановить его, но я не знала как. Я была виновна, и мне хотелось только одного – раствориться в пустоте.

Правда, только этого.

– Как тебе объяснить, Виола? Как тебе объяснить, что ради нее я научился себя любить, что именно она привязывает меня к жизни, к дому? Я знаю, что ей нравится, а что нет. Знаю, с кем она впервые поцеловалась, потому что я едва не умер, когда она мне об этом рассказала. Что именно я ее поймал, когда она падала, пытаясь сделать первый шаг? – От волнения у него срывался голос, но гнев пересилил, и он продолжал: – Это я боролся с высокой температурой, с ее тошнотой в машине, обмазывал ее тальком с мятой, чтобы не осталось следов от ветрянки. Это я тайком шел за ней, когда она впервые отправилась в школу одна. Я прикусил язык и едва сдержал себя, когда она вернулась из школы в слезах, потому что кто-то разбил ей сердце. Я знаю, что у нее аллергия на клубнику, что кеды она носит тридцать шестого размера, а балетки ей нужны на размер меньше. Я знаю, что она ненавидит огурцы, даже запаха их не переносит, знаю, что она собиралась сделать на спине татуировку «Где кончаешься ты, начинаюсь я», но, к счастью, слишком боится иголок.

Весь в слезах, он сел, поставив локти на колени и обхватив голову руками. Я тоже ужасно боялась, но не знала, как сказать ему об этом.

– Я три раза читал главу об истории Древнего Рима и затвердил Данте почти наизусть, только чтобы она тоже все это выучила. Я целыми вечерами повторял с ней таблицу умножения, а пару лет спустя обсуждал с ней, насколько важна девственность и что такое секс. Я пытался объяснить ей, кто такие мужчины, моля Бога, чтобы ей никогда не пришлось с ними столкнуться.

Он то кусал губы, то мучительно кривился: его одолевали тягостные мысли.

– Ты знаешь, что Луче комплексует из-за того, что у нее якобы кривые ноги? И поэтому никогда

не носит юбки? Я считаю, что ноги у нее прекрасные, но счастлив, что она не ходит в юбке. Знаешь, как я за это себя корю? Я не говорю ей правду только лишь из своего дурацкого отцовского эгоизма – боюсь, что эти ноги понравятся другим, что она обнаружит, насколько привлекательна и соблазнительна. Но я-то знаю мужчин и лгу ей, только чтобы защитить.

Он встал и подошел к окну. Уже рассвело, и помещение наполнилось новорожденным светом.

– Ты хоть что-нибудь понимаешь из того, что я тебе говорю, Виола? Скажи мне правду – хоть раз в жизни. Ты думаешь, что я полный кретин, не так ли? Считаешь меня жалким. Всегда считала.

Он повернулся ко мне и, будто на исповеди, заявил:

– Только из-за нее я до сих пор не ушел, терпел все твои измены. И только из-за нее я не жалею об этом.

Я поднесла руки ко рту и разрыдалась. Слезы текли по пальцам, и впервые в жизни Карло ничего не сделал: не подошел, не обнял меня, не утешил, а главное – не решил проблему одним махом.

– Что мне делать, Карло?

– Найди того человека. Или найди ей печень. Пусть она даже будет твоей – мне все равно: найди ее и верни мне мою Луче.

Много лет назад…

Он позвонил мне спустя пару дней – не страховой агент, а он сам.

– Я сижу дома, обрабатываю видео со свадьбы друзей. Если хочешь – приезжай на кофе.

Я опустила глаза, сжала трубку обеими руками, залилась краской и прошептала:

– Хорошо. Я скоро приеду.

– Супер. Мой адрес…

– Я знаю, где ты живешь.

– Откуда?

– Я пыталась разбить твой мотоцикл только ради того, чтобы узнать твой адрес.

Он расхохотался, а я представила себе, как блеснули его зубы.

– Пока, – сказала я.

Вот так, на пустом месте, вдребезги разбиваются чувства.

Я позвонила Анджеле и сказала, что не приду в галерею.

Думаю, она меня возненавидела. На тот день мы уже давно запланировали полную перестановку, решив сменить оформление галереи.

Мы собирались обратиться к мастеру, владевшему техническим приемом обманки – чтобы он расписал четыре угла помещения, изобразив по нашим эскизам темно-синие гардины с ламбрекенами и позолоченными кистями. Анджеле казалось, что так картины будут смотреться выигрышнее.

Преисподняя уже была готова разверзнуться под моими ногами, и я чувствовала себя так, будто сидела на бочке с динамитом.

Мой палец уткнулся в кнопку домофона. Все, что нужно сделать, когда пытаешься что-то скрыть, было уже сделано. Я придумала правдоподобную отговорку, спрятала туфли на каблуках под сиденьем автомобиля, накрасила губы только после того, как припарковалась. В чисто вымытом подъезде пахло хлоркой. Поднимаясь по лестнице, я высматривала приоткрытую дверь.

Он был в джинсах, а зеленую майку держал в руке.

– Проходи, – пригласил он с улыбкой, а я тут же смущенно протянула ему упаковку мороженого, пока оно не растаяло. – Не стоило.

– В гости с пустыми руками не ходят! Особенно домой к незнакомцам.

– К незнакомцам домой вообще ходить не стоит, разве нет? – уточнил он свое мнение обо мне.

Я постаралась сделать вид, будто не оскорбилась до глубины души: моя гордость как будто отключилась под воздействием нахлынувших эмоций.

Видимо, я вела так себя потому, что не могла с ним не согласиться. Что я забыла у него дома, так разодетая? И чему я улыбалась?

Я села на табурет и поставила локти на перегородку, которая делила комнату на две половины. Он стал расспрашивать меня обо мне, о моей жизни, и я рассказала ему, где я работаю, об Анджеле, о возможности устроить выставку его фотографий. О Карло я ни разу не упомянула. Слова вырывались у меня изо рта вместе с дурацким хихиканьем, а он говорил ровно и размеренно.

Внезапно меня накрыло волной. Я прислонилась спиной к его груди, твердой, как камень. Толща воды погребла меня под собой. Его руки заскользили по моим бедрам. Волна вытолкнула меня на поверхность, а затем вновь увлекла на глубину. Его губы прикоснулись к моей шее. Я в оцепенении ползла по дну. Он заключил меня в объятия, а я завладела его губами и языком. Я ощущала его запах, трогала его тело, его руки. Вода вновь выплюнула на поверхность мое безвольное, ошеломленное тело с раздробленными костями, и меня понесло течением.

Я молчала.

Глаза я не открывала, чтобы не смотреть на него. Чтобы не видеть этих стен, этих простыней, не видеть – и точка.

Я чувствовала себя так, как будто только что вырвала сумку из рук у старушки и удирала со всех ног, и теперь каждая клеточка моего изможденного тела болела.

В кулаке я сжимала край простыни, будто ручку той самой сумки.

– Я знаю, что ты не спишь, – тихо проговорил он, поворачиваясь ко мне.

Внутри у меня все сжалось.

Я открыла глаза и улыбнулась, пытаясь сделать вид, будто у меня все отлично. Он чмокнул меня в уголок рта и поинтересовался, не хочу ли я есть или пить.

– Нет, спасибо, – ответила я и потянулась к его запястью, чтобы узнать, который час. Я ни минуты не должна была там находиться, но почему-то мне казалось очень важным знать, который час.

Все было гораздо проще, когда не было мобильных телефонов, Луче.

Массимо поцеловал меня, и это было как теплый ливень в середине ноября.

Я не двинулась с места и наплевала на время, забыв об угрызениях совести.

После этого он не давал о себе знать три дня. Я металась по дому, как дикий зверь в клетке, билась в четырех стенах, которые вдруг стали казаться мне чужими.

От телефона я далеко не отходила.

На третий день, когда он снова не позвонил, я разрыдалась прямо при Анджеле. Она в недоумении обняла меня, пытаясь понять, в чем дело – что может доставлять мне такие страдания.

– Дорогая моя, да что с тобой? – принялась она расспрашивать, пока я билась в истерике. – Виола, милая, ну не надо так. Что-то с Карло? Проблемы с его мамой? Успокойся, пожалуйста! Выход всегда найдется.

Но все обстояло совсем не так. В некоторых случаях о выходе даже упоминать нельзя. О нем надо молчать и вспоминать, как о невозвратном чуде.

Я рассказала о нем, захлебываясь от сожаления.

Я говорила не останавливаясь, покинутая даже своей гордостью.

Я рассказала ей о том, как меня, точно осенний лист, подхватило и понесло теплым ветром, сопротивляться которому я была не в силах.

Я каждый день почти безостановочно плакала с девяти утра до шести вечера, а потом пыталась прийти в себя, чтобы предстать перед Карло.

В конце концов в самый обычный четверг в пятнадцать минут шестого его голос в телефонной трубке обжег меня, как ледяное мороженое.

– Как поживаешь? Встретимся сегодня? – поинтересовался он, даже не подозревая о том, что я к тому времени уже покрылась ржавчиной, как металлическая труба в воде.

Я выдавила из себя нечто похожее на «да». Наверное, мне хотелось казаться сердитой или недовольной, но вскоре я заметила, что просто счастлива.

Все началось заново: Анджела прочитала это у меня на лице, когда я повесила трубку и повернулась к ней.

– Виола, может, ты все-таки еще подумаешь над тем, что ты делаешь?

– Да не переживай, это всего лишь игра! Только секс и больше ничего.

Одна и та же ложь звучит по-разному – для того, кто лжет, и для всех остальных.

Только тут я наконец поняла, как это бывает, когда ввязываешься в историю, которую не можешь контролировать. Лишь только осознав, какой вред ты нанесла любимым людям, начинаешь по-настоящему себя винить.

В тот день я продала картину на джутовом холсте, написанную акриловыми красками в смешанной технике. На ней был изображен город, залитый водой, как Венеция, проникнутый атмосферой покоя и ожидания. На первом плане из узкой улочки на площадь вырывался луч света, заставляя играть красками окрестные здания.

Мастерство автора читалось в умелой работе со светом, с полутонами, создававшими объем, с прорисовкой отражения на воде.

Мне понравилась фотографическая точность этого рисунка и его тональность – все оттенки голубого, от сероватого до лазурного, и белый.

Я стояла и любовалась этой работой. Ко мне подошла низенькая, пухленькая синьора в очках, которые делали ее глаза неправдоподобно огромными, и спросила:

– Что здесь изображено?

– Равновесие.

Если бы мне не удалось его обрести, я бы потратила остаток жизни на его поиски.

Чуть позже, 6:00

Наше тягостное молчание прервал медбрат: – Мы получили результаты анализов вашей дочери. С вами хочет поговорить доктор Лонгани.

Карло поднялся и, не глядя на меня, опустив голову и сжав кулаки, вышел за дверь. Я последовала за ним.

Мы будто впервые очутились в кабинете доктора и неловко топтались у стола, пока Лонгани кивком не предложил нам сесть. Я рухнула в кожаное кресло.

Карло встал у меня за спиной.

– К сожалению, состояние Луче тяжелее, чем мы предполагали.

В кабинете грохнуло: это Карло со всей силы ударил кулаком в дверь.

Доктор как ни в чем не бывало продолжал:

– Теперь, к сожалению, мы вынуждены исключить возможность пересадки от живого донора. Остается только ждать.

– Ждать чего? – почти выкрикнул Карло за моей спиной.

– Совместимого донорского органа.

– То есть надо дожидаться, пока другие родители потеряют ребенка? Господи, за что! – Карло как-то по-детски, неуклюже опустился на пол и еле слышно прошептал: – Если она умрет, я не буду жить. Какой смысл мне оставаться тут одному?

Это был удар ниже пояса.

– Нужно ждать появления донора с необратимыми повреждениями в результате черепно-мозговой травмы или кровоизлияния в мозг. Я знаю, это звучит ужасно, но для Луче это единственный шанс.

Карло обхватил колени руками и уронил голову на грудь.

– Реципиент для каждого донора назначается решением межрегионального трансплантационного центра. Существует лист ожидания, в который входят пациенты целого ряда медицинских учреждений, участвующих в данной программе. Органы каждого донора распределяются с учетом совместимости и тяжести состояния потенциального реципиента.

Доктор выдал эту тираду одним духом, будто прочитал абзац из книжки. Когда он сделал паузу, я взглянула на него, как лось на фары приближающегося автомобиля.

– Учитывая состояние Луче и ее юный возраст, вполне возможно, что она уже попала в самое начало списка. Мы только что передали в центр ее клинические данные, а также результаты проб на совместимость. Теперь остается только ждать.

Я поднялась, и кресло тяжко заскрипело.

– Доктор, а я совместима?

Лонгани взглянул с недоумением, но ответил:

– Да, но, к сожалению, мы не можем пересадить часть донорского органа: этого будет недостаточно, чтобы спасти девочку.

Я повернулась и наткнулась на ноги Карло. Глядя на него сверху вниз, я прошептала:

– Оставайся с ней, пожалуйста. И звони мне, что бы ни случилось.

Он непонимающе наморщил брови, блуждая в мыслях где-то далеко от меня.

– Это последнее, о чем я тебя прошу, Карло, – проговорила я и, стиснув зубы, выскочила за дверь.

Я остановилась перед окном в палату, наполовину прикрытым жалюзи, и посмотрела, как ты медленно и ровно дышишь. Отступив на пару шагов, я оглядела тебя издалека, чтобы увидеть целиком, чтобы запомнить твое тело нетронутым, без отметин, без трубок – как картину, которая воспринимается совсем по-другому, если отойти от нее подальше.

Нам обещали, что через какое-то время нас пустят к тебе – но только одного из родителей. Меня успокаивала мысль о том, что с тобой останется отец, и я вновь побежала – прочь от перешептываний в коридорах, от медицинских протоколов, от опустевших больничных коек, от слез по ушедшим и радости от появления на свет нового человека.

Я бежала так быстро, как только могла, – почти летела мимо лабораторий, залов ожидания, пункта регистрации, кофейных автоматов, операционных, оставляя позади больных, медсестер, родственников и их переживания.

В конце коридора я повернула направо, бросилась к надписи «ВЫХОД», сбежала вниз на четыре лестничных пролета, ошиблась этажом, но не остановилась. Я прорвалась через аварийный выход, миновала раздвигающиеся двери, отодвинула тележку с медикаментами и едва не опрокинула столик с больничными завтраками.

У меня за спиной остались осуждающие взгляды, дребезжание капельниц, грязные бинты, резиновые перчатки.

Я пересекла сквер, добежала до своей машины и, Луче, первый раз в жизни сразу отыскала ключи.

По мобильному я немедленно позвонила Анджеле, прослушала на автоответчике единственный телефонный номер, который знала наизусть, и выпалила:

– Луче в больнице, а Карло… Карло все знает!

И, глубоко вздохнув для храбрости, я призналась:

– Анджела, мне страшно. Приезжай, пожалуйста!

Много лет назад…

Я бросилась ему на шею. Мое тело удобно разместилось на его груди, как будто я давно ему принадлежала.

Он казался мне идеальным. И в определенном смысле таким он и был – как переспелый плод, оставалось лишь отрезать от него гнилую половину. Правда, не так просто было понять, какую именно. Я поставила пакет с продуктами на стол – он собирался готовить ужин.

Дома матери я сказала, что иду к Карло, а Карло – что навещу Анджелу. Идеальная схема, потому что ничего лишнего в ней не было.

Чтобы ложь состоялась, нужны два человека: тот, кто рассказывает, и тот, кто слушает.

Я наблюдала, как он ввинчивает штопор в пробку, нюхает ее, разливает вино по хрустальным бокалам. Я смотрела, как он режет лук, моет под краном рыбу. Я любовалась тем, как он смешивает продукты в сковороде, стоящей на плите.

Если бы весь город охватило пламенем, я бы и пальца не оторвала от белоснежной поверхности стола, на который оперлась, когда только вошла в его дом. Я вдруг подумала, что ни разу в жизни не покупала билет в кино, где зрители смотрят фильм стоя. А я согласилась бы так стоять, пока не превращусь в камень.

– Пока вода закипает, я быстренько приму душ. Последишь?

– Конечно, – ответила я и переместилась к плите, чуть задев его. Глядя на воду, я принялась размышлять о том, как происходит кипение и как создается все это движение.

Из ванной он вышел в одном полотенце, с широкой улыбкой на лице.

Я старалась не смотреть на него, хотя его мощная мускулатура так и притягивала мой взгляд.

Точки кипения я достигла стремительно.

Он погасил газ. Ужин мог подождать – а мы нет.

Мы нежно и все более настойчиво стали ласкать друг друга.

На какое-то мгновение мне показалось, будто я разучиваю фокстрот.

Базовый ритм в фокстроте – «медленно-медленно-быстро-быстро». На каждый медленный шаг приходятся два такта, на быстрый шаг – один: таким образом, медленные шаги ровно вдвое длиннее быстрых.

Один взгляд – и все становится понятно. Оба полностью обнажены, хотя не трогали друг друга и не раздевались. Но это не важно: ведь друг с другом соприкасаются души, те самые души, которые никто не видел, которые никто себе не представляет…

Танцовщики заключают друг друга в объятия и начинают двигаться плавно, без рывков.

Потом нас охватила страсть: любовь, жар, пот, дыхание, стон, шепот, руки, сердцебиение, ноги, плечи, крылья, ветер, свет, цвет, постель.

Плавные, размеренные танцевальные па сменяют друг друга: осторожными шажками с пятки на носок пара перемещается вперед.

Он был одновременно нежен и груб. Звуки, запахи, жесты и поцелуи сплетались в единое целое.

Женщина выгибает спину, и мужчина прижимает ее к себе. Она виртуозно воспроизводит целый каскад танцевальных па, а он контролирует ее движения.

«Не отпускай меня… не оставляй меня… хочу быть с тобой… улететь с тобой… прикасайся ко мне… обладай мной… ты нужен мне…»

Ноги танцоров двигаются совсем рядом, соприкасаясь при каждом па: еще чуть-чуть – и они наступят друг на друга.

Пусть это длится бесконечно… Пусть бурлят чувства, погребенные повседневностью, жизнью тайком… Нас обуяло жадное томление, как в тягучем блюзе.

Сплетенные пальцы не разжимаются ни на сек у н д у.

Я скользила по его бескрайнему телу, царапала его кожу, ощущала прикосновения его пальцев на своей спине.

Танцоры двигаются параллельно друг другу, не теряя контакта ни на миг.

Меня бросало то в жар, то в холод от прикосновений его губ. Услышав свое имя, я во тьме прикрыла глаза и покраснела. Мы, прекрасные грешники, слились в тесном, крепком объятии, и никакая сила не смогла бы нас разъединить: ни наша воля, ни наше молчание, ни наша ложь…

Фигуры танцоров чередуют свои па и ритмично переплетаются, пока не становятся одним целым.

Мое тело начиналось там, где заканчивалось его тело. Я льнула к его рукам, пока его ноги скользили между моими.

Каждая пара выучивает свои собственные па: мне казалось, я теряю сознание.

Я проснулась среди ночи: до четырех утра оставалась пара минут. В горле мгновенно пересохло. Я отодвинула руку Массимо и выскользнула из постели, как игральная карта.

Одеваясь, я думала о том, что за пределами этой квартиры уже не будет так же мирно и покойно, как рядом с тихо посапывающим любовником.

Карло наверняка отправился меня разыскивать, а Анджела не знала, что ему ответить. Родители волнуются и вполне могли позвонить в полицию.

Голова кружилась, полутьма в доме оглушала. Надо вернуться домой как ни в чем не бывало. У Карло нет поводов сомневаться во мне, да и Анджела отлично подготовлена к подобным ситуациям. Одевшись, я подошла к кровати, прикоснулась к его мизинцу, с улыбкой прошептала: «Люблю тебя» и ушла.

Ночь была тихой. Светофоры еще мигали желтыми огнями, в окнах домов, будто светлячки на заре, теплились редкие огоньки. Я вела машину и ничего не замечала вокруг себя. В голове теснились воспоминания о сплетении наших тел, от запаха секса пощипывало в носу. Я слегка стиснула ноги и ощутила внизу приятное покалывание. В зеркале заднего вида отражались мои растрепанные волосы и лицо с потекшей косметикой, но я улыбалась.

Он не проявлялся еще несколько дней. Первый из них прошел совершенно спокойно.

Любое тело сохраняет покой или равномерно движется по прямой, пока его состояние не изменяется под влиянием внешнего воздействия. Это явление называют инерцией – или Виолой.

Потом он позвонил, и я мгновенно забыла обо всех своих метаниях, обязательствах, добрых намерениях, о самолюбии, гордости, обо всех тех часах, на протяжении которых мы с Анджелой обсуждали, что правильно, а что нет, и о всех тех небылицах, которыми я кормила Карло, чтобы не заниматься с ним любовью.

Я решила снова встретиться с Массимо и поговорить: собиралась сказать ему, что люблю его и что у нас может быть общее будущее. Конечно же, продолжать дальше в том же духе было нельзя.

Я отрепетировала свою речь перед зеркалом. Я казалась себе очень убедительной. Я рассмотрела все возможные возражения с его стороны, кроме одного. Мне казалось, что, если я появлюсь перед ним, подниму на него глаза, полные слез, и, распахнув объятия, произнесу: «Я твоя навсегда» – он не сможет устоять, обнимет меня, успокоит и предложит развивать наши отношения постепенно, чтобы дать мне время решить все мои проблемы.

Никого, кроме меня, в этой истории не существовало – ведь нет ничего более эгоистичного, чем любовь. Потом я нежилась в кровати и представляла, как занимаюсь с ним любовью.

И ждала от него сигнала, как собака ждет, когда хозяин возьмет в руки поводок.

Как-то вечером я пошла с Карло в пиццерию. Настроение у меня было отвратительное, я почти все время молчала, отвечала односложно и избегала смотреть ему в глаза.

– Виола, что происходит?

– Ничего, а в чем дело? – ответила я, так и не решившись поднять глаза.

– Ты почти ничего не ешь, со мной не разговариваешь, все время отстраняешься, когда я приближаюсь к тебе. Ты мне даже не рассказываешь ни о галерее, ни об Анджеле. Тут не надо быть академиком, – подытожил он, как обычно, четко и лаконично.

Я сглотнула слюну, не отводя глаз от своей тарелки, чтобы не упасть в обморок. Мне хотелось прокричать ему в лицо: «Я влюблена в другого и хочу провести всю свою жизнь с ним!» Но мне не хватило духу.

– Я просто немного волнуюсь. Гинеколог посоветовала мне сдать кое-какие анализы. Я не хотела тебя тревожить и пока не готова это обсуждать. Давай подождем. Не думаю, что речь идет о чем-то серьезном – скорее всего, это просто стресс.

Ложь прекрасна именно этим: как только первое слово неправды произнесено, другие следуют за ним, как звенья одной цепочки.

Карло изменился в лице, и, если бы у меня был стетоскоп, я бы услышала, как его сердце захлебывается, будто двигатель, который запустили, не включив передачу.

– Виола, я… Почему ты мне не сказала? Я бы мог…

– Что? Рассказать обо всем своей матери? Нет уж, не надо. Мне совершенно не хочется, чтобы меня называли убогой или еще как-нибудь похлеще.

– Перестань. Ты знаешь, что она прекрасно к тебе относится.

– Да, просто замечательно: примерно как к цыганке, которая только что обчистила ее квартиру, – нервно заметила я.

Он замолчал. Защищать Надирию было непросто, но нападать на нее он не мог.

На следующий день мне позвонил Массимо, и разговор с Карло канул в Лету вместе с моими прошлыми переживаниями.

Ложь забывается быстрее, чем правда.

Было около восьми вечера. Я опаздывала к Массимо. Карло я снова сказала, что иду к Анджеле. Уже не раз я думала о том, чтобы выдумать другую отговорку: ужин с коллегами, вечеринку с одноклассниками. Но до сих пор никаких проблем у меня не возникало, и я из суеверия решила оставить все как есть. Кроме того, Карло, как и все остальные, безоговорочно доверял Анджеле.

Я выключила свет в ванной, в комнате, схватила сумку, ключи от дома и уже взялась за ручку входной двери, когда зазвонил телефон.

Времени на телефонные разговоры уже не оставалось – я и так сильно задержалась. Родители ужинали в ресторане, так что звонить могли только рекламные агенты.

Я закрыла за собой дверь в квартиру, где надрывался телефон, и в ожидании лифта нанесла на губы прозрачный блеск. В лифте я со вздохом нажала кнопку первого этажа, внизу кабина привычно дважды дернулась, и в распахнувшихся дверях я увидела радостную улыбку Карло.

– Сюрприз! – заявил он.

У меня сердце ушло в пятки. Вытаращив глаза, приоткрыв рот, я силилась осознать происходящее и сообразить, где я прокололась. Изменившимся голосом я сумела выдавить из себя только банальное:

– Что ты здесь делаешь?

– Ты что, не рада меня видеть? – Он так и стоял раскинув руки, как будто собирался завернуть меня в полотенце после душа.

– Ну что ты… – Я замерла в нерешительности, словно мне предстояло босиком пройти по засыпанному осколками полу. – Просто ты меня напугал. Я тебя не ждала.

– Я приглашаю тебя на ужин, – торжественно сообщил он. – Я сказал Анджеле, что сегодня вечером устрою тебе сюрприз, – и вот он я.

Он поцеловал меня и нежно погладил по голове. А я вспомнила о телефонном звонке: наверное, Анджела пыталась меня предупредить.

– Когда? Как же так? – растерянно забормотала я.

– Да ладно, что за дела! Встретишься с подругой завтра на работе. А сегодня я хочу побыть с тобой вдвоем, как в старые добрые времена, ни о чем не думая. Тебе тоже надо немного расслабиться.

Тем временем я лихорадочно размышляла только об одном: как же предупредить Массимо? Из растекающегося состояния я наконец перешла в твердое.

Карло притянул меня к себе и прошептал на ухо, вдыхая знакомый запах:

– Поедем к морю.

На ватных ногах я добрела до входной двери, пытаясь хоть что-нибудь придумать.

Мне казалось, что я шагаю по минному полю.

Уже в машине я нашлась и заявила, наигранно всплеснув руками:

– Слушай, я, похоже, не выключила газ – только что пила кофе. Я быстренько поднимусь наверх – и сразу назад.

Вырвавшись из салона автомобиля, я метнулась в дом, взбежала вверх по лестнице и в квартире сразу же бросилась к телефону. Массимо не отвечал. Каждый раз срабатывал автоответчик, но я набирала номер трижды: мне хотелось услышать его голос.

В конце концов после третьего гудка я прощебетала:

– Это я! Мне очень жаль, но сегодня я не смогу приехать – непредвиденные обстоятельства. Пожалуйста, позвони мне завтра!

Через пару мгновений, будто вспомнив нечто крайне важное, я добавила:

– Я скучаю.

Я положила трубку. Ощущения были такие, как будто я побывала внутри аэродинамической трубы или у меня только что вырвали сумку и толкнули в грязь.

В машине Карло мурлыкал под нос наши любимые песни, которые были у него записаны на кассету.

Мне хотелось попросить его развернуться и отвезти меня назад, объяснив, что мне плохо. Это была чистая правда: мне было плохо из-за того, что происходило со мной и с ним. Но я промолчала. И принялась подпевать ему.

Мы приехали к морю.

Если бы я не была полностью погружена в переживания совершенно другого характера, я бы, безусловно, догадалась, куда он собирается меня отвезти.

В этом ресторане мы впервые ужинали вдвоем, как взрослые. Тогда мой отец наконец разрешил мне пойти с Карло на свидание вечером, хотя мы к тому времени встречались уже довольно давно.

С того момента прошло больше трех лет, но в этом изысканном ресторанчике, спрятавшемся среди скал прямо на берегу, время как будто остановилось. Это место буквально утопало в морской воде: тем вечером нам пришлось разуться, чтобы пересечь полосу прибоя.

Атмосфера была сказочной, и Карло выбрал ее для меня.

Он помог мне подняться по деревянной лесенке и, как только я поставила ногу на третью ступеньку, схватил за руку и потянул к себе.

Я повернулась к нему, и тут он произнес:

– Виола, я люблю тебя больше жизни.

Поезд сошел с рельсов. Локомотив дернулся, будто в движущемся механизме слетела какая-то шестеренка. Карло рванул стоп-кран, и первые вагоны затормозили спокойно, но последующие инерцией вытолкнуло с путей, и состав разорвался на две половины. Я и Карло.

Я застыла и вновь начала искать точку опоры.

Натужно улыбаясь, я посмотрела ему в глаза и заметила, что его зрачки судорожно дергаются. Тогда ледяным, словно камень в роднике, голосом я произнесла:

– Я тоже, – и замолчала, чтобы со страху не наговорить лишнего.

Он улыбнулся и с силой привлек меня к себе.

Ран на мне не было, но мне казалось, будто я истекаю кровью.

– Пойдем, нас ждут, – сказал он и поцеловал меня в сомкнутые губы.

Я вцепилась в металлические перила и ощутила грызущую боль в желудке.

Тем же утром, 6:15

Язавела двигатель, включила заднюю, первую, вторую передачу, пролетела перекресток на желтый свет. Резкий звук клаксона заставил меня притормозить. Нет, эту машину я не заметила. Она выезжала справа, и я должна была ее пропустить. Но я торопилась – это отчетливо читалось на моем лице. Неужели кто-то еще этого не понял? Водитель яростно жестикулировал, осыпал меня оскорблениями – «Ослепла, что ли?» – но мне некогда было объясняться.

Лента асфальта стелилась подо мной, лицо освещали фары автомобилей.

Я решительно противостояла потоку машин, который просыпается в семь утра и успокаивается, лишь достигнув определенного уровня, как поток воды, натолкнувшийся на препятствие.

Радио молчало – я хотела побыть одна.

Припарковавшись у дома, я проскользнула в приоткрытую дверь подъезда и через две ступеньки помчалась наверх.

Прочитав наши имена у звонка на двери нашей квартиры, я впервые поняла, что они означают: нам следовало сидеть взаперти и не высовываться. Когда любишь кого-то, нужно придерживаться четко определенных правил и, не задумываясь, исполнять заученные па, ведь за каждой из этих дверей своя сцена, на которой разыгрывается свой спектакль.

Я пересекла коридор и вошла в твою комнату.

На столе лежали раскрытые книги, которые вы взяли в библиотеке.

Я улыбнулась, включила твой компьютер и ввела пароль.

Пока на экране постепенно возникали привычные иконки, я взяла из лотка принтера лист бумаги и принялась писать. Писала долго, ни разу не сбившись, но трижды прерывалась: мешали слезы. Потом попыталась перечитать свое послание, но не смогла: мне вдруг показалось, что если я не дочитаю до последней строчки, то еще останется надежда…

Впрочем, все на свете рано или поздно подходит к концу: день и ночь, лето и зима, поцелуй и любовь, вино за ужином, цикл посудомоечной машины после ополаскивания, бензин – даже когда бак полон, запасы дров и провианта, курс терапии и интересный рассказ, перерыв на обед и очередь у ларька, сказка и дурной сон. В комоде кончаются носки, в шкафу – одежда. Иссякают машины в гараже и письма в почтовом ящике. У заключенных истекают тюремные сроки. Уроки прекращаются, когда звенит звонок. Заканчиваются войны, болезни, экзамены и сахар. Даже музыка стихает, когда убираешь руки с клавиш фортепиано.

Всему приходит конец – может, однажды и конец света настанет.

Я поднялась, неспешно подошла к твоей кровати и положила на нее записку.

Потом села на кровать, схватила в охапку твою подушку и поднесла ее к лицу: мне необходимо было ощутить твой запах, Луче, если я не могла к тебе прикоснуться.

Я окинула взглядом твою комнату: твои постеры и рисунки, фотографии, где ты строишь гримасы вместе с подружками. Бронзовый кубок за третье место на школьном теннисном турнире. Твою одежду на спинке кровати. Беспорядок, в котором я видела ту часть меня самой, что передалась тебе. Не бог весть что – наверное, я могла бы постараться и получше.

– Луче!!! – прокричала я, уставившись в потолок, а затем сжала руки так сильно, что костяшки пальцев побелели как молоко.

Присев за письменный стол, я пошевелила мышкой, чтобы ожил монитор, вышла в Интернет и отключила все фильтры, которые твой отец

установил пару лет назад, чтобы ты не могла попасть ни на какие опасные сайты.

Только тогда я начала поиск.

Непростой.

Безжалостный.

Точный.

Конкретный.

Подробный.

Неопределенный.

Долгий.

Как найти то, в чем я так отчаянно нуждалась? «Рассуждай, как тот, кто размещает информацию, а не как тот, кто ищет», – повторяла я про себя. В строке поиска я напечатала пять существительных, после чего меняла их последовательность четыре раза. После каждого клика я вновь и вновь просматривала страницу, но не опускалась дальше пятой ссылки – где-то читала, что соответствие искомому слову теряется после нескольких первых результатов.

Я вчитывалась, пыталась отыскать интересующие меня слова, не теряя времени на вступительные замечания. В очередной раз я упрекнула себя,

что так и не записалась на курсы скорочтения, которое одно время так меня увлекало. Сейчас это пригодилось бы. Я бы, как радар, мгновенно и безошибочно просканировала Всемирную паутину.

Я проверила время на мобильном телефоне и почувствовала облегчение.

Опустив голову на клавиатуру, я прикусила губу. Нужно выбросить все из головы.

Абсолютно все.

Даже Луче и Карло.

На глаза опять навернулись слезы, и я подумала: правильно ли я поступаю? Стоит ли сейчас терять время за компьютером в бесконечных поисках того, что и объяснить-то сложно, а не то что найти, или все-таки было бы лучше сидеть у кровати дочери, держать ее за руку и, возможно, в последний раз рассказывать ей, как сильно я ее люблю?

От этих мыслей внутри меня образовалась пустота.

Я старалась не окаменеть, а хотя бы на этот раз дойти до конца, поверить своей интуиции и сделать что-нибудь ради нее.

Ради вас.

Когда я снова положила руки на клавиатуру, меня как будто озарило, и я взмолилась, чтобы на этот раз мне повезло.

Я напечатала несколько слов, и перед моими глазами возникло решение проблемы.

Довольно долго я читала, скачивала и сравнивала тексты и картинки. Не теряя времени на слишком длинные рассказы, я тщательно анализировала реплики на форумах, пыталась как можно больше понять. Перед зеркалом я отрепетировала несколько жестов и распечатала все то, что не смогла запомнить.

Вскочив со стула, я схватила мобильник, сумку и выбежала из дома. Компьютер так и продолжал работать, а на кровати Луче осталась моя записка.

Много лет назад…

Ненасытная, к тому же и любопытная Психея не сводит глаз с мужниного оружия, осматривает и ощупывает его, вынимает из колчана одну стрелу, кончиком пальца пробует острие, но, сделав более сильное движение дрожащим суставом, глубоко колет себя, так что на поверхности кожи выступают капельки алой крови. Так, сама того не зная, Психея воспылала любовью к богу любви. Разгораясь все большей и большей страстью к богу страсти, она, полная вожделения, наклонилась к нему и торопливо начала осыпать его жаркими и долгими поцелуями, боясь, как бы не прервался сон его[3].

От Массимо не было вестей очень долго. Я пыталась ему звонить, но он не отвечал. При каждом звонке телефона у меня болезненно сжимался желудок. Я чувствовала себя виноватой перед ним и перед Карло и в конце концов стала их путать, как будто их очертания наложились у меня в голове одно на другое.

К трем часам дня мое лицо становилось красным и опухшим от слез. Рыдания не слишком облегчали душу, но не плакать было еще тяжелее. Плакала я от стыда, и от этого становилось еще больнее. Анджела как-то раз нашла меня в подсобке нашей галереи.

Это помещение стало моим прибежищем греха. Здесь царил беспорядок, сюда приходили, чтобы выпить кофе и погреться, когда зимой входная дверь то и дело открывалась, выстуживая всю галерею. Здесь мы доверяли друг другу свои секреты. А теперь я сидела здесь и рыдала.

Она взглянула на меня и села рядом. Ощутив ее руку на своей голове, я принялась рыдать – бурно, с упоением. Если бы жидкость, накопившаяся во всех отсеках моего существа, не находила выхода, меня бы уже затопило, как город во время наводнения.

Я была опустошена, потеряна, испугана, измотана. Анджела протянула мне бумажные платочки.

Когда уровень влаги в моих глазах чуть понизился, я умоляющим тоном спросила:

– Что же мне теперь делать?

– Не знаю, – ответила она. – Но смотреть на тебя в таком состоянии невозможно. Ты ко всему потеряла интерес. Я говорю не только о Карло, но и о твоей работе. Галерея была нашей общей мечтой, нашим общим проектом, а теперь ты бродишь по ней, не замечая ничего вокруг.

Похоже, тебя даже не интересуют картины, которые я то перевешиваю, то продаю. И художников ты путаешь с клиентами.

Она помолчала, пытаясь заглянуть мне в глаза, и, как всегда, спокойно продолжала:

– Нам нужно оформить витрину к Рождеству, украсить входные двери, отправить заказчикам упакованные картины, связаться с поставщиками. Нужно составить план на следующий год, пополнить картотеку и найти парочку блестящих идей. Тебе это всегда удавалось, ты отличный компаньон, ты пунктуальна и проницательна. Но теперь тебе как будто нет до всего этого никакого дела.

Анджела поднялась и пошла к двери, но, прежде чем выйти, обернулась и бросила:

– Это всего лишь мужчина, Виола, но он вынул из тебя душу. Давай, поднимайся и делай что-нибудь, действуй, реагируй! Прости за прямоту, но в эту ситуацию ты ввязалась сама, а со стороны, поверь мне, она выглядит совсем по-другому.

Она вышла, отодвинув занавеску, и дневной свет резанул мне по глазам. Я зажмурилась, а когда открыла их вновь, Анджелы уже не было. Темнота вновь поглотила меня.

Я обхватила голову руками и попыталась восстановить дыхание. В горле першило, из заложенного носа текло.

Посмотревшись в зеркало, я увидела в нем развалину с красными зареванными глазами, растрепанными волосами, блеклой кожей и распухшими губами. Но внутри было еще хуже: желудок скручивало в жгут, все мышцы саднило, голова разрывалась от боли.

В уборной я промокнула глаза ватным тампоном, смоченным ледяной водой. Пару секунд подержала его на каждом веке, запрокинув голову, а когда опустила ее, что-то внутри меня взбунтовалось. Дурнота поднялась из живота к самому горлу, и я бросилась к унитазу, чтобы извергнуть из себя воду пополам с желудочным соком.

Тяжело дыша, я опустилась на пол. Кровь стучала в висках. Я поднялась, сполоснула лицо под краном, почистила зубы, язык, сплюнула, промокнула лицо, собрала волосы в конский хвост и вышла на свет.

Меня тошнило на следующий день и через день, примерно в то же самое время. Я ничуть не переживала. Дожидаясь звонка Массимо, я была рада, что из-за легкого недомогания мне не придется присутствовать на званых вечерах у Надирии, куда она, конечно же, не приглашала бы меня, если бы Карло, неспособный разглядеть ее ненависть ко мне, не таскал меня туда, как будто мое присутствие подразумевалось само собой. И нам с досточтимой Надирией приходилось соревноваться за право сесть по правую руку от Карло.

Годом раньше она устроила прием для членов клуба «Ротари Интернэшнл» в одном из фешенебельных ресторанов города. Суть мероприятия состояла в том, чтобы собрать пожертвования на лечение детей, больных полиомиелитом. О вечеринке мне рассказала одна клиентка.

В моей галерее она отметила две статуэтки: одну из бронзы на темном мраморном основании и вторую, изображающую богиню Кали, из бронзы и латуни.

– Сейчас нечасто встречаются мастера, которые умеют работать с бронзовыми сплавами и в то же время обладают тонким эстетическим чутьем, – сказала посетительница галереи, не отрывая взгляда от статуэток.

– По уровню обработки деталей и по тщательной выверенности композиции эти работы ничуть не уступают оригиналам, – подхватила я. – Статуэтки выполнены из бронзового сплава, основание – из ценного сорта мрамора. Бронза – дорогостоящий долговечный материал. Эти скульптуры добавят роскоши и солидности интерьеру вашего дома.

Клиентка повернулась ко мне и, смерив меня взглядом, со вздохом произнесла:

– Надирия часто о вас говорит.

– Правда? – ответила я первое, что пришло мне в голову.

– Я представляла вас совсем другой, – добавила дама и сразу же поняла, что сболтнула лишнего.

Несомненно, в детальном описании матери Карло мой портрет выглядел иначе. Наверное, ее знакомая ожидала увидеть невзрачную, неинтересную женщину, и выражение ее лица меня порадовало.

– Так мы увидимся сегодня вечером? Вы ведь придете с Карло на ужин?

Я посмотрела на нее в полном недоумении, но поскольку в помещении больше никого не было, а Карло действительно был моим женихом, то я сочла за лучшее пробормотать «Сегодня?», сделав вид, что не поняла вопроса.

Дама подошла поближе и в мельчайших подробностях рассказала мне о программе вечера, организованного ее дорогой подругой Надирией.

Она поведала мне о меню, которое было продумано несколько месяцев тому назад, но обнародовано только накануне вечером, и уточнила: когда она сама была президентом клуба, то заказала для аналогичного мероприятия целый круизный лайнер.

С явным недоумением она отозвалась о выборе цветовой гаммы – ведь оттенки голубого обычно предпочитают те, кто боится ошибиться, но подобное оформление интерьера надолго не запомнится.

Сама она предпочла бы теплые, медово-янтарные тона как для цветочных букетов, так и для гардин.

Любезная синьора на этом не остановилась и, не будучи вполне осведомлена о моих отношениях с Надирией (а может, как раз наоборот), объяснила мне, что ужин важен не только потому, что организован в благородных благотворительных целях.

Многие местные предприниматели собирались использовать эту возможность для того, чтобы вывести в свет своих дочерей, а некоторые из них были очень даже недурны собой.

Тут я совершенно отчетливо поняла, как получилось, что Надирия, занятая подбором креветок в миндальном соусе и холодной телятины, забыла проинформировать меня о столь важном событии. Но Карло? Знал ли он об ужине? Или он тоже пал жертвой козней собственной матери?

Мне стало любопытно, и я предоставила посетительнице галереи возможность выговориться, пока она, будто Червонная королева Алисе, перечисляла предметы, облюбованные ею в качестве рождественских подарков, которые мне следовало для нее отложить.

Как именно обстояло дело, я узнала очень скоро.

Надирия в истерике сообщила Карло, что опаздывает.

Он издалека смотрел, как она мчится ему навстречу, ни о чем не подозревая. Мать протянула ему смокинг, только что полученный из химчистки, и приказала немедленно собираться.

Карло стал возражать, потому что званые вечера матери ему никогда не нравились, но та принялась хныкать, пересыпая маловразумительные извинения столь же невнятными объяснениями.

Она клялась, что, как ей казалось, загодя предупреждала его об этом мероприятии и теперь хотела лишь одного: триумфально появиться на самом важном событии года под руку с любимым сыном. А поскольку она сама организовала этот вечер, Карло был просто обязан на нем присутствовать.

Вырваться из этого замкнутого круга она не могла, и, если бы сын ее не поддержал, вся затея тут же провалилась бы.

Карло попытался настоять на моем присутствии, но Надирия успела подготовиться и была во всеоружии: она настоятельно посоветовала ни о чем мне не говорить, чтобы не ставить меня в неловкое положение. Учитывая, что меня не предупредили заранее, мне совершенно нечего было бы надеть!

Он попытался объяснить мне эту ситуацию, и я благополучно это проглотила, хотя чувствовала себя так, будто по-крупному проиграла опытном у шулеру.

Надирия ловко провернула дельце, и я подумала: а вдруг она окажется такой же долговечной, как бронза?

Тем же утром, 8: 00

Закрыв за собой дверь, я быстро, почти вприпрыжку сбежала по лестнице. Оказавшись перед дверью в подъезд, извлекла из сумки связку ключей, из которых выбрала один – маленький и желтый. Обогнув лестницу, прошла мимо лифтов и оказалась перед металлической серой дверью. Рядом с ней я увидела вечнозеленый фикус в горшке и улыбнулась, подумав, если тропическое растение умудрилось выжить в подобных условиях и сохранило достойный вид, то и нам в жизни нужно просто уметь извлекать пользу из любых обстоятельств.

Я отперла дверь, включила свет – справа, это я помнила. По лестнице спустилась в коридор и стала искать нашу кладовку.

Когда мы купили квартиру, твой отец долго объяснял мне, почему так важно и полезно иметь в своем распоряжении подвальное помещение. Я же тогда беспокоилась только о том, чтобы дом был светлым и чтобы там удобно разместился диван.

Да, Луче: взрослых интересуют подвалы и сейфы, а молодежь – диван и телевизор.

Твой отец был прав.

Я отворила дверь маленькой комнатки без окон и осмотрелась, пытаясь вспомнить, где лежит нужная мне вещь. Потом я стала перекладывать с места на место твои школьные учебники, дневники, ролики и баскетбольную корзину, чемоданы с биркой из последнего аэропорта, где мы приземлились, лыжные ботинки, мое свадебное платье и твой трехколесный велосипед. Твой отец никогда ничего не выбрасывает.

Поэтому он так любит эту каморку – он точно знает, что может здесь найти.

Я забралась на какой-то ящик и, хватаясь левой рукой за металлическую полку, правой стала водить по ней.

Наконец из самых недр стеллажа я извлекла картонку, на которой было написано имя твоего деда.

Нашла.

Мне вспомнился отец, его работа в вооруженной охране, то, как я ненавидела эту профессию, его форму, вывешенную сушиться на балконе, его ночные смены, когда он пытался заработать на пару лир больше, и разговоры полушепотом во время его послеобеденного сна.

Говорят, что детям суждено повторить ошибки родителей, но мне удалось нарушить эту закономерность: рядом с тобой, Луче, всегда будет отец, чего бы это ни стоило.

Засовывая руку в коробку, я слышала голос своей матери: «Никогда не трогай пистолет отца, Виола! Можно очень сильно пораниться!»

Именно это и было ответом на все мои вопросы, и я прожила достаточно, чтобы до него додуматься.

Да, пораниться можно очень сильно.

Порой все меняется в один миг. В обычный день случается такое, о чем ты никогда не сможешь забыть. Эта дата навсегда останется в твоей памяти, ярко выделяясь в череде прочих воспоминаний. В самый обычный день можно потерять любимого, узнать о своей беременности, найти работу, прооперировать себе нос, попасть в аварию, упасть, принять подозрительную таблетку или отыскать коробку с тем, что, как ты думала, тебе никогда не понадобится.

Много лет назад…

Мое странное недомогание все продолжалось.

У меня начались проблемы с пищеварением – в желудке то болело, то жгло. Я быстро уставала и все время хотела спать.

– Не нравишься ты мне. Сходи к врачу, пока не стало хуже. Может, ничего страшного и нет, но запускать не стоит, – советовала Анджела, с тревогой разглядывая меня, пока я обвязывала шелковыми ленточками рождественские подарки, заказанные нашими клиентами.

Накануне праздников она решила выставить на продажу коллекцию шаров из дутого стекла, которые безумно понравились посетителям. Симпатичные шарики тут же расхватали, и запасы на складе пришлось пополнять дважды. Обеспечить поставку с завода в предпраздничный период оказалось непросто.

Анджела убедила производителей все же отгрузить нам еще одну партию товара перед Рождеством, пообещав немного увеличить цену.

Подруга явно была довольна собой.

– Схожу к врачу после Рождества. Как я оставлю тебя одну в этом безумии?

Анджела рассеянно кивнула, мысли ее бродили где-то далеко.

И тут на пороге появился Лука – красиво и неожиданно, как импровизация Шопена.

– Что может быть лучше глотка абсента в такой холодный день?

Мы посмотрели на него с недоумением, а он открыл коробку, которую держал под мышкой, и извлек оттуда три бокала и бутылку с чем-то, что напоминало жидкий изумруд.

Анджела приоткрыла рот и, вероятнее всего, подумала о капитуляции.

Наконец и я поняла, что же ей так нравилось в этом невысоком мужчине, напоминавшем лиса, который уже давно ходил за ней по пятам. Он

то и дело с детской непосредственностью выкидывал совершенно неожиданные фокусы.

Я поднялась, заговорщически с ним переглянулась и пробормотала:

– Как жаль! Я не выношу аниса: меня мутит от одного запаха. Оставляю вас одних, мой дорогой Дега.

Произнеся это, я немедленно удалилась и успела заметить на его губах характерную ухмылку победителя: королю противника не избежать мата.

Направляясь к подсобке, я подумала, что атмосфера французского декаданса и абсент крепостью за шестьдесят пять градусов заставят подругу сдаться очень быстро. Лука был мне симпатичен, хотя его постоянное присутствие значительно усложнило бы мне жизнь.

Если бы они с Анджелой составили официальную пару, мне стало бы гораздо сложнее использовать ее в качестве прикрытия, не говоря уже о том, что Лука с Карло непременно подружились бы.

Я дотащилась до дверей ванной, где запах аниса настиг меня, просочился сквозь ноздри и заполнил голову, и та закружилась, как и все вокруг меня.

Больше я ничего не помнила. Скорее всего я потеряла равновесие и, как сбитый самолет, рухнула наземь. ударившись о столик сначала спиной, а затем головой.

Услышав глухой звук рухнувшего тела, прибежали Анджела и Лука.

Анджела взяла меня за руку и в ужасе принялась звать меня по имени. Лука аккуратно повернул мою голову сначала в одну сторону, потом в другую, чтобы посмотреть на реакцию зрачков, а потом заявил:

– Помоги мне положить ее на спину! И надо приподнять ей ноги.

Я неподвижной марионеткой валялась на полу, а Лука собрался с мыслями и принялся командовать:

– Расстегни ей ремень – он слишком тугой. На лоб положи мокрое полотенце. И немедленно звони в «скорую»!

Анджела затряслась как осиновый лист, но не двинулась с места.

– Скорее! – рявкнул Лука, и она подскочила, будто на пружине. Опрокинув несколько открытых коробок, Анджела все же добралась до телефона и вызвала неотложку.

Через несколько минут в галерею вошли врач неотложной помощи и медсестра.

– Что случилось?

– Мы точно не знаем. Мы прибежали на шум и обнаружили ее в таком состоянии.

– Она пила?

– Нет. Она неважно себя чувствовала несколько дней, и ее замутило от запаха аниса, – выпалила Анджела, сжимая руку Луки.

– Она беременна?

– Да нет… – автоматически ответила Анджела, а потом в ее голове как будто все сложилось воедино, и она воскликнула: – О господи! Ее не раз тошнило, с желудком проблемы, и…

Глазами она поискала Луку, как будто хотела разделить с ним этот секрет.

– Дыхание затруднено, пульс слабый, бледность. – Медсестра посмотрела на врача, присевшего рядом со мной, и добавила: – Лучше отвезти ее в больницу.

Мои веки задрожали, и тьма вокруг меня начала рассеиваться. Уши были заложены, как будто их забили мокрой ватой.

Санитары приподняли меня, а я пыталась поднести руку к взмокшему лбу, чтобы вытереть его. Помню, как Анджела погладила меня.

– Лука, поезжай с ней. Я здесь все закрою и поеду за вами. Все утрясется, не переживай, – добавила она, обращаясь уже ко мне.

Меня довольно неприятно качало, потом показалось, что я вот-вот упаду, когда один из санитаров забрался в карету «скорой» и приподнял носилки с одной стороны.

Носилки укрепили внутри машины и пристегнули меня красными ремнями.

Пока это было возможно, я молчала.

– Как вы себя чувствуете?

– Странновато. Голова болит.

– Вы упали и ударились о стол. Ничего страшного не произошло, но лучше приложить вот это, – сказал врач, протягивая мне нейлоновую упаковку с сухим льдом. – Вы беременны? – спокойно поинтересовался он, как будто мы были старыми друзьями.

Это слово масляным пятном растеклось в моем мозгу, проникая сквозь все оболочки.

– Что? – выдавила я из себя маловразумительный звук, отдаленно напоминающий вопрос.

– Вы не уверены? Тогда лучше убедиться, прежде чем проводить какие-либо лечебные процедуры.

Ваша подруга говорит, что вы неважно себя чувствуете уже несколько дней.

– Я думала, это простуда или грипп… Между мной и доктором повисло тягостное молчание, и я оцепенела от страха. Кадры из прошлого, будто разрозненные точки, постепенно стали складываться в отчетливую картинку.

– Синьорина, результаты анализов готовы. Вы беременны! Поздравляю! – радостно сообщил молодой дежурный врач в белом халате, войдя в палату, где я лежала в ожидании диагноза.

Я повернулась и в отчаянии взглянула ему в глаза, не говоря ни слова. Мне стоило неимоверных усилий не разреветься как маленькой.

С чашкой кофе появилась Анджела и обнаружила меня и доктора с одинаково задумчивым выражением на лицах. Я к тому же чуть не плакала.

Врач воспользовался ее появлением и, посматривая на нас по очереди, стал рассказывать:

– У вас низкое давление, поэтому вам нужно побольше отдыхать. Принимайте магний по двести миллиграммов в день в течение двух недель и как можно скорее обратитесь к гинекологу. Я бы посоветовал вам полежать здесь еще пару часов, на всякий случай, а потом можете идти домой.

На выходе из палаты он посмотрел на Анджелу и добавил:

– Никаких тяжестей, никакого спорта и никакого стресса. Будьте осторожны.

Она кивнула.

Когда врач вышел, Анджела молча присела на мою кровать и положила руку мне на ногу. Я закрыла лицо ладонями и уставилась в потолок. Слезы стали заливать мои пальцы, щеки и губы.

Мы совершенно не знали, чем разбавить это гробовое молчание.

В моей голове клубились самые разные воспоминания, и в горле стоял комок.

Анджела щелкнула пальцами, привлекая мое внимание:

– О чем ты думаешь?

– Не знаю … Ни о чем. Обо всем сразу.

– Хочешь поговорить?

– А что я могу сказать?

– Тебе надо позвонить Карло.

– Карло? – удивилась я так, как будто не понимала, о ком она говорит.

– Ну да, Карло! Твоему жениху. Помнишь? Это такой симпатяга, который терпит тебя уже четыре года. – И, немного помолчав, она добавила: – Или можешь сначала огорошить Надирию. Вот она обрадуется!

Анджела улыбнулась, но развеселить меня ей так и не удалось.

Я облокотилась на подушку, посмотрела ей прямо в глаза и прошептала:

– Он не от Карло.

Анджела вздрогнула, как от удара хлыста:

– Да ты что, с ума сошла? Что ты говоришь? Потом, осознав всю серьезность положения, она стала лихорадочно перебирать факты в голове:

– Боже мой, Виола! Как же так! Значит, вы не предохранялись…

Ответом ей были мои сдавленные рыдания. Потом, утерев глаза простыней, я придвинулась поближе к подруге и пробормотала:

– Что делать? Ума не приложу… Все как в дурном сне…

– Господи, Виола, о чем ты только думала!

– Не знаю, не знаю!

– А теперь ты беременна, но не от своего жениха. Как думаешь все это воспримет Карло? Представляешь, как больно ему будет? Он тебя обожает, ради тебя на все пойдет, но такое – это слишком даже для него. Ну а его мамаша только этого и дожидается. Она весь город заклеит твоими фотографиями с подписью «ИЗМЕННИЦА».

Я уставилась на дверь, не проронив ни слова.

– А твои родители? Как ты могла так с ними обойтись? – проговорила Анджела, и я вздрогнула.

– Может, стоит сначала поговорить с Массимо? – дрожащим голосом предложила я.

– Подумай хорошенько, – ответила Анджела, поднимаясь с кровати. – Он вполне может быть против этого ребенка. Сколько времени он уже не дает о себе знать? И что за отец из него выйдет? Виола, Массимо – это приключение, ошибка, игра, ты сама так говорила. С этим мужчиной ты никогда не будешь ни в чем уверена. Да ты ничего толком о нем не знаешь!

И, возвращаясь к главной теме, она добавила:

– Подумай о ребенке, если сомневаешься. Настоящий отец – это Карло, а никак не незнакомец, с которым ты пару раз переспала!

После этих слов я встала, схватила сумку и побежала прочь. Анджела, поджав губы, смотрела мне вслед в таком изумлении, как будто у нее на глазах только что рухнул самолет.

Миновав лестницу и входную дверь, я огляделась вокруг, пересекла двор, увернулась от пары машин и бросилась к остановке такси. Четырех-дверная «Ланча-Дедра», попавшаяся мне, показалась самым медленным автомобилем на свете.

Движение на улицах становилось все более оживленным, и на каждой остановке перед светофором я чувствовала, как огненное «НЕТ» загорается у меня в желудке.

Таксист не обращал на меня никакого внимания, хотя я нервно ерзала посреди двух задних сидений и постоянно поглядывала то на дорогу, то на часы.

На месте я расплатилась, вышла, не попрощавшись, и такси исчезло вдали. Окна на третьем этаже были распахнуты, и мое сердце тут же размякло, как дрожжевое тесто.

Я проскользнула в дверь подъезда, которую передо мной любезно придержала выходившая синьора. Она радушно со мной поздоровалась, а я едва кивнула в ответ.

В холле я провела рукой по почтовым ящикам и, очевидно, впервые отметила, что ни на одном из них не значится его имя. В горле снова встал комок, когда я вдруг подумала, а жил ли он здесь вообще? Держась за поручень, я осторожно поднялась вверх по лестнице. Перед дверью я стояла довольно долго, рассматривая ручку, дверной глазок, коврик и порог. Пару раз я подносила палец к кнопке звонка и отдергивала руку. Что я ему скажу, когда он окажется прямо передо мной? Поймет ли он сам, в чем дело? Догадается ли по моим светящимся от радости глазам? Растрогается? Может, заплачет и обнимет меня? Мне хотелось навсегда запечатлеть в памяти выражение его глаз, очертание его зрачков, когда они сузятся, будто от яркого света.

Собравшись с силами, я вздохнула, приложила палец к звонку и нажала изо всех сил.

Звонок тренькнул пару раз, затем все стихло – снаружи и у меня внутри.

За дверью послышались шаги. Я вспыхнула, во рту пересохло. Хотелось немедленно убежать, хотя я понимала, что никуда не денусь.

Когда лязгнул входной замок, я вздрогнула и уставилась на край двери, отделявший ее от косяка, ожидая, что в просвете, который появится между ними, возникнут ответы на все мои вопросы.

Дверь распахнулась. Кривая улыбка застыла у меня на губах.

Я потупила взгляд, потому что глаза напротив с немым вопросом в них оказались на уровне моих.

Передо мной стояла девушка с собранными в хвост волосами, в красном тренировочном костюме и кедах.

– Вам кого?

– Мне?.. – Я смотрела на нее в растерянности, как в театре, когда кто-то настаивал на том, что я заняла его место. – Простите, наверное, я ошиблась адресом. Я искала Массимо.

– Вы не ошиблись. Он живет здесь, но сейчас его нет дома. Ему что-нибудь передать? Как вас зовут?

– Виола. – Я продолжала говорить из страха, что она услышит, как колотится мое сердце. Загодя придумать достойную отговорку мне в голову не приходило, и я чувствовала, как мои щеки заливает краской. – Мы договаривались, что он будет фотографировать у меня на свадьбе, но он так и не перезвонил. Поэтому я решила зайти. Вы простите, я не думала, что…

– Что у него есть жена? Никто так не думает, – ответила она таким тоном, как будто уже давно с этим смирилась. – Я передам ему, что вы заходили. А сейчас извините, у меня много дел.

Она уже было закрыла дверь, но вдруг, помедлив, распахнула ее вновь, уверенная, что я так и не тронулась с места, и грустно проговорила:

– Кстати, мой муж никакой не фотограф. Мне жаль, что он заставил вас в это поверить. Всего доброго.

Звук хлопнувшей двери отозвался у меня в голове грохотом землетрясения.

Я попятилась, ощущая одновременно смущение, огорчение, неуверенность, стыд, неловкость, растерянность, подавленность, тревогу и опустошенность.

Мне хотелось исчезнуть, но мои ноги словно увязли в цементе. Я медленно спустилась вниз по лестнице, ни разу не обернувшись. Пересекая холл, я внезапно подумала: что будет, если он сейчас войдет? Дверь подъезда распахнулась, и я едва не отпрянула, но передо мной появилась уже знакомая женщина с девочкой, которая тащила по полу тряпичную куклу.

Они прошли рядом со мной, а я потрогала свой живот. За все время, что я провела в этом доме, я так о нем и не вспомнила и призналась себе, что он не был единственной причиной моего появления здесь.

На улице стемнело, и я была этому рада: яркого света мне сейчас совсем не хотелось.

Я дотащилась до остановки автобуса и стала ждать. Старалась не глазеть по сторонам, потому что отлично понимала: любая ерунда сейчас может довести меня до опасной, жалкой и никчемной истерики.

Впрочем, когда кажется, что тебя режут на мелкие кусочки, ничем себе уже не поможешь.

Билета у меня не было, но этот пустяк не занимал меня так, как раньше. Прежде я бы и не поехала зайцем на общественном транспорте, а сейчас на долг перед муниципальными властями мне было чихать.

Вскоре я снова оказалась в галерее. Анджела подбежала и нежно обняла меня.

Я наконец почувствовала себя самой собой и дала волю эмоциям.

Рыдая, я опустилась на стул, потому что ноги меня уже не держали. Даже они меня подвели.

Анджела поспешно закрыла галерею.

Замуровавшись в своем убежище, мы просидели до глубокой ночи, пока я не справилась с истерикой и не рассказала ей, что произошло.

Анджела в ужасе щурила глаза, ахала, гладила мои руки, кипятила воду, заваривала чай, молча обнимала меня.

Потом она приложила мне к уху телефонную трубку, и я набрала номер Карло. Пока меня не было, он звонил несколько раз и за весь день так и не выяснил, что стряслось. Он казался страшно взволнованным: я отчетливо слышала, как дрожит его голос.

Анджела очень осторожно сообщила ему о моем недомогании, опустив известие о моей беременности, и он ужасно на нее рассердился за то, что она не позвонила ему сразу.

Услышав мой голос, он накричал и на меня, а я тем временем думала, сколько еще времени смогу его обманывать.

Я, как могла, пыталась скрыть свое волнение, и Карло постепенно успокоился. Он даже рассказал мне о том, что у него экзамены на носу, а материалов для доклада нигде не найти. Потом, прервавшись, он вдруг сказал:

– Я скучаю, Виола.

– Я тоже, – ответила я, и в тот момент это было правдой.

Он успокоил меня, утешил, как умел утешать только он, и я перестала особенно печалиться из-за своего поражения. В очередной раз, даже в тот злополучный вечер, Карло все уладил.

Он ни о чем не догадывался, и я, задумчиво поглаживая кнопки на телефоне, решила, что так тому и быть.

Ради меня, ради него и прежде всего ради тебя, Луче.

Доктор Элизабет Кюблер-Росс объясняла, что человек, переживающий горе или душевную боль, проходит пять стадий: отрицание, гнев, торг, депрессию и принятие.

Мы отрицаем, потому что сразу согласиться с тем, что произошло, невозможно – нужно время, чтобы свыкнуться.

Потом приходит гнев и дает нам силы реагировать. Мы делаем все возможное, чтобы вернуться назад, чтобы добиться справедливости, чтобы обрести надежду, хотя бы еще на один день. Мы молимся, мы терзаемся в поисках решения, которое помогло бы утолить наше горе. Но когда мы замечаем, что ничего не изменить, мы ощущаем опустошение, отчаяние и желание пустить все на самотек. Только так мы соглашаемся принять горе и сделать его частью нашей жизни.

Я точно знала, на каком этапе нахожусь, но не знала, где остался Карло.

Тем вечером меня так и не вырвало, хотя это было единственное, чего я хотела. С мерзким ощущением тошноты я провела всю ночь.

Любая зависимость меняет поведение человека.

Привычка превращается в отчаянные поиски того, что приносит удовольствие. Но в определенный момент что-то вдруг меняется, и дорога делает резкий поворот. То, что приносило удовлетворение, начинает причинять боль – с каждым днем все сильнее, ведь отказаться от того, что нас медленно убивает, практически невозможно.

Любовь – это зависимость.

Тем утром, 8:45

Сладкозвучие ваших мелодий […] заставляло женские сердца томиться и вздыхать по вам, и эти стихи, воспевая нашу любовь, не замедлили прославить мое имя во многих странах и возбудить ко мне зависть многих женщин […] Какая королева, какая принцесса не позавидовала бы моим радостям и моему ложу? Вы обладали двумя дарованиями, созданными для того, чтобы с первой же минуты встречи покорить сердце любой женщины: талантом поэта и талантом певца. […] Вы были молоды, красивы, умны[4].

Прошло больше двух часов, уже совсем рассвело, но твой отец не звонил: в твоей больничной палате ничего не происходило. Как бы он ни был на меня зол, как бы далеко друг от друга ни разлетелись обломки нашей с ним расколотой пополам жизни, но из твоей он никогда бы меня не вычеркнул. Он не стал бы меня спрашивать, куда и зачем я пошла, но о любых изменениях в твоем состоянии оповестил бы меня первую.

Я была твоей матерью, и он относился к этому с уважением.

Я остановилась перед раздвижными дверями больницы, подняла голову и отыскала твое окно, как накануне, когда вы сидели у тебя в комнате и готовили доклад по истории.

Казалось, вы действительно так и сидите там вместе. Я попыталась вас представить, и это получилось у меня так хорошо, что я рассмеялась, роняя слезы, а твое имя судорогой свело мое горло.

Двери разъехались, и на улицу вышел парень на костылях в сопровождении миниатюрной грациозной матери с карими глазами, которая ворковала:

– Тише, Марко, осторожнее! Так ты снова ушибешься!

Сын не замедлял ход, и мать бегом ринулась за ним.

Я бы поступила так же.

Войдя в больницу, я прошла тем же путем, что и раньше, – как будто перемотала киноленту назад. На этот раз я не бежала: в этом больше не было необходимости. Шагая как можно более естественно, я старалась не привлекать внимания и прижимала к себе сумку, чуть более тяжелую, чем обычно.

Наконец я сообразила, почему в большинстве своем люди не переносят больниц. Там просто нечем дышать.

Я остановилась у стеклянной перегородки, отделявшей тебя от остальных, посмотрела на тебя, на него и подумала: видят ли все, кто подходит к этой палате, то же самое, что вижу я?

Твой отец в халате и бахилах склонился к твоей руке. Все это время ты пролежала без сознания, в глубоком сне, и под белыми простынями казалась совсем маленькой. Время от времени твоя рука вздрагивала, и твой отец поднимал голову в надежде, что ты откроешь глаза и улыбнешь-с я ем у.

Я спросила себя, о чем он думает, но тут же ответила сама себе на этот вопрос. Когда ты успела так вырасти? Даже он этого не заметил.

Я уже хотела открыть дверь, но меня остановила медсестра:

– Так входить нельзя. Вам нужно вымыть руки, надеть бахилы и маску. Пойдемте со мной, я помогу вам подготовиться.

Помолчав, она добавила:

– В любом случае, придется подождать, пока выйдет ваш муж. Таковы правила, мне очень жаль.

– Ничего страшного, пусть там остается мой муж. Я… – Слова застряли у меня в горле. – «…Зайду к ней позже», – хотела добавить я, но не сумела.

Медсестра посмотрела на меня с явной укоризной. Несложно было представить, что она подумала, глядя на меня. Что можно сказать о матери, которая бродит по коридору, вместо того чтобы сидеть рядом с дочерью, и перекладывает все на плечи отца, который, если бы ему позволили, с удовольствием приковал бы себя к больничной койке?

Медсестра что-то буркнула себе под нос и вернулась к своим делам. Я же осталась стоять где стояла и вдруг почувствовала легкое дуновение радости, будто прикосновение шелковой ткани: я оставила тебя в надежных руках.

Я вытащила телефон и просмотрела список последних вызовов. После имени Анджелы между именем Луче и ее отца затесался еще один адресат – мужчина, с которым я провела ночь. Мне вдруг стало так больно, как будто в меня попали камнем. Закрыв глаза, я стерла его из памяти. Навсегда.

Я переместила курсор и нажала кнопку вызова. Пока набирался номер, я прижалась головой к стене и заткнула другое ухо пальцем. После, собравшись с духом, поднесла телефон ко рту и оставила свой звучащий след в надежде, что он навсегда останется с моим виртуальным собеседником.

От прикосновения к телефону на губах остался металлический кисло-сладкий привкус. Раньше я не знала, что надежда именно такая на вкус.

Меня вдруг толкнули, не извинившись. Я повернулась и увидела, как за одним белым халатом спешат еще два – все в палату Луче. Тревожный вой аппарата, к которому ты была подключена, ввинчивался мне в мозг пару мгновений, когда дверь между тобой и мной оставалась открытой.

Время остановилось. Так бывает, когда вы за рулем автомобиля внезапно въезжаете в лужу масла и скользите. Или, чудом избежав столкновения с другой машиной, обнаруживаете, что сердце бешено колотится где-то у самого горла.

Я видела, как Карло цепляется за простыни, а мед-братья пытаются его вывести из палаты, обнимая, как лучшего друга.

Собрав в кучку остатки разума, я отправила сообщение: «Срочно приезжай в центральный госпиталь. Сейчас ты нам нужна как никогда. Люблю тебя, Виола».

Телефон выскользнул из моей руки, ударился об пол с металлическим лязгом, а я, не глядя на него, помчалась вдогонку за твоим временем, которое начало обратный отсчет.

И вновь много лет тому назад…

Я вошла в его комнату, расколотая пополам. Одна моя половинка собиралась сказать: «Карло, я узнала, что беременна. Мне жаль, но мы должны расстаться». Другая предпочла бы остановиться на первой фразе. Как обычно, в его присутствии мне не хватило храбрости: я начала говорить и запнулась на первом же предложении. Карло изменился в лице. Его глаза наполнились нежностью, он подошел и осторожно прикоснулся ко мне, как будто я была сделана из фарфора.

– Господи, это правда? – произнес он хриплым от волнения голосом и прижал меня к себе. —

Я всегда мечтал о том, что у нас будут дети, Виола, но не думал, что окажусь таким молодцом!

Он рассмеялся, а я постепенно превращалась в камень. Нарушив мое молчание, он посмотрел мне в глаза и снова заговорил:

– Я не имел в виду, что сейчас слишком рано. Виола, я уже люблю этого ребенка и буду заботиться о вас, что бы ни случилось. Я всегда буду рядом.

Прикоснувшись к моим ледяным губам, он добавил два слова, которые ранили меня, будто пули:

– Верь мне.

Так мечта любой молодой женщины стала моей реальностью.

Когда твоя бабушка услышала слова «Виола беременна», маска надменности на ее лице потрескалась. Когда же ее слух был потревожен фразой: «И мы решили пожениться», ей пришлось присесть.

Сначала ей удалось помешать нам, поскольку она упросила Карло сыграть свадьбу после того, как он получит диплом. Тем временем нас обещали материально поддерживать и позволили жить в одной из их квартир.

Расчет твоей бабушки был ясен, как утренняя заря: она надеялась выиграть время, уповая на то, что наш союз даст трещину, что я покажу свое истинное лицо и Карло наконец встретит достойную женщину.

Карло согласился и продолжил обучение, а я с каждым месяцем все больше замыкалась в себе.

Однажды мы с ней остались на пару минут одни. Я, как могла, избегала подобных ситуаций и постоянно липла к Карло, как мокрое платье к коже. Я боялась этой женщины больше всего на свете. Почему-то мне всегда казалось, что она каким-то образом разузнала правду: догадалась, увидела во сне, почувствовала или нагадала на картах.

Карло позвали к телефону, а я осталась неподвижно сидеть на отреставрированной оттоманке начала XX века со съемным чехлом. Мать Карло всегда собирала волосы в массивный пучок на затылке и носила очки в тяжелой черной оправе со стразами.

Она наклонилась к столику между нами, как будто потянулась за сахарницей, но на самом деле лишь затем, чтобы сократить расстояние, которое нас разделяло, дабы ее яростные слова скорее дошли до адресата:

– Я бы тебе брюхо вспорола, если бы узнала, что…

Тут голос Карло стал приближаться, и она с улыбкой продолжила:

– Еще сахару, дорогая?

Я поняла, что вредить мне можно ровно до того момента, пока это не причиняет боли Карло. Она давила на меня, потому что сама была в моей власти.

– Нет, спасибо, – сухо, без улыбки ответила я, но ничего больше не добавила, потому что выросла в семье, где проблема считалась несуществующей, если о ней не говорили.

Моя мать скончалась внезапно – от болезни, которая разрушала ее долгие годы. Но от нас, детей, это тщательно скрывали.

Последующие месяцы стали моим алиби. Я не улыбалась, никак не проявляла радость, ни разу, пусть даже неуклюже, не попыталась ощутить себя матерью. Я пряталась за симптомами тяжело протекающей беременности, потому что знала, что Карло будет потакать любым моим капризам и найдет оправдание любым, даже самым странным моим поступкам.

Целыми днями я вяло перебиралась с кровати на диван и обратно.

Мне действительно было плохо, но не от того, что обычно портит жизнь беременным – тошнота, резь в желудке, налившаяся грудь, тянущая боль в животе, неуклюжая походка, отекшие ноги, головокружение. Мне было плохо потому, что я была замурована в другой женщине – втиснута, засунута, закована в нее. Я словно сидела в вагоне несущегося на всех парах поезда, который идет без остановок. Сойти с него невозможно – опасно даже пытаться.

Если ты готова потерять все, что имеешь, чтобы получить то, чего хочешь, знай: ты попала в порочный круг, ведь то, что ты имеешь, и есть ты сама.

Я зашла в кабинет доктора Лонгани. По внутренней связи он разговаривал с персоналом

в операционной. «Код красный!» – сказала медсестра. Доктор подозрительно взглянул на меня. «Сердцебиение не прослушивается». Я качнулась на каблуках. «Синьора, что вы здесь делаете?» «Нужно интубировать». Не говоря ни слова, я открыла сумку. «Кожные покровы желтушные». Я посмотрела ему прямо в глаза. Увидев пистолет у меня в руках, он вскочил со стула. «Уровень билирубина слишком высокий!» «Да что с вами? Вы с ума сошли!» «Сто миллиграммов фенобарбитала внутривенно!» «Доктор, вы должны мне помочь». «Проверить уровень натрия, калия, АСТ – срочно!» Я почувствовала, как меня начинает сковывать страх. «Слишком высокая температура!» «Немедленно уберите оружие!» «Рентген грудной клетки, ЭКГ, УЗИ сердца!» «Послушайте меня: времени совсем мало». «Свяжитесь с центром трансплантации: девочка долго не продержится!»

И вновь много лет тому назад…

Так надо, о моя душа, так надо.

Не вопрошайте, чистые светила:

Так надо! Эту кровь я не пролью,

Не раню эту кожу, ярче снега

И глаже, чем надгробный алебастр.

Но пусть умрет, не то обманет многих.

Задуть огонь, потом задуть огонь.

Гася тебя, пылающий прислужник,

Я вновь могу зажечь твой огонек,

Когда хочу. Но, угасив твой свет,

Ты, высший образ, созданный природой, —

Где я найду тот Прометеев жар,

Чтоб воскресить его? Срывая розу,

Как я верну ей животворный рост?

Она увянет. Надышусь цветущей. (Целует ее.)

О сладкий вздох, зовущий правосудье

Переломить свой меч! Еще, еще.

Умри такою, и тебя я буду,

Убив, любить. Еще один, последний:

Всех сладостней и всех страшней. Я плачу,

Но это – грозный плач небесной скорби,

Которая казнит, любя. – Проснулась[5].

Ты родилась 25 августа 1994 года, и твой отец чуть не обезумел от радости. По его словам, это был самый «астрономический» день в году.

– Ты только подумай, Виола! В этот день Галилей представил свой первый телескоп, а сто лет спустя открыли галактику Треугольника!

– Как ты только все это запоминаешь?

Ответ был очевиден: в его голове для всего находилось место.

Несколько дней спустя, перелистывая какой-то толстенный том, он воскликнул:

– Невероятно! Ты только послушай: двадцать пятого августа тысяча девятьсот восемьдесят первого года автоматический зонд «Вояджер-два» достиг Сатурна! Это знак судьбы! У меня астрономическая дочь!

Оглашая радостным смехом комнату, он все повторял, насколько этот день особенный, а я прижимала тебя к груди, чтобы утолить свою печаль. Теперь ты пахла лакрицей и тальком.

Как-то раз я прогуливалась на балконе, держа тебя на руках и укачивая в надежде утихомирить. Твой отец метнулся к нам и выхватил тебя у меня из рук.

– Что ты делаешь, Виола?

– Ничего. – Я посмотрела на него в растерянности, потому что впервые видела его таким. Чтобы спасти тебя, он бы, не задумываясь, бросился под пули. – Я хотела ее успокоить: она все плакала… – Тут я осеклась и взглянула в лицо Карло. Его щеки пылали, в глазах стояли слезы. – Карло, ты боишься оставлять дочь со мной? Что я, по-твоему, собираюсь с ней сделать? – Я укоризненно покачала головой, всплеснув руками.

– Виола, извини, я ничего плохого не имел в виду. Просто иногда женщины после родов испытывают сильнейший стресс, и…

– И ты думал, я могу причинить ей вред?! – закричала я так пронзительно, что Луче снова захныкала.

Он ничего не ответил, и я скрылась во мраке комнаты, а вы остались: он держал тебя на руках, совсем как мать на полотне Климта «Три возраста женщины».

Вскоре после этого тебя крестили. Надирия целыми днями занималась организацией мероприятия, продумывая все до мелочей, как будто крещение ребенка касалось только ее и никого больше. Мы постоянно ссорились – из-за бонбоньерок, подарков крестным, места проведения приема, меню. О своей затее Надирия сообщила нам через несколько дней после Нового года:

– Я договорилась о крещении в церкви на двадцать второе января.

– В церкви? – переспросила я.

– Ну да. Четыре месяца, крещение, церковь, – иронично добавила она и посмотрела на Карло. – Сколько еще вы собираетесь ждать? Луче уже четыре месяца, и ее пора окрестить.

– Ее пора окрестить? – Я начала потихоньку кипятиться.

– Дорогая, ты разве не крещеная? – злорадно попыталась уколоть меня Надирия.

– Отчего же, крещеная! – приняла я вызов.

– Тогда ты должна понимать, насколько это важно для Луче! – свекровь нанесла первый удар.

– Мы с Карло решили подождать и дать Луче возможность выбрать религию в сознательном возрасте, – выложила я все карты, надеясь на поддержку Карло.

Надирия вытаращила глаза и безапелляционно заявила:

– Я каждый месяц выписываю вам чек на два миллиона лир. Могу я хотя бы организовать крещение собственной внучки или мне даже это не позволено?

Карло взглянул на меня и покачал головой. Я сжала кулаки и больше не произнесла ни слова. К еде тоже не притронулась.

Надирия с улыбкой продолжала:

– Ну так вот, церемония в церкви уже заказана, а на следующей неделе к нам на ужин придет дон Франко, чтобы обсудить детали и выбор проповеди. Я уже разослала приглашения и заказала бонбоньерки. Осталось только выбрать меню в ресторане.

Я попыталась отвлечься на что-нибудь постороннее, но Надирии удалось вернуть меня с небес на землю:

– Что касается крестных, я подумала обратиться к тете Джулии и…

– Анджела и Лука, – заявила я, резко встав из-за стола. Звяканье посуды заглушило мои слова.

– Что-что?

– Мою дочь будут крестить Анджела и Лука. И никто другой, – повторила я, глядя на нее сверху вниз.

Надирия поднялась, попрощалась с Карло и мужем, сославшись на внезапный приступ мигрени, и удалилась.

Я взглянула на Карло и проговорила:

– Пойдем домой. На сегодня с меня достаточно.

Затем взяла тебя на руки и направилась к выход у.

Дон Франко, единственная деталь церемонии, которая не вызывала споров, знал эту семью с момента первого причастия Карло. Я несколько раз встречалась с ним на ужинах.

Церемония началась в половине одиннадцатого утра. Мы чинно зашли в церковь: сначала Надирия с мужем, за ними в нескольких шагах мы с Карло, Лука и Анджела с тобой в белом одеяльце на руках.

– Какое имя вы выбрали для своего ребенка?

– Луче.

Надирия поднялась, вышла из-за деревянной скамьи и мгновенно очутилась подле Карло. Я смотрела, как она левой рукой берет под руку сына.

– Чего вы просите у Церкви Божией для Луче?

– Крещения, самой чудесной Благодати Христовой, – хором прозвучали в ответ слова Карло и надрывный голос его матери.

– Дорогие Карло и Виола, испросив крещения для вашего ребенка, вы принимаете на себя обязанность воспитывать его в христианской вере, учить его любить Бога и ближних. Осознаете ли вы свою обязанность?

– Да, – раздался ответ, но я молчала.

– А вы, Анджела и Лука, готовы ли вы помогать родителям этого ребенка в его христианском воспитании?

– Да.

Дон Франко наложил на твой лоб знак креста. Ты проснулась. Карло сжал мою руку.

– Дорогая Луче, христианская община с большой радостью принимает тебя. От имени этой общины осеняю тебя знамением креста. После меня и вы, родители и восприемники, запечатлейте на вашем ребенке знак Иисуса Христа, нашего Спасителя.

Надирия разрыдалась, и все обернулись к ней. Я покачала головой, не отрывая глаз от Анджелы, которая крепко держала тебя в объятиях.

Потом уверенным шагом Надирия прошла передо мной и поднялась вверх по ступенькам для чтения первого отрывка из проповеди.

– Из книги пророка Иезекииля. Посему так говорит Господь Бог: «Я возвращу их из народов, и соберу их из земель врагов их, и явлю в них святость Мою пред глазами многих народов…»

Я задумалась о счастье. Возможно, мы не предназначены для счастья. Наверное, радость заключается в определенном количестве обретенных вещей, в семье, детях, муже рядом и, по возможности, в хорошей работе. Наверное, счастье зависит от того, насколько мы осознаем эту данность и благодарны за нее.

Помню, где-то я читала, что уровень счастья предполагает существование иерархии личных потребностей, которые необходимо удовлетворить. Потребность нижнего порядка обязательно должна быть удовлетворена, чтобы можно было рассматривать потребность следующего порядка.

Я подняла глаза на Надирию и спросила себя, счастлива ли она. Под слоем макияжа и одеждой дорогих марок. Обусловлено ли ее поведение неудовлетворенными потребностями? Действительно ли я являюсь препятствием на пути к ее счастью? То же самое я спросила и про себя и тут же ответила на свой вопрос.

– Услышь нас, Господи! – произнесла Надирия, глядя прямо на меня.

– Молись о нас, – произнесла я свои первые слова за все время таинства.

Затем твой дед прочитал отрывок из «Послания к Ефесянам апостола Павла».

Священник благословил воду и пролил ее на твою голову со словами:

– Луче, я крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Ты заплакала, и рука твоего отца вцепилась в мою еще сильнее.

Падре помазал тебя елеем и вручил Луке зажженную свечу.

Под конец таинства все мы собрались у алтаря, где вместе прочли «Отче Наш» и получили благословение священника.

Анджела, Карло, Лука и я собрались справа от алтаря, чтобы поставить подписи в регистрационной книге. Анджела следовала моим четким указаниям – ни под каким предлогом не отдавать Луче в руки Надирии. Поэтому, пока она подписывала документы, на руки тебя взял Лука, тем самым решив проблему. В конце пропели благодарственную молитву Богоматери.

За этим последовал до неприличия пышный прием.

– Я устроила этот небольшой праздник по случаю крещения моей внучки, потому что Карло не дал мне возможности организовать его свадьбу, – сообщала Надирия каждой родственнице и подруге, обнимая их на пороге ресторана.

Тем утром, 9:15

Пейджер доктора Лонгани запищал, я захлопнула за собой дверь. Навалилась на нее спиной, нащупала ключ и пару раз повернула его в замочной скважине.

Выходить из этого кабинета я уже не планировала.

– Синьора, состояние вашей дочери ухудшается – я должен спешить к ней. Пропустите меня!

– Я не отниму у вас много времени, а без вашей помощи…

– Сейчас же опустите пистолет, пока кто-нибудь здесь не навредил себе или другому. – Доктор намеренно повысил голос – возможно, хотел напугать меня или просто надеялся, что кто-нибудь его услышит и вмешается. Но все собрались у постели Луче. Все, кроме самых необходимых ей людей.

– Вы должны помочь мне. Я поискала нужную информацию в Интернете, но очень боюсь сделать что-то не так, – пробормотала я. Слезы текли по моим щекам. Я неуклюже попыталась вытереть их той же рукой, в которой держала пистолет, и человек в белом халате передо мной в ужасе замер.

– Какого черта! Что вы задумали?!

– Я не уберу пистолет. Но не думайте: я никому не сделаю ничего плохого. Я и так за свою жизнь немало сделала зла.

Я вновь слегка покачнулась и взглянула на него в надежде, что он что-нибудь прочитает по моим глазам и поймет, что происходит.

Мы неподвижно стояли друг против друга.

Сглотнув, я набрала в легкие побольше воздуха и выпалила:

– Я уже семнадцать лет притворяюсь, что знаю собственную дочь, и никак не могу смириться с жестокой правдой: она для меня почти чужая.

Так вышло, потому что я потеряла слишком много времени – напрасно потратила, и все. День за днем я жила, особенно не вдумываясь в происходящее, будто скользила по поверхности. Может, это гораздо серьезнее, чем тот факт, что я постоянно изменяла мужу? Сложно сказать. Я отправлюсь в ад, даже толком не разобравшись за что. Смешно, правда? А уж выбирать есть из чего. Я всхлипнула и продолжала:

– Вы говорили, что у вас есть дети.

– Да, – подтвердил он, указав на фотографию на стене. – Двое. Но сейчас не время обсуждать мою семью. Отойдите и дайте мне заняться Луче!

Не обращая внимания на его слова, я стала рассматривать три одинаковые улыбки на фото и подумала, остались ли эти ребята до сих пор такими же, или время уже их изменило.

– Наверное, прекрасно было наблюдать, как они растут, – сказала я и закусила губу, чтобы не заплакать. – Я все испортила, и теперь мне так страшно, что я даже не могу внятно об этом рассказать, чтобы меня поняли. Никому не понять, отчего мать может стать такой, какой стала я.

Врач шагнул ко мне, но я его остановила:

– Не двигайтесь, не испытывайте моего терпения. Потом, будто извиняясь или оправдываясь, я продолжила:

– Вчера вечером, когда мою дочь везли в больницу, я была в постели с другим мужчиной. Трудно объяснить, зачем я это делаю. Чаще всего я даже удовольствия не получаю. А от угрызений совести не избавиться: они преследуют повсюду, идут за тобой по пятам, спят у тебя под боком. Если боишься темноты, она всюду тебя настигнет – ведь темнота везде одинаковая.

Я была на пределе и, глядя на стоящего передо мной мужчину, гадала, какой он – хороший муж, любящий отец? Среди его вещей на столе я попыталась отыскать что-нибудь, чтобы помогло бы мне его понять, но этот кабинет ничем не отличался от любого другого.

– Выпустите меня. Я нужен Луче! Опомнитесь! – выговорил он, старательно контролируя тон своего голоса, и мне стало ясно: он боится.

– Я бы с радостью рассказала вам о своем тяжелом детстве, о матери-алкоголичке и отце, который избивал меня, но это было бы неправдой: мои родители сделали для меня все, что могли. И теперь я сама хочу сделать хоть что-то, чтобы дочь могла мною гордиться. Что-то, на что был бы способен только Карло. Я улыбнулась, представив, что смогу походить на него хоть в чем-то.

В коридоре на полу на экране моего телефона засветилось имя Карло. Он сдержал свое обещание. «Оставайся с ней, пожалуйста. И звони мне, что бы ни случилось».

– Что вы хотите сделать? Как вы собираетесь помочь своей дочери, держа меня здесь в заложниках? Я посмотрела ему прямо в глаза, выискивая малюсенькие желтые пятнышки, которые бывают даже на самых темных радужных оболочках, и выпалила:

– Я должна убить себя, но не умереть!

– Да вы с ума сошли! – вскричал он. – Что за бред! Ваша дочь там сейчас борется за жизнь, а вы здесь несете какую-то чушь! Что вам в голову взбрело? Хотите привлечь к себе внимание?

– Ничего подобного. Внимание мне не нужно. Я просто хочу спасти ее.

– Заперев меня здесь? Рассказывая о себе всякие бредни? Ни я, ни ваша дочь не виноваты в том, что вы не способны жить по правилам. Вы ведь достаточно взрослая, чтобы понимать, какие последствия могут иметь ваши поступки, не так ли? Опустите наконец пистолет и позвольте мне делать свою работу. Может, вам она кажется бессмысленной, но другим – нет.

Он сердито, с вызовом посмотрел на меня и продолжал:

– Мне тоже трудно в это поверить, но ваша дочь в вас нуждается. Ее скоро прооперируют, и ее жизнь уже не будет такой, как прежде. – Он сделал паузу, и я задрожала. – Она станет зависимой от лекарств – и вы тоже: вам надо будет контролировать ее, следить за ней. Жизнь человека после пересадки органа – второй шанс, но это очень непростая жизнь. Луче придется разбираться с целым рядом проблем, и вы должны ей в этом помогать. Начиная с этой минуты. Поэтому дайте мне вернуться к работе.

Он в упор посмотрел на меня, но я настаивала:

– А если печень не появится?

Доктор опустил глаза и сжал кулаки, ничего не ответив.

Я открыла сумку и свободной рукой вытащила оттуда кипу листов, которые распечатала в комнате Луче.

– Не думайте, я не сумасшедшая! – Я из последних сил цеплялась за свои доводы, как невинно осужденный за скамью подсудимых после приговора. – Я бы не пришла сюда, если бы не была уверена в вашем профессионализме! Думаю, вы единственный, кто может мне помочь.

Я ощущала себя как на качелях: на самой высокой точке кажется, что ты уже в небесах, – и тут все вокруг вместе с тобой внезапно обрушивается вниз.

– Я знаю, что моя жизнь – череда ошибок, но теперь хочу изменить положение вещей.

Помолчав немного, я шагнула вперед и заявила:

– Я хочу застрелиться, чтобы вы отдали мою печень Луче.

Эти слова выплеснулись из меня, будто сгустки запекшейся крови. Доктор схватился за голову и простонал:

– Что?!

– Я знаю, что существует возможность выстрелить себе в голову так, чтобы не умереть сразу, и мои органы смогут… – Тут я замолчала, потому что сил говорить больше не осталось.

– Никогда не слышал ничего подобного! Да вас изолировать нужно!

Я пропустила его слова мимо ушей, потому что, даже если вслух никто в этом не признается, все хотят одного: чтобы восторжествовала справедливость.

– Я прочитала об этом вот здесь, посмотрите, – попросила я, выкладывая на стол лист бумаги, чтобы заполнить им пространство между нами. Это пространство все еще существовало, хотя я ни с кем в своей жизни еще не была настолько откровенной, как с этим врачом.

…Известны случаи, в которых люди выжили после попытки самоубийства, потому что пуля, войдя в голову под определенным углом, только пробила череп и вышла с другой стороны…

Он поднял голову и взглянул на меня, не веря своим глазам, еще какое-то время помолчал и покачал головой. На его лице отразилась целая буря эмоций: недоверие, гнев, страх и крайнее возбуждение. Мысли путались и метались у него в голове, как обезумевший шарик в компьютерной игре. Я заметила, что рука доктора дрожит. Он снова опустил глаза и мягко, почти ласково произнес:

– Я не могу вам помочь. Это противоречит всему, ради чего я здесь нахожусь, тем годам, что я провел над книгами, тому воспитанию, которое я дал своим детям, – моей клятве, наконец.

Сейчас он напоминал медленно сдувающийся шарик.

– Послушайте, – вкрадчиво прошелестела я, наклонившись к нему. – Я ведь все равно сделаю то, что задумала, и если вы мне не поможете, на вашей совести будут уже две жизни.

– Это что, шантаж? Вы понимаете, чего требуете от меня? Вам не удастся сделать такое – это слишком сложно. Да как вам это только в голову пришло! Невероятно. Вы вообще видели вашу дочь? Заходили к ней в палату? Видели, как она борется за жизнь? Знайте: она это делает ради вас тоже.

Нет, я не заходила в палату Луче. Так и не смогла.

Боль проявляется по-разному. Если боль телесная, она может быть тянущей, жгучей, локальной, острой. Человек может ощущать рези, спазмы; боль может мучить время от времени или не отпускать ни на мгновение. Иногда боль можно довольно просто снять при помощи противовоспалительных или обезболивающих препаратов.

Если же боль нравственная, мы называем ее страданием – мы переживаем его ежедневно: оно необходимо для того, чтобы расти и приспосабливаться к жизни.

Другого типа страданий, очевидно, избежать невозможно. Мы страдаем, когда случается что-то ужасное: горе в семье, болезнь или развод родителей.

Игнорировать страдания нельзя – это выражение глубинной человеческой тоски. Все вокруг исчезает, теряет смысл, стирается – даже то, что для тебя важнее всего.

Зачастую от боли можно избавиться довольно быстро. А от страдания?

Много лет тому назад…

Связь, по определению, – это то, что объединяет две разные сущности. В химии это сила взаимодействия, которая обуславливает устойчивость вещества. Молекула всегда более стабильна, чем отдельные атомы, которые ее образуют. Мы связываем слова, чтобы правильно изъясняться, и сочетаем вкусы, чтобы насладиться едой. Мы разрываем связи, которые длились целую вечность, стараемся объединиться с теми, кого любили один-единственный день. Такие связи могут преодолеть любые расстояния и породить великие сообщества. Некоторые из связей распадаются без видимой причины, а другие заставляют нас мучиться в бесконечной агонии. Так или иначе, без связей все мы пропали бы.

Мы поженились в твой пятый день рождения. В начале июня Карло защитил диплом, сдержав обещание, данное родителям.

К алтарю, держа под руку, меня подвела ты.

– Если вы добровольно хотите заключить супружеский союз, возьмите друг друга за правую руку и выразите свое согласие перед лицом Господа Бога и Его Церкви.

Храм погрузился в таинственное молчание, когда Карло отодвинул от себя книгу с клятвами и повернулся ко мне, схватив меня за обе руки.

Я посмотрела ему в глаза. Его черные, как ночь, зрачки едва заметно двигались. Он зажмурился, вздохнул, улыбнулся и посмотрел на тебя.

Ты, будто откликаясь на его призыв о помощи, высвободилась из рук бабушки и взобралась на скамеечку с моей стороны. Потом ты внимательно посмотрела на отца и положила свои малюсенькие ручки поверх наших. Твой отец рассмеялся, поцеловал тебя в макушку и про шептал:

– Спасибо, золотце, именно это мне и было нужно.

Глядя на меня с улыбкой, он спокойно проговорил:

– Я выучил клятвы наизусть. Но когда ты шла к алтарю, я, увидев такую красоту, все забыл. Теперь придется позориться перед почтенной публикой.

Скамьи взорвались смехом, который немедленно заполнил все пространство храма. Карло кашлянул и взглянул на меня:

– Ты нравишься мне, потому что с тобой я могу быть самим собой, потому что ты всегда находишь для себя место рядом со мной и даешь мне понять, что я могу тебя защитить. Ты не умеешь готовить, но притворяешься настоящим кулинаром. Ты даешь мне возможность выполнять всю мужскую работу по дому. Ты нравишься мне, потому что у Луче твои глаза. Потому что, когда я смотрю футбол, ты никогда не ругаешься, и еще потому, что ты всегда отказываешься в мою пользу от фисташкового мороженого, зная, что я его обожаю. Ты нравишься мне, потому что я – это я, если ты рядом. Теперь мне кажется, что мир стал чуть лучше, а жизнь – что ж, жизнь идет своим чередом.

Он сильнее сжал мои руки и добавил:

– И шагать вперед по этой жизни вместе с вами мне очень нравится.

От волнения у меня пересохло в горле, а Луче широко раскрыла глазки и громко сказала:

– Папа!

– Я бы соврал, если сказал бы, что готов ко всему и буду идеальным мужем. Но здесь, перед лицом Господа, я хочу сказать, что готов броситься в огонь ради вас, потому что вы – мое настоящее приключение на всю оставшуюся жизнь.

Тишина стояла такая, что можно было расслышать, как падают листья с деревьев и бьются сердца.

Весь красный от волнения, Карло посмотрел на священника, взял книгу с клятвами и, будто извиняясь, прочитал:

– Я, Карло, беру тебя, Виола, в законные супруги. Клянусь хранить тебе верность всегда, в горе и в радости, в болезни и в здравии, любить и почитать тебя до конца дней своих.

Кто-то засмеялся, кто-то растрогался, а кто-то даже всплакнул. Все были по-настоящему взволнованы, и моих слов никто не услышал.

Надирия словно превратилась в статую. Она несколько часов кряду просидела в одном и том же положении, лишь изредка поводя глазами, головой и руками. Она напомнила мне профессиональных мимов – людей, которые долго тренируются, чтобы почти не моргать, и постоянно подвергают свою нервную систему стрессу, чтобы научиться терпению.

Ко мне подошла Анджела и сказала:

– Терпение – это великое мастерство. Оно позволяет справляться с трудностями и болью со спокойной душой. Надирия – его воплощение.

Тут мы так расхохотались, что у меня на глазах выступили слезы, и все обернулись на нас.

– Ты ее видела? По-твоему, она еще дышит? – Анджела покачала головой и взяла на руки Луче.

Я посмотрела на Надирию и поняла, что терпение и есть ее подарок Карло.

Люди делятся на две категории: есть те, кто ищет смысл жизни и не находит его, и те, кто нашел его, хотя никогда не искал.

Я и она.

Тем утром, 9: 20

Карло набрал мой номер еще четыре раза. «Да где же ты?» – пробормотал он со слезами на глазах. Его ноги подкашивались от страха. Приложив руку к стеклу, отделявшему его от Луче, он едва слышно проговорил: «Господи, спаси ее!» Глядя на всех тех людей, которые толпились вокруг его дочери, он понял, что, пока они снуют там, будто муравьи, она еще жива.

Перед тем как перезвонить мне в очередной раз, он заметил сообщение на автоответчике и нажал кнопку, чтобы его прослушать.

«Привет, это я. Я сожалею обо всем, чего тебя лишила. Я бы очень хотела быть совершенно другой.

Будь рядом с Луче: ей, как никогда, понадобится твоя поддержка, и спасибо за то, какой ты есть. Я благодарю Бога за то, что ты был у меня. Прости, что я любила тебя не так, как должна была, а только по-своему. Ты навсегда останешься со мной».

Пальцы Карло начали леденеть, а за ними и все его тело. «Виола, да что же это?..»

За моей спиной послышался звук, от которого я вздрогнула, как от удара молнией.

– Доктор, вы здесь?

Кто-то яростно дергал за ручку.

– Доктор, вы нам нужны. У вас все в порядке? Стук в дверь повторился, затем голос понизился и добавил:

– Доктор, девочке в реанимации становится хуже. Нам не удается ее стабилизировать.

Доктор Лонгани вгляделся в лица своих детей, наморщил лоб и, не отрывая глаз от фотографии, проговорил:

– Я не могу вам помочь это сделать. Я врач, я спасаю людей, а не помогаю им умереть.

– Вы должны. Ради Луче.

Мне показалось, что его зрачки вот-вот взорвутся.

– Времени не осталось, доктор. Если я ошибусь, вы потеряете обеих. Но если вы мне поможете… Умол яю вас.

– Я поклялся помогать своим пациентам, а вы просите меня помочь вам убить себя! Как бы благородны ни были ваши намерения и несмотря на то что я глубоко презираю вас сейчас… – Он замолчал и опустил голову.

– Доктор, пациентка в реанимации в критическом состоянии. Необходимо ваше вмешательство! Откройте дверь, доктор!

От этих слов у меня в животе все сжалось в комок. Я чувствовала, что ошиблась, что назад дороги нет, что я во всем виновата. Мне хотелось бежать к тебе, Луче, но я должна была оставаться на месте.

Храбрость, Луче, – думаю, именно так это называется – нигде не купить, потому что никто не знает, где она продается. Ее можно лишь внезапно ощутить на собственной шкуре.

Она не следует определенным маршрутам и не обитает в каком-то конкретном месте, но ей удается перевернуть с ног на голову все, во что ты веришь, побороть все твои страхи, справиться с волнением и гневом. Все твои сомнения и переживания вдруг теряют смысл, потому что ты точно знаешь, что нужно делать и, главное, зачем.

Ощущение необычное, как полет, и надежное, как морской узел.

Когда ты вдруг обретаешь храбрость, ее сила способна убить тебя. Иногда только это тебе и остается.

Я шагнула к нему и проговорила:

– Пора! Помогите мне.

Он собрался с духом, медленно поднял на меня глаза и выдавил:

– Мне очень жаль.

Кусая губы, он так и продолжал на меня смотреть.

– Нужно открыть дверь! Вызовите охрану! У кого-то должен быть дубликат ключей! Времени совсем не осталось!

– Господи, прости меня, грешного… Вам нужно целиться гораздо выше, как будто вы собираетесь выстрелить в дальний угол под потолком, а голова – всего лишь препятствие на вашем пути. Предупреждаю: вы можете промазать, но я никому не расскажу о вашем героическом поступке. – Его взгляд был безжалостным. – Нет-нет, для меня вы так и останетесь сумасшедшей, которой не хватает внимания публики, но, выбирая между вами и Луче, я предпочитаю спасти Луче.

– Я… – Ужас прокатился по моему телу низкочастотной волной. – Я всего лишь хочу, чтобы моя дочь пошла в университет, жила своей жизнью, влюбилась, реализовала свои мечты и, может быть, родила ребенка. Даже если она узнает, какое я чудовище, мне все равно.

Я вновь посмотрела ему прямо в глаза, а он приставил палец к своему виску под определенным углом:

– Вот так. И добавил:

– Времени больше нет.

Я подняла пистолет, поднесла его к голове, закрыла глаза и про шептала:

– Луче и Карло.

Есть огромная разница между кошмаром, от которого просыпаешься, и кошмаром, в который ты загоняешь себя сама.

Медсестра отпрянула от двери, вздрогнув всем телом.

После глухого звука выстрела все вокруг замерло.

Врачи, медсестры, пациенты, привратники, родственники, посетители и Карло одновременно, будто в замедленной съемке, повернулись в одном направлении: к третьей двери справа по коридору отделения интенсивной терапии на пятом этаже – к кабинету доктора Лонгани.

– Виола, да что же это… – прошептал Карло пересохшими губами.

Дверь распахнулась, и из-за нее выскочил доктор Лонгани с криком:

– Скорее, на помощь! Она еще жива. Мое тело подняли и положили на каталку.

В правом виске у меня была дыра, обрамленная ореолом копоти – это подтверждало, что выстрел был произведен с близкого расстояния. Пуля из старой полуавтоматической отцовской беретты калибра 7,65 вошла в мою голову снизу вверх, в четком соответствии с полученными указаниями. Меня отбросило примерно на метр, и мое тело сползло по стене на пол, кровью обрисовав контур моей тени.

– Немедленно интубируем! Трубку номер семь!

Доктор Лонгани склонился надо мной, пальцами аккуратно приподнял мне шею, после чего поднес обе руки к моему рту и начал вставлять трубку.

– Проклятье! Не вижу голосовых связок!

Все столпились вокруг него в ожидании дальнейших указаний, и тут он выдохнул, выпрямился и вытащил обтуратор из трубки.

– Готово! Вентилируйте и везите ее в реанимацию. Нужно стабилизировать жизненные функции.

На мой лоб скатилась его слеза, и он, покачивая головой, стер ее пальцем.

Носилки покатили по коридору, и Карло неотрывно смотрел на жесткий золотой браслет, который каждый раз снимал с меня, прежде чем заняться любовью.

Он выдохся: воздух, кровь, сама жизнь покинули его.

Доктор Лонгани подошел к Карло и тихонько сказал:

– Я очень сожалею. Ваша супруга только что стреляла в себя в моем кабинете. Я пока не располагаю подробной клинической картиной ее состояния, но мы сделаем все возможное, чтобы ее спасти.

После этих слов он склонил голову и отступил на пару шагов назад, чтобы не обжечься о костер ярости, окружавший моего мужа.

– Вы возьмете ее печень, чтобы спасти Луче? Она сама вас об этом попросила?

Доктор обернулся и пробормотал:

– Я пытался ее остановить, но…

Карло прикусил губу, сжал кулаки и про шептал:

– Никто бы не смог. Остановить ее было невозможно. Теперь подумайте о моей дочери, прошу вас. Кроме нее у меня никого не осталось.

Силы, которые поддерживали его вплоть до этого момента, внезапно иссякли, и он сполз по стене на пол.

Неотрывно глядя на серую дверь перед собой, он прижал мобильник к груди, нажал нужную кнопку, и мой голос сквозь его грудную клетку проник куда-то между сердцем и легкими, чтобы остаться там навсегда.

Потом он разрыдался.

Когда медики катили носилки со мной по коридору, им встретилась красивая женщина, вся в рыжих кудряшках и с веснушками на носу. Посторонившись, чтобы пропустить их, она разглядела мое лицо и вскрикнула, прикрывая рот ладонями.

– Синьора, вам нельзя здесь находиться.

– Что тут произошло?

– Вы родственница?

Анджела вспомнила день открытия галереи, проведенные вместе сочельники, ночи на дискотеке, болтовню в машине, выходные на море, объятия, ссоры, день рождения Луче, Массимо, Карло… И ответила:

– Я гораздо больше чем родственница.

Тем же утром

Анджела включила телефон в 8:45. По субботам она позволяла себе не слишком торопиться: включала кофемашину и неспешно принимала обжигающе горячий душ. Ей нравилось, когда на коже проступали красные пятна. Сигнал о входящем сообщении на телефоне потонул в шуме воды.

Выйдя из душа, она обмотала волосы полотенцем и накинула зеленый халат. Ее отражение в запотевшем зеркале подсказало, что пора выпить утреннюю чашку кофе.

Мое сообщение она прочитала в 9:07. Чашка выпала у нее из рук, и пока по кухонному полу растекалось черное пятно кофе, она бросилась в комнату, натянула синий тренировочный костюм, швырнула мокрое полотенце на кровать, кое-как надела босоножки и выскочила из дома с ключами от машины в руках, прокричав Луке что-то неразборчивое.

По дороге она попыталась мне позвонить, но не получила ответа и, дожидаясь зеленого сигнала светофора, отогнала от себя все мысли, связанные с моим странным посланием, и стала вспоминать школьные годы.

С правой стороны шоссе на рекламном щите был изображен мальчишка, который собирался насладиться шоколадным батончиком на завтрак. Он показался Анджеле странно знакомым.

Постукивая пальцами по рулю, она стала думать о Маттео из седьмого класса по прозвищу Шар. Маттео был второгодник, жирный, высокомерный, наглый, и испытывал извращенную тягу к девочкам помладше.

Своей жертвой он выбрал Анджелу – без всякой особой причины – и принялся над ней издеваться. Он крал у нее завтраки, прятал учебники или пытался задрать юбку. Учительница нередко заставала Анджелу в слезах, но та каждый раз просила ничего не говорить отцу.

Однажды я увидела, что он собирается зашвырнуть ранец Анджелы куда подальше. Подружка заверещала, а я, как дикая кошка, бросилась на Маттео и укусила его за шею.

– Хватай ранец и беги! – кричала я Анджеле, пока этот болван не повалил меня на землю.

Анджела пару мгновений стояла неподвижно, потом опомнилась и, собравшись с силами, полная уверенности в том, что ее отец оценит такой поступок, ударила Маттео в пах. Враг глухо замычал, побагровел и осел на землю. Анджела переступила через него, подала мне руку и потащила за собой.

Мы бежали прочь со всех сил, пока окончательно не запыхались.

– Бежим скорей!!!

Потом нам казалось, что мы бежали бесконечно долго. Теперь, сидя за рулем, Анджела подумала, что с тех давних пор мы ни разу не были в нашей школе. Сейчас она бы с удовольствием туда сходила. Кто знает, узнали бы мы Маттео? Уж точно он показался бы нам не таким страшным, каким оставался в наших воспоминаниях, – так всегда случается.

Она решила поделиться со мной своей идеей, как только выяснит, что мы делаем в больнице субботним утром. Вздрогнула от волнения и, чтобы не думать о плохом, снова мысленно перенеслась в тот момент, когда мы, задыхаясь и всхлипывая, плюхнулись на ступеньки у подъезда, а затем заговорщически переглянулись и расхохотались.

– Надо было сразу убежать и позвать на помощь! Так мы нашу проблему не решим. Этот придурок снова будет нас доставать, – заявила Анджела, пока я почесывала пятую точку, ноющую от удара.

– Я бы тебя там не бросила. – Я посмотрела на нее со всей серьезностью и добавила: – Мы – одна команда, а члены команды никогда друг друга не бросают.

Анджела поднялась, протянула мне руку, и мы пошли в туалет.

Когда зажегся зеленый свет, Анджела тронулась с места, переключила вторую, третью скорость и обогнала несколько машин.

– Мы – одна команда, Виола.

Анджела остановилась на лестничной площадке пятого этажа, рядом с моим бездыханным телом, Луче с трубкой во рту и Карло, скорчившимся в у гл у.

Не веря своим глазам, она переводила взгляд от одной фигуры к другой, словно повторяла про себя считалку. Оцепенев и разинув рот.

Она посторонилась, пропуская медиков с носилками, и попыталась дотронуться до меня, но все происходило слишком быстро. Набравшись храбрости, она подошла к Карло, сидевшему на корточках в углу, склонилась к нему и спросила:

– Карло, как же так…

– Анджела, мне так больно, что я дышать не могу. Глаза Анджелы налились слезами.

– Что тут произошло?

– Понимаешь, это я ее попросил! Это я во всем виноват!

Карло говорил странным голосом – словно монетки, тихо звеня, рассыпались по полу.

– Карло, да что ты такое говоришь!

– Виола сделала это ради нас, ради меня и Луче, чтобы не разлучать нас!

Честность – основное правило, которому нужно следовать, чтобы душа не погасла и не распалась в прах.

Пять месяцев спустя

Смерть вторично познав, не пеняла она на супруга.

Да и на что ей пенять? Иль разве на то, что

любима?

Голос последним «прости» прозвучал, но почти

не достиг он

Слуха его; и она воротилась в обитель умерших[6].

Потерять можно многое: ключи, документы, часы, самообладание за игрой в покер, надежду или свободу. Можно также позволить себе потерять время или даже голову. Но когда ты сама теряешься – это выглядит по-другому и всегда имеет отношение только к тебе, к тому, кого ты любишь или любила. Когда дети вырастают, с каждым днем ты понемногу их теряешь. Ты больше не укутываешь их одеялом на ночь, не подогреваешь бутылочку со смесью, не проверяешь домашнее задание. Ты даже не замечаешь, как однажды многое меняется кардинально, а ты даже не можешь себе объяснить, как это произошло.

Мобильник Карло издал мелодичный звук, а спустя пару секунд зазвонил и телефон Луче.

– Луче, пора принимать лекарства.

Карло настроил все часы и мобильные устройства так, чтобы в любом месте звуковой сигнал напоминал Луче о том, что пора принять циклоспорин, дельтакортен и 500 мг селлсепта – коктейль из лекарств против отторжения тканей, который останется в ее ежедневном меню на всю жизнь.

– Помню, помню, папа! Не переживай: все глупости я уже успела сделать! – ответила она, лукаво улыбаясь.

Карло состроил ей забавную рожицу и, оглядевшись, обратил внимание на семью, стоявшую перед расписанием вылетов. Внезапно ему показалось, что чего-то не хватает.

По громкоговорителю объявили о задержке нескольких рейсов. Луче сидела напротив пятого выхода в ожидании посадки на рейс до Касабланки. Она повернулась к Карло и спросила:

– Как тебе только в голову это пришло? Марокко – это же так круто!

– Хочешь правду? – поинтересовался Карло.

– А что, есть еще и неправда?

– Ладно. Я выбрал Марокко, потому что там впервые нашел твою потерявшуюся было маму.

– Как это?

– Нас повели на местный сук.

– Что такое сук?

– Это местный базар – там торгуют специями и всякими поделками. Там была толпа народу, и мама тут же потерялась. Гид чуть с ума не сошел, но я почти сразу же ее отыскал.

– Как? И где она была?

– Чтобы найти твою маму, нужно было рассуждать, как она, – продолжил он рассказывать свою восточную сказку. – Когда я обнаружил, что ее нет рядом, я развернулся, сделал несколько шагов и попытался представить, куда она могла пойти. Я лавировал в толпе между людьми, словно между препятствиями. Сердце бешено колотилось, и его стук заставлял меня бежать все быстрее. Я оступился, запрыгал на одной ноге, неловко дернул другой, потом жестами, как мог, извинился перед стариком, который из-за меня уронил огромную плетеную корзину. Но это меня не остановило.

Карло замолк, пристально глядя на Луче, потом продолжал:

– Я вновь помчался вперед, как будто знал, куда направляюсь. Я точно знал, что привлекло ее внимание, и нашел ее именно там, где рассчитывал: она стояла у прилавка с тканями. И не сдвинулась ни на сантиметр. Такой она была: она не терялась, как другие, сбившись с дороги. Она терялась, потому что умела не двигаться с места.

– Мне очень ее не хватает.

– Мне тоже, доченька.

– Если бы я тогда так не начудила, она бы до сих пор была с нами.

Сердце Карло сжалось до размера булавочной головки, как будто из него внезапно выкачали всю кровь.

– Не кори себя, Луче. Порой жизнь лишает нас лучшего самым беспощадным образом и без всяких объяснений. Никто не может быть виноват в том, что кто-то любит его больше жизни. Однажды ты все поймешь.

Карло сжал руку дочери и прошептал ей на ухо:

– Твоя мама была прекрасной женщиной: не забывай об этом.

Луче смахнула слезинку и улыбнулась отцу.

– У меня есть одна идея, папа, но мне понадобится твоя помощь.

– В чем? – Карло придвинулся чуть ближе и посмотрел ей в глаза.

– Я хотела бы рассказать в нескольких школах о том, что со мной произошло. Как тебе такая мысль? Так все это принесло бы хоть какую-то пользу.

И, задумчиво глядя вдаль, она добавила:

– Если бы мой рассказ спас кому-нибудь жизнь, для меня это стало бы облегчением, и…

– Прекрасная идея, Луче. Как только вернемся домой, сразу этим займемся, – ответил Карло и привлек дочь к себе.

Луче улыбнулась, открыла сумку и извлекла из нее аккуратно сложенный листок бумаги. Карло узнал почерк Виолы и вновь почувствовал, как кольнуло сердце.

Луче развернула письмо и, хотя помнила его наизусть, принялась читать.

Луче, в детстве ты часто спрашивала меня, почему тебя так зовут. «Мама, почему меня зовут как вещь, а не как девочку?»[7]

Это действительно так, любовь моя. Тебя зовут так же, как самую прекрасную вещь из всех существующих на свете, и я не смогла бы назвать тебя по-другому. Ты была моим маяком, моим поводырем, моей истиной. Когда ты родилась, я была так счастлива, что не смогла бы дать тебе другое имя.

Ты была Светом, Луче.

Следи за своей внешностью и всегда наслаждайся своим возрастом: однажды ты поймешь, насколько это важно. Пусть тебя фотографируют – каждый раз, когда представляется такая возможность. Улыбайся, а если тебе станет страшно – танцуй и пой во весь голос. Это помогает.

Обязательно оставляй время для самой себя: закрывайся в своей комнате, думай, читай все, что только попадется под руку. Неважно, откуда возьмутся эти книги, – любые размышления пойдут тебе на пользу.

Не слишком переживай по поводу завтрашнего дня: настоящими проблемами окажутся совсем не те, с которыми ты рассчитывала столкнуться. И не будь жестока к другим людям, даже когда будешь очень злиться и тебе покажется, что ты не в состоянии сдержаться.

Думай о том многом, что у тебя уже есть, а не о том, чего тебе не хватает, и всегда цени комплименты, которые тебе делают: со временем их будет становиться все меньше. Думай своей головой и не дай другим тебя запутать. Следи за своим телом и за своим здоровьем – они будут верными спутниками всю твою жизнь.

Насколько это возможно, будь терпеливой – этот выбор всегда предпочтителен.

Задавай побольше вопросов, но не жди на них немедленных ответов. Ты получишь их в нужный момент и поймешь, что прежде они помогли бы тебе не больше, чем книга на незнакомом языке.

Прости меня за то, что меня не будет рядом, когда я тебе понадоблюсь. Но ты не должна чувствовать себя одинокой, ведь я оставляю тебя с лучшим человеком на свете. Твой отец – самый классный. Что бы ты ни решила, какой бы выбор ни сделала, делись этим с отцом, день за днем, и он тебя не разочарует. Не отдаляйся от него. Он – твоя каменная стена. Проживай в его объятиях самые прекрасные и самые сложные моменты твоей жизни. Это нужно не только тебе, но и ему, ведь он любит тебя больше себя самого. Если в конце концов ты научишься любить мужчин, в этом будет только его заслуга. Я рада, что знала тебя, и горда тем, что ты была моей дочерью. Оставайся всегда собой.

Твоя мама

Объявили посадку на рейс. Луче окинула взглядом небольшую толпу, образовавшуюся перед ней, свернула письмо матери и вложила его в книгу.

Карло повесил на плечо дорожную сумку.

Сотрудник аэропорта проверила имена на документах и оторвала корешки посадочных талонов. Луче шмыгнула в автобус, который ждал пассажиров, и стала поджидать отца, держась за поручень. Карло поставил сумку на пол. Спустя пару секунд мотор заурчал, двери автобуса закрылись, и пассажиров повезли к самолету.

Перед лайнером А380 итальянской авиакомпании автобус остановился, распахнул двери, и отец с дочерью побрели к самолету вместе с сотней других пассажиров. Луче отошла когда внезапный порыв ветра пролистнул ее книгу, отправляя в небо залитое слезами письмо, которое она только что аккуратно сложила.

– Не-е-ет!!! – вскричала Луче, а послание, кружась в воздухе, все удалялось от нее. Карло бросил сумку и помчался вперед со всех ног.

На мгновение листок остановился, Карло кинулся к нему и почти успел его схватить, но ветер отнес его еще на несколько метров вперед. И так еще пару раз.

Сотрудники аэропорта заволновались, потому что пассажир уже едва не пересек желтую заградительную линию, начали махать руками и оранжевыми флажками. Двое из них побежали за Карло, а Луче, не сводя глаз с отца, все повторяла:

– Папа, поймай его, прошу тебя.

В какой-то момент Карло остановился, рассчитал направление ветра и сделал то, что я больше всего в нем любила, – изменил направление своего движения, и письмо само прилетело к его ногам. Задыхаясь, он остановился, поднял листок высоко над головой и, радостно улыбаясь, обернулся к дочери.

На ступеньках трапа Луче, которую сзади подталкивали другие пассажиры, вскинула руки к небу и крикнула:

– Мамочка, ты была права!

Потом она пальцем показала на своего отца и что было мочи прокричала:

– МОЙ ПАПА – САМЫЙ КЛАССНЫЙ!!!

Карло поднялся на трап к дочери, Луче бросилась к нему на шею и одной рукой крепко стиснула кулак отца, в котором он зажал мое письмо. В тот момент мы вновь были втроем.

Карло

Мне стоило бы тебя возненавидеть – но не получается.

Не могу отделаться от мысли, что, если бы ты сделала другой выбор, предпочла бы другого мужчину, я прожил бы не свою жизнь.

Я не могу даже представить себе другую жизнь: никто не может быть уверен в том, что счастлив, если не находится рядом с любимым человеком.

Я знаю, что это трудно понять, – но не для меня. Сейчас мне плохо именно потому, что тебя больше нет. Никто в этом не виноват, и нет правильного способа любить кого-то: все равно любовь дает больше, чем отнимает. Хотя многие – я прекрасно это знаю – считают меня несчастным безумцем.

Да и что такое любовь, если не стремление услышать то, от чего тебе становится хорошо?

Я хочу вернуться назад, Виола. Вернуться туда, где я понял, что без тебя я ничто.

Было обычное майское утро, учебный год подходил к концу. Мимо нас по ступенькам кубарем скатывались мальчишки и девчонки, будто массовка в кино, а я, стоя на лестнице, держал тебя за руку. Была перемена, и мы собирались пойти во двор, чтобы выяснить, не выглянуло ли солнце.

Помню, как внизу зашумели ребята и раздались угрожающие крики. Двое мальчишек стали драться, и все столпились вокруг, наблюдая, как один хватает другого за лямки рюкзака и приподнимает над землей. Твоя рука тут же выскользнула из моей: ты помчалась по лестнице вниз, к ним, и скрылась в толпе. Я глазам своим не поверил: что ты собиралась делать? Сначала оторопел, потом попытался догнать тебя, пока твое имя затухало на моих губах:

– Виола, куда ты! Остановись!

Потом твой голос все перечеркнул:

– Какой крутой! Давай, бросайся теперь на женщину! Ударь меня, ну что же ты! Я ведь все равно не могу защитить себя.

Тебя будто огнем охватило – и меня вместе с тобой. Лишь мгновение я наблюдал угрозу на его лице и твою вызывающую усмешку, после чего вдруг обрел силу, такую, что мог бы горы свернуть. Расталкивая всех вокруг, я помчался вниз, только чтобы схватить тебя за руку и вытащить оттуда…

– Ты спятила! Что на тебя нашло? Собралась драться с парнем? Зачем? Что ты хотела доказать, Виола? Или ты просто хотела напугать меня до смерти? – заорал я не своим голосом, чувствуя, как бешено колотится сердце.

– Да он настоящий придурок! И ты такой же. Не надо было вмешиваться – я могу за себя постоять! – заявила ты с оскорбленным видом, тяжело дыша, и отвернулась к двери.

Именно тогда я понял, насколько ты для меня важна, и набрался смелости признать это.

– Я не тебя побежал спасать, Виола.

Ты в изумлении обернулась.

– Я сделал это ради себя самого. Моя жизнь не стоила бы ломаного гроша, если бы тебе сделали больно.

Да, именно тогда я это отчетливо понял.

Иногда мне кажется, что я тебя вижу. Я не могу говорить об этом вслух, потому что меня сочли бы сумасшедшим, Луче бы испугалась. У нее не осталось никого, кроме меня, и я хочу, чтобы она чувствовала себя защищенной. Если я сдамся – ей конец.

Но это не так просто, знаешь ли. Я закрываюсь в своей комнате, ложусь с твоей стороны кровати и ищу тебя. Матрас хранит форму твоего тела, подушка пропитана частичками твоего запаха – все это для меня. Твоя одежда все еще висит в шкафу, а на бортике ванной стоит твой шампунь с запахом ванили. Никто из нас двоих не хочет их убирать – мы так решили не сговариваясь.

Это действительно больно, Виола. Особенно больно по утрам, на кухне, когда мне кажется, что ты вот-вот войдешь.

В этот миг, подобный взмаху птичьего крыла, кажется, что все хорошо. Но потом все возвращается на круги своя, и боль обручем сжимает желудок.

Боль – странная штука. Она появляется внезапно, после чего остается только ждать, когда она пройдет. Нет никаких вариантов, никаких противоядий. Надо просто глубоко вздохнуть и ждать.

Она действительно заставляет почувствовать себя живым. Видимо, это оттого, что от боли перехватывает дыхание. Но если трудно дышать, значит, ты еще жив, так ведь?

Странно, но в самом начале было легче всего. Первые дни я проводил в больнице рядом с Луче. Мне объяснили, что в четверти случаев организм пациента отторгает пересаженный орган сразу после операции – как правило, в течение первых двух недель. Поэтому несколько дней имели вполне конкретный смысл, свое начало и конец. В те редкие часы, когда я не сидел у постели Луче, я читал в библиотеке про жизнь после пересадки.

Я стал специалистом в вопросе взаимодействия лекарств, которые прописывают после операции.

Я узнал, что инфекции можно избежать, как можно реже посещая закрытые помещения с большим скоплением народа, что в первые месяцы после пересадки нужно носить маску, что нужно тщательно следить за чистотой рук и ногтей, бояться ран, порезов и немедленно промывать их водой с мылом и дезинфицирующим средством.

Я провожу тщательную уборку квартиры трижды в неделю и не даю ей прикасаться к животным и растениям.

Моя мать как будто угасла. Ты бы ее не узнала – в ней не осталось ни энергии, ни жизни. Когда она узнала, что ты сделала, она расплакалась, как девчонка. И это были настоящие слезы.

На твоих похоронах она глухо всхлипывала и качала головой, посматривая на распятие. По-видимому, так она пыталась показать Богу, что Он ее разочаровал. Возможно, она намеревалась соревноваться с тобой всю жизнь, хотя планировала сдаться первой. Однажды вечером она обняла меня и прошептала: «Прости». Думаю, эти слова предназначались тебе.

Смириться с тем, что твой ребенок любит кого-то больше тебя, можно лишь в том случае, если твой соперник – твой внук. Моей матери было очень тяжело принять то, как сильно я тебя любил. И теперь я отлично ее понимаю: когда Луче покинет меня, отправившись вслед за другим мужчиной, я потеряю гораздо больше, чем дочь. Я потеряю самую прекрасную часть себя.

Недавно моя мать вместе с Луче листали наши старые альбомы с фотографиями. Они смеялись. Думаю, мать хочет, чтобы Луче помнила, каким было твое лицо. Она говорит, что это очень важно. Сам я не могу на тебя смотреть, но они гораздо сильнее меня. Может, потому, что они женщины? Или потому, что они такие же, как ты?

Я делаю хорошую мину при плохой игре, хотя в моей голове теснятся связанные с тобой воспоминания: сейчас я их переберу, одно за другим. Это твои губы и твоя улыбка, первый раз, когда я увидел тебя на студенческом собрании, то, как ты становилась агрессивной, когда ощущала опасность, твои любимые песни и наш ресторан. Это твой любимый ореховый торт и наши первые встречи. Это наш первый поход в кино, наша первая поездка в автомобиле вдвоем, наш первый вечер у моря, твой первый подарок и все те памятные события, которые произошли в наши годовщины.

Вчера вечером я просматривал на компьютере фотографии из отпуска в Марокко. Луче сидела у меня на коленях, и тут на экране внезапно возникла ты, как будто тебя позвали. Там были две твои фотографии в галерее – наверное, тебя незаметно снимала Анджела. Какое-то время мы молча сидели и смотрели на тебя. Потом я сохранил снимки в папке под названием «Мы», чтобы Луче могла их отыскать, как только почувствует такую необходимость.

Анджела и Лука нас поддерживают, хотя твоя подруга уже не та, что раньше, – она как будто поблекла.

Раз в неделю мы ужинаем у них дома, а Луче заходит в галерею почти каждый день. Думаю, ей бы понравилось там работать и она сможет это сделать сразу же, как только получит диплом.

Возвращаясь домой после встречи с Анджелой, она каждый раз рассказывает мне массу интересного о твоей работе в галерее. Я такого и представить себе не мог, поэтому просто сажусь рядом и слушаю.

Через несколько дней после выписки мы с Анджелой отвезли Луче на кладбище. Знала бы ты, какие муки я испытал, глядя, как она, прихрамывая, упорно идет к тебе. Я пытался остановить ее, все повторял: «Поедем домой, Луче, приедем в другой раз», но Анджела, надежная, как крепость, взяла ее за руку и подвела к твоей фотографии.

Обняв Луче за плечи, Анджела что-то прошептала ей на ухо: наша дочь теперь уже одного роста с тобой и с ней.

Я стоял в нескольких шагах позади и видел, как они вместе положили ладошки на мрамор, после чего Анджела негромко заговорила:

– Я позабочусь о ней, дорогая подруга, не беспокойся. Мы тут горы свернем. Но ты не отвлекайся и присматривай за нами сверху – ты нам все еще нужна.

Анджела перевела дух, улыбнулась и добавила: – Мы – одна команда, а члены команды никогда не бросают друг друга. Этому меня научила твоя мама много лет тому назад.

Последнюю фразу Анджела произнесла, заговорщически глядя в глаза Луче, и та под своей медицинской маской впервые за много дней улыбнулась. И я тоже улыбнулся, как будто спустя долгое время наконец взошло солнце.

Я никогда не спрашивал у Анджелы, знает ли она правду. В глубине души уверен, что знает, но я даже не сомневаюсь, что, защищая тебя, она никогда бы мне в этом не призналась. Я очень рад, что у тебя была такая подруга. Мне всегда казалось, что, если бы по какой-то причине вы прекратили общаться, часть тебя просто исчезла бы, и я сам лишился бы чего-то прекрасного. Но признаюсь – иногда я ревновал. Даже не к ней, а к тому, как быстро она тебя понимала и добиралась до сути, не задавая вопросов. Я пробовал подражать ей, но, по-видимому, мои попытки больше напоминали обиженное молчание.

Иногда я думаю о том, что мне сказали той ночью в больнице. А потом смотрю на Луче, и эти мысли тут же растворяются в пустоте, будто их и не было. Ей удается все как следует наладить и в моей жизни.

Мне очень хотелось бы, чтобы ты время от времени давала мне какой-нибудь знак: так я бы понимал, хорошо ли я выполняю свои обязанности и согласна ли ты с моими решениями.

Я очень боюсь, что не справлюсь один.

Я знаю, непросто будет заставить себя меньше вмешиваться в ее жизнь, не чувствовать себя лишним и засыпать, когда ее нет дома. Наблюдать за тем, как она совершает ошибки или, хуже того, страдает.

Я с огромным трудом смогу смириться с тем, что она станет женщиной. Прекрасной женщиной – как ты.

Благодарности

Эту книгу я посвящаю моему «движению Сопротивления» – Стефании и Лючии, потому что не хватило бы и ста книг, чтобы рассказать обо всем, что они для меня сделали.

Спасибо моим друзьям и подругам: они постоянно доказывают мне, что дружба существует (еще бы!), в особенности Франческе, Микаэле, Джузеппе, Микеле и Сальваторе;

Паоло – потому что любовь тоже существует, и я рада, что об этом узнала;

Марианджеле, Камилло, Фабио и Светлане – моей прекрасной семье;

Сильвии – она гений, хотя, по ее словам, всего лишь делает свою работу;

Мартине и Донателле – незаменимым спутницам в путешествиях.

И всем тем, кто, как и я, надеется реализовать с вою мечту.

Сара Раттаро родилась в 1975 году в Генуе. После окончания биологического факультета Университета Генуи там же получила второй диплом – специалиста по общественным связям. Работает в международной фармацевтической компании.

Ее первая книга – «Не на своем месте» – была издана в 2010 году. В 2012 вышел роман «Я сделаю с тобой все, что захочу», мгновенно ставший хитом продаж в Италии и Германии. В 2013 его эстафету подхватил новый бестселлер Сары – «Не улетай!».

Примечания

1

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Пер. Т. Щепкиной-Куперник. – Здесь и далее прим. пер.

2

Ж. Бедье. Тристан и Изольда. Пер. А. Веселовского.

3

Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел. Пер. М. Кузмина.

4

Письма Абеляра и Элоизы. Пер. В. Заславского.

5

В. Шекспир. Отелло. Пер. М. Лозинского.

6

Публий Овидий Назон. Метаморфозы. Орфей и Эвридика. Пер. С. Шервинского.

7

Луче – от итал. luce, свет.

Content

Сара Раттаро
Я сделаю с тобой все, что захочу

Тем вечером

Днем раньше, 7:38

Много лет назад…

Днем раньше, 9: 00

Днем раньше, 18:30

Той ночью, 4: 00

Много лет назад…

На рассвете, 5:30

Много лет назад…

Чуть позже, 6:00

Много лет назад…

Тем же утром, 6:15

Много лет назад…

Тем же утром, 8: 00

Много лет назад…

Тем утром, 8:45

И вновь много лет тому назад…

И вновь много лет тому назад…

Тем утром, 9:15

Много лет тому назад…

Тем утром, 9: 20

Тем же утром

Пять месяцев спустя

Карло

Благодарности

Примечания