Теннесси Уильямс

Желание и чернокожий массажист. Пьесы и рассказы

ФИАЛКИ — К СВЕТУ, РОЗЫ — К ЖИЗНИ

Август 1991 года. В Хельсинки, в драматическом театре, принадлежащем одновременно Швеции и Финляндии, вместе со шведскими актерами мы работаем над постановкой «Татуированной розы» Теннесси Уильямса. Девятнадцатого утром на лицах моих партнеров замечаю тревогу и озабоченность. Догадываюсь: в Москве что-то случилось.

Трудно передать, с каким волнением смотрели мы в перерывах между репетициями телевизор, как вместе радовались нашей победе. И вскоре после нее с огромным-подъемом сыграли премьеру-успех грандиозный!

Поставить в Хельсинки «Татуированную розу» предложил я сам; столько было постановок пьес Уильямса, и российских и зарубежных, но, как мне кажется, большинство из них не передавало того своеобразия, которым обладает этот замечательный мастер. Почему? Причин, по-моему, несколько. Произведения Уильямса всегда казались безнадежно-мрачными — вот и приделывали к его пьесам счастливые концы. Или же слишком неприличными и «животными» — вот и «кромсали» их. Критики даже обзывали Теннесси порнографом. Порнография?! Ну уж, извините! Да, есть у Уильямса неприятные темы, есть и отталкивающие герои, только в них ли дело? Не лучше ли дать себе труд повнимательнее вглядеться в идеалы, которые он утверждает, попытаться окунуться в своеобычный и чрезвычайно колоритный мир уильямсовских образов: ведь красота, наряду со всем безумием и уродством, так или иначе обязательно присутствует в его произведениях. Вынести на авансцену мир красоты — значит показать подлинного Уильямса, уж конечно, не порнографа и не обличителя буржуазных общественных отношений, а художника-романтика, принципиально ориентированного на иную, лучшую действительность.

Обращаясь к Уильямсу, мы, люди искусства, почему-то обычно забываем о выдвинутой драматургом в предисловии к знаменитому «Стеклянному зверинцу» концепции «пластического театра». А ведь в этой концепции и спрятан ключ к его творчеству — с ее помощью можно открыть двери тесной «дома быта» и устремиться в прекрасное.

Меня больше всего удивляет то, что на «пластический театр» Теннесси Уильямса не слишком обращают внимание и сами американцы. Его нет в знаменитом «Трамвае «Желание» Элиа Казана с очаровательной Вивьен Ли: ее Бланш — тоже не романтическая героиня. Нет в фильме Пола Ньюмэна «Стеклянный зверинец». Нет в многочисленных постановках «Кошки на раскаленной крыше». Нет и в показанном пару лет назад в Москве группой «Эктин компани» спектакле «Пятерка теннессистам». Пять одноактных пьес Уильямса, сыгранных в один вечер, навеивали скуку: на сцене присутствовало лишь стремление к правдоподобию — ни один ангел в спектакль не залетел! Но, помилуйте, ведь не бытописательством же Уильямс занимался! А где же столь присущая его пьесам театральность? Где яркие краски, игра света, выразительные жесты, сценическое движение, пластика персонажей, музыка, танцы? Где причудливые символы? Где, наконец, герои «не от мира сего»? А ведь из всего этого и складывается неповторимая атмосфера уильямсовских пьес.

Я. правда, хотел бы сделать еще одно предостережение. Бытописательский подход к творчеству Уильямса — это только одна опасность, но, как мне кажется, есть и другая. Не надо забывать, что большой художник никогда не изменял себе, то есть не любовался существующим в мире уродством и тем более не впадал в натурализм. В страшных картинах, довольно часто рождающихся под его кистью, непременно присутствует Поэзия; и если забыть о том, что Уильямс — Поэт, атмосфера его произведений окажется утраченной, а их восприятие-поверхностным.

Книги Уильямса у нас — библиографическая редкость, а ведь этим писателем, который аккумулирует весь художественный опыт XX века, написано очень много — пьесы, рассказы, романы, стихи, эссе. Среди произведений есть и такие, которые в свое время шокировали публику (даже в Америке), так и не сумевшую понять его полностью.

Сегодня, к счастью, у нас уже нет Сциллы и Харибды цензуры, между которыми раньше трудно было проскочить, как следует не разбившись; поэтому и открылась возможность опубликовать то, что неправомерно считалось у Уильямса отклонением от нормы.

В прошлом веке русский писатель Федор Достоевский высказал предположение, что «красота спасет мир». Американский драматург Теннесси Уильямс в одной своей «картине» рисует фиалки, которые сквозь камни пробиваются к свету, в другой — розу, которая возвращает к жизни сломленную судьбой героиню. Так лучшие мастера разных времен и народов, не сговариваясь, свято хранят веру в непреходящие универсальные ценности и несут эту веру людям.

Роман ВИКТЮК

В ПОИСКАХ ТРАМВАЯ «ЖЕЛАНИЕ»

(О Теннесси Уильямсе и Теннесси Уильямс о себе)

Юнис (не сразу). Что вам, милочка? Заблудились?

Бланш (в шутливом ее тоне проскальзывает заметная нервозность).

Сказали, сядете сперва в один трамвай — по-здешнему «Желание», потом в другой — «Кладбище», проедете шесть кварталов — сойдете на Елисейских полях!

Юнис. Ну вот и приехали.

Теннесси Уильямс «Трамвай «Желание» (Перевод В. Неделина)

Ну вот и приехали в самое сердце американского Юга — Новый Орлеан, экзотический уголок света, город-памятник, город-концерт, который джазовые музыканты называют «раем прямо здесь на земле», город-космополит, где, по мнению Уильямса, «люди разных рас живут вперемешку, а в общем, довольно дружно. Ритмы «синего пианино» переплетаются тут с уличной разноголосицей». Цель путешествия — легендарный трамвай «Желание», основной символ знаменитой пьесы.

Широкогубый портье элегантного отеля «Клэрион», находящегося в деловой части города, ослепительно улыбается: «Уильямс из Теннесси? Нет, сэр, здесь Луизиана. И потом, Уильямс — очень популярная у нас фамилия. А трамвай — нет ничего проще: ровно полквартала по этой же стороне — остановка на пересечении Кэнал-стрит и Каронделе. Плата за проезд — шестьдесят центов. Всегда пожалуйста».

«Сейчас в Америке есть только два города, пронизанные романтическим духом, тоже, впрочем, исчезающим, и это, конечно же, Новый Орлеан и Сан-Франциско». (Сборник эссе Т. Уильямса «Где я живу».)

На углу одной из самых широких американских улиц, Кэнал-стрит, останавливается серо-зеленый вагончик с тринадцатью боковыми окнами. На фоне ярких, бешено летящих «хонд», «понтиаков» и «шевроле» он кажется забавным и неуклюжим птеродактилем. На вопрос «куда он следует?» шоколадный вагоновожатый в белоснежной рубашке и синей форменной фуражке, не повернув головы, поставленным тенором объявляет: «Авеню Сент-Чарльз, Зеленый район» — и, не садясь, нажимает на рычаг; звенит колокольчик — двери закрываются.

Зеленый район? В памяти возникают шикарный особняк зловещей миссис Винэбл, решившей здесь послать на ужасную операцию свою ни в чем не повинную племянницу, и жуткий сад-джунгли ее сына Себастьяна из пьесы Уильямса «И вдруг минувшим летом»… А где же «огромные цветы-деревья, похожие на оторванные части тела»? Они должны расти где-то рядом. Но нет, ничего зловещего. Никаких пронзительных криков и резких звуков — все тихо и спокойно. Дорогие, не похожие друг на друга двухэтажные особняки — большинство из них в викторианском стиле. И возле каждого выходящий на авеню, неогороженный и прекрасно ухоженный садик. А рядом — вполне дружелюбные дубы, камелии, пальмы. В прошлом веке Зеленый район был центром американской аристократии, жизнь в нем била ключом; а сейчас здесь безлюдно, зелено и очень уютно. В один из первых приездов в Новый Орлеан именно в этом районе Уильямс пишет одноактную пьесу «Несъедобный ужин». Но трамвай «Желание» здесь не ходит. Может быть, на набережной?

«Мои самые счастливые годы прошли там. Я был беспредельно беден, заложил все, кроме пишущей машинки, но у меня была хорошая квартира за пять долларов в неделю. Новый Орлеан — мой самый любимый город в Америке и, по правде говоря… во всем мире». (Интервью Г. Уильямса журналу «Теннессиец».)

На набережной, в книжном отделе центра международной торговли ("Уорд трейд сентр"), продается книга «Беседы с Теннесси Уильямсом». В нее входят около сорока интервью, взятых у писателя различными людьми в разные годы. В одном из них Уильямс вспоминает: «Видите этот дом, эту дверь под аркой? Да, там я жил в 1939 году, пытаясь писать. Тогда это был небольшой домик — в нем сдавались комнаты, с ужином. Женщине, которая их сдавала, очень нужны были деньги — вот я и решил помочь ей. Даже придумал рекламу: «Комната и ужин — кто еще вам нужен?» — раздавал ее на улице, а потом бежал домой, надевал белый пиджак и становился официантом. Так я платил ей за жилье».

«Интересуетесь Уильямсом, сэр? Он — наша знаменитость, — говорит розовощекий продавец по имени Том. — Трамвай «Желание»? Нет, на набережной только «Риверфрант». Впрочем, если хотите подробнее, вот адрес одной дамы — она о нем знает все».

«Одно из самых приятных воспоминаний ребенка, выросшего в Новом Орлеане, это как мы, ребята, играя, вдруг слышали звуки музыки — будто землетрясение произошло. И хотя звуки раздавались совсем рядом, мы не переставали спрашивать друг друга: откуда они? А потом, спотыкаясь, бежали в их направлении — туда, туда! И вдруг понимали, что находимся совсем рядом, рядом с музыкой. И она звучала всегда, в любое время. Город был буквально наводнен музыкой». (Книга Н. Шапиро, Н. Хентоффа «Послушай, что я тебе скажу».)

А рядом с набережной — «Вьё Карре», Французский квартал, жемчужина Нового Орлеана. Его построили еще в 1718 году французские переселенцы, но через семьдесят лет случился пожар, квартал почти весь сгорел, а город в это время был уже в руках у испанцев, вот они и перестроили квартал в своем стиле. Сегодня «Вьё Карре» — это выкрашенные в неяркие тона двух-, трехэтажные домики, главное украшение которых — увитые зеленью высокие ажурные балконы, нависающие над прямыми и довольно узкими улицами. Садиков, как в Зеленом районе, нет; вместо них «патио» — внутренние дворики с неизменными фонтанчиками. Современный Французский квартал зовут «золотым гетто»; это настоящая творческая мекка, куда стекаются музыканты, художники, писатели. Здесь родился и жил король джаза Луи Армстронг, пел король рок-н-ролла Элвис Пресли, творили классики литературы Марк Твен, Шервуд Андерсон, Уильям Фолкнер. Колоритны и оригинальны улицы «Вьё Карре»: элегантная и респектабельная Ройял-стрит, пахнущая рекой и рынком Дейкетер-стрит, шумная и порочная Бербон-стрит, самая известная улица Нового Орлеана.

«Творчески мыслящие американцы полагают, что этот город необычайно своеобразен и не имеет ничего общего с реальной американской действительностью… Уильямс пытается обрести единство и с самим романтическим кварталом, и с призраками — его обитателями». (Статья Т. Ричардсона «Город дня и город ночи: Новый Орлеан и экзотическая нереальность».)

А вот как обрисовывает Французский квартал сам Уильямс:

«…небо проглядывает такой несказанной, почти бирюзовой голубизной, от которой на сцену словно входит поэзия, кротко унимающая все то пропащее, порченое, что чувствуется во всей атмосфере здешнего житья. Кажется, так и слышишь, как тепло дышит бурая река за береговыми пакгаузами, приторно благоухающими кофе и бананами. И всему здесь под настроение игра черных музыкантов в баре за углом. Да и куда ни кинь, в этой части Нью-Орлеана вечно где-то рядом, рукой подать, — за первым же поворотом, в соседнем ли доме — какое-нибудь разбитое пианино отчаянно заходится от головокружительных пассажей беглых коричневых пальцев. В отчаянности этой игры — этого «синего пианино» — бродит самый хмель здешней жизни». (Из пьесы «Трамвай «Желание».)

Тулуз-стрит, дом № 722. Двухэтажный розовый дом с голубыми ставнями и белым балконом. Мемориальная доска, не имеющая, впрочем, к Уильямсу никакого отношения. Но именно в этом доме происходят события его ранней одноактной пьесы «Королева насекомых» (1941), новеллы «Ангел в алькове» (1943) и, наконец, поздней драмы «Вьё Карре». В ремарках к ней Уильямс пишет:

«Вначале мы слышим эти странные, приглушенные уличные звуки — тяжелый снег как бы благословляет город; уличное движение замедлено, огни притушены. Сцена постепенно освещается и возникает атмосфера «мира вне мира»».

А вот Уильямс беседует об этой пьесе с известным писателем Уильямом Берроузом сразу же после ее премьеры на Бродвее в 1977 году.

«Берроуз. Когда спрашивают, до какой степени мои произведения автобиографичны, я отвечаю: «Каждое слово — и автобиография, и одновременно вымысел». А что бы вы ответили?

Уильямс. Мой ответ таков: каждое слово — это автобиография, в то же время ни единого слова из пьес в мою автобиографию не вошло. Нельзя одновременно творить и придерживаться голых фактов. Например, в моей новой пьесе есть парень, живущий в том же доме, что и я, и с ним происходят некоторые из событий, происходивших со мной, когда я только начинал как писатель. Но это совершенно другой человек. Он и говорит-то по-другому, поэтому я не считаю пьесу автобиографической. Хотя события действительно происходили.

Берроуз. Все?

Уильямс. С двумя персонажами — парнем и девицей — я познакомился позже, не в этом доме. Но все другие жили в доме № 722 на Тулуз-стрит в 1939 году.

Берроуз. А что с этим домом теперь?

Уильямс. Все еще существует, но сейчас пуст. Парень же говорит в этой пьесе: «Дом сейчас опустеет, они исчезают — уезжают…»

Берроуз. Странная штука — этот Французский квартал.

Уильямс. Угу. В первый раз я приехал туда в 39-м и с тех пор видел там всякое, но ни за какие коврижки с ним не расстанусь (так поступает и Писатель из «Вьё Карре»). И даже не знаю почему… Помню, жил я рядом с кларнетистом, тогда еще совсем без денег. И приходилось ловить голубей, чтобы существовать. Но это уже другая пьеса.

Берроуз. А как насчет образа хозяйки?

Уильямс. Такая она и была, только не миссис Уайр, но такая точно. И она действительно лила кипяток в щель на крыше прямо на фотографа. По-моему, он был тогда довольно известен, его звали Кларенс Лафлин. Он устраивал грандиозные бардаки, и ей это не нравилось, — может, потому что не звал ее.

Берроуз, Но в пьесе она действительно великолепна — Силвия Сидни.

Уильямс. Да, она великолепна. Думаю, это одна из наших лучших актрис.» (Книга «Беседы с Теннесси Уильямсом».)

…Синтия Рэтклифф, стройная, изящная блондинка с распущенными волосами, в декольтированном бледно-розовом макси-платье с оборками, кажется, не слишком удивлена пришельцу из далекой страны. «Нет, из России гостей у меня еще не было. Но, во-первых, визитеров стало так много, что организовали специальный тур — «Прогулки с Теннесси Уильямсом по Новому Орлеану». А во-вторых, знаете, кто был его любимый драматург? Правильно, Антон Чехов, он его очень ценил, — так почему бы русским не оценить Уильямса?» Но когда Синтия узнает о том, что только в одной Москве поставлено одиннадцать уильямсовских пьес, удивления своего уже не скрывает: «И" Вьё Карре» тоже? Ну и как, как у них получилось?» Услышав в ответ, что создателям спектакля было, конечно, трудно ощутить истинную атмосферу Французского квартала — удивительно живую и непринужденную, — Синтия понимающе кивает: «Разумеется, ведь в России наверное все по-другому, но какой к нему интерес! А у нас в Нью-Йорке осталась только одна «Кошка» (имеется в виду с успехом идущая на Бродвее драма «Кошка на раскаленной крыше» с Кэтлин Тернер в главной роли). Памятник Уильямсу в Новом Орлеане? Ну что вы! Вот если б он был знаменитым футболистом или генералом, тогда другое дело. А так… Даже отпевание в соборе Людовика Святого местные власти запретили. Город-то в основном католический, официальная мораль весьма строгая — да-да, не улыбайтесь. Вот и решили, что нечего отпевать человека, предпочитавшего однополую любовь. Но мы протестовали, и через шесть недель служба все же состоялась — и какая! В соборе было полно народу, пела наша звезда Силвия Майлз — мертвая тишина. Словом, достойно его памяти…

Да, разумеется, мы с ним познакомились. Только позднее, в середине семидесятых. К этому времени у него здесь был дом — на Дюмейн-стрит, там надо обязательно побывать… Мы с подругой узнали, что он приехал и будет вечером обедать — в кафе «У Марты». Я сидела спиной к двери и не видела, как он вошел, только голос услышала. Это был, конечно же, его, его голос! Стареющий южанин с изысканными манерами — теперь таких не встретишь! Этот голос сказал официанту: «Добавьте, пожалуйста, еще зелени». Я на него взглянула — он улыбнулся в ответ, а ведь в зале было полно народу. Будто некая связь между нами возникла. И в самом деле — вдруг к нашему столику подходит официант и говорит: «Мистер Уильямс хотел бы узнать, какое вино заказать для леди». Ну а после того, как принесли бутылку, я решила, что должна ему ответить тем же. Но Теннесси отказался: «О, нет, мой доктор прописал мне полное воздержание». «Мистер Уильямс, — сказала я, — я много раз вас здесь встречала и, знаете, считаю себя героиней одной из ваших пьес». «Какой именно?» «Героиней «Трамвая «Желание»». Моя мечта — сыграть Бланш». «Что-о-ож, — ответил он, — воще-то, у Бланш длинные волосы, но с дру-у-гой стороны…»

Последняя наша встреча была в январе 1983 ^года, перед той самой его роковой поездкой в Нью-Йорк. Стоял промозглый зимний день. Иду я по Дюмейн-стрит и вдруг встречаю его — он ведет каких-то гостей к себе во дворик. Такой постаревший, осунувшийся, в черной греческой морской фуражке. Мы встретились взглядами, он остановился, улыбнулся и помахал мне рукой».

Погасив сигарету, Синтия показывает отпечатанную на ротапринте собственную книгу: «По следам поэта. Теннесси Уильямс гуляет по Французскому кварталу Нового Орлеана» с многочисленными фотографиями Пэта О’Дэлла и Джона Бертона. Заметив мое недоумение, писательница с грустью поясняет: «Да, она все еще в таком виде. А знаете, что сказал один издатель: «Все это хорошо, но почему вы посвятили ее только одному писателю? Ведь здесь писали и другие". У меня отнялся язык, но я ему все же ответила: «Да это же писатель класса Шекспира!» Вот так…

«Все шестидесятые Теннесси был в подавленном настроении. Боялся, что его талант увядает, и еще понимал, что стареет. Начал крепко пить и в конце концов попал к известному нью-йоркскому доктору, которого он называл «доктор Чувствую себя хорошо». Этот доктор назначил ему уколы, и после первого сеанса Теннесси почувствовал себя настолько здоровым, что даже не позаботился узнать, что именно ему вкалывают. Очень скоро дни его стали начинаться с укола и порции мартини. Через несколько дней состояние, физическое и умственное, резко ухудшилось, и в 1969 году его брату Дэйкину пришлось поместить Теннесси в сент-луисскую психушку. Там-то и обнаружилось, что лекарство, которое ему вводили, было быстродействующим наркотиком и в сочетании с алкоголем давало пагубный эффект». (С. Рэтклифф «По следам поэта».)

«Ко времени возвращения в Новый Орлеан я уже полностью замкнулся и ушел в себя. Правда, внутри что-то продолжало сопротивляться, неистово, почти безнадежно, словно пытаясь как-то выправить положение.

И я нашел идеальное место, чтобы эту попытку предпринять. Кто-то из знакомых (сейчас уже не помню кто) снял мне на полгода во Французском квартале на Дофэн-стрит этот прелестный розовый домик с белыми ставнями. Дом был прекрасно отремонтирован и обставлен покойным Клеем Шоу. Это был один из домов, окна которых выходили и на Дофэн-стрит, и на Сент-Луис и вместе образовывали букву «L»; в каждом был внутренний двор, где кроме садика имелся еще бассейн. Погода стояла солнечная, тихая, и каждый день милая темнокожая девушка приходила делать уборку; но, несмотря на все эти благополучные условия, я чувствовал себя в нем, как герой Кафки в своей норе.

Каждое утро пытался писать, но это оказалось так же трудно, как и разговаривать. Недели через две или три один из немногих приятелей, с которыми я все еще поддерживал контакты, уговорил меня устроить вечеринку. Это было самое нелепое и ужасное, что можно было придумать, если ее вообще можно было назвать «вечеринкой».

Настоящая показуха — были приглашены почти все, кого я в городе знал. Но смог только поздороваться с гостями (лишь немногих из них я помнил по имени) — и тут же уселся в угол с видом холодного равнодушия.

Теперь понятно, как трудно описывать собственную депрессию?» (Книга Т. Уильямса «Мемуары».)

«Вот в эти годы — и под влиянием лекарств тоже — он и написал сборник пьес «Страна Дракона». Теннесси объясняет это заглавие так: «Страна Дракона — это страна боли, необитаемая страна, в которой все же кто-то живет». Действие одной из пьес этого сборника, драмы «Искалеченные», происходит в отеле «Серебряный доллар» на Южной Рэмпарт-стрит во Французском квартале. Но Уильямс перепутал страны света, что в «городе Полумесяца» сделать нетрудно. На самом же деле граница Французского квартала проходит по Северной Рэмпарт-стрит, а Южная Рэмпарт-стрит находится в деловой части города.

Однако Уильямс неслучайно выбрал именно Северную Рэмпарт-стрит. Когда-то она была частью Сторивилля, теперь же превратилась в одну из самых запущенных улиц квартала, а отель «Серебряный доллар» на самом деле был захудалым публичным домом. Смотрите, вот это здание, оно почти разрушено, но все-таки по-своему красиво, построено не без вкуса, ведь эти архитекторы — они потом построили и роскошный Сторивилль. Сегодня «Серебряный доллар» — все еще «меблирашки», гостиница сомнительного свойства. Но похоже, что именно такое здание Уильямсу и было нужно.

В пьесе две главные героини — Тринкет и Селеста. У Тринкет отрезана грудь — рак, и она боится, что подруга станет об этом болтать и она потеряет клиентов. Действие происходит в ночь перед Рождеством; героини пьют и ругаются. Но вот с одного конца улицы к дому подходят песенники, с другой — их лидер Черный Джек (кажется, что он одновременно олицетворяет и смерть и нечто вроде распутного Спасителя). Все поют, и героини чудесным образом успокаиваются и мирятся. Пьеса была поставлена в 1966 году и выдержала всего несколько представлений. Однако я верю, что она опередила время и ее еще ждет возрождение». (Книга С. Рэтклифф «По следам поэта».)

Еще один адрес — Орлинз-стрит, дом № 710. Аккуратный трехэтажный бледно-голубой дом. Здесь в декабре 1946 года Уильямс приступает к работе над своей самой любимой пьесой, «Камино Реаль», пишет ее первый вариант — «Десять блоков на «Камино Реаль» (несколько лет спустя этот вариант даже собирался ставить на Бродвее Элиа Казан с Эли Уоллахом и Барбарой Бэкли в главных ролях). Работа была не слишком продолжительной, но очень напряженной и интересной — драматург буквально заболел этой пьесой. И творческому вдохновению Уильямса, несомненно, способствовала атмосфера Французского квартала.

«Той зимой я приехал туда в полном одиночестве и начал подыскивать себе квартиру во Французском квартале — я жил там в прошлый приезд. И мне посчастливилось: нашел отлично обставленную комнату на Орлинз-стрит, в полу квартале от собора Людовика Святого, позади которого, во дворе, можно было любоваться огромной статуей Христа. Казалось, его широко раскинутые руки призывают весь мир прийти к нему в объятия». (Т. Уильямс «Мемуары».)

Поиски трамвая «Желание» неизбежно ведут туда, где написана самая знаменитая уильямсовская пьеса. Балкон на втором этаже трехэтажного светло-розового дома на Ройял-стрит, в котором сейчас магазин «ти-шерток» (теннисок). На стене небольшая мемориальная доска. Простенькая надпись: «В 1946–1947 годах здесь жил Теннесси Уильямс и написал пьесу «Трамвай «Желание».

«Что мне особенно нравилось в этой моей квартире — это длинный обеденный стол на застекленной веранде. Идеальное место для работы по утрам. Вообще в Новом Орлеане, по-моему, лучшие веранды. Понимаете, город ниже уровня моря, и, может быть, поэтому создается впечатление, что облака и небо здесь совсем рядом. В Новом Орлеане облака всегда у тебя прямо над головой. Наверное, это даже не облака, а, скорее, туман с Миссисипи, но, когда смотришь с веранды, они так близко, что если бы не стекло, то их можно было бы потрогать. Облака кучерявые и вечно куда-то спешат… Весь день был в одиночестве и по привычке — а я следую ей и поныне — рано вставал, пил черный кофе и принимался за работу». (Т. Уильямс «Мемуары».)

Проникнуть в помещение помогает сосед Уильямса, известный в Америке фотограф Джон Доннэлз. Двери его студии, — стены которой увешаны портретами многих знаменитостей, от экс-президента Линдона Джонсона до суперзвезды Дастина Хофмана, — широко открыты для всех и каждого. На подоконнике и на полках выходящего на Сент-Питер-стрит единственного большого окна посуда из разноцветного стекла. Несмотря на свою занятость, хозяин нетороплив, радушен и весьма словоохотлив: «Да, это мой «стеклянный зверинец". На этой стороне всегда солнце — смотрите, как играют блики!.. Его квартира? Хорошо, пошли».

Мы поднимаемся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, и с внутренней площадки между домами Джон показывает: «Вот окно его спальни, а застекленная веранда — его кабинет. Там он ее и написал. В пьесе это квартира Ковальских, да-да, именно здесь, рядом с кварталом, а не на Елисейских полях. Наверное, ему просто понравилось это название, ведь в нем столько иронии! А помните, что говорит Бланш: «Колокола собора… единственно чистое, что есть в вашем квартале», — это о соборе Людовика Святого. Нет, музея здесь нет. И войти в квартиру, к сожалению, нельзя: ее снимает один художник, но сейчас он куда-то уехал. Трамвай «Желание"? Как же помню, он ходил здесь в сороковые, по-моему, еще с прошлого века. Но сейчас — смотрите сколько народу гуляет внизу — вот пути и разобрали. Правда, есть автобус «Желание» — по ту сторону квартала, да и улица «Желание» тоже. Там напечатали этот альбом». И Джон показывает сделанный вместе с дочерью Луреной (кстати, театроведом, диссертация которой посвящена Уильямсу) великолепный фотоальбом о Французском квартале. Настоящее произведение искусства, и на одной из его страниц — студия Теннесси Уильямса.

«Сейчас я немного устал и иду спать здесь, на Дюмейн-стрит, во Французском квартале Нового Орлеана. Я борюсь со временем и не считаю нужным это скрывать: я хочу сказать, что нельзя не говорить о времени, которое убегает так быстро… Когда придет этот день, я хочу умереть во сне и надеюсь, что это произойдет на прекрасной большой железной кровати в моем доме в Новом Орлеане…» (Т. Уильямс «Мемуары».)

Экскурсию по последней новоорлеанской обители писателя на Дюмейн-стрит, дом № 1014, проводит «мэр» этой улицы, восьмидесятичетырехлетний темнокожий философ Дэн Мосли. «Я помню старика Уильямса с конца тридцатых — как только он стал сюда приезжать. Домов, где он останавливался, было несколько, но этот, конечно, самый лучший — вот он в конце концов его и купил. Привез сюда мебель прямо из Нью-Йорка. Искал свободы — а что еще человеку нужно? — вот у нас он ее и нашел. О, этот трамвай, — Дэн загадочно смотрит мимо клумб и бассейна куда-то вдаль. — Он, наверное, наш с ним ровесник, хотя, может, и немножко постарше, самую малость. Но, так же как я, еще живет. Нет, какие шутки, идите на Эспланейд-авеню — там и убедитесь».

На указанной Дэном Мосли улице, в доме № 400, находится музей джаза и карнавала — часть Государственного луизианского музея. А до 1909 года здесь размещался Американский монетный двор. Сейчас монет тут больше не выпускают, а двор остался. И в глубине его, среди высокого китайского кустарника с красными, розовыми и фиолетовыми цветами, — даже не верится — неяркий вагончик, точь-в-точь как на авеню Сент-Чарльз. Старая реклама подчеркивает его возраст. Отбегавший свой век, покрывшийся трещинками-морщинами, одинокий и молчаливый, но все же не отправившийся на кладбище, он остался здесь словно для того, чтобы напоминать современному человеку о глубине чувств и силе страстей, столь свойственных ушедшему времени. Трамвай под номером 04, известный всему миру как трамвай по имени" Желание".

«ТВОРЧЕСТВО — ЭТО ТОЖЕ ИСПОВЕДАЛЬНЯ…»

(Выдержки из интервью Т. Уильямса журналу «Плейбой»[1])

«П л е й б о й». Почему вы сорвали нашу первую встречу?

Уильямс. Потому что я вижу только одним глазом: вот и подумал, что вы — Билл Бакли; вы на него очень похожи, а я его терпеть не могу. На каком-то сборище столкнулся с его женой и, набравшись, подумал: какая красотка!

«П л е й б о й». Но там вы все же остались, а с последнего представления пьесы «Осторожно, кораблики!» сбежали еще до начала.

Уильямс. Прощаться всегда грустно, вот я и решил, что лучше без меня. В предпоследнем спектакле, когда Доку задают вопрос, как дела на Острове сокровищ, откуда он вернулся после сделанного им аборта, я выпалил: «Не так плохо, как пойдут здесь, в Новом театре, на следующей неделе, когда будут играть Ноэля Кауарда! (Пьеса Уильямса уступила место музыкальному ревю «О, Кауард!” — Прим. амер. ред.) «Кораблики» должны были идти еще — мы ведь только входили во вкус. Правда, меня видели не в роли Дока, а в роли Квентина, гомосексуалиста. Знаете, «Исповедальня», из которой сделаны «Кораблики», была написана в 1967 году; в это время я сидел на успокоительных таблетках и меня ничто не волновало, хотя в личной жизни однообразие и жестокость явно усилились — жизнь казалась мне забытьем. Подобно Квентину, я потерял способность удивляться, а недостаток разнообразия и неожиданности в сексуальных отношениях затронул и другие чувства. Знаете, что длинный монолог Квентина (о стареющем гомосеке) — это суть моей жизни? Хотя, конечно, его сексуальные отклонения не имеют ко мне отношения: я никогда не обижался, когда до меня дотрагивались, понимаете? Мне нравится, когда меня касаются.

«П л е й б о й». А сейчас вы все еще способны удивляться неожиданностям?

У и л ь я м с. О да, да. Хотя физически я уже не тот. Психологически усталым себя не чувствую, просто немножко нервничаю — игра требует напряжения, вы же знаете. Мы получили смешную телеграмму от какого-то театрального менеджера из Австралии, вот она: «Предстоят гастроли «Корабликов» в Австралии. Мы хорошо знаем способности мистера Уильямса как драматурга, но нам ничего не известно о его актерских возможностях. Снабдите нас информацией". Мой агент спросил: «Что ему ответить?» Я сказал: «Ничего. Хочу повидать кенгуру, но не таких типов».

«П л е й б о й». Кроме Квентина, с какими другими своими героями вы себя отождествляете?

У и л ь я м с. Со всеми — это моя особая способность. С Альмой из пьесы «Лето и дым». Альма — моя любимица, потому что я поздно созрел и она тоже — и еще после какой борьбы, вы же знаете! С Бланш. Она после смерти мужа взбесилась — спала с солдатами из казармы: а ведь из-за нее-то он и погиб. Когда он рассказал ей о своих отношениях с другим мужчиной, она назвала его «отвратительным», а потом ушла и пошла по рукам. До 27 лет я даже не мастурбировал, были только спонтанные оргазмы и эротические сны. Но в отличие от мисс Альмы я никогда не был холодным, даже сейчас, когда мне нужно поостыть, тоже от этого не страдаю. Но и я, и она — мы оба выросли в семьях священников. Ее любовь была очень сильной, однако она пришла к ней слишком поздно: ее мужчина уже любил другую, и ей пришлось вести распутную жизнь. Я тоже был распутником, но, как пуританин, всегда имел преувеличенное чувство вины. Но я не типичный гомосексуалист. Я могу всецело идентифицировать себя с Бланш — мы оба истерики, с Альмой и даже со Стэнли, хотя жестокие характеры даются мне с трудом. Если вы знаете шизофреников, по-настоящему я не раздвоен; но я умею понимать и женскую нежность, и мужскую похоть, и либидо — оно, к сожалению, так редко проявляется у женщин. Вот почему я ищу андрогинов, — чтобы иметь и то и другое. Но я бы никогда не изнасиловал Бланш, как сделал Стэнли. Я вообще никого в жизни не насиловал. Меня насиловали, да, этот чертов мексиканец, и я орал во всю мочь…

«Плейбой». Что вы имеете в виду, говоря «ищу андрогинов»?

Уильямс. Что я привлекателен для андрогинов-мужчин, как Гарбо. Ха! Но после двух стаканов пол я уже не различаю и начинаю думать, что женщины интереснее мужчин; однако сейчас я уже боюсь спать с женщинами, они меня волнуют, но удовлетворить их я не могу…

«П л е й б о й». Вы считаете себя похотливым?

Уильямс. Конечно, нет. Сейчас я пытаюсь снова писать, а энергии и на творчество, и на секс уже не хватает. Вижу, что вы не верите. Да, и сейчас многие остаются со мной на ночь, потому что я не люблю спать один. Обслуга в отеле «Елисей» думает, что я сумасшедший, но я и впрямь начинаю сходить с ума ближе к ночи. Не могу оставаться один, потому что, оставшись один, боюсь умереть[2]. Но пока всегда кто-то есть, хотя бы для того, чтобы дать мне снотворное. Каждый вечер я принимаю горячую ванну, и тот, кто рядом, делает мне массаж.

«П л е й б о й». Так все-таки вы можете долго жить и работать без секса?

Уильямс. Без секса я жить не хочу. Мне нужно, чтобы меня ощущали, трогали, обнимали. Мне нужен человеческий контакт. Контакт сексуальный. Но в мои годы начинаешь бояться импотенции. Прежней силы уже нет, но вся проблема в том, чтобы найти партнера, который бы не требовал постоянной готовности, а ждал бы, когда настанет момент. По-настоящему одаренный сексуальный партнер, если захочет, может привести вас к полной потенции. Иной же может лишить ее вообще. Но, знаете, многие только дразнят. Годы волнуют меня только в одном отношении: в мои лета уже не знаешь точно, одержали над тобой легкую победу или действительно было чувство. Но я точно знаю, что чувственным буду всегда — даже на смертном одре. И если доктор окажется молод и красив, — я заключу его в свои объятия.

«П л е й б о й». Правда ли, что до 1970 года вы открыто не говорили о своем гомосексуализме?

Уильямс. Правда. В одной из своих телепередач Дэвид Фрост спросил меня в лоб — гомик ли я. Я очень смутился и ответил уклончиво. Тогда он милостиво сделал паузу, после которой я сказал: «У вас бы это получилось». Аудитория зааплодировала. Потом Рекс Рид затронул эту тему в «Эсквайре». Но больше всего меня огорчил «Атлантик». Его репортер приехал к Ки-Уэст как гость, его оставили пожить, а потом он стал распускать сплетни о личной жизни человека, только выздоравливавшего после долгой депрессии, — о моей жизни. Его статья обо мне была злобной клеветой, не имевшей ничего общего с реальностью. После этого в Ки-Уэст меня предали социальному остракизму. Люди, проезжавшие мимо моего дома, кричали: «Педераст!»

Но сейчас мне уже на все наплевать — и это придает мне чувство свободы. И пускай у меня аморальная репутация, я-то знаю, что я самый настоящий чертов пуританин. И из Ки-Уэст не уеду никогда. Там мне помогали прекрасные люди — и очень многие черные… Когда две расы объединятся, возникнет самая прекрасная в физическом и духовном отношении раса в мире, но до этого еще минимум лет 150. Ки-Уэст до сих пор — мое самое любимое место из трех местожительств. Там я и хочу умереть.

«Плейбой». Вы боитесь смерти?

Уильямс. А кто не боится? Я умирал столько раз, но все-таки не умер, потому что по-настоящему не хотел. Думаю, не умру, пока счастлив. По-моему, я могу отсрочить смерть, хотя на эту тему особенно не думал. Я уже привык к этим тревожным сердечным приступам, они у меня почти всю жизнь, и сколько на нервной почве — даже не знаю. Конечно, если человек с плохим сердцем слишком волнуется, вероятность приступа велика, поэтому таких ситуаций надо избегать. Я всегда страдал от клаустрофобии и боялся задохнуться, поэтому путешествую первым классом. Долгое время не мог ходить по улице, если поблизости не видел какого-нибудь бара, не потому, что хотел пить, а потому, что при виде бара чувствовал себя в безопасности.

Думаю, в большинстве моих произведений есть мотивы смерти. Иногда мысль о смерти поглощает меня целиком — вот так же бываешь поглощен чувственностью, ну и еще многим другим. И все же я бы не сказал, что тема смерти — основная моя тема. Одиночество — да. Правда, со смертью друзей смириться трудно. К сожалению, большинство близких друзей уже не вернуть. Кое-кто еще остался, но уже мало. И знаете, многих из них я потерял лишь за последние несколько лет — Фрэнк[3], Дайяна Бэрримор, Карсон Маккалерс. Ведь казалось, что мы всегда вместе, правда?

«Плейбой». Есть ли у вас сознательное стремление к бессмертию, как у некоторых других писателей?

Уильямс. О Господи! Вот уж никогда об этом не думал! Не хочу только, чтобы меня напрочь забыли, пока жив. Этого я действительно не хочу и потому, мальчик, упорно работаю.

«П л е й б о й». Упадок в вашем творчестве начался со смертью Фрэнка?

Уильямс. Это не было началом, нет. Мой профессиональный упадок начался после «Ночи игуаны»: с 1961 года ни одной хорошей рецензии. Было бы, наверное, интереснее, если б я сказал, что чья-то смерть сильно на меня повлияла, но нет. Кроме смерти Фрэнка на нервы действовали, их расшатывая, и постоянные неудачи в театре. Все полетело кувырком — личная жизнь, писательская, и в конце концов сознание помутилось. Но все же я пришел в себя, мне думается, частично пришел. Признаться, истерики и сейчас случаются, но не так часто. По-моему, сейчас я в ясном уме. Боли прошли, только по утрам иногда тошнит.

«П л е й б о й». О плохих рецензиях. Вы и вправду расстраиваетесь, когда вас критикуют?

Уильямс. Рецензия может сломать, а поток плохих рецензий меня просто деморализовал. Вещи-то ведь были ничего — «Балаганная трагедия», «Царствие земное», «В баре отеля «Токио»», «Семь падений Миртл», «Молочные реки здесь больше не текут». О последней Хермиона Бэддели так отозвалась! Может, пьеса и не очень понравилась, но видел я и хуже — и они нравились. Уолтер Керр расправился с «Гнэдигес Фройлайн» одной строчкой. Он написал: «Мистер Уильямс не должен писать черных комедий». А я о них и не слыхал, хотя занимаюсь драматургией всю жизнь.

В это время почти перестал видеться с друзьями, и все забыли, что я существую. Представляете — жил как призрак, только работой. За четыре года лишь трижды занимался любовью — здоровью это, конечно, не на пользу. Но когда постоянно глотаешь таблетки — а я не принимал их только во время работы, — тебе все до лампочки. Знаете, с помощью наркотиков о депрессии легко забываешь. По-моему, большинство тех, кто принимает наркотики, — это люди, испытывающие депрессию.

«П л е й б о й». Так что же все-таки окончательно привело вас к расстройству? Может быть, последняя капля — разгром критикой пьесы «В баре отеля «Токио»»?

Уильямс. Да. «Тайм» — а он обычно хорошо ко мне относился — написал, что пьеса скорее представляет материал для уголовной хроники, чем для рецензии. Меня это не рассмешило. Нарушаешь принятые правила — вот и получай. «Лайф» посчитал, что я кончился — этот некролог перепечатала и «Нью-Йорк тайме». Я уехал в Японию с Энн Мичем — она играла в этой пьесе, — но от себя не убежишь. Стал по вечерам глотать успокоительное, а по утрам опрокидывал стаканчик, — чтобы писать. В конце концов вернулся в Ки-Уэст, и однажды утром, когда стоял у плиты и варил кофе, закружилась голова — вот что бывает, когда пьешь и глотаешь таблетки. Кипящий кофе снять с плиты удалось, но я тут же упал и обжег себе плечи. Больше ничего не помню — только изолятор психушки, еще, правда, кабинет врача и как он перевязывал мне плечо.

Запихнуть меня в психушку — все равно что пытаться легально убить. Правда, больше я уже никогда не «ломался» — боялся, что снова туда попаду. Врач там был просто монстр — он вообще ненавидел меня и отказался осматривать. Сама мысль не заниматься пациентом, у которого мозговые конвульсии и коронарная недостаточность, преступна. В итоге я вышел оттуда под надзор трех невропатологов, высокая квалификация которых оказалась сильно преувеличенной. Потерял тридцать фунтов — жизнь тогда во мне еле теплилась. Так и пришел конец моему давнему желанию умереть — теперь я хотел жить.

«П л е й б о й». Почему вы изменили название пьесы «Спектакль для двоих» на «Крик»?

Уильямс. Потому что «Крик» больше подходит. Я вынужден был закричать и сделал это. «Крик» — единственно подходящее название для этой пьесы. Героиня кричит: «На улицу, на улицу, на улицу! Пойдем, позовем кого-нибудь!» Это пьеса о людях, которые боятся выйти наружу. «Играть в страхе — играть с огнем», — говорит герой, а героиня отвечает: «Нет, хуже, гораздо хуже…» Вот что испытал в шестидесятые я сам, попав в положение брата и сестры. Пьесу ставили несколько раз, однако публика либо скучала, либо не понимала, о чем речь. Но вернулась Клодия Кэссиди, написала рецензию — пьеса ей понравилась — и спектакль продолжался. По-моему, «Крик» — лучшая моя пьеса после «Трамвая «Желание», однако я не прекращаю над ней работать. Не знаю, как ее воспримут; по-моему, это cri de coeur[4]. Но, собственно, все творчество, вся жизнь в каком-то смысле cri de coeur. Однако критики скажут, что пьеса слишком личная, и я в ней жалею себя.

«П л е й б о й». Все-таки не можете забыть о критиках.

У и л ь я м с. Да нет же, я забыл о них, мальчик, и хочу, чтоб и они обо мне забыли.

«Плейбой». Совершенно очевидно, что вы о них не забыли. Но и они о вас не забудут.

Уильямс. Хм, надеюсь. Но надеюсь также, что никогда не превращусь в одного из тех стариков, которые вечно с ними скандалят. Никогда не буду им отвечать. Какой толк — критиковать критиков? Правда, иногда мне кажется, будто они меня преследуют, — это американский синдром. Искусно укладывают на обе лопатки — а власть-то у них. Только притворяются, что нет, а на самом деле знают, что у них, и очень этим довольны. Власть любит каждый. Но судить о моей работе в традиционном ключе? В то время как стараешься пойти чуть дальше, чем театр представления, отходишь от реализма и обращаешь внимание на само представление. Критики все еще считают меня поэтическим реалистом, а я никогда им не был. Все мои герои больше, чем жизнь, «нереалисты». Для того, чтобы вместить полноту жизни в два с половиной часа, все должно быть предельно сконцентрировано, напряжено. Нужно уловить жизнь в минуты кризиса, в минуты самой волнующей конфронтации. В действительности жизнь течет очень медленно, но на сцене с восьми сорока до одиннадцати пяти ты должен показать ее всю.

«П л е й б о й». Все эти годы вы неоднократно бывали в Голливуде. А как вы впервые туда попали?

Уильямс. В 1943 году я работал билетером в бродвейском театре «Стрэнд» за 17 долларов в неделю. Спектакль назывался «Касабланка», и в течение нескольких месяцев я имел возможность слушать, как Дули Уилсон пел «А время проходит». И вдруг мне сказали, что меня продали «Метро-Голдвин-Майер» за неслыханную сумму — 250 долларов в неделю. Но для этого нужно было сделать сценарий по ужасному роману для мисс Ланы Тернер, актрисы, которая вечно путалась в своих кашемировых шалях. Сделал — продюсер Пандро Берман вернул мне его и сказал: «Твой диалог для нее слишком литературен — она его не понимает» (а ведь я старался избегать эклектики). И они взяли лишь две мои реплики.

«П л е й б о й». С кем вы дружили в Голливуде?

Уильямс. Мой самый старый друг на побережье — Кристофер Ишервуд. Через него я познакомился с Томасом Манном. Еще один друг — Гэйвин Лэмберт. Но только с Мэй Уэст я знакомился специально. Хотел выразить ей свое уважение, сказал ей, что она — одна из самых ярких звезд экрана. Две другие — У.К. Филдс и Чаплин. Она ответила: «Хм, это, конечно, здорово, но кто такой этот У.К. Филдс?»

«П л е й б о й». В ваших собственных пьесах и фильмах играли многие знаменитые и прекрасные актеры. Стал кто-нибудь из них вашим другом или, может быть, сыграл важную роль в вашей жизни?

Уильямс. Я всегда стеснялся актеров. Однако все они любили Фрэнка — он как бы осуществлял между мной и актерами двустороннюю связь, облегчал установление контактов. Помню Майкла Уорка и его жену Пэт; Майкл просто очаровательный, очаровательный молодой человек, но самое главное, что он — великий актер. Хорошей подругой стала Морин Стэплтон, она гениальна. Недавно я видел Джерри Пейдж, у нее был ужасный вид, она распустилась, и ее дом стал похож на крысиную нору. Таких актеров, как Брандо и Пол Ньюмэн, я встречал после спектаклей, когда заходил к ним в уборную поздравить. Когда приезжаю в Рим, общаюсь с Анной Маньяни.

«П л е й б о й». Однажды она, вроде бы, заявила, будто хочет выйти за вас замуж.

Уильямс. Что ж, значит, уцелела. Но не думаю, что она сказала это всерьез. А кроме того, я люблю изящную грудь.

«П л е й б о й». У вас были какие-нибудь связи с этими звездами?

Уильямс. Я не тот человек, который позволяет актерам с собой заигрывать, — ведь это мешает интересам дела. Не одобряю драматургов, режиссеров или продюсеров, которые используют актеров в качестве сексуальных партнеров. Я, правда, был в постели с одним помощником режиссера, да, но это было задолго до того, как он им стал. В этом вопросе я законченный пуританин. Хотя знаю, что многие режиссеры делали прекрасные спектакли с актерами только потому, что с ними спали.

«П л е й б о й». Какие из фильмов, снятых по вашим работам, вы считаете наиболее удачными?

Уильямс. Мне понравились «Трамвай «Желание» и «Куколка» — но их снимали по моим сценариям. Люблю также «Римскую весну миссис Стоун» — фильм по моему роману — и «Сладкоголосую птицу юности» (картина, возможно, даже лучше, чем пьеса). Хотя «Стеклянный зверинец», может быть, лучшая моя пьеса, а «Кошка на раскаленной крыше» все еще самая любимая, — этот фильм я ненавижу. По-моему, в нем не хватает чистоты, а в пьесе она есть. Фильм сыгран чересчур быстро и местами звучит фальшиво. Я одобрил назначение на роль Брика Берла Айвза, после того, как он прочитал первую реплику, но никогда не думал, что Мэгги-Кошку будет играть Элизабет Тейлор.

«П л е й б о й». Говорили, что у вас было трудное время, когда вы писали «Трамвай», что он всецело «овладел» вами.

У и л ь я м с. Я работал над ним года три, а то и больше. Боялся, что для театра пьеса слишком велика, да и речь в ней идет о том, что на сцене раньше не показывали. А «овладела» мной Бланш — сладострастная демоническая женщина. В «Трамвае» много всего, но садизма там нет — это единственный вид секса, который я не одобряю. А есть жестокость, которую я считаю единственным смертным грехом. Насилие над Бланш — не садизм, а естественное мужское возмездие. Стэнли говорит Бланш: «Мы же назначили друг другу это свид&ние с первой же встречи», — и он знает, что говорит. Он должен был доказать свое превосходство над этой женщиной, и он знал для этого только один способ.

«П л е й б о й». Вы когда-нибудь были у психоаналитиков?

Уильямс. Только по необходимости, и они действительно помогали. Не думаю, что сеансы повредили моему творчеству; в конце концов, вы просто проводите пятьдесят минут, болтая с ними о чем угодно. Писатели — параноики, потому что живут двумя жизнями — творческой, в которой наиболее защищены, и обычной, человеческой. Но они должны быть защищенными в обеих жизнях. Для меня главная жизнь — творческая. В угоду ей жертвую даже личной, но когда не могу работать или когда преследуют тотальные неудачи, тогда — кризис. Хотя бывают в жизни минуты, когда наступает пик кризиса, и надо полностью уйти в себя.

«П л е й б о й». Другие писатели как-нибудь повлияли на ваше творчество?

У и л ь я м с. Не сомневаюсь во влиянии Чехова и Д.Г. Лоуренса. В совершеннейшем восторге от Рембо, люблю Рильке. Жид мне всегда казался чересчур правильным. Очень люблю Пруста, но на меня он не влияет. Самым великим, без сомнения, был Хемингуэй. У него было поэтическое чувство слова, и он расходовал его весьма экономно. Ранние книги Фицджеральда, по-моему, очень плохие — я так и не смог дочитать до конца «Великого Гэтсби», но роман «Ночь нежна» перечитывал неоднократно. Очень мало писателей, которых я терплю; правда, это ужасно? Но я в восторге от Джейн Боулс и от Джоан Дидион и, конечно, люблю «южанок» — Флэннери О’Коннор и Карсон Маккалерс, свою любимую подругу. Это был единственный человек, с которым мы могли работать в одной комнате. Часто читали друг другу Харта Крейна. Первый роман мисс Дидион «Беги, река» написан хорошо, но он начинается с убийства, а я всегда с подозрением относился к книгам, начинающимся с убийства.

«П л е й б о й». Вы не думаете, что путешествия с «прекрасными людьми», которые совершал, например, Капоте, мешают работе?

Уильямс. Нет, я так не считаю. А Капоте они только обогатили. Как и Пруста; они, должно быть, служили ему источником творческого вдохновения. И он ничего не говорил о том, что его спутники оказались неинтересными людьми. У некоторых из них был неописуемый шарм и достаточно культуры.

«П л е й б о й». Вы хотели бы жить, как он?

Уильямс. Нет, я никогда не хотел иметь дом в Беверли-Хиллз или Палм-Спринг, как Трумэн. И никогда не хотел жить на пьяцца, как Гор. Никогда не хотел иметь большую виллу, яхту и никогда не мечтал купить «кадиллак». И вообще машину иметь не хочу. На калифорнийских дорогах душа в пятки уходит. Всегда ношу с собой маленькую фляжку, и если забываю ее, то не могу найти себе места. Когда мне нужна машина, — я ее нанимаю.

«П л е й б о й». Вы однажды написали эссе, в котором говорили, что успех и безопасность это нечто вроде смерти для художника.

Уильямс. Да. После «Стеклянного зверинца», который принес мне мгновенную известность, я прервал связи с внешним миром и начал подозревать всех и каждого, включая самого себя, в лицемерии. Хотя, по-моему, оно мне все-таки не так свойственно, как другим. Думаю, лицемерие присуще нам всем. Может быть, лишь с его помощью мы и выглядим пристойно. Я бы не назвал это маской, которую надевают по какому-то случаю, просто бывает необходимо вести себя иначе, чем тебе подсказывает инстинкт. Но мое общественное «Я», это хитрое зеркало, перестало существовать, и я понял, что сердце человека, его тело и мозг ради конфликта доходят до белого каления. Этот накал для меня и есть творчество. Роскошь — это волк у двери, а его клыки — тщеславие и самодовольство, порожденные успехом. Когда художник об этом узнает, он понимает, откуда исходит опасность. Без борьбы и лишений нет спасения, и «Я» — это просто меч, которым рубят маргаритки.

«П л е й б о й». Будучи католиком, вы посещаете мессу или исповедуетесь?

У и л ь я м с. Я бы исповедовался, если бы мог рано вставать. Но ведь творчество — это тоже исповедальня, кроме того, я чувствую, что могу исповедоваться и в таких интервью. Что еще сказать на эту тему? Мой брат Дэйкин обратил меня в католицизм, когда ему показалось, что я умираю; это мне не повредило. Я всегда был приверженцем церкви, раньше епископальной, теперь католической, хотя и не согласен с очень многим, с чем нужно было бы согласиться, например, с верой в бессмертие. Не верю также в папскую непогрешимость. По-моему, как раз папам-то и свойственно грешить. Ересь несу, не так ли? И все же люблю поэзию церкви. Люблю наблюдать и высокую англиканскую службу, и римскую католическую. И еще люблю причащаться, но в воскресенье по утрам я работаю, так что причащаюсь обычно на похоронах.

«П л е й б о й». Ваш католицизм примечателен чем-нибудь еще?

Уильямс. Ну, например, когда я буду умирать, мне все равно — будут со мной совершать помазание или нет; раз уж с этим пришли — ничего не поделаешь. И я верю в любые противозачаточные средства. Не думать о демографическом взрыве нельзя, перенаселение разрушает экологию планеты. Человек, которого куда-нибудь выбирают и который не заявляет о том, что допускает аборты, меня пугает. По-моему, политик должен стоять только за то, во что действительно верит, а не вилять, как это пытался делать Макговерн.

«П л е й б о й». Ведь вы его поддерживали, не так ли?

Уильямс. Да, я был одним из немногих немассачусетцев, кто считал, что у Никсона шансов нет, — эта ужасная война несомненно разрушила весь уклад американской жизни. Пожалуй, самое ощутимое и печальное — это разрушение в Америке идеала красоты, а оно затрагивает и человека, который правит. По-моему, когда столько лет ведется аморальная война, — тем более позорная, что она ведется такой мощной державой против жалкого, подвергающегося дискриминации народа, — тогда рушится мораль всей страны. Вот почему я был обеими руками за Макговерна и даже хотел помочь ему.

Правда, все эти общественные движения мне надоели. Публичные выступления гомосексуалистов ужасно вульгарны, ими они только себя дискредитируют. Когда женщины требуют, чтобы их пускали в мужские бары, это смешно. Все эти фантастические травести в открытых автомобилях — набитые дураки, только дают повод смеяться над гомосексуалистами. Я никогда не принадлежал ни к какой партии, но, по-моему, в этой стране в конце концов установится один из вариантов социализма со своей разновидностью и спецификой…

«П л е й б о й». Но вы достаточно богаты, не так ли?

У и л ь я м с. Об этом все спрашивают. Мои деньги поступают, в основном, из-за границы, от зарубежных постановок — на них я и живу. У меня есть несколько домов и довольно много акций, хотя я даже не знаю их стоимости; таким образом, точно не знаю, сколько у меня денег. Но не так много, как у президента Никсона: одно его имение стоит восемьсот тысяч. Когда я спросил своего адвоката, сколько я стою, она ответила: «Ваше богатство — не деньги, а творчество».

«П л е й б о й». Каковы ваши главные достоинства и недостатки?

Уильямс. Лучше всего мне удаются характеристики персонажей, диалог и язык. И мне кажется, я чувствую театр. А насчет слабостей — их так много! Когда была первая читка «Сладкоголосой птицы», я вдруг вскочил и заорал: «Прекратите немедленно, ужасно многословно!» Но если пьеса хорошо поставлена и сыграна, тогда понимаешь, что она получилась. А самая большая слабость — композиция. И страсть к символам; символы, конечно, естественный язык драмы, но у меня иногда их многовато. Есть также чрезмерная склонность к самоанализу — не знаю, как от нее избавиться. Люблю смотреть внутрь себя. И не люблю писать о том, что не идет из глубины личности, что не раскрывает душу человека.

«П л е й б о й». Когда будут снимать кино о вашей жизни по вашим «Мемуарам», кто будет играть Теннесси Уильямса?

Уильямс. Дайте подумать. Кто у нас самый красивый актер? Майкл Йорк? У Маджо море обаяния — Билли Грэму такое и не снилось. И еще мне очень нравится Виктор, мой новоорлеанский слуга, не правда ли, красавчик? Вот только играть не умеет.

«П л е й б о й». Вернемся к сексу. Вы верите в то, что в конце концов человек следует зову своего фаллоса?

Уильямс. Надеюсь, что нет, мальчик. Надеюсь, что он следует зову своего сердца, своего испуганного сердца.

ПЬЕСЫ

И ВДРУГ МИНУВШИМ ЛЕТОМ[5]

(Пьеса в четырех картинах)

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Решенные условно, в нереалистической манере, декорации пьесы могут напоминать декорации к хореографической драме. Зритель видит часть особняка в викторианско-готическом стиле в Зеленом районе Нового Орлеана после полудня на стыке конца лета и начала осени. Этот интерьер сливается с фантастическим садом, похожим скорее всего на тропические джунгли или лес в доисторическую эпоху гигантских папоротников, когда плавники живых существ только превращались в конечности, а чешуя — в кожу. Краски этого сада-джунглей — сочные, кричащие, особенно если учесть, что воздух после дождя насыщен испарениями. В саду растут огромные цветы-деревья, похожие на оторванные части тела, на них словно все еще блестит незапекшаяся кровь; слышны пронзительные крики, свист, шипение, резкие звуки, будто сад населен дикими зверьми, змеями и хищными птицами…

Буйство в джунглях продолжается некоторое время после поднятия занавеса; затем воцаряется относительная тишина, которая вновь нарушается шумом и криками.

На сцену, опираясь на трость с серебряным набалдашником, входит женщина со светло-оранжевыми или розовыми волосами. На ней бледно-лиловое кружевное платье; увядшую грудь прикрывает морская звезда из бриллиантов. Ее сопровождает молодой блондин — доктор, весь в белом, холодно-прекрасный, очень-очень красивый. И речь, и манера старой женщины свидетельствуют о том, что она — во власти его ледяного обаяния.

Миссис Винэбл. Да, это и есть сад Себастьяна. Названия на табличках написаны по-латыни, но букв уже почти не видно. Там (делает глубокий вдох) — самые старые на земле растения, они остались еще с эры гигантских папоротников. Разумеется, в этом субтропическом климате (делает еще один глубокий вдох)… сохранились некоторые из самых редких, например, венерина мухоловка. Вы знаете, что такое венерина мухоловка, доктор?

Доктор. Насекомоядное растение?

Миссис Винэбл. Да, оно питается насекомыми. Мухоловку следует держать под стеклом с ранней осени и до поздней весны. Когда ее поместили под колпак, мой сын, Себастьян, вынужден был кормить ее фруктовыми мухами. Мухи такие дорогие! Их доставляют на самолетах из какой-то флоридской лаборатории, где их используют для экспериментов в области генетики. Но я-то не могу этого делать, доктор (глубокий вдох), я не могу, просто не могу ее кормить. И дело не в расходах, а в…

Доктор. Хлопотах.

Миссис Винэбл. Да. Так что прощай, венерина мухоловка, — да и многое другое тоже… Вот так! (Делает глубокий вдох.) Не знаю почему, но чувствую, что уже могу опереться на ваше плечо, да, доктор Цу… Цу..?

Доктор. Цукрович. Это польская фамилия, она означает «сахар». Поэтому зовите меня просто доктор Сахар. (Улыбается ей в ответ.)

МиссисВинэбл. Итак, теперь, доктор Сахар, вы видели сад Себастьяна.

(Они медленно идут во внутренний дворик.)

Доктор. Похоже на тщательно ухоженные джунгли…

Миссис Винэбл. Он хотел, чтобы сад был именно таким: ничего случайного — все продумано и спланировано при жизни Себастьяна (достает из ридикюля носовой платок и прикладывает его ко лбу)… и создано им самим!

Д о к т о р. А чем занимался ваш сын, миссис Винэбл? Кроме этого сада…

Миссис Винэбл. Вы не можете себе представить, сколько раз мне приходилось отвечать на этот вопрос! Понимаете — меня до сих пор это коробит: оказывается, Себастьяна Винэбла-поэта все еще никто не знает, кроме узкого круга лиц, включая его собственную мать!

Доктор. О-о!

Миссис Винэбл. А вообще-то, строго говоря, основным делом была его жизнь. Она — его творчество.

Доктор. Понятно.

Миссис Винэбл. Нет, пока еще не понятно, но когда я кончу, — поймете. Себастьян был поэтом — вот почему я сказала, что его жизнь была его творчеством. Потому что творчество поэта — это жизнь поэта, и наоборот: жизнь поэта — это творчество поэта, они неразделимы. Возьмем, например, продавца: его труд — одно, а жизнь — совсем другое, по крайней мере, так бывает. То же самое можно сказать о врачах, адвокатах, коммерсантах, даже ворах! Но жизнь поэта — это его творчество, а творчество — это особая жизнь… О, я уже заговорилась — и вздохнуть-то не могу, и голова кружится. (Доктор протягивает ей руку.) Благодарю вас.

Доктор. Миссис Винэбл, а ваш доктор одобряет этот ваш шаг?

Миссис Винэбл (.задыхаясь). Какой шаг?

Доктор. Встречу с той девушкой, которая, как вы думаете, виновна в гибели вашего сына?

Миссис Винэбл. Я жду ее уже несколько месяцев: в Сент-Мэрис я приехать не смогла — вот и вызвала ее к себе. Но я краха не потерплю — крах потерпит она! Я имею в виду — потерпит крах вся ее ложь, а не моя правда — правда восторжествует… Пойдемте, доктор Сахар! (Онмедленно ведет ее во дворик.) И все-таки мы дошли, ха-ха! Не думала, что ноги так сдадут, надо же! Присядьте, доктор. Я не побоюсь истратить последние силы и посвящу остаток своей жизни, да, доктор, защите репутации погибшего поэта. Поэт Себастьян не приобрел известности, он и не хотел ее, отказывался от нее. Ему были противны, даже отвратительны ложные ценности, а их как раз и несут с собой известность, слава, эксплуатация личности… Он, бывало, говорил мне: «Виолетта, мама! Ведь ты же переживешь меня!»

Доктор. Почему он так решил?

Миссис Винэбл. Настоящие поэты всегда ясновидцы! Когда ему было пятнадцать, он заболел ревматизмом, болезнь подействовала на митральный клапан — потому-то он и боялся лошадей, воды и так далее… «Виолетта, мама! — говорил он. — Ведь ты же переживешь меня, и потом, когда я умру, все достанется тебе, все будет в твоих руках, и ты сможешь делать все, что захочешь». Он говорил, конечно, о своем будущем признании. Вот этого он действительно хотел, хотел посмертного признания — что ему тогда за дело! Он хотел, чтобы после смерти мир открыл его творчество. Вот так! Теперь вам все понятно, доктор? Вот плод труда моего сына, вот его жизнь — она продолжается!

(Берет со стола тонкий золоченый томик с таким видом, будто это хлеб или вода Святого причастия. На золоченом обрезе книги и буквах ее переплета отражается полуденное солнце. Книга называется «Поэма лета». Неожиданно миссис Винэбл меняется в лице — теперь это лицо провидицы или экзальтированной монахини. В тот же миг в саду чистым и ясным голосом начинает петь птица, и кажется, что старая женщина вдруг молодеет.)

Доктор (читая заглавие). «Поэма лета»?

Миссис Винэбл. «Поэма лета», летом и написана. А всего их двадцать пять, он писал в год по поэме, сам печатал на станке восемнадцатого века в своей студии во Французском квартале, чтобы кроме него никто этого не видел…

(У нее как будто начинается головокружение.)

Д о к т о р. В год по поэме?

Миссис Винэбл. По одной каждое лето, пока мы ездили вместе. А остальные девять месяцев в году были лишь подготовкой.

Доктор. Девять месяцев?

Миссис Винэбл. Да, период вынашивания…

Доктор. Разве так трудно написать стихотворение?

Миссис Винэбл. Да, даже с моей помощью. А без меня и вообще невозможно! И минувшим летом он так ничего и не написал.

Доктор. Он умер минувшим летом?

Миссис Винэбл. Минувшим летом без меня он погиб — это и была его поэма минувшего лета. (Она пошатывается, доктор подводит ее к стулу. Она с трудом ловит воздух.) Однажды летом, давным-давно — почему я сейчас об этом вспомнила? — мой сын Себастьян сказал: «Послушай, мама!» И прочитал мне описание Мелвиллом Энкантадас — Заколдованных (Галапагосских) островов. Цитирую: «Представьте себе двадцать пять куч золы, сваленных там и сям на пригородном пустыре; вообразите, что иные из них выросли до размеров высокой горы, а пустырь — это море, и вы получите некоторое понятие о том, как выглядят Энкантадас, или Заколдованные острова. Группа не столько островов, сколько потухших вулканов, являющих собой картину, какую мог бы являть наш мир, если бы Бог покарал его вселенским пожаром»[6]. Конец цитаты. Он прочитал это мне и сказал: «Мы должны туда поехать». И тем летом мы поплыли на зафрахтованном корабле — четырехмачтовой шхуне, максимально похожей на ту, на которой, наверное, плавал туда и сам Мелвилл… Приплываем на Энкантадас, а там — такое, о чем Мелвилл даже не упомянул. Гигантские черепахи выползают из моря откладывать яйца. Раз в год самки выходят из воды на лучезарный берег вулканического острова, роют в песке ямки и откладывают в них яйца. Это долгая и мучительная процедура. А когда все кончено, изможденные черепахи ползут назад в море, чуть живые. Они никогда так и не видят своего потомства, а мы его видели. Себастьян точно знал, когда оно появится на свет, и мы вовремя вернулись, чтобы…

Доктор. Вернулись на…

Миссис Винэбл. На эти ужасные Энкантадас, в это царство потухших вулканов, чтобы вовремя увидеть, как появляются на свет черепашки и как они отчаянно несутся в море! (Слышны резкие крики птиц. Она поднимает голову.) Узкая полоска пляжа, черная, как икра, вся вдруг задвигалась! И небо задвигалось тоже…

Д о к т о р. И небо задвигалось?

Миссис Винэбл. Оно было полно хищных птиц… И вокруг стоял страшный шум от этих птиц, от их ужасных диких криков…

Доктор. Этих плотоядных птиц?

Миссис Винэбл. Представьте себе: узкая черная полоска острова — и только что вылупившиеся из яиц черепахи вылезают из ямок и что есть мочи наперегонки несутся к морю.

Доктор. Наперегонки к морю?

Миссис Винэбл. Спасаясь от этих хищных птиц, небо от которых такое же черное, как и берег! (Она опять пристально смотрит вверх, а из сада вновь слышатся дикие, резкие, жадные крики птиц. Звук доносится ритмичными волнами, будто поют дикари.) И весь пляж оживает: новорожденные черепахи несутся к морю, а птицы в это время кружат и — камнем вниз, прямо на них, и снова кружат, и снова — камнем вниз на этих черепашек, переворачивают их на бок, раздирают и пожирают. Себастьян полагал, что лишь сотой части одного процента черепах удавалось добраться до моря.

Д о к т о р. И что в этой картине так поразило вашего сына?

Миссис Винэбл. Мой сын искал… (Ненадолго замолкает, глотая воздух.) Ну, скажем, его интересовали морские черепахи.

Доктор. Вы, кажется, не то хотели сказать.

Миссис Винэбл. Но вовремя остановилась.

Доктор. Скажите, что хотели.

Миссис Винэбл. Я хотела сказать: мой сын искал Бога. А сделала паузу, потому что подумала — вдруг скажете: «Вот сумасброд-то, да еще с претензией!» — а Себастьян не был таким!

Доктор. Миссис Винэбл, врачи тоже ищут Бога.

Миссис Винэбл. Да что вы!

Д о к т о р. И, по-моему, им труднее искать его, чем, например, священникам. Ведь священникам помогают и такие хорошо известные книги-наставники, как Писания, и такие прекрасно организованные институты, как церковь. А у врачей этого нет…

Миссис Винэбл. Хотите сказать, что врачи, как и поэты, пускаются в поиски в одиночку?

Доктор. Да. Некоторые из них. Например, я.

Миссис Винэбл. Ну, ладно, вам я верю. (Смеется, сильно удивленная.)

Доктор. Позвольте, я расскажу вам о своей первой операции в Лайонс-Вью. Можете представить, как я тогда нервничал, — беспокоился, чем она закончится.

Миссис Винэбл. Да.

Доктор. Пациенткой была молодая девушка с диагнозом «безнадежная», она лежала в «камере».

Миссис Винэбл. Угу.

Д о к т о р. Так называется в Лайонс-Вью палата для буйных — изнутри она как камера. Днем и ночью там горит яркий свет, чтобы санитары видели перемену в выражении лиц и поведении пациентов — надо ж их вовремя остановить, а то такое выкинут! После операции я остался около этой девушки: было такое ощущение, будто родил ребенка, а он вот-вот дышать перестанет. Когда ее везли из операционной, я все шел рядом и держал ее за руку — а сердце в пятках. (Слышится негромкая музыка.) Был такой же прекрасный день, как сегодня. И вот когда мы вывезли ее, тут она и прошептала: «О, какое небо голубое!» И я почувствовал гордость, гордость и облегчение, потому что до того ее речь — то, что она пыталась сказать, — было потоком сплошных ругательств!

Миссис Винэбл. Ладно, теперь у меня все сомнения отпали, так и быть скажу: мой сын искал Бога, а точнее — его чистый образ. Он провел весь этот ослепительный день на экваторе в вороньем гнезде шхуны — все наблюдал за тем, что творилось на берегу, а когда стемнело и стало плохо видно, спустился с оснастки и сказал: «Ну наконец-то я Его узрел!» — он имел в виду Бога. И потом вдруг на несколько недель свалился с лихорадкой и все время бредил…

(Вновь слышится музыка островов — но звучит она недолго и очень тихо.)

Доктор. Представляю, как он мог себя чувствовать. Как был, вероятно, ошарашен при мысли о том, что узрел Божий образ, эквивалент Бога, — во всем том, что вы наблюдали на островах: твари небесные кружат-кружат — и камнем вниз на тварей морских, а те, несчастные, виноваты лишь в том, что им суждено плодиться на земле и они — тихоходы — не могут достаточно быстро доползти до моря, чтобы избежать истребления! Да, представляю, как можно такой спектакль осмыслить в терминах опыта, экзистенции, но при чем тут все-таки Бог? А как думаете вы?

Миссис Винэбл. Доктор Сахар, хотя я и действительный член протестантской епископальной церкви, я поняла, что он имел в виду.

Доктор. Что мы должны подняться над Всевышним, так?

Миссис Винэбл. Он хотел сказать, что Бог являет людям свой жестокий лик, от него исходит какой-то лютый окрик. Вот и все, что мы видим и слышим от Бога. А что, скажете, не так? И никто, я уверена, даже не задумался, в чем тут дело… (Музыка снова стихает.) Рассказывать дальше?

Доктор. Да, пожалуйста.

Миссис Винэбл. О чем еще? Об Индии, Китае…

(Входит мисс Фоксхилл с лекарством. Миссис Винэбл смотрит на нее.)

Фоксхилл. Миссис Винэбл.

Миссис Винэбл. О Господи, этот элексир… (Берет стакан.) Только аптекой и живу. Где я остановилась, доктор?

Д о к т о р. В Гималаях.

Миссис В и н э б л. О, да, это было давным-давно и тоже летом. В Гималаях Себастьян чуть было не ушел в буддийский монастырь. Дело зашло так далеко, что он обрил себе голову, спал на травяной циновке и питался одним лишь рисом из деревянной чаши. Пообещал этим хитрым буддийским монахам уйти от мира и от себя и отдать все сбережения их нищенствующему ордену. Тогда я дала телеграмму его отцу: «Ради Бога, заставь банк заморозить его счета». А в ответ получила телеграмму адвоката моего ныне уже усопшего супруга с таким текстом: «Мистер Винэбл опасно болен тчк ждет вашего приезда тчк нуждается вас тчк очень желательно немедленное возвращение тчк телеграфируйте время прибытия…»

Д о к т о р. И вы вернулись к мужу?

Миссис Винэбл. Я приняла самое трудное за всю свою жизнь решение — осталась с сыном. Я помогла ему преодолеть этот кризис. И меньше чем через месяц он встал со своей проклятой травяной подстилки, выбросил чашу для риса — мы заказали номера сначала в каирском «Шепарде», затем в парижском «Риде», и с тех пор, о, с тех пор мы… продолжали жить в мире света и тени (рассеяно поворачивается с пустым стаканом в руке; доктор встает и забирает у нее стакан)… причем тень была почти так же ярка, как и свет.

Д о к т о р. Не хотите ли присесть?

Миссис В и н э б л. Да уж придется, чтобы не упасть-то. (Он помогает ей усесться в кресло-каталку.) А как ваши задние ноги, в порядке?

Доктор (все еще под впечатлением рассказа). Мои что? Задние ноги? Да…

Миссис Винэбл. Ну, тогда вы не осел, нет, вы, разумеется, не осел, я ведь своим разговором могла любого осла оставить без задних ног, причем несколько раз… Но я должна была вам пояснить, что после того как минувшим летом я потеряла сына, мир тоже потерял очень много… А вам бы он понравился, да и он был бы очарован вами. Мой сын Себастьян не был каким-то снобом в семейных вопросах или в отношении денег, но вообще снобом он был, это правда. Да, он был снобом — ценил в людях личное обаяние, любил, чтобы все вокруг были красивы, и его всегда окружали молодые красавцы, где бы он ни был: здесь, в Новом Орлеане, или в Нью-Йорке, на Ривьере, в Париже, Венеции — везде он появлялся в окружении молодых и красивых талантов!

Доктор. Ваш сын был молод, миссис Винэбл?

Миссис Винэбл. Мы оба были молоды, доктор, молодыми и остались.

Доктор. Можно взглянуть на его фотографию?

Миссис Винэбл. Конечно, можно. Хорошо, что вам захотелось на него посмотреть. Я покажу не одну, а две фотографии. Вот. Вот мой сын Себастьян в костюме ренессансного пажа-мальчика на маскараде в Каннах. А вот он в том же костюме на маскараде в Венеции. Между этими фотографиями двадцать лет. А теперь скажите, которая старше.

Доктор. По виду эта.

Миссис Винэбл. Да, снимок, но не человек. Чтобы не стареть, нужно сопротивляться, тут нужны характер, дисциплина, воздержание. Один коктейль перед обедом, а не два, не четыре и не шесть, одна нежирная отбивная и лимонный сок к салату — и это в ресторанах с таким выбором!

(Из дома выходит мисс Фоксхилл.)

Мисс Фоксхилл. Миссис Винэбл, пришли… (В тот же миг в окне появляются миссис Холли и Джордж.)

Джордж. Привет, тетя Ви!

Миссис Холли. Виолетта, дорогая, а вот и мы.

Мисс Фоксхилл. Мать и брат мисс Холли.

Миссис Винэбл. Подождите наверху, в гостиной. (Обращается к мисс Фоксхилл.) Проводите-ка их наверх — пусть не стоят у окна, пока мы тут беседуем. (Доктору.) Давайте отъедем от окна. (Он везет ее на середину сцены.)

Доктор. Миссис Винэбл, а у вашего сына была… ну, что ли… частная, я хотел сказать, личная жизнь?

Миссис Винэбл. Я ждала, я хотела, чтобы вы об этом спросили.

Доктор. Почему?

Миссис Винэбл. Да потому, что слышала ее бред, правда, из чужих уст и в сильно приглаженном виде! Слишком больна была, чтобы туда поехать и послушать самой. Но я в состоянии понять, какой это страшный удар по репутации моего сына — мертвый-то себя уже не защитит! Его должна защищать я! А теперь сядьте и послушайте меня… (доктор садится) прежде чем слушать эту… когда она здесь появится. Мой сын Себастьян так и умер нетронутым. Это не значит, что его никто не домогался, вовсе нет. Но, скажу я вам, нам пришлось соблюдать великую осторожность, потому что его, с его наружностью и обаянием, часто преследовали — да кто только не преследовал! Но он все равно остался нетронутым. Повторяю — не-тро-ну-тым!

Доктор. Понимаю, что вы хотите сказать, миссис Винэбл.

Миссис Винэбл. И вы мне верите, правда?

Доктор. Да, но…

Миссис Винэбл. Что значит «но»?

Доктор. Быть нетронутым в таком возрасте… Сколько ему исполнилось минувшим летом?

Миссис Винэбл. Может, сорок… мы не считали его дни рождения…

Доктор. Итак, он был убежденным холостяком?

Миссис Винэбл. Еще каким — будто дал обет безбрачия! Звучит тщеславно, доктор, но я действительно была единственной в его жизни, кто удовлетворял все его желания, связанные с окружающими. Время от времени он расставался с людьми, бросал их! Потому что их… их отношение к нему не было…

Доктор. Столь чистым, как…

Миссис Винэбл…требовал того мой сын Себастьян! Мы были знаменитой парой! Все говорили не «Себастьян и его мать» и не «миссис Винэбл и ее сын», а «Себастьян и Виолетта». Например, «Виолетта и Себастьян сейчас в Лидо, они в отеле «Рид» в Мадриде. Себастьян и Виолетта, или Виолетта и Себастьян, сняли на лето дом в Биаррице» и тд. И каждое наше появление, каждый выход приковывал всеобщее внимание — всех остальных мы затмевали! Скажете — тщеславие? О нет, доктор, это нельзя назвать…

Доктор. Аяи не называю.

Миссис Винэбл. Это не было folie de grandeur — манией величия, это было само величие!

Доктор. Понимаю.

Миссис Винэбл. Такое отношение к жизни едва ли встречалось со времен Ренессанса, после того, как вместо королей и принцев во дворцах стали жить богатые лавочники.

Доктор. Понимаю.

Миссис Винэбл. Ведь что такое жизнь большинства людей? Это лишь тропки в дебрях, с каждым днем они плутают все больше и больше, и по ним никуда не выйдешь, только к смерти… (Слышится лирическая музыка.) А мой сын Себастьян и я — мы конструировали наши дни, каждый день, мы создавали каждый день нашей жизни как скульптуру. Да-да, мы оставили после себя вереницу дней, настоящую галерею скульптур! Но минувшим летом… (Пауза, а затем музыка продолжается.) Я не могу ему простить, даже теперь, когда он заплатил за это жизнью! Простить, что позволил этой бестии, этой…

Доктор. Девушке, которая…

Миссис Винэбл. Вы скоро ее здесь увидите! Да. Он позволил этой бестии — язык-то у нее как нож — уничтожить нашу легенду, память о…

Доктор. Миссис Винэбл, как вы думаете, почему она это сделала?

Миссис Винэбл. У идиотов не может быть разумных объяснений?

Д о к т о р. Да нет же — я имею в виду, что, по вашему мнению, ее к этому побудило?

Миссис Винэбл. Странный вопрос! Мы ее с ложки кормили и одевали — с головы до пят. Но разве за это говорят потом спасибо или хотя бы не ругают — да таких сейчас днем с огнем не сыщешь! Роль благодетеля хуже чем неблагодарная, это роль жертвы, священной жертвы! Да-да, доктор, они хотят крови, хотят вашей крови на ступеньках алтаря их вызывающего, жестокого «Я»!

Доктор. По-вашему, это что, обида?

Миссис Винэбл. Ненависть. В Сент-Мэрис заткнуть ей рот так и не смогли.

Доктор. Но, по-моему, она была там довольно долго — несколько месяцев.

Миссис Винэбл. Я хотела сказать «не смогли утихомирить». Ее все время несет! И в Кабеса-де-Лобо, и в парижской клинике — просто рта не закрывала, портя репутацию моему сыну. На «Беренгарии» — на ней она плыла в Штаты, — как только вылезала из каюты, ее сразу же начинало нести. Даже в аэропорту, когда ее сюда привезли, — но еще в скорую не втащили, чтобы отправить в Сент-Мэрис, — она уже успела кое-что растрепать. Вот ридикюль, доктор (берет матерчатую сумку), здесь куча всякого хлама, всякой ерунды — мешок для старух, а в старуху я и превратилась с минувшего лета. Откройте — у меня пальцы не гнутся — и достаньте портсигар и сигареты.

Доктор (делая и то и другое). Но у меня нет спичек.

Миссис Винэбл. По-моему, зажигалка на столе.

Доктор. Да, есть. (Щелкает зажигалкой — вспыхивает высокое пламя.) Господи, какой факел!

Миссис Винэбл(с неожиданно сладкой улыбкой). «Так доброе дело в испорченном мире сияет».

(Пауза. В саду мелодично поет птица.)

Доктор. Миссис Винэбл…

Миссис Винэбл. Да.

Д о к т о р. В последнем письме, на прошлой неделе, вы упомянули о… о чем-то вроде фонда, благотворительного фонда, что ли…

Миссис Винэбл. Я писала, что мои адвокаты, банкиры и другие доверенные лица устанавливают Мемориальный фонд Себастьяна Винэбла. Будем субсидировать работу молодых людей, таких, как вы. Тех, что раздвигают границы науки и искусства, но сталкиваются с трудностями финансового порядка. Ведь у вас есть такие трудности, а, доктор?

Д о к т о р. Да они, наверное, есть у всех. А моя работа — дело радикально новое, и ответственные за государственные фонды, естественно, пока боятся тратиться и держат нас на голодном пайке, таком голодном, что… Мне нужна отдельная палата для пациентов, нужны обученные ассистенты. Я хочу жениться, но не могу себе этого позволить! И, кроме того, есть еще проблема: где достать нужных пациентов, а не каких-то уголовников-психопатов, которых мне подбрасывает государство! Потому что мои операции… ну, рискованы, что ли… Не хотелось бы настраивать вас против моей работы в Лайонс-Вью, но с вами надо по-честному. Пока я оперирую с изрядной долей риска. Ведь когда в мозг проникает инородное тело…

Миссис Винэбл. Да.

Доктор. Пусть даже тонюсенький скальпель…

Миссис Винэбл. Да.

Д о к т о р. И пусть он в искусных пальцах хирурга…

Миссис Винэбл. Да.

Доктор. Все-таки остается изрядная доля риска.

Миссис Винэбл. Вы сказали, эти операции успокаивают пациентов, утихомиривают их — они вдруг становятся смирными.

Доктор. Да, это так — это мы уже знаем, но…

Миссис Винэбл. Так что же еще?

Доктор. Минует еще десяток лет, прежде чем мы сможем сказать, насколько прочны первые успехи операций, насколько длителен их эффект или он проходит. А особенно сильно меня преследует мысль: сможем ли мы когда-нибудь в будущем воссоздать полноценную человеческую личность или это всегда будет ограниченное существо, пусть и лишенное каких-то резких отклонений от нормы, но ограниченное? Вот так, миссис Винэбл.

Миссис Винэбл. Да, но какое это все-таки для них благо — стать просто спокойными, вдруг стать спокойными… (В саду мелодично поет птица.) После всего ужаса, после этих кошмаров просто иметь возможность поднять голову и увидеть (смотрит вверх и поднимает руку, показывая на небо)… небо, но не такое черное от хищных, жадных птиц, как небо над Энкантадас, а…

Доктор. Миссис Винэбл, а ведь я не могу поручиться, что после лоботомии ее перестанет, как вы сказали, «нести».

Миссис Винэбл. Перестанет или нет, но после операции-то кто ж ей поверит?

(Пауза, а затем негромкая музыка джунглей.)

Доктор (тихо). Господи! (Пауза.) Миссис Винэбл, допустим, после того, как я встречусь с девушкой, осмотрю и выслушаю ее историю, то есть эту болтовню, я все еще не приду к выводу, что состояние девушки настолько серьезно, что ее необходимо подвергать риску, и, может быть, нехирургическое лечение, такое, как инсулиновая терапия, электрошок и…

Миссис Винэбл. В Сент-Мэрис ей все уже сделали. А теперь остается только это!

Д о к т о р. А если я с вами не соглашусь?

Миссис Винэбл. Но это только полвопроса. Давайте заканчивайте.

Доктор. Вы по-прежнему будете поддерживать мои эксперименты в Лайонс-Вью? Иными словами: поддержит ли их тогда Мемориальный фонд Себастьяна Винэбла?

Миссис Винэбл. Но, доктор, своя-то рубашка всегда ближе к телу!

Доктор. Миссис Винэбл! (В окне между кружевными шторами появляется Кэтрин Холли.) Вы столь наивны, что вам и в голову не приходит, — конечно, не приходит! — что ваше предложение о субсидии можно истолковать как… ну как своеобразный подкуп, что ли.

Миссис Винэбл (смеется, откидывая голову). Называйте, как хотите, — мне все равно. Но запомните одно: она все рушит, а мой сын — создавал! А теперь, коль уж моя честность вас шокировала, забирайте свой черный чемоданчик — без субсидии — и давайте-ка из этого сада! Никто нас не слышал, были здесь только вы да я. Вот так, доктор Сахар!

(Из дома выходит мисс Фоксхилл.)

Мисс Фоксхилл (зовет). Миссис Винэбл!

Миссис Винэбл. Ну, что там еще, чего вы хотите, мисс Фоксхилл?

Мисс Фоксхилл. Миссис Винэбл, пришла мисс Холли с…

(Миссис Винэбл замечает у окна Кэтрин.)

Миссис Винэбл. Боже, она там, в окне! Я же вам сказала, чтоб ее не пускали больше в мой дом! Я же велела вам встретить их у двери и провести вокруг дома в сад. Вы что, оглохли? Теперь я просто не готова встречаться с ней. Пять часов, и я должна подкрепиться — выпить коктейль. Ввезите меня в дом… Как, доктор, вы еще здесь? А я-то думала, уже убежали. Поеду-ка к другому входу. (Доктору.) А вы, если хотите, можете остаться. Или убежать, если возникнет такое желание, или войти в дом — делайте что угодно, но ровно в пять я буду пить свой дайкири со льдом! А потом уже — к ней, лицом к лицу!

(Во время этого монолога миссис Винэбл медленно едет по саду; она похожа на величавый морской корабль, которому ветер дует в паруса, на пиратский фрегат или нагруженный сокровищами галеон. Доктор смотрит на Кэтрин, обрамленную кружевными шторами. Рядом с ней появляется сестра Фелисити и уводит девушку от окна. Звучит музыка: зловещие фанфары. Только сестра Фелисити успевает открыть Кэтрин дверь, как доктор вдруг срывается с места, пытается подхватить портфель, но промахивается. Кэтрин выбегает из дома, и они почти сталкиваются…)

К э т р и н. О, простите меня!

Доктор. Виноват.

(Кэтрин смотрит ему вслед, пока он входит в дом.)

Сестра Фелисити. Сядьте и успокойтесь. И ждите, когда выйдут ваши близкие.

Свет меркнет.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Кэтрин достает из лакированного портсигара сигарету и закуривает. Последующие быстрые ритмичные реплики персонажи произносят в ходе быстрых, похожих на танец движений: сестра в накрахмаленном белом халате — он должен шелестеть — бегает за девушкой вокруг белого плетеного столика и таких же стульев; все это может сопровождаться быстрой музыкой.

Сестра. Что взяли из коробки?

Кэтрин. Всего лишь сигарету.

Сестра. А ну ее обратно!

Кэтрин. Уж поздно, я курю.

Сестра. Давайте-ка, давайте.

Кэтрин. Но дайте докурить.

Сестра. Давайте-ка сюда. Вы знаете, в Сент-Мэрис курить запрещено.

Кэтрин. Но сейчас мы не в Сент-Мэрис, оттуда мы ушли.

Сестра. Однако же покамест вы под моим надзором, и права не имею курить вам разрешить. В последний раз курили и уронили прямо на платье сигарету — и начался пожар.

Кэтрин. Нет, не было пожара. Прожгла я просто в юбке дыру, все потому, что была я без сознания от всех этих лекарств. (Эти слова она произносит стоя позади белого плетеного стула. Реплики начинают наскакивать одна на другую.)

Сестра. Давайте быстро, Кэтрин!

К э т р и н. Не будьте же занудой!

С е с т р а. А за непослушание расплатитесь потом.

К э т р и н. Ну ладно, расплачусь я.

Сестра. Давайте сигарету, или пишу я рапорт, чтоб вас опять туда — в отделение для буйных, вот только не дадите… (Дважды хлопает в ладоши, а затем вытягивает над столом руку.)

К э т р и н. Я вовсе не из буйных!

Сестра. Давайте сигарету! Держать мне сколько руку?

Кэтрин. Ну нате вот, возьмите! (Тычет зажженным концом сигареты в ладонь сестры, та вскакивает и прикладывает ладонь к губам.)

Сестра. Вы обожгли меня!

Кэтрин. Простите, не хотела.

Сестра (возмущенно, воя от боли). Нарочно обожгли!

Кэтрин. Просили сигарету — вот я и отдала…

Сестра. Зажженным-то концом…

К э т р и н. О, как мне надоели опека и угрозы!

Сестра (властно). Садитесь.

(Кэтрин неохотно садится в кресло на авансцене лицом к публике. Сестра дует на пораненную ладонь. И тут из дома раздается жужжание электрического миксера.)

Кэтрин. A-а, недремлющий миксер: значит, сейчас ровно пять, и тете Ви пора пить дайкири — по ней можно проверять часы. (Она почти готова рассмеяться. Потом делает глубокий, дрожащий вдох и прислоняется к спинке, но ее сжатые в кулаки руки остаются на белых подлокотниках плетеного кресла.) Значит, мы в саду Себастьяна. Мой Бог, я сейчас расплачусь!

Сестра. Лекарство перед уходом принимали?

Кэтрин. Нет, не принимала. Но ведь вы-то мне его дадите?

Сестра (почти нежно). А вот и не дам. Не велено. Может, доктор даст.

Кэтрин. Этот молодой блондин — я чуть на него не налетела!

Сестра. Да. Это молодой врач из другой больницы.

Кэтрин. Какой больницы?

Сестра. Нетрудно догадаться…

(.В окне появляется доктор.)

Кэтрин (резко вставая). Я знала, что за мной следят, он там, в окне, вон уставился!

Сестра. Сядьте и успокойтесь. Сейчас выйдут ваши близкие.

Кэтрин (вместе с ней). Так он из Лайонс-Вью!

(Она подходит к окну. Доктор мгновенно скрывается в дымке белых тюлевых штор.)

Сестра (вставая и делая сдерживающий жест, почти с сочувствием). Сядьте, милочка.

Кэтрин. Так это же доктор из Лайонс-Вью!

С е с т р а. Да успокойтесь…

Кэтрин. Когда же я перестану носиться по этой крутой белой улице в Кабеса-де-Лобо?

Сестра. Кэтрин, милочка, сядьте.

Кэтрин. Сестра, а ведь я его любила! И почему он не позволил мне себя спасти? Ведь я пыталась — схватила его за руку, но, сестра, он ударил меня и побежал — и совсем не туда!

Сестра. Кэтрин, милочка, успокойтесь. (Чихает.)

Кэтрин. Будьте здоровы! (Произносит это механически, все еще глядя в окно.)

Сестра. Спасибо.

К э т р и н. А доктор все еще у окна, но он слишком белый, чтобы прятаться за занавесками. Отражает свет и сквозь них просвечивается. (Отворачивается.) А блондины были следующими в нашем «меню».

Сестра. Пора успокоиться. Тихо, милочка, тихо.

Кэтрин. Кузен Себастьян тогда сказал: «У меня на блондинов прямо голод, брюнеты надоели, а по блондинам я просто изголодался». У него и рекламы-то все были с севера, из стран, где живут блондины. Наверное, он уже заказал нам номер где-нибудь в Копенгагене или Стокгольме. «Надоели темные, хочется чего-нибудь светленького». Он говорил о людях, будто это блюда в меню: «Вот этот с виду деликатесик, а вот тот вкуснятинка» или «Там вон ни рыба ни мясо». Наверное, он и в самом деле совсем изголодался: жил-то ведь на одних таблетках и этих салатах.

Сестра. Прекратите! И сейчас же успокойтесь.

Кэтрин. Он меня любил, а я любила его… (Вновь со слезами в голосе.) Если б он не отпустил моей руки, я бы его спасла! Минувшим летом Себастьян вдруг сказал мне: «Пташка, полетим-ка на север, я хочу погулять под этим северным сиянием — никогда не видал еще северных зорек!» Кто-то когда-то сказал: «Все мы дети одного гигантского детского сада: пытаемся сложить имя Господне из уродливых алфавитных кубиков!»

Миссис Холли (за сценой). Сестра!

(Сестра встает.)

Кэтрин. (тоже вставая). Это меня, ведь это меня они зовут сестрой.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Сестра Фелисити медленно садится. В это время из глубины сада выходят мать и младший брат девушки. Мать, миссис Холли, — недалекая женщина с Юга — больше о ней сказать нечего. Брат Джордж элегантно одет. Благодаря своей высокой и изящной фигуре он смотрится в этой семье лучше других.

Миссис Холли. Кэти, дорогая, Кэти! (Нерешительные объятия.) Ну и ну! Да она же прекрасно выглядит, правда, Джордж?

Джордж. У-гу.

Кэтрин. Нас специально отправляют в салон красоты каждый раз, когда предстоит семейный визит. А так — мы выглядим ужасно: нам ведь не дают ни пудры, ни помады, ничего металлического — боятся, чтобы не проглотили.

Миссис Холли (с коротким смешком). По-моему, она выглядит просто великолепно, правда, Джордж?

Джордж. Не можем ли мы поговорить с ней немного, без монахини?

Миссис Холли. Ну, наверное, можно. Как вы думаете, сестра?

Кэтрин. Простите, сестра Фелисити, это моя мать, миссис Холли, а это мой брат Джордж.

Сестра. Здравствуйте.

Джордж. Здрасте.

Кэтрин. Это сестра Фелисити.

Миссис Холли. Мы так рады, что Кэти в Сент-Мэрис! И так вам благодарны за все, что вы для нее делаете.

С е с т р а (с грустью, машинально). Делаем для нее все, что можно, миссис Холли.

Миссис Холли. Ну, конечно, это так. Да, но… надеюсь, вы не против, если мы с нашей Кэти немножко поболтаем наедине, а?

Сестра. Мне велено не терять ее из виду.

Миссис Холли. Мы только на минутку. А вы можете посидеть в холле или в саду. Мы позовем вас, когда наш разговор перестанет носить частный характер.

(Неопределенно кивнув, сестра Фелисити, шелестя накрахмаленным халатом, выходит.)

Джордж (Кэтрин). В чем дело, черт бы тебя побрал? Ты что, хочешь нас разорить?!

Миссис Холли. Да тише ты, Джоджик. Не обижай сестричку!

(Джордж подпрыгивает и, шлепая себя по коленке теннисной ракеткой в футляре на молнии, гордо удаляется.)

Кэтрин. Какой Джордж элегантный!

Миссис Холли. Джордж унаследовал гардероб кузена Себастьяна, но остальное к нам еще не попало! Как, разве ты не знала? Ведь все остальное не узаконено, и Виолетта может сохранять такое положение, сколько захочет.

Кэтрин. А где тетя Ви?

Миссис Холли. Джордж, пойди сюда! (Он возвращается, недовольный.) Виолетта сейчас спустится.

Джордж. Да, тетя Ви уже садится в лифт.

Миссис Холли. Ага, точно. Она сделала себе лифт вместо ступенек, колоссально, такого ни у кого нет! Весь отделан китайским лаком, черным и под золото, а какие на нем птицы! Но только на двоих, и мы с Джорджем спускались пешком. Сейчас она, наверное, допивает дайкири, все еще пьет его ежедневно ровно в пять, особенно в жару… Жуткая смерть Себастьяна ее почти доканала! Пока ей, вроде бы, лучше, но ведь это временно. Дорогая, ты же знаешь, ну, конечно, ты понимаешь, почему мы не приходили к тебе в Сент-Мэрис. Нам сказали, что ты вся на нервах, а от родственников могло стать еще хуже! Но хочу, чтобы ты была в курсе: в городе никто, абсолютно никто ничего про тебя не знает. Правда, Джордж? Ни одна душа даже и не подозревает, что ты вернулась из Европы. Когда нас спрашивают о тебе, мы говорим, что ты осталась за границей для учебы. (Затаив дыхание.) А теперь, сестра, пожалуйста: когда будешь рассказывать тете Ви о том, что произошло с Себастьяном в Кабеса-де-Лобо, я хочу, чтобы ты взвешивала каждое свое слово.

Кэтрин. А что вы хотите, чтобы я рассказала?

Миссис Холли. Да просто выбрось из головы эту небылицу! Ради меня и Джорджа, ради твоего брата и матери, не повторяй этот ужас! По крайней мере, тетушке не надо, а?

Кэтрин. Тогда я должна буду рассказать тете Ви, что на самом деле случилось с ее сыном в Кабеса-де-Лобо.

Миссис Холли. Вот потому, дорогая, ты и здесь. Она настаивает, она хочет все услышать из твоих уст!

Джордж. Ведь ты единственный очевидец.

Кэтрин. Нет, были и другие, но все убежали.

Миссис Холли. Сестра, тебя явно мучают какие-то кошмары. А теперь послушай: в своем завещании Себастьян оставил тебе и Джорджу…

Джордж (благоговейно). Каждому из нас по пятьдесят тысяч, каждому! После всех налогов, каково, а?!

К э т р и н. О да, но если мне сделают укол, тогда у меня просто не будет другого выхода: я должна буду в деталях описать им все, что случилось в Кабеса-де-Лобо минувшим летом. Непонятно? У меня не будет выхода — придется сказать правду. Укол закупоривает какой-то клапан, и молчать уже невозможно: все прет наружу — приличное и не очень, себя не контролируешь и всегда говоришь одну голую правду!

Миссис Холли. Кэти, дорогая. Я не знаю всех обстоятельств, но ум-то ведь у тебя в порядке, и в душе ты же знаешь: то, что ты рассказываешь, — это уже слишком.

Джордж (iперебивая). Кэти, все, что говорила, ты должна забыть. Ладушки? За пятьдесят-то тысяч.

Миссис Холли. Если тетя Ви станет оспаривать завещание, — а я чувствую, так оно и будет, — тогда дело навсегда погрязнет в судах, и мы останемся…

Джордж. А сейчас оно в стадии утверждения. И если ты все будешь рассказывать по-прежнему, мы никогда не получим заверенной копии завещания. Мы же не можем нанимать дорогих адвокатов, чтобы добиться своего! Итак, если ты не перестанешь нести бред, мы не получим того, чего хотим!

(Он с досадой отворачивается и делает резкое движение рукой — будто бьет по чему-то. Кэтрин несколько секунд пристально смотрит на его высокую спину, а потом дико смеется.)

Миссис Холли. Не смейся так, Кэти, ты меня пугаешь.

(В саду кричат дикие птицы.)

Джордж (оборачиваясь). Кэти, деньги на бочке. (Наклоняется над диваном, держа руки на коленях фланелевых брюк, и говорит Кэтрин прямо в лицо, будто она плохо слышит. Она поднимает руку, чтобы погладить его по щеке, — он хватает ее, отводит в сторону, но продолжает крепко держать.) Если тетя Ви решит оспаривать завещание, мы останемся без денег. Это до тебя доходит?

Кэтрин. Да, братец, доходит.

Джордж. Видишь, мама, она безумна как койот! (Коротко и холодно целует ее.) Мы не получим ни единого пенни, клянусь Богом, не получим! Итак, ты должна забыть эту историю — про кузена в Кабеса-де-Лобо, даже если это правда! Хотя так не могло быть!

Ты должна все это забыть, сестра! Нельзя же рассказывать такое цивилизованным людям в цивилизованной современной стране!

Миссис Холли. Ах, зачем, зачем, зачем, Кэти, ты придумала эту сказку?

Кэтрин. Но, мама, я ж ее не придумывала. Я понимаю, это ужасно, но это правда нашего времени, мира, в котором мы живем, и это действительно случилось с кузеном Себастьяном в Кабеса-де-Лобо…

Джордж. A-а, ну, тогда все, она точно расскажет. Мама, да ведь она все равно ей все выложит прямо здесь, тете Ви, а мы потеряем сто тысяч! Кэти, ты сука!

Миссис Холли. Джоджик!

Джордж. Еще раз повторяю — ты сука! Она не сумасшедшая, мама, она такая же нормальная, как все, она просто, просто извращенка! И всегда была извращенкой…

{Кэтрин отворачивается и начинает тихо всхлипывать.)

Миссис Холли. Джоджик, Джоджик, извинись-ка перед сестрой, нельзя так разговаривать, ведь она твоя сестра. Сейчас же повернись и скажи своей нежной сестричке, что больше не будешь говорить с ней таким тоном!

Джордж (оборачиваясь к Кэтрин). Ты, конечно, извини, но ты же знаешь, как нам нужны эти деньги! Мне и маме, нам, Кэти! При моих-то амбициях! Я молод — и многое хочу, мне многое нужно! Так подумай, пожалуйста, обо мне, о нас.

Мисс Фоксхилл (за сценой). Миссис Холли! Миссис Холли!

Миссис Холли. Меня зовут. Кэти, Джоджик, конечно, сказал не то, но ты же знаешь, ведь это правда. Мы должны получить все, что Себастьян завещал нам. Ну, дорогая! Ведь ты же не подведешь нас? Обещаешь? Нет? Не подведешь?

Джордж (яростно кричит). Тетя Ви уже здесь! Мама, Кэти, тетя Ви… вон тетя Ви!

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

На сцену въезжает миссис Винэбл. Торжественный марш.

Миссис Холли. Кэти, это тетя Ви!

Миссис Винэбл. Она меня видит — да и я ее тоже. И этого более чем достаточно. Мисс Фоксхилл, отвезите-ка мое кресло вон в тот угол. Отведите спинку чуть-чуть назад. (Мисс Фоксхилл выполняет просьбу.) Еще. Еще. Теперь уже слишком! Чуть-чуть. Вот так. Теперь хорошо. А сейчас я буду допивать дайкири. Кофе кто-нибудь хочет?

Д ж о р д ж. Я бы выпил солода с шоколадом.

Миссис Холли. Джоджик!

Миссис Винэбл. У меня что здесь, аптека?

Миссис Холли. Джоджик каким был, таким остался.

Миссис Винэбл. Я так и предполагала.

(Воцаряется неловкое молчание. Мисс Фоксхилл, словно вору подкрадывается к миссис Винэбл, подает ей картонную папку и шепчет тихим бездыханным голосом.)

Мисс Фоксхилл. Вот папка с надписью Кабеса-де-Лобо. В ней ваша переписка с полицией и американским консулом.

Миссис Винэбл. Ноя просила английскую копию! Она в отдельной…

Мисс Фоксхилл. Да, вот она.

Миссис Винэбл. А-а…

Мисс Фоксхилл. А вот рапорта частных детективов, вот отчет…

Миссис Винэбл. Да, да, да! Но где же доктор?

Мисс Фоксхилл. В библиотеке, говорит по телефону.

Миссис Винэбл. Он что, другого времени не мог выбрать для звонка?

Мисс Фоксхилл. Он не звонил — звонили ему из…

Миссис Винэбл. Мисс Фоксхилл, что вы разговариваете со мной так, будто в комнате покойник!

(Мисс Фоксхилл хихикает, несколько смущенная.)

Кэтрин. Она боится, тетя Ви. А можно мне подвигаться? Встать и походить, пока мы не начнем.

Миссис Холли. Кэти, дорогая, Кэти, разве Джордж не сказал тебе: ведь его пригласили в Туланский университет в Луизиане, и он теперь на философском, как и Пол-младший.

Миссис Винэбл. Это сразу видно. Тактичный молодой человек с хорошим вкусом: явиться сюда с головы до пят в одежде моего сына!

Джордж. Но, тетя Ви, вы же сами мне ее дали!

Миссис Винэбл. Я же не думала, что ты будешь расхаживать в ней передо мной.

Миссис Холли (быстро). Джоджик, скажи тете Ви, как ты ей благодарен за…

Д ж о р д ж. На Британия-стрит есть один еврей-портной, он так все подогнал — никогда и не догадаешься, что она не с моего плеча!

Миссис Холли. И взял-то умеренно! Какое счастье, что Себастьян оставил Джоджику прекрасное наследство, только вот Кэти нас немножко подводит.

Джордж. Тетя Ви, а как насчет завещания? (Миссис Холли покашливает.) Я хочу знать, можем ли мы пройти все это как-то, как-то…

Миссис Холли. Джоджик хотел сказать побыстрее! Быстрее покончить со всеми формальностями.

Миссис Винэбл. Не понимаю, о чем идет речь. Фоксхилл, позовите-ка доктора. (Встает и с помощью трости ковыляет к двери.)

Мисс Фоксхилл (у выхода). Доктор!

Миссис Холли. Джоджик, о деньгах больше ни-ни!

Д ж о р д ж. А вдруг мы ее больше никогда не увидим?

(Кэтрин встает и, тяжело дыша, идет во дворик; за ней вслед — сестра Фелисити.)

Сестра (машинально). В чем дело, милочка?

Кэтрин. Наверное, я грежу, не может же такого быть на самом деле!

Мисс Фоксхилл (возвращаясь). Он был вынужден ответить на срочный вызов из Лайонс-Вью.

(Небольшая напряженная пауза.)

Миссис Холли. Тетя Ви! Только не в Лайонс-Вью!

(Сестра Фелисити уже начала вести Кэтрин во дворик — теперь они останавливаются.)

Сестра. Знаете, милочка, надо подождать.

Кэтрин. Ждать? Знаю, чего я дождусь.

Миссис Винэбл (одновременно с ней). Почему это не надо? Вы что, готовы платить по тысяче в месяц и нести другие расходы за ее лечение в Сент-Мэрис?

Миссис Холли. Кэти, дорогая, Кэти! (Кэтрин вместе с сестрой возвращается.) Скажи тете Ви, как ты ей благодарна за возможность отдохнуть и подлечиться в таком милом, милом местечке, как Сент-Мэрис!

Кэтрин. Но сумасшедший дом совсем не «милое, милое местечко».

Миссис Холли. Но там же прекрасно кормят! Разве там не прекрасно кормят?

Кэтрин. Да, жареной овсянкой — а я ее терпеть не могу. Пока терпела — разрешали гулять по двору.

Сестра. Гулять ей запретили — куда ее одну без санитаров? Она и с ними-то к забору подбегала и делала знаки машинам, чтобы они останавливались.

Кэтрин. Да, и несколько раз. Потому что я неделями пыталась передать записку из этого «милого, милого местечка».

Миссис Холли. Какую записку, дорогая?

Кэтрин. Записку о том, что мне стало страшно, мама.

Миссис Холли. Не понимаю почему.

Джордж. Чего бояться-то?

К э т р и н. А того, что сейчас со мной собираются проделать, — ведь все остальное уже испробовано! Этот человек в окне — врач из Лайонс-Вью. Мы там читали газеты, и я знаю, чем они…

(Входит доктор.)

Миссис Винэбл. А вот и доктор! А я уже думала, вы исчезли и оставили о себе только память — этот чемоданчик.

Д о к т а р. Нет-нет, разве вы не помните, ведь мне должны были позвонить по поводу пациента, который…

Миссис Винэбл. Это доктор Цукрович. Он говорит, что его фамилия означает «сахар» и его можно звать «мистер Сахар». (Джордж смеется.) Он — специалист из Лайонс-Вью…

Кэтрин (перебивая). А чем он занимается?

Миссис Винэбл. Одной новой областью медицины. Когда все остальное не помогает.

(Пауза. Затем вскипают страсти в джунглях — и опять все стихает.)

Кэтрин. Хотите просверлить мне дырку в черепе и покрутить скальпелем в моем мозгу? Ведь все остальное уже испробовано! (Миссис Холли всхлипывает. Джордж постукивает ракеткой по колену.) Но для этого вам понадобится мамочкино согласие.

Миссис Винэбл. Я дам деньги, и вас поместят в отдельную палату.

К э т р и н. А вы что, моя законная опекунша?

Миссис Винэбл. Ваша мать зависит от меня, да и все вы. В финансовом отношении.

К э т р и н. А, теперь мне все ясно…

Миссис Винэбл. И прекрасно! В таком случае…

Д о к т о р. Я думаю, чтобы достигнуть желаемого, нам прежде всего нужно успокоиться.

Миссис Винэбл. «Нам?» Кого вы имеете в виду? Это она кричит — не я же!

Доктор. Миссис Винэбл, давайте все-таки создадим здесь и сейчас спокойную обстановку. Ваша племянница, кажется, взволнована.

Миссис Винэбл. На то у нее достаточно оснований. Отнять у меня сына, а потом еще…

Кэтрин. Тетя Ви, вы не правы.

Миссис Винэбл. Я не права?!

Кэтрин (обращаясь к другим.) Она не права. (Опять к миссис Винэбл.) Вы же знаете, почему Себастьян просил меня с ним поехать.

Миссис Винэбл. Да уж знаю, знаю.

Кэтрин. Вы же не могли поехать. У вас был… (На секунду умолкает.)

Миссис Винэбл. Давай, давай! Что у меня было? Боишься произнести перед доктором? Хотела сказать — у меня был паралич? А у меня его и не было! А была легкая аневризма. Вы знаете, доктор, что это такое — небольшая спазма сосудов, не кровоизлияние, а просто спазма. Узнала, что она его забирает, вот и случилось. И отсюда временная атрофия мышцы лица, но только с одной стороны, вот здесь. (Едет в центр.) Да они мне вовсе не родственники — это родственники моего покойного мужа. Я их всегда ненавидела — сестру покойника и двоих ее никчемных детей. Но я сделала больше, чем надо, только б не пустить их по миру. Только бы сделать приятное сыну: его слабое сердце было на редкость добрым. Я пошла на расходы и унижение, да, на публичное унижение — устроила этой девице дебют, а она провалилась. Не понравилась никому! Все равно как порченая. Язычок, правда, будь здоров, но считать это умом? А манеры: смеется прямо в глаза — да кому ж это понравится? Я к ней быстро охладела, да и Себастьян тоже. Но Себастьян, он почему-то находил ее занятной, меня ж от нее просто воротило, тошнило. А в разгар сезона ее даже перестали приглашать на вечера, перестали, несмотря на мое положение. Почему? Да потому, что она спуталась с каким — то женатым, потеряла голову и закатила целый скандал. Да где? На карнавале «Марди-Гра», прямо посреди зала. Тогда все с ней всё прекратили — какая-то мерзость, все, кроме… (переводя дыхание) моего сына Себастьяна: он пожалел ее и взял минувшим летом с собой вместо меня.

Кэтрин (вскакивая, громко). Я ничего не могу поделать с правдой, я не Господь Бог! Но и он, наверное, не смог бы! Не думаю, чтобы Бог стал из правды творить ложь. Так как же можно лгать о том, что случилось с ее сыном в Кабеса-де-Лобо?

(Следующие восемь реплик наскакивают друг на друга.)

Миссис Винэбл. Она влюбилась в моего сына!

Кэтрин. Верните меня в Сент-Мэрис, сестра Фелисити, поедемте в Сент…

Миссис Винэбл. О нет, туда ты не вернешься!

Кэтрин. Хорошо, пусть Лайонс-Вькью только не просите меня…

Миссис Винэбл. Ты знаешь, что была…

Кэтрин. Кем я была, тетя Ви?

Миссис Винэбл. Не называй меня «тетей»! Ты племянница моего покойного мужа, а не моя!

Миссис Холли. Кэти, не огорчай же доктора! Ну, Кэти! Правда, доктор?

(Но доктор бесстрастно наблюдает эту сцену. А из сада доносятся громкие голоса пернатых и чешуйчатых.)

Кэтрин. Но я и не собиралась его огорчать. Я же не хотела сюда приезжать! Знаю, она думает, что это я его убила, что я виновна в его смерти.

Миссис Винэбл. Вот это правда. Я сказала ему минувшим летом: «Едешь не со мной, а с ней? Что ж, тогда мы уже больше никогда не увидимся!» — все так и вышло. И только ты знаешь, почему.

Кэтрин. Бог мой, я же…

(Бросается в сад, — сестра бежит за ней.)

Сестра. Мисс Кэтрин, мисс Кэтрин…

(Следующиереплики наскакивают одна на другую.)

Доктор. Миссис Винэбл!

Сестра. Мисс Кэтрин!

Доктор. Миссис Винэбл!

Миссис Винэбл. Что такое?

Д о к т о р. Я хотел бы побыть несколько минут наедине с мисс Кэтрин.

Миссис Холли. Джордж, поговори с ней, Джордж.

(Джордж, подобострастно согнувшись, подходит к креслу старой женщины, кладет ей руку на колени и заглядывает в глаза.)

Джордж. Тетя Ви! Кэти нельзя в Лайонс-Вью. Тогда в Зеленом районе все узнают, что вы отправили племянницу в сумасшедший дом.

Миссис Винэбл. Фоксхилл!

Джордж. Тетя Ви, что вы хотите?

Миссис Винэбл. Пусть отойдет от кресла! Фоксхилл, увезите меня от этих людей!

Джордж. Послушайте, тетя Ви, подумайте о разговорах, ведь им же..

Миссис Винэбл. Я не могу встать! Увезите, увезите меня отсюда!

Джордж ((выпрямляясь, но продолжая держаться за кресло). Я ее отвезу, мисс Фоксхилл.

Миссис Винэбл. Пусть отойдет от моего кресла или…

Мисс Фоксхилл. Мистер Холли, я…

Д ж о р д ж. Я должен с ней поговорить. (Увозит кресло.)

Миссис Винэбл. Фоксхилл!

Мисс Фоксхилл. Мистер Холли, она не желает, чтобы вы ее везли.

Д ж о р д ж. Я знаю, что делаю. Оставьте нас с тетей Ви!

Миссис Винэбл. Отпусти или я тебя ударю!

Джордж. Тетя Ви!

Миссис Винэбл. Фоксхилл!

Миссис Холли. Джордж…

Джордж. Тетя Ви!

(Миссис Винэбл бьет его тростью. Джордж отпускает кресло, и мисс Фоксхилл увозит миссис Винэбл. Джордж спешит за ними, делает несколько шагов, но затем возвращается к миссис Холли, которая рыдает в платок, вздыхает, садится рядом и берет ее за руку. Сцена погружается в темноту, а прожектор направлен в сад — на Кэтрин и сестру, которая держит ее за руку. К ним подходит доктор. Миссис Холли, рыдая, протягивает Джорджу руки, и он склоняется перед ней, кладет голову ей на колени. Она ее поглаживает.)

Кэтрин (сестре). Не надо меня держать, я не убегу.

Доктор. Мисс Кэтрин!

Кэтрин. Что?

Доктор. Ваша тетя серьезно больна. У нее ведь был паралич прошлой весной, не так ли?

Кэтрин. Был, но она в этом не признается.

Доктор. Надеюсь, понимаете почему?

Кэтрин. Да, понимаю. Я ведь не хотела сюда приезжать.

Доктор. Мисс Кэтрин, вы ее ненавидите?

К э т р и н. Не понимаю, как можно ненавидеть. Ненавидеть и при этом считаться нормальным? Вот видите, а я считаю себя нормальной!

Доктор. Так все-таки, по-вашему, был у нее паралич?

Кэтрин. Был, легкий, в апреле. Левой стороны лица. Ну, конечно, она стала страшной, и после этого Себастьян уже не мог ею пользоваться.

Доктор. Пользоваться? Вы сказали «пользоваться»?

(Из сада доносятся негромкие, но зловещие голоса.)

Кэтрин. Да, ведь мы все пользуемся друг другом, только называем это любовью. А когда не можем пользоваться, — это ненависть.

Д о к т о р. Так вы все-таки ее ненавидите, мисс Кэтрин?

Кэтрин. Вы меня уже спрашивали, а я ответила: не понимаю, как можно ненавидеть… Корабль натолкнулся на айсберг — все тонут…

Доктор. Продолжайте.

Кэтрин. Ну пусть даже все идут ко дну, все равно: как можно ненавидеть ближнего, ведь он тоже тонет! Правда, доктор?

Доктор. Ответьте: какие чувства вы питали к кузену Себастьяну?

К э т р и н. Он любил меня, а потому и я любила его.

Доктор. Ив чем выражалась ваша любовь к нему?

К э т р и н. Я относилась к нему как к сыну — по-другому он бы не согласился. Материнская любовь — я пыталась его спасти.

Д о к т о р. От чего? Спасти от чего?

Кэтрин. Пыталась помешать ему… завершить… ну, что ли, образ… Он сотворил из себя что-то вроде… жертвы… ужасной жертвы…

Доктор. Богу?

Кэтрин. Да, жестокому Богу!

Д о к т о р. И что вы при этом чувствовали?

Кэтрин. Что все это какой-то сон.

Доктор. Как и ваша жизнь — тоже сон?

Кэтрин. Как-то, минувшей зимой, я стала вести дневник от третьего лица…

(Он берет ее за локоть и ведет на авансцену. В это время мисс Фоксхилл увозит миссис Винэбл; миссис Холли плачет в платочек, а Джордж, пожимая плечами, встает и поворачивается к публике спиной.)

Доктор. Что-то, наверное, произошло?

К э т р и н. На карнавале «Марди-Гра» один парень — он меня туда и привез — напился и не мог встать. (Короткий невеселый смешок.) Я хотела уехать домой. Пальто было в раздевалке, а номерок у него в кармане. Я сказала: «А черт с ним, поеду так!» И пошла искать такси. В это время кто-то схватил меня за руку и сказал: «Я вас отвезу». Когда мы выходили, этот человек снял с себя пиджак и накинул мне на плечи. И тогда я посмотрела на него, — по-моему, никогда его раньше не видела, правда! Он повез меня домой на своей машине, но сначала завернул в другое место. Мы остановились в конце Эспланейд-стрит, около Дубов-Дуэлянтов. Я спросила: «В чем дело?» Он не ответил, а только зажег спичку и прикурил; я посмотрела на него и все поняла. Кажется, я выскочила из машины раньше него, и мы побежали по мокрой траве к этим высоченным дубам в дымке тумана, будто там кто-то звал нас на помощь!

(Пауза. Приглушенные невыразительные крики хищников в саду переходят в сонное пение птицы.)

Д о к т о р. А потом?

К э т р и н. А потом все кончилось. Он отвез меня домой и сказал жуткую фразу: «Давай-ка все забудем, моя жена ждет ребенка и…» Я пришла домой, села, подумала, а потом вдруг взяла такси и поехала назад, в отель «Рузвельт». Бал продолжался. Я думала, что вернулась за пальто, но оказалось — не за ним, а чтобы устроить сцену прямо в зале, да, даже не зашла в гардероб за этой старой норковой накидкой тети Ви, нет, бросилась прямо в зал и нашла его — он танцевал, подбежала и начала бить кулаками — по лицу, в грудь, — пока Себастьян меня от него не оттащил. После, на следующее утро, я стала вести дневник от третьего лица единственного числа. Писала, например, такое: «Утром она все еще была жива, — имея в виду себя… — Что с ней будет дальше? Один Бог знает!» И больше не выходила. Но однажды утром Себастьян пришел ко мне в спальню и сказал: «Вставай!» Ну… если ты умирал и все-таки выжил, тогда, доктор, становишься таким послушным. И я встала. Он повез меня к фотографу сниматься на паспорт. Сказал: «Этим летом мама со мной ехать не может, вместо нее поедешь ты!» Не верите — посмотрите мой парижский дневник: «В это утро она встала чуть свет, выпила кофе, оделась и совершила небольшую прогулку.»

Доктор. Кто совершил?

Кэтрин. Она. То есть я — от отеля «Пласа Атене» до площади Звезды, будто за мной гналась пара сибирских волков. (Смеется усталым, безнадежным смехом.) Шла несмотря на светофоры — не ожидая зеленого. «Куда, вы думаете, она направлялась? Снова к Дубам-Дуэлянтам?» Было темно и холодно, и только его горячий, жадный рот…

Доктор. Мисс Кэтрин, позвольте, я вам помогу.

(Другие выходят, и на сцене остаются только Кэтрин и Доктор.)

Кэтрин. Опять укол? И что вы мне вколете сейчас? Да все равно. Там меня так закололи, что превратили в поливочную машину: еще только шланг — и буду поливать.

Доктор (готовя шприц). Пожалуйста, снимите жакет. (Кэтрин снимает жакет. Доктор делает ей укол.)

Кэтрин. Ничего и не почувствовала.

Доктор. Вот и хорошо. А теперь сядьте. (Она садится.)

Кэтрин. Считать от ста — и обратно?

Доктор. Любите считать от ста и обратно?

К э т р и н. Не просто люблю — обожаю! 100! 99! 98! 97! 96! 95! О-о, уже что-то чувствую! Как весело!

Доктор. Вот и хорошо. Закройте-ка на минутку глаза. (Пододвигается к ней. Проходит полминуты.) Мисс Кэтрин! А теперь я вас о чем-то попрошу.

К э т р и н. О чем угодно — все будет ваше, доктор Сахар.

Д о к т о р. Я хочу, чтобы вы сопротивлялись изо всех сил.

Кэтрин. Сопротивляться? Чему?

Доктор. Правде. Которую вы мне сейчас расскажете.

Кэтрин. Правда — единственное, чему я не сопротивлялась никогда.

Доктор. Так иногда думают, а на самом деле ей-то как раз и сопротивляются.

Кэтрин. Знаете, что находится на дне бездонного колодца, знаете?

Доктор. Расслабьтесь.

Кэтрин. Правда.

Д о к т о р. Не разговаривайте.

Кэтрин. Где я остановилась? На 90?

Д о к т о р. Не надо считать.

Кэтрин. Девяносто и сколько?

Доктор. Можете открыть глаза.

К э т р и н. О, мне и на самом деле весело! (Молчание, пауза.) Знаете, что вы сейчас, по-моему, делаете? Пытаетесь меня гипнотизировать, правда? Смотрите прямо в глаза и глазами так… Правда?

Д о к т о р. А вы чувствуете, что я это делаю?

Кэтрин. Да! Такое необычное ощущение. И не из-за лекарства.

Доктор. Мне нужно, чтобы вы сопротивлялись изо всех сил. Смотрите. Сейчас я дам вам руку, положите на нее свою и давите, давите изо всех сил. Все силы сопротивления должны перейти из вашей руки в мою.

Кэтрин. Вот моя рука. Но она не хочет сопротивляться.

Доктор. Вы совершенно пассивны.

Кэтрин. Да.

Доктор. Вы сделаете то, о чем я вас попрошу.

Кэтрин. Да, попытаюсь.

Д о к т о р. И расскажете правду, только правду.

Кэтрин. Да, попытаюсь.

Доктор. Чистую правду. Никакой лжи, никакой утайки. Расскажете все, как есть.

Кэтрин. Все как есть. Чистую правду. Я просто обязана. А можно — можно мне встать?

Доктор. Да, только будьте осторожны. Может слегка закружиться голова.

(Она пытается встать, но падает в кресло.)

К э т р и н. А встать и не могу! Прикажите. Тогда наверное, смогу.

Доктор. Встаньте.

Кэтрин (нетвердо поднимаясь). Как весело! А теперь могу! О, как кружится голова! Помогите же или (доктор бросается ей на помощь) я упаду…

(Он ее держит. Она обводит смутным взглядом сад, блестящий в дымке испарений, потом переводит взгляд на доктора. И вдруг начинает раскачиваться — на него и от него.)

Доктор. Видите, равновесие вы и потеряли.

Кэтрин. Нет, не потеряла. Просто я делаю то, что хочу, — и без ваших указаний. (Крепко к нему прижимается.) Пустите меня! Пустите! Пустите! Пустите меня! Пустите меня, пустите меня, о, пустите же меня… (Жарко прижимается губами к его губам. Доктор пытается высвободиться, но она продолжает яростно прижиматься, наваливаясь на него всем телом. Входит Джордж.) Пожалуйста, обнимите меня! Я так одинока! Уж если я сошла с ума, то это потому, что одиночество — хуже смерти! Знайте: одиночество — хуже смерти!

Д ж о р д ж (шокированный, с отвращением). Ну, Кэти, ты совсем обалдела!

(Кэтрин, тяжело дыша, отшатывается от доктора, закрывает лицо руками, пробегает несколько шагов и хватается за спинку кресла. Входит миссис Холли.)

Миссис Холли. В чем дело, Джордж? Кэти что, заболела?

Д ж о р д ж. Да какое там!

Д о к т о р. Я сделал мисс Кэтрин инъекцию, и она немножко не в себе — потеряла равновесие.

Миссис Холли. Что он сказал о Кэти?

(Кэтрин удаляется в сияющие ярким светом заросли сада.)

Сестра (возвращаясь). Пошла в сад.

Доктор. Вот и хорошо. Придет, когда я ее позову. Сестра. Для вас, может, и хорошо. Вы-то за нее не отвечаете.

(Появляется миссис Винэбл.)

Миссис Винэбл. Немедленно позовите ее!

Доктор. Мисс Кэтрин! Вернитесь. (Сестре.) Сестра, приведите ее, пожалуйста! (Тихо и немного нетвердо входит Кэтрин.) А теперь, мисс Кэтрин, вы расскажете нам всю правду.

Кэтрин. Ас чего начать?

Д о к т о р. С того, что, по-вашему, было началом.

Кэтрин. По-моему, все началось в тот день, когда в этом доме он появился на свет.

Миссис Винэбл. Ха-ха! Вот видите!

Джордж. Кэти!

Доктор. Начните с более позднего периода. (Пауза.) Скажем, с минувшего лета.

К э т р и н. О, с минувшего лета!

Доктор. Да. С минувшего лета.

(Длинная пауза. Хриплые голоса в саду превращаются в чистое и мелодичное птичье пение. Миссис Холли покашливает. Миссис Винэбл в нетерпении поерзывает. Джордж идет к Кэтрин, достает сигарету, прикуривает и внимательно смотрит на Кэтрин.)

К э т р и н. А мне?

Миссис Винэбл. Уберите от нее этого парня!

Джордж. Тетя Ви, пусть она покурит.

К э т р и н. Так лучше, когда что-то держишь.

Сестра. Не-а!

Доктор. Ладно, сестра. (Зажигает сигарету для Кэтрин.) Итак, минувшим летом — с чего все началось?

Кэтрин. Все началось с его доброты: шесть дней на море — и я забыла об этих Дубах-Дуэлянтах. Он был ко мне так нежен, так мил и внимателен, что все принимали нас за молодоженов во время медового месяца. Пока не заметили, что спим-то мы в раздельных комнатах. И потом, в Париже, он повел меня в магазины «Пату» и «Скьяпарелли» — вот это от «Скьяпарелли» (как ребенок, демонстрирует свой костюм)… и купил столько новых платьев, что я выбросила старые, ведь места для них в новых чемоданах уже не было. И стала похожа на павлина! И он, конечно, тоже…

Джордж. Ха-ха!

Миссис Винэбл. Ш-ш-ш!

Кэтрин. Но потом я допустила ошибку — всем сердцем ответила на его доброту. Взяла его за руку прежде, чем он меня. Брала под руку. Опиралась на плечо. И все восхищалась его добротой — больше, чем он хотел… И вдруг минувшим летом он стал каким-то беспокойным и… ох!

Доктор. Продолжайте.

Кэтрин. Дайте книжку с голубой сойкой!

Доктор. Вы сказали — книжку?

Миссис Винэбл. Знаю, о чем она: о книжке Себастьяна для сочинений, книжке с голубой сойкой. Он делал там заметки и поправки к «Поэме лета». Всюду носил ее с собой — обычно в карманах пиджаков, даже смокингов. Она у меня здесь — та самая, прошлогодняя. Фоксхилл! Принесите книжку с голубой сойкой! (Мисс Фоксхилл, тяжело дыша, быстро уходит из комнаты.) Она прибыла вместе с его вещами на корабле из Кабеса-де-Лобо.

Д о к т о р. Не улавливаю связи между новой одеждой и так далее и книжкой с голубой сойкой.

Миссис Винэбл. Да вот же она! Доктор, крикните, что я ее нашла! (Мисс Фоксхилл, выходя, слышит это и, облегченно вздохнув, удаляется в глубь сцены.)

Д о к т о р. Со всеми этими отступлениями будет ужасно трудно…

Миссис Винэбл. Но это важно. Не знаю, почему она о ней вспомнила, об этой книжке с голубой сойкой, но хочу, чтобы вы ее видели. Да вот же она, вот. (Достает записную книжку и быстро ее листает.) Заглавие? «Поэма лета» и дата — лето тридцать пятого. А что потом? Чистые листы, чистые, ничего, ничего! — минувшим-то летом…

Д о к т о р. А какое это имеет отношение к его…

Миссис В и н э б л. К его гибели? Сейчас скажу. Вдохновение поэта, доктор, зиждется на чем-то прекрасном и тонком, как паутинка. Это — единственное, что держит его, спасает от… краха. Но лишь немногие, очень немногие могут держаться сами. Большинству же нужна очень мощная поддержка. И я его поддерживала. А она — нет.

Кэтрин. Да, здесь она права — я не сумела. Не сумела сохранить эту паутинку в целости. Знала же — вот-вот порвется, но не сумела ни зашить ее, ни укрепить!

Миссис Винэбл. Вот, наконец-то, правда и всплывает. У нас с ним было соглашение, если хотите, контракт, или договор. А минувшим летом он его нарушил — взял с собой ее, а не меня… Ему иногда бывало страшно, и я знала из-за чего и когда: руки дрожали и взгляд был такой — в себя, а не вовне. И я всегда знала, чем помочь: брала его ладони в свои, даже через стол, и, не говоря ни слова, только смотрела на него и держала руки, пока пальцы не переставали дрожать и взгляд не направлялся вовне, а не в себя. И в это утро он опять писал, писал поэму до тех пор, пока не заканчивал.

(Следующие десять реплик произносятся очень быстро и наскакивают друг на друга.)

Кэтрин. Ая не смогла помочь ему!

Миссис Винэбл. Конечно, нет! Ведь он был мой! Я знала, как помочь ему, я умела! А ты нет, ты не умела!

Доктор. Эти отступления…

Миссис Винэбл. Я говорила «надо» — и он делал. Я!

Кэтрин. Видите, я так не могла! Итак, минувшим летом мы поехали в Кабеса-де-Лобо, поехали прямо оттуда, где он бросил писать поэму минувшего лета…

Миссис Винэбл. Потому что он порвал…

Кэтрин. Вот именно! Что-то порвалось — та самая золотая уздечка, на которой старые матери держат своих сыновей, как когда-то на пуповине… несмотря на то, что столько лет прошло после…

Миссис Винэбл. Вот видите, она признает, что я удерживала его…

Доктор. Прошу вас!

Миссис Винэбл. От гибели!

Кэтрин. Все, что я знаю: минувшим летом Себастьян вдруг перестал быть молодым. Мы приехали в Кабеса-де-Лобо, и с вечеров он начал уходить на пляж.

Д о к т о р. С вечеров на пляж?

К э т р и н. Я хотела сказать, с вечеринок, с этих феше… с этих феше…

(Пауза. Миссис Холли делает очень глубокий, тяжелый вдох. Джордж с нетерпением поерзывает.)

Доктор. Фешенебельных? Престижных? Вы это хотели сказать?

Кэтрин. Да. И вдруг минувшим летом Себастьян после полудня стал ходить только на этот пляж.

Д о к т о р. На какой пляж?

К э т р и н. В Кабеса-де-Лобо есть пляж в честь святого Себастьяна, его называют «Ла Плая Сан Себастьян». Там-то мы и стали бывать во второй половине дня — и постоянно.

Д о к т о р. И что это за пляж?

Кэтрин. Большой городской пляж около пристани.

Доктор. Общий?

Кэтрин. Да, общий.

Миссис Винэбл. Такими сказочками она себя и выдает. Доктор (он встает и идет к миссис Винэбл, не отводя взгляда от Кэтрин)… я же вам рассказывала о щепетильности Себастьяна, так как же ей можно верить?

Д о к т о р. Не надо прерывать ее.

Миссис Винэбл (перебивая). Чтобы Себастьян каждый день ходил на какой-то бесплатный грязный общий пляж? Да он всегда на милю уплывал на лодке, выискивал место, где вода была чистая, — чтобы искупаться!

Доктор. Миссис Винэбл, независимо от того, что она говорит, вы должны дать ей высказаться и больше не перебивать, иначе это интервью бесполезно.

Миссис Винэбл. Все, молчу. Ни звука, даже если это меня и убьет.

Кэтрин. Мне больше не хочется говорить.

Доктор. Нет, продолжайте. Итак, каждый день минувшим летом вы с кузеном ходили на этот бесплатный пляж…

Кэтрин. Нет, не бесплатный. Бесплатный начинался сразу же после нашего. Между ним и нашим — забор. А за вход на наш пляж взимали какую-то ерунду.

Доктор. Так, и что вы там делали? (Становится рядом с миссис Винэбл. По мере того как девушка углубляется в свой рассказ, свет меняется: он направлен на Кэтрин, в то время как другие действующие лица остаются в тени.) Что-то там произошло, и вас это взволновало?

Кэтрин. Да!

Доктор. Что именно?

К э т р и н. Он купил мне такой купальник, что я прямо ахнула. А потом засмеялась — и ни в какую! И сказала: «Да в нем даже сойкам — и то стыдно!»

Доктор. Что это значит? Он был нескромный?

Кэтрин. Вот именно! Закрытый купальник из тонкой ткани, вода делала его прозрачным! (При этом воспоминании она грустно смеется.) Я не хотела в нем купаться, но он схватил меня за руку, потащил в воду, окунул, и я вылезла словно совсем голая!

Доктор. Зачем он это сделал? Вы поняли?

Кэтрин. Да! Чтобы привлечь внимание.

Д о к т о р. Он хотел, чтобы на вас обратили внимание, так? Чувствовал, что вы не в настроении? Или одиноки? Хотел вывести из депрессии, ведь она у вас была минувшим летом?

К э т р и н. Да как же вы не понимаете?! Он ловил на меня людей! (Дыхание миссис Винэбл похоже на звуки, которые издает на крючке большая рыба.) И она это тоже делала. (Миссис Винэбл вскрикивает.) Неосознанно! Она и не знала, что ловила для него людей в модных, фешенебельных местах, где они всегда бывали до минувшего лета! Себастьян на людях был как красна девица, а она нет. И я нет. Мы обе делали для него одно и то же — устанавливали контакты, но она в приятных местах и прилично, а я должна была это делать таким вот образом! Друзей у Себастьяна не было, и пустая записная книжка с голубой сойкой все росла и росла — такая большая и такая пустая, похожая на большое пустынное голубое море и небо. Я знала, что делаю, ведь до Зеленого района я долго жила во Французском квартале.

Миссис Холли. О Кэти! Сестра…

Доктор. Тихо!

Кэтрин. Но скоро, в самый солнцепек, когда на пляже начиналось столпотворение, я стала ему вдруг не нужна для этого. На соседнем пляже он увидел каких-то подростков. Голодные, бездомные, как бродячие собаки, — там они и жили. Так вот: они перелезали через забор или обплывали его — и к нам. И тогда он позволил мне надевать строгий темный купальник, и я предпочитала уходить в дальний, пустынный конец пляжа. Писала там письма, открытки и вела дневник от третьего лица. И так часов до пяти — в это время мы встречались с ним у душа, на улице. Он выходил в сопровождении…

Д о к т о р. В сопровождении?

Кэтрин. Толпы этих бездомных голодных подростков. Давал им деньги, будто все они чистили ему ботинки или ловили такси… Каждый день толпа все росла, становилась все более шумной и жадной. Себастьяна это начало пугать. Наконец мы перестали туда ходить.

Д о к т о р. А что потом? После этого? После того, как вы перестали ходить на общий пляж?

Кэтрин. Через некоторое время, в один из раскаленных, ослепительно белых, но не ослепительно голубых дней в Кабеса-де-Лобо…

Доктор. Да…

Кэтрин. Мы весьма поздно обедали в ресторане на открытом воздухе с видом на море. Себастьян был весь в ослепительно белом — совсем как всё вокруг, освещенное ярким солнцем и белым небом. Безукоризненно белый костюм из китайского шелка, белый шелковый галстук, белая панама и белые ботинки из кожи белой ящерицы — ну прямо балетные туфельки! Он (отбрасывает голову и нервно смеется)… то и дело касался лица, шеи белым шелковым платочком и бросал себе в рот маленькие белые пилюли. Я знала, что у него болит сердце, очень беспокоилась, и на пляж мы не пошли. (Во время этого монолога освещение меняется: все погружается во мрак, а в белом горячем луче прожектора остается лишь Кэтрин.) «Я думаю, не отправиться ли нам на север? — спросил он. — По-моему, с нас хватит Кабеса-де-Лобо, мы уже все здесь повидали, а?» Я тоже так считала, но привыкла не высказываться, потому что тогда Себастьян — ну, вы знаете Себастьяна, — ведь он всегда любил делать всё не как все. А я всегда делала вид, будто подчиняюсь его желаниям, но неохотно — это была игра.

Сестра. Уронила, сигарету уронила!

Д о к т о р. Я ее уже поднял.

(Из темноты доносятся шепоты и шумы. Доктор наливает ей из шейкера коктейль.)

К э т р и н. На чем я остановилась? О да, на этом обеде в пять часов дня в рыбном ресторане на пристани Кабеса-де-Лобо. А на пляже — он отгорожен от ресторана забором с колючей проволокой, и наш столик меньше, чем в метре от него — на пляже были эти несчастные нищие. Они лежали там, голые оборванцы, ужасно худые и темные, похожие на стайки ощипанных птенцов. А потом полезли на забор, будто их туда несло ветром, горячим белым ветром с моря, и закричали «пан, пан, пан»!

Доктор (тихо). Что такое «пан»?

Кэтрин. Это по-испански «хлеб». Чавкали, засовывая в свои черные ротики такие же черные кулачки, чавкали с ужасными ухмылками. Плохо, конечно, что мы туда пришли, но уходить было слишком поздно…

Доктор (тихо). Почему слишком поздно?

К э т р и н. Я уже говорила: Себастьяну было не по себе. Он все время совал в рот эти белые таблетки. По-моему, он столько проглотил, что от них ему стало еще хуже. Взгляд был какой-то отрешенный, но он мне сказал: «Не смотри на этих монстриков. Нищета — социальная болезнь в этой стране. Будешь смотреть на нищих — заболеешь этой проблемой. И испортишь себе все впечатление».

Доктор. Продолжайте.

К э т р и н. Я продолжаю, только пришлось сделать паузу, чтобы все прояснилось. После ваших лекарств картина должна стать очень ясной; без них я вообще ничего не вспомню.

Д о к т о р. А сейчас нормально?

Кэтрин. Когда мы были вместе, я всегда делала все, как он скажет. И я перестала смотреть на этих оборванцев и не видела, как официанты погнали их скалками прочь от забора. Бросились через калитку — ну прямо штурмовой отряд, как на войне, — и бьют их, а они на заборе, вопят так истошно… а потом..

Доктор. Продолжайте, мисс Кэтрин, что вы видите дальше?

Кэтрин. Вижу, как эти… эти… эти оборванцы поют нам серенады…

Доктор. Что?

Кэтрин. Они устроили нам представление! На своих инструментах! Такая музыка была! Если это можно назвать музыкой!

Доктор. Вот как?

Кэтрин. Да! А инструменты у них были — ударные, понимаете?

Доктор (делая заметки). Да. Ударные — это, например, барабаны.

К э т р и н. Я украдкой на них смотрю, когда не смотрит кузен Себастьян, и вижу, что инструменты-то у них — связанные консервные банки. Они сияют на фоне ослепительно белого песка…

Доктор (медленно записывая). Связанные., консервные… банки…

К э т р и н. И, и, и — и! — кусочки железа, других металлов, расплющенные и сделанные наподобие…

Доктор. Наподобие чего?

Кэтрин. Тарелок. Знаете, что такое тарелки?

Доктор. Да. Латунные диски, которыми ударяют друг о друга.

Кэтрин. Вот-вот. Расплющенные консервные банки стучат друг о друга — это тарелки…

Доктор. Да, понимаю. И что там дальше, в вашем видении?

Кэтрин (быстро, слегка задыхаясь). А у других бумажные пакеты, из грубой бумаги, — и что-то внутри. Они их трясут — вверх-вниз, вперед-назад — и издают такие звуки…

Доктор. Какие?

Кэтрин (неловко вскакивая). Умпа! Умпа! У-у-умпа!

Доктор. A-а, похоже на звуки тубы?

Кэтрин. Вот-вот, звуки, как у тубы…

Доктор. Умпа, умпа, умпа, как у тубы. (Делает заметки.)

Кэтрин. Умпа, умпа, умпа, как…

(Краткая пауза.)

Доктор. Туба…

К э т р и н. Во время всего обеда они были так близко — рукой достать.

Доктор. Так. И что вы еще видите, мисс Кэтрин?

Кэтрин (обходя стол). О, я все вижу, и теперь меня уже ничто не остановит!

Доктор. Кузена этот концерт позабавил?

Кэтрин. По-моему, он был просто в ужасе.

Доктор. Почему — в ужасе?

Кэтрин. Потому что узнал некоторых музыкантов, некоторых мальчишек, почти совсем еще детей, и постарше.

Д о к т о р. И что он тогда сделал? Что-нибудь предпринял? Пожаловался хозяину…

Кэтрин. Какому хозяину? Богу? О нет же! Хозяину ресторана? Ха-ха! Да нет же, вы не знаете моего кузена!

Доктор. Что вы имеете в виду?

Кэтрин. Он вообще никогда ни во что не вмешивался и считал, что жаловаться нельзя — что бы ни происходило. Нет, он, конечно, знал, что в жизни бывают всякие страхи и ужасы, но все-таки, по его мнению, все шло как надо. А дальше — будь что будет. И поступал — как нутро подсказывало.

Д о к т о р. И что же подсказывало ему нутро там, в ресторане?

Кэтрин. После салата должны были принести кофе, но он вдруг отодвинулся от стола и сказал: «Это надо прекратить. Официант, пускай немедленно прекратят. Я нездоров, у меня болит сердце, меня от них тошнит!» Так впервые в жизни Себастьян попытался вмешаться в ход событий — наверное, это и была его роковая ошибка… Потом официанты — все восемь или десять — бросаются к калитке и лупят маленьких музыкантов скалками, сковородками — чем попало, что сумели подхватить на кухне. Тогда он встает из-за стола, кидает горсть банкнот и устремляется через зал к выходу — а я за ним. А вокруг все белым-бело! Эта раскаленная ослепительная белизна в пять часов дня в Кабеса-де-Лобо! Такое впечатление, будто…

Доктор. Будто — что?

К э т р и н. В небе горит нечто огромное и сияет так ярко, что все — и небо, и земля — становится белым-белым!

Доктор. Белым-белым?

Кэтрин. Да, белым-белым…

Доктор. Так, вы поспешили за кузеном и выбежали из ресторана на раскаленную белую улицу…

К э т р и н. Я бегала по ней вниз и вверх…

Доктор. Бегали вниз и вверх?

К э т р и н. Да нет же — то вниз, то вверх! Вначале мы оба… (Во время этого монолога слышатся различные звуки. Например, негромко бьют барабаны.) Я редко что-то предлагала, но на сей раз предложила.

Доктор. Что предложили?

Кэтрин. Мне показалось, что кузен Себастьян, словно парализованный, остановился у выхода. Я говорю ему: «Пошли!» Помню, улица такая широкая, белая и крутая. Я говорю: «Кузен Себастьян, давай спустимся по этой дороге вниз, выйдем к порту — там легче с такси… Или вернемся в кафе — пусть там нам вызовут такси. Давай так и сделаем, так будет лучше!» А он мне: «С ума сошла! Вернуться в этот гадюшник? Да никогда! Эти стервецы такое про меня наплели официантам…» — «А, ну тогда пошли к докам, не подниматься же вверх по улице в такую-то жарищу!» А он как закричит: «Пожалуйста, замолчи, я сам решу, что делать, сам!» И — вверх по этой крутой улице, а рука — за полой пиджака, вот здесь — ведь боль-то в сердце так и не прошла! И идет все быстрее и быстрее, прямо в панике, и чем быстрее он идет, тем громче и ближе она звучит!

Доктор. Что звучит?

Кэтрин. Музыка.

Доктор. Опять музыка?

Кэтрин. Умпа-умпа — эта банда его преследует. Через забор с колючей проволокой — и за ним, по этой крутой, ослепительно белой улице. А солнце — как огромный белый скелет какого-то гигантского зверя! Вот он бежит, а голодранцы все разом как закричат, и казалось, будто они в небо взлетели — так быстро его догнали. Я завизжала, а потом услышала его крик — он крикнул только раз! — и эта черная стая мерзких птиц достала его — на полпути к вершине белой горы!

Д о к т о р. А вы, мисс Кэтрин, что делаете вы?

К э т р и н. Я бегу!

Доктор. Бежите к нему?

Кэтрин. Бегу обратно! Бегу, куда легче — вниз, вниз, вниз и вниз. По раскаленной, ослепительно белой улице, и всю дорогу кричу: «На помощь! Помогите!» Пока не…

Доктор. Пока что?

Кэтрин. Пока официанты, полиция, посетители кафе и какие-то еще люди не выбежали на улицу и — за мной, вверх. Прибегаем мы туда, где он исчез в стайке маленьких черных неоперившихся воробьев, а там, около белой стены, лежит кузен Себастьян, такой же голый, как они, и — этому вы не поверите, никто не верит, никто не может такому поверить, никто в мире, никто никогда не сможет такому поверить, еще бы! — пожирают куски его тела! (Миссис Винэбл тихо вскрикивает.) Раздирают, отрезают ножами или, может быть, этими зазубренными жестянками, — на которых исполняли музыку, — отрывают от него куски и пихают в свои свирепые чавкающие пустые черные ротики. И больше — ни звука, и вот уже нет ничего, а то, что осталось от Себастьяна, теперь так похоже на завернутый в белую бумагу большой букет красных роз! Его рвут, швыряют, разбивают об эту ослепительно белую стену…

(Миссис Винэбл с неожиданной силой вскакивает из кресла, неустойчиво, но резко устремляется к девушке и пытается ударить ее тростью. Доктор вырывает у нее палку и хватает старую женщину в охапку, потому что она готова упасть. Миссис Винэбл издает несколько хриплых звуков — в это время он уже ведет ее к выходу.)

Миссис Винэбл (за сценой). В Лайонс-Вью! К буйным! И пусть там из ее башки наконец вырежут этот чудовищный бред!

(Миссис Холли, рыдая, подходит к Джорджу. Тот отворачивается.)

Джордж. Ма, я, пожалуй, брошу учебу. Пойду работать, я…

Миссис Холли. Тихо, сынок. Доктор, а что вы скажете?

(Пауза. Доктор возвращается. Кэтрин в сопровождении сестры выходит в сад.)

Доктор (некоторое время спустя, размышляя в пространство). По-моему, надо по крайней мере допустить: все, что рассказала девушка, может оказаться правдой…

ЗАНАВЕС

НЕЧТО НЕВЫСКАЗАННОЕ[7]

(Пьеса в одном действии)

Мисс Корнелия Скотт, шестидесяти лет, богатая южанка, старая дева, сидит за обеденным столом, накрытым на двоих. Другое место еще не занято; напротив него — хрустальная ваза с одной розой. На столике, сбоку от мисс Скотт, — телефон, серебряный поднос для почты, богато инкрустированный серебряный кофейник. Роскошь подчеркивают бордовые вельветовые портьеры — они висят прямо за спиной мисс Скотт. На краю освещенной части сцены, на шкафчике, — граммофон. Занавес поднимается, и мы видим Корнелию, набирающую телефонный номер.

Корнелия. Это резиденция миссис Хортон Рейд? Я от мисс Корнелии Скотт. Мисс Скотт сожалеет, но она не сможет сегодня прийти на собрание общества «Дочерей конфедерации». Утром у нее разболелось горло, и она вынуждена остаться в постели. Пожалуйста, принесите ее извинения миссис Рейд за то, что она не смогла предупредить заранее. Благодарю вас. О, подождите минутку. Кажется, мисс Скотт еще что-то хочет передать. (Юпитер освещает входящую Грейс Ланкастер. Корнелия делает предостерегающий жест.) Что вы хотели, мисс Скотт? (Небольшая пауза.) О, мисс Скотт хотела бы сказать пару слов мисс Эсмеральде Хокинс, попросите ее позвонить, как только она появится. Благодарю вас. До свидания. (Кладет трубку.) Видите, сегодня приходится выдавать себя за секретаря!

Грейс. День такой сумрачный, никак не могла проснуться.

(Грейс за сорок, это увядающая, но еще красивая женщина. У нее русые, слегка седеющие волосы и тусклеющие глаза. Худая, в шелковом розовом халате, она кажется неземной и резко контрастирует с величественной — римской красоты — мисс Скотт. Отношения этих женщин загадочно напряженны, в них сквозит нечто невысказанное.)

Корнелия. Уже была почта.

Грейс. Что-нибудь интересное?

Корнелия. Открытка от Тельмы Петерсон из Мейо.

Грейс. О-о, ну и как она там?

Корнелия. Пишет, дела «хорошо прогрессируют», а что это значит…

Г р е й с. У нее что-то изменилось?

Корнелия. По-моему, да. Кое-что.

Г р е й с. А вот и двухнедельный «Обзор текущих писем»!

Корнелия. К глубокому моему удивлению. Думала, в этом году его больше не выписываю.

Г р е й с. Да ну?

Корнелия. Когда вышла эта статья — да вы же помните! — с грубыми нападками на мою кузину Сесил Татуайлер Бейтс, я тут же подписку и аннулировала. Единственная достойная романистка у нас на юге со времен Томаса Нелсона Пейджа!

Г р е й с. А, помню. Вы еще написали редактору гневное письмо с протестом и получили от его помощницы — по имени Кэролайн такой-то — очень даже примирительный ответ. И сразу же успокоились и подписались снова.

Корнелия. Такие ответы меня никогда не успокаивали — даже вот настолько. Я написала главному редактору, а ответ пришел от его помощницы — разве можно на эту наглость реагировать спокойно?

Грейс (меняя тему). А вот и новый каталог из атлантского магазина пластинок!

Корнелия (поддерживая эту перемену темы). Да-да.

Грейс. Вижу, вы уже кое-что там отметили.

Корнелия. По-моему, нам надо создать коллекцию немецких исполнителей.

Грейс. Вы отметили Сибелиуса, который у нас уже есть.

Корнелия. Пластинка стала поскрипывать. (Делает глубокий вдох и выдох, ее взгляд прикован к молчащему телефону.) Взгляните, я еще и в опере кое-что отметила.

Грейс (взволнованно). Где, что — не вижу!

Корнелия. Дорогая, а почему этот каталог вас так взволновал?

Грейс. Обожаю пластинки!

Корнелия. Желательно, чтобы, обожая пластинки, вы не забывали при этом класть их в конверты.

Г р е й с. О, да вот же Вивальди, которого мы хотели!

Корнелия. Не «мы», а вы, дорогая.

Г р е й с. А вы разве нет?

Корнелия. По-моему, Вивальди — очень бледная тень Баха.

Грейс. Странно, а у меня сложилось впечатление, что вы… (Звонит телефон.) Снять?

Корнелия. Будьте так любезны.

Грейс (снимая трубку). Резиденция мисс Скотт! (Эта реплика произносится таким торжественным тоном, будто речь идет о резиденции Его преосвященства.) О нет, это Грейс, но Корнелия рядом. (Передавая трубку.) Эсмеральда Хокинс.

Корнелия (мрачно). Я ждала ее звонка. (В трубку.) Привет, Эсмеральда, моя дорогая, я ждала вашего звонка. А вы откуда звоните? Конечно, знаю, что с собрания, cа va sans dire, ma petite![8] Ха-ха! Но с какого телефона? Ведь в доме их два, вы же знаете, один — внизу, в холле, другой — в будуаре хозяйки, там, наверное, сейчас раздеваются. Так вы внизу, да? Ну, к этому времени уже, я полагаю, практически все в сборе. Вы поднимитесь наверх и позвоните мне оттуда, чтобы нас никто не подслушал, дорогая, потому что прежде чем начнут, я хочу вам все объяснить. Спасибо, дорогая. (Кладет трубку. Мрачно смотрит в пространство.)

Грейс. «Дочери конфедерации»?

Корнелия. Да. У них сегодня ежегодные выборы.

Грейс. Как интересно! А почему вы не пошли?

Корнелия. Не захотела — и не пошла.

Г р е й с. Не захотели — и не пошли?

Корнелия. Да, не захотела — и не пошла… (Прикладывает руку к груди, тяжело дыша, будто только что поднималась по лестнице.)

Грейс. Но сегодня же выборы правления!

Корнелия. Да, я вам так и сказала.

(Грейс роняет ложку. Корнелия издает крик и слегка подскакивает.)

Грейс. Извините, пожалуйста! (Звонит в колокольчик.)

Корнелия. Интриги, интриги и двуличие — все это отвратительно, дышать тяжело в такой атмосфере! (Грейс звонит громче.) Что вы звоните? Разве не знаете, что Люсинды нет?

Грейс. Извините, а где она?

Корнелия (хриплым шепотом, ее едва слышно). В городе пышные похороны. Кого-то из цветных. (Громко откашливается и повторяет последние слова.)

Г р е й с. О, да у вас ларингит на нервной почве.

Корнелия. Просто не спала, не могла сегодня заснуть.

(У ее локтя звонит телефон. Она вскрикивает и отталкивает его от себя, словно он горит.)

Грейс (снимает трубку). Квартира мисс Скотт. О, одну минутку.

Корнелия (хватая трубку). Эсмеральда, теперь вы наверху?

Грейс (громким шепотом). Это не Эсмеральда. Это миссис Брайт!

Корнелия. Минутку, одну минутку. Минутку! (Подталкивает телефон к Грейс, с яростью во взгляде.) Кто вам позволил соединять меня с этой женщиной?

Грейс. Корнелия, я же не… я только хотела спросить, а вы…

Корнелия. Тихо! (Отскакивает от стола и смотрит поверх него.) Дайте-ка трубку. (Грейс дает ей трубку. Холодным тоном.) Так что я могу для вас сделать? Нет, боюсь, этой весной мой сад будет закрыт для пилигримов. По-моему, разведение садов относится к сфере эстетики, а не спорта. Нет, я не против отдельных посетителей, если они, конечно, предупреждают заранее: тогда я договариваюсь с садовником, и он все им показывает. Но эти неорганизованные группы пилигримов! Они же в прошлый раз там все растоптали. Приходят с собаками, рвут цветы и все такое. А для вас — всегда пожалуйста! Да, до свидания! (Возвращает трубку Грейс.)

Грейс. Корнелия, по-моему, все было бы проще, если б вы пошли на выборы.

Корнелия. Не понимаю, о чем вы.

Грейс. Вы разве не рветесь в отдельный кабинет?

Корнелия. Отдельный кабинет? Это что такое?

Грейс. Ну это, ха-ха, когда рвутся к власти.

Корнелия. Грейс, вы видели, чтобы я к чему-нибудь рвалась? Каждый раз, когда я возглавляла какое-то общество или клуб, это было исключительно по настоянию его членов, потому что я на самом деле терпеть не могу находиться у власти. Но сейчас другое дело, совсем другое. Проверка или что-то в этом роде. Я ведь недавно узнала: у них, в этих «Дочерях», образовалась группа, даже клика — да-да, клика, — против меня!

Грейс. Но Корнелия, уверяю вас, вы ошибаетесь.

Корнелия. Нет. Даже целое движение.

Грейс. Движение? Движение против вас?

Корнелия. Хорошо организованное движение, специально подготовленное для того, чтобы не допустить меня к какому-либо ответственному посту.

Грейс. Но разве вы всегда не занимали какой-нибудь ответственный пост в этом обществе?

Корнелия. Я никогда не была главой правления.

Г р е й с. А вы хотите стать главой?

Корнелия. Да нет же, вы меня не поняли. Я не хочу быть главой.

Г р е й с. Да ну?

Корнелия. Никем я не хочу быть. Я просто хочу разгромить эту коалицию против меня и для этого собрала силы своих сторонников.

Грейс. Силы ваших сторонников? (Ее губы слегка подергиваются, словно у нее возникает истерическое желание улыбаться.)

Корнелия. Да. У меня там есть еще друзья, и они — против коалиции.

Г р е й с. Да ну?

Корнелия. Иу меня есть солидная поддержка старейших членов правления.

Грейс. Ну, тогда, по-моему, вам и беспокоиться не о чем.

Корнелия. За последнее время число членов общества резко увеличилось, словно все вдруг отчаялись пробраться в передние ряды Второй баптистской церкви. И это, увы, правда.

Грейс. Но там ведь собираются настоящие патриоты…

Корнелия. Моя дорогая Грейс, в городе Меридиан имеются два отделения общества «Дочерей конфедерации»: отделение «Форрест» — для деклассированных элементов и наше, которое, как полагали, будет от него чем-то отличаться. Я не сноб. Наоборот, я — демократка. Ды вы же знаете! Но…

(Звонит телефон. Корнелия берет трубку, но затем передает ее Грейс.)

Грейс. Резиденция мисс Скотт! Да-да, одну минутку! (Передает трубку Корнелии.) Эсмеральда Хокинс.

Корнелия (в трубку). Дорогая, вы наверху? Нет, просто интересно — так долго не звонили. Но, по-моему, вы сказали, завтрак окончен. Ну, я рада, что вы немножко подкрепились. Что сегодня давали? Цыпленок по-королевски? А вы и не предполагали? Это же наша бедная Амелия, в ее вкусе. Начиненный грибами и с перцем? А как же диетики? Отщипывали кусочки? О бедные! А после этого, очевидно, лимонный шербет с дамскими пальчиками? Что, шербет из фейхоа? И без пальчиков? Какой пассаж! Это же измена всем принципам! Я в совершеннейшем изумлении! Хо-хо-хо! (Трясущейся рукой тянется за чашкой.) А что сейчас? Обсуждают программу гражданских прав? Тогда голосование не начнется еще по крайней мере полчаса. А теперь, Эсмеральда, я очень надеюсь, вы правильно поймете мою позицию: я не хочу получить ответственный пост в нашем отделении общества каким-либо иным путем, кроме аккламации. Вы понимаете, что это значит, не так ли? Это парламентский термин. Он используется в отношении того лица, которого все единодушно желают видеть на данном ответственном посту. В этом случае голосование не проводится. Другими словами, это лицо избирается автоматически, путем простой номинации, без какой-либо оппозиции. Да, дорогая, так все просто. Три срока я была казначеем, два срока — секретарем и один срок — капелланом. Это нескончаемые молитвы по усопшим конфедератам! А всего я проработала в правлении сколько? Сейчас вспомню — четырнадцать лет! Ну, а сейчас дорогая, вопрос стоит так: если «Дочери» чувствуют, что я достаточно продемонстрировала свои способности и свою верность обществу, и меня просто назначают председателем без голосования — единодушным одобрением, — ну, тогда я, конечно, посчитала бы себя обязанной занять этот пост… (Ее голос дрожит от волнения.) Но если клика, — а вы знаете, кого я имею в виду, — осмелится предложить кого-то другого… Вы понимаете мою позицию? В этом случае — трудно даже представить, но я предпочитаю всецело обрисовать ситуацию, — в ту минуту, когда выдвинут и внесут в список для голосования другую, моя кандидатура должна быть снята, немедленно и бесповоротно. Вы меня поняли, Эсмеральда? Ну вот и хорошо! Возвращайтесь на собрание. Пусть ваш цыпленок по-королевски переваривается, а потом еще раз позвоните мне сверху, как только будет что-нибудь новенькое. (Кладет трубку и мрачно смотрит в пространству. Грейс накалывает на серебряную вилочку дольку грейпфрута.)

Грейс. Так их еще не было?

Корнелия. Чего не было?

Грейс. Выборов.

Корнелия. Пока еще нет. Но, кажется, скоро, хотя…

Грейс. Корнелия, пусть они вас не волнуют, пока все не кончится.

Корнелия. С чего это вы взяли, что меня они волнуют?

Грейс. Вы… вы так часто дышите.

Корнелия. Я сегодня плохо спала. Да и вы еще бродили по дому со своим больным боком.

Г р е й с. О, извините! К тому же — ничего страшного: просто от напряжения мышцы свело.

Корнелия. И чем оно было вызвано, Грейс, — напряжение?

Грейс. Какое напряжение? (Издает легкий, смущенный смешок.) Ну, не знаю, не знаю…

Корнелия. Откуда оно? Или мне сказать?

Грейс. Извините, но я… (Встает.)

Корнелия (резко). Вы куда?

Г р е й с. На секунду наверх — принять белладонну.

Корнелия. После еды белладонна бесполезна.

Грейс. Наверное, вы правы. Действительно, бесполезна.

Корнелия. Значит, просто хотите уйти?

Грейс. Конечно, нет.

Корнелия. В последнее время вы несколько раз прямо убегали от меня, будто я убить вас хочу.

Грейс. Что вы, Корнелия! Это просто нервы.

Корнелия. И так бывает всегда, как только у нас начинается серьезный разговор.

Грейс. Просто не могу видеть, как вы волнуетесь из-за выборов в каком-то дурацком женском клубе!

Корнелия. Да я сейчас вовсе не о «Дочерях» — я о них и думать забыла.

Грейс. Хочу, чтобы вы вообще выбросили их из головы! Послушаем пластинки, а? Позвольте, я поставлю какую-нибудь симфонию.

Корнелия. Нет.

Г р е й с. А что если сонату Баха для клавесина и скрипки? Ту, что нам Джесси подарили на Рождество.

Корнелия. Нет! Я сказала: «Нет!» Нет — и точка.

Грейс. Тогда что-нибудь легкое и тихое. Может, старые французские мадригалы?

Корнелия. Готовы слушать что угодно — лишь бы не разговаривать. А ведь сейчас так удобно — и служанки нет.

Г р е й с. О, да вот же она, нашла! (Включает граммофон.) Клавесин, и играет Ландовска. (Корнелия мрачно наблюдает, как Грейс, очарованная мелодией, возвращается на свое место, сжимает пальцы и закрывает глаза. Восторженно.) О, как спокойно, как мелодично, нежно — и как чисто!

Корнелия. По-моему, крайне фальшиво!

Грейс. Ландовска фальшива?!

Корнелия. Фальшиво молчать, вместо того чтобы выговориться.

Грейс. «Очарованье музыки смягчает душу дикаря».

Корнелия. Да, если дикарь ее, конечно, откроет.

Грейс. Грандиозно, грандиозно.

Корнелия (неохотно). Ну, Ландовска — редкий музыкант.

Г р е й с (в экстазе). А какое благородное лицо, какой профиль, красивый и мужественный, как у Эдит Ситуэлл. Потом мы поставим ее «Фасад»:

«Джейн, Джейн, как журавль-длиннонога, Утренний свет зазвенит у порога…»

Корнелия. Милочка, а вы ничего не замечаете?

Грейс. Где?

Корнелия. Да прямо перед вашим носом.

Грейс. Это вы о цветке?

Корнелия. Да, о вашей розе.

Грейс. Розу? Конечно, заметила. Тут же, как вошла.

Корнелия. И никак не отреагировали?

Г р е й с. Я собиралась, но вы были так увлечены этим собранием.

Корнелия. Ничего подобного!

Грейс. Кого мне благодарить за эту прелестную розу? Мою любимую хозяйку?

Корнелия. А когда пойдете в библиотеку за почтой, найдете на своем столике еще четырнадцать.

Грейс. Еще четырнадцать роз?

Корнелия. А всего пятнадцать!

Грейс. Как здорово! Но почему пятнадцать?

Корнелия. Милочка, сколько лет вы здесь живете? Сколько лет вы превращали этот дом в розарий?

Грейс. Как же прекрасно вы все устроили! Ну, конечно: я была вашим секретарем пятнадцать лет!

Корнелия. Пятнадцать лет, друг мой! За каждый год — по розе; по розе — за каждый год!

Грейс. Как же приятно видеть такое по случаю…

Корнелия. Сначала я хотела жемчуг, но потом решила — нет, розы. Но, может, надо было подарить вам что-то из золота? Но, ха-ха, говорят, молчание — золото.

Г р е й с. О, господи, эта глупая машина играет одну и ту же пластинку второй раз.

Корнелия. Пусть, пусть играет, мне нравится.

Грейс. Но только позвольте…

Корнелия. Сидите! Пятнадцать лет назад, в это самое утро, шестого ноября, в доме номер семь на Эджуотер-драйв впервые появилась чрезвычайно приятная, нежная, тихая, такая скромная, спокойная маленькая вдовушка. Стояла осень. Я подгребала опавшие листья к розовым кустам — защитить их от морозов. И вдруг — по гравию шаги, легкие, быстрые, изящные, словно сама весна пришла среди осени! Я взглянула — и в самом деле — весна! Эта маленькая хрупкая женщина вся светилась, словно была из белого прозрачного шелка для солнечного зонтика! (Грейс издает короткий смешок. Корнелию это шокирует. Резко.) Что смешного? Что вы смеетесь?

Грейс. Похоже — ха-ха — похоже на… первый абзац из рассказа в женском журнале.

Корнелия. Какая колкость!

Г р е й с. Я не то хотела сказать, я…

Корнелия. Выразились достаточно ясно.

Грейс. Но Корнелия, вы же знаете: меня всегда смущают сантименты, ведь правда?

Корнелия. Да. Смущают, потому что вы боитесь, когда раскрывается чувство.

Грейс. Все наши зт*е*омые — правда они вас как следует и не знают — были бы лоражены: от вас, Корнелии Скотт, степенной и величественной, — и вдруг такая лирика!

Корнелия. Да меня даже вы как следует не знаете, не то что они!

Г р е й с. Но все же признайте, что вам не идут сантименты!

Корнелия. Мне что — идет лишь молчание? (Громко бьют часы) Я что — навсегда к нему приговорена?

Грейс. Вам просто не подходит…

Корнелия. Подходит — не подходит, откуда вы знаете, что мне подходит, а что нет!

Грейс. Хотите — не хотите, а мне совершенно ясно: вы до предела измотаны этими выборами в «Дочерях конфедерации».

Корнелия. Это что — еще одно искусно замаскированное оскорбление?

Грейс. Но, Корнелия, пожалуйста…

Корнелия (копируя интонацию). «Но, Корнелия, пожалуйста…»

Грейс. Если что-то не так, — извините. Покорно прошу меня извинить.

К о р н е л и я. Да не нужны мне ваши извинения!

(Напряженное молчание. Тикают часы. Неожиданно Грейс протягивает руку, пытаясь дотронуться до украшенной кольцами, жилистой руки мисс Скотт. Корнелия ее резко отдергивает, словно от огня.)

Грейс. Благодарю за розы.

Корнелия. И благодарность мне ваша тоже не нужна. В ответ я хочу лишь немного нежности. Немного — и лишь изредка.

Грейс. Но, Корнелия, ведь я всегда ее вам даю.

Корнелия. И еще одного: немножко откровенности.

Грейс. Откровенности?

Корнелия. Да, откровенности, если я не выпрашиваю лишнего у такой молодой и гордой женщины, как…

Грейс (вставая из-за стола). Но я вовсе и не гордая, и не молодая.

Корнелия. Сядьте или выходите из-за стола.

Грейс. Это приказ!

Корнелия. Я никогда не приказываю — только прошу!

Грейс. Просьбы хозяйки порой так трудно отличить от приказаний. (Садится.)

Корнелия. Пожалуйста, выключите «виктролу». (Грейс встает и выключает граммофон.) Грейс, а вам не кажется, что в наших отношениях есть нечто невысказанное?

Грейс. Нет, не кажется.

Корнели я. А мне вот кажется. Кажется! Уже долгое время я чувствую, что мы что-то умалчиваем.

Г р е й с. А вы не думаете, что между двумя людьми всегда есть нечто невысказанное?

Корнелия. Какой же в этом смысл?

Г р е й с. А разве великое множество всего на свете не существует без смысла?

Корнелия. Только давайте не впадать в метафизику.

Грейс. Ладно, но вы меня мистифицируете.

Корнелия. Сейчас объясню. Просто я чувствую, что между нами есть нечто невысказанное, а пора бы уже все выяснить. Почему вы на меня так смотрите?

Грейс. Как я смотрю на вас?

Корнелия. По-моему, с ужасом.

Грейс. Корнелия!

Корнелия. Да-да, но я не хочу, чтобы меня пытались заставить замолчать!

Грейс. Продолжайте, пожалуйста!

Корнелия. И продолжу, еще как продолжу… (Звонит телефон. Грейс собирается взять трубку.) Нет-нет, пусть звонит. (Телефон надрывается.) Снимите трубку! Просто снимите трубку и положите на стол!

Грейс. Можно я…

Корнелия. Снимите трубку, я сказала!

{Грейс снимает трубку. Слышится: «Алло! Алло! Алло! Алло!»)

Грейс (неожидан!:' всхлипывая). Я больше не могу!

Корнелия. Да тихо! Все же слышно!

(Голос: «Алло! Алло! Корнелия? Корнелия Скотт?»)

Корнелия (схватив трубку и с грохотом бросив ее на рычаг). Сейчас же прекратите! Прекратите эти дурацкие бабские штучки!

Грейс. Вот вы говорите, что между нами есть нечто невысказанное. Может быть, — я не знаю. Но я твердо знаю, что о чем-то лучше и промолчать. И еще я знаю, что когда люди столько лет по существу не разговаривают, то между ними вырастает, ну что ли, глухая стена. Так, может, между нами она и выросла? И через нее уж не перебраться. Или, может, вам под силу сломать ее* а вот я не могу — и даже не пытаюсь. Вы сильнее и, конечно, это знаете. Вот мы обе поседели, но седина-то у нас разная. У вас, в этом вельветовом халате, вид как у императора Тиберия в его великолепной тоге! И волосы, и глаза у вас — одного цвета! Стальной ^ просто непобедимый! И люди почти всегда испытывают перед вами какой-то трепет! Чувствуют силу, потому и восхищаются. Приходят к вам совета просить: какие пьесы сейчас смотреть на Бродвее, какие книги читать, а какие ерунда, какие слушать пластинки и — и как относиться к законопроектам в Конгрессе! О-о, вы просто кладезь мудрости! А ко всему еще и ваше богатство! Да — ваше состояние! Все ваши угодья, акции, ваши связи, ваш особняк на Эджуотер-драйв, ваша — ваша скромная маленькая секретарша, ваши — ваши чудесные сады, пилигримам там, конечно, не место!..

Корнелия. Наконец-то заговорили, наконец-то! Продолжайте, пожалуйста, продолжайте!

Грей с. А я — я совсем другая! Я тоже поседела, но моя седина не такая, как ваша. В ней нет отблеска стали. Это — не седина императора! Мои волосы — седые, но это седина, подернутая паутиной времени. (Опять ставит пластинку; она звучит очень негромко.) Будто запылилось белое платье, или всплыла седая память о чем-то забытом. (Телефон снова звонит, но кажется, что его не слышат.) В этом-то все и дело, в этой разнице между нашими сединой. Вам не следует ожидать от меня смелых ответов на вопросы, которые заставляют весь дом трястись от тишины. Говорить по душам о том, о чем молчали пятнадцать лет? Да за это время из молчания выросла такая стена, что разрушить ее можно разве что только динамитом. (Поднимает трубку.) У меня же нет таких сил и такой храбрости…

Корнелия (яростно). Вы же в трубку говорите!

Г р е й с (в трубку). Алло! Да-да, она здесь. Эсмеральда Хокинс.

Корнелия (хватая трубку). Что еще, Эсмеральда? Что вы говорите? Полно женщин? Какой галдеж! Так что вы хотите мне сказать? Уже были выборы? Что-что? О, с ума сойти! Ничего не слышу! Они что — празднуют Четвертое июля? Ха-ха! Повторите и говорите в трубку! Что-что? Согласна на что? О, хватит шутить! Вы с ума сошли! (Обращаясь к Грейс, паническим тоном.) Хочет знать, согласна ли я стать заместителем! (В трубку.) Эсмеральда! Вы меня слышите? Что происходит? Появились новые отступники? Это что еще такое? Почему вы позвонили мне до выборов? Громче, пожалуйста, говорите громче и прикрывайте ладонью трубку — если нас подслушивают! Дорогая, кто задается вопросом, соглашусь ли я на этот пост? О, конечно, миссис Колби — эта коварная ведьма! Слушайте, Эсмеральда! Я не займу никакого другого поста, кроме высшего! Вы меня поняли? Я не займу никакого другого поста, кроме… Эсмеральда! (Бросает трубку.)

Грейс. Голосование уже было?

Корнелия (не очень соображая). Что? Нет! Сейчас пять минут перерыв, а потом начнется…

Грейс. Там что-то неладно?

Корнелия. «Не согласились бы вы стать заместителем, — спросила она, — если по какой-нибудь причине председателем вас не изберут?» А потом швырнула трубку, телефон что ль у нее отняли или дом загорелся?

Грейс. Вы так кричали — наверное, она испугалась.

Корнелия. Кому в этом мире можно верить, на кого положиться?

Грейс. По-моему, вам надо было все же туда сходить.

Корнелия. А по-моему, мое отсутствие красноречивее всяких слов.

Грейс (опять вставая). Ну что, я пойду?

Корнелия. Нет-нет, останьтесь!

Грейс. Если это просто просьба, я…

Корнелия. Это приказ! (Грейс садится и закрывает глаза.) Когда вы впервые появились в этом доме, знаете, — я ведь не возлагала на вас надежды.

Грейс. Но Корнелия, вы же сами меня сюда пригласили.

Корнелия. Да, хотя мы едва знали друг друга.

К р е й с. Мы виделись летом, за год до этого, когда Ральф еще был…

Корнелия. Жив! Да, мы встретились в Сиуони, он там преподавал на летних курсах.

Г р е й с. Он уже тогда болел.

Корнелия. Ия подумала: жаль эту прекрасную хрупкую девушку, ведь ей больше не на кого опереться, ее некому защитить! И через два месяца я узнала от Кларабель Дрейк, что Ральф умер.

Грейс. Вы написали мне тогда такое чудесное письмо — как вы одиноки, с тех пор как умерла мама, и убеждали пожить здесь, пока шок от смерти Ральфа не пройдет. Я решила, что вы меня поняли: ведь мне необходимо было на какое-то время уйти от прежних воспоминаний. Я колебалась, но от вас же пришло второе письмо!

Корнелия. После вашего ответа. Вы же пожелали, чтобы я настояла!

Грейс. Просто желала убедиться, что действительно желанна! Я приехала сюда на недельку-дру-гую — не больше. Боялась злоупотребить гостеприимством!

Корнелия. Но вы же должны были видеть, как отчаянно я стремилась удержать вас здесь навсегда!

Г р е й с. Я действительно видела, что вы… (Звонит телефон. Грейс берет трубку.) Резиденция мисс Скотт! Да, она здесь…

Корнелия (вырывая трубку). Говорит Корнелия Скотт! Это вы, Эсмеральда? Ну, как там? Не может быть! Нет — не верю! (Грейс спокойно садится за стол.) Выбрали миссис Хорнсби? Но это же темная лошадка! Меньше года в обществе… А вы… вы-то выдвинули меня? Да, понимаю? Но я же сказала, чтобы вы взяли назад мою кандидатуру, если… Нет-нет, не объясняйте, это не имеет значения. Для меня и так достаточно. Знаете, я ведь собираюсь перейти к «Дочерям барона Раннимида»! Да, это решено. У меня прямое родство с графом… Нет, все выяснено, установлено прямое родство. Кроме того, я могу перейти и к «Колониальным дамам», и в «Общество гугенотов». К тому же, учитывая мою разностороннюю занятость, я вряд ли смогла бы занять этот пост — даже если бы все они захотели этого… А из местного отделения «Дочерей конфедерации» я, конечно, выхожу. Да-да. Со мной рядом мой секретарь. У нее в руках перо и бумага. Как только мы поговорим, я тут же продиктую ей письмо о моем выходе из местного отделения общества. Нет, нет, и еще раз нет, я не сошла с ума и даже не сержусь. Вовсе нет. Мне просто немножечко — ха-ха — немножечко весело… Миссис Хорнсби? Посредственность всегда побеждает, разве не так? Спасибо, Эсмеральда, и до свидания!

(В оцепенении Корнелия кладет трубку. Грейс встает.)

Грейс. Вам перо и бумагу?

Корнелия. Да, перо и бумагу… Срочно продиктовать письмо…

(Грейс выходит из-за стола и идет к двери. Перед тем как уйти, она оборачивается, смотрит на прямые плени Корнелии, и в тот же миг легкая загадочная улыбка появляется на ее лице — не то чтобы злобная, но лишенная сочувствия. Потом она выходит, а через мгновение из темноты доносится ее голос.)

Грейс. Какие прелестные розы! По розе — за каждый год!

ЗАНАВЕС

СПЕКТАКЛЬ ДЛЯ ДВОИХ[9]

(Пьеса в двух действиях)

«Запертый сад — сестра моя…»

Песни песней Соломона (гл.4:12)

Время действия: до и после «спектакля» — вечер в неизвестной местности; во время «спектакля» — чудесный день в Нью-Бетесде на крайнем юге США.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Декорация занимает всю сцену. На переднем плане, в виде широкой латинской буквы «К» две прозрачные стены, составляющие неполный интерьер гостиной летнего домика где-то на юге. Направо — дверь, налево — большое окно с видом на заброшенный двор или сад, в центре которого высятся огромные подсолнухи.

Обстановка интерьера — викторианская, включая старое пианино; повсюду различные астрологические символы; очевидно, здесь читались лекции по астрологии. На стенных обоях могут быть нарисованы знаки зодиака, солнечный лотос о двенадцати лепестках и т. д. (Художнику хорошо бы проконсультироваться по этому поводу с астрологом — ведь эти символы должны придавать интерьеру таинственный вид. Весьма полезной может оказаться книга «Эзотерическая астрология».)

На сцене, вокруг этого неполного интерьера, разбросан и реквизит из других пьес, не относящийся к «пьесе в пьесе», которая сейчас будет здесь разыграна. Возможно, эта часть декорации даже более существенна. Разбросанный реквизит должен олицетворять собой не только искаженные представления мозга, находящегося на грани коллапса, но и, соответственно, фантасмагорию того кошмарного мира, в котором в настоящее время веемы живем, не абстрактного, а вполне реального, со всеми его пугающими нас очертаниями и тенями.

Интерьер должен быть освещен мягким светом — словно это поздний летний день; в соседней же части сцены должны стоять фиолетовые сумерки, иногда сгущающиеся до полной темноты.

Из разрозненного реквизита на заднике наиболее примечательна статуя великана (из папье-маше). Он стоит на постаменте и смотрит на сцену зловещим взглядом.

Занавес поднимается. Феличе, премьер гастрольной труппы, находящейся в турне — оно длится дольше, чем ожидалось, — нерешительно выходит из темноты, словно боится света. В нем есть что-то мальчишеское, хотя он далеко не мальчик. Он драматург и актер, но более всего похож на поэта — своей, возможно, чрезмерно обостренной чувствительностью. Он носит длинные, почти до плеч, волосы и огромное пальто с потертым меховым воротником, которое доходит ему чуть ли не до пят, — Феличе набросил его на плечи. Из-под пальто виднеются экзотическая рубашка, украшенная астрологическими знаками, и слегка поношенные брюки из мягкой ткани серого цвета. В целом, у Феличе вид театрального актера, не лишенного самолюбования.

Он выносит на свет стульчик для пианино, садится и делает в блокноте поправки к монологу.

Феличе (медленно пишет, размышляя). Играть в страхе — играть с огнем! (Смотрит на публику, словно знает, что его фраза будет иметь важные последствия.) Нет, хуже, гораздо хуже, чем играть с огнем. Огонь знает пределы. Подойдет к реке или морю — там и погаснет. Подползет к камню или голой земле — через них не перепрыгнуть, вот и остановится, взять-то ему больше нечего. А страх… (Слышится резкий звук — за сценой сильно хлопает дверь.) Фокс, это ты, Фокс? (Снова хлопает дверь) Невероятно! (Запускает руки в свои длинные волосы.) Страх! Этого свирепого человечка заперли в клетку, и он все время колотит по решетке — по ребрам. Да, но если это уже не страх, а паника, безграничная паника, и она не желает уходить, а хочет остаться, с чем тогда сравнить ее, с каким другим чувством, на которое способно живое существо? Нет, даже не с любовью и не с ненавистью — разве сравнить их по силе, по глубине?

Клэр (из-за сцены). Феличе!

Ф е л и ч е. И любовь, и ее суррогаты, искусственные привязанности, обречены на короткое существование — как бы сильно в них ни нуждался… Нельзя, ни в коем случае нельзя обращаться к человеку, которого любишь и в котором до такой степени нуждаешься, словно любишь, и взывать к нему: «Помоги же мне, я боюсь, я не знаю, куда мне деваться!» И тот, без кого жить не можешь и кого так сильно любишь, обожжет тебя презрением. Потому что в душе этого человека — его или ее — установлен маленький звуковой аппаратик, он-то и нашептывает: «Обдери его, пусть все выложит, а потом унизь и пошли подальше!»

К л э р (в кулисах). Феличе!

Феличе. Клэр!.. Надо сделать все, чтоб она не слишком паниковала, — впереди ведь спектакль, и должен быть успех… Но ее нелегко провести — несмотря на ее состояние.

(В готической двери, ближе к кулисам, появляется Клэр. В неясном, призрачном свете она и сама похожа на привидение. В ней тоже чувствуется какая-то детскость; так же, как и Феличе, она элегантна, возможно, даже высокомерна. Ее манеры напоминают театр прошлого — театр актеров-менеджеров и театр звезд-диктаторов. Ее величественные театральные манеры будут в дальнейшем чередоваться с потрясающей грубостью, причем это чередование происходит столь внезапно, словно на сцене в эти минуты не она, а кто-то другой. Но и величие, и вульгарность мгновенно улетучиваются, когда она появляется в роли Клэр в «спектакле»; там она будет играть не по годам развитую, простую, чистую и грустную маленькую девочку.

Клэр свободно держит на пальцах тиару — в ней нет нескольких камней. Она замечает это и, чуть удивившись, смеется, пожимает плечами, а затем неловко надевает ее на всклокоченную светлую прическу. Выступает немного вперед, а затем, неровно дыша, тяжело отступает.)

Ф е л и ч е. Так что?

К л э р (с неопределенным смешком). Мне кажется, я видела…

Ф е л и ч е. Привидения?

Клэр. Нет, всего лишь свою тень. Я действительно испугалась ее, но это была всего лишь тень — и только. (Неуверенными шагами выходит из двери.) Доктор как-то сказал мне, что мы с тобой самые храбрые на свете. Я ему ответила: «Ну, это уж абсурд! Мы с братом боимся даже собственных теней». «Да, знаю, потому-то и восхищен вашим мужеством…»

(Феличе включает магнитофон. Играет гитара. Затем он смотрит на авансцену.)

Феличе. Ночью вползает чудовище — страх.

Клэр. Тень его вижу у самых ворот.

Феличе. Быстрый, как ртуть, невесомый, как прах.

Клэр. Вмиг он сквозь пальцы мои проскользнет.

Феличе. Дверь от него закрывая, дрожишь.

Клэр. Все бесполезно — он в доме сейчас.

Феличе. Тихо в углу притаился, как мышь.

Клэр. Ждет, чтобы стены обрушить на нас.

(Феличе выключает магнитофон.)

Клэр (поправляя тиару). Ну где ж они, эти дамы и господа из прессы, я готова принять, а их — нет.

Ф е л и ч е. К счастью, у нас…

Клэр. Что?

Ф е л и ч е. Не запланирована встреча с прессой перед сегодняшним спектаклем.

К л э р. Не будет встречи с прессой? Но ведь Управление театров гарантировало, сам Магнус обещал, что не будет ни одной премьеры без максимального ее освещения прессой — и для этого будут организовываться лихие попойки… Бог мой, ты же знаешь, что я прекрасно себя чувствую с прессой… (Хрипло смеется.)

Ф е л и ч е. Думаешь, всегда тебе так хорошо, во всех ситуациях?

К л э р. Не думаю — а знаю.

Ф е л и ч е. Даже когда яростно выступаешь против фашизма перед гогочущей гусиной стаей скрытых фашистов?

Клэр. Да, сэр, особенно тогда. А ты с ней груб, все болтаешь и болтаешь о каком-то «тотальном театре». И вот они уже к тебе задом, а слушают-то меня!.. Таракан! И здоровый! (Давит его ногой) Вот тебе!.. Где-то я читала, а может, слышала, что тараканы невосприимчивы к радиации, и им суждено остаться последними на земле существами после конца света. Через несколько столетий появятся тараканы-актеры, тараканы-актрисы, тараканы-драматурги, тараканы в Управлении театров и тараканы в публике… (Показывает на зрительный зал.)

Ф е л и ч е. «Горячительное» у тебя еще осталось?

Клэр. Есть немножко для особых случаев, но…

Ф е л и ч е. По-моему, сейчас тебе лучше приложиться.

К л э р. До антракта — никогда. А сейчас лучше всего просто кофе. (Борясь с искушением.) Скажи Францу, пусть принесет стаканчик дымящегося черного кофе. А вообще Франц меня сильно раздражает — даже не дал знать! (Издает смешок.) Или это ты ему запретил? (Фелине не отвечает.) Так я и вынуждена коротать весь вечер в нетопленном помещении государственного театра неизвестного штата? Мне должны сообщать, когда спектакль отменяют или переносят! (Тиара спадает, и она неловко нагибается за ней.)

Ф е л и ч е. Спектакль не отменили, и вызвал тебя я, Клэр.

Клэр. После того, как я сама обратилась к тебе…

Ф е л и ч е. Хочу тебе что-то показать, пойди-ка сюда.

К л э р. Я и с места не сдвинусь, пока… О, свет-то какой, настоящий дневной свет! Но, по-моему, светло не от окна, а…

Ф е л и ч е (перебивая). В стенке, на заднике, есть маленькая дырка. (Идет смотреть на публику.) Зрители уже собираются.

Клэр. Как они настроены, по-человечески?

Ф е л и ч е. Не-е. А может быть и — да!.. Уж скоро занавес, Клэр.

Клэр. Феличе, где все? Я спрашиваю: «Где все?»

Ф е л и ч е. В одном месте, Клэр.

Клэр. Хватит выпендриваться, я ведь тоже могу! Ты ответишь?

Феличе. Спектакль не отменен.

Клэр. Но его и нет!

Ф е л и ч е. А что же будет, по-твоему? У тебя же всегда есть свое, необычное, мнение!

Клэр. Восстановится порядок!

Феличе. Какой еще порядок?

Клэр. Разумный, разумный! (Тиара опять спадает.)

Ф е л и ч е. Не напрягай так связки перед…

Клэр. Феличе — выстрел!

Феличе. Какой выстрел?

Клэр (грустно), Я слышу, а ты — нет, и так теперь будет всегда, caro[10]. (Видит трон с позолоченными деревянными львами на ручках и вышитой золотой нитью геральдикой на вершине.) О Господи, да это же аквитанский трон Элеоноры! А сейчас в него усядусь я — ну на минутку! (Поднимается по ступенькам и горделиво, словно судья в зале суда, садится на трон.)

Феличе (хватаясь за голову), О черт, да чтоб ей на плечах не сидеть — как болит голова!

Клэр. Что ты там бормочешь?

Феличе. Мигрень замучила!

Клэр. Кодеин прими.

Феличе. По-моему, после наркотика лучше не заиграешь — уж ты прости мне эту ересь, Клэр.

Клэр. Когда же, наконец, закончится это турне?

Феличе. Может и сегодня, если плохо сыграем, несмотря на…

Клэр. Хватит, саго, пора кончать. Сколько мы сюда добирались? Я только и помню — то светло, то темно, а потом опять светло и опять темно, и вместо гор — прерии, а потом опять горы, и, честно говоря, я даже не имею представления, где мы сейчас.

Ф е л и ч е. После спектакля, Клэр, я отвечу на любой твой вопрос, но сейчас держать занавес и отвечать тебе…

Клэр (вставая). Это все усталость… у нее свои симптомы.

Ф е л и ч е. Так же, как у алкоголя и других транквилизаторов — о них ты предпочитаешь не говорить.

К л э р. Да у меня и было-то всего ползернышка…

Ф е л и ч е. Сдобренное спиртным, это дает синергический эффект. Доктор Форрестер сказал: у тебя сердце может остановиться — прямо на сцене!

Клэр. Только не из-за того, что в бутылке или коробочке, а…

Ф е л и ч е (перебивая). Что ж делать — приходится играть с экзальтированной, неуравновешенной…

Клэр (перебивая). Так играй сам с собой, ты, длинноволосый маменькин ублюдок!

Ф е л и ч е (перебивая). Ты только послушай себя — голос твой осип, слова проглатываешь, а выражения подбираешь такие, которые пишут на заборах!

Клэр (перебивая). А того, кого подбираешь ты, остановят при входе в любой приличный отель.

Ф е л и ч е (перебивая). Прекрати! Не могу больше слушать…

Клэр (перебивая). Правду!

Ф е л и ч е (перебивая). Твои болезненные фантазии!

(Пауза.)

Клэр (как ребенок). А когда мы поедем домой?

Ф е л и ч е. Клэр, наш дом это театр, везде, где он есть.

Клэр. Если этот театр — дом, тогда лучше я его сейчас подожгу — хоть согреемся на несколько минут… Знаешь, я ничего не вижу и могу только ползать, до тех пор пока ты…

Ф е л и ч е. Подожди-ка, надо проверить реквизит… Кувшин с водой, а соломинка только одна…

(Клэр вдруг видит готическую деревянную статую мадонны.)

Клэр. Знаешь, после неудач в прошлый и позапрошлый сезоны нам надо было подольше отдохнуть, поразмышлять где-нибудь на Ривьере. А мы все ездим черт знает куда.

Ф е л и ч е. Но ты же не могла останавливаться дольше меня, Клэр!

Клэр. Останавливался бы со мной — я смогла бы пребывать там и дольше.

Ф е л и ч е. Но нам некуда возвращаться, и мы должны были ехать дальше, ведь ты же знаешь.

Клэр. Все дальше и дальше, пока наконец не приехали сюда. Но я так устала, что сразу же вырубилась в каком-то кресле со сломанной спинкой.

Ф е л и ч е. Рад, что ты все же немножко отдохнула.

К л э р. На зеркалах было столько пыли, что в них ничего не было видно. А голос садится, слышишь, он практически сел!

Ф е л и ч е. Где должен быть телефон? На пианино? Нет, на столе… Да ты еще ни разу не вышла на сцену во время премьеры, чтобы перед этим чем-нибудь не обрадовать меня, сказав, например, что у тебя сел голос или что… (Подражая ее голосу.) «Сегодня придется играть в пантомиму».

Клэр. Зажги-ка мне спичку.

(Феличе зажигает спичку — она подходит к нему нетвердыми шагами. Он смотрит на нее в недоумении.)

Ф е л и ч е. А почему в тиаре?

Клэр (iнеопределенно). Просто под руку попалась — вот и надела. (Он горько усмехается.) Знаешь, я ужасно стараюсь, изо всех сил стараюсь понять твои проблемы, так почему бы и тебе не попытаться понять мои?

Феличе. Им нет конца, Клэр.

Клэр. Или ты все еще не можешь простить мне мою Клеопатру? О, я тогда была так экстравагантна, а твой Антоний — скован и напряжен!

Феличе. Клэр, ты меня ненавидишь?

Клэр. По-моему, это я тебя должна об этом спросить. В тот вечер, когда мы играли премьеру в каком-то городе… (Пытается вспомнить место, где это было, но не может.) ты набросился на меня как какой-то черт и заорал — о, лучше я тебя цитировать не буду!

Феличе. Давай. Скажи, пожалуйста.

Клэр. Ты назвал меня нажравшейся шлюхой и сказал: «Пошла на…»

Ф е л и ч е. Да ты и сама-то не веришь, что я мог так сказать.

К л э р. Да ладно, все прошло… (Идет к просцениуму.) Взгляну-ка на вражеский лагерь.

Ф е л и ч е (хватая ее за руку). Не надо, никогда не смотри на публику перед спектаклем. А то испугаешься и не войдешь в роль.

К л э р. Не хватай меня так — синяки останутся! (Сбрасывает его руку,) Почему ты так рассвирепел, cher?[11]

Ф е л и ч е. Да потому что я весь на нервах, а они… Сегодня, наверное, пропадет дар речи, но… (Быстрыми шагами идет зажигать свет в интерьере,)

Клэр (осматривая интерьер), О Господи, да это же декорация из «Спектакля для двоих». А где же лестница?

Ф е л и ч е (возвращаясь). Пока привезли только часть декораций.

Клэр. Так что же мне делать, когда, по пьесе, нужно будет идти наверх за зонтиком и перчатками?

Ф е л и ч е. Пойдешь к заднику, а я скажу, что ты пошла наверх. Зонтик и перчатки будут на пианино.

Клэр. Ты это серьезно? Так и играть?

Ф е л и ч е. Абсолютно.

К л э р. И, конечно, сегодня ты изобретешь что-нибудь новенькое?

Ф е л и ч е. Сегодня будет море импровизации, но если мы как следует войдем в роли, то отдельные импровизации беспокоить не будут. Собственно говоря, пьеса от них становиться лучше. (Криво улыбается,)

К л э р. Я хотела бы знать, какой характер играю, и особенно — как заканчивается пьеса.

Ф е л и ч е. Когда поднимется занавес и зажгутся огни, мы, как птицы, на протяжении всего спектакля будем летать. А иссякнет запал, — прибегнем к импровизациям.

Клэр. Феличе, у тебя что, зуд? (Фелине выходит на авансцену.) Сам туда смотришь, а мне не даешь.

Феличе. Должен же я знать, пришли они или…

К л э р. А что, мы ни с кем в театре связаться не можем? (Кашляет и плюет.)

Феличе. Ни с кем.

Клэр. Значит, мы..?

Феличе. Изолированы. Ото всех.

Клэр. Мне все же нужно побыть месячишко где-нибудь на водах, в Баварии например.

Феличе. Подобные мечты через полчаса улетучатся, вот увидишь, и станешь как водоросль в спокойной воде… Но я хочу, чтобы сразу же после турне ты легла в клинику.

Клэр (громко). После турне — это когда? Когда все-таки настанет его конец?

Феличе. Скоро.

Клэр. Скорее бы! Давай остальные спектакли отменим и — отдыхать!

Ф е л и ч е. И что — назад? Опять эти сорок, пятьдесят границ, эти деревянные полки в вагонах третьего класса?

Клэр. Хочешь сказать…

Феличе. Хочу сказать, что именно к такому итогу мы и придем, если не доиграем еще неделю и не получим своего!

Клэр. Мы что, в долговой яме?

Ф е л и ч е. В яме? В пропасти — и такой, что в ней и стадо слонов можно уместить.

Клэр. Что ж ты мне не сказал об этом раньше?

Феличе. Потому что невозможно вести серьезный разговор с человеком, который… (Поднимает три пальца.) Сколько пальцев?

Клэр. Ты же видишь, что я без… Господи, да вот же они! (Вынимает из внутреннего кармана пальто пару «бабушкиных» очков, надевает, подходит к Феличе и, запрокинув голову, вглядывается ему в лицо.) О Феличе, у тебя такой ужасно усталый вид!

Феличе. Ав этих очках ты как…

Клэр. Старуха? Ну и ты в них тоже как старик. Можно сделать еще одно замечание по поводу твоей внешности — как бы это потактичнее?

Ф е л и ч е. Гримироваться времени не было.

К л э р. Да я о волосах — они почти такие же длинные, как у меня.

Феличе. Но ты же знаешь, что это парик для роли Феличе.

Клэр. Но это не единственная твоя роль.

Феличе. Отныне, может, и единственная.

К л э р. А что скажет труппа? Что они станут делать?

Ф е л и ч е. Не имею ни представления, ни интереса.

К л э р. О, как по-королевски!

(Феличе трижды стучит по сцене посохом.)

Клэр. Слышишь?

Феличе. Слышу.

К л э р. Там словно сборище разъяренных, некормленных макак.

Ф е л и ч е. А может, так оно и есть.

Клэр. Феличе, а где все? (Феличе снова стучит посохом.) Я спрашиваю, где все, и настаиваю на ответе.

Феличе. Скажите, она настаивает на ответе! А ты уверена, что хочешь ответа?

Клэр. Да, и сию же минуту.

Феличе. Что ж, может, это тебя больше обрадует, чем меня (протягивает ей бланк).

К л э р. О, телеграмма?

Феличе. Да!

Клэр. Но я ничего не вижу в этой кромешной…

Феличе. Ладно, Клэр, давай ее сюда.

Клэр. Нет уж, раз это относится к… зажги же спичку! (Феличе зажигает спичку. Клэр читает вслух, медленно, взволнованным тоном.) «Ты и твоя сестра обезумели. Нам не платят с…» (Спичка гаснет.) Другую! (Зажигает другую.) «А мы назанимали и выпросили — теперь пора отдавать…»

Ф е л и ч е. И подпись — «Труппа». Мило? (Задувает спичку.)

Клэр. Господи! Что ж, как говорят… (Поворачивается к пианино и берет ноту.)

Феличе. Что говорят?

Клэр. Ну, когда хотят завязать.

Ф е л и ч е. Да, они с нами порвали, ушли все, кроме двух рабочих сцены — они-то и приволокли эту декорацию. Но теперь и они…

К л э р. И они смылись?

Ф е л и ч е (вновь на авансцене, глядя в зал). Ну вот, наконец-то расселись!

Клэр (отходя в глубь сцены). Феличе, я еду в отель. Придешь в норму — найдешь меня там. Приеду — и сразу замертво. Лучше так, чем упасть прямо на сцене перед чужими и чуждыми мне людьми.

Феличе. Ив какой же отель ты собираешься, Клэр?

К л э р. В тот, в котором мы… остановились…

Ф е л и ч е. А ты помнишь, что мы регистрировались в отеле?

Клэр. Когда?

Феличе. Вот именно — когда? После того как мы сошли с поезда и перед тем как приехать в театр… Так когда же?

Клэр. Хочешь сказать, что Фокс нам ничего не забронировал?

Феличе. Фокс сделал одну вещь. Нет, даже две: он потребовал жалование, а когда я ему не заплатил, то — исчез! (Клэр тяжело вздыхает. Феличе протягивает к ней руку. С безучастным взглядом, словно смотря в пустоту, она подает ему свою.) Клэр, я протянул к тебе руку, чтобы взять твое пальто.

Клэр. Думаешь, я его собираюсь снимать в этом холодильнике?

Феличе. Мы у себя дома, Клэр, это юг, глубинка, и стоит лето.

Клэр (кутаясь в пальто). Вот когда в этих краях будет и соответствующая температура…

(Неожиданно он срывает с нее пальто — она вскрикивает.)

Феличе (показывая на авансцену, на воображаемый занавес). Тихо!

Клэр. Ты — чудовище!

Феличе. Пусть так, но иди на место.

(Она хватает пальто, которое он бросил на диван.)

К л э р. Я буду ждать тебя в моей уборной — а ты пока объяви об отмене спектакля. Ты куда?

Ф е л и ч е (бежит к кулисам, оборачивается и яростно шипит на нее). Ты займешь свое место? Я поднимаю занавес! Сейчас же!

Клэр. Ты это серьезно?

Ф е л и ч е. Абсолютно.

К л э р. Но это же невозможно!

Ф е л и ч е. Это необходимо.

Клэр. Но ведь не все необходимое возможно.

Ф е л и ч е. Бывает, что даже невозможное необходимо. Сегодня мы играем спектакль.

(Секунду она на него смотрит, а затем резко бьет по клавишам.)

Клэр. Ведь я сказала, что не буду больше играть в «Спектакле для двоих», пока ты не сократишь эту пьесу. Сделал? Купюры сделал?

Ф е л и ч е (уклончиво). Ну, это уж мое дело.

К л э р. Я спрашиваю, ты сделал купюры?

Ф е л и ч е. Когда сделаю — получишь.

Клэр. Подачки мне твои не нужны, я сделаю купюры сама. Слышишь до диез? (Берет ноту на пианино.) Когда услышишь, значит, я делаю купюру. И не вздумай мешать или я уйду.

Ф е л и ч е. Какое…

Клэр. Кощунство?

Ф е л и ч е. Идиотство!

К л э р. В тотальном театре должно быть тотальное взаимодействие, и ты, милый, давай…

Ф е л и ч е. Займи свое место.

Клэр. Мое место здесь, у телефона.

Ф е л и ч е (показывая на окно). Твое место…

Клэр. Здесь, у телефона.

Ф е л и ч е. Ты, мать твою, давай тиару! (С насмешливой улыбкой она снимает тиару и неловко надевает ему на голову. Он ее сбрасывает.) Ты — кастрированная сука, ты — нажравшаяся шлюха. Да, я тебя так зову. Я не смотрю на тебя на сцене, потому что не выношу твоего взгляда. Твои глаза — это глаза старой сумасшедшей проститутки! Да-да, первостатейной проститутки! Исходящей похотью, развратной!

Клэр. Вижу-вижу!

Ф е л и ч е. Нет-нет, ты не видишь, ты слепаая!

(Он бежит за кулисы. В течение нескольких секунд она, ошеломленная, застывает на месте. Затем хватает пальто и набрасывает его на себя. Делает несколько шагов к противоположной кулисе, как вдруг интерьер освещается теплым янтарным светом и занавес рывками открывается. Она замирает в оцепенении. Из зала доносятся несколько гортанных восклицаний, хриплый смех мужчины и пронзительный — женщины. Клэр горящим взглядом следит за «залом». Вдруг она резко сбрасывает пальто на пол, как бы вызывая публику на дуэль. Феличе возвращается на сцену. Он кланяется Клэр, затем зрительному залу.)

Феличе. Представление начинается!

(Идет спектакль. Клэр у телефона.)

Феличе. Кому ты звонишь, Клэр? (Кажется, что она его не слышит.) Клэр, кому ты звонишь?

Клэр. Нигде ни души, кажется, все провалились…

Феличе. Что же ты тогда берешь трубку?

К л э р. А проверить — работает или нет.

Феличе. Но, наверное, телефонная компания предупредила бы, прежде чем отключить телефон.

Клэр (рассеянно и грустно). Иногда на предупреждения не обращают внимания…

Феличе. Но в доме-то…

Клэр. Все еще живут? А никто и понятия не имеет, свет-то по вечерам не горит, и никто отсюда не выходит.

Феличе. Тогда должны были по почте прислать уведомление.

Клэр. Ну еще на это рассчитывать!

Феличе. Рассчитывать можно только на то, что поддается расчету.

К л э р. И все же надо верить…

Феличе. Верить, будто все…

Клэр. Будет так, как было?

Феличе. Да, будет так, как было. Ведь столько лет все шло нормально и можно было надеяться…

Клэр. Что все будет зависеть от нас…

Ф е л и ч е. Что все всегда будет зависеть от нас. И вдруг такой…

Клэр. Удар, когда…

Ф е л и ч е. Вырубили свет. Хорошо еще, что почти полнолуние — при открытых шторах даже в нижних комнатах было светло.

Клэр. Но мы все время натыкались на мебель — в верхних.

Ф е л и ч е. А теперь сможем ориентироваться даже с закрытыми глазами.

Клэр. Конечно, сможем. Будем ходить, не натыкаясь на стены.

Ф е л и ч е. Дом-то крохотный, и мы всегда тут живем.

(Клэр берет до диез — Фелине пристально на нее смотрит. Она еще несколько раз нажимает эту клавишу.)

Ф е л и ч е (яростно шепчет). А я не делаю купюру!

Клэр. Вернемся к прошлой ночи. Ты сказал, я ходила по дому, так?

Ф е л и ч е. Клэр, ты действительно не спала.

К л э р. И ты тоже не спал.

Ф е л и ч е. В маленьком помещении, если кто-то один не спит, то другой тоже.

Клэр (громко). Но почему я должна спать в этой камере смертников?

Ф е л и ч е (повелительным тоном). Мы же договорились, что их комната теперь просто комната, и все ушло в прошлое.

Клэр. Кроме голоса отца — он все еще звучит в этих стенах, а его глаза — я вижу, как они смотрят на меня с потолка. В ту ночь, когда это случилось, я тебя толкнула — рвалась в комнату, где мама сама мне открыла дверь..

Ф е л и ч е (перебивая). Прекрати! Опять все сначала!

Клэр. По-моему, она меня и не узнала: ни здрасте — ничего, а на лице — удивление, очень легкое удивление. Но вот она открыла рот — и оттуда без единого звука хлынул фонтан крови. А отец сказал: «Еще не все, Клэр». Сказал это так тихо и спокойно. А потом она пошла к двери ванной и упала, а он — к окну, выглянул из него и выстрелил еще раз… (Фелине бьет по клавишам кулаком.) И ты еще говоришь, что теперь это не их комната?

Ф е л и ч е. Я сказал: «Хватит об этом! Отдохни!»

К л э р. В этой-то комнате? Ночью!?

Ф е л и ч е (пытаясь овладеть собой). Да ты не по ней же ходила прошлой ночью, ты бродила по дому то вверх то вниз, словно что-то искала.

Клэр. Изучала обстановку? Пожалуй…

Ф е л и ч е. Прочесывала дом, словно подозревала, что где-то бомба замедленного действия.

К л э р. Я даже слышала, как она тикала.

Ф е л и ч е. Да? И ты нашла ее?

К л э р. Ее — нет, но нашла одну вещь, память о детстве, мой знак.

Ф е л и ч е (включая магнитофон). Какой знак?

Клэр (вытягивая руку). Кольцо с опалом, это мой камень.

Ф е л и ч е. Ты так долго его не носила, что я думал, оно потеряно.

Клэр. Мама говорила, опалы приносят несчастье.

Ф е л и ч е. Фригидных женщин часто преследуют страхи, суеверия и…

К л э р. У опала зловещая репутация. И к тому же это подарок отца.

Ф е л и ч е. Этого было достаточно, чтобы настроить маму против камня.

Клэр. Люди, которые не могут заснуть, любят рыться во всякой ерунде. Вот я и обшарила карманы — хотя знала, что они пустые, — и в кармане старого вельветового пальто нашла это кольцо. Я вообще забыла о его существовании, и наплевать, счастливый это камень или нет.

Ф е л и ч е. Не может быть несчастливым то, что выглядит таким красивым…

(Он двигает кольцо то туда, то обратно — словно занимается любовью. Она нажимает клавишу.)

Клэр (хладнокровие к ней возвращается). Что ж ты не сказал мне, что сегодня выходил?

Ф е л и ч е. Но ты же видела, как я возвращался.

Клэр. Да, но я не видела, как ты выходил.

Ф е л и ч е. Если человек возвращается, значит он выходил.

Клэр (скептически). И как далеко ты зашел? За подсолнухи или…

Ф е л и ч е. Я подошел к калитке и знаешь, что заметил?

Клэр. Тебя что-то испугало, и ты вернулся?

Ф е л и ч е. Нет, то, что я увидел, меня не испугало, хотя и поразило. Это был…

Клэр. Что?

Ф е л и ч е. Клэр…

Клэр. Что?

Ф е л и ч е (театральным шепотом). Ты же знаешь «Спектакль для двоих».

Клэр (громким театральным топотом). Телеграмма — там.

Ф е л и ч е. Но Клэр, в пьесе же нет никакой телеграммы.

Клэр. Все равно возьми ее — она на диване, я ее вижу. Когда что-то видишь, значит, это существует. Если у тебя, конечно, нет галлюцинаций, и ты знаешь, что это так.

(Он берет телеграмму, комкает и делает вид, что выбрасывает ее из окна.)

Ф е л и ч е. Вот так — ее никогда и не существовало! Это была просто минутная паника.

Клэр. Как ты легко с ней расправился!

Ф е л и ч е. И чтобы больше никогда ей не поддаваться — вот так! (Щелкает пальцами.) А теперь я тебе скажу, что видел во дворе, когда выходил.

Клэр. Сделай милость, скажи, пожалуйста!

Ф е л и ч е. Я увидел подсолнух высотой с дом.

Клэр. Феличе, ты же знаешь, что так не бывает!

Ф е л и ч е. Пойди посмотри сама. (Она пробует засмеяться.) Или выгляни, он прямо перед домом, с этой стороны.

Клэр. Прямо перед домом? (Он кивает, но не может сдержать улыбку и отворачивается.) Теперь понятно — дурачишь меня.

Ф е л и ч е. Что понятно? Пошла бы посмотрела. Это какой-то уникум, так быстро вымахал, весь золотой и сияет… (Садится на диван — кажется, что думает вслух.) Похоже, кричит про нас что-то сенсационное. (Бросает на нее быстрый лукавый взгляд.) Повалят туристы, ботаники — ты же их знаешь — явятся заснять такое чудо для «Нэшнл джиогрэфик». Настоящее чудо природы — двухголовый подсолнух выше двухэтажного дома — дома, в котором все еще живут затворниками брат с сестрой.

Клэр. Это, должно быть, чудовище природы, а не чудо. Если такой подсолнух, конечно, вообще существует, а я уверена, что нет.

(Она берет ноту, но он сбрасывает ее руку с клавиатуры и хлопает крышкой. Затем с насмешливой улыбкой на нее садится.)

Ф е л и ч е. Знаешь, интересно, довольна ли сама природа — этот всемогущий производитель всего живого, — довольна ли она тем, что все мы так похожи друг на друга? Или ей хочется побольше чего-то необычного — всяких уникумов, чудовищ, уродов, глухонемых? Как ты считаешь, Клэр?

Клэр. Никак. Такие заявления комментировать не желаю!

Ф е л и ч е. А по-моему, природа терпима — а порой даже благоволит — к этим уникумам, если они полезны, конструктивны. Но если же нет — тогда берегись!

Клэр. Сам берегись.

(Она поднимает свое пальто, а он встает с крышки пианино.)

Ф е л и ч е. Ты почему не открываешь? Разве не слышишь — стучат!

Клэр. Кто стучит?

Ф е л и ч е. Сквозь дверь видеть я не могу.

К л э р. Не слышу никакого стука. (Он барабанит по крышке костяшками пальцев.) О да, теперь слышу, но…

Ф е л и ч е. Посмотри, кто там.

Клэр. Понятия не имею.

Ф е л и ч е. А его и не надо иметь. Надо пойти и…

Клэр. Вот ты и пойди. (Слышится шепот,) Ты ведь ближе и… (Он стучит сильнее.) Стучат так настойчиво…

Ф е л и ч е. Наверное, что-то важное, пойди и узнай.

Клэр. Но я не могу выходить к людям в таком виде.

Ф е л и ч е. Одета ты изысканно, и вид у тебя просто прекрасный.

Клэр (еще дальше отходя от двери), И у тебя тоже, кроме волос, конечно.

Ф е л и ч е. Я без галстука и в этой старой отцовской рубашке. Она же вся пропотела.

Клэр. Что ж, это простительно в такой-то жаркий день. Впусти их. Если это ко мне, — я спущусь.

Ф е л и ч е. Так, вот мы и «приехали»: значит, ты просто боишься открыть дверь!

Клэр. Пока «добирался» — и стучать-то перестали. По-моему, ушли, а? Нет, посмотри! Под дверью какая-то бумажка!

(Они со страхом смотрят на воображаемый листок бумаги, выглядывающий из-под двери,)

Ф е л и ч е. Это они оставили.

Клэр. Да! Ну возьми же… (Он идет к двери, делает вид, будто поднимает бумажку, а затем вздрагивает,) Что это?

Ф е л и ч е. Визитка из какого-то бюро помощи.

Клэр. Значит, все-таки знают, что мы здесь?

Ф е л и ч е. Конечно, а где ж нам еще быть? Бюро помощи — никогда о таком не слышал. А ты?

К л э р. Я тоже, и, по-моему, надо опасаться того, что…

Ф е л и ч е. Не знаешь.

Клэр. Здесь может быть какой-то подвох.

Ф е л и ч е. Предлог, чтобы нарушить наше…

Клэр. Уединение? Да. Ну так что — порвать ее или оставить на крайний случай?

Ф е л и ч е. Крайний случай — его-то мы и ждем, не так ли?

К л э р. О, это вопрос, на который должен быть…

Ф е л и ч е. Ответ…

Клэр. Да, но его, наверное, должны задавать во всяких там анкетах или интервью…

Ф е л и ч е. Разные организации, такие…

Клэр. Которым самим все равно.

Ф е л и ч е. Да, и они пытаются быть объективными.

К л э р. Я положу визитку под бабушкину свадебную фотографию, на всякий случай…

Ф е л и ч е. Который возникнет скоро…

Клэр. Но так или иначе, а она там, и известно где. Ну, что у нас дальше? Я беру трубку? Нет, ракушку, прикладываю к уху и вспоминаю время, когда отец возил нас на побережье.

Ф е л и ч е. Возил нас на залив. (Снова включает магнитофон.)

Клэр. Морской залив — чайки, приливы, дюны…

Ф е л и ч е. Несмотря на протесты матери, он все же повез нас туда как-то летом. Мы были еще детьми, и как раз перед школой…

К л э р. А мама не захотела жить в «Лорелее» на самом берегу, и пришлось поселиться в «Коммерции», в деловом районе. Мы топали мимо муниципалитета в длиннющих халатах, а мама все время пилила папу: «Я ведь счета проверила. Еще денек — и выкатываемся».

Ф е л и ч е. Отец сначала просто лениво усмехался, лежа на песке, но в конце концов заорал на нее: «Иди обратно в свою «Коммерцию» и перепроверь еще раз. Вычитай, дели, но здесь больше не возникай! Из-за тебя и солнце скрылось!»

К л э р. И он поднял нас, и мы пошли в другое место…

Ф е л и ч е. Подальше от муниципалитета, мимо маяка, прямо в дюны. Там сбросил костюм — без него он был гораздо красивее, — и мы тоже разделились, и понес меня на своих гладких золотых плечах прямо в воду, бросил — и я сразу же научился плавать, будто умел всегда…

Клэр (iпоказывая на публику). Феличе, там кто-то сел спиной к сцене, он что — лекцию читает?

Феличе. Это же переводчик.

Клэр. Господи, и он переводит им то, что мы говорим?

Феличе. Конечно, и объясняет систему, по которой играем. Для этого он и пришел.

Клэр (чуть не плача). Но я не знаю, что дальше, я…

Феличе. Зато я знаю.

Клэр. Правда? И что же? Сидеть и весь день смотреть на вытертый ковер, на эту розу, ждать, когда она совсем завянет?

Ф е л и ч е. А что тебе еще делать? Или ты хочешь проявить активность и испортить пьесу?

К л э р. Да нет, ничего я не хочу. Вся моя активность в том, что я целый день, а иногда даже ночью брожу по дому, словно что-то замышляя. И, кажется, знаю что.

Ф е л и ч е. И что же?

К л э р. А то, что хочу выйти! Выйти — это крик души! — хочу выйти!

Ф е л и ч е. Ты хочешь выйти и кого-нибудь позвать?

Клэр. Да, выйду — и позову.

Ф е л и ч е. Так выходи!

Клэр. Одна? Только не одна!

Ф е л и ч е. В такой прекрасный вечер женщина сама может выйти и кого-нибудь позвать.

К л э р. А мы выйдем и позовем кого-нибудь вместе.

Ф е л и ч е. Я не могу, мне придется остаться.

Клэр. Это почему?

Ф е л и ч е. Охранять дом от…

К л э р. От кого?

Ф е л и ч е. От непрошенных гостей! Кто-то ведь должен остаться — так это буду я, а ты, Клэр, иди и зови. Сегодня утром, вставая, ты, наверное, уже знала, что этот день будет для тебя необычным, не таким, как все предыдущие. В этот день ты выйдешь и позовешь кого-то, будешь улыбаться, радостно болтать. Смотри, ты вымыла голову — она теперь стала пшеничного цвета. А как красиво заколоты волосы! А глаза — смыла серебристо-голубую краску, и теперь у тебя ну просто ангельский лик! С таким лицом да в такую погоду — ну давай же, действуй, зови! Знаешь, что тебе надо сделать? Везде, куда будешь заходить, говори так: «О, какая же я дура — выйти без сигарет!» Тебе, конечно, дадут, а ты сунь их в сумку, принеси домой, и мы с тобой покурим. Давай же, иди! (Открывает ей дверь.)

Клэр. Зачем ты открыл дверь?

Ф е л и ч е. Чтобы ты вышла.

К л э р. О, какое внимание! Ты так любезен — открыл дверь и хочешь, чтоб я вышла без перчаток и зонтика? Но все же тебе не хватает воображения, раз ты представил, что я выйду одна. (Несколько секунд они стоят у открытой двери и смотрят друг на друга: ее руки и губы дрожат, его рот кривится в легкой и нежной улыбке.) Представь-ка, вот я выхожу одна, а перед домом толпа, скорая помощь, полиция — все это уже однажды было… Нет, одна я не выйду. (Захлопывает дверь.) Да меня и ноги-то не понесут. А что до улыбок и разговоров, то на что я гожусь с кукольным выражением лица и слипшимися от пота волосами… О, да меня никто и не позовет — что ты, какие друзья?.. Разве кто-нибудь из цветных, какая-нибудь девка, — если ей позволят.

Ф е л и ч е. Это твоя идея, ты все кричала: «Выйду!» Ты, а не я.

К л э р. Да у меня и в мыслях не было — одной, без тебя, коль скоро ты в растрепанных чувствах…

Ф е л и ч е. А ты в каких?

Клэр. Нет — представь себе: я зову, а в ответ мне рев пожарных машин и пистолет — бабах! А я что, должна продолжать болтать и улыбаться? (На глазах у нее выступают слезы, а рука тянется к Фелине.) Да нет же, я вскочу и побегу, а сердце прямо там, на улице, и остановится!

Ф е л и ч е (улыбка исчезает с его лица). Я уверен был, что ты не выйдешь.

К л э р. И правильно, если имел в виду, что я не выйду одна. Но позвать? Уж это я сделаю, хотя бы по телефону! (Бросается к телефону и хватает трубку.)

Ф е л и ч е. Кому ты звонишь? Осторожно!

К л э р (в трубку). Диспетчер, соедините меня с отцом Уайли! Да, пожалуйста, очень срочно!

(Фелине пытается вырвать у нее трубку; несколько секунд они борются.)

Ф е л и ч е. Клэр!

Клэр. Отец Уайли, это Клэр Девото. Да, помните? Дочка…

Ф е л и ч е. Ты что? Совсем дошла?

Клэр (Фелине). Не мешай или он подумает, что я… (Опять в трубку.) Извините, отец Уайли, нас прервали. Мы с братом все еще живем в родительском доме после… после этого ужасного случая, в доме, о котором так лживо и зло было написано в «Пресс-Скимитар». Отец не убивал маму и себя, а…

Ф е л и ч е. Скажи ему, это мы их застрелили, что ж ты?

К л э р. В дом ворвался какой-то…

Ф е л и ч е. Монстр…

Клэр. Громила, он и убил наших родителей, но, по-моему, подозревают-то нас! Мы с братом Феличе окружены таким подозрением и злобой, что почти никогда не осмеливаемся выйти из дома. О, я не могу передать, какой мы испытали ужас, когда соседский сынок обстреливал дом из рогатки — да камнями! И мы знаем: это его родители дали ему рогатку и сказали: «Стреляй!» Ха! А вот и еще камень! И так целый день, а вечером люди замедляют шаг или останавливаются около нас, бросают какие-то обвинения или шлют оскорбительные письма. А в «Пресс-Скимитар» есть намек, что, мол, мы — рехнувшиеся дети отца, который выдавал себя за мистика. У него, отец Уайли, действительно была какая-то необыкновенная психическая энергия, мистическая сила Овена — а ведь это знак огня. (Всхлипывает.) Но почему так? Мы — приличные люди, никогда и мухи не обидели и старались жить тихо-мирно, однако…

Феличе (вырывая у нее трубку). Мистер Уайли, у сестры истерика.

Клэр. Нет, я…

Феличе. Она сегодня сама не своя, забудьте, что она наговорила, извините и… (Вешает трубку и дрожащей рукой вытирает со лба пот.) Что ж, очень мило! Наш единственный шанс — уединение, а ты все выболтала человеку, который решит, что его христианский долг — заточить нас в… (Тяжело дыша, она ковыляет к пианино.) Клэр!

(Она несколько раз берет одну и ту же высокую ноту. Он сбрасывает ее руку с клавиатуры и захлопывает крышку.)

К л э р. Не надо было произносить это слово! «Заточить»! Это слово…

Ф е л и ч е. О, да, — это же запретное слово! Раз нельзя произносить — значит, запретное, а все запретное становится более значительным!

Клэр. Тогда давай, тверди его без конца, ты, мерзкий выродок! (Фелине отворачивается.) Что, испугался? Смелости не хватает?

Ф е л и ч е. Зачем же глупости делать? Наоборот, я попытаюсь себя убедить, что во всем этом есть какой-то здравый смысл.

Клэр. Ах, ты попытаешься! А я-то думала, ты не ведаешь преград, хотя и знаешь, где затормозить. (Он в бешенстве поворачивается к ней. Она улыбается и губами произносит слово «заточены», потом его шепчет. Он хватает подушку.) Заточены, заточены!

(Держа ее за плечи, он подушкой затыкает ей рот. Она сопротивляется — едва не задохнувшись.)

Ф е л и ч е. Так хорошо? Теперь порядок? Еще или хватит?

(Она кивает. Он бросает подушку в сторону. Какое-то время они молча смотрят друг на друга. Она не помнит, что делать дальше. Он показывает на пианино. Она поворачивается и нажимает ноту.)

Ф е л и ч е. Антракт — пять минут.

Клэр. Пятнадцать!

Ф е л и ч е (бросаясь за кулисы и опуская занавес). Десять!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Во время антракта между «звездами», вероятно, была драка. Она все еще держится за локоть и корчится от боли, у него на лице — царапина. Оба тяжело дышат.

Ф е л и ч е (шепотом). Готова? (Она кивает — спектакль продолжается.) Кувшин с мыльной водой и соломинка — пускать пузыри.

Клэр. Вчера ты сказал: «Ничего не поделаешь, ничего».

Ф е л и ч е. В детстве мы пускали пузыри на запасной лестнице, а не в гостиной.

Клэр. Вообрази-ка: сидим сейчас прямо перед зрителями и пускаем пузыри! Но мы уже не дети, вот и приходится делать это из окна гостиной…

Ф е л и ч е. Даже если мы будем пускать пузыри из окна гостиной, это еще не значит, что у нас с мозгами все в порядке.

(Она подходит к нему и прикладывает к его поцарапанной щеке кусочек ваты. Он закрывает глаза, будто этот нежный жест привел его в блаженное состояние.)

К л э р. Ты выдохся, Феличе? (Он слегка покачивается.) Боюсь, я тоже.

Феличе. Придумай что-нибудь, пока я…

Клэр. Хорошо. А ты сядь и подыши спокойно. Отдохни немножко, а я… (Обхватив голову обеими руками, он садится на диван. Клэр тихо трогает клавишу, потом наклоняется и смотрит на авансцену.) Когда отец прекратил свои спиритические сеансы и астрологические прогнозы за несколько дней до этого… необъяснимого случая… Ну, а на самом-то деле он их не бросал…

Феличе. Во всяком случае по своей воле…

Клэр. Мама заперла его квадрант, карту ночного неба и личный гороскоп.

Ф е л и ч е. И оставила только потрепанную рубашку — я ее сейчас ношу: на ней его знак зодиака, асцендент и карта неба, каким оно было на рассвете того дня, когда здесь, в Нью-Бетесде, он появился на свет!

Клэр. Знаешь, мне казалось, он смирился. По крайней мере, не протестовал. Даже когда она завела речь о психиатрической больнице: «Я смотрю, ты опять поплыл. Хорошо бы тебе там отдохнуть. Ну что, сам отправишься или мне…» Он стал таким спокойным, что это спокойствие меня забеспокоило. Почти всегда сидел, где сейчас ты, и смотрел на потертый ковер, на эту розу посредине, как она вспыхивает словно угли, да-да вспыхивает словно угли, как его глаза — и твои тоже. А потом ковер загорелся. Когда горит ковер в деревянном доме, — горит весь дом. Феличе, вникни, этот дом — деревянный, и роза — вот-вот вспыхнет!

(Берет до диез. Он смотрит на нее яростным взглядом, но она опять берет эту ноту, на сей раз громче.)

Феличе (закрывая глаза). Реплику!

К л э р. Ты ведь придумал, что мы должны сегодня сделать?

Феличе. Да, и дольше откладывать нельзя.

Клэр. Написать жалобу..?

Ф е л и ч е. Да нет, какие там жалобы, ведь их даже не рассматривают! Нет. Сегодня мы должны выйти из дома.

Клэр. Куда-то пойдем или…

Феличе. На гроссмановский рынок.

Клэр. Туда?

Феличе. Да, именно туда!

Клэр. Но мы уже пробовали и не получилось.

Феличе. Потому что не было достаточно веской причины; да и погода не благоприятствовала.

К л э р. А сегодня..?

Феличе. Гораздо больше оснований. И я твердо знаю, что сегодня нам просто необходимо пойти на гроссмановский рынок, потому что… Не хотел тебе говорить, но… почтальон все же пробрался за преграду из подсолнухов и оставил уведомление — больше нам не будут…

Клэр. Доставлять продукты?

Феличе. Доставлять продукты на ступеньки дома…

К л э р. А я знала! Ведь срок оплаты счетов давно уже истек.

Ф е л и ч е. И потому мы должны пойти на гроссмановский рынок, прямо в контору мистера Гроссмана и поговорить с ним лично.

К л э р. В его контору! А где она? Наверное, ютится где-нибудь в никому не известном уголке этого заброшенного лабиринта…

Ф е л и ч е. Попросим клерка указать нам контору Гроссмана и проводить к ней.

Клэр. Если клерк нас увидит, то сделает вид, что и не заметил вовсе.

Ф е л и ч е. Не сделает. Ведь мы войдем туда с важным видом, словно пара…

Клэр. Преуспевающих, платежеспособных покупателей?

Ф е л и ч е. Да, и скажем им: «Пожалуйста, проведите нас к мистеру Гроссману.» Мы должны убедить его, что, несмотря на всю дурную славу и на все обвинения, страховая компания «Акме» все же выплатит нам отцовский страховой полис, ну скажем, первого числа следующего месяца, да-да, первого сентября.

К л э р. Но ты же знаешь, что этого не будет — они прислали какую-то отписку, из трех предложений в ответ на наш запрос на двадцати страницах — а мыто писали и переписывали целую неделю! (Они стоят на авансцене в разных углах, не глядя друг на друга.) И ведь…

Ф е л и ч е (делая быстрый шаг). Страховая компания «Акме»…

Клэр (делая быстрый шаг). Сообщила, что деньги по страховке…

Ф е л и ч е (делая быстрый шаг). Конфискованы.

Клэр (делая быстрый шаг). Да, страховка может оказаться недействительной…

Ф е л и ч е (делая быстрый шаг). В случае…

Клэр (делая быстрый шаг). Да, в случае, если страхователь… (Умолкает, затыкая рот кулаком.)

Ф е л и ч е (делая быстрый шаг). В случае, если страхователь убил сначала жену, потом себя и…

К л э р. К сожалению, забыл про своих детей.

Ф е л и ч е. Это называется «юридическим крючкотворством»…

(Они вновь поворачиваются друг к другу.)

Клэр. Что ты знаешь о законотворчестве, Феличе?

Ф е л и ч е. Я знаю, что в ряде случаев юридическим крючкотворством нужно пренебречь в интересах человека… Мы должны сказать о том, что видели, а видели только мы: мать сначала убила отца, потом себя и…

Клэр. Легкое вранье — это одно, а абсолютная противоположность истине — совсем другое.

Ф е л и ч е (бешено). Какая истина заключена в куске металла, взорвавшегося от рук человека, которого довели до сумасшествия?.. (Пауза). Ну? Так что? Мы будем и дальше жить с этим или забудем?

Клэр. Порой наш страх это…

Ф е л и ч е. Наш собственный знак…

Клэр. Мужества…

Ф е л и ч е. Верно! Так дверь все еще открыта. Мы идем?

(После паузы она отходит от него на шаг.)

Клэр. Посмотри-ка, на улице есть люди?

Ф е л и ч е. Конечно, есть, на улице всегда есть люди; улицы и созданы для того, чтобы по ним ходили.

К л э р. Я имею в виду тех парней. Ты же знаешь, тех жутких, они…

Ф е л и ч е. О да. Ты встала на тротуаре и крикнула им: «Стойте!» Заткнула пальцами уши и кричала: «Стойте, стойте!» Они остановились, а потом перешли на другую сторону. Я хочу спросить: «Боже, ну для чего ты это делала? Почему так кричала?»

Клэр (вместе с ним). Они уставились на меня, ухмылялись и…

Ф е л и ч е (вместе с ней). Ты сказала, они тебя обругали.

Клэр (вместе с ним). Да, и тем же мерзким словом, которое написано на нашем заборе.

Фел иче (вместе с ней). Да, ты говорила. Но я смотрел — на заборе ничего нет!

Клэр (вместе с ним). Но если ты ничего не слышал, почему тогда не пошел в гастроном один? Почему побежал со мной домой?

Ф е л и ч е (вместе с ней). Потому что ты обезумела, и я за тебя испугался — мало ли что ты можешь…

Клэр (вместе с ним). И что, ты подумал, я сделаю?

Ф е л и ч е (вместе с ней). То, что сделали отец и мать, когда…

Клэр (вместе с ним). Довольно, дальше играть нельзя.

Ф е л и ч е. Давай дальше!

Клэр. Реплику!

Ф е л и ч е. Несколько дней назад ты…

Клэр. Нет, ты, ты, а не я! Я не могу спать в доме, где спрятан пистолет. Скажи, где ты его спрятал. Мы его сломаем, выбросим вместе! Реплику!

Ф е л и ч е (спокойно). Я вынул из него патроны, а куда положил, — как нарочно, забыл.

Клэр. «Как нарочно, забыл!» Врешь же! Даже во сне помнишь. Феличе, в доме живет смерть, и ты знаешь, где она прячется.

Феличе (диким голосом). Итак: ты хочешь жить в домах с запертыми дверьми?

Клэр. Это у тебя мания запирать двери после своей психушки!

Феличе. Да, однажды я имел удовольствие — испытать все это — удобство, безопасность, благотворное влияние…

Клэр. Запертых дверей!

Феличе. Психушки!

Клэр. Что поделаешь, раз ты позволил себе утратить всякий контакт с реальностью.

Феличе. Что реального осталось в этом…

Клэр. Перестал разговаривать! Смотрел и не узнавал!

Феличе. Да, онемел и ослеп…

К л э р. А я? Я ведь тоже была здесь!

Ф е л и ч е. О, не думаю, чтобы и ты после всего понимала, где находишься! Ты…

Клэр. Достаточно, чтобы по утрам вставать, а не прятаться весь день под одеялом!

Феличе. Это говорит о стремлении…

К л э р. О возможности…

Феличе. Следовать своим привычкам!

Клэр. Это служит доказательством…

Ф е л и ч е. К черту доказательства!

Клэр. Тихо ты! Отдай пистолет, я отнесу его в подвал и там разобью топором. Только тогда наконец в этом доме можно будет спокойно спать.

Феличе. Иногда сам не знаешь, почему не спится. (Силы покидают его. Шаги становятся медленнее, он изможден. Они идут навстречу друг другу из разных концов авансцены.)

Клэр. Потребность что-то найти…

Ф е л и ч е. В пустых карманах?

К л э р. Не всегда ж они пустые! Иногда я кладу туда свой камень, но и он не приносит мне счастья!

(Пауза, Тяжело дыша, они смотрят друг на друга, Очень медленно, с потерянным видом он притворяет дверь — почти до конца,)

Ф е л и ч е. Да, у тебя ангельский лик! Нет, я больше не могу — даже и не проси! — не могу в тебя больше целиться, словно ты какая-то невообразимая мишень. И даже вывести за дверь не могу: ее нельзя закрыть, не заперев на замок, — вот я ее и не закрыл. Клэр, дверь все еще открыта.

Клэр (с улыбкой, в которой легкая грусть). Да, она приоткрыта, но этого вполне достаточно, чтобы уловить смысл происходящего…

Ф е л и ч е (вместе с ее последними словами). Так мы идем или даже эту возможность упустим?

Клэр. Мы идем — и сейчас же. Так даже вопрос не стоял, ты ведь знаешь.

Ф е л и ч е. Хорошо. Наконец-то согласилась.

(Пауза,)

Клэр (напуская на себя требовательный вид). Но ты ведь не одет как следует. Для такого выдающегося случая я хочу, чтобы ты хорошо выглядел. Закрой-ка на минутку дверь.

Ф е л и ч е. Если ее сейчас закрыть, она может уже никогда не открыться.

К л э р. Я только — только поднимусь и принесу твой летний пиджак и к нему какой-нибудь хороший галстук. (Идет в глубь сцены,) О, а ведь ступенек-то нет!

Ф е л и ч е. Декорацию не достроили.

Клэр. Знаю-знаю, ты мне говорил. (Смотрит на авансцену,) Я поднялась наверх, а ты остался в гостиной один.

Ф е л и ч е. Да, я остался один в этой комнате, с открытой дверью. С улицы доносились какие-то голоса, крики, дьявольский смех. «Психи, психи, психи, пси-и-хи!» И я ее захлопнул, а ведь только что сказал…

Клэр. Ты сказал, что она может уже никогда не открыться. (Внезапно поворачивается и смотрит на авансцену.) О, так ты еще здесь!

Ф е л и ч е. Да, конечно. Жду тебя.

К л э р. А разве я долго…?

Ф е л и ч е. Нет, но я не был уверен, что ты и в самом деле вернешься.

К л э р. А я вернулась, и вот твой пиджак, а вот галстук. (Протягивает пустые руки.)

Ф е л и ч е. Но их не видно.

К л э р (с притворной улыбкой). Надень же свой невидимый пиджак и невидимый галстук.

Ф е л и ч е. Я покажу это жестами…

К л э р. А, какая разница! Причешись!

Ф е л и ч е. Где расческа?

К л э р. Во внутреннем кармане. Я ее туда положила.

Ф е л и ч е. Правда? Да, спасибо… (Делает жест — достает расческу из невидимого пиджака.)

К л э р. О, дай я это сделаю! (Приглаживает пальцами его волосы.)

Ф е л и ч е. Достаточно. Так хорошо.

Клэр. Постой спокойно еще минутку.

Ф е л и ч е. Нет-нет, достаточно Клэр.

Клэр. Да, так хорошо, теперь ты джентльмен — ну как такому не отпустить в кредит, да у нас в Нью-Бе-тесде — в любом магазине!

Ф е л и ч е. Гммм…

К л э р. А ведь дверь-то закрыта. Почему ты закрыл ее?

Ф е л и ч е. Потому что летит пыль.

Клэр. Как летит, если ветра нет?

Ф е л и ч е. Был, потому я и…

Клэр. Закрыл дверь. А ты в состоянии открыть ее еще раз?

Ф е л и ч е. Да, конечно. (Опять включает магнитофон. Затем, после небольшого колебания, распахивает дверь настежь.)

Клэр. Чего же ты ждешь?

Ф е л и ч е. Жду, чтобы ты вышла.

Клэр. Иди первый. Я за тобой.

Ф е л и ч е. Но откуда я знаю, пойдешь ты или нет?

Клэр. Если я что-то решаю — то уже окончательно.

Ф е л и ч е. Тогда и выходи первой.

К л э р. А ты за мной? И только я выйду — ты тут же и защелкнешь…

(Хватает ее за руку и насильно тащит к двери.

Она тяжело дышит.)

Ф е л и ч е. Выходи!

Клэр. Посмотри, есть ли…

Ф е л и ч е. Никаких парней на улице нет!

Клэр. Можно мне шляпу-то поправить?

Ф е л и ч е. Перестань заниматься ерундой. Ведь день-то не вечен — и ты это знаешь. Выходи! (Он толкает ее в отрытую дверь. Она тихо вскрикивает. Он закрывает дверь и выходит, лицом к публике.) Здесь в спектакле должна быть маленькая пауза, пока я пройду за сцену осветить фасад. (Уходит за сцену.)

Клэр (испуганным шепотом). О Господи, не оставляй меня здесь одну!

Ф е л и ч е. Только на секунду, на одну секунду. (Он идет за кулисы. Дверь освещается янтарным светом. Он возвращается, берет ее за руку и проводит немного вперед.) Какой прекрасный день!

Клэр (напряженно). Да!

Ф е л и ч е. Лучше и не придумаешь, если вообще можно придумывать дни.

Клэр. Да!

Ф е л и ч е. Не понимаю, чего мы здесь ждем. А ты? (Клэр качает головой и пытается засмеяться.) Стоим, будто такси ждем. А отсюда до Гроссмана всего-то полквартала.

К л э р. Не знаю почему, но меня трясет. Ничего не могу с собой поделать. На мистера Гроссмана это произведет плохое впечатление.

Ф е л и ч е. Назад ты уже не вернешься. Я тебе не позволю.

Клэр. Феличе, пока ты будешь у мистера Гроссмана, я могла бы позвонить в бюро помощи — тем людям, которых мы не хотели принять у себя. Теперь я могла бы пригласить их к нам и ответить на все вопросы. И мы могли бы получить от них помощь, даже если мистер Гроссман нам не поверит.

Ф е л и ч е. Клэр, перестань морочить мне голову. Пошли.

К л э р. Я что-то забыла в доме.

Ф е л и ч е. Что?

Клэр. Свой, свою…

Ф е л и ч е. Видишь, ты даже не знаешь что, значит, не важно.

Клэр. Нет важно, даже очень… Ах, вату, я затыкаю ею нос, когда идет кровь, а это может произойти почти в любое время. Вон какая пыль от известки!

(Она быстро поворачивается к двери, но он становится у нее на пути, заслоняя дверь руками. Она негромко вскрикивает и бежит к окну. Он тоже бросается к окну и не дает ей в него влезть.)

Ф е л и ч е. В окно ты не влезешь!

Клэр. Нет влезу! Пусти, я должна! У меня сердце болит!

Ф е л и ч е. Я что — насильно должен тащить тебя к Гроссману?

Клэр. Как только попаду в дом — тут же позвоню в бюро помощи, клянусь тебе!

Ф е л и ч е. Врунья! Врунья и трусиха!

К л э р. О Феличе, я… (Бежит к двери. Он остается у окна. Она заходит в интерьер и, сжимая руки, смотрит на него из комнаты. Он перешагивает через низкий подоконник, и секунду они молча смотрят друг на друга.)

Феличе. Если мы не можем пройти полтора квартала до гроссмановского рынка, тогда мы не сможем больше жить вместе ни в этом доме, ни вообще где-либо — только в разных зданиях. Поэтому слушай, Клэр: или ты выйдешь, и мы пройдем всю эту процедуру у Гроссмана, или я ухожу навсегда, и ты останешься здесь одна.

К л э р. Ты же знаешь, что я сделаю, если останусь одна.

Ф е л и ч е. Да, поэтому я беру ее за руку и кричу прямо в лицо: «А ну-ка выходи!» И тащу к двери.

К л э р. А я, я за что-то ухватилась, вцепилась… вцепилась — насмерть!

Ф е л и ч е. Да уж, вцепилась!

Клэр. Вцепилась в то, чего нет на сцене, — в стойку перил, двумя руками — и оторвать он меня не смог.

Ф е л и ч е. Ну и оставайся одна! Я ведь уйду и не приду никогда! Буду идти себе, идти, идти и идти. И все дальше и дальше!

К л э р. А я буду ждать!

Ф е л и ч е. Чего?

Клэр. Тебя!

Ф е л и ч е. Долго же тебе придется ждать, дольше, чем ты думаешь. Итак, я ухожу. Прощай! (Отходит от окна.)

Клэр (кричит ему вслед). Но только ненадолго! Возвращайся скорее!

Ф е л и ч е. Как же! (Выходит на авансцену и, тяжело дыша, рассказывает публике.) Надеюсь, зрители представят себе фасад дома — а я как раз перед ним и стою, — он закрыт подсолнухами, и меня почти не видно. Итак, я стою там — и ни шагу дальше. Без нее я не могу существовать. Нет, не оставлю ее одну. Я брошен на произвол судьбы, мне так холодно. А позади дом. Чувствую, как он тихо дышит мне в спину и даже греет. Словно любимая рядом. Я уже сдался. А он такой старый, обветшалый, теплый, и словно успокаивает, шепчет: «Ну не уходи же! Брось эту затею. Войди и останься.» Приказывает, но так нежно! И что было делать? Конечно, подчиниться. (Поворачивается и входит в дом.) И я вернулся, тихо-тихо. А на сестру даже не взглянул.

Клэр. Нам стыдно смотреть друг другу в глаза. Стыдно, потому что так быстро сдались.

Ф е л и ч е. Пауза, тишина — мы сидим, не глядя друг на друга…

К л э р. С виноватым видом.

Ф е л и ч е. Ничто не сотрясает дом. Ни бурных сцен, ни упреков, ни оскорблений.

К л э р. И только дневной свет.

Ф е л и ч е. Да, неправдоподобно золотой дневной свет на…

Клэр. Мебели, которая гораздо старше нас…

Ф е л и ч е. Теперь я понимаю: этот дом превратился в тюрьму.

К л э р. Я тоже вижу — это тюрьма, но что ж тут удивительного? Феличе, что я сделала с визиткой из бюро помощи?

Феличе. По-моему, ты положила ее под…

К л э р. О, под бабушкину свадебную фотографию. (Достает визитку и идет к телефону.) Сейчас я их позову!

Феличе. Думаю, самое время.

Клэр (нерешительно поднимая трубку). Держу — а гудка нет. Прямо не могу, хочу закричать: «Ну помогите же, помогите!»

Феличе. Так он…

Клэр (вешая трубку). Иногда замолкает, совсем ненадолго, а потом опять включается, ты же знаешь.

Феличе. Да, знаю. Конечно.

Клэр. Ну что, побудем здесь, может, опять заработает?

Феличе. Дождемся, что бюро закроют. Может, лучше пойти к соседям — и позвонить от них? Скажем, наш почему-то не работает.

Клэр. Правильно. Так почему ты не идешь?

Феличе. Пойди ты. Такие вещи у тебя лучше получаются. Но посмотри! (Показывает на окно.) Вон же соседка снимает с веревки белье. Крикни ей.

(Клэр затаила дыхание. Потом бросается к окну и кричит, задыхаясь.)

Клэр. Пожалуйста, можно я… пожалуйста, можно мы…

Феличе. Слишком тихо, громче!

Клэр (отходя от окна). И ты действительно вообразил, что я буду звонить в бюро помощи и просить на глазах у этих злобных соседей, звонить по их телефону и в их присутствии? Ведь это они дали рогатку своему сыночку, чтобы он нас обстреливал!

(Небольшая пауза.)

Ф е л и ч е. Ты спрашивала, что делает человек, когда ему уже ничего не остается.

Клэр. Такого я не спрашивала. (Немного помедлив, окунает соломинку в мыльную воду.)

Ф е л и ч е. Вместо того, чтобы позвать соседку, — пускать в окно пузыри! Они красивы, конечно, как и твой камень, но это значит, что мы сдались, и мы это знаем… А теперь я легонько дотрагиваюсь до ее руки — это сигнал: я готов произнести очередную реплику из «Спектакля для двоих». (Трогает ее руку.) Клэр, вчера, или позавчера, или сегодня, ты говорила, что где-то видела коробку с патронами от отцовского пистолета.

Клэр. Нет, нет, я не…

Ф е л и ч е. Говори не «нет», а «да», Клэр… И затем я достаю эту часть реквизита, которую она всегда ненавидела и боялась настолько, что даже отказывается помнить, что в пьесе есть патроны.

К л э р. Я сказала — без них можно обойтись! (Из-под кипы лежащих на пианино нот Фелине достает пистолет.) Он что — всегда там лежал?

Ф е л и ч е. Пистолет и патроны — ты нашла их позавчера — нигде и никогда не фигурировали, ни в одном из представлений этой пьесы. Сейчас я вынимаю холостые и вставляю боевые, причем проделываю это с таким хладнокровием, будто выбрасываю из вазы увядшие цветы и ставлю туда свежие. Да, с таким хладнокровием, что… (Но его пальцы дрожат, и пистолет падает на пол. Клэр зевает, а затем смеется, затаив дыхание.) Прекрати! (Клэр закрывает рот ладонью.) А теперь я… (Пауза.)

Клэр. Ты забыл, что дальше? Ужас! Ведь и я не помню.

Ф е л и ч е. Нет, не забыл. Дальше я кладу пистолет на середину столика — за ним мы обсуждали отношение природы к особям, которые считаются уникумами, — а потом… (Кладет пистолет на столик и умолкает.)

К л э р. И что дальше? Не помнишь?

Ф е л и ч е. Помню… однако сейчас я… (Включает магнитофон.) Беру соломинку, погружаю ее в воду и пускаю пузыри из окна гостиной, и мне абсолютно наплевать, что подумают соседи. Конечно, иногда мыльные пузыри, не взлетев, лопаются, но на этот раз, представьте, они взлетают в золотом свете дня, над золотыми головками подсолнухов. А потом я поворачиваюсь к сестренке, у которой ангельский лик, и говорю ей: «Посмотри же! Ты видишь?»

Клэр. Да, вон тот очень красивый и все еще не лопнул!

Ф е л и ч е. Иногда мы смотрим на мир одними глазами — и притом одновременно.

Клэр. Да, до тех пор пока нас не запрут в разных зданиях и не будут выпускать в разное время под прицелом всевидящего ока, тебя — санитаров, меня же — сиделок. (Берет ноту.) О, как же долго, как долго мы ездили вместе, а теперь приходит время расстаться. Да, снова к подсолнухам и мыльным пузырям — с дороги не свернешь, даже если она ведет назад… (Смотрит на публику.) Баловни природы свое отыграли. (Фелине не реагирует.) Феличе, представление окончено! (Она останавливает пленку — гитарную мелодию.)

(После представления.)

Клэр продолжая). Надень-ка пальто. А я свое. (Он ошеломленно на нее смотрит.) Феличе, выходи из образа. Зрители ушли, зал совсем опустел.

Феличе. Ушли? Уже? Все?

Клэр (доставая пальто из-за дивана). А ты и правда не заметил, как они встали и ушли?

Ф е л и ч е. Я был весь в игре.

Клэр. Ты был, а они нет, вот они и ушли.

Ф е л и ч е. Но ты делала в тексте купюры, и это все испортило.

К л э р. Я начала их делать только тогда, когда обстановка стала как в тубдиспансере.

Феличе. Была бы тоже вся в игре — они бы не ушли.

Клэр. Господи, а то я не старалась! Пока сиденьями не захлопали и…

Ф е л и ч е. А я, когда вхожу в роль, уже ничего не слышу. Я теряюсь в ней…

Клэр. Так не растворяйся, не теряйся! Каково потеряться в лесу, среди волков!

Ф е л и ч е. Ха!

Клэр. Ладно, давай кончать это глупое пикирование. Какой смысл вымещать друг на друге наше недовольство этими идиотами! Давай надевай! (Вытаскивает из рукава его поношенного мехового пальто рваный грязно-белый шелковый шарф и пытается засунуть под воротник.)

Ф е л и ч е. Прекрати сейчас же! Что я, сам что ль не могу, если надо… Этот шарф из пьесы «Нижние глубины»…

(Бросает шарф на пол. Она поднимает, и на этот раз он позволяет ей просунуть его под воротник. Он все еще тяжело дышит и с несчастным видом смотрит куда-то в сторону.)

Клэр (открывая портсигар). Осталось только три сигареты. Садитесь, молодой человек. (Показывает на диван, и они неуверенно к нему направляются. Она спотыкается, он обнимает ее за плечи, они садятся. Она дает ему сигарету.) Спички? (Он механически достает из кармана пальто коробок спичек, одну зажигает и держит перед собой; кажется, что на несколько секунд они об этом забывают, но затем она медленно переводит взгляд на спичку.) Дорогой, ты ее зажег, чтобы прикурить или чтобы развеять мрак в этой атмосфере?

Ф е л и ч е (зажигая ей сигарету). Извини… (Пытается закурить сам, но огонь обжигает ему пальцы.) Ммммммммм!

(Она задувает спичку и прикуривает ему сигарету от своей; несколько секунд они курят молча.)

Клэр. Когда я впервые посмотрела в зал с авансцены, то просто обалдела от этих…

Ф е л и ч е. Они ушли, Клэр.

Клэр. Волосатых горилл, сидящих там. Меня охватила паника, она и сейчас не утихла. Ах…

Ф е л и ч е. Гммм…

К л э р. А теперь позови Фокса. Посмотрим, хватит ли у нас денег отсюда убраться. (Пауза. Феличе боится звать Фокса, подозревая, что тот давно ушел.) Ну, ради Бога, позови же его!

Ф е л и ч е (кричит в зал). Фокс! Фокс!

Клэр. Может он попал к ним в лапы, и они скормили его на обед своим овчаркам? Фокс, Фокс, Фокс!

Вместе. Фокс!

(Им отвечает лишь эхо. Прислушиваясь, они все же ждут другого ответа, но надежды тают)

Клэр. Как бы я сейчас хотела завалиться в постель где-нибудь в ближайшем отеле и спать, спать, спать — тысячу лет!

Ф е л и ч е. Ну тогда иди и собирай вещи.

Клэр. Что мне собирать-то?

Ф е л и ч е. Сумку, например, чемоданчик.

К л э р. Да у меня его нет.

Ф е л и ч е. Что, опять потеряла?

Клэр. Это все еще как в «Спектакле для двоих». И знаешь, что самое ужасное? Не то, что у нас нет больше Фокса, бренди в бутылке, успехов, от которых растет самоуверенность, — нет, все это мелочи. Самое ужасное: мы уже не говорим о том, что ждет нас в жизни. Словно сговорились держать это в тайне друг от друга, хотя каждый знает, что другому все известно. (Нажимает на клавишу. Пауза.) Феличе, а можно, чтобы в «Спектакле для двоих» не было конца?

Феличе. Даже если мы и вконец обезумели, как утверждает труппа в своей телеграмме, мы все же никогда не будем играть в пьесе без конца, Клэр.

Клэр. Мне кажется, она без конца. Там только паузы. А когда приходит время сказать что-то важное, вдруг объявляешь: «Представление окончено!»

Феличе. Вообще-то бывает, что в пьесе нет конца в обычном смысле этого слова, но этим хотят сказать, что ничто на самом деле никогда не кончается.

Клэр. Вот уж не знала, что ты веришь в вечность.

Ф е л и ч е. Я совсем не то имел в виду.

Клэр. По-моему, ты сам не знаешь, что имел в виду. Всему есть и должен быть конец.

Феличе (вставая). Встали — и в отель! В парадный подъезд! А лицом к лицу с действительностью — завтра!

Клэр. Да, уж завтра она покажет нам свое лицо — и вовсе не ангельское. Да, сэр. И по правде говоря, у нас нет денег даже на собачью упряжку, чтобы добраться до отеля. Но ведь перед спектаклем ты сказал, что Фокс нам ничего не забронировал!

Ф е л и ч е. Я, кажется, видел один отельчик на площади рядом с театром, когда мы ехали с вокзала. Закатимся туда с таким шиком — и не надо будет никакой брони. Подожди-ка, пока я… (Бросается за кулисы.)

Клэр. Ты куда?

(Идет за ним к статуе великана — там и останавливается. Каменный холодный свод дома вдруг наполняется звуками. Слышен шум быстрых шагов, глухое неразборчивое эхо, которое вторит крикам, лязганье металла и т. д. Прижавшись к пьедесталу статуи, Клэр смотрит на авансцену, вздрагивая при каждом зловещем звуке, пытаясь не дышать. Звуки умолкают, наступает полная тишина. Она направляется к двери в глубине сцены, потом возвращается обратно к статуе.)

Клэр. Великан, он вернется, правда? Но ты что-то не уверен. После всех этих звуков стало так ужасно тихо. Феличе!

Голос Феличе (в отдалении). Да!

Клэр. Давай же обратно! Я здесь одна превращаюсь в замерзающую попрошайку у ног безжалостного… Бедный Феличе! У него нет больше аргументов против того, что сегодня должно произойти невозможное. Невозможное и необходимое проходят на улице мимо друг друга и даже не здороваются, как в «Спектакле для двоих». Когда он прочитал сценарий вслух, я себе сказала: «Это его последний спектакль, после него уже все». Что ж, мне есть, что вспомнить: как мы ехали в фиакре, как он катался на лошади пьяный по рилькиевскому Мосту ангелов над Тибром, раскаты грома, вдруг — настоящая буря, и на наши смеющиеся лица с неба летят миллионы льдинок. Un mezzo litro. Una bottiglia. Une bouteille de… Frutta di mare. Comme c’est beau ici! Commo bello! Maraviglioso![12]«Ты и твоя сестра совсем обезумели». Как интересно — просить защиты у пьедестала чудовища… (Слышится звук шагов.) Слава Богу, он возвращается! (Фелине, как слепой, выходит на сцену.) Удачно, Феличе? (Он проходит мимо, словно ее не видит, входит в интерьер и, тяжело дыша, падает на диван. Она, кутаясь в пальто, медленно следует за ним.) Что там? Еще что-нибудь случилось?

Феличе (не глядя на нее). Боюсь, Клэр, нам придется здесь немного задержаться.

К л э р. В этой замерзшей стране?

Ф е л и ч е. Я имел в виду театр.

Клэр. Правда?

Феличе. Видишь ли, дверь на сцену и все двери в зале заперты снаружи, а в доме — ни одного окна. К тому же телефон, как и в «Спектакле для двоих», не работает.

К л э р. А ты заметил, что свет изменился?

Феличе. Да, свет померк.

К л э р. И продолжает меркнуть.

Ф е л и ч е. А ведь я не трогал переключатель.

Клэр (кричит). На улицу, на улицу, на улицу! Пойдем, позовем кого-нибудь!

Феличе. Кричать бесполезно, сага[13].

К л э р. Я не кричу, я взываю!

Ф е л и ч е. Из этого дома даже выстрела никто не услышит.

Клэр. Так что, значит, — мы должны здесь мерзнуть до утра, пока нам не откроют?

Феличе. Клэр, но я даже не уверен, что нам и утром откроют, и не только утром, но и вечером, и на следующее утро, и послезавтра вечером, и…

К л э р (с внезапным проблеском надежды). Но Феличе, на заднике же есть дыра… (Показывает в глубь сцены)

Феличе. Иногда нас озаряют одни и те же мысли. (Смотрит на нее с загадочной улыбкой, тяжело дыша от усталости и напряжения.) Пытался ее расширить, она ведь такая узкая, как вентиляционная труба в стене старого замка, — сквозь нее только стрелы во врагов пускать… И вот все плоды моих трудов… (Показывает окровавленные ладони.)

Клэр (перебивая). Феличе, ты что, пишешь нео-елизаветинскую драму? Но только я не буду среди исполнителей, и… И вытри свои окровавленные руки обо что-нибудь чистое. И перестань скалить зубы!

Ф е л и ч е. Я не тебе, Клэр!

Клэр. Что ты улыбаешься как дикарь? Феличе, ты что — меня ненавидишь?

Феличе. Конечно — коль скоро люблю, а, по-моему, это так. (Заходит на авансцену. Его следующая реплика произносится бесстрастно.) «Запертый сад — сестра моя…» (Пауза.) По-моему, страх имеет свои границы, а Клэр?

Клэр. Да, наверное.

Феличе. Разве он не ограничивается способностью человека любить?

Клэр. Кого-то… (Она хочет сказать «кого-то другого», но эту мысль лучше всего выражают взгляды, которыми они обмениваются.) Итак, этот последний театр стал нам тюрьмой?

Феличе. Кажется.

Клэр (теперь она реально смотрит на вещи). Я всегда подозревала, что театры — это тюрьмы, созданные для актеров…

Феличе. Выходит, что так. И для драматургов…

Клэр (выходя на авансцену). Итак, мы произнесли запретное слово… (Он берет ноту. Они улыбаются друг другу — криво и безжалостно.) Но Господи, как же здесь холодно, как нигде на свете. Так, наверное, бывает только на самом-самом-самом краю Вселенной!

Феличе. Клэр, ты что — боишься?

Клэр. Нет, я слишком устала, чтобы бояться. По крайней мере, пока еще нет.

Феличе (кладя пистолет под нотную кипу). Тогда тебя уже ничем не испугать.

Клэр. Странно, знаешь: больше всего я боюсь этого запретного слова — в нем, пожалуй, весь ужас моей жизни.

Ф е л и ч е. И моей тоже.

Клэр. Но нет, сейчас я чувствую только усталость, усталость и холод — он меня насквозь пронизывает. (Подходит к дивану и в изнеможении на него падает. Затем кладет дрожащие руки на колени. Он садится рядом, берет ее руку и потирает.) Иначе бы я встала и узнала сама, правда ли то, что ты говорил. Эти тайны…

Ф е л и ч е. По-твоему, я все выдумал или мне приснилось?

Клэр. Иногда, когда ты работаешь над пьесой, то придумываешь такие жизненные ситуации, которые соответствуют пьесе, и так искусно, что я начинаю верить… (Убирает руку и дает ему другую.) Кровь и в этой тоже застыла. (Он потирает другую руку и смотрит ей прямо в глаза — словно бросая вызов. Она отводит взгляд.) Если про холеру, то не так страшно, ведь эпидемия-то уже на исходе… А если о моем пропавшем паспорте…

Ф е л и ч е. Клэр, куда тебя несет?

Клэр. Хочу назад…

Ф е л и ч е. Вернуться назад — значит повернуть вспять законы…

Клэр. Природы?

Ф е л и ч е. Примерно так, Клэр.

(Слышится лязганье.)

Клэр. Что это?

Ф е л и ч е. Трубы поют…

Клэр. Это металл заключает контракт с…

Ф е л и ч е (ласково). Клэр, твой разум покидает тебя.

Клэр. Это говорит о том, что он умнее Бога…

Ф е л и ч е. Но нам нужно сделать еще одно дело.

Клэр. Нам уже ничего на надо делать.

Ф е л и ч е. Дело всегда найдется. И нет такого безнадежного положения, из которого двое не могут найти выход. Нужно только твердо знать, что всегда есть что делать. Не размышлять, а просто твердо знать, что это должно быть сделано…

Клэр. Вижу, какая крамольная мысль пришла тебе в голову.

Ф е л и ч е. Я же говорил, что нам все еще одновременно приходит в голову одно и то же. И сейчас это может нам помочь.

Клэр (кутаясь в пальто). Что — станет холоднее?

Ф е л и ч е. Во всяком случае, не теплее. Знаешь, во время спектакля даже под юпитерами на сцене было холодно, но я вошел в образ, и мне показалось тепло, как летом.

(Во время этого монолога он подошел к магнитофону, перевернул кассету и приглушил звук. Музыка — мелодия Вилла-Лобоса «Бразильцы» — должна звучать до самого падения занавеса.)

Клэр. Ты хочешь, чтобы мы…

Ф е л и ч е. Опять играли.

Клэр. Но на сцене же так темно!

Ф е л и ч е. Раз мне показалось, что тепло, может и светло стать.

Клэр. Если войти в образ?

Ф е л и ч е. Да, и полностью — в «Спектакль для двоих».

(Она кивает и пытается встать с дивана, но падает. Он ее поднимает.)

Клэр. Опять играть? Ну что ж, давай попробуем!

Ф е л и ч е. Другие варианты…

Клэр. Их нет! А можно в пальто?

Ф е л и ч е. Можно, но, по-моему, чтобы почувствовать лето, надо его снять.

Клэр. Так снимаем! И положи-ка телеграмму на диван! (Снимают пальто и бросают их на диван. К его спинке он кладет телеграмму.) Концовка будет, как сегодня вечером, или поищем другую?

Ф е л и ч е. По-моему, ты найдешь конец там, где его спрятала, Клэр.

Клэр. Где ты спрятал, а не я. (Смотрит на него и, прикладывая ладонь ко рту, зевает.)

Ф е л и ч е. Что случилось?

Клэр. Нет, ни… (Фелине улыбается, а потом из-под кипы нот достает пистолет.) Он всегда там был?

Ф е л и ч е. Да, в каждом спектакле. А куда ты хочешь его положить?

Клэр. Может, под подушку. Рядом с телеграммой…

Ф е л и ч е. Да, но не забудь под какую, чтобы потом быстренько достать и… (Сует пистолет под подушку.)

К л э р (ее улыбка становится теперь ледяной). Бодрое начало и дальше — в темпе?

Феличе. Да, и давай громко!

Клэр. Начнем с кульминации?

Ф е л и ч е. Со сцены с телефоном! Да! Представление начинается!

Клэр. Когда ничего другого не остается, как только играть, — играется здорово! (Берет трубку.)

Феличе. Кому ты звонишь, Клэр?

Клэр (очень быстро). Ни души не осталось в этом исчезнувшем мире.

Феличе (очень быстро). Тогда зачем поднимать трубку?

Клэр (очень быстро). Проверяю — работает или нет.

Феличе (очень быстро). Наверное, нас уведомили бы, если…

Клэр (очень быстро). Глупо надеяться, что предупредят. Особенно, когда в доме по вечерам нет света. (Кладет трубку.)

Феличе (очень быстро). Ночь, какая беспокойная ночь!

Клэр (очень быстро). Беспокойная?

Феличе (очень быстро). Я ведь почти не спал, да и ты тоже. Слышал, как ты бродила по дому, будто что-то искала.

Клэр (очень быстро). Да, искала и нашла. (Пауза.) Так ты вошел в игру?

Феличе. Да. Стоит теплый августовский день.

Клэр (нежно кладя руку ему на голову). Феличе, ты так оброс, неужели нельзя найти время, чтобы… Нужно следить за собой, даже если редко выходишь из дома. Но теперь-то мы дома долго не пробудем. Я знаю, все верят, будто мама застрелила отца, а потом себя и что мы видели, как это случилось. Можно в это поверить и самим, и тогда компания заплатит страховку, и нам будут доставлять все необходимое, приносить, несмотря на эту преграду из…

Феличе. Быстро к этим высоким подсолнухам!

Клэр. Прямо сейчас?

Феличе. Да, прямо сейчас!

Клэр. Феличе, выгляни-ка в окно! Там подсолнух высотой с дом!

Ф е л и ч е (быстро подходя к окну и глядя в него). О да, вижу. И такой яркий, просто кричащий!

Клэр. Посмотри-ка еще раз. Это зрелище!

(Быстро достает из-под подушки пистолет и, твердо держа оружие на расстоянии вытянутой руки, целится в Фелине. Пауза.)

Ф е л и ч е (хрипло). Да стреляй же, стреляй, пока еще можешь!

Клэр (плача). Не могу! (Судорожно, словно пистолет обжег ей руку, бросает его и отворачивается. Услышав стук падающего пистолета, Феличе поворачивается, его движения так же судорожны, как и ее. Теперь в темноте их почти не видно, однако свет все еще падает на лица.) А ты?

(Он делает несколько шагов к пистолету, затем поднимает его и медленно, с большим напряжением целится в Клэр, изо всех сил пытаясь спустить курок, — но не может. Тогда он опускает руку и бросает пистолет на пол. Пауза. Феличе поднимает глаза и видит, как освещенное лицо сестры погружается в темноту — и его тоже. В их взглядах — нежное признание поражения. Они тянутся друг к другу, и свет на секунду освещает их руки. Медленное объятие — затем наступает полная темнота.)

ЗАНАВЕС

КАМИНО РЕАЛЬ[14]

(Пьеса в шестнадцати блоках)

Элиа Казану посвящается

«Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины».

Данте Алигьери. Божественная Комедия.

Ад. Песнь первая

ПРОЛОГ

Занавес поднимается, и на полутемной сцене слышится громкое пение ветра, которому аккомпанируют отдаленные равномерные звуки, похожие на шум прибоя или далекий грохот канонады. На заднике, над древней стеной под полукругом гор, мерцает белый свет, словно рассвет, — это белая птица, пойманная в сеть и пытающаяся вырваться на свободу.

Этот мерцающий свет и освещает площадь. Город — морской порт где-нибудь в тропиках. Своей беспорядочностью и в то же время гармоничностью он напоминает такие на много миль разбросанные порты, как Танжер, Гавана, Веракрус, Касабланка, Шанхай и Новый Орлеан.

На левой стороне сцены — роскошная часть улицы с фасадом отеля «Сьете Марес»[15], на террасе которого стоят белые стеклянные столики на железных ножках и стулья. Внизу — огромная витрина, в которой выставлена пара элегантных манекенов: один сидит, другой стоит позади, и оба смотрят на площадь с притворными улыбками. Наверху балкончик, а позади него — большое окно, за которым стена, покрытая куском шелка; на нем нарисована птица Феникс. С помощью неяркого освещения она должна то появляться, то исчезать; возрождающийся Феникс — также часть смыслового значения пьесы.

Напротив отеля — квартал бедноты. Здесь яркий фургон цыганки, лавочка ростовщика, в витрине которой видны закладные, и приют, или ночлежка, «Только для плутокрадов» с одним, «рабочим» окном в нижнем этаже над входом; в нем время от времени появляется Забулдыга, горланящий какую-нибудь пристойную или непристойную песню.

В глубине сцены — длинный ряд ступеней, ведущих от древней стены к арке и вверх, к «Терра Инкогнито» — так называется в пьесе пространство между обнесенным стенами городом и далеким полукругом покрытых снегом горных вершин. Справа и слева, над улицами, ведущими в тупик, еще две арки.

Сразу же после поднятия занавеса центральный проход зрительного зала освещает полоса голубого света, и в этом свете из глубины театра появляется Дон Кихот Ламанчский, одетый как старая тыловая крыса. Усталой походкой он идет по проходу и кричит «Ноlа!»[16] скрипучим голосом старика, который, однако, все еще полон энергии. Ему вторит другой голос, усталый и раздраженный, голос его оруженосца Санчо Пансы, который со средневековым щитом и солдатской фляжкой или термосом плетется следом за ним. Персонажи обмениваются репликами.

Дон Кихот (стараясь перекричать ветер голосом таким же угасающим, как и сам герой). Голубой свет — это символ расставания.

Санчо Панса (устало, позади него). Да, расставаться грустно.

Дон Кихот. Но голубой цвет — это и символ благородства.

Санчо Панса. Да, кровь-то у благородных голубая.

Дон Кихот. Так что голубой цвет — это символ и расставания, и благородства, а потому старый рыцарь всегда должен носить с собой кусочек голубой ленты… (Шатаясь от усталости, толкает в плечо одного из сидящих в проходе и бормочет извинения.)

Санчо Панса. Да, кусочек голубой ленты.

Дон Кихот. Кусочек выцветшей голубой ленты, он спрятан где-нибудь в остатках его кольчуги или висит на кончике его копья, его непобедимого копья! Для того, чтобы напоминать ему о тех, с кем он уже расстался, и о тех, с кем расставание еще предстоит…

(Санчо бормочет испанское ругательство, означающее экскременты, — и несколько кусков ржавчины падают в проходе на пол. Дон Кихот теперь уже на нижней ступеньке, ведущей на авансцену. Он стоит там, словно во сне. Санчо, бряцая оружием, останавливается позади него.

Мистер Гутмэн, толстый господин в полотняном костюме и шлеме, напоминающем голову питекантропа, с тупым видом выходит на балкон «Сьете Марес». На руке у него сидит и громко кричит белый какаду.)

Гутмэн. Тихо, Аврора.

Дон Кихот. А также напоминать старому рыцарю о той зеленой стране, где он жил, стране, которая была молодостью его души, до того как такие звучные слова, как истина…

Санчо Панса (тяжело дыша). Истина.

Дон Кихот. Доблесть!

Санчо Панса. Доблесть.

Дон Кихот (поднимая копье). Долг!

Санчо Панса. Долг.

Дон Кихот…потеряли смысл. Теперь их бормочут за ужином старые монахи, склонившись над куском холодной баранины!

(Гутмэн делает знак охранникам, которые с красными фонарями с двух сторон идут к просцениуму, где устанавливают черно-белые полосатые закрытые ворота, словно просцениум — это граница. Один из них, держа руку на кобуре, идет по направлению к паре на ступеньках.)

Охранник. Vien aqui![17] (Санчо отпрыгивает назад, а Дон Кихот гордо подступает к воротам. Охранник фонарем освещает его длинное и чрезмерно серьезное красное лицо, «обыскивает» — ищет случайно припрятанное оружие, осматривает старый ржавый нож и с презрением отбрасывает его в сторону.) Sus papeles! Sus documentos![18]

(Дон Кихот достает из-под подкладки итяпы клочки старой бумаги и мнет их в руках.)

Г у т м э н (нетерпеливо). Кто это?

Охранник. Какая-то старая тыловая крыса по имени Дон Кихот.

Г у т м э н. О, наконец-то! Впустите его.

(Охранник открывает ворота и отходит на террасу покурить. Санчо все еще в стороне. Разговор ведется на авансцене или ступеньках, ведущих в проход.)

Дон Кихот. Вперед!

Санчо Пане а. He-а! Знаю я это место. (Достает смятый пергамент.) Вот оно на карте. Слушайте, что тут написано: «Иди до тех пор, пока не придешь на площадь окруженного стенами города; здесь-то и кончается Правый путь и начинается Камино Реаль. Остановись, — сказано тут, — и поверни назад, путник, ибо источник человечности в этом месте давным-давно уже пересох и…

Дон Кихот (вырывает у него карту и читает дальше).…здесь нет даже птиц, только дикие, но и они приручены и посажены в… (подносит пергамент к самому носу) клетку!»

Санчо Панса (настойчиво). Давайте-ка назад в Ламанчу!

Дон Кихот. Вперед!

Санчо Панса. Пришло время отступить!

Дон Кихот. Время отступить не придет никогда!

Санчо Панса. Я возвращаюсь в Ламанчу! (Бросает рыцарские доспехи в оркестровую яму.)

Дон Кихот. Без меня!

Санчо Панса (торопясь к выходу). С вами или без вас, мой старый неутомимый и утомительный хозяин!

Дон Кихот (умоляюще). Саааааан-чооооооооо!

СанчоПанса {почти у выхода). Я возвращаюсь в Ламааааааааан-чууууууу!

(Санчо Панса исчезает, и голубой луч юпитера гаснет. Охранник вынимает изо рта сигарету и прогуливается по площади. Ветер воет. Гутмэн негромко смеется, а старый рыцарь с несчастным видом выходит на площадь.)

Дон Кихот (осматривая площадь). Один… (К его удивлению, это слово негромко повторяется почти невидимыми людьми, находящимися под лестницей и около городской стены. Дон Кихот опирается на копье и с кривой усмешкой осматривается.) Но если все они, как мне кажется, тоже одиноки, тогда мое собственное одиночество — это непростительный эгоизм. (Вытряхивает пыльное одеяло. Чьи-то руки тянутся к нему, а голоса шепчут: «Спать, спать, спать». Расправляя одеяло.) Да, посплю-ка я немножко. И у этой стены увижу сон… (Мандолина или гитара играет «Соловья Франции».) И в этом сне будет маскарадное шествие, вдруг оживут старые ценности, а может быть, откроются новые. И когда я сброшу с себя путы сна и этого тревожащего душу шествия теней, тогда я выберу себе кого-нибудь из них вместо Санчо… (Сморкается в руку и вытирает ее о край рубашки.) Правда, новых друзей знаешь, конечно, не так хорошо, как старых, но все равно ведь они старые, только внешне чуть-чуть изменились к лучшему или к худшему… О, оставаться в полном одиночестве было бы слишком сильным эгоизмом… (Спотыкаясь, идет вниз по лестнице в оркестровую яму, где под навесами лотков прячется уличный народ. Белый какаду пронзительно кричит.)

Гутмэн. Тихо, Аврора.

Дон Кихот. А завтра в это же самое время — у нас его называют «madrugada»[19] — красивейшим из всех слов, наряду со словом «alba», что тоже означает «рассвет»… Да, завтра на рассвете я отправлюсь отсюда в дальнейший путь с каким-нибудь новым другом, и этот кусочек голубой ленты будет напоминать мне о тех, с кем я расстался, и о тех, с кем еще предстоит, а также напомнит мне о…

(Под лестницей дико кричит какаду — заворачиваясь в одеяло и как бы одобряя его крик, Дон Кихот кивает.)

Г у т м э н (трепля какаду по гребешку). Тихо, Аврора. Я знаю, что уже утро. (Дневной свет преображает площадь: она постепенно становится серебристой и золотой. Продавцы выходят из-под белых навесов своих лотков. Открывается дверь в фургоне цыганки. В это время на сцене появляется высокий джентльмен, ему за сорок Это Жак Казанова, Вынимая из кармана серебряную табакерку, он идет от «Сьете Марес» к лавке ростовщика. Его костюм, как и все костюмы легендарных персонажей этой пьесы (кроме, может быть, Дон Кихота), в основном, современен, но отдельные черты эпохи, к которой относится герой, должны в нем присутствовать. Так трости, табакерки и, вероятно, парчового жилета в данном случае может быть достаточно, чтобы обозначить столетие. Высоко поднятая ястребиная голова Казановы и его горделивая осанка говорят о том, что, несмотря на постоянно растущее беспокойство, он почти всегда исполнен достоинства.) Утро, а за утром будет день, ха-ха! А теперь я должен спуститься и объявить начало сна старого странника…

(Уходит. В это время из отеля, пошатываясь, выходит старая Прюданс Дювернуа — она словно еще не пробудилась от полуденного сна. Звеня бусами и браслетами, старуха лениво бредет через площадь, держа над собой выцветший зеленый шелковый зонтик; ее мокрые, неровно покрашенные хной волосы выбиваются из-под чудовищной шляпки с увядшими шелковыми розами; она ищет пропавшего пуделя.)

Прюданс. Трике! Трике!

(Из лавки ростовщика выходит Жак. Он сердито засовывает табакерку обратно в карман.)

Ж а к. Да я лучше нищим отдам! Выиграл ее в «фараон» в Летнем дворце, в Царском Селе зимой…

(В лавке хлопает дверь. Жак оглядывается, затем пожимает плечами и быстро идет через площадь.

Старая Прюданс склоняется над грязным серым комком — умирающей у фонтана дворняжкой.)

Прюданс. Трике, о, Трике!

(Сын цыганки Абдалла, хихикая, наблюдает эту сцену.)

Ж а к (с укором). Ужасно, когда старухи переживают своих собак! (Подходит к Прюданс и мягко высвобождает животное из ее объятий.) Мадам, это не Трике.

Прюданс. Когда я проснулась, в корзинке его уже не было.

Жак. Сеньора, иногда, когда днем слишком долго спишь, то, проснувшись, обнаруживаешь, что все вокруг очень изменилось.

П р ю д а н с. О, вы итальянец!

Ж а к. Я из Венеции, сеньора.

Прюданс. О Венеция, город жемчужин! ..Я видела, как вчера вечером вы ужинали на террасе с… О, о ней я не волнуюсь! Я ее старая подруга, и, может быть, она вам обо мне говорила. Я — Прюданс Дювернуа. Когда-то в Париже я была ее лучшей подругой, но теперь она почти все забыла… Но, надеюсь, вы имеете на нее влияние? (Слышен вальс времен жизни Камиллы в Париже.) Я хочу, чтобы вы передали ей послание одного богатого старого джентльмена: они вместе были на водах — ездили туда поправлять здоровье. Она напомнила ему дочь, которая умерла от чахотки. О, он так обожал Камиллу, так восхищался буквально всем! А что сделала она? Нашла себе молодого любовника, которого из-за нее отец лишил наследства и оставил буквально без гроша. Но вы, вы же так не сделаете, по крайней мере не сейчас. В Камино Реаль надо быть реалистом!

Г у т м э н (выходя на террасу, тихо объявляет). «Камино Реаль». Блок первый!

БЛОК ПЕРВЫЙ

Прюданс (продолжая). Да, здесь надо быть практичным! Ну, отдайте ж ей это послание, сэр. Он хочет, чтоб она к нему вернулась — на любых условиях! (Ее речь становится все оживленнее.) По вечерам у нее будет свободное время, ведь нужна-то она ему только утром. Утром старикам тяжело, медленнее бьется сердце, вот он и желает ее только утром! Что ж, все в порядке вещей! Разумное соглашение! Стареющие джентльмены должны быть довольны, если у женщины остается для них свободное время, хотя бы перед ужином. Что, разве не так? Конечно, так! Я ему это и сказала! Я сказала ему, что Камилле нездоровится, что с ней надо поделикатнее. У нее столько долгов, кредиторы ее буквально осаждают! «Сколько она должна?» — спросил он меня и — о! — я подсчитала с быстротой молнии. Бриллианты в ломбарде, я ему сказала, жемчуга, кольца, ожерелья, браслеты, бриллиантовые подвески — все в ломбарде. Даже ее лошадей будут продавать с аукциона!

Ж а к (в ужасе от этого потока слов). Сеньора, сеньора, но ведь это все…

П р ю д а н с. Что?

Жак. Сон!

(Гутмэн смеется. Вдалеке поет какая-то женщина.)

П р ю д а н с (продолжая, но менее уверенно). Вы не так молоды, как мне показалось, когда я вчера увидела вас на террасе при свечах… О, нет, хо-хо! Готова поспорить, что на этой площади ни один старый фонтан не работает! (Бьет его кулаком ниже пояса — он отшатывается. Гутмэн смеется. Жак пытается уйти, но она хватает его за руку, ее словесный поток продолжается.) Подождите, подождите, послушайте! Ее свеча еще горит, но как долго? Все может затянуться и что тогда — больница для бедных? Что ж, с таким же успехом можно предположить, что и вы попадете к мусорщикам в тачку! О, я ей говорила, чтоб она не жила мечтами — мечтами жить нельзя: ведь они рассеиваются, как… Смотрите, ее красота еще ослепит вас! Эта женщина не только проехала все Камино в экипажах, но и исходила его на своих двоих — ей знаком здесь каждый камень! Скажите это ей, вы скажите, — меня она и слушать не станет! Время и обстановка несколько раз менялись с тех пор, как в Париже мы были подругами, и сейчас у нас нет больше молодого любовника с шелковистой кожей и глазами ребенка, впервые читающего молитву. Расстаешься с ними так же легко, как с белыми перчатками в конце лета, и надеваешь черные с приходом зимы…

(Голос поет громче, затем снова тихо.)

Жак. Извините, мадам.

(Он вырывается из ее объятий и спешит в «Сьете Марес».)

П р ю д а н с (удивленно, Гутмэну). Какой это блок?

Г у т м э н. Первый.

Прюданс. Я не слышала объявления…

Г у т м э н (холодно). Что ж, зато сейчас услышали.

(Из вестибюля со светло-оранжевым зонтиком, как луна, выплывает Олимпия.)

О л и м п и я. О, вот вы где! А я вас искала и наверху, и внизу! Больше внизу…

(Героев будто подхватывает переменный ветер; сначала он несет их на сияющую ярким светом площадь, а затем на авансцену, вправо, под мавританскую арку. Песня смолкает.)

Г у т м э н (закуривая тонкую сигару). «Камино Реаль», блок второй!

БЛОК ВТОРОЙ

После объявления Гутмэна слышится хриплый крик. На площадь с крутой улицы, падая и спотыкаясь, выходит фигура в лохмотьях, сквозь которые просвечивает загорелая кожа. Человек слепо поворачивается, бормоча: «Adonde la juente?»[20] и спотыкается о старую страшную проститутку Роситу, которая скалит ужасные зубы и что-то ему нашептывает, подтягивая грязную, обтрепанную юбку. Она со смехом подталкивает его к фонтану. Он падает на живот и тянет руки к пересохшему водоему. Затем, шатаясь. поднимается и отчаянно кричит: «La fuente esta seca![21]»

Pocuma дико смеется — ей вторит стон уличного народа и треск сухой тыквы.

Р о с и т а. Фонтан-то высох, но в «Сьете Марес» питья сколько угодно!

(Подталкивая, она ведет его к отелю. Из дверей выходит владелец, Гутмэн, курящий тонкую сигару и обмахивающий себя пальмовым листом. Подходит Уцелевший — Гутмэн свистит. С нижней террасы сходит человек в военной форме.)

Офицер. Назад!

(Уцелевший делает неловкий шаг вперед — офицер стреляет. Уцелевший прикладывает руки к животу, медленно поворачивается, с выражением полного отчаяния смотрит на офицера, а затем ковыляет назад, к фонтану. В течение следующей сцены и до выхода Мадреситы и ее сына Уцелевший волочится, держась за бетонный край фонтана; на него почти не обращают внимания, словно Уцелевший — умирающая бродячая собака в голодающей стране. На террасу отеля выходит Жак Казанова, проходит мимо бесстрастной фигуры владельца, спускается на шаг и, не глядя на Гутмэна, становится перед ним.)

Ж а к (с безграничной скукой и отвращением). Что случилось?

Гутмэн (безмятежно). Мы вступили во второй блок, а всего в «Камино Реаль» их шестнадцать. Сейчас пять часов. Этот старый сердитый лев — солнце на секунду еще раз показалось, что-то прорычало и отправилось махать хвостиком холодным теням гор. У наших постояльцев сейчас мертвый час. (Уцелевший подходит к рампе, теперь уже не как умирающий, а как застенчивый оратор, который забыл начало речи. Он вынужден закрывать руками красное пятно на животе, а потому идет согнувшись. Двое или трое продавцов расхаживают туда-сюда, рекламируя свои товары. Росита тоже снует взад и вперед, зазывая: «Кому любовь? Кому любовь?» При этом она распахивает блузку, демонстрируя большую часть своей опавшей груди. Уцелевший встает на верхнюю ступеньку ведущей в партер лестницы и, глядя по сторонам, повисает на перилах; он похож на матроса, повисшего на мачте корабля, который заходит в какую-то неведомую гавань.) Они страдают от чрезмерной изможденности, наши постояльцы, у них всегда лихорадка. Они спрашивают: «Что это за место? Где мы? Что значит… шшш!» таким тоном, будто это что-то незаконное и постыдное, как контрабандные деньги, или наркотики, или непристойные открытки… Ха-ха!

Уцелевший (публике, очень тихо). Когда-то у меня был пони, его звали Пито. Он улавливал ноздрями запах грозы задолго до того, как облака закрывали Сьерру…

Продавец. Tacos, tacos, fritos…[22]

Р о с и т а. Кому любовь? Кому любовь?

Леди Маллигэн (официанту на террасе). Вы уверены, что мне никто не звонил? Я ждала звонка…

Г у т м э н (улыбаясь). Мои постояльцы, конечно, устали и еще не пришли в себя, но сейчас они собрались и летят вниз на крыльях лифта и джина, летят в общественные места и делятся впечатлениями все о тех же модных кутюрье и частниках, о ресторанах, кол-. лекционных винах, парикмахерах, хирургах, делающих пластические операции, о молодых людях и девушках, с которыми можно… (Из отеля доносятся негромкие голоса и смех.) Слышите? Они делятся впечатлениями…

Жак (стуча тростью по террасе). Я же спрашивал, что случилось на площади!

Г у т м э н. О, на площади, ха-ха! Случившееся на площади нас не касается.

Ж а к. Я слышал выстрелы.

Г у т м э н. Чтобы помнили, как вам повезло, что вы у нас. Городские фонтаны высохли, это вы знаете, но «Сьете Марес» построили над единственным вечным, никогда не высыхающим источником в Тьерре-Кальенте, и конечно, это уникальное сооружение должны охранять, порой и по законам военного времени.

(Снова слышатся звуки гитары.)

Уцелевший. Когда Пито, мой пони, родился, он сразу же вскочил на все четыре и возлюбил этот мир! Он был мудрее меня…

Продавец. Fritos, fritos, tacos!

Р о с и т а. Кому любовь?

Уцелевший. Когда Пито исполнился год, он был уже мудрее господа Бога! (На площади воет ветер и трещит сухая тыква.) «Пито, Пито!» — кричали мальчишки-индейцы, пытаясь остановить его, — остановить ветер!

(Голова Уцелевшего свисает, и он, как старик, садится на парковую скамейку. Жак опять стучит тростью по террасе, а затем идет к Уцелевшему. Охранник хватает его за локоть.)

Жак. Уберите лапы!

Охранник. Стоять!

Г у т м э н. Сеньор Казанова, пожалуйста, оставайтесь на террасе.

Жак (свирепо). Коньяку!

(Официант что-то шепчет Гутмэну, тот хихикает.)

Г у т м э н. Метродотель говорит, что в барах и ресторанах в кредит вам отпускать не велено и что ваших счетов хватит, чтобы оклеить ими террасу.

Жак. Какая наглость! Я же сказал ему, что письмо, которое я ожидаю, задержалось на почте. Почта в этой стране работает из рук вон плохо — и вы это знаете! И вы также знаете, что мадемуазель Готье может за меня поручиться! И мои векселя…

Гутм эн. Вот ими с нею и расплачивайтесь — если вы, конечно, собираетесь обедать.

Жак. Я не привык к такому обращению, как у вас тут в Камино Реаль.

Г у т м э н. Ничего, привыкнете, после одной ночки в «Плутокрадах». Если сегодня вечером не прибудет перевод, пусть там и занимаются патронажем над вами.

Жак. Уверяю вас, этого не произойдет ни сегодня вечером, ни когда-либо еще.

Г у т м э н. Берегись же, старый ястреб, твои перышки уже дрожат от ветра! (Жак, потрясенный, опускается на стул.) Налей-ка ему бренди на донышко, а то еще грохнется… Ярость — это роскошь, которую могут позволить себе молодые, вены у них упругие… А у него — вот-вот лопнут.

Ж а к. Я здесь сижу и за каплю бренди вынужден выслушивать оскорбления. А прямо напротив… (На площадь выходит слепая певица Мадресита. Ее ведет одетый в лохмотья юноша. Официант приносит Жаку бренди.) Человек умирает на площади, как бродячая собака! Буду пить бренди маленькими глотками! Я слишком устал, чтобы умереть, слишком устал…

(Мадресита тихо поет. Ее рука медленно поднимается, показывая на лежащего на ступеньках Уцелевшего.)

Г у т м э н (неожиданно). Телефон сюда! Соедините меня с Дворцом! Дайте Генералиссимуса, быстро, быстро, быстро! (Уцелевший с трудом поднимается, волочится и падает в объятия «маленькой слепой».) Генералиссимус? Говорит Гутмэн. Приветствую вас, любимый! Тут у нас на площади инцидентик был. Знаете эту категорию путешественников — из тех, кто пытается пешком пересечь пустыню? Так вот, один из них вернулся. Очень хотел пить. Увидел, что в фонтане воды нет. Потом хотел в отель. Ему вежливо отказали. Но он не слушал. И тогда мы приняли меры… А сейчас, сейчас эта слепая старуха, — по-моему, ее зовут Мадресита — пришла на площадь с человеком по имени Мечтатель.

Уцелевший. Donde?[23]

Мечтатель. Aqui![24]

Гутмэн (продолжая). Да вы же их помните! Я о них однажды вам докладывал, а вы сказали: «Это безвредные мечтатели, и их любит народ». «Как же могут быть безвредными мечтатели, — спросил я вас, — тем более если их любит народ? Революциям как раз и требуются мечтатели — чтобы верили в мечту. А любовь народа должна надежно принадлежать только вам, Генералиссимусу». Да, а сейчас к слепой вернулось зрение, и она простирает руки к раненому Уцелевшему, а человек с гитарой подводит его к ней… (Происходит то, о чем говорит Гутмэн.) Подождите минутку! Есть вероятность, что сейчас произнесут запретное слово! Да! Оно вот-вот сорвется с губ!

Мечтатель (положив руку на ослепленного Уцелевшего, громко). Hermano![25]

(Крик этот, словно эхо, подхватывают и здесь, и там. Громкий ропот проносится над толпою. Надрывно крича, люди тянут руку, как голодные при виде хлеба. Два вооруженных охранника дубинками и револьверами загоняют их обратно под колонны. Мадресита возводит слепые глаза к небу и тихо поет. Охранник делает попытку ее остановить, но народ кричит: «Не трожь! Пусть поет!»).

Мадресита (поет). «Rojo esta el sol! Rojo esta el sol de sangre! Blanca esta la luna! Blanca esta la luna de miedo!»[26]

(В толпе движение.)

Гутмэн (официанту). Вешайте канаты. (Террасу «Сьете Марес», словно палубу корабля в штормовую погоду, быстро ограждают бархатными канатами. Гутмэн говорит в телефонную трубку.) Слово уже произнесено. Толпа волнуется. Держитесь! (Кладет трубку.)

Жак (хрипло, потрясенный). Он сказал «hermano», а это значит «брат».

Гутмэн (холодно). Да, «брат» — это самое опасное слово в любом человеческом языке: оно огнеопасно. Не буду утверждать, что его надо непременно изъять из языка, но употреблять следует сугубо в узких целях и где-нибудь за звуконепроницаемыми стенами. Иначе оно взбаламутит народ…

Ж а к. Но людям оно необходимо! Они его просто жаждут!

Г у т м э н. Какие же это люди — нищие, проститутки, воры да еще мелкие торгаши с базара, где торгуют даже людскими душами!?

Жак. Потому им и необходимо это слово, а оно здесь запрещено!

Г у т м э н. Одно дело, когда его произносят в храмах, — там знают, о чем говорят. Но когда оно на губах этих людишек… тогда оно провоцирует бессмысленные выступления. Ведь кто такие их братья? Это те, кого можно обойти, обставить, обмануть на рынке. Говорят «брат» человеку, с женой которого только что переспали! И вы же видите, как это слово возбуждает народ, — хоть вводи военное положение!

(Тем временем Мечтатель подводит Уцелевшего к Мадресите, которая сидит на цементном краю фонтана. Она обнимает и начинает баюкать умирающего, словно это снятый с креста Христос. Мечтатель, тихо перебирая струны гитары, склоняется над Мадреситой и Уцелевшим и вдруг с диким криком отскакивает в сторону.)

Мечтатель. Muerto![27]

(Вдалеке слышится рожок мусорщиков. Гутмэн опять хватает трубку.)

Гутмэн (б трубку). Генералиссимус, Уцелевший не уцелел. По-моему, их надо сейчас чем-то отвлечь. Выпускаю цыганку — пусть объявит начало фиесты!

Из репродуктора. Дамы и кавалеры! Сейчас будет говорить цыганка!

Цыганка (по радио). Hoy! Noche de Fiesta![28] Луна вернет девственность моей дочери!

Гутмэн. Приведите ее дочь Эсмеральду! Пусть покажет, как снова стать девственницей! (Из фургона цыганки строгая дуэнья, «Нянька», выводит прикованную к ней наручником Эсмеральду — она одета в причудливое платье из левантийского сафьяна. Охранники оттесняют толпу.) Ха-ха! Хо-хо-хо! Музыка! (Звучит веселая музыка. Росита танцует.) Абдалла, давай!

(На площадь, крича и паясничая, выскакивает Абдалла.)

Абдалла. Сегодня луна вернет девственность моей сестре Эсмеральде!

Г у т м э н. Танцуй, парень!

(Эсмеральду уводят обратно в фургон. Сбросив свой бурнус, Абдалла танцует с Роситой. Во время этого танца охранники отгоняют Мадреситу и Мечтателя от фонтана, возле которого остается лишь безжизненное тело Уцелевшего. Внезапно нестройным хором взвизгивают духовые инструменты — на площадь выходит Килрой. Это молодой бродяга-американец лет двадцати семи. Он одет в нижнюю рубашку и рабочие брюки, которые от долгой носки и постоянной стирки выцвели, стали почти белыми и сидят в обтяжку, как на скульптуре. На шее Килроя — пара золотых боксерских перчаток, в руке — матерчатый чемоданчик. Пояс усыпан рубинами и изумрудами, на нем жирными буквами выгравирована надпись: «ЧЕМПИОН». Килрой останавливается перед написанной на стене фразой «Килрой скоро будет здесь!» и стирает «скоро будет».)

Г у т м э н. Хо-хо, а вот и клоун! Вечный Пульчинелла![29] А во времена кризиса только клоунов и не хватает! «Камино Реаль», блок третий!

БЛОК ТРЕТИЙ

Килрой (весело, всем присутствующим). Ха-ха! (Затем подходит к стоящему на террасе «Сьете Марес» офицеру.) Buenos dias, senor![30] (Офицер, едва взглянув, не удостаивает его ответом.) Habla Inglesia Usted?[31]

Офицер. Что вам надо?

К и л р о й. Где тут «Вестерн Юнион» или «Уэллс Фарго»? Мне нужно послать телеграмму друзьям в Штатах.

О ф и ц е р. No hay[32] «Вестерн Юнион», no hay «Уэллс Фарго».

К и л р о й. Очень интересно. Впервые вижу город, где нет ни того, ни другого. Только что с парохода — ужасная холодрыга на этой посудине, всю дорогу из Рио — сущий ад. И я ее тоже схватил, эту тропическую лихорадку. Ни изолятора там, ни врача, ни лекарств — ничего, даже хинина нет, чуть не угорел — такой был жар. Не мог им внушить, что болен. Да и сердце у меня не очень. Из-за него-то и пришлось уйти с большого ринга. Л ведь я был чемпионом Западного побережья в полутяже — завоевал эти перчатки! А потом забарахлил маятник. Вот пощупайте! Да пощупайте! Пощупайте. В этой груди сердце такое большое — с детскую голову. Ха-ха! Меня засунули в рентгеновский аппарат, там-то все и увидели, что у меня сердце с детскую голову! А раз у тебя такое, не нужно цыганки, и без нее можно сказать: «Дни сочтены, мальчик, готовься вознестись на крылышках». И на ринг врачи меня больше не пустили. Сказали — не пить, не курить — и никаких женщин! Отказаться от женщин! Когда-то я думал, что без женщин вообще нельзя, но оказывается, если надо, можно. Моя единственная верная женщина — моя жена — ко мне так привыкла. Но теперь все пошло насмарку, она и вправду считает, что один хороший поцелуй — и мне каюк! И потому однажды ночью, когда она заснула, я написал ей прощальную записку… (Замечает на лице офицера отсутствие всякого интереса и широко улыбается.) No comprendo the lingo?[33]

Офицер. Так что вам угодно?

К и л р о й. Извините мое невежество, но куда я попал? Что это за страна и как называется этот город? Я понимаю, смешно задавать такие вопросы. Loco![34] Но я был так рад, что выбрался с этого проклятого парохода, и никого ни о чем не расспрашивал, кроме как о деньгах, — тут-то меня и надули. Я не знал, сколько будет в этих песо или как их там… (Вытаскивает бумажник.) Все они туточки. В Штатах с такой пачкой «капусты» я бы давно уже стал магнатом. Но уверен, что вся эта кипа не потянет и на пятьдесят американских долларов. Ха-ха!

Офицер. Ха-ха.

К и л р о й. Ха-ха!

Офицер (подражая предсмертным хрипам). Ха-ха, ха-ха, ха-ха.

(Поворачивается и направляется в бар. Килрой хватает его за руку.)

Килрой. Эй!

Офицер. Что вам?

Килрой. Что это за страна и как называется этот город? (Офицер бьет Килроя локтем в живот и с испанским ругательством высвобождает руку, а затем ногой открывает дверь и входит в бар.) Офицеры везде одинаковы.

(Как только офицер уходит, уличный народ с льстивыми возгласами окружает Килроя.)

Уличный народ. Dulces, dulces! Loteria! Pasteles, cafe con leche![35]

К и л p о й. No caree, no caree![36]

(К нему, ухмыляясь, подкрадывается проститутка.)

Р о с и т а. Кому любовь? Кому любовь?

Килрой. Что вы сказали?

Р о с и т а. Любовь — хочешь?

Килрой. Извините, но для этого я не гожусь. (Зрителям.) И к тому же у меня есть идеалы.

(На крыше фургона появляются Цыганка и Эсмеральда, прикованная наручником к железной ограде.)

Цыганка. Стой тут, пока я буду говорить. (Выходит с портативным микрофоном.) Проба! Раз, два, три, четыре!

Н я н ь к а (за сценой). Вы в эфире!

Голос цыганки из репродуктора. Вы чем-то озабочены? Устали? Зашли в тупик? А может, вы в нужде? (Килрой оборачивается в сторону репродуктора.) Или вы чувствуете, что морально не готовы вступить в эпоху расщепившегося атома? Не верите газетам? С подозрением относитесь к правительству? Вы пришли в то место Камино Реаль, где сходятся стены — не вдалеке, а прямо перед вашим носом, так? И дальнейший прогресс кажется вам невозможным? А вообще вы чего-нибудь боитесь? Сердцебиения, например, или постороннего взгляда? Боитесь дышать? А не дышать не боитесь? Хотите, чтобы все было так же просто и ясно, как в детстве? Желаете обратно в детсадик?

(Пока Килрой слушает, к нему подкрадывается Росита. Она протягивает руки, словно хочет обнять, а в это время карманник вытаскивает у него бумажник.)

Килрой (хватая проститутку за руку). Убери лапы, старая грязная паскуда! No сагее putas! No loteria, no ducles, nada![37] Пошла вон! Убирайтесь все вы! Не трогайте меня! (Лезет в карман, вынимает пригоршню мелких монет и с отвращением разбрасывает их по улице. Люди с безумными криками и нарочито театральными жестами бросаются их подбирать. Килрой отходит на несколько шагов, а затем внезапно останавливается, ощупывает брючный карман и издает испуганный крик.) Ограбили! Боже, меня ограбили! (Уличный народ отбегает к стенам.) Кто взял мой бумажник? Кто из вас, грязные с… (Ему отвечают жестами, показывая, что не понимают. Он идет обратно ко входу в отель.) Эй, офицер! Начальник! Генерал! (В конце концов ленивой походкой выходит офицер и смотрит на Килроя.) Tiende?[38] Кто-то из них украл мой бумажник! Вытащил у меня из кармана, в то время как эта старая шлюха меня облапила! Вы что, не компрендо?

Офицер. Никто вас не грабил. У вас нет и песо — вот и все.

К и л р о й. Что-о?

Офицер. Вам приснилось, что у вас есть деньги, а на самом деле их не было. Nunca! Nada![39] (Сплевывает.) Loco![40] (Идет к фонтану. Килрой на него смотрит, а потом начинает вопить.)

Килрой (уличному народу). Посмотрим, что скажет на это американское посольство! Я пойду к консулу! И того, кто украл, мерзкие жулики, отправят в тюрьму — в каталажку! Надеюсь, я ясно выразился? Нет? Могу еще яснее! (В толпе то здесь, то там слышатся смешки. Килрой идет к фонтану и видит уже мертвого Уцелевшего, наклоняется, переворачивает его, вскакивает и кричит.) Эй, этот парень умер! (Слышится рожок мусорщиков — они выкатывают из арки на площадь свою белую тачку. Внешний вид этих людей на протяжении действия непрерывно меняется. Когда они появляются впервые, то очень напоминают государственных чиновников одной из тропических стран: их белые пиджаки грязнее, чем у музыкантов, и на некоторых видны пятна крови. На головах — белые фуражки с черными козырьками. Они постоянно обмениваются двусмысленными шутками и все вместе неприятно гогочут. На террасу выходит лорд Маллигэн — они проходят мимо, на секунду останавливаются, показывают на него пальцем и ржут. В страшном изумлении от такой наглости он изумленно хватается за грудь — видно, сердце начинает бешено стучать. Потом отворачивается. Килрой кричит приближающимся мусорщикам.) Там мертвый! (Они опять гогочут. Потом резко поднимают Уцелевшего, швыряют в тачку и, продолжая смотреть на Килроя, гоготать и шептаться, увозят в арку, из которой появились. Килрой тихо, с возмущением.) Что это за место? В какую свару я ввязался?

Из репродуктора. Если кто-то в Камино не знает как поступить, пусть идет к цыганке. А росо dinero[41] позолотят ей руку, и она предскажет будущее!

Абдалла (давая Килрою карту). Если у вас есть вопросы, обращайтесь к моей мамочке — цыганке!

К и л р о й. Парень, когда на улице видишь три медных шара, к цыганке ходить уже не надо. А теперь давайте разберемся. Передо мной сейчас три проблемы. Первая — хочу есть. Вторая — я совсем один. И третья — попал туда, не знаю куда, и даже не знаю как! Первое, что я сделаю, — продам что-нибудь и достану денег. Так, давайте посмотрим.

(В это время начинает постепенно нарастать эротическая музыка и загораются огоньки, освещающие фасад квартала бедноты и фургон цыганки с кабаллистическими знаками — черепом в разрезе и ладонью. Светятся три медных шара над входом в лавку ростовщика и витрина, в которой широкий ассортимент товаров на продажу: трубы, банджо, шубы, смокинги, расшитый пурпуром и блестками халат, нити жемчуга и искусственные бриллианты. Чуть поглубже, за этой выставкой, тускло мигает пастельными тонами — розовым, зеленым и голубым — неоновая вывеска «Волшебные фокусы».

Горит бледным светом и вывеска над приютом, или ночлежкой, «Только для плутокрадов», куда можно проникнуть через уличный этаж — в комнаты над лавкой ростовщика и фургоном цыганки. Одно из окон верхнего этажа — «рабочее». В нем иногда появляется Забулдыга — высовывается, чтобы подышать, откашляться и сплюнуть вниз на улицу.

Эта сторона площади должна быть максимально яркой и оживленной. Время от времени здесь танцуют, дерутся, совращают, продают наркотики, арестовывают и т. д.)

К и л р о й (публике с авансцены). Так что мне продать? Золотые перчатки? Да никогда! Еще раз повторяю — никогда! Фото единственной верной женщины в серебряной рамке? Никогда! Повторяю и это — никогда! Что еще с меня можно снять и продать? Может, мой усыпанный рубинами и изумрудами пояс с надписью «ЧЕМПИОН»? (Вытирает его о брюки.) Брюки, наверное, и так не упадут, но ведь пояс-то — драгоценная память о золотом времечке… Ну, ладно. Иногда приходится жертвовать золотым прошлым, чтобы хоть как-то позолотить настоящее… (Входит в лавку ростовщика. В «рабочем» окне орет Забулдыга.)

Забулдыга. Меня обокрали, украли все деньги! Пустые карманы — там нет ни гроша!

Г у т м э н (на террасе). «Камино Реаль», блок четвертый!

БЛОК ЧЕТВЕРТЫЙ

Несколько тактов легкой музыки, под которую по площади из «Сьете Марес» к злачным местам шествует барон де Шарлюс, стареющий фатоватый сибарит в легком шелковом костюме с гвоздикой в петлице. За ним следует Лобо, молодой человек необычайной естественной красоты. Шарлюс осведомлен о преследователе и во время разговора с Э. Рэттом держит перед лицом карманное зеркальце — якобы для того, чтобы причесаться или пригладить усы; на самом же деле он разглядывает незнакомца. Хозяин ночлежки, увидев приближающегося Шарлюса, вывешивает табличку «есть свободные места» и призывно восклицает:

Э. Р э т т. Есть место! Номер у «Плутокрадов»! Маленький парусник — скоротать штормовую ночку…

Б а р о н. О, bon soir[42], мистер Рэтт.

Э. Р э т т. В дальний путь?

Б а р о н. Да нет, просто гуляю.

Э. Р э т т. Это очень кстати.

Барон. Иногда мне этого не хватает. Так у вас есть место, а?

Э. Р э т т. Для вас?

Барон. Возможно, ко мне приедут. Знаете, что надо? Железную кровать без матраса и крепкую, завязанную узлом веревку достаточной длины. Нет, сегодня еще и цепей, металлических цепей. В прошлый раз вышло как-то неловко и я должен исправиться.

Э. Р э т т. А почему бы вам не поиграть в эти игрушки в «Сьете Марес»?

Б а р о н (с зеркальцем, в котором виден Лобо). В «Сьете Марес» нет людей с Ingreso Libero[43]. Не люблю этот отель в сезон, а если приехать не в сезон, то либо слишком жарко, либо высокая влажность. Все эти приезжие — прямо какой-то кошмар! Стоит только после полуночи заскрипеть кроватью — как сразу же начинают дубасить в стенку. Я вообще не понимаю — им бы дома сидеть! Ведь их «кодаками», «браунами» или даже «лейками» можно прекрасно снимать и в Милуоки, и в Су-Сити! Так зачем же совершать эти сумасшедшие путешествия? Но, по-моему, меня преследуют.

Э. Р э т т. Угу, вы кого-то подцепили?

Б а р о н. И как, ничего?

Э. Р э т т. Смотря кто едет спереди, папочка.

Барон. Ciao, caro![44] Ждите меня в десять.

(Изящной походкой подходит к фонтану.)

Э. Р э т т. Есть свободное место! Маленький парусник — скоротать штормовую ночку!

(Музыка меняется. Из лавки ростовщика выходит Килрой с непроданным поясом, он резко спорит с ростовщиком, который нацелился на его золотые перчатки. Барон, заинтригованный этой сценой, замедляет шаг.)

Р о с т о в щ и к. Да не нужен мне пояс, мне перчатки нужны. Даю восемь с полтиной.

К и л р о й. Не играю.

Ростовщик. Девять, девять с полтиной!

К и л р о й. Да нет.

Ростовщик. Да-да.

К и л р о й. Я сказал: «Нет!»

РостовщикАя говорю: «Да!».

К и л р о й. Разошлись на «нет».

Ростовщик. Не будь дураком — зачем тебе золотые перчатки?

К и л р о й. Затем, чтобы помнить мои победы! Чтобы помнить, что когда-то я был ЧЕМПИОНОМ!

(Медленно нарастает оркестровая музыка — «Марш гладиаторов». К ней примешиваются какие-то неясные возгласы.)

Ростовщик. Ты помнишь, что когда-то был ЧЕМПИОНОМ?

К и л р о й. Да! Когда-то я был ЧЕМПИОНОМ!

Барон. Когда-то — значит, в прошлом, сегодня это уже ничто.

К и л р о й. Только не для меня, мистер. Вот мои перчатки, они золотые, я провел уйму тяжелейших боев, чтоб их завоевать. Чисто выходил из всех клинчей, никогда не бил ниже пояса и не имел от судей ни единого замечания. И никогда не занимался никакими махинациями.

Ростовщик. Иначе говоря, сосунок.

К и л р о й. Угу, сосунок, который завоевал золотые перчатки!

Ростовщик. Поздравляю. И мое последнее предложение — зелененькая с портретом Александра Гамильтона. Берешь или как?

К и л р о й. Да чтоб ты ею подавился! Я истрачу все силы, отдам всю кровь — каплю за каплей, но не повешу золотые перчатки на витрину ростовщика — между ржавым тромбоном и некогда шикарным, но теперь изъеденным молью смокингом!

Ростовщик. Ладно, посмотрим как ты потом запоешь!

Барон. Название «Камино Реаль» отнюдь не нереально.

(Из окна высовывается Забулдыга и орет песню.)

Забулдыга. «Падам — падам — падам!»

Барон (продолжая песню). «Это в сердце мне эхо стучит. Падам — падам — привет…» (Напевая, подходит к Килрою и протягивает ему руку.)

К и л р о й (iнеуверенно). Привет, приятель. Рад тебя видеть.

Барон. Любезно говоришь. С чего бы это?

К и л р о й. Вижу нормального американца! В чистом белом костюме.

Барон. Мой костюм бледно-желтый. И по национальности я француз. А насколько я нормальный — это еще вопрос.

К и л р о й. И все же в чистом костюме.

Барон. Спасибо. Это больше, чем я могу сказать о вашей одежде.

К и л р о й. Не судите по обложке… Если бы мне удалось устроиться в протестантской церкви с бассейном, я бы принял душ… Там иногда требуются люди. Во всяком случае, обществу она приносит пользу.

Барон. Этому обществу уже ничего не принесет пользу.

К и л р о й. Мне тоже так кажется. И вообще не слишком здесь нравится, словно лихорадка свирепствует. Все как-то нереально. Вы меня еще чем-то хотите ошеломить?

Б а р о н. На серьезные вопросы вам ответит цыганка. В одно прекрасное время. Ох, уж это одно прекрасное время! А знаете, люблю я слоняться. Да, сейчас я просто слоняюсь — фланирую вокруг фонтана в надежде, что за мной кто-нибудь увяжется. Некоторые считают, что это безнравственно, а я наоборот — за простоту нравов…

Забулдыга (<опуская штору, из окна, очень тихо). А вы не знаете, что стало с Сэлли, моей девахой?

Барон. Ну, во всяком случае…

К и л р о й. А как в этом городе насчет веселеньких местечек?

Барон. Веселеньких местечек? Хо-хо! Здесь есть «Розовый фламинго», «Желтый пеликан», «Голубая цапля» и «Певчая птичка» — этот район зовется птичьим. Но меня это все не интересует. Сидят там по трое и смотрятся в зеркало, а что видят — ужас! Стоит только какому-нибудь матросику заглянуть — так они сразу в обморок. Нет, я развлекаюсь в «Ведре крови», это от «Плутокрадов» вниз. Как насчет спичек?

К и л р о й. А где у вас сигарета?

Барон (вежливо и спокойно). О, я не курю. Просто хотел получше рассмотреть ваши глаза.

К и л р о й. Почему?

Барон. Глаза ведь окна души, а у вас они слишком добрые, хотя вы такой же грешник, как и я. Au revoir…[45] (Уходит.)

К и л р о й. Весьма необычный тип… (На ступеньках, ведущих к арке, глядя вниз на пустыню, стоит Казанова. Но вот он поворачивается и, вымученно улыбаясь, делает несколько шагов вниз. Килрой подходит к нему.) Вот здорово, наконец-то вижу нормального американца… (Из-под арки, в которой исчез Барон, слышится сдавленный стон.) Извините, я сейчас. (Бежит туда, откуда кричали. Жак идет к скамейке у фонтана. Из-под арки доносятся голоса — там ссора. Жак вздрагивает — словно громко заиграло радио. Тяжелыми шагами возвращается Килрой и подходит к Жаку.) Пытался вмешаться, но какой смысл?

Жак. Совершенно никакого!

(Из арки появляется тачка мусорщиков — в ней скрюченный Барон. Мусорщики останавливаются, шушукаются между собой и, хихикая, показывают на Килроя.)

К и л р о й. На кого это они? На меня, Килроя? (Смех Забулдыги в окне. Из темноты ему вторят Э. Рэтт и Ростовщик.) Килрой здесь, но будто его и нет! Если нужно помочь… (Хватает камень и бросает в мусорщиков — в ответ слышится громкое гоготанье; кажется, что оно эхом отзывается в горах. Свет меняется, на площади становится темнее.) Ну, отродье, что уставились? Я вовсе не собираюсь кататься в вашей тачке!

(Из тачки виднеются элегантные белые ботинки Барона — его увозят. Фигуры на площади замирают в изумленных позах, кое-кто из гостей возвращается на террасу «Свете Марес». И в это время…)

Г у т м э н. «Камино Реаль», блок пятый! (Удаляется.)

БЛОК ПЯТЫЙ

К и л р о й (Жаку). Ого, быстро же на этой площади меняются блоки!

Жак. Да, один за другим.

К и л р о й. Меня зовут Килрой. Я здесь уже некоторое время.

Ж а к. А меня Казанова. Я тоже здесь некоторое время.

Килрой. Но вы здесь дольше меня и, может, поясните мне вкратце, что, например, сделают с гулякой, которого подобрали? (С террасы на них подозрительно поглядывает охранник. Жак, насвистывая «Ласточку», выходит на авансцену, Килрой — за ним.) Я сказал что-то не то?

Ж а к (с лучезарной улыбкой). Обмен серьезными вопросами и идеями, особенно между людьми с разных сторон площади, здесь не приветствуется. Заметьте, я говорю так, будто у меня острый ларингит. Любуюсь закатом. Но если начну насвистывать «Ласточку», значит, охранник на террасе нас подслушивает. Итак, вы хотите знать, что в Камино Реаль становится с телом, от которого отлетает душа? Его местопребывание зависит от того, что находят мусорщики в его карманах. Если они пусты, как карманы бедного Барона и в данный момент мои, гуляку повезут прямо в лабораторию, и там личность станет неприметным членом коллективистского государства. Его химические компоненты разложатся и будут помещены в цистерны, содержащие соответствующие элементы тысяч таких же других. Если какие-либо важные органы или части по своим размерам или же структуре уникальны, их помещают в колбочки, содержащие дурно пахнущий раствор, называемый формальдегидом. Существует плата за вход в этот музей. Вся процедура санкционирована полицией.

(Насвистывает «Ласточку», до тех пор пока охранник не отворачивается. Затем направляется к рампе.)

Килрой (следуя за ним). По-моему, это разумно…

Жак. Да, но не слишком романтично. А ведь романтика-то как раз и важна. Вы так не думаете?

К и л р о й. Да кто ж еще так думает, если не я!

Жак. Ну, вероятно, и я!

К и л р о й. Может, потому-то судьба нас и свела. Мы — братья по духу!

Жак. Прирожденные путешественники!

К и л р о й. И всегда в поиске.

Жак. Никакого покоя!

К и л р о й. И не теряем надежды?

Жак. Никогда не теряем!

Охранник. Разойдись!

(Жак и Килрой расходятся. Офицер выходит из отеля.)

К и л р о й. А если местному клоуну надоедят эти постоянные свары — как ему тогда?

Жак. Видите эту узкую и очень крутую лестницу, которая проходит под тем, что во всех туристских буклетах называется «великолепной триумфальной аркой»? Это и есть выход!

Килрой. Это выход? (Без колебаний взбирается на верхнюю ступеньку; потом резко останавливается — будто нажали на тормоза. Внезапно раздается громкий вой ветра.)

Жак (кричит, сложив руки рупором). Ну, и как вам это нравится, прирожденный путешественник?

Килрой (с ужасом в голосе кричит в ответ). Ничего не понимаю! Послушайте, я ведь видел нечто подобное, когда смотрел в телескоп на пристани в Кони-Айленд: «Десять центов — и вы увидите лунные кратеры и равнины!» А сейчас тот же вид в трех измерениях — и даром!

(Ветры пустыни громко воют. Килрой усмехается.)

Ж а к. Так что, вы готовы туда идти?

Килрой. Может, когда-нибудь и с кем-нибудь, но не сейчас же и не одному! А вы?

Ж а к. Я не один.

Килрой. Вы с компанией?

Жак. Нет, но у меня есть обязательства перед… женщиной.

Килрой. Женщина не пойдет. Я ничего не вижу, ничего, и дальше — тоже ничего. А выше — горы, но они покрыты снегом.

Жак. Значит, надо надеть лыжи!

(Видит, как из левого верхнего прохода появляется Гутмэн, и начинает свистеть — пытается обратить внимание Килроя на владельца отеля. Затем выходит.)

К и л р о й (удрученный, спускается по ступенькам). По снегу, по снегу…

(К окну подходит Забулдыга, а Э. Рэтт — к двери. Гутмэн становится перед Килроем.)

З а б у л д ы г а. На юге сейчас мертвый час. Гутмэн (iпредостерегающе, в то время как Килрой проходит мимо него). «Камино Реаль». Мы начинаем шестой блок — а всего их шестнадцать!

БЛОК ШЕСТОЙ

К и л р о й (со ступенек). Приятель, мне нужна сейчас постель и прохладная подушка, чтобы полежать и выспаться. И чтобы мне приснился кто-нибудь, в дружеских объятьях. (Идет к «Плутокрадам».)

Э. Р э т т (сонным тихим голосом.) В «Плутокрадах» есть место! Постель на одного: маленький парусник — скоротать штормовую ночку.

(Килрой подходит к двери.)

К и л р о й. У вас есть место?

Э. Р э т т. Есть, но только если есть гроши.

Килрой. Ха, а я бывал в странах, где это и гроша ломаного не стоит. (Наверху, за сценой, слышится громкий стон.) Что у вас там умирают или просто пьяный?

Э. Р э т т. А не все ли вам равно, папаша, что у нас там происходит?

К и л р о й. Я как-то слышал, что пьяные не умирают. Это правда или выдумка?

Э. Р э т т. Конечно, выдумка.

Голос сверху. Труп в седьмом номере! Вызовите мусорщиков!

Э. Р э т т (его лицо и голос ничуть не изменились). Номер семь свободен.

(Слышится рожок мусорщиков.

Забулдыга отходит от окна.)

К и л р о й. Спасибо, но сегодня я буду спать под звездами.

(Э. Рэтт делает жест, означающий «поступай, как хочешь», и выходит. Килрой в одиночестве идет на авансцену. Замечает, что над фонтаном, согнувшись, стоит Мадресита и что-то держит. Подойдя к ней, обнаруживает, что это кусок хлеба. Он берет его, запихивает себе в рот, пытается ее поблагодарить, но она не поднимает закутанную в вязаный платок голову — и ему это не удается. Тогда он идет через площадь. Уличный народ в оркестровой яме тихо шепчет Килрою: «Спи, спи!»)

Г у т м э н (со стула на террасе). Эй, Джо!

(Уличный народ тут же умолкает.)

Килрой. Это вы кого, меня?

Г у т м э н. Да, тебя, продавец сладостей. Ты — disocupado?

Килрой. Это значит «безработный», не так ли?

(Справа появляется офицер.)

Г у т м э н. Безработный. Живет за чужой счет и шляется по ночам!

К и л р о й. О нет, нет, бродяжничество вы мне не пришьете! На этой площади меня ограбили, и сколько угодно свидетелей могут это подтвердить.

Г у т м э н (с учтивой иронией). О-о… (А жестом спрашивает: «Где?»)

Килрой (выходит на авансцену налево, а затем идет направо). Свидетели! Свидетель! Свидетели! (Подходит к Мадресите.) Ты свидетельница! (Жестом показывает, что он знает о ее слепоте. Перед балконом цыганки на секунду останавливается.) Эй, цыганская дочка! (На балконе темно. Тогда он идет к оркестровой яме и кричит: «Вы же видели!» Народ прячется. Появляется офицер с костюмом коверного и протягивает его Гутмэну.)

Г у т м э н. Эй, парень, надень-ка его. (Показывает костюм публике, а затем бросает к ногам Килроя рыжий растрепанный парик, большой зажигающийся малиновый нос, прикрепленные к нему очки в роговой оправе и пару клоунских штанов с огромным отпечатком подошвы на заднем месте.)

К и л р о й. Что это за наряд?

Г у т м э н. Костюм коверного.

К и л р о й. Я знаю, кто это такой: цирковой клоун, который все время получает по заднице. Но я-то не клоун.

Г у т м э н. А ну-ка подними.

К и л р о й. Нечего мне приказывать. Килрой в своих желаниях свободен.

Г у т м э н (спокойно). Но не коверный. Подними и надень, продавец сладостей. А отныне коверный.

Килрой! Говорите что угодно, но вы явно ошибаетесь. (Четыре офицера наваливаются на него.) Что вы окружили меня? Пусть я здесь и чужой, но у меня всегда была прекрасная репутация, я ни разу не попадал за бродяжничество, а однажды мне страшно хотелось есть, и попался грузовик, полный ананасов, но я не взял ни одного! Так я воспитан… (дружелюбно протягивает руку одному из офицеров, стоящих справа) да и к тому же на углу стоял полицейский!

Офицер. Ponga selo![46]

Килрой. Что вы сказали? (В отчаянии обращается к публике). Что он сказал?

Офицер. Ponga selo!

Килрой. Что вы сказали? (Офицер грубо подталкивает его к костюму. Килрой поднимает штаны, тщательно их вытрясает, словно собирается надеть, и говорит очень вежливо.) Что ж, ладно. Я прямо в восторге. Мои самые сокровенные мечты сбылись.

(Неожиданно бросает костюм в лицо Гутмэну и прыгает со сцены в проход между рядами.)

Г у т м э н. Задержать! Арестовать бродягу! Не дайте ему уйти!

Из репродуктора. Внимание — беглый коверный! Коверный бежал! Держите его, держите коверного!

(Начинается дикая погоня. Два охранника, как сумасшедшие, бегут с обеих сторон по проходам, пытаясь перехватить его у выхода. Килрой, тяжело дыша, бегает по центральному проходу, обрушивая на зрителей вопросы.)

Килрой. Как же мне выбраться? Как отсюда выйти? Где здесь автобусный парк? Эй, вы не знаете, где здесь автобусный парк? Как мне лучше выбраться? А это вообще возможно? Надо найти выход. С меня довольно. Хватит с меня этого города! Я свободен. Свободный человек и имею в этом мире такие же права, как и все! Правда, правда, пусть это для вас и новость. Килрой — свободный человек и имеет в этом мире такие же права, как и все! Ладно, так помогите же кто-нибудь, помогите мне выбраться! Я должен выбраться, я здесь не могу! Это не для меня, мне здесь ничего не светит! Эй, вы там! Вон надпись «ВЫХОД». Приятное слово, а приятель? Приятное слово — ВЫХОД! Это для Килроя вход в рай! Миную выход — и я в раю, миную выход — и я в раю!

(Уличный народ собрался на авансцене и следит за погоней. Из фургона цыганки, словно раненая птица из клетки, босая, в одной рубашке, выскакивает Эсмеральда и пытается прорваться сквозь толпу, вопящую как на корриде. Позади нее появляется Нянька — ее играет мужчина — в парике и одетая строго как дуэнья.)

Нянька. Эсмеральда! Эсмеральда!

Цыганка. Полиция!

Нянька. Назад, Эсмеральда!

Цыганка. Держи ее, идиотка!

Нянька. Где моя птичка, где мое бесценное сокровище?

Цыганка. Идиотка! Говорила я, чтоб ты заперла дверь!

Нянька. Она ее взломала! Эсмеральда!

(Эти крики почти тонут в общем шуме погони и воплях уличного народа. Эсмеральда пробирается на авансцену, по-испански крича беглецу что-то ободряющее. Ее замечает Абдалла и, хватая за руку, орет.)

Абдалла. Вот она! Я ее поймал!

(Эсмеральда отчаянно борется и почти вырывается, но Нянька и Цыганка бросаются к ней, скручивают и, несмотря на сопротивление, волокут назад к двери, откуда она выбежала.

В то же самое время звучат выстрелы — это преследователи стреляют в Килроя. Тяжело дыша, он устремляется в ложи, перепрыгивая из одной в другую, что-то надрывно и бессвязно крина. Крик переходит в мольбу о помощи.)

К и л р о й. О дева Мария, помоги христианину, дева Мария!

Эсмеральда. Янки! Янки! Прыгай! (Офицер бросается в ближайшую к сцене ложу. Прожектора ярким светом его освещают. Килрой поднимает маленькое золоченое кресло, чтобы защититься, но его отнимают. Тогда он вскакивает на барьер между ложами.) Прыгай! Прыгай, янки!

(Цыганка оттаскивает Эсмеральду за волосы.)

К и л р о й. Эй там, берегитесь! Херонимо![47]

(Он прыгает на сцену и, подвернув ногу, корчится от боли. Эсмеральда издает нечеловеческий крик, вырывается из объятий матери и бежит к нему, отбиваясь от преследователей, спрыгнувших вслед за ним из ложи. Ее снова хватают Абдалла, Нянька и Цыганка. Схвачен и Килрой. Офицер бьет его и сбивает с ног. После каждого удара Эсмеральда кричит, будто это ее колотят. Затем их крики переходят в рыдания. В конце концов Килрой лишается сил, а плачущую Эсмеральду одолевают и волокут назад в фургон.)

Эсмеральда. И тебя схватили! И меня тоже! (Мать закатывает ей увесистую оплеуху.) Схватили! Схватили! Схватили! Нас схватили!

(Ее втаскивают в фургон и, так как она продолжает громко кричать, захлопывают дверь. В течение нескольких секунд слышатся лишь хриплое дыхание и стоны Килроя. Положением овладевает Гутмэн — он пробирается сквозь толпу посмотреть на Килроя, которого скручивают два охранника.)

Г у т м э н (со спокойной улыбкой). Ну, вот и здравствуйте! Я знаю, вы ищете здесь работу. А нам нужен коверный, это как раз то, что вам надо!

К и л р о й. Только не это. Я отказываюсь. Но меня вынуждают. (Надевает костюм коверного.)

Г у т м э н. Тихо! Коверные не разговаривают, у них горит нос — и все.

Охранник. Надо нажать на кнопку на конце шнурка!

Г у т м э н. Верно. Нажмите на кнопочку на конце шнурка! (Нос Килроя зажигается. Все смеются.) Еще раз, ха-ха! Еще — ха-ха! Еще раз!

(Нос то зажигается, то гаснет, как светлячок, — и сцена погружается в темноту.)

ЗАНАВЕС

Короткий антракт

БЛОК СЕДЬМОЙ

Мечтатель поет и играет на мандолине «Noche de Ronde» [48]. Гости бормочут: «Холодно! Холодно!» На возвышении, похожем на подиум, с правой стороны авансцены, в янтарном свете юпитера, куря длинную тонкую сигару, стоит Гутмэн и подписывает какой-то счет из бара или кафе. Остальная часть сцены погружена в голубые сумерки. Хозяин делает знак, пение становится очень тихим, и Гутмэн говорит:

Гутмэн. «Камино Реаль», блок седьмой!..Люблю я эти часы! (Нежно улыбается зрителям, обнажая ряд золотых зубов.) Дневной свет уже погас, но все еще светло… В Риме вечные фонтаны купают своих каменных героев в серебре, в Копенгагене и Тиволи украшаются иллюминацией сады, а в Сан-Хуан-де-Латрене открывается шумная распродажа лотерейных билетов…

(Негромко наигрывая на мандолине, на авансцену выходит Мечтатель.)

Мадресита (выставляя напоказ стеклянные бусы и ожерелье из ракушек). Recuerdos, recuerdos?

Г у т м э н. В такие минуты заглядываешь к себе в душу и с удивлением — а хорошо бы до конца не терять эту способность удивляться! — вопрошаешь: «Может, это и все? И больше ничего не надо? Так вот, значит, для чего крутятся сверкающие небесные колеса?» (Наклоняется вперед; будто сообщая тайну.) Спросите цыганку. Un росо dinero позолотят ей руку, и она предскажет будущее!

{Появляется Абдалла с серебряным подносом.)

Абдалла. Письмо для сеньора Казановы, письмо для сеньора Казановы!

(Вошедший Жак встает как вкопанный.)

Г у т м э н. Казанова, вам письмо. А вдруг в нем уведомление о переводе!

Жак (хриплым, взволнованным голосом). Да! Это оно! Письмо с уведомлением о переводе!

Г у т м э н. Тогда почему вы его не берете — что, не хотите остаться в «Сьете Марес»? Может, желаете переехать к «Плутокрадам» и испытать на себе тамошний сервис?

Жак. Моя рука…

Г у т м э н. Она что, парализована? Из-за чего? Из-за волнения? Или из-за какого-то предчувствия? Положите письмо в карман сеньора Казановы, пусть распечатает его, как только кончики пальцев снова заработают! И дайте ему глоток бренди, а то он сейчас и впрямь — с катушек!

(Жак идет в глубь площади и видит справа от себя согнувшегося Килроя, который то зажигает, то гасит бутафорский нос.)

Жак. Да, я знаком с азбукой Морзе. (Нос Килроя снова включается и выключается.) Спасибо, брат. (Это сказано словно в благодарность за какое-то сообщение.) Я знал, даже без цыганки, что с тобой это случится. В твоей душе есть анархистская жилка, а этого здесь не потерпят. Здесь не терпят ни необузданности, ни добросовестности; надо либо избавляться от них, либо использовать для того, чтобы зажигать нос [49] ради увеселения мистера Гутмэна… (Жак кружит вокруг Килроя, насвистывая «Ласточку», — он очень доволен, что никто не понял его условного знака.) Но до финала мы все же найдем отсюда выход. А пока, брат, терпение и мужество! (Жак, чувствуя, что слишком задержался, ободряюще хлопает Килроя по плечу и повторяет.) Терпение и мужество!

Леди Маллигэн (из-за столика Маллигэнов). Мистер Гутмэн!

Г у т м э н. Леди Маллигэн! А как вы себя сегодня чувствуете, лорд Маллигэн?

Леди Маллигэн (прежде чем раздастся бас мужа). Не очень. Этот климат действует ему на нервы!

Лорд Маллигэн. Утром была такая слабость… Даже зубную пасту не смог открыть!

Леди Маллигэн. Рэймонд, скажи мистеру Гутмэну об этих двух наглецах на площади… Эти два идиота возят белую тачку! Стоит нам только выйти из отеля — они тут как тут!

Лорд Маллигэн. Тычут в меня пальцем и гогочут!

Леди Маллигэн. А нельзя ли их уволить?

Гутмэн. Их нельзя ни уволить, ни наказать, ни подкупить! Единственное, что могу вам посоветовать, — не обращать внимания.

Леди Маллигэн. Я так не могу… Рэймонд, перестань жрать!

Лорд Маллигэн. Да заткнись ты!

Гутмэн (публике). Когда на нашей улице ломаются колеса их экипажа, это равносильно падению какой-либо столицы, разрушению Карфагена, ограблению Рима белоглазыми викингами! А я видел падения столиц, видел, как их разрушали! Авантюристы вдруг начинали бояться темной комнаты! Игроки переставали различать где чет, где нечет! Шулера, торгаши и рыцари в шляпах с перьями мгновенно превращались в грудных младенцев при первых же звуках рожка мусорщике! Когда вижу подобные превращения, я себя спрашиваю: «А может такое произойти со мной?» И отвечаю: «Да!» И от этой мысли кровь стынет в жилах, словно молоко, оставленное в морозильнике на все лето! (На авансцене сквозь обруч с серебряными колокольчиками прыгает актер-горбун, кувыркается, вскакивает и потрясает обручем в направлении арки, которая сияет алмазно-голубым светом. Это сияние сопровождает появление на сцене каждого легендарного персонажа. Звучит музыка — вальс времен жизни Камиллы в Париже.) А это уже музыка из другой легенды, из той, которую знают все: из легенды о сентиментальной проститутке, куртизанке, которая совершила ошибку, влюбившись. Сейчас вы ее увидите на площади — не такую, когда она вся сияла и от нее светился весь Париж, а уже меркнущую. Да, меркнущую, как меркнет свет фонаря при ярком солнце! (Оборачивается и кричит.) Росита, продай-ка ей цветочек!

(На площадь выходит Маргарита. Это красивая женщина неопределенного возраста. Уличный народ ее окружает, заискивающе предлагая стеклянные бусы, ожерелья из ракушек и так далее. Она кажется смущенной, полусонной, потерянной. Жак делает попытку к ней приблизиться, но ему не удается быстро пробиться сквозь ряды торговцев. Росита хватает поднос с цветами.)

Росита (кричит). Камелии, камелии! Красную или белую — какую пожелает леди в зависимости от фазы луны!

Г у т м э н. Правильно!

Маргарита. Да, я бы хотела камелию.

Р о с и т а (с плохим французским акцентом). Rouge ou blanc се soir?[50]

Маргарита. Обычно я ношу белую, как и сейчас. Но пять вечеров в месяц вместо белой приходится носить красную — дать знать моим обожателям, что в такие вечера никаких удовольствий им не видать. Потому-то они и прозвали меня в честь камелии — Камилла!

Жак. Mia сага![51] (Очень гордый, что с ней знаком, тростью властно разгоняет уличный народ.) С дороги, пропустите, дайте нам пройти, пожалуйста!

Маргарита. Не надо же их палкой!

Жак. Стоит им подойти — останешься без сумки. (Маргарита издает отчаянный крик.) Что с тобой?

Маргарита. Сумка пропала! А в ней документы!

Ж а к. И паспорт?

Маргарита. И паспорт, и permiso de residencia![52]

(Она прислоняется к арке и медленно лишается чувств. Абдалла пытается бежать.)

Жак (хватая Абдаллу за руку). Куда ты ее водил?

Абдалла. О-ой! В «Пти Зоко».

Ж а к. В «Соуксе»?

Абдалла. Да.

Ж а к. В какие кафе она заходила?

Абдалла. К Ахмеду, оттуда она пошла…

Ж а к. У Ахмеда она курила?

Абдалла. Целых две трубки с гашишем.

Жак. Кто украл у нее сумку? Ты? Сейчас увидим!

(Срывает с него бурнус, Абдалла хнычет, пригибается и дрожит от холода — он в поношенном нижнем белье.)

Маргарита. Жак, отпусти парня, он ее не брал!

Жак. Нет, но он знает, кто взял!

Абдалла. Нет-нет, я не знаю!

Жак. Ты, цыганское отродье, знаешь, кто я? Я — Жак Казанова! Я — член тайного ордена розенкрейцеров![53]. Сбегаешь к Ахмеду и найдешь вора. Пусть оставит себе сумку, но отдаст документы! Получишь солидное вознаграждение.

(Стараясь вывести Абдаллу из оцепенения, стучит тростью — парень бежит прочь. Жак смеется и торжествующе поворачивается к Маргарите.)

Леди Маллигэн. Официант! Этот авантюрист и его любовница не должны сидеть рядом со столиком лорда Маллигана!

Жак (достаточно громко, чтобы слышал лорд Маллигэн). Этот отель — просто мекка для черных спекулянтов и их продажных шлюх!

Леди Маллигэн. МистерГутмэн!

Маргарита. Давай пообедаем наверху!

Официант (показывая на столик на террасе). Сюда, месье.

Жак. Мы сядем, где обычно. (Указывает на столик.)

Маргарита. Ну, пожалуйста!

Официант (одновременно с ее репликой). Этот столик зарезервирован для лорда Байрона!

Жак (по-хозяйски). Он всегда был наш.

Маргарита. Я не голодна.

Жак. Это ее место, cretino[54].

Гутмэн (метнувшись к стулу Маргариты). Позвольте!

(Жак с притворной галантностью кланяется леди Маллигэн и поворачивается к своему стулу, в то время как Маргарита садится на свой.)

Леди Малигэн. Мы сейчас пересядем!

Жак Вот так вносили знамя Богемии во вражеский лагерь.

(Между ними ставят ширмы.)

Маргарита. Дело не в знамени, а в благоразумии.

Жак. Рад, что ты так его ценишь. Меню, пожалуйста! Значит, благоразумие и привело тебя сегодня на базар с сапфирами и в бриллиантовых подвесках? Еще дешево отделалась — сумкой с документами!

Маргарита. Вот меню.

Жак. Какое будешь вино — сухое или искристое?

Маргарита. Искристое.

Г у т м э н. Можно вам посоветовать, сеньор Казанова?

Жак. Пожалуйста.

Г у т м э н. Вот очень холодное сухое вино — виноградник всего в десяти метрах от снежных гор. Вино называется «Куандо», что означает «когда» — как, например, в таких вопросах: «Когда же будет наконец получен перевод? Когда будут оплачены счета?» Ха-ха-ха! Принесите-ка сеньору Казанова бутылку «Куандо» с наилучшими пожеланиями от обитателей этого дома!

Жак. Извини, что это происходит в твоем присутствии…

Маргарита. Не имеет значения, дорогой. Но почему ты не сказал мне, что у тебя кончились деньги?

Ж а к. Я полагал, что это очевидно. По крайней мере, для всех остальных.

Маргарита. Ты ждешь письма, оно что — еще не пришло?

Жак (доставая его из кармана). Пришло! Сегодня. Вот оно!

М а р г а р и т а. Но ты его даже не вскрывал!

Жак. Мужества не хватило! Было так много неприятных сюрпризов, и уже не веришь, что может наконец повезти.

Маргарита. Дай-ка письмо. Я за тебя его вскрою.

Жак Позже, чуть позже, когда… выпьем…

Маргарита. Старый ястреб, старый озабоченный ястреб!

(Сжимает его руку — он наклоняется к ней; она целует кончики своих пальцев и прижимает их к его губам.)

Жак. И это называется поцелуем?

Маргарита. Воздушным поцелуем. Этого пока достаточно.

(Отбрасывает голову назад, ее окрашенные в голубой цвет веки закрыты.)

Жак. Ты устала? Ты устала, Маргарита? Знаешь, сегодня тебе надо было отдохнуть.

Маргарита. Вот полюбовалась серебром и отдохнула.

Ж а к У Ахмеда?

Маргарита. Нет, у Ахмеда я отдыхала по-другому — пила чай с мятой.

(Их диалогу — он должен вестись в форме стиха-антифона[55] — аккомпанирует гитара Мечтателя; реплики следуют друг за другом почти без пауз в быстром темпе. Диалог ведется на повышенных тонах.)

Жак. Внизу?

Маргарита. Нет, наверху.

Жак. Наверху, где обжигают мак?

Маргарита. Наверху, где прохлада и музыка. Оттуда базарный гул похож на воркование голубей.

Жак. Звучит возбуждающе. Развалившись на диване на шелковых подушках, в зашторенном и надушенном алькове прямо над базаром…?

Маргарита. И на мгновение забыла, где я, или не знала вовсе.

Жак. Одна или с каким-нибудь молодым человеком? С тем, кто играет на флейте, или с тем, кто показывал тебе серебро? Да, звучит возбуждающе. И все же ты выглядишь усталой.

Маргарита. Если я и устала — так только от твоей оскорбительной опеки!

Жак. Что ж оскорбительного, я ведь забочусь о твоей безопасности, да еще в таком месте!

Маргарита. Да-да, подтекст мне вполне ясен.

Жак. Какой подтекст?

Маргарита. Ты знаешь какой: ведь я одна из этих стареющих самок: раньше за удовольствие платили им, а теперь приходится самим! Меня не надо блюсти, Жак, я зашла уже слишком далеко! Что это?

(Официант приносит на подносе конверт.)

Официант. Письмо для леди.

Маргарита. Как странно получить письмо, когда никто не знает, где ты! Вскрой мне его! (Официантуходит. Жак берет письмо и вскрывает его.) Ну, что там?

Жак. Ничего особенного. Иллюстрированный проспект какого-то горного курорта.

Маргарита. И как он называется?

Жак. «Подожди немного». (Эти слова вызывают бурную реакцию. Леди Маллигэн с притворным восторгом потирает руки, официант и мистер Гутмэн, довольные, смеются. Маргарита вскакивает и идет на авансцену, Жак — за ней.) Знаешь такой курорт в горах?

Маргарита. Да, однажды была там. Открытые веранды, а вокруг — весь в снегу сосновый лес. Длинные ряды узких белых железных кроватей, ровных, как надгробные плиты. Друг с другом раскланиваются инвалиды, а в это время мелькают топоры — звенят на всю долину, мелькают и снова звенят! Раздаются молодые голоса — «Но1а»! Приходит почта. Друг, который обычно писал тебе письма на десяти страницах, ограничивается теперь открыткой с голубой птичкой, а на ней всего два слова: «Быстрей поправляйся!» (Жак бросает проспект на пол.) А когда начинает идти кровь — не раньше и не позже, а точно в назначенный срок, — тогда тебя осторожно везут в завешенную марлей палату, и последнее, что чувствуешь в этом мире, — а ты знаешь его так хорошо и в то же время так плохо, — это запах пустого холодильника.

(Гутмэн поднимает проспект с пола и протягивает его официанту, что-то шепча ему на ухо.)

Жак. Туда ты не вернешься.

(Официант кладет проспект на поднос и становится позади Жака и Маргариты.)

Маргарита. Меня оттуда не отпускали — я уехала без разрешения, вот мне и прислали, чтобы напомнить.

Официант (протягивая поднос). Вы уронили.

Жак. Мы его выбросили.

Официант. Извините.

Ж а к. И вообще, Маргарита, береги себя. Ты меня слышишь?

Маргарита. Слышу. Чтобы более никаких развлечений? Никаких кавалеров в зашторенных и надушенных альковах прямо над базаром, никаких молодых людей? Щепотка белого порошка или струйка серого дыма превратит их в самых преданных поклонников!

Жак. Нет, с этой минуты…

Маргарита. Что «с этой минуты», старый ястреб?

Ж а к. С этой минуты — отдых! Покой!

Маргарита. Спи спокойно — последнее напутствие, которое гравируют на надгробных памятниках. Я к нему еще не готова. А ты? Ты готов? (Возвращается к столику. Он идет за ней.) О Жак, когда же мы отсюда уедем? И как? Ты должен мне ответить!

Ж а к. Я сказал тебе все, что знаю.

Маргарита. Не сказал ничего, а это значит — никакой надежды.

Жак. Нет, этого я не говорил. Это — неправда.

(Гутмэн выносит белого какаду и показывает его леди Маллигэн.)

Гутмэн (его слышно сквозь гул). Ее зовут Аврора.

Лорд Маллигэн. Почему вы ее так назвали?

Гутмэн. Потому что она кричит на заре.

Леди Маллигэн. Только на заре?

Гутмэн. Да, только на заре.

(Голоса и смех смолкают.)

Маргарита. Ты давно был в бюро путешествий?

Жак. Утром. Совершил свой обычный круг: зашел к «Куку», потом в «Америкэн Экспресс», в «Вагон Юниверсал-бис» — и везде одно и то же. Отсюда никаких рейсов до особого распоряжения свыше.

Маргарита. Как, совсем никаких?

Ж а к. О, ходят слухи о самолете под названием «Fugitivo», но…

Маргарита. Как-как?

Жак. «Беглец». Но он вне расписания.

Маргарита. И когда? Когда же он летает?

Ж а к. Я сказал, вне расписания. Это значит, он прилетает и улетает, как ему вздумается.

Маргарита. Зачем мне это словарное объяснение? Я хочу знать, как на него сесть. Ты пробовал кого-нибудь подкупить? Предлагал деньги? Нет, конечно, не предлагал! И знаю почему. Да потому, что не хочешь отсюда уезжать. Думаешь, что ты — смелый, как старый ястреб. Но в действительности — в реальной, а не каминореальной — тебя путает Терра Инкогнита за этими стенами.

Жак. Попала в самую точку. Я действительно боюсь неизвестности и за этими стенами, и в них тоже. Боюсь любого места, где буду без тебя. Единственная страна, знакомая или незнакомая, где я могу дышать, — это страна, в которой мы вместе, как вот сейчас за этим столиком. А позднее, чуть позднее, мы станем даже ближе — будем единственными обитателями маленького мира, чьи пределы ограничены светом лампы под розовым абажуром, — в сладкой и так хорошо знакомой стране — твоей прохладной постели!

Маргарита. Довольствоваться любовными утехами?

Ж а к. А разве находить утешение в любви — это мало?

Маргарита. Птицам в клетке вдвоем, конечно, неплохо, но улететь-то они все равно мечтают.

Ж а к. А я бы остался. Остался здесь с тобой и стал бы любить и защищать тебя до тех пор, пока не придет время, и мы честным путем покинем этот мир.

Маргарита. «Честным путем покинем этот мир»! Твой словарь почти так же устарел, как этот капюшон и трость. Как можно выбраться из этого мира с честью? Ведь здесь все лучшее, порядочное в нас постепенно умирает… подступает такое отчаяние, которое переходит в самую крайнюю и беспросветную безнадежность!..Зачем сюда поставили эти ширмы?

(Она вскакивает и опрокидывает одну из них.)

Леди Маллигэн. Теперь вы видите? Не понимаю, почему вы разрешили этим людям здесь сидеть.

Г у т м э н. Потому что они, так же как и вы, мне заплатили.

Леди Маллигэн. Чем это они вам заплатили?

Г у т м э н. Отчаянием!..Правда, чтобы жить здесь, — требуются наличные! (Показывает на «Свете Марес».) А там (показывает на квартал бедноты) — наличные не нужны «Камино Реаль», блок восьмой!

БЛОК ВОСЬМОЙ

Слышны громкое завывание ветра пустыни и крик цыганки, сопровождаемый драматическим музыкальным аккордом.

Вход в отель тонет в мерцающем алмазно-голубом сиянии. Горбун, согнувшись и гримасничая, трясет бубном с колокольчиками — ожидается появление нового легендарного персонажа. В дверях отеля — готовый к отъезду лорд Байрон Гутмэн поднимает руку — все умолкают.

Г у т м э н. Так вы нас покидаете, лорд Байрон?

Байрон. Да, я вас покидаю, мистер Гутмэн.

Г у т м э н. У нас люди все время то приезжают, то уезжают. К сожалению, здесь не задерживаются. Но, по-моему, вы чем-то обеспокоены?

Б а й р о н. От здешней роскоши я как-то размяк. Вот и вечное перо сломалось — придется писать гусиным.

Гутмэн. Что ж, наверное, это правда. И что вы намерены делать?

Байрон. Бежать!

Г у т м э н. От себя?

Б а й р о н. От себя, каким я стал, к себе, каким был!

Г у т м э н. О, значит, предстоит самый длинный путь, какой только может проделать человек. По-моему, вы плывете в Афины. Там сейчас опять война, и, как и все войны, которые велись от начала мира, ее называют борьбой… за что?

Б а й р о н. За свободу! Вам, может, и смешно, а для меня это кое-что еще значит!

Гутмэн. Конечно, значит. И я вовсе не смеюсь — я сияю от восхищения.

Байрон. Яитак позволил себе слишком много развлечений.

Гутмэн. Да, конечно.

Байрон. Но я никогда не забывал того, что однажды потрясло меня и чему я старался быть верным…

Гутмэн. Чему, лорд Байрон? (Байрон с волнением приглаживает пальцами волосы.) Вы не можете вспомнить предмет вашей приверженности?

(Пауза. Байрон, прихрамывая, спускается с террасы и идет к фонтану.)

Байрон. После того, как труп Шелли достали из моря (Гутмэн кивком подзывает к себе Мечтателя, тот подходит и аккомпанирует монологу Байрона.) ..его стали сжигать на пляже в Виареджо. Сначала я наблюдал это зрелище из экипажа, из-за ужасного зловония. Но потом — оно восхитило меня! Я вышел из кареты, подошел поближе. С платком у носа. И увидел, что пламя уже разверзло лобную часть черепа, а там… (Выходит на авансцену, сопровождаемый Абдаллой, который несет сосновый факел или фонарь.)…а там корчился мозг Шелли, похожий на тушенку! Кипящую, пузырящуюся, шипящую в почерневшем разбитом горшке — горшке его черепа! (Маргарита резко встает. Жак поддерживает ее.) Трелони, его друг Трелони, добавлял в пламя соль, масло, ладан, и наконец невыносимое зловоние (Абдалла смеется. Гутмэн дает ему затрещину.)… прошло, запах улетучился. Пламя стало чистым! Так и должен гореть человек… Пламя от сгорающего человека должно быть чистым! Мне так не доведется — от меня пойдет гарь, как от пропойцы, сгоревшем в бренди… А Шелли в конце концов горел очень чисто! Но тело, труп, — изжарился, как поросенок! (Абдалла опять безудержно хохочет. Гутмэн хватает его за шею, и тот встает как вкопанный с выражением преувеличенной серьезности.) А потом, когда у трупа рассыпались ребра, Трелони полез в них, как булочник — в печь… (Абдалла снова начинает биться в конвульсиях.), и вынул оттуда — как булочник печенье — сердце Шелли! Вынуть сердце Шелли из пузырящегося трупа! Из очищающего голубого пламени… (Маргарита садится, Жак за ней.) И все кончилось! Я думал… (Слегка поворачивается к публике и идет в глубь сцены — становится перед Жаком и Маргаритой.) я думал, это отвратительно — вытаскивать сердце из тела. Что может один человек сделать с сердцем другого?

(Жак вскакивает и стучит по сцене тростью.)

Жак (страстно.) А вот что! (Хватает со стола булку и спускается с террасы.) Его можно смять! (Мнет булку.) Разломать! (Ломает булку на две половинки.) Растоптать! (Бросает хлеб и топчет ногой.) И выбросить! (Носком сбрасывает булку с террасы. Лорд Байрон отворачивается, прихрамывая, идет по авансцене и обращается к публике.)

Байрон. Очень похоже на правду, сеньоры. Но призвание поэта — а оно было и моим призванием — обращаться с сердцем нежнее — не так, как он сейчас с этой булкой. Поэт должен очистить свое сердце и возвысить его над повседневностью. Ведь сердце — это… (рисует в воздухе нечто высокое и неопределенное) некий инструмент, обращающий шум в музыку, а хаос — в гармонию… (Абдалла приседает, пытаясь подавить смех. Гутмэн кашляет, стараясь скрыть изумление.) таинственную гармонию! (Повышает голос, и его звуки заполняют площадь.) Это и было когда-то моим призванием, но потом все исчезло в шуме вульгарных аплодисментов. И мало-помалу затерялось среди гондол и палаццо, балов-маскарадов, блестящих салонов, огромных теннисных кортов и отелей с горящими над входом факелами! Среди барочных фасадов, куполов и ковров, канделябров и золота, меж белоснежного дамаста, женщин, шеи которых тонки, как стебли цветка, — они наклоняются и обдают меня своим ароматным дыханием… Демонстрируют мне свои груди! И улыбаясь, что-то шепчут! И везде — мрамор, яркое великолепие мрамора, испещренного красными и серыми прожилками, словно освежеванная, разлагающаяся плоть, — все это как-то отвлекало от довольно пугающего одиночества поэта.

О, в Венеции, Константинополе, Равенне и Риме — во время всех этих итальянских и восточных путешествий, куда только могла завести меня моя скрюченная нога, — я написал много песен. Но сейчас они меня несколько смущают. Мне кажется, что со временем песни — как и вино в бутылках — становятся лучше, однако что-то и теряется… В этом мире прямо какая-то страсть к упадку!

А позднее я слушал бродячих музыкантов на фоне искусственных пальм, и это вместо того, чтобы слушать единственный чисто звучащий инструмент — свое сердце!

Да, пора покидать эти места! (Поворачивается спиной к сцене.) Время ехать, даже если и ехать-то особенно некуда!

Но я найду куда. Поплыву в Афины. По крайней мере, увижу Акрополь, постою у его подножия и посмотрю на разрушенные колонны на гребне холма — там если и не чистота, то во всяком случае память о ней.

Буду долго-долго сидеть в полной тишине, и, может быть, — да, мне все еще верится! —..древняя чистая музыка вновь ко мне вернется. Конечно, может случиться и так, что я услышу лишь легкий шорох жучков в траве…

И все же— вАфины! Путешествуйте! Не отказывайтесь от путешествий! — ведь ничего другого нам не остается Маргарита (взволнованно). Смотри, смотри, куда он идет! (Лорд Байрон, прихрамывая, пересекает площадь. Наклонив голову, легкими жестами извиняется перед заискивающими нищими, которые его окружают. Звучит музыка. Байрон идет по направлению к крутой аллее, ведущей вдаль — на выход. Весь последующий эпизод должен быть сыгран с внутренним напряжением — так, чтобы он контрастировал с более поздней сценой — «Беглец».) Смотри же, смотри, куда он идет. Вдруг он знает дорогу, которую мы найти не смогли!

Ж а к. Да я смотрю, смотрю, сага!

(Лорд и леди Маллигэн привстают, с беспокойством наблюдая происходящее в моноколь и лорнет.)

Маргарита. О Господи, он, кажется, идет по той улице!

Жак. Да!

Лорд и леди Маллигэн. О дурак, идиот, он пошел через арку!

Маргарита. Жак, беги за ним, предупреди, скажи ему, что он попадет в пустыню!

Жак. По-моему, он знает, что делает.

Маргарита. Не могу на это смотреть!

(Она поворачивается к публике, отбрасывая голову и закрывая глаза. Байрон поднимается на вершину; слышатся громко поющие ветры пустыни.)

Байрон (носильщикам, несущим багаж, состоящий, в основном, из клеток с птицами). Туда!

(Выходит. Килрой пытается следовать за ним — подходит к ступенькам, пригибаясь и поглядывая на Гутмэна. Гутмэн жестом приглашает его подняться. Килрой взбирается по ступенькам, волнуется, теряет самообладание и садится, зажигая нос.

Гутмэн смеется.)

Гутмэн (объявляет). «Камино Реаль», блок девятый! (Идет в отель.)

БЛОК ДЕВЯТЫЙ

К отелю с огромной свечой подбегает Абдалла. Слышится тихий, отдаленный гул. Маргарита испуганно открывает глаза, потом начинает всматриваться в небо. На фоне гула очень громко звучат барабаны — словно взволнованно забились сердца.

Маргарита. Жак, я слышу в небе какой-то…

Жак. По-моему, то, что ты слышишь, это…

Маргарита (с нарастающим волнением). Нет, это самолет — и огромный. Я уже вижу его огни!

Жак. Это фейерверк, сага.

Маргарита. Тихо! Слушай! (Задувает свечу, чтобы лучше видеть, и встает, вглядываясь в небо.) Я вижу! Вижу его! Он там! Кружит над нами!

Леди Маллигэн. Рэймонд, Рэймонд, сядь, ты весь покраснел!

Постояльцы (перебивая друг друга). — Что это?

— «Беглец»!

— «Беглец»! «Беглец»!

— Быстро принеси из сейфа мои драгоценности!

— Разменяй чек!

— Брось вещи в чемодан! Я здесь подожду!

— Ладно, плевать на багаж! Деньги и документы — при нас!

— Где он?

— Да вон же, вон!

— Он приземляется!

— Лететь в таком виде?

— Да как угодно — лишь бы улететь!

— Рэймонд! Пожалуйста!

— О, он опять поднимается!

— Ш-Ш-Ш, мистер Гутмэн!

(В дверях появляется Гутмэн. Он поднимает руку, требуя внимания.)

Гутмэн. Только не считайте это чудом. (Голоса быстро смолкают.) Леди и джентльмены, пожалуйста, оставайтесь на своих местах. (Все садятся за столики, трясущимися руками берут серебряные приборы и подносят к губам бокалы. Гул от испытываемого всеми волнения заполняет сцену, звуки барабана аккомпанируют неистовому биению сердец. Гутмэн спускается на площадь и яростно кричит офицеру.) Почему мне не сообщили, что прилетает «Беглец»?

(Все, почти как один, бросаются в отель и тут же появляются вновь с собранными наспех вещами. Маргарита встает, но застывает пораженная.

Слышится громкий свист и скрежет, словно поблизости остановился воздушный транспорт. Шуму сопутствуют радужные вспышки света и крики, похожие на крики детей, катающихся на американских горках. Несколько сошедших с самолета пассажиров идут по проходу к сцене, впереди спешат носильщики с багажом.)

Пассажиры. — Какой дивный полет!

— А какие виды!

— И как быстро!

— Только так и надо путешествовать! (И т. д. и т. п.)

(Человек в форме, Пилот, с мегафоном выходит на площадь.)

П и л о т (в мегафон). Объявляется посадка на «Беглец»! Объявляется экстренная посадка на «Беглец»! В северо-западной стороне площади!

Маргарита. Жак, это «Беглец», спецрейс, о котором сегодня говорили!

Пилот. Все вылетающие на «Беглеце» пассажиры срочно приглашаются для прохождения таможенного контроля. Предъявляйте билеты и документы!

Маргарита (улыбаясь через силу). Что же ты стоишь?

Жак (жестикулируя по-итальянски). Che cosa possa fare? [56]

Маргарита. He стой на месте, двигайся, делай что-нибудь!

Ж а к. Что?

Маргарита. Подойди к ним, спроси, узнай!

Жак. Понятия не имею, что это за чертова штуковина!

Маргарита. Зато я имею. На ней можно выбраться из этого мерзкого места!

Ж а к. Не суетись так!

Маргарита. Эго выход, и я не намерена терять его!

Пилот. IcilaDouane! Таможенный контроль— здесь.

Маргарита. Таможня имеет дело с багажом. Сбегай в мою комнату! Вот ключ! Брось в чемодан вещи, драгоценности, меха, да скорее же! Vite, vite, vite![57] По-моему, у нас не так много времени. (Вылетающие пассажиры штурмуют окошко кассира.)…Все требуют билетов… Но число мест ограничено. Почему ты не делаешь, что я тебе сказала? (Бросается к человеку с печатью и рулоном билетов.) Месье! Сеньор! Pardonnez-moi! [58] Я хочу, хочу улететь! Дайте мне билет!

Пилот (холодно). Назовите вашу фамилию, пожалуйста.

Маргарита. Мадемуазель Готье, но я…

Пилот. Готье… Готье… В списке вас нет.

Маргарита. Меня нет в списке? Но я… я еду под другой фамилией.

Представитель авиакомпании. Под какой?

(Из отеля выбегают полуодетые Прюданс и Олимпия — они несут свои меха. Тем временем Килрой, пытаясь заработать доллар-другой, несет их чемоданы. Сцена идет в бешеном темпе — это подчеркивают ударные. Характерные актеры играют роли похожих на демонов таможенников и агентов иммиграционного бюро. Чемоданы бросают, взламывают, находят контрабанду, нарушителей задерживают; все это сопровождается бурными протестами, просьбами, угрозами, взятками, мольбой; сцена должна быть сыграна с импровизацией.)

П р ю д а н с. Слава тебе, Господи, что я проснулась!

Олимпия. Слава тебе, Господи, что я не спала!

Прюданс. Я знала, это спецрейс, но считала, что хватит времени собраться.

Олимпия. Смотри-ка, кто лезет без билета! Уверена на все сто, что у нее его нет!

Пилот (Маргарите). Так какую фамилию вы назвали, мадемуазель? Пожалуйста! Вас ждут, вы задерживаете очередь!

Маргарит а. Я так волнуюсь! Жак! На какую фамилию ты заказывал мне билет?

Олимпия. Ничего она не заказывала!

Прюданс. Ая заказывала!

Олимпия. Ия тоже!

Прюданс. Я — следующая.

О л и м п и я. Не толкайся, ты, старая шлюха!

Маргарита. Я стояла здесь первая — впереди всех! Жак, быстрее! Принеси из сейфа мои деньги! (Жак выходит.)

Представитель авиакомпании. Встаньте в очередь!

(Раздается громкий предупредительный сигнал.)

Пилот. Остается пять минут! Через пять минут «Беглец» вылетает. Остается пять, только пять минут.

(При этом объявлении все приходит в движение.)

Представитель авиакомпании. Четыре минуты! «Беглец» вылетает через четыре минуты! (Прюданс и Олимпия громко кричат на него по-французски. Раздается второй сигнал.) Три минуты! «Беглец» вылетает через три минуты!

Маргарита (во главе толкучки). Месье! Пожалуйста! Я стояла здесь первая — впереди всех! Посмотрите! (Жак возвращается и отдает ей деньги.) У меня тысячи франков! Возьмите, сколько хотите! Берите все, все ваше!

Пилот. Плата принимается только в фунтах и долларах. Следующий, пожалуйста.

Маргарита. Не берете франки? Но ведь в отеле-то берут! В «Сьете Марес»!

Пилот. Леди, не спорьте со мной, не я устанавливаю правила!

Маргарита (стуча кулаком по лбу). О Боже, Жак! Отнеси их назад в кассу! (Бросает ему банкноты.) Обменяй их на доллары или… И быстро! Tout de suite![59] А то мне станет дурно…

Жак. Но, Маргарита…

Маргарита. Иди! Иди же! Пожалуйста!

Пилот. Заканчиваем, посадка заканчивается. «Беглец» вылетает через две минуты!

(Вперед устремляются лорд и леди Маллигэн.)

Леди Маллигэн. Пропустите лорда Маллигэна.

Пилот (Маргарите). Вы загородили дорогу.

(Слышен крик Олимпии — таможенный инспектор сбрасывает ее драгоценности на землю. Пытаясь за ними нагнуться, она и Прюданс ударяются головами, затем поиски возобновляются с новой силой.)

Маргарита (удерживая пилота). О, посмотрите, месье! Regardez-ca[60]. Мой бриллиант, солитер, — два карата! Возьмите в залог!

Пилот. Пустите. Ростовщик на той стороне площади!

(Третий сигнал. Прюданс и Олимпия хватают свои коробки со шляпами и бегут к самолету.)

Маргарита (отчаянно цепляясь за пилота)Вы не поняли! Сеньор Казанова пошел менять деньги, через секунду он вернется. И я ведь плачу в пять, десять, двадцать раз дороже. Жак! Жак! Где же ты?

Г о л о с (из глубины зала). Задраить люк!

Маргарита. Вы этого не сделаете!

Пилот. Подвиньтесь, мадам!

Маргарита. И не подумаю!

Леди Маллигэн. Я вам говорю: лорд Малли-гэн — из компании «Айрон энд стил», что в городе Коб. Рэймонд! Они задраивают люк!

Лорд Маллигэн. Я, кажется, не могу пройти!

Г у т м э н. Подождите же лорда Маллигэна!

Пилот (Маргарите). Мадам, отойдите или я буду вынужден применить силу!

Маргарита. Жак! Жак!

Леди Маллигэн. Но нас-то пропустите, у нас же все в порядке!

Пилот. Мадам, отойдите и дайте пройти пассажирам!

Маргарит а. Нет, нет! Я — первая! Я — следующая!

Лорд Маллигэн. Уберите ее с дороги! Эта женщина — шлюха!

Леди Маллигэн. Да как ты осмелилась встать с нами!

Пилот. Офицер, уведите эту женщину!

Леди Маллигэн. Давай же, Рэймонд!

Маргарита (уводимая офицером). Жак! Жак! Жак! (Жак возвращается с размеченными деньгами.) Вот! Вот деньги!

Пилот. Хорошо. А теперь документы.

Маргарита. Документы? Вы сказали документы?

Пилот. Быстро, быстро. Ваш паспорт!

Маргарита. Жак! Он хочет документы! Покажи ему мои документы, Жак!

Ж а к. Ее документы потеряны.

Маргарита (бешено). Нет, нет, нет! Это не правда! Он хочет, чтобы я здесь осталась! Он лжет!

Жак. Ты забыла, что их украли?

Маргарит а. Я дала их тебе, они были у тебя, они у тебя.

Леди Маллигэн (с криком протискиваясь мимо нее.) Рэймонд! Быстро!

Лорд Маллигэн (с трудом взбираясь на верхнюю ступеньку). Мне плохо! Мне плохо!

(Одетые как дорогие гробовщики — их наряды напоминают оперенье ласточек, — по проходу спешат мусорщики. Они подходят к ступенькам, на которых шатается промышленный магнат.)

Леди Маллигэн. Ты не упадешь в обморок, пока мы не сядем в «Беглец»!

Лорд Маллигэн. Пошли телеграмму в Париж, в гарантийный трест.

Леди Маллигэн. На площадь Согласия?

Лорд Маллигэн. Спасибо! Все счета переведешь в чугуно- и сталелитейную компанию Маллигэна в Кобе. Спасибо!

Леди Маллигэн. Рэймонд! Рэймонд! Кто эти люди?

Лорд Маллигэн. Я их знаю! Узнаю их лица!

Леди Маллигэн. Рэймонд! Да это же мусорщики! (Вскрикивает и, продолжая кричать, бежит по проходу, но на полпути останавливается и смотрит на сцену. Мусорщики хватают скрюченного лорда Маллигэна под руки.) Положите его тело в заморозку и переправьте в Коб, в чугуно- и сталелитейную компанию, находящуюся в его ведении! (Плача, выбегает из зала. Несколько раз раздается сигнал, и слышится ее голос: «Иду! Иду!»)

Маргарита. Жак! Жак! О Боже!

Пилот. «Беглец» отправляется, посадка окончена! (Идет к ступенькам. Маргарита хватает его за руку.) Оставьте меня!

Маргарита. Без меня вы не улетите!

Пилот. Офицер, уведите эту женщину!

Жак. Маргарита, отпусти его!

(Она отпускает Пилота и в бешенстве бросается к Жаку, рывком расстегивает ему пиджак, хватает большой конверт с документами и бежит за пилотом, который спускается через оркестровую яму в центральный проход. Когда она сбегает по ступенькам и кричит, слышатся звуки литавр.)

Маргарита. Вот они! Они здесь! Подождите! У меня теперь есть документы, есть!

(Пилот, ругаясь, бежит по проходу; «Беглец» издает короткие резкие сигналы. Вновь слышатся литавры и нестройный хор духовых. Севшие в самолет пассажиры заводят истерическую песню, смеются, что-то кричат на прощание. Репродуктор в конце зала транслирует эту сцену.)

Отдаленный голос. Отправляемся! Отправляемся! Отправляемся!

Маргарита (как парализованная, пытается спуститься по ступенькам.) Возьмите меня, нет, нет, возьмите же меня!

(В ярком холодном луне юпитера, который ее ослепляет, она делает яростные, дикие жесты, припадает к перилам и, как умирающий, прикладывая к губам окровавленный платок, громко и хрипло дышит.

Рев мотора улетающего «Беглеца» и пронзительные крики радости пассажиров постепенно стихают; над площадью возникает какое-то сияние; ее заполняют потоки конфетти и блесток. Потом наступает почти полная тишина, рев мотора превращается в стрекотание кузнечика.)

Г у т м э н (с оттенком сочувствия). «Камино Реаль», блок десятый!

БЛОК ДЕСЯТЫЙ

На площади следы опустошения, будто город подвергся бомбардировке. Горят красноватые огоньки: словно тлеют руины, и из них то тут, то там пробиваются клочья дыма.

Мадресита (чуть слышно). Donde?[61]

Мечтатель. Aqui. Aqui[62], Мадресита.

Маргарита. Пропала! Пропала! Пропала! Пропала!

(В отчаянии припадает к перилам. Жак наклоняется и помогает ей сесть на ступеньки.)

Жак. Прислонись ко мне, cara. И дыши ровно.

Маргарита. Пропала!

Жак. Дыши ровно-ровно и смотри на небо.

Маргарита. Пропала…

Жак. Эти тропические ночи такие ясные. Вот Южный Крест, видишь Южный Крест, Маргарита? (Показывает в сторону просцениума. Они теперь сидят на скамейке перед фонтаном, и в его объятиях она успокаивается.) А там, там — Орион, он похож на толстую золотую рыбу, которая плывет на север в глубоких и ясных водах. А мы вместе, тихо вместе дышим, прислонившись друг к другу, тихо-тихо и вместе, сладкосладко и вместе, больше не боимся, не одиноки, тихотихо и вместе… (Мечтатель ведет Мадреситу в центр площади, где она запевает негромкую песню. Красноватые огоньки гаснут, и дым рассеивается.) И пока мы храним в сердце эту отчаянную птицу — надежду, у нас есть крылья, как у матери, ожидающей младенца.

М а р г а р и т а. Я бы уехала — без тебя.

Жак. Знаю, знаю!

Маргарита. Так что же ты все еще»

Жак. Общаюсь с тобой? (Маргарита еле заметно кивает.) Да потому что ты научила меня той любви, в которой главное — нежность, я ведь никогда ее раньше не знал. О, конечно, у меня были любовницы: стоило только взойти луне — они уже тут как тут. Я пробирался из одной спальни в другую — и везде пахло паленым. Словно специально разлили горючее, чтоб устроить пожар! Но до тебя никого и никогда не любил я любовью, в которой главное — нежность.

Маргарита. Мы привыкли друг к другу, а тебе кажется, это — любовь. Лучше брось меня сейчас, лучше уйди — и я тоже уйду, потому что с гор и из пустыни уже подули ледяные ветры — и прямо мне в сердце. А если ты сейчас останешься, то услышишь ужасное, твое самолюбие будет задето. Я стану упрекать тебя в упадке мужской силы!

Жак. Почему, разочаровавшись, мы уже перестаем по-доброму относиться друг к другу?

Маргарита. Каждый из нас так одинок.

Жак. Только если не веришь.

Маргарита. А мы и не должны друг другу верить. Это наша единственная защита от предательства.

Ж а к. А я-то думал, наша защита — любовь.

Маргарита. О Жак, мы так привыкли друг к другу, сидя в одной клетке, словно пара пойманных ястребов! Привыкнешь тут! И эту привычку здесь, в мрачном и темном районе Камино Реаль, называют любовью! Ха-ха! В чем здесь можно быть уверенным?! Да здесь даже не знаешь, жив ты или нет, дорогой утешитель! Кому задать проклятые вопросы, кого спросить: «Что это за место? Где мы?» Того старого толстяка, который так тебе ответит, что вообще понимать перестанешь? Липовую цыганку, обманывающую на картах и чайном листе? Что с нами происходит? Какая-то вереница ничтожнейших событий — одно, другое, и они должны убедить всех нас в том, что жизнь-то продолжается! Где? Зачем? А ведь мостик, по которому мы идем, вот-вот рухнет!

Грозятся выгнать — это, видите ли, отель для транзитных пассажиров, и никаких постояльцев. Но если отсюда уехать, куда же нам еще податься? В «Подожди немного»? К «Плутокрадам»? Или через эту зловещую арку — в Терра Инкогнита? Мы одни, и так страшно — ведь мусорщики уже дудят в свои рожки. Вот почему — даже несмотря на частые взаимные обиды — мы тянемся друг к другу, тянемся в темноте — от нее не убежать, — тянемся за каким-то непонятным утешением, которое здесь, в конце пути, — а его считают Правым, — называют любовью… Но что ж это? Когда мое усталое тело прислоняется к твоему плечу, когда я прижимаю к своей груди твою голову озабоченного старого ястреба, что мы чувствуем? Что остается в наших сердцах? И все же что-то остается, да-да, в этот миг чувствуешь себя по-неземному невесомой, бескровной, утонченной! И нежной — словно фиалки, которые растут только на луне или в расщелинах далеких гор, на клочках земли, удобренной птицами. Да кто же не знает этих птиц — их тени все время на площади! Я слышала, как они хлопают крыльями — словно старухи-уборщицы выбивают пыльные, потертые ковры… Но этим нежным горным фиалкам не пробить стену скал!

Жак. Горные фиалки пробьются сквозь любые скалы! В них надо только поверить и не мешать расти!

(Площадь обретает обычный вид. Из арки на авансцене выходит Абдалла.)

Абдалла. Наденьте карнавальные шляпы и носы. Сегодня луна будет возвращать девственность моей сестре!

Маргарита (нежно, почти касаясь лица Жака). Ты не догадываешься, что сегодня я собираюсь тебя предать?

Жак. Почему?

Маргарита. Да потому что нежности в моем сердце уже нет. Абдалла, пойди-ка сюда! У меня к тебе поручение. Сходи к Ахмеду и передай ему от меня записку.

Абдалла. Я работаю на маму, делаю американские доллары. Наденьте карнавальные шляпы и…

Маргарита. Вот тебе, парень! (Снимает с пальца кольцо и протягивает его Абдалле.)

Жак. Твой неограненный сапфир?

Маргарита. Да, мой неограненный сапфир!

Жак. Ты с ума сошла?

Маргарита. Да, сошла или почти сошла. Призрак безумия бродит сегодня за мной по пятам! (Жак тростью отгоняет Абдаллу.) Лови парень! На той стороне фонтана! Быстро! (Гитара играет в темноте molto vivace. Маргарита бросает кольцо через фонтан. Жак пытается тростью удержать парня — Абдалла, улыбаясь, бросается то туда, то сюда, как маленький терьер. Маргарита кричит ему что-то ободряющее по-французски. Когда парня отгоняют, она подхватывает кольцо и бросает Абдалле, крича.) Лови, парень! Беги к Ахмеду! Скажи этому очаровательному молодому человеку, что французской леди сегодня надоел ее спутник. Скажи, что она не улетела на «Беглеце» и хочет забыться. О, и забронируй мне комнату с балконом — хочу посмотреть, как твоя сестра появится на крыше, когда восходящая луна станет возвращать ей девственность! (Абдалла с криком прыжками пересекает площадь. Жак стучит тростью по сцене, Маргарита говорит, не глядя на него.) Время безжалостно к нам, Жак, а мы — друг к другу.

Ж а к. Но подожди же, Маргарита.

Маргарита. Нет, не могу! Ветры пустыни уже подхватили меня и уносят!

(Громко поющий ветер уносит ее на террасу — подальше от него. Несколько раз она оглядывается, словно ожидает прощального жеста, но он только яростно на нее смотрит и ритмично стучит тростью по сцене, будто играет похоронный марш. Гутмэн, улыбаясь, с террасы наблюдает эту сцену и кланяется Маргарите, когда та проходит мимо него в отель. Стук трости Жака подхватывают ударные. Тихо, как пауки, сползающие со стены, вначале почти не заметные, на площадь прокрадываются причудливо одетые участники карнавала.

Лист красной и желтой рисовой бумаги, на которой нарисована таинственная эмблема, опускается в центр площади. Ударные звучат все громче и громче. Жак, забыв о том, где находится, стоит с закрытыми глазами.)

Гутмэн. «Камино Реаль», блок одиннадцатый!

БЛОК ОДИННАДЦАТЫЙ

Гутмэн. Фиеста начинается. Первый номер — коронация короля рогоносцев.

(Слепящий луч юпитера неожиданно направляется на авансцену, на Казанову. В испуге он закрывает лицо — в это время толпа его окружает. Кажется, что прожектор своим резким светом ошеломил Жака — он падает на колени. В этот момент из фургона Цыганки выскакивает маленький горбун с короной, увенчанной оленьими рогами, на вельветовой подушке. Он водружает корону на голову Жака. Участники карнавала окружают его и поют славу.)

Жак. Что это за корона?

Гутмэн. Корона с рогами!

Толпа. Cornudo! Cornudo! Cornudo! Cornudo! Cornudo![63]

Гутмэн. Поприветствовали, все поприветствовали короля рогоносцев Камино Реаль!

(Жак бросается в толпу, пытаясь стукнуть кого-нибудь тростью. Потом неожиданно перестает защищаться, сбрасывает накидку, отшвыривает трость и оглашает площадь вызывающими и самоуничижительными воплями.)

Жак. Si,si,sono cornudo! Cornudo! Comudo![64] Казанова — король рогоносцев Камино Реаль! Объявите это на весь мир. Мой первый титул! Вдобавок к остальным: Рыцарь Золотой Шпоры, пожалованной Его Святейшеством папой! Известный авантюрист! Выдающийся обманщик! Игрок! Блестящий торговец! Зазывала! Сводник! Спекулянт! И — Великий любовник… (Толпа взрывается смехом и аплодисментами, он с истерикой в голосе старается перекричать ее.) Да, я сказал Великий любовник! Самый великий любовник носит самые длинные рога в Камино! Великий любовник!

Г у т м э н. Внимание! Тишина! Луна восходит! Вот-вот свершится то, чего ожидают все!

(Горы над древней городской стеной начинают светиться. Звучит музыка. Все, затаив дыхание, следят за лучом света. Килрой подходит к Жаку и уводит его из толпы. Затем выбрасывает рога и возвращает Жаку его шляпу. Жак отвечает взаимностью — снимает с Килроя клоунский парик и электрический нос. Они по-братски обнимаются. В чаплинской манере Килрой показывает на прыгающую рекламу — три медных шара в лавке ростовщика и на свои золотые перчатки, а потом со страшной гримасой снимает перчатки с шеи, улыбается Жаку и дает понять, что они вместе должны будут выбраться за стену. Жак грустно качает головой, показывая на сердце и «Сьете Марес». Килрой кивает — он понимает, что это обычная человеческая и мужская слабость. Мягкой танцующей походкой к ним беззвучно приближается охранник. Жак начинает насвистывать «Ласточку». Килрой делает вид, что рассматривает стену. Охранник с любопытством поднимает клоунский парик и электрический нос. Затем подходит к Жаку с Килроем, подозрительно глядя им в лицо. Увидев это, Килрой делает резкий рывок и вбегает в лавку ростовщика, захлопывая за собой дверь. Полицейский собирается постучать в нее, как вдруг раздается гонг и крик Гутмэна.)

Г у т м э н. Тишина! Внимание! Цыганка!

Цыганка (появляясь на крыше с гонгом). Луна вернула девственность моей дочери Эсмеральде!

(Звучит гонг.)

Уличный народ. А-а-ах!

Цыганка. Полнолуние превратило ее в девственницу!

(Звучит гонг.)

Уличный народ. А-а-ах!

Цыганка. Так восхваляйте ж ее, поздравляйте, воздайте ей должное!

(Звучит гонг.)

Уличный народ. А-а-ах!

Цыганка Зовите ее на крышу! (Кричит.) Эсмеральда! (Танцоры скандируют: «Эсмеральда!») Поднимись с луной, дочка! И назови избранника!

(В ярком свете на крыше появляется Эсмеральда. Кажется, что на ней одни драгоценности. Она поднимает украшенную камнями руку и в ритме «фламенко» восклицает.)

Эсмеральда. Ole![65]

Танцоры. Ole!

(Сценическое решение блока карнавала — целиком во власти режиссера и хореографа; подчеркнем только, что фиеста — это серия комических, гротескно-лирических «праздников плодородия», корни которых лежат в различных языческих культурах.

Карнавал не должен быть детально разработан и занимать слишком много времени — не более трех минут от появления Эсмеральды на крыше до возвращения Килроя из лавки ростовщика.

К и л р о й (Жаку). Прощай же, друг, жаль, что ты не со мной!

(Жак отдает Килрою свой крест.)

Эсмеральда. Янки!

К и л р о й (публике). Всем привет. Счастливо оставаться в Камино! Пришлось заложить золотые перчатки, чтобы финансировать эту экспедицию, и теперь — иду. Hasta luega[66]! Иду! Пошел!

Эсмеральда. Янки!

(Но стоило только Килрою выйти на площадь, как женщины в неистовстве срывают с него все, кроме брюк и нижней рубашки, в которых он впервые здесь появился.)

К и л р о й (женщинам). Пустите! Отойдите от меня! Осторожнее, вы же все у меня порвете!

Эсмеральда. Янки! Янки!

(Он вырывается и бросается к ступенькам, ведущим к древней стене, но на полпути к ней его останавливает крик Гутмэна.)

Г у т м э н. Прожектор на этого гринго! Осветить ступеньки!

(Прожектор освещает Килроя. В тот же миг Эсмеральда вновь кричит: «Янки! Янки!»)

Цыганка. Что там такое? (Выбегает на площадь.)

К и л р о й. О нет, я все-таки уйду!

Эсмеральда. Espere un momento![67]

(Цыганка зовет полицию, но ее крика в толпе не слышно.)

К и л р о й. Не выйдет, малышка. Я даже перчатки заложил, чтоб отсюда выбраться.

Эсмеральд. Querido!

К и л р ой. Что значит «любимый». Перед этим словом устоять трудно, но я просто обязан.

Эсмеральда. Чемпион!

К и л р о й. Да, я привык быть чемпионом, но зачем же об этом сейчас?

Эсмеральда. Стань им опять! Прими их вызов! Брось им перчатку!

Цыганка (кричит). Ну его, этот не подходит!

Эсмеральда. Ну, по-жа-а-а-луйста!

Цыганка. Наподдай-ка ей, Нянька, она совсем очумела!

(Вместо этого Няньку бьет Эсмеральда.)

Эсмеральда. Герой! Чемпион!

Килрой. Я не в форме!

Эсмеральда. Ты все еще чемпион, все еще непобедимый обладатель золотых перчаток!

Килрой. Никто меня так давным-давно уже не называл!

Эсмеральда. Чемпион!

Килрой. Мое сопротивление почти сломлено.

Эсмеральда. Чемпион!

Килрой. Все, я уже не сопротивляюсь!

Эсмеральда. Герой!

Килрой. Херонимо! (Летит с лестницы в центр площади, поворачивается к Эсмеральде и зовет.) Куколка! (Его окружает ликующий уличный народ, который устраивает триумфальный эксцентрический танец, показывая Килроя как бойца, путешественника и любовника. Танец и музыка кончаются. Килрой выскакивает из круга, протягивает Эсмеральде руку и кричит.)

Килрой. Килрой — чемпион?

Эсмеральда. Килрой — чемпион!

(Вырывает у опешившей Няньки букет красных роз и кидает их Килрою.)

Толпа (пронзительно). Ole!

(В тот же миг Цыганка бросает на землю гонг, который издает при этом протяжный звук. Килрой поворачивается, подходит к рампе и говорит публике.)

Килрой. Видали?

(Ликующий уличный народ окружает его и поднимает на руки. Свет меркнет, и занавес опускается.)

Т о л п а (не перестает кричать). Ole!

ЗАНАВЕС

Короткий антракт

БЛОК ДВЕНАДЦАТЫЙ

Сцена погружена в темноту. В луче юпитера лишь Эсмералъда — она стоит на крыше фургона.

Эсмеральда. Мама, что случилось? Мама, свет погас! Мама, где ты? Так темно, я боюсь! Мама!

(.Юпитер освещает опустевшую площадь. Перед фургоном за маленьким столиком сидит Цыганка.)

Цыганка. Спускайся, кукла, стряслась беда. Ну, выбрала себе героя!

Г у т м э н (с балкона «Сьете Марес»), «Камино Реал ь», блок двенадцатый!

Нянька(У фонтана). Цыганка, в фонтане все еще нет воды.

Ц ы г а н к а. А чего ожидать-то? Кому хранить традиции? Растишь дочку. Она смотрит телевизор. Слушает поп-музыку. Читает «Тайны экрана». Ходит на фиесты. Луна снова делает ее девушкой — и это главная сенсация недели! А что она? Находит себе избранника — беглого коверного! Что ж, давайте! Впустите шута и приготовьте девственницу!

Нянька. Хотите довести дело до конца?

Цыганка. Послушай, Нянька! Я действую на законных основаниях. С этим шутом будут обращаться так же, как если б он устроил в Камино Реаль валютный переполох! Поехали, девушка! Но сначала подмажь колеса!

(Нянька заходит в фургон. Цыганка потирает руки, дует на зеркальце, плюет на него, протирает «замшей», произносит традиционное «раз-два», а затем шепнет: «Свет мой, зеркальце, скажи…»; в это время с розой в зубах из ее фургона выходит Килрой.)

Цыганка. Siente se, por favor[68]

К и л р о й. No comprendo the lingo[69]

Цыганка. Выбрось эту розу!

Нянькала сценой). Эй, Цыганка!

Цыганка. Зови меня мадам!

Нянька (входя). Мадам! За вами наблюдают в…

Ц ы г а н к а. В шпионский глазок!

Н я н ь к а. А «Беглец»-то того!

Цыганка. В городе Элизабет, штат Нью-Джерси… в 10.57 вечера по восточному поясному времени, пока вы засовывали себе в прическу анютины глазки! А вот и мое второе сообщение: солнечная система движется в направлении созвездия Геркулеса; а это значит — смывайся! (Нянька выходит. Из-за сцены слышен шум.) Тихо, вы там! Черт вас возьми!

Н я н ь к а (за сценой). С ней же невозможно совладать!

Цыганка. Так дай же ей двойную порцию брома! (Килрою.) Ну, каково чувствовать себя избранником, а?

Килрой. Давайте я вам кое-что расскажу.

Цыганка. Побереги силы — они тебе еще пригодятся.

К и л р о й. Я хочу с вами начистоту. Можно?

Цыганка (быстро проштамповывая какие-то бумаги). Зачем вообще тогда ходить к цыганке, если с ней не начистоту?

Килрой. Аяне знаю, зачем меня избрали.

(За сценой происходит борьба между Эсмеральдой и Нянькой.)

Цыганка. Время покажет… О, как я ненавижу эту бумажную волокиту! Нянь… (Нянька входит и становится у стола.) Эту подшивку с будущего воскресенья шесть раз переиначат. Подшей все это дерьмо! (Килрою.) Но трубка мира уже зажжена. Дай-ка мне спичку! (Протягивает ему сигарету.)

Килрой. Нет, спасибо.

Цыганка. Давай, не отказывай себе в удовольствии. Терять-то тебе все равно нечего.

К и л р о й. Если это предсказание, то я на него…

Цыганка. Сядь на место и назови свое полное имя.

К и л р о й. Килрой.

Цыганка (записывая). Год рождения и место, где произошло это несчастье.

Килрой. И то и другое неизвестно.

Цыганка. Адрес.

Килрой. Путешественник.

Цыганка. Родители.

Килрой. Неизвестны.

Цыганка. Так кто ж тебя на ноги поставил?

К и л р о й. Не знаю, на ноги или на руки, но сделала это моя старая эксцентричная далласская тетушка.

Цыганка. Быстро подними руки и поклянись, что не совершишь ничего аморального.

Эсмеральда (из-за сцены). Эй! Chico![70]

Цыганка. Тихо! Чем болел в детстве?

Килрой. Коклюшем, корью и свинкой.

Цыганка. Симпатии и антипатии.

Килрой. Люблю положения, из которых можно выпутаться. Не люблю полицейских и…

Цыганка. Ну ладно. Вот, подпиши. (Протягивает ему бланк.)

Килрой. Что это?

Цыганка. Всегда ведь что-то подписываешь, не так ли?

Килрой. Пока не прочту, — не подпишу.

Цыганка. Это же просто небольшая формальность, чтобы повысить репутацию и произвести впечатление на нашу деревенщину. Засучи-ка рукав.

Килрой. Для чего?

Цыганка. Всажу тебе небольшую дозу.

Килрой. Чего?

Ц ы г а н к а. А тебе не все равно? Что — разве тебе раньше этого не делали?

Килрой. Кто не делал?

Цыганка. Офицеры, Americanos![71] (Впрыскивает ему гипосульфит.)

К и л р о й. Но я же не подопытный кролик!

Цыганка. Себе-то не ври. Все мы подопытные кролики в лаборатории Бога. Человечество — его незаконченная работа.

К и л р о й. Что-то мне не очень понятно.

Ц ы г а н к а. А кому понятно? Камино Реаль — веселая газета, только читать ее надо задом наперед! (Снаружи слышатся странные звуки рожка. Килрой садится на место. Цыганка ухмыляется.) Устал? В сон, что ль, от высоты клонит?

Килрой. Нервы здесь расшатались.

Ц ы г а н к а. Я научу тебя пить текилу — сосуды расширяет. Во-первых, сыплешь немного соли на тыльную сторону руки. Затем слизываешь ее языком. Потом — глоток вовнутрь! (Показывает.) А затем — закусываешь лимончиком. Так она легче идет — и какой кайф! Твоя очередь!

Килрой. Нет, спасибо. Я завязал.

Цыганка. На этот счет есть старая китайская пословица, которая по смыслу похожа на нашу «кашу маслом не испортишь». (Смеется.) Вставай, мальчик, дай-ка я на тебя гляну! А ты ничего на вид-то. Вот что значит работать за доллары. Тебя старухи никогда не кадрили?

Килрой. По правде говоря, нет, мэм.

Цыганка. Ну, что-то всегда бывает в первый раз.

К и л р о й. В этом вопросе не могу с вами согласиться.

Цыганка. Думаешь, я старая вешалка? (Килрой издает неловкий смешок. Цыганка бьет его по лицу.) Так что — погадать? На картах или на зеркальце?

К и л р о й. Не имеет значения.

Цыганка. Хорошо, начнем с карт. (Тасует и сдает.) Спрашивай.

Килрой. Фортуна что — от меня отвернулась?

Цыганка. Мальчик, она отвернулась от тебя еще в день твоего рождения. Спрашивай еще.

Килрой. Уезжать мне из этого города?

Цыганка. Будто у тебя есть выбор… Возьми карту. (Килрой берет.) Туз?

К и л р о й. Да, мэм.

Цыганка. Какого цвета?

Килрой. Черного.

Цыганка. О-о, годится. У тебя большое сердце?

К и л р о й. С голову ребенка.

Цыганка. Так оно разорвется.

Килрой. Этого я и боюсь.

Цыганка. Аза дверью тебя ждут мусорщики.

К и л р о й. За какой, за этой? Тогда я проскользну в другую.

Цыганка. Надо смотреть правде в глаза: твоя песенка спета. Давно пора уже знать, что фамилия «Килрой» занесена мусорщиками в черные списки.

Килрой. Знаю! Но не самый же я там…

Ц ы г а н к а. И все же это бьет но нервам. Но погоди! А вот и благая весть! Червовая дама.

К и л р о й. И что это значит?

Цыганка. Любовь, мальчик!

Килрой. Любовь?

Цыганка. Утешительный приз на конкурсе чудаков! Эсмеральда!

(Встает и шпыняет ногой гонг. На сцену выносят низкую тахту, на которой полулежа, в позе одалиски, сидит дочь Цыганки. Ее лицо закрыто блестящей вуалью. До пояса, поддерживающего ее прозрачную юбку-панталоны, она обнажена; лишь пара сверкающих изумрудных змеек извивается вокруг ее грудей. Обалдевший Килрой вертит головой — в ней словно защебетала канарейка.)

Килрой. Ты — ты кто? Сборщица чая?

Цыганка (грозя ему пальцем). Много будешь знать — скоро состаришься! Нянька, дай мне мой роскошный парик — в нем я выгляжу не больше, чем на сорок пять. Пошла кутить! Сначала к «Уолгрину» разменять…

Килрой. Что разменять?

Цыганка. Десятку, которую ты сейчас мне выдашь.

Н я н ь к а. Не спорь с ней. Если она сказала, — это железно.

Килрой. Аяине спорю. (Неохотно протягивает ей деньги.) Но надо же по-честному, ведь я заложил за нее свои золотые перчатки.

Нянька. Все эти янки-засранки хотят за так.

К и л р о й. Я хочу расписку.

Нянька. Хочешь выцыганить у цыганки?

К и л р о й. Хочу. А что ж еще?

Цыганка. Карты подскажут. Или зеркальце. Или чайный лист. Но никто еще у цыганки ничего не выцыганил! (Хватает купюру. Слышен вой ветра.) Погода-то меняется, и придется влезать в свои летние меха! Нянька, неси-ка меха!

Нянька (строя рожу). Норку или соболь?

Цыганка. Ха, а вот и куколка! Сюда! Засекай время! (Нянька бросает ей засаленное одеяло. Цыганка отдает няньке будильник и проходит сквозь отделанную бусами веревочную занавеску.) Adios![72] Ха-ха!

(Только она исчезает, как за сценой один за другим звучат выстрелы. Килрой вздрагивает.)

Эсмеральда (жалобно). Маме на улице так плохо.

Килрой. Хочешь сказать, на улице к ней приставали?

Эсмеральда. Какие-то типы.

Килрой (публике). Да уж, конечно, не приятели. (Она горестно садится на кушетку. Килрой облизывает губы.) Ты сегодня какая-то не такая, как тогда…

Эсмеральда. Тогда?

Килрой. Да, тогда на площади, когда эти гориллы на меня набросились, а тебя тащила в дом твоя мамочка! (Эсмеральда смотрит на него с удивлением.) Ты что, не помнишь?

Эсмеральда. Я вообще ничего не помню, что было до того, как луна вернула мне девственность.

Килрой. Был шок, а?

Эсмеральда. Да, шок.

Килрой (улыбаясь). Это называется «временная амнезия».

Эсмеральда. Янки…

К и л р о й. А?

Эсмеральда. Я рада, что это ты. Что я тебя выбрала. (И далее тихим голосом.) Я рада. Я очень рада…

Нянька. Куколка!

Эсмеральда. Что, Нянька?

Н я н ь к а. Ну как, дела идут?

Эсмеральда. Еле-еле.

Н я н ь к а (с трудом передвигаясь). Хочу почитать что-нибудь простенькое.

Эсмеральда. Он сидит на «Тайнах экрана».

К и л р о й (вскакивая). О, да вот же они! (Протягивает ей киножурнал. Она так же неуклюже ковыляет обратно.) Мне как-то неловко… (Вдруг достает фотографию в серебряной рамке.) Хочешь посмотреть картинку?

Эсмеральда. Какую?

К и л р о й. Фотографию.

Эсмеральда. Твою?

К и л р о й. Моей единственной верной женщины. Она была платиновая блондинка, как Джин Харлоу[73]. Ты помнишь Джин Харлоу? Да нет, не помнишь. А мы, стареющие, помним. (Кладет фотографию в сторону.) Говорят, ее пепел хранится в маленькой частной часовне в Форест-Лон. А, может, было бы лучше его рассеять, чтобы выросло много новых Джин Харлоу, а потом, весной, собирать их прямо с куста? Но ты не слишком разговорчива.

Эсмеральда. Хочешь, чтобы я болтала?

К и л р о й. Ну, так делается в Штатах. Немного вина, пара пластинок, чуть-чуть поболтали, а потом, если обе стороны в настроении, то… любовь… любовь…

Эсмеральда. Музыка! (Встает и из изящного хрустального графина наливает вино — в это время начинает играть музыка.) Говорят, что скоро денежная система во всем мире будет единой.

К и л р о й (поднимая бокал). Повтори, пожалуйста, мои локаторы были еще не совсем готовы.

Эсмеральда. Я сказала: говорят, что… Да ладно! Но для нас это важно, потому что мы все еще зависим от американского доллара… плюс федеральные налоги.

К и л р о й. А как же!

Эсмеральда. А как ты относишься к классовой борьбе? Ты принимаешь в ней участие?

К и л р о й. Не так чтобы…

Эсмеральда. Вот и мы тоже не так чтобы — и все из-за диалектиков.

К и л р о й. Из-за кого?

Эсмеральда. Ну, из-за людей, у которых акцент. Но мамочке-то наплевать, раз они привезли римского папу не сюда, а в Белый Дом.

К и л р о й. И кто это они?

Эсмеральда. Да эти, как их… сове-тик-усы. Усы, если маленькие, приятно щекочут, а бороды колются… (Хихикает.)

К и л р о й. Я всегда гладко выбрит.

Эсмеральда. А что ты думаешь о племени Мумбо-Юмбо? Старик уже от них того.

К и л р о й. Какой старик?

Эсмеральда. Бог. Мы-то так не считаем, но повсюду только эту «мумбу-юмбу» и слышишь, вот он от нее наверняка и обалдел!

К и л р о й (подпрыгивая от нетерпения). А я думал, мы будем говорить на другую тему. Ведь этот разговор никуда не ведет. Никуда!

Эсмеральда. Ао чем ты хочешь?

К и л р о й. О чем-нибудь более интимном. Например, о…

Эсмеральда. Откуда у тебя такие глаза?

К и л р о й. О личном! Ага…

Эсмеральда. Ну, откуда ж у тебя такие глаза?

К и л р о й. От верблюда!

Нянька (громко, за сценой). Куколка!

(Килрой вновь подпрыгивает и бьет кулаком правой руки по левой ладони.)

Эсмеральда. Чего тебе?

Нянька. Пятнадцать минут!

К и л р о й. Я не специалист по ускорению. (Публике.) Спорим: она следит, когда я увлекусь и просрочу время!

Эсмеральда (сквозь отделанную бусами веревочную занавеску). Нянька, иди спать, Нянька!

Килрой (яростным шепотом). Действительно, иди спать, Нянька!

(За сценой слышится громкий треск.)

Эсмеральда. Нянька пошла спать… (Срывает занавеску и возвращается в нишу.)

К и л р о й (с огромным облегчением). А-а-а-а-ах…

Эсмеральда. Куда ты уставился?

К и л р о й. На зеленых змеек — для чего ты их носишь?

Эсмеральда. Все считают, для прикрытия, а на самом деле — просто забавно. (Он подходит к кушетке.) Что ты хочешь делать?

К и л р о й. Собираюсь занять плацдарм на этой кушетке. (Садится.) Как насчет того, чтобы поднять вуаль?

Эсмеральда. Не могу.

К и л р о й. Почему?

Эсмеральда. Мамочке обещала.

К и л р о й. А я-то думал, твоя мать смотрит на вещи шире.

Эсмеральда. Да, но ты же знаешь, каковы мамочки… Но ты можешь ее поднять, если скажешь «пожалуйста».

Килрой. О-о-о…

Эсмеральда. Давай, говори! Ну скажи же — «пожалуйста»!

Килрой. Нет!

Эсмеральда. Почему нет?

Килрой. Это глупо.

Эсмеральда. Тогда не разрешу.

Килрой. Ну ладно. Пожалуйста!

Эсмеральда. Повтори еще раз!

Килрой. Пожалуйста!

Эсмеральда. А теперь еще раз, как обещал. (Он подпрыгивает. Она хватает его за руку.) Не уходи!

К и л р о й. Не делай из меня дурака!

Эсмеральда. Просто я тебя немножко поддразниваю. Потому что ты такой умный. Сядь и, пожалуйста, ну повтори это слово «пожалуйста»!

Килрой (падая на кушетку). Неслабыми духами ты душишься!

Эсмеральда. Угадай какими!

Килрой. «Шанель номер пять»?

Эсмеральда. Нет.

Килрой. «Табу»?

Эсмеральда. Нет.

Килрой. Сдаюсь.

Эсмеральда. Это же «Noche en Acapulco»[74] Мне туда до смерти хочется. Взял бы меня туда. (Он садится.) В чем дело?

К и л р о й. Цыганской дочке тут же и напомнят, что ей можно, а чего нельзя. Когда все уже будет на мази.

Эсмеральда. Не слишком же ты любезен. Мне ведь золота-то не надо. Некоторые, между прочим, мечтают о серебристых лисицах, а я — только об Акапулько.

К и л р о й. Хочешь к «Тодду»?

Эсмеральда. О нет, хочу в «Мирадор». Чтобы смотреть на ныряльщиков в Кебрада!

К и л р о й. Послушай, детка: мечтать можно даже о Голливуде или о каком-нибудь сверхшикарном кабаке!

Эсмеральда. Издеваешься?

К и л р о й. Ни фига. Просто смотрю на вещи реально. У всех у вас, цыганских дочек, каменные сердца — я баки не заливаю! Но все равно, за день до смерти человек все-таки просит: «Пожалуйста, позволь мне поднять твою вуаль!» — а мусорщики в это время уже за дверью! И вот он ненадолго почувствовал тепло, а значит, он жил. Жил! Это всего лишь слово из трех букв, вроде тех, что пишут на заборах мальчишки-прогульщики. Ну, так какой же смысл жаловаться? Ведь ваши цыганские уши слышат лишь то, что желают. Звон монет, например. Ну, так и быть, детка, — едем в Акапулько!

Эсмеральда. Вдвоем?

К и л р о й. Поняла, что я затеял? (Публике.) Разве я вам не сказал? (Эсмеральде.) Да! И завтра утром!

Эсмеральда. О, я прямо балдею от радости! А сердечко — тук-тук-тук!

Килрой. А мое большое сердце — бум-бум-бум! Так я поднимаю вуаль?

Эсмеральда. Только нежненько.

Килрой. Даяв жизни мухи не обидел. (Трогает уголок ее прозрачного покрывала.) Пока не садилась на варенье.

Эсмеральда. Ох!

К и л р о й. Что?

Эсмеральда. Охххх!

К и л р о й. Что такое? В чем дело?

Эсмеральда. Ты не нежный!

К и л р о й. Как раз нежный.

Эсмеральда. Как раз не нежный.

К и л р о й. Если не нежный, то какой?

Эсмеральда. Грубый!

К и л р о й. Как раз не грубый.

Эсмеральда. Да, именно грубый. А должен быть нежным, потому что ты первый!

К и л р о й. Неправда!

Эсмеральда. Правда!

К и л р о й. А как же все другие фиесты, на которых ты бывала?

Эсмеральда. Просто каждый был, как первый. Это только у нас так, у цыганских дочерей.

К и л р о й. Повтори-ка еще.

Эсмеральда. Мне не нравится твой тон.

К и л р о й. Какой тон?

Эсмеральда. Ирония с оттенком цинизма.

К и л р о й. Да я от чистого сердца!

Эсмеральда. Все мужчины — обманщики.

К и л р о й. Может и все, но не я.

Эсмеральда. Все говорят, что не врут. Если бы каждый, кто говорит, что не врет, и в самом деле не врал, на свете было бы ровно вдвое меньше обманщиков, а правды вдвое больше.

К и л р о й. Наверное, доля правды в твоих словах есть. Ну, а как насчет цыганских дочек?

Эсмеральда. Что как?

К и л р о й. Они что, всегда говорят правду? Все до единой?

Эсмеральда. И да и нет, но большинство — нет. Но некоторые говорят, когда их ухажеры нежны.

К и л р о й. Так ты веришь, что я могу быть правдивым и нежным?

Эсмеральда. Верю, что ты веришь, что ты… Какое-то время…

К и л р о й. Все существует какое-то время. Какое-то время, детка, даже и мечту лелеешь! Ну, так сейчас?

Эсмеральда. Да, сейчас, только будь нежнее! Нежнее…

(Он аккуратно приподнимает уголок вуали. Она тихо вскрикивает. Он поднимает вуаль выше. Она опять вскрикивает. Еще чуть выше — и он сбрасывает прозрачную вуаль с ее лица.)

К и л р о й. Я от чистого сердца.

Эсмеральда. Ия тоже.

К и л р о й. Я от чистого сердца.

Эсмеральда. Ия тоже.

Килрой. Яот чистого сердца.

Эсмеральда. Ия тоже.

К и л р о й. Я от чистого сердца.

Эсмеральда. Ия тоже. (Килрой отклоняется, убирая руки с вуали. Она открывает глаза.) И это все?

К и л р о й. Я устал.

Эсмеральда. Уже?

(Он встает и идет вниз по ступенькам.)

К и л р о й. Я устал и мне обидно…

Эсмеральда. О-о!

Килрой. Что я отдал свои золотые перчатки за…

Эсмеральда. Ты жалеешь себя?

Килрой. Именно. Себя и всех тех, кто попадался цыганским дочкам. Жалею весь мир и Бога, который его сотворил. (Садится.)

Эсмеральда. И так всегда: поднимут вуаль — и тю-тю. Им, видите ли, до смерти обидно, как они опустились! Прямо сердце разрывается!

Килрой. Даже если оно с голову ребенка!

Э с м е р а л ь д а. А ты и не заметил, как я красива?

Килрой. Типичная цыганская дочка — ни хуже и не лучше. Но ты едешь в Акапулько — оттого и воображаешь себя сексбомбой!

Эсмеральда. Меня еще никогда так не оскорбляли!

Килрой. Оскорбляли, детка. И еще не так назовут, если не завяжешь со всей этой «малиной». Так назовут, что потом вовек не отмоешься! (Дверь с шумом отворяется, и из-за занавески появляется Цыганка. Эсмеральда поспешно набрасывает вуаль. Килрой притворяется, что не замечает ее появления. Цыганка достает колокольчик и трясет им над головой.) Ну ладно, мамусенька. Я знаю, что вы пришли.

Цыганка. Ха-ха! За мной три квартала плелся какой-то идиот!

К и л р о й. А потом вы его заарканили.

Цыганка. He-а, он юркнул в два нуля. Я прождала его почти четверть часа, но он не возник!

К и л р о й. И тогда вы туда ворвались!

Цыганка. Нет, тогда я подцепила себе морячка! Улица — это блеск, всего навалом! Ну, а вы, детки, себя хорошо вели? (Эсмералъда издает хныкающий звук.) Из гнезда лишь мама-птица — птенчик тут же всласть резвится. Так?

К и л р о й. Ваш юмор удивительно тонок, но как, мамусенька, насчет сдачи?

Цыганка. Какой еще сдачи?

К и л р о й. Вы что, память потеряли? Сдачи с червонца, с которым вы ходили к «Уолгрину»?

Цыганка. Ой!

К и л р о й. Что значит «ой»?

Цыганка (загибая пальцы). Пятерку — за вещь, доллар — налог за предмет роскоши, два — налог на продажу и еще два — pour la service![75] Итого десять. Разве не так?

К и л р о й. И что это за вещь такая?

Цыганка (вытаскивая револьвер). Здоровый, а, детка?

Эсмеральда. Мамочка, будь с ним полюбезней!

Цыганка. Милочка, друзья этого джентльмена ждут за дверью, и было бы невежливо его задерживать. Давай, пошел, убирайся!

К и л о р о й. О’кей, мамуся! Me voy![76] (Идет к выходу, затем оборачивается и смотрит на Цыганку и ее дочь. Из-за двери слышится рожок мусорщиков.) Чистое сердце? Конечно! Это лучшее, что есть у цыганских дочек!

(Выходит. Эсмеральда в изумлении касается глаза кончиком пальца, а затем вскрикивает.)

Эсмеральда. Смотри, мамочка! Смотри! Слезы!

Цыганка. Слишком много сидишь у телевизора… (Собирает карты и зеркало. Свет постепенно меркнет, и псевдорай Цыганки погружается в темноту.)

Г у т м э н. «Камино Реаль», блок тринадцатый! (Выходит.)

БЛОК ТРИНАДЦАТЫЙ

В темноте мусорщики ввозят на сцену тачку, а затем прячутся в оркестровой яме. Справа, в луче юпитера, появляется Килрой. Он замечает тачку — бросается к закрытой двери «Съете Марес» и звонит. Никто не отвечает. Тогда он отходит и кричит, обращаясь к тому, кто мог бы выйти на балкон.

Килрой. Мистер Гутмэн, поставьте мне в холле раскладушку, а утром, утром я сделаю для вас все что угодно. Стану опять коверным и буду зажигать нос — ну хоть сто раз в минуту, буду снова получать по заднице и собирать медяки, если мне их бросят… Неужели у вас нет сердца? Лишь немного сердца! Ну, пожалуйста!

(С балкона не отвечают. Стуча тростью о мостовую, входит Жак.)

Жак. Гутмэн, откройте дверь! Гутмэн! Гутмэн!

(Ева, красивая женщина, совершенно обнаженная, появляется на балконе.)

Гутмэн (из глубины комнаты). Ева, дорогая, тебя же видно! (Выходит на балкон со складным чемоданчиком.)

Жак. Что вы делаете с моим чемоданом?

Г у т м э н. А разве вы явились не за багажом?

Жак. Конечно, нет. Я отсюда не выселялся!

Гутмэн. Мало кто выселяется, но сроки пребывания здесь… частенько сокращаются.

Жак. Откройте дверь!

Г у т м э н. А вы вскройте письмо с оплаченным чеком!

Жак. Утром!

Гутмэн. Нет сейчас!

Жак. Вскрою наверху, у себя в комнате!

Гутмэн. Внизу, у входа.

Жак. Меня не запугаешь!

Гутмэн (поднимая чемодан над головой). Что-о?!

Жак. Подождите! (Достает из кармана письмо.) Посветите-ка сюда. (Килрой зажигает спичку и держит ее над плечом Жака.) Спасибо. Что здесь написано?

Г у т м э н. А чек есть?

К и л р о й (читая из-за спины Жака). Оплате не подлежит… (Гутмэн опять поднимает чемодан.)

Жак. Осторожно, у меня там… (Чемодан летит вниз. В этот момент к окну подходит Забулдыга, а из «Плутокрадов» выходит Э.Рэтт.) хрупкие… сувениры… (Жак медленно подходит к чемодану и опускается на колени. Гутмэн смеется и с шумом захлопывает балконную дверь. Жак поворачивается к Килрою и улыбается молодому искателю приключений.) Наконец-то это выдающееся событие свершилось!

(Жак собирает разбившийся чемодан. Э.Рэтт вносит предложение.)

Э. Р э т т. Эй, папаша, есть номер у «Плутокрадов»! Маленький парусник — скоротать штормовую ночку.

Ж а к. На одного или на двоих?

Э. Р э т т. Все номера в этой берлоге одноместные.

Жак (Килрою). Это для тебя.

К и л р о й. Что ж, мы люди неприхотливые, ляжем валетом. А не уляжемся, так свернем умывальник и всю ночь до зари будем песни орать! «Свет очей моих, люблю я эту музыку!» Железно, так я и сделаю. (Жак вынимает из кармана платок и вытирает им ручку чемодана.) По-моему, носильщик тут я, да и беру-то ерунду! (Хватает чемодан и несет его к ночлежке «Только для плутокрадов». Посредине сцены останавливается.) Извини, приятель, не могу. Здешняя высота подпортила мой маятник. И вдалеке — но все ближе и ближе — я уже слышу рожок мусорщиков. (Слышны звуки рожка.)

Жак. Пойдем, пойдем! (Поднимает чемодан и собирается идти.)

К и л р о й. Нет! Сегодня… я… буду… спать… под звездами!

Жак (мягко). Понимаю, братец!

К и л р о й (Жаку, который направляется к «Плутокрадам»). Bon voyage!1 Надеюсь, после столь бурной ночи наутро ты причалишь к какой-нибудь тихой и красивой гавани!

Жак (выходя). Спасибо, брат!

К и л р о й. Извини за банальность, но я ведь от чистого… [77]

Забулдыга. Как мне домой-то добраться?

Г у т м э н (появляясь на балконе с белым попугаем). «Камино Реаль», блок четырнадцатый!

БЛОК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Занавес поднимается — Забулдыга все еще стоит у окна. Рожок мусорщиков звучит громче. Килрой, тяжело дыша, взбирается на верхнюю ступеньку и стоит, глядя на Терра Инкогнито. В то же время из правого прохода между рядами на сцену поднимается Маргарита. Ее сопровождает молчаливый человек в костюме домино.

Маргарита. Дальше со мной не ходите. Я разбужу портье. Спасибо, что помогли мне в целости выбраться из Медины. (Протягивает ему руку — он сжимает ее так, что она морщится.) Ох… Не могу понять, но что-то в вас такое вызывающее: то ли зловещее молчание, то ли сияющая улыбка, то ли… (Он смотрит на ее кошелек.) Чего вы хотите? О… (Пробует открыть кошелек — он хватает его. От изумления она раскрывает рот — вдруг он срывает с нее плащ, а затем и жемчужное ожерелье. Она отступает, дышит все тяжелее, но сопротивления не оказывает. Ее глаза закрыты. Он продолжает улыбаться. В конце концов он срывает с нее платье, и его руки начинают ощупывать ее тело, словно он хочет убедиться, что она прячет еще что-то ценное.) Что еще осталось, что еще вы хотите?

Молодойчеловек (презрительно). Ничего. (Выходит через бар, осматривая добычу. Из окна высовывается Забулдыга, делает глубокий вдох и говорит.)

Забулдыга. Одиноко.

Маргарита (себе). Одиноко…

Килрой (на ступеньках). Одиноко…

(Слышится рожок мусорщиков. Маргарита бросается к «Сьете Марес» и звонит у дверей. Никто не отвечает. Тогда она подбегает к террасе. Тем временем Килрой спускается.)

Маргарита. Жак!

(Слышится рожок.)

К и л р о й. Леди!

Маргарита. Что?

К и л р о й. Я, кажется… спасен…

Маргарита. Вот уж не думала, что сегодня услышу эту музыку, а вы?

(Звуки рожка.)

К и л р о й. Это они, мусорщики.

Маргарита. Да, знаю.

(Звуки рожка.)

К и л р о й. Вам лучше войти, леди!

Маргарита. Нет.

К и л р о й. Войдите!

Маргарита. Нет! Хочу спать здесь, а раз хочу — то буду. (Килрой впервые на нее смотрит.) Посидите со мной, пожалуйста.

Килрой. Они меня ждут. Цыганка сказала, я первый в их списке. Спасибо за… то, что вы взяли меня… за руку. (Слышатся звуки рожка.)

Маргарита. Спасибо, что вы взяли мою…

(Звуки рожка.)

Килрой. Сделайте мне еще одно одолжение: выньте у меня из кармана фото, а то пальцы не гнутся.

Маргарита. Это?

Килрой. Моя единственная… верная женщина.

Маргарита. О, фото в серебряной рамке! Она действительно так хороша?

К и л р о й. Да — такая красивая, что никакая фотография этого не передаст.

Маргарита. О, тогда вы действительно были на Правом пути.

Килрой. Да-а, тот путь был Правым!

(Слышатся звуки рожка. Килрой встает.)

Маргарита. Не вставайте! Не бросайте меня!

Килрой. Хочу встретить мусорщиков стоя.

Маргарита. Посидите еще и расскажите мне о вашей подруге.

Килрой (садясь). Знаете, когда нам хуже всего после расставания с любимыми? Ночью: просыпаешься, а рядом — никого!

Маргарита. Да, когда рядом никого.

К и л р о й. Ведь привыкли-то к другому — к теплу! А просыпаться одному — это ужасно, особенно в каком-нибудь грошевом номере в квартале бедноты! И тут уж ни горячая вода не согреет, ни случайная знакомая — ничто не поможет. Нужен человек, к которому ты привык. И который — ты уверен — любит тебя! (Слышатся звуки рожка.) Вы их видите?

Маргарита. Не вижу никого, кроме вас.

К и л р о й. Как-то ночью посмотрел я на спящую жену — это было в тот самый день, коща врачи запретили мне выходить на ринг_ Ну ладно» Она спала с такой улыбкой — как ребенок. Я ее поцеловал — она не просыпалась. Тоща я взял карандаш и бумагу и написал: «До свидания!»

Маргарит а. А этой ночью она бы вас так любила!

К и л р о й. Ага, этой ночью, но потом-то что? О, леди… Почему красивая женщина должна связывать свою жизнь с чемпионом, у которого все в прошлом? Земля все еще вертится, и ей пришлось бы вертеться вместе с ней, но не из тьмы к свету, а наоборот — из света во тьму. Не-не-не-не! Проехали! Конечно! (Звуки рожка.) Ведь нет же слова, которое бы звучало просто так… Нет в языке такого слова! Каждое что-то значит» И надо, чтобы поступки соответствовали смыслу слов! (Поворачивается к ожидающим его мусорщикам.) Давайте же, давайте! Давайте вы, сукины дети! Килрой вот — он ждет вас!

(Звуки гонга. Килрой бросается на мусорщиков. Они его окружают, и он вынужден вертеться. Его удары становятся все более беспорядочными и отчаянными, как у боксера. Вскоре он падает на колени, все еще вращаясь, и в конце концов валится лицом вниз. Мусорщики пытаются поднять его, но Мадресита бросается и закрывает Килроя своей шалью. Свет гаснет.)

Маргарита. Жак!

Г у т м э н (на балконе). «Камино Реаль», блок пятнадцатый!

БЛОК ПЯТНАДЦАТЫЙ

Мадресита сидит, у нее на коленях — тело Килроя. В центре сцены — низкий стол на колесиках, на котором под простыней что-то лежит. Около стола стоит патологоанатом, обращающийся к одетым в белые халаты студентам и сестрам.

Патологоанатом. Это тело неопознанного бродяги.

Мадресита. Он был твоим сыном, Америка, а теперь он мой.

Патологоанатом. Его нашли в одном из переулков Камино Реаль.

Мадресита. Подумайте, каким он был до того, как удача от него отвернулась. Вспомните время его величия, когда он был в самом расцвете и никого не боялся.

Патологоанатом. Пожалуйста, еще света!

Мадресита. Еще света!

Патологоанатом. Всем хорошо видно?

Мадресита. Да, чтобы всем было хорошо видно.

Патологоанатом. Никаких внешних признаков болезни не наблюдается.

Мадресита. У него были ясные глаза и тело боксера-чемпиона.

Патологоанатом. На теле — никаких следов насилия.

Мадресита. Он имел мягкий южный выговор и пару золотых перчаток.

Патологоанатом. Его смерть явилась, по-видимому, результатом каких-то естественных причин.

(Студенты записывают. Слышится причитание.)

Мадресита. Да, дуйте ветры, пока не рассеется тьма! У него было столько поклонниц!

Патологоанатом. И не осталось никаких законных наследников.

Мадресита. Он возвышался над всеми, как большая планета над малыми, был на голову выше всей этой молодежи, чемпион большого ринга!

Патологоанатом. Никаких друзей или родственников, никого, кто мог бы его опознать.

Мадресита. Видели бы вы этот прекрасный халат с его именем, когда он плыл в нем по проходам «Колизеума»!

Патологанатом. По прошествии определенного количества дней его тело стало собственностью государства…

Мадресита. Да — дуйте ветры, пока не рассеется тьма, — потому что лавры невечны.

Патологоанатом…И передано в наши руки за номинальную цену — пять долларов.

Мадресита. Он был твоим сыном, Америка, а теперь он мой.

Патологоанатом. Итак, начинаем вскрытие. Скальпель, пожалуйста!

Мадресита. Дуйте, ветры! (За сценой слышится плач.) Да, дуйте ветры, пока не рассеется тьма! Вы и жалобный плач, вы и звон похоронный. (Причитание становится все громче.) Плачьте по нему все, кто сир, и убог, и увечен: его бесприютный дух — это ваш дух!

Патологоанатом. Вначале вскрываем грудную клетку и исследуем сердце, чтобы иметь доказательства закупорки коронарных сосудов.

Мадресита. У него было сердце из чистого золота и такое большое — с голову ребенка.

Патологоанатом. Сейчас сделаем надрез по вертикали.

Мадресита. Вздымайся, дух! Давай! Взлети, как птичка! «Человечеству не выдержать слишком много реальности».

(Она касается его цветами — Килрой открывает глаза и медленно встает с ее колен. Он опять на ногах, протирает глаза и оглядывается.)

Голоса (кричащие за сценой). Ole! Ole! Ole!

Килрой. Эй! Эй, кто-нибудь! Где я? (Видит анатомический театр и подходит к студентам.)

Патологоанатом (вынимая из трупа-манекена блестящий предмет). Посмотрите на это сердце. Оно таких же размеров, как голова ребенка.

Килрой. Это же мое сердце!

Патологоанатом. Вымойте его, чтобы потом мы смогли найти пораженные части.

К и л р ой. Да, граждане, это мое сердце!

Г у т м э н. Блок шестнадцатый!

(Килрой ненадолго задерживается около анатомического театра: видит, как студент берет сердце и погружает его в таз на тумбочке, около стола. Вдруг студент с криком поднимает сверкающий золотой предмет вверх.)

Патологоанатом. Смотрите! Это сердце из чистого золота!

БЛОК ШЕСТНАДЦАТЫЙ

К и л р о й (бросаясь вперед). Оно мое, подонки!

(Выхватывает у патологоанатома золотое сердце. Вскрытие продолжается, будто ничего не произошло, лишь свет медленно меркнет. Но дьявольская фантастическая погоня за Килроем, наподобие той, которая велась в конце шестого блока, только начинается. Гутмэн кричит с балкона.)

Г у т м э н. Держите вора, держите труп! Его золотое сердце — собственность государства. Ловите его, хватайте этого похитителя золотых сердец!

(Килрой бросается в проход между рядами. Слышен вой сирены, воздух полон возгласов и свиста, рычания моторов, скрипа тормозов, звуков выстрелов, громоподобных шагов. В темноте зала рыщут лучи света, но преследователей пока не видно.)

Килрой (тяжело дыша, бежит по проходу). Это мое сердце! Никакому государству оно не принадлежит, и Америке тоже. Как мне отсюда выйти? Где автобусный парк? Никому не удастся положить мое сердце под стекло да еще брать за его показ деньги на содержание этой проклятой полиции! Где все? Как отсюда выйти? Или куда-то войти? Эй, кто-нибудь, помогите мне выбраться отсюда! Куда мне… куда… куда мне… идти? Идти, идти! (Выходит на балкон.) Вот это да, все пропало! Не знаю даже, где я! Вертелся-вертелся — и вот в тупике, не пойму, что же случилось, это как сон, прямо как сон… О Мария! О дева Мария! (Заходит в ложу, из которой прыгал в шестом блоке. Его освещает яркий луч света. Он поднимает голову, причитая.) Дева Мария, помоги христианину! Помоги христианину, о дева Мария! Все, как во сне…

(На крыше фургона Цыганки, около завешенной марлей кровати, в детской ночной рубашке появляется Эсмералъда. Следом за ней на крышу выходит ее мать, она держит чашку со снотворным, приговаривая.)

Цыганка. Баю-баюшки-баю, я тебе сейчас спою. Людям спать приходит срок, спит и запад и восток, спит и север, спит и юг, только ты не спишь, мой друг!

К и л р о й (тихо). Да, все, как во сне…

(Наклоняется над барьером, огораживающим ложу, держа сердце, как мяч, и наблюдая за Эсмеральдой.)

Цыганка. Допивай, утеночек, лимонад, и дрема придет к тебе на цыпочках с полным мешком снов…

Эсмеральда. Мамочка, я хочу увидеть во сне своего избранника.

Цыганка. Какого? Который еще придет или который уже ушел?

Эсмеральда. Только одного — Килроя. У него было чистое сердце!

К и л р о й. Вот это правда — когда-то было!

Цыганка. Откуда ты знаешь?

Эсмеральда. Он сам сказал.

К и л р о й. Правда, говорил.

Цыганка. Когда это?

Эсмеральда. Когда приподнял мою вуаль.

Цыганка. Детка, когда ее поднимают — оно у них у всех всегда становится чистым, но это просто естественный рефлекс и не означает ровно ничего!

К и л р о й (в сторону). Эта мамаша — просто старая циничная сука!

Ц ы г а н к а. У тебя еще будет столько фиест, моя куколка, столько других принцев — им тоже захочется приподнять твою вуальку, стоит лишь нам с Нянькой удалиться.

Эсмеральда. Нет, мамочка, я не передумаю никогда.

Килрой. Ия верю, что она не передумает.

Цыганка. Лимонадик допивай и скажи ему «бай-бай».

(Эсмеральда высасывает напиток и отдает ей чашку.)

К и л р о й (с хитрецой в голосе). Была у меня когда-то единственная верная женщина, но к ней возврата уже нет. Потому что сейчас я нашел другую. (Прыгает из ложи на сцену.)

Эсмеральда (вставая на колени). Прежде чем в доме погаснут ночные огни, буду молиться я: «Господи, душу мою сохрани!» Если, однако, уж близится час роковой, «Отче наш, — молвлю я, — с миром ее упокой!»

Цыганка. Господи, благослови мамулю!

Эсмеральда. И зеркальце, и чайный лист.

К и л р о й. Мя-я-яу!

Эсмеральда. Кто там?

Ц ы г а н к а. На площади кот бродячий.

Эсмеральда. Господи, благослови сегодня всех бродячих котов на площади.

К и л р о й. Аминь! (На пустой площади он тоже падает на колени.)

Эсмеральда. Господи, благослови всех плутов, жуликов и торгашей, которые торгуют на улице своими душами, всех не единожды проигравшихся, ибо проиграются и дальше, куртизанок, которые совершают ошибку, влюбившись, величайших любовников, увенчанных длиннющими рогами, поэта, который покинул свою любимую благословенную страну и, возможно, никогда уже туда не вернется, смилуйся сегодня с улыбкой над бывшими, перепачканными белыми перьями рыцарями, у которых проржавело оружие, отнесись с пониманием и, если можно, с нежностью к тем увядающим легендарным персонажам, которые приходят на эту площадь и уходят с нее, как почти забытые мелодии, и пусть где-нибудь и когда-нибудь вновь зазвучит это прекрасное слово — честь!

Дон Кихот (громко и хрипло, выглядывая из-под своих отвратительных тряпок). Аминь!

К и л р о й. Аминь…

Цыганка (обеспокоенным тоном). Все, хватит.

Эсмеральда. И дай мне, Господи, увидеть сегодня во сне моего избранника!

Ц ы г а н к а. А сейчас — спать. И пусть волшебный ковер снов тебя подхватит.

(Эсмеральда уползает на завешенную марлей кровать. Цыганка спускается с крыши.)

К и л р о й. Эсмеральда! Моя цыганская подружка!

Эсмеральда (сонным голосом). Пошел прочь, кот.

(Свет за марлевой занавеской постепенно меркнет.)

К и л р о й. Я не кот. Я — главное действующее лицо этой фиесты, Килрой, — обладатель золотых перчаток и золотого сердца, которое вырезали из моей груди! Вот же оно, возьми его!

Эсмеральда. Пошел прочь. Я буду грезить о своем избраннике.

Килрой. Бред какой-то — принять меня за кота! Да как же мне убедить эту куклу, что я настоящий? (Три медных шара ослепительно мерцают.) Кажется, намечается еще одна сделка! (Бросается в лавку ростовщика — вход немедленно освещается.) У меня есть золотое сердце, что мне за него дадут? (К его ногам летят драгоценности, меха, блестящие халаты и т. д. Он забрасывает сердце, как баскетбольный мяч, в лавку, собирает добычу и бежит обратно к фургону.) Куколка! Держи-ка добычу! Я отдал за это свое сердце!

Эсмеральда. Пошел прочь, кот!

(Эсмеральда засыпает. Килрой стучит кулаком полбу, потом подбегает к двери фургона и начинает в нее бешено колотить. Дверь открывается — в него летят помои. Он отскакивает, тяжело дыша, отплевываясь и утираясь. Потом отступает и впадает в ужасное отчаяние.)

Килрой. Прямо как с цыпленком! Провертели, потушили, еще и нашпиговали! А в конце концов полили соусом — искупали в помоях! И никто даже не назвал это «грубой работой»!

(Дон Кихот пристально смотрит на стены квартала бедноты. Затем отхаркивается, плюет и, пошатываясь, встает на ноги.)

Г у т м э н. Итак, старый рыцарь проснулся — значит, его сну конец!

Дон Кихот (Килрою). Привет! Это фонтан?

Килрой. Да, но…

Дон Кихот. У меня во рту полно петушиных перьев… (Подходит к фонтану — фонтан начинает бить. Килрой в изумлении отступает — в это время старый рыцарь полоскает рот, пьет, снимает камзол, собираясь искупаться, и протягивает ему свои лохмотья.) Que pasa, mi amigo?[78]

(Купается.)

К и л р о й. Грубая работа! Понимаете, о чем я?

Дон Кихот. Кому ж это понимать, как не мне? (Достает зубную щетку и чистит зубы.) Хочешь совет?

К и л р о й. Брат, здесь, в Камино Реаль, я беру все, что дают!

Дон Кихот. Не! Жалей! Самого! Себя! (Вытаскивает карманное зеркальце и причесывает бороду и усы.) Раны тщеславия, многие обиды, нанесенные нашему «Я», должны зарубцеваться, и нам, с нашими стареющими телами и дряхлеющими сердцами, лучше сносить их с благостной улыбкой, такой, например, как эта… Видишь? (Его лицо на две половины раскалывает ужасная гримаса.)

Г у т м э н. Юпитер на лицо старого рыцаря!

Дон Кихот. Иначе превратишься в пакет со свернувшимися сливками, leche mala, как мы их называем, и будешь неинтересен никому, даже самому себе! (Передает Килрою расческу и зеркальце.) И что у тебя дальше?

К и л р о й (несколько неуверенно, раздумывая). Ну, я хотел бы… отсюда выбраться!

Дон Кихот. И прекрасно! Пошли со мной.

К и л р о й (публике). Старый болван! (Потомрыцарю.) Donde?

Дон Кихот (поднимаясь по ступенькам). Quien sabe![79]

(Струи фонтана бьют уже громко и мелодично. Сбегается уличный народ, слышится восхищенный шепот. На террасу выходит Маргарита.)

К и л р о й. Эй, там же…

Дон Кихот. Шшш! Слушай! (Они останавливаются.)

Маргарита. Абдалла!

Г у т м э н (выходя на террасу). Мадемуазель, разрешите передать вам это послание. Его наверняка бы порвали, если бы в это маскарадное шествие не включился я. (Идет к «Плутокрадам» и кричит под окном: «Казанова!» Тем временем Килрой дописывает глагол «был» в надписи на древней стене.) Казанова! Великий любовник и король рогоносцев Камино Реаль! Последняя из ваших женщин подтвердила ваши векселя и ждет вас к завтраку на террасе!

(Казанова сначала выглядывает из «рабочего» окна ночлежки, затем появляется из грубой двери, измученный, небритый, в помятом костюме, но, как и прежде, несломленный. На миг он закрывает глаза, а потом выходит на яркий утренний свет.

Маргарита не в силах смотреть на него — она отворачивается с видом, который без преувеличения можно назвать мученическим. Но в то же самое время она протягивает ему руку, как бы прося защиты. После некоторого колебания он идет к ней, размеренно стуча тростью по мостовой и поглядывая на публику с кислой улыбкой: можно предположить, что он еще не свыкся с положением «бывшего» — а Казанова теперь таковым и является. Он подходит к ней, и она тянется за его рукой, хватает ее с тихим криком и судорожно прижимает к губам; спокойно глядя поверх ее золотистых волос туманным взором умирающего, боль которого может умерить только наркотик, он заключает ее в объятия.

Дон Кихот рыцарским жестом поднимает щит, громко и хрипло кричит со ступенек.)

Дон Кихот. Фиалки пробились сквозь стену скал!

(Вместе с Килроем выходит через арку.)

Г у т м э н (публике). Что ж, главное уже сказано, а значит… (за кулисы) занавес можно опускать! (С грацией толстяка отвешивает поклон.)

ЗАНАВЕС

КОНЕЦ

РАССКАЗЫ

Что-то из толстого[80]

Я страшно устал и чувствовал себя разбитым; а это место походило на тихую норку, где можно было спрятаться от мира, когда он чуть ли не весь восстал против тебя. В довершение всего, Бродский захотел отправить своего сына в колледж; так что были причины, почему я стал работать продавцом в этом книжном магазине. В то утро, когда нашлась работа, я, как в прострации, несколько часов бродил по улицам. И вдруг в витрине магазина мое внимание привлекло аккуратно, печатными буквами написанное объявление: «ТРЕБУЕТСЯ ПРОДАВЕЦ». Я вошел и в глубине увидел хозяина, сухопарого еврея, — он сидел за огромным столом, заваленном книгами. Хозяин изучающе осмотрел меня. Трудно сказать, что побудило его взять к себе человека с помятым лицом и дряблым телом; от постоянной бессонницы едва ли можно было иметь менее располагающую внешность. Вероятно, нечто во мне дало ему понять, что я буду работать на совесть и преданно, если он предоставит мне свой магазинчик в качестве тихого, укромного убежища.

Так или иначе, а я нашел работу — в значительной мере то, что хотел. Жизнь моя была скучной, но скуку компенсировала (если вообще нужна была эта компенсация) благоприятная возможность, которую я получил: стал свидетелем драмы, не менее глубокой, по моему убеждению, чем те, о которых написано во всех этих тысячах томов, переполнявших пыльные полки книжного магазина.

В то время сыну Бродского исполнилось восемнадцать. Это был духовно одаренный, рассудительный молодой еврей, сын выходцев из России, стройный, смуглый, с тонкими, красивыми чертами лица. Мне так и не удалось узнать его близко. Да, собственно, это и никому не удавалось: он был осторожный, как маленький дикий зверек, — подойти к такому на какое-то доступное для общения расстояние совершенно невозможно. Этот рассказ — о нем, его отец умер через два месяца после того, как нанял меня на работу.

Юный Бродский был безумно влюблен в шиксу — нееврейскую девушку, — вот почему старый мистер Бродский хотел его срочно отправить в колледж. Как и большинство евреев своего поколения, он отчаянно противился тому, чтобы сын женился на шиксе; ему казалось, что, если хоть на минуту оставить их вдвоем, они тут же поженятся. Но юноша проводил с ней все свое время — ни с кем другим увидеть его было невозможно. Они вместе выросли, в детстве вместе играли у одной пожарной лестницы и, можно сказать, вросли друг в друга.

И все же они были очень разные. Существовали, конечно, естественные расовые различия — галльская кровь отличается от еврейской; разница — почти как между солнцем и луной. Более того, их темпераменты были противоположны. Он, как я уже сказал, — робкий, одухотворенный созерцатель; она — девочка-сорванец, полная животных инстинктов, энергии и жизни.

Но несмотря на это, с самого детства они чрезвычайно сильно любили друг друга. Он, по-моему, друзей никогда не имел; ею же в семье не слишком занимались.

Когда я впервые ее увидел, она была очаровательна — прекрасная фигура, исключительно соответствовавшая ее характеру, излучала яркий свет и теплоту. Но еще прекраснее был ее голос. Часто по вечерам она пела ему так прелестно, что не заслушаться было нельзя, — чем бы я в это время ни занимался, о чем бы ни думал.

Вскоре после того, как я заменил юного Бродского в магазине и юношу отправили в колледж, старик заболел. Миссис Бродская срочно послала за сыном, но прежде чем ему удалось вернуться, в комнатах над магазином уже загорелись траурные свечи в канделябрах и хор запел заупокойные песни. После похорон юноша в колледж возвратиться отказался — у миссис Бродской воля была не столь сильной, как у ее мужа, — и меньше чем через месяц он и его подруга поженились и стали жить в комнатах наверху. Тогда и началась та драма, свидетелем которой в течение пятнадцати лет мне пришлось быть.

Конфликт их темпераментов проявился сразу же и стал столь же очевидным, как и их взаимная привязанность. У нее никогда ничего не было, и, вероятно, все свое детство она нуждалась в более или менее нормальной еде и одежде. Можно было подумать, что она должна быть полностью удовлетворена положением жены хозяина весьма процветающего книжного магазина. Но она была необыкновенно энергичным человеком, и ее амбициям не было конца: она желала куда больше, гораздо больше того, что мог ей дать книжный магазин, к тому же скромный по размерам. Стала требовать, чтобы муж его продал и начал заниматься более прибыльным делом. А не книгами! Она не понимала, что это было невозможно. Столько лет его знала, но так и не узрела, что у такого мечтательного человека, как ее супруг, способностей хватит только, чтобы продавать книги! Однако сам он осознавал это достаточно четко. Изменений он боялся, как черт ладана. И страстно любил свое по-сумеречному тихое убежище — этот маленький магазинчик, — любил его так же, как я. Вот почему мы, хотя и не стали приятелями, почувствовали друг к другу сильную симпатию. И ему, и мне были одинаково противны шумные улицы, которые находились за дверью магазина.

Она его буквально изводила, не давала покоя, пустила всю свою неуемную энергию на борьбу с ним. Но юноша унаследовал от своей расы достаточно сил, чтобы оказать ей сопротивление. И вот что произошло примерно год спустя. Она где-то встретила импрессарио варьете, которому понравился ее очаровательный голос и который посулил ей большие возможности в театральном бизнесе. Думаю, он посулил ей и многое другое; по крайней мере, она была так сильно заворожена блестящими перспективами, что решила бросить мужа.

По-моему, я еще, как следует, не рассказал о том, сколь сильно юный Бродский любил жену. Это было куда больше, чем традиционно чрезвычайно сильная любовь еврея к жене. Любовь к ней составляла весь смысл его жизни. В такой любви таится великая опасность: ведь когда ее теряешь, теряешь и жизнь, она разваливается на кусочки. И когда его жена сбежала с артистами, с юным Бродским так и случилось.

Опишу вам их расставание.

Однажды утром, как я полагаю, после разговора с импрессарио, она стремительно вошла в магазин и набросилась на мужа — он распаковывал новую партию книг. Говорила злым, истерическим тоном, одной рукой держалась за горло — будто ее кто-то душил. По тому, как она с ним разговаривала, можно было понять, что происходит отчаянная ссора. Но это было как гром среди ясного неба — до того на небосводе плавало лишь несколько тучек.

Она сказала: «Чаша моего терпения переполнилась, больше не могу. Я тебе говорила сто раз, но все бесполезно. А сейчас судьба дает мне прекрасный шанс — и я должна им воспользоваться. Еду в Европу с артистами варьете».

Юноша сначала ничего не ответил, но на его лице появилось такое выражение, будто наступил конец света. Совершенно ошарашенный, он смотрел ей вслед, когда она бежала наверх за вещами. Я прекрасно помню, что в это время в руке у него была книжка в красной обложке — он продал несколько сот ее экземпляров, и она называлась, представьте себе, «Влюбленные идиоты»; несмотря на всю трагичность ситуации, я не мог сдержать улыбку, — он ответил мне затуманенным, беспомощным взглядом.

Когда она спустилась, он, кажется, наконец-то понял, что происходит.

— Ты уезжаешь? — спросил он вяло.

— Да, — ответила она.

Тогда он полез в карман и протянул ей тяжелый черный ключ. Это был ключ от входной двери в магазин.

— Возьми, — спокойно сказал он, — еще понадобится. Твоя любовь ненамного меньше моей, чтобы можно было все взять и забыть. Когда-нибудь ты вернешься, а я буду ждать.

Она обняла его за плечи, поцеловала, а потом, глубоко вздохнув, выбежала из магазина — мы проводили ее взглядом из сумрачного интерьера. Стояли и взирали на улицу, которую оба ненавидели и боялись; на улицу, где были и назойливый шум бурной жизни и блеск солнечного света; на улицу, которая, казалось, злорадствовала по поводу того, что захлестнула в свой деловой водоворот все, что так дорого в этой жизни юному Бродскому.

В течение нескольких следующих лет я стал свидетелем того, что показалось мне хуже смерти.

Как я уже сказал, она составляла весь смысл его жизни. Когда она уехала, он потерял себя. Сначала я подумал, что он сойдет с ума, и это будет буйное помешательство. Не отдавая себе отчета, что делает, он бродил по проходам между книжными полками, издавая стоны, сжимая и разжимая полы своего костюма. Покупатели, увидев это, спешили скорее прочь. Я пытался убедить его не спускаться, но он не слушал. По-моему, наверху ему было еще хуже — ведь верхние комнаты хранили память о ней. Несколько ночей он просидел в моей комнате в глубине магазина. Не спал (и я вместе с ним), а просто сидел и бормотал что-то в ее адрес. Чаще всего он повторял: «Ты же любишь меня, а значит, когда-нибудь вернешься».

Я подумал, что он этого не перенесет и послал за его матерью, которая жила у каких-то родственников. Она его немного успокоила, и вскоре он пристрастился к чтению.

Читал Бродский с таким же упоением, как алкоголик прикладывается к бутылке, а наркоман упивается дурманом, читал, чтобы убежать от действительности. И в конце концов чтение достигло поставленной цели, но дало страшный эффект.

Он сидел за большим столом в глубине магазина и читал весь день напролет, читал до тех пор, пока глаза не слипались от усталости. Мы с миссис Бродской пытались его расшевелить: звали к покупателям, помогать распаковывать и расставлять книги; и не потому что нуждались в помощи, — просто чувствовали, что ему это пошло бы на пользу. Казалось, он хочет сделать то, на что способен, но его организм настолько ослаб, что он сделался беспомощным и неловким как ребенок. От беспрерывного чтения разум померк, а эмоции почти исчезли. Простейшие вопросы, задаваемые покупателями, ставили его в тупик. Даже не мог запомнить названия тех книг, о которых они спрашивали. Озирался вокруг с таким нелепым, бестолковым видом, словно его только что разбудили от глубокого сна.

Я надеялся — потому что жалел Бродского и сочувствовал ему, — что такое состояние будет лишь временным. Но шли годы, а никакого улучшения не наблюдалось. Очевидно, он был конченым человеком, как догоревшая свеча, и не было никакой надежды его оживить. Вот если бы вернулась она… Но даже в этом случае, — даже если бы она вернулась, — все равно, вероятно, было бы уже слишком поздно.

Прошло почти пятнадцать лет с того дня, когда юная миссис Бродская уехала за границу, и вдруг она действительно вернулась. Это было в середине декабря, вечером; уже сгустились сумерки, но люди, делавшие рождественские покупки, все еще толпились на тротуарах. На витринах от их дыхания, я помню, искрились морозные рисунки.

Магазин был закрыт, огни погашены, горела только лампочка над столом, за которым читал хозяин. Я стоял у двери и рассматривал праздничную процессию. К обочине подъехала машина, из нее выскочил симпатичный шофер и помог выйти женщине в манто. Машина остановилась как раз под фонарем, и когда женщина повернула голову и стала оглядывать магазин, я уже понял, кто это.

Как ни странно, я испугался — отпрянул от двери и спрятался в темноте между полками. Пробравшись сквозь толпу, она решительным шагом направилась к двери. На вид, она не изменилась; судя по ее лицу и фигуре, ярко освещенным уличным фонарем, в ней была все та же энергия, та же уверенность в себе, как и прежде. «Почему она вернулась? — удивлялся я. — Неужели спустя пятнадцать лет сбылось предсказание ее мужа? Неужели она действительно так сильно его любит, что не может забыть?»

Я уже собирался, преодолев внутреннее сопротивление, подойти к двери и впустить ее, как вдруг услышал, что в замке поворачивается ключ. Она до сих пор его хранила — ключ, который он дал ей в то утро пятнадцать лет назад!

Через секунду дверь отворилась, и она появилась на пороге полутемного магазина. Я чувствовал ее прерывистое дыхание. Блестящими от возбуждения глазами стала обводить комнату, но меня не увидела — я, как дурак, скрючился в углу между полками. Было заметно, что она чрезвычайно волнуется. Как и тогда, одной рукой схватилась за горло, будто ее кто-то душит.

За пятнадцать лет, что ее здесь не было, в магазине мало что изменилось, очень мало, и, наверное, ей трудно было поверить, что прошло так много времени. Годы отсутствия, очевидно, казались ей чем-то невероятным, фантастическим сном. Полумрак, странные тени от столов и полок, запах бумаги, приглушенный шум улицы за дверью — все потрясающе напоминало те зимние вечера пятнадцать лет назад, когда она спускалась, чтобы помочь ему закрыть магазин.

Должно быть, она почувствовала себя снова в прошлом.

Приложив к губам маленький платочек, миссис Бродская, как казалось, изо всех сил пыталась сдержать волнение. Затем, в нерешительности, все же сделала шаг вперед. Очевидно, она увидела его — сидящего за столом. Хотя виднелась только макушка, а остальное было закрыто огромной книгой. Его густые, иссиня-черные непричесанные волосы ярко блестели в свете лампы. Мне пришло в голову — и я ужаснулся! — что она найдет его физически почти не изменившимся. За эти пятнадцать лет он действительно ничуть не постарел: похоже, он был слишком безжизненным и поэтому жизнь не состарила его, обойдя стороной.

Я сказал себе, что должен выйти и приготовить ее к тому, что она обнаружит. Но что-то меня удержало. Я не шелохнулся в своем укрытии между книжными полками. А лишь наблюдал, как она медленно шла к его столу, и ощущал накал ее чувств. Они словно буравили меня насквозь, и боль от этого была нестерпимой.

Часто спрашиваю себя, о чем она думала, когда стояла перед столом и смотрела на человека, которого страстно любила как мужа пятнадцать лет назад. Ее должно было поразить: надо же, он настолько поглощен чтением, что даже не слышит ее шагов, — ведь старые половицы громко скрипели. Но, может быть, радость или страх сковали ее, и она просто не могла чему-либо удивляться.

Резким дрожащим голосом она позвала: «Джекоб!»

Вздрогнув, он поднял голову и скошенными, прищуренными глазами взглянул в ее направлении. Мгновения, которые они смотрели друг на друга (а я наблюдал за ними), тянулись мучительно медленно.

Я ожидал, что она закричит и бросится к нему, что было бы, согласитесь, вполне естественным. Но по его глазам — по их пустоте — она поняла, что он ее не узнал, — и застыла на месте. Что она подумала? Что он нарочно не хочет ее узнавать? Или что за пятнадцать лет она слишком сильно изменилась?

Когда я уже начал бояться, что сам воздух вот-вот взорвется от напряженности, он заговорил.

Обратился к ней глухим дрожащим голосом — так он теперь говорил всегда:

— Вы хотите книгу?

Она снова поднесла руку в перчатке к горлу и с трудом сделала вдох… Ужасные мгновения все длились и длились — они продолжали смотреть друг на друга. В конце концов она, очевидно, сделала вывод: пятнадцать лет изменили ее больше, нежели его, — настолько, что теперь ее невозможно уздать. Во всяком случае, она пришла в себя, перестала напрягаться и убрала руку с горла.

— Вы хотите книгу? — повторил он.

Запинаясь, она ответила:

— Нет… то есть да… я хочу книгу, но я… забыла название.

Его глаза продолжали смотреть на нее, но она не нашла в себе мужества сказать:

— Я — Лайла. Я к тебе вернулась.

И воспользовалась книгой как предлогом, чтобы потом постепенно, с большей легкостью, ему открыться.

Она села на стул у его стола и начала:

— Можно я расскажу вам, о чем она? Вы, наверное, ее читали и по содержанию легко узнаете. Это книга о юноше и девушке, которые с детства были неразлучными друзьями. Они хотели никогда не разлучаться. Но юноша был еврей, а девушка — нет, и отец юноши был категорически против их женитьбы. Он послал сына в колледж. Однако через короткое время сам умер. Сын вернулся; юноша и девушка поженились и стали жить вместе в нескольких комнатах над небольшим книжным магазином — его оставил юноше отец. Они были очень счастливы. И только одно обстоятельство омрачало их жизнь: магазин приносил мало дохода — чуть больше того, что нужно для жизни, а девушка была очень честолюбива. И, несмотря на то, что юношу она обожала, ее недовольство жизнью все росло и росло. Она пыталась уговорить его заняться другим, более выгодным делом, но юноша стоял на своем. Он ее настолько любил, что сделал бы для нее все, но продать магазин, принадлежавший его родителям, он не смог. Понимаете, это был сентиментальный, мечтательный еврей. А девушка не могла смотреть на жизнь с его позиций. Ее родители, которые рано умерли (и она осталась на попечении овдовевшей тетки), были французами, и от них девушка унаследовала огромную жизненную силу, практичность и любовь к общению. Через некоторое время она получила предложение импрессарио — проявить свой музыкальный талант на сцене. Ослепленная возможностью сделать блестящую театральную карьеру, она решила принять его. Пришла в магазин и сказала мужу, что уезжает. Но он был слишком гордым и не попытался ее удержать, а просто дал ключ от магазина и сказал, что когда-нибудь он ей понадобится и что он всегда будет ее ждать. В этот вечер она уехала с артистами в Англию. В Лондоне имела огромный успех. Стала известной певицей и гастролировала по всем крупным странам Европы. Жила шумной и эффектной жизнью и долго не вспоминала ни о сентиментальном еврее, который был ее преданным супругом, ни о маленьком пыльном магазине, над которым они когда-то вместе жили. Но ключ от него — его дал ей супруг в тот вечер, когда она его покинула, — оставался при ней. Почему-то не могла его выбросить. Ей казалось, что этот ключ к ней накрепко привязан и даже обладает над ней определенной властью. Странный ключ — старомодный, тяжелый, длинный, черный. Когда показывала его друзьям, они громко смеялись из-за того, что она всегда носила его с собой, и сама смеялась вместе с ними. Но постепенно она стала понимать, почему бережет его. Ослепительная мишура новой жизни, которая вначале ей так нравилась, стала мало-помалу блекнуть, и сквозь нее она начала ощущать настоящую, подлинную красоту — а та осталась в прошлом. Воспоминания о муже и их прежней жизни в маленьком магазинчике посещали ее теперь постоянно и становились все более яркими. Наконец она поняла, что хочет вернуться, хочет этим ключом — а она хранила его пятнадцать лет — открыть ту дверь и снова увидеть мужа, который по-прежнему ждет ее — ведь он обещал.

Она встала, дрожь пробежала по телу и, чтобы не упасть, оперлась о стол.

Наступила мертвая тишина. Когда она заговорила вновь — в ее голосе появились тревожные нотки. Она, наконец, начала понимать, что случилось — что стало с человеком, который был ее мужем.

— Вы помните — вы должны ее помнить! — эту историю Лайлы и Джекоба?

Она попыталась найти ответ в его глазах, но они не выражали ничего, кроме недоумения. Наконец он сказал:

— Знакомая история. По-моему, я про это где-то читал. Кажется, что-то из Толстого.

Из своего укрытия между полками я услышал звон металла, — должно быть, на пол что-то упало. А потом — шум: спотыкаясь и натыкаясь на столы и полки, она, очевидно в слепом оцепенении, побежала прочь. Я закрыл глаза, боясь увидеть ее лицо, — наверное, на нем был написан ужас. И открыл их только тогда, когда за ее спиной захлопнулась дверь. Я посмотрел на сидящего за столом человека: он закрылся огромной книгой и с привычным, страшным спокойствием снова погрузился в чтение. Его жена к нему вернулась и вновь ушла. Какая-то фантасмагория, какой-то сон, подумал я, и тут увидел на полу тяжелый темный предмет. Это был тот самый ключ — ключ от книжного магазина.

АНГЕЛ В АЛЬКОВЕ[81]

Подозрительность — профессиональная болезнь домовладелиц, и от долгого общения с ними у меня возникло смутное чувство вины, от которого я, наверное, никогда не избавлюсь. Первую травму нанесла мне хозяйка, у которой я снимал квартиру во Французском квартале Нового Орлеана; в то время мне едва исполнилось двадцать. Эта женщина была само воплощение подозрительной домовладелицы. У нее имелась своя комната, но она предпочитала спать на скрипящей раскладушке в нижнем холле, так чтобы никто из жильцов не мог войти или выйти ночью из дома без ее разрешения. Но когда я окончательно съехал, то обманул старуху. Связал пару простыней, прикрепил к балкону и спустился по ним на улицу. И был уже далеко по пути на Запад, когда она обнаружила, что я ее провел.

В нижнем холле ее дома на Бербон-стрит вообще не было света. Пробираешься ощупью, с отвращением дотрагиваясь до мокрых, потрескавшихся стен, пока наконец дойдешь до лестницы или двери. Ни к тому, ни к другому нельзя было попасть без препон со стороны старухи. Она, словно привидение, подпрыгивала на скрипучей железной койке, садилась и задавала один и тот же вопрос: «Кто там?» Если она не узнавала жильца или ей казалось, что кто-то хочет сбежать, не заплатив, или привести кого-то для телесной услады, зажигалась спичка и горела несколько секунд. В ее таинственном мерцании, скосив глаза, она смотрела на вас до тех пор, пока подозрения не рассеивались. Тогда она снова плюхалась на кровать, под кипу старых влажных одеял, и, если вы поднимались не слишком быстро, до вас доносился поток хриплых ругательств, таких отборных, какие не снились и самому последнему забулдыге нашего квартала.

То была женщина параноической подозрительности, ну а в отношении меня ее подозрительность вообще не знала границ. Нередко по утрам она входила в мою комнату с газетой в руках и читала вслух о каком-нибудь преступлении в Квартале. Прочитав, испытывающе на меня смотрела, надеясь обнаружить появившееся виноватое выражение на моем лице; и я почти всегда лишь усиливал ее подозрения — краснел, как маков цвет, и не выдерживал ее взгляда. Уверен, что она повесила на меня кучу преступлений и только ждала более очевидного повода, чтобы обратиться в полицию, где ее кузен, как она предупредила, служил в должности капитана.

В защиту домовладелицы надо сказать, что она была жертвой беспардонности. Никто из ее жильцов вовремя не платил. Некоторые жили целыми месяцами и кормили ее лишь обещаниями. Одной из таких неплательщиц была вдова по фамилии миссис Уэйн, пожалуй, самая хитрая из всех приживал. При этом жульническим путем она умудрялась получать от хозяйки подарки. Ее богатством был ее язык. Она изумительно умела рассказывать ужасно страшные или непристойные истории. Как только чуяла, что где-то готовят, то вылетала из своей комнаты с белой в голубую крапинку тарелкой и так бережно прижимала ее к груди, словно это был кружевной веер. Без сомнения, она всегда была полуголодной, и запах пищи возбуждал ее, как мощный наркотик, — щебетанье в этих случаях отличалось особым великолепием. Она стучала в дверь, откуда доносился соблазнительный запах, и входила прежде, чем раздавался хоть какой-то ответ. Язык уже работал вовсю с самого порога; даже грубостью — какой бы она ни была — остановить ее было нельзя. Можно было бы только вытолкать силой. Эта пожилая женщина обладала редким умением обращать свои недостатки себе же на пользу: даже неприятный запах изо рта был частью ее шарма. Я взирал на такие спектакли с долей восхищения — героическая жизненная стойкость вдовы очень подкупала.

Сам я у себя в «голубятне» никогда не готовил и встречал миссис Уэйн на хозяйкиной кухне лишь в тех случаях, когда зарабатывал себе на ужин, сделав что-нибудь по дому. Домовладелица не была полностью свободна от чар миссис Уэйн — ее рассказы были, безусловно, захватывающими. Но как только хозяйка ставила сковородку на плиту, она всегда отпускала реплику: «Если эта сучья дочь учует запах еды, — никакой дикий зверь ее не остановит!»

За прошедшие с той поры восемь лет люди с такими характерами исчезли, земля поглотила их, а стены вобрали в себя их рассказы, словно влагу. Несомненно, старая миссис Уэйн с ее разбитой утварью сделала однажды протестующий жест и почила вечным сном, а я не уверен, что с ее уходом мир не потерял такого же гениального рассказчика, какими были когда-то Бодлер или Эдгар По. Ее любимые сюжеты — смерть друзей или родственников, последние часы которых ей довелось наблюдать; от ее внимательного глаза или уха не укрылось ни одной значительной детали агонии. Талант рассказчицы переносил действие на кухню хозяйки; я слушал с ужасом; от ужаса мне становилось плохо; тем не менее рассказ до такой степени завораживал, что я не затыкал уши и не думал о том, что потеряю аппетит к ужину, заработанному тяжелым трудом. Хозяйка тоже становилась завороженной. Постепенно признаки недоверия и протестующие жесты уступали место такому нездоровому удовольствию, что челюсть отвисала, а изо рта текли слюни. Взгляд, обычно острый, размягчался, туманился. Во время этого рассказа миссис Уэйн с прижатой к груди тарелкой постепенно, зигзагами, приближалась к заветной плите; и так увлекательны были ее истории, что, даже когда она поднимала крышку кастрюльки и накладывала себе в тарелку ее содержимое, — несмотря на то, что хозяйка пристально наблюдала за ней, — она не встречала никаких помех. И только когда несчастный герой рассказа наконец погибал — его глаза вываливались из орбит и зловонные испражнения насыщали постельное белье, — только тогда гипноз ослабевал, и слушатели наконец начинали осознавать, что происходит за пределами нарисованной картины — на кухне.

Но к этому времени миссис Уэйн уже успевала с волчьим аппетитом очистить тарелку и становилась поближе к двери: на случай если хозяйка выйдет из ступора, вдова была готова мгновенно исчезнуть.

В этом старом доме то царила мертвая тишина, то высокие покрытые штукатуркой стены набатом гудели от злобных голосов: скандалили из-за того, кому первому идти в туалет, обвиняли друг друга в воровстве, угрожали выселением. В моей «голубятне» не было двери, только потрепанная занавеска, которая, конечно, не могла служить мне защитой от частых проявлений людской гнусности. Оштукатуренные стены моей комнаты были разрисованы красно-зелеными пунктирными линиями. Окно располагалось в алькове. Оно едва заметно освещалось по ночам. Под ним стояла низенькая скамейка. Раз за разом, когда темнело, там появлялась какая-то непонятная серая фигура и садилась на эту скамейку в алькове. Фигура казалась нежной и грустной и напоминала ангела или престарелую мадонну — божьего одуванчика. Чаще всего это происходило зимними ночами, когда с неба лениво падали капли дождя; туч бывало слишком мало, и они не могли разлучить город с луной. Мне всегда казалось, что Новый Орлеан и луна прекрасно понимают друг друга, словно выросшие вместе сестры, которым для общения требуются теперь лишь безмолвные взгляды. Лунная атмосфера этого города возвращала мне силы всякий раз, когда энергия, с которой я носился по куда более шумным городам, истощалась и возникала потребность в отдыхе, уединении. Как только я получал глубокую психическую травму, ощущал потерю или терпел неудачу, то возвращался в этот город. И в такие периоды мне думалось, что я принадлежу только ему и никому другому в этой стране.

Во время первого приезда в Новый Орлеан никаких писательских достижений у меня еще не было, и я уже смирился с неизвестностью и неудачами. Выработал в себе религию терпения, а отчаяние тщательно скрывал. Ночи действовали успокаивающе. Когда гасили фонарь, состоявший из одной голой лампы, все зримое исчезало, и оставался виден лишь альков в узком углублении стены над Бербон-стрит, — мне чудилось, что я перехожу в некое состояние, не имеющее изнуряющей связи с внешним миром. Некоторое время альков пустовал — это была лишь ниша, куда проникал тусклый свет. Но после того, как я уносился куда-нибудь в своих мечтах или предавался воспоминаниям, а затем снова поворачивался, чтобы посмотреть в том направлении, туда бесшумно входила прозрачная фигура, садилась на скамейку под окном и начинала на меня пристально смотреть. И я засыпал. Ее руки были сложены на коленях, а глаза глядели добрым немигающим взглядом — именно такой был у бабушки во время приступов болезни, когда я обычно приходил в ее комнату, садился у постели и собирался что-то сказать или положить свою руку на ее, но не мог сделать ни того, ни другого, зная, что, если такое случится, я расплачусь, и это причинит ей куда больше вреда, чем болезнь.

Эта серая фигура всегда появлялась в алькове за несколько секунд до моего погружения в сон. И как только я замечал ее, то успокаивался и говорил себе: «О, вот-вот я освобожусь от всего этого, все исчезнет и вернется только утром…»

В одну из таких ночей ко мне в комнату пожаловал более земной гость. Я проснулся оттого, что почувствовал в постели тепло, но не свое; открыл глаза и увидел, что надо мной склонился человек. Тогда я вскочил и чуть не заорал, но руки гостя со всей страстью меня удержали. Он прошептал свое имя — это был больной туберкулезом молодой художник, который жил за стенкой. «Я хочу, хочу», — шептал он. Тогда я вновь лег и позволил ему сделать с собой то, что он хотел. Когда все было кончено, он, не говоря ни слова, встал и ушел. И скоро я услышал, как он кашляет у себя и что-то бормочет. Чувства с обеих сторон еще не остыли, но все же немного погодя я понял, что мои глаза закрываются, и сосредоточился на алькове. Да, она снова там сидела. Интересно, видела ли она то, что произошло, и как она относится к подобным мужским забавам. Но, вроде бы, ничего не случилось. Невесомые, сплетенные руки спокойно лежали на бесцветном платье, прикрывавшем колени, холодные серые глаза на беломраморном лице были неподвижны, как у статуи. Я понял, что она приняла это как должное, — не осуждая и не одобряя, — и закрыл глаза.

Некоторое время спустя художник оказался вовлеченным в возмутительную сцену с хозяйкой. Его болезнь вошла в последнюю стадию, он все время кашлял, но все же умудрялся работать. За углом, на Тулуз-стрит, в «Двух попугаях», делал моментальные наброски. Никому и ничему не верил. Жил в мире, который был ему безжалостно, до крайности враждебен; к нему никто и никогда не заходил, больше, чем на то время, которое требовалось для удовлетворения безумной страсти. Упорно боролся со смертельной лихорадкой, будоражившей все нервы. Изобретал различные способы, чтобы убедить себя, что не умирает. Одним из доказательств его силы и энергии была война с клопами — он вел ее по ночам. Кричал, что они живут у него в матрасе, и каждое утро демонстрировал хозяйке следы укусов — их становилось все больше и больше. Старуха не верила. В конце концов однажды утром он повел ее к себе в комнату, чтобы показать простыню.

Я слышал, как он хрипло дышал, пока старуха переворачивала все в углу, где стояла его постель.

— Ну, — проворчала она, — ничего я не нашла.

— Господи, — ответил художник, — да вы же ослепли!

— Хорошо, показывайте! Так что там на постели?

— Да посмотрите же! — кричал художник.

— На что?

— На это кровавое пятно на подушке.

— Ну и что?

— Я здесь убил клопа — вот такого, с ноготь!

— Еще чего! — возмутилась хозяйка. — Это вы тут харкали кровью!

Наступило молчание — слышалось лишь еще более хриплое дыхание художника. Его тон, когда он снова заговорил, резко повысился.

— Да как ты смеешь, черт тебя возьми, такое говорить!

— Ой-ой-ой, а то ты никогда кровью не харкал!

— Нет, никогда! — закричал он.

— А вот и да — все время харкаешь! Видала, как ты харкал на лестнице, в холле и на полу здесь, в спальне. Следы крови повсюду, куда ходишь. Как цыпленок, которому отрубили голову. Плюешь, харкаешь, распространяешь заразу. Но это еще не самое худшее!

— Ну, — закричал художник, — давай, ври дальше. Какими еще помоями ты меня обольешь?

— Помои — не помои, а про твои делишки — все знают.

— Убирайся вон! — закричал он.

— Я у себя дома, — ответила она, — и могу говорить, что хочу и где хочу. И всех этих извращенцев у себя в квартале я прекрасно знаю, недаром живу здесь и сдаю комнаты уже десять лет. Подонки, пьяницы и дегенераты — вот с кем приходится общаться. Но ты — самый худший, и так считаю не только я, но и в «Двух попугаях» тоже. О твоем состоянии давно уже все говорят на твоей работе. Стоишь со своим мольбертом, а потом после тебя каждый вечер делают основательную дезинфекцию. Управляющий в ужасе, все только и мечтают, чтобы ты там больше не появлялся. Тебе не говорят об этом, потому что жалеют. Одна официантка сказала мне, что несколько посетителей ушли, так и не заплатив, потому что ты стоял рядом с их столиком и плевался. Вот так, и там ты тоже всем опротивел.

— Вранье!

— Клянусь Богом, мне кассирша сказала!

— Я тебе сейчас как врежу!

— Давай-давай!

— Разобью твою наглую рожу!

— Давай, попробуй! А у меня племянник — капитан полиции. Только тронь — и сразу же загремишь в тюрьму. А там уж по твоей спине дубинка погуляет!

— Я сейчас тебе шею сломаю!

— Угу, только сначала сам смотри не сломайся!

— Нет, ты у меня дождешься, — он начал задыхаться. — Скоро тебя найдут с ножом между ребер!

— И кто это сделает, ты? Ха-ха! Скорее ты сдохнешь — и прямо на улице, в канаве! Отправишься в морг — и никто не придет за твоим жалким трупом. Его кинут на баржу и сбросят в реку. И чем раньше — тем лучше, я так считаю. Проку от тебя никакого, только всем опротивел! Ты не имеешь права представать перед здоровыми людьми. Отправляйся в благотворительную больницу в Сент-Винсенте. Там место для доходяги, который уже не в себе, а только кричит, что у него клопы на подушке! Ха! Клопы! Сам ты клоп — забрызгать кровью все мои простыни! Это ты, а не клопы разносишь заразу по «Двум попугаям», так что с содой потом отмывать приходится! От тебя, а не от клопов бегут посетители, даже не заплатив по счету! И начальству осточертел ты, а не клопы! И если в самое ближайшее время ты оттуда не уберешься, тебя вышвырнут! Я тоже не собираюсь держать тебя. Особенно после твоих угроз и сцены, которую ты сейчас закатил. Поэтому собирай свое старье, грязные платки, бутылки и к полудню — чтобы тебя здесь не было! Или, клянусь Богом, Иисусом Христом, все, что здесь к этому времени останется, полетит прямо в печь! Длинной палкой придется все собирать и бросать в огонь — ведь ни до чего и дотронуться нельзя!

Художник выбежал из комнаты. Было слышно, как он спустился по лестнице и выскочил из дома. Я подошел к окну в алькове и смотрел, как он, шатаясь, бежит по улице. Он был в бешенстве. Из китайского ресторана вышел официант и схватил его за руку, какой-то пьяный вывалился из бара и стал успокаивать. А он все рыдал, и жаловался, и ходил из одной двери в другую, пока пьяница не затащил его в какой-то бар.

Хозяйка и старая негритянка, которая здесь убиралась, вытащили его матрас во двор, бросили в канаву, подожгли и, отойдя на несколько метров, стояли и смотрели, как он горит. Хозяйке мало было сжечь его — она произнесла по этому поводу длинную эмоциональную речь.

— Я его сжигаю не из-за клопов! — кричала она. — Я сжигаю этот матрас, потому что там зараза. На нем спал ублюдок-туберкулезник и еще врал мне, что здоров!

И продолжала в том же духе, пока матрас не сгорел, и даже после этого не могла остановиться.

Затем старую негритянку послали в комнату художника забрать вещи. Пошел дождь, и несмотря на протесты хозяйки, негритянка сложила их во дворе под банановое дерево, накрыла линолеумом, а сверху положила несколько кирпичей — чтобы ветром не сдуло.

На закате художник вернулся. Я слышал, как он кашлял, с одышкой, под дождем, видел, как собирал вещи из-под живописного желто-зеленого зонтика — бананового дерева. Казалось, что он говорил о несчастьях, которые сыпались на его голову с того дня, когда он появился на свет; но под конец осталась только одна жалоба — он горевал по потерянной красивой расческе.

— О, Господи, — бормотал он, — даже расческу украла, такая была расческа, мать мне ее подарила, из панциря черепахи, с серебряной ручкой и жемчугами. И надо же, исчезла, она ее украла, расческу моей матери!

Но наконец или расческа нашлась, или поиски прекратились, но так или иначе, он замолк. В доме на Бербон-стрит установилась звенящая тишина — дневной свет и дождь закончили на сегодня свои дела. А у себя в комнате я различал лишь светящийся циферблат часов и серые туманные очертания алькова — вот все, что оставалось для меня в видимом мире.

На этом эпизоде практически закончилась моя жизнь в доме на Бербон-стрит. Прозрачный серый ангел в алькове больше не появлялся, и я засыпал без благословения. А потому я решил отсюда уехать; подумал, что ангел — тактичная старая женщина — мягко посоветовала мне уезжать, и если мы когда-нибудь снова с ней встретимся, то это будет в другом месте и в другое время. Но пока оно еще не наступило.

КРАСНОЕ ПОЛОТНИЩЕ ФЛАГА[82]

Проснувшись, она сразу же почувствовала, что земное притяжение, которое неделями приковывало ее к постели, за ночь таинственным образом ослабло. Воздух перестал быть тяжелой оболочкой, окутывавшей ее, а наполнился невидимыми глазу электрическими зарядами. Стеклянные предметы играли на солнце. И ее тело вновь обрело энергию.

Машинально потянулась к стоящему у постели телефону, желая кому-нибудь позвонить, но в ушах неприятно зазвучали голоса нескольких знакомых, и ей не удалось выделить ни одного, с кем захотелось бы поговорить. Нет, ни с кем она не могла поделиться легкостью сегодняшнего утра. Кто из них может сказать: «Да, я знаю, что ты имеешь в виду, понимаю, о чем ты говоришь. Сегодня утром воздух — другой!»?

Потому что в мире существует заговор тупиц: глобальный план с целью не допустить возрождения духа — ведь он станет противостоять механической действительности. А потому сделай свой взлет невидимым. Увидят — ухватят, заставят спуститься и оставаться внизу — на их уровне. Не хочешь этого — взлетай сразу выше!

Положила трубку и села на край постели. Слегка покачнулась, но не от слабости, а от этого удивительного недостатка притяжения. Так вот, значит, в чем дело: а ведь до сегодняшнего утра она не понимала причины своей болезни. Значит, вся эта тяжесть, усталость и слабость шли оттого, что человека, нуждавшегося в естественной свободе, заставляли носить одежду, убивавшую в нем личность.

Подошла к шкафу. В нем висели платья скромных расцветок и фасонов — тот же стиль, чтобы как можно тщательнее скрывать, как можно глубже прятать рвущуюся на свободу душу. Она вела подпольное существование не только потому, что работала в подвале известного хозяйственного магазина под всевидящим оком мистера Мэйсона и бесчисленных посетителей, которые приковывали ее к прилавку, так же как впоследствии она приковала себя к постели; но еще и потому, что она не верила своему внутреннему голосу, который говорил: «Истины еще никто не высказал!»

Могла ли она ее высказать?

Можно прибегать к слову, а можно пользоваться и символами речи. Против первого ее настроил телефон, а посмотрев на зимнюю одежду — висящие на вешалках пальто и дубленку, — она решила, что ее революция начнется с одежды: отныне она будет носить только яркое.

Отошла от этого отделения шкафа и подошла к тому, где хранилась более легкая одежда для более теплых сезонов. Открыла — и от разочарования ей стало дурно: там только платья, давно вышедшие из моды и пахнущие нафталином.

Захлопнула шкаф, схватив первое попавшееся.

Сейчас нужно обязательно надеть что-то новое…

Сбросила халат и, дрожа от холода, встала перед зеркалом. Какая она изящная! Неудивительно, что в одежде она никогда не выглядела по-настоящему красивой — платья скрывали таинственную утонченность ее тела. Оно было белым, но не бледным. Белым с перламутровым оттенком. И серебристым тоже, и розовым, но об этом никто даже не догадывался. Кроме одного краснощекого парня в танцклассе, когда она жила в Гренаде, штат Миссисипи; он бил в барабан так громко и неритмично, что, не выдержав его отношения к инструменту, мисс Фитцджеральд пришла в ярость, стащила его со сцены и ударила. А он засмеялся и начал танцевать один. И тогда она тихонько выбралась из угла, где сидела и смотрела на танцующие пары. Она испытывала стеснение, да и к тому же чувствовала себя неважно. Танцуя, он приблизился к ней, молча схватил за руку и стал кружить по залу с желтыми стенами и хотя она закашлялась и почувствовала во рту горячий, металлический привкус крови, он ее не отпускал; не отпускал до тех пор, пока, кружась под звуки «Голубого Дуная», они не подплыли к украшенному гирляндами выходу. Здесь он взял ее за руку и ввел в холл. Она попыталась спрятать руку — на ней появилось красное пятно оттого, что она закашлялась сразу же, как он ее отпустил. Но в холле был полумрак — лишь две-три лампочки перемигивались с горящими перед входом огнями.

Так же молча он втолкнул ее в какую-то комнату; там была абсолютная темнота и пахло потной одеждой. Натолкнулись на что-то — словно колокол заблямкал: оказалось — металлическая дверь сейфа. Он прижал ее к ней спиной и, помогая себе руками, вошел в нее. Она трепетала от удовольствия, и ей было очень стыдно. Трепетала сначала — стыдилась потом. А краснолицего парня звали Гай.

Недели через две после этого он ушел из школы и уехал из Гренады. И целый год она ничего о нем не слышала; но вдруг узнала, что где-то на Западе он попал в железнодорожную катастрофу с грузовым составом и ему отрезало ноги. А еще позже — что он умер и что его вдова-мать была этому рада, потому что он разбил ей сердце своей непутевой жизнью…

Когда она о нем думала, то всегда вспоминала чудесные бумажные фонарики и креповые ленты, украшавшие желтые стены зала, — с детством в тот вечер она распрощалась навсегда…

Но это было так давно!

«Выхожу!»

Сейчас новое время, может быть, даже новый мир. Все беды, о которых говорил доктор, — только от воздуха. Голубой цвет — он не только ясно виден, в нем столько энергии! А белый?! Ведь это — цвет ее прятавшегося тела. Увидела, как красивые белые облака зацепились за мечеть, а потом передумали и решили плыть дальше. Поплыли над складом «Лэнган энд Тэйлор». Как юная обнаженная пловчиха, снявшая с себя одежду и теперь плывущая в пространстве. И я тоже поплыву. Или уже плыву? Плыву! На крыльях свободы! Ноги целы, в катастрофу я не попадала и могу двигаться. Пусть фортуна и слепа, но она еще не повернулась ко мне спиной, а значит, я не буду стоять на месте — надо идти. Мимо склада «Лэнган энд Тэйлор», мимо салона красоты «Хартвиг». И плевать мне на то, что сказал доктор: «Тише едешь — дальше будешь». Я пока еще ищу цель. Но ведь это промедление, а я ждать не могу. Он ждать не стал и остался без ног, а у меня они пока есть и несут вперед. Я хочу и заполучу то знамя свободы, которое он выпустил из рук. Как только увижу. Страстно желаю! А начну с соответствующего платья. Найду и надену. Сразу же! Белое, не знающее покоя, свободно путешествующее по небесам облако, наверняка, сбросило где-нибудь красное платье. А я надену его и стану вечной сестрой этого облака. Где же платье? Да здесь, рядом, Анна! Оно уже горит в витрине ярким пламенем. На той стороне улицы. В магазине «Парижская мода». Горит в витрине ярким пламенем! Так же призывно, как и разрешающий сигнал светофора! Так вперед же! Забирай его!

Несколько секунд она стояла как вкопанная — то ли потеряла дыхание, то ли задохнулась от воздушного потока.

— Я хочу это платье, — с трудом проговорила она, — то, которое на витрине.

— Очень хорошо, мисс.

— У меня нет времени, пожалуйста, поторопитесь!

— Все сделаю. Правда, вещи с витрины снимать не очень легко.

— Тогда давайте сниму я.

— В этом нет необходимости, — холодно произнесла женщина.

Она уже достала платье и аккуратно заворачивала его.

У нее землистого цвета руки. Идут к этой ткани, как мыши к розам. От их прикосновений полотнище увянет, отсыреет, его пламя погаснет.

Анна вырвала у нее шелк.

— Не заворачивайте, мадам, я его надену!

Продавщица отпрянула, словно ее окатили холодной водой.

— Но оно шелковое. Это же вечернее платье, мисс.

— Знаю, но я хочу надеть его сейчас! Где тут у вас можно переодеться?

— Здесь, но…

Сопровождаемая женщиной, она бросилась в тускло освещенную кабину для переодевания. Не платье, а красное вино и розы! Оно великолепно на ней смотрелось.

Стоит перейти в атаку — и мир перестанет сопротивляться!

Она расплатилась.

Улица приветствовала ее гудками, а она шла и шла, в славном сиянии стяга, красного полотнища стяга свободы!

Платье горело! Вздымалось пламенем при каждом прикосновении ее рук. Она ринулась вперед. Как линкор с пушкой. Бабах! Взрыв — там, на самом горизонте. Бабах! Белое облако — священно. Никто этого не понимает. Оно плывет и плывет, а мир этого не понимает. Красный цвет — священный. Никто этого не понимает. Он распространяется по всему миру, а мир этого не понимает. Голубой цвет — священный. Он и здесь, и там, но мир этого не понимает. Трехцветные флаги священны, но этого никто не понимает. Флаги маршируют по миру, но мир этого не понимает. Бабах! Свобода шествует по миру, но мир этого не понимает. Свободная душа не может ждать. Происходят перевороты, но никто этого не понимает! Бабах! Дух свободы распространяется по всему миру, а мир этого не понимает…

Красный шелк развевался, и она, не прилагая особых усилий, как на крыльях летела вперед, в сияющее новое утро. Безо всяких планов. Никого не ожидая. Летела куда глаза глядят, неважно куда. Мир исчез. Она чувствовала, что он остался далеко позади. Впереди маячил только мистер Мэйсон. Но теперь и он стал исчезать. Пузатый сатир уже не в силах ее преследовать. А в молодости мог. В тот сезон он пришел в магазин прямо из колледжа. Не ходил, а прыгал, был веселый, всегда шутил. От него пахло гвоздикой — и это возбуждало. Ногти идеально подстрижены. В раздевалке он мог бы вести себя, как Гай — настойчиво, требовательно, творя жизнь на крови. Но в подвале свет никогда не гасили, а однажды, когда они пошли в театр, его пальцы не поднялись выше ее колена. Ехали домой в автобусе долго-долго. Говорить стало не о чем, и теплота отношений исчезла. Когда надо было выходить, они уже стали совсем чужими. Язык буквально прилип к гортани — она еле-еле выговаривала слова. У двери он сказал: «Что ж, было приятно, мисс Кимболл». А она, не в силах открыть рта, только кивнула, а затем, когда шум его шагов стих, начала рыдать, не на постели — прямо на полу… На следующий день он выглядел веселее обычного, но вид был наигранный. Зачем притворяться? Бывают же у людей неудачи. Поэтому-то некоторые звереют, рвут и мечут. Ведь если ты мягкий, то неудачи бывают чаще. Не умеешь говорить шепотом, — кричи. Лучше иметь, пусть и не то, что хочешь, чем вообще не иметь ничего и никогда. В конце концов мужчины понимают больше, чем мы думаем, и некоторые помнят очень долго. А некоторым физическая близость вовсе и не нужна…

За прошедшие пять лет он подурнел. Когда ничего не меняется, то и однообразие становится достоянием. Потому-то общество наращивает жир. Заполняет им свободное пространство. В том подвале мистер Мэйсон и потолстел. Раз за разом уносили в ящиках достоинства его молодости и оставляли взамен лишь жалкие центы. В седьмом отделе теперь работает другая. Что ж, пусть у нее теперь будут все эти удовольствия и мистер Мэйсон впридачу. Отдала ей ножницы и катушку с клейкой лентой. Скоро у нее появится уверенность и она станет во всем разбираться. Полетит вперед мощными уверенными взмахами весел. Совсем как я в блеске сегодняшнего утра! Я, я — красное полотнище флага! И меня никто не остановит, пока я не…

Она несколько сбилась с пути и очутилась лицом к лицу с гигантской конной статуей. Правда, гранитный пьедестал невысокий — на уровне ее подбородка, и копыта можно потрогать. Ей показалось, что конь вот-вот ее затопчет. Стала рассматривать статую — от старости та вся позеленела. Всадник с щитом и поднятым вверх мечом. Взгляд свирепый и неотразимый. Кто этот незнакомец, этот гигант, с грозным видом восседающий на коне? Опустила глаза и стала искать название. Святой Людовик. А, значит, вот это кто — в честь него и назван этот город: Сент-Луис! Нет ничего удивительного в том, что ей стало тяжело дышать — она добралась до самого высокого места в парке. И теперь если она посмотрит в другом направлении, то город, названный в честь этого безжалостного всадника, будет лежать к востоку до самой реки. В ту сторону она не обернулась — город ее никогда не интересовал. Достаточно этого ужасного всадника, возвышающегося над людьми, чтобы почувствовать город. Ее надежда умерла в одном из подвалов этого города, а вера — в одной из его самых красивых церквей. Любовь же не пережила и поездки по нему. Она не повернется, чтобы посмотреть на распростертый город. Вместо этого пойдет к фонтану. Уже не так быстро. «А что это я тащу за собой? О, двадцать восемь лет — какой груз!»

А вот и фонтан. Но нет, это не фонтан, а просто цементная чаша, откуда пьют воробьи. Но даже воробьев обманывают — там не вода, а несколько упавших с дуба и уже разлагающихся листьев. Зеленых. А я не привыкла к этому цвету. С зеленым надо поосторожнее. Набрасываться на него нельзя — его надо вбирать понемногу: как воробьи пьют из чаши, если в ней есть вода. Ну а если слишком быстро погрузиться в зеленую пучину? Все мужчины — и искатели приключений, и пилигримы — знают, что зеленая сбивает с ног и уносит под стол. Зеленому цвету нельзя доверять, он подавляет. Утлая лодчонка, которую в сумерках мальчишка спускает на воду, в большей безопасности, чем я, попав в эту зелень, превращающуюся в тлен. Теперь я иду медленно. Земля все еще горизонтальна. Только ужасно ветрено. Огромное небо позади, и огромное небо — впереди. Но оно приветливее, чем эта зеленая лавина. Ну, и куда она делась, юная небесная странница, невинно обнаженная, такая изящная? О да, теперь вижу. Она слева, далеко уплыла. А я? Я пришла к…

Нет. Сядь на скамейку и постарайся дышать ровно…О, какая боль! Примерно такую она испытывала в школе, когда делали прививки.

И вдруг Анна — сама! — превратилась в фонтан! (Да не в сухой — сухим-то птички были недовольны: попить не удалось!) Губы захлестнул океан алой пены. О-о! И ее душа в утлой лодчонке пустилась путешествовать по этому океану…

Зелень листьев, океан алой крови — они слились и подплыли к бессмертному голубому, омывая и лаская его. И стали флагом. Только кто это понимает?

ОДНОРУКИЙ[83]

Зимой тридцать девятого года в Новом Орлеане на углу Кэнал-стрит и одной из этих улиц, которые узким клином впадают в старую часть города, обычно дежурили трое мужчин-проституток. Двое, ребята лет семнадцати, достойны лишь беглого упоминания, зато третьего — самого старшего из них — невозможно было обойти вниманием. Его звали Оливер Уайнмиллер. До того как потерять руку, он был чемпионом Тихоокеанского флота среди боксеров-полутяжеловесов. И теперь выглядел как статуя Аполлона с разбитой рукой; его безразличное, равнодушное отношение ко всему происходящему еще более усиливало сходство со статуей.

В то время как двое юнцов в поисках добычи с резвостью воробьев носились по улицам, залетая то в один бар, то в другой, Оливер стоял на месте и ждал, пока с ним заговорят. Сам он первым никогда не заговаривал и ни к кому не «клеился», даже взглядом. Казалось, он смотрел поверх голов с безразличием, которое не было ни напускным, ни мрачным, ни высокомерным, — просто ему было все равно. Погода его почти не волновала. Когда шел дождь и с залива дул холодный ветер, юнцы в своих поношенных пиджачках втягивали головы в плечи и дрожали; их как будто не было видно; Оливер же оставался в нижней рубашке и джинсах, которые от долгой носки и многократной стирки стали почти белыми; в этой облегающей тело одежде его можно было принять за изваяние.

На углу происходили такие разговоры:

— Парень, а ты не боишься простудиться?

— Нет, я не простужаюсь.

— Но когда-то это может произойти.

— В принципе, конечно.

— Ну, значит, надо пойти согреться.

— Куда?

— Ко мне домой.

— Где это?

— Тут, неподалеку. В Квартале. Мы возьмем такси.

— Лучше пошли пешком, а деньги за такси вы отдадите мне.

Оливер стал калекой два года назад. Это случилось в морском порту Сан-Диего, когда взятая в наем машина, в которой он ехал с приятелями-моряками на скорости сто двадцать километров в час, врезалась в стену подземного тоннеля. Двое моряков погибли на месте, третий получил перелом позвоночника и до конца жизни вынужден ездить в инвалидной коляске, а Оливер отделался легче всех — только потерей руки. Ему было тогда восемнадцать, и жизненного опыта он почти не имел.

Он родился и вырос на хлопковых полях Арканзаса, где знал только тяжелую работу под солнцем и нехитрые развлечения с местными девушками по субботам и воскресеньям. Однажды, правда, он неожиданно завел роман с замужней женщиной, мужу которой возил дрова. Она первая заставила его осознать, что он способен вызывать необычное возбуждение. Чтобы прекратить эту бесперспективную связь, он убежал из дома и попал на военно-морскую базу в Техасе. В период обучения, пока Оливер еще был «салагой», он начал заниматься боксом; вскоре прекрасно проявил себя и стал видным претендентом на звание чемпиона флота. Жить стало хорошо и просто — ведь думать-то ни о чем не надо было! Требовалось только следить за тем, чтобы тело и нервы были в порядке. Но когда он потерял руку, то остановился в росте и как атлет, и как человек, и оказался вычеркнутым из той жизни, к которой готовился.

Словами объяснить ту психологическую перемену, которая произошла в его организме после получения увечья, он не мог. Знал, что потерял правую руку, но не отдавал себе отчета в том, что вместе с рукой пропал и стержень его бытия. Однако бессознательное темное чувство, которое нельзя объяснить, вырвалось из тайных глубин и изменило его гораздо быстрее, чем зажила его культя. Он никогда не говорил себе: «Я — конченый!», но подсознательно это чувствовал, и поэтому, когда вышел из больницы, уже был готов к преступным действиям.

Он отправился в путь и сначала приехал в Нью-Йорк. Именно там впервые познал то, что в дальнейшем стало его натурой. Другой молодой бродяга, более опытный, прикинул его товарную стоимость и научил, как себя предлагать. За неделю однорукий юноша полностью адаптировался к вкусам обитателей «дна» — Таймс-Сквер, бродвейских баров — и любителей вечерних прогулок по аллеям Центрального парка. Вначале новое дело показалось ему необычным, но шок был минимальным. Потеря руки, очевидно, притупила его чувства. Не так давно он сбежал из дома, когда любовные желания женщины приобрели противоестественные формы; теперь же он не чувствовал никакого стыда, даже когда туалетное мыло и горячая вода до конца не смывали следов греха.

Когда лето прошло, он подался на юг, какое-то время жил в Майами и там разбогател. Завел знакомство с богатыми спортсменами и всю осень ходил по рукам. Денег у него водилось больше, чем он мог истратить — на одежду и развлечения. Однажды вечером на яхте, принадлежавшей какому-то брокеру и стоявшей недалеко от гавани Палм-Бич, он напился и по какой-то необъяснимой причине стал бить хозяина медным книгодержателем; последний, восьмой, удар расколол ему череп. Оливер бросился в воду, поплыл к берегу, собрал вещи и дал деру. На этом относительно благополучное существование однорукого закончилось, ибо с того времени он вынужден был постоянно менять местожительство, стараясь затеряться среди бродяг в каком-нибудь большом городе.

Однажды зимним новоорлеанским вечером, вскоре после «Марди-Гра», когда он стал подумывать о переезде на север, его забрали и отвезли в тюрьму, причем не за проституцию, а по подозрению в убийстве хозяина яхты в Палм-Бич. И через пятнадцать минут он сознался.

Оливер вряд ли долго пытался хитрить и вилять.

Чтобы развязать язык, ему дали полстакана виски, и он подробно рассказал о вечеринке на яхте брокера. Оливеру и женщине-проститутке заплатили по сотне долларов каждому за участие в съемках порнофильма, кадры которого должны были сопровождаться непристойным комментарием. Пьяные режиссеры раздели его и девушку перед камерой и заставили проделать такое, чем люди обычно занимаются без свидетелей. Но до конца съемки довести не удалось. К своему удивлению, Оливер вдруг взбунтовался, ударил женщину, пнул камеру ногой и выскочил на палубу. Там он понял, что, если останется на яхте, совершит нечто еще более ужасное. Но когда все уплыли на катере к берегу, Оливер остался, потому что хозяин ему щедро заплатил и пообещал еще.

— Когда мы оказались вдвоем, я понял, что ему несдобровать, — написал Оливер в объяснительной записке полиции; она потом использовалась прокурором в качестве доказательства предумышленности убийства.

На процессе все свидетельствовало против него. Его показания не могли перевесить показаний именитых свидетелей, которые клялись, что никаких безобразий на яхте не происходило (ни о порнофильме, ни о женщине-проститутке никто и слыхом не слыхивал). А так как Оливер снял с убитого бриллиантовое кольцо и забрал бумажник с деньгами, он был обречен — приговорен к электрическому стулу.

Арест убийцы брокера широко освещался в прессе. Лицо однорукого смотрело со страниц газет на тех молодых людей, которым довелось с ним встречаться; никто из них его не забыл; высокий светловолосый юноша, который был боксером до того как потерял руку, казался им планетой, а они — его спутниками. А теперь его где-то схватили и он должен умереть. И в некотором смысле опасность вновь возвратила его к ним — теперь он уже не стоял на шоссе и не несся куда-то в грузовиках, а был заперт в камере и ожидал конца.

Они стали писать ему письма. Каждое утро тюремщик просовывал их сквозь решетку. Письма подписывались фиктивными именами, и если Оливер захотел бы ответить, то ему пришлось бы писать по адресу почтовых отделений тех больших городов, в которых он имел клиентуру. Написаны они были на прекрасной белой бумаге, от которой иногда исходил легкий аромат духов; в некоторые конверты были вложены деньги. Содержание их почти не отличалось друг от друга. Все писали, что были поражены, когда узнали о случившемся, и до сих пор не могут поверить; это для них — дурной сон и так далее. Все вспоминали о совместно проведенных ночах (или часах) и писали о том, что это были лучшие минуты их жизни; о том, что есть в нем что-то такое, кроме его физических данных (что тоже, разумеется, очень важно), из-за чего он не выходит у них из головы.

То, что они имели в виду, было шармом побежденного — он действовал как бальзам для тех, кто считал свою позицию активной. Это качество редко сочетается с молодостью и физической красотой, но у Оливера было и то, и другое, и третье; из-за этого его и не могли забыть. И будучи приговоренным к смерти, Оливер стал для своих корреспондентов невидимым священником, который терпеливо выслушивает признание ими своей вины. Стандартные отговорки, вроде «не знал», «не понимал», отбрасывались, а на бумагу, как вода из прорванной плотины, выплескивались потоки их горестей и печалей, а также восклицания, типа «Меа culpa!»[84]. Для некоторых он стал даже архетипом Спасителя-На-Кресте, который добровольно принял на себя грехи их мира, — они будут смыты и очищены его страданиями и кровью. Эти письма приводили заключенного в ярость — он рвал их и топтал ногами, а клочки бросал в мусорное ведро.

В соответствии с неумолимым законом Оливеру пришлось ожидать казни несколько месяцев — летних месяцев. А так как делать в душной камере было нечего, он стал думать о своей прежней жизни, возвращаться к ней в воспоминаниях, и поводом для них постепенно стали эти письма.

Он сидел на раскладном стуле или лежал на койке в этом «доме смерти», и ему казалось, что нет большой разницы между тем, что происходит сейчас, и тем временем, когда он стоял у каменной стены на углу Кэнал-стрит в насквозь промокших джинсах и нижней рубахе, ожидая, что кто-нибудь попросит у него прикурить или спросит, который час. Ему выдали колоду карт со следами шоколада и зачитанные книги комиксов — чтоб быстрее летело время. Еще в конце коридора было радио, однако Оливер его не слушал, равно как и не смотрел цветных картинок из мира детства, которыми пестрели книги комиксов. И лишь письма — лишь они продолжали его интересовать.

Через некоторое время он прочел все письма, перетянул их резинкой и положил на полку. Однажды ночью, не соображая, что делает, он полез за ними, взял, сунул под подушку и заснул, положив на них руку.

За несколько недель до казни Оливер начал отвечать тем корреспондентам, кто особенно жаждал ответа. Он писал мягким графитовым карандашом, который таял на глазах, потому что ломался, когда Оливер неосторожно на него нажимал. Писал на манильской бумаге, которую клал в специальные (правительственными органами проштампованные) конверты и отправлял в те города, где когда-то ему жилось лучше всего.

Из родных у него в живых никого не осталось, поэтому тюремные письма стали его первым эпистолярным опытом. Сначала дело продвигалось с трудом, и даже простые предложения требовали напряжения всех мышечных усилий его одной руки, но потрясающе скоро дело пошло, и фразы стали струиться, как живая вода из источника; в них зазвучали экспрессивные нотки и слышались просторечные выражения, характерные для южан — выходцев из глуши; к ним присоединялись хлесткие идиомы из жаргона деклассированных элементов, шоферов и моряков — из того мира, в котором ему доводилось вращаться. Встречались и те живые и теплые словечки, которые слетают с губ под влиянием алкоголя и дружеского общения; употреблялись и «chansons de geste»[85], которые то и дело исполняют американцы в барах или спальнях гостиниц. Он часто пользовался популярным для комиксов символом смеха «ха-ха», рисовал его с двумя вопросительными и восклицательными знаками, после которых шли звезды и спирали. Перенести все это на бумагу — значило ослабить внутреннее напряжение, грозившее взрывом. Нередко письма сопровождались иллюстрацией — рисунком стула, на котором его должны были казнить.

Вот одно из его писем.

«Да, я хорошо тебя помню. Мы познакомились в парке позади общественной библиотеки или в туалете на автовокзале компании «Грейхаунд». Вас так много — вот я и путаю. Но тебя помню отчетливо. Ты не то спросил у меня время, не то захотел прикурить, мы стали болтать, и вдруг — что такое? — уже кайфуем у тебя дома. А как сейчас в Чикаго — ведь опять лето? Отлично помню, как подуло с озера, это было очень в жилу после бутылки пятизвездного коньяка — мы с тобой ее раздавили. А теперь послушай, что скажу тебе: «Ну и жарко в этом холодильнике!» Холодильничек-то ничего. Ха-ха! Я твердо знаю: скоро мне будет еще жарче, прежде чем станет совсем холодно. Понимаешь, о чем я? Об этом электрическом стуле, он только и ждет, когда я на него плюхнусь. Это будет десятого августа, приглашаю, только вряд ли тебя пустят. Зрелище для избранных. Наверное, тебе интересно, боюсь я или нет. Да, боюсь. Стараюсь не думать об этом. Пока была рука, я был боксером, а потом во мне что-то сломалось, не знаю что, но весь мир осточертел. А на себя стало наплевать. Уважение к себе потерял, это точно.

Я мотался по стране просто так, безо всяких планов, ездил, чтобы не застояться. Знакомился с мужчинами везде, куда приезжал. Ну, в первую очередь, чтобы было, где переночевать, чтобы накормили и напоили. Но никогда не думал, что для них контакт со мной так важен, а теперь все эти письма, и твое тоже, это доказывают. У меня сейчас такое ощущение, что всем этим людям, чьи лица и имена я сразу же, как мы расставались, забывал, я что-то должен. Не деньги — чувства. А ведь с некоторыми я поступал по-свински: уходил, не попрощавшись, хотя они были очень радушны, — и даже кое-что у них спер. Не представляю, как меня можно простить. Если б я знал, когда был на свободе, что у этих людей, с которыми я знакомился на улице, настоящие чувства, может быть, у меня было бы больше желания жить. А сейчас положение безнадежное. Очень скоро для меня все кончится. Ха-ха.

Ты, наверное, не знаешь, что я был не только боксером, но и художником, а потому и нарисовал тебе этот шедевр!

Письма были единственным его занятием, и подобно тому, как нагревается камень, брошенный в раскаленные угли, так и общение с единоверцами согревало его сердце. Человеческие контакты перед переходом в иной мир могли означать для него спасение. Так обеспечивалось единство духа и тела — стержень, на котором держалась жизнь, чего не было у него со времени потери руки. Не имея этого стержня, человек возводит вокруг себя глухие стены и живет словно в осажденной крепости; вот почему до сих пор Оливер был столь холоден и замкнут — ведь внутри крепости калеки-чемпиона лежали руины, и на поле сражения было мало чего такого (если вообще было), за чье возрождение стоило бы бороться. Теперь же что-то в нем встрепенулось, ожило.

Но это возвращение к жизни было безжалостным — оно произошло столь поздно. Безразличие исчезло, а ведь ему лучше было бы остаться — с ним легче умирать. Время побежало быстрее. В камере, не знавшей перемен, время между жизнью и смертью таяло на глазах, словно тот мягкий графитовый карандаш, которым он писал свои письма.

Как он хотел теперь жить!

До того как Оливер попал в тюрьму, он думал, что его искалеченное тело теперь ни для чего другого не пригодно, как для похоти. «Ты Богом проклятый калека!» — твердил он себе. Раньше ощущения, которые он вызывал в других, были ему не только непонятны, но и отвратительны. Однако в тюрьме поток писем от мужчин, которых он забыл, но которые не забыли его, пробудил в нем к себе интерес. В нем стали оживать эротические ощущения. Он со скорбью почувствовал удовольствие, когда пах легко возбуждался в ответ на прикосновения. Жаркими июльскими ночами он лежал на койке голый и огромной рукой без особой радости исследовал все те эрогенные зоны, которых сотни других рук, тысячи незнакомых пальцев касались с такой ненасытной жадностью; теперь страсть стала ему понятной. Но слишком поздно произошло это воскресение. Время сладострастных стонов должно было умереть тогда же, когда отрезали руку, — в больнице Сан-Диего.

Раньше Оливер особенно не замечал ограниченности пространства своей камеры; по крайней мере, это его не беспокоило. Достаточно было сидеть на краю койки, а двигаться — столько, сколько было нужно, чтобы поддерживать функции тела. Это было нормально. Но теперь он смотрел на все другими глазами; каждое утро ему представлялось, что за ночь, пока он спал, пространство таинственным образом уменьшилось. Все то, что он сдерживал в себе, теперь жаждало освобождения и рвалось наружу. Тревога переросла в страх, а страх — в панику.

На месте он спокойно сидеть не мог ни минуты. Его тяжелые — словно огромной обезьяны — шаги слышались и в дальнем конце коридора. Громко шлепая босыми ногами, он быстро ходил от стены к стене своей камеры. Сам с собой разговаривал — сначала тихо и монотонно, потом громче, а в конце концов болтовня вступила в конкуренцию с тюремным радио. Сначала, когда ему приказывали замолчать, он слушался, но потом паника сделала его глухим к голосам охранников, и им приходилось орать на него и угрожать наказанием. А он хватался за металлическую решетку дверного окошка и обрушивался на охранников с такими ругательствами, которых и они себе не позволяли. Такое поведение смертника привело к тому, что стража стала обращаться с ним без того милосердия, которое она могла бы проявить к человеку, чьи дни были сочтены. В конце концов за три дня до казни во время одного из припадков на него направили брандспойт — он упал и в потоках воды продолжал кричать и ругаться; воспаленное воображение однорукого мучали кошмары.

К этому времени писать письма он уже перестал, а когда успокаивался, то рисовал в своем блокноте дикие рисунки и делал к ним не менее дикие надписи; особенно часто повторялось огромное «ха-ха» с последующей вычурной, кричащей пунктуацией. В последние дни ему в пищу стали добавлять транквилизаторы, но он был на таком взводе, что порошки почти не действовали; лишь ненадолго погружался в сон, во время которого его преследовали кошмары, даже худшие, чем наяву.

За день до казни Оливера в камеру смертника пришел посетитель.

Это был молодой лютеранский священник, который только что окончил семинарию и еще не получил направления. Оливер отказался от встречи с тюремным священником. Об этом написали в местных газетах и поместили его фотографию с подписью: «Приговоренный к смерти юноша отказался от отпущения грехов». В статье говорилось также о тяжелом характере Оливера, его гордыне и об агрессивном поведении в тюрьме. Но фотография эту информацию опровергала: красивое мужественное лицо блондина и глаза, в которых застыл нежный взгляд, — так озорной художник эпохи Возрождения мог изобразить юного святого. О таких, как Оливер, чувствительные комментаторы говорят: «Убийца с лицом ребенка».

С того момента, когда он увидел фотографию, лютеранский священник потерял покой: Бог велит ему туда пойти — и он покорится высшей воле. Стремление повидать заключенного было настолько сильным, что он легко убедил охрану: его миссия к юноше навеяна божественным промыслом; но когда ему выписали пропуск, сила духа его покинула, священник впал в панику и убежал бы, если бы охранник не шел с ним рядом.

Когда священник вошел в камеру, Оливер сидел на краю койки и бессмысленно тер ступню голой ноги. На нем были только шорты, и почти все его обнаженное потное тело горело и источало жар, словно прожектор. Лицо было как на фотографии. Священник взглянул ему в глаза и вдруг вспомнил, как однажды летом в детстве он каждый день ходил в зоопарк смотреть на огненного ягуара. Животное, очевидно, было свирепым, во всяком случае, табличка просила посетителей держаться от него подальше. Но взгляд зверя излучал невинность. И мальчик, который был чрезвычайно робким и страдал от беспричинных страхов, нашел неожиданное успокоение в этом взгляде. С тех пор ягуар нежно смотрел на него из темноты, когда он закрывал глаза — перед тем, как заснуть. Он заливался слезами из жалости к заключенному в клетку животному — по всему телу разливалась сладкая истома. И он засыпал.

Но однажды он увидел ягуара в не совсем приличном сне. Перед ним в чаще леса возникли огромные лучезарные глаза, и он подумал: если я буду лежать тихо, ягуар подойдет ко мне, и я не испугаюсь — ведь мы давно общаемся через решетку клетки. Он разделся и лег на землю в лесу. Подул холодный ветер — его бросило в дрожь. Обуял страх, нервы напряглись. Он начал сомневаться в том, что ягуар не причинит ему зла. Страшно было открывать глаза. Но он все-таки решился как можно медленнее и беззвучнее сгрести побольше листьев вокруг своего дрожащего, голого тела и свернуться под ними калачиком, едва дыша. Теперь, он надеялся, ягуар его не найдет. Однако холодный ветер, становившийся все сильнее, разметал листья в разные стороны. И вдруг — несмотря на леденящий холод — он в темноте почувствовал тепло и понял, что оно исходило от приближавшегося к нему огненного ягуара. Прятаться теперь было бесполезно, бессмысленно было и бежать. И тогда он выпрямился, раскинул руки и ноги и всем видом изобразил свое полное доверие и покорность. И почувствовал, как ягуар начал ласкать его. Мокрый язык зверя делал то, что делает животное, когда купает детенышей: облизал ступни и медленно двинулся вверх по ногам, пока не достиг паха, создав сладостно-наркотическое ощущение. Тут сон приобрел неприличный поворот, и мальчик проснулся, сгорая со стыда, — он обнаружил под собой жгучие и влажные следы Эроса.

После этого он видел огненного ягуара только раз и понял, что больше не может без угрызения совести смотреть в лучистые глаза зверя. Идиллия кончилась — и, как ему казалось, навсегда. Но сейчас священник вновь встретился с тем же взглядом огненного ягуара, говорившим: «Невинности грозит опасность!» Сходство было столь сильным, что к священнику, знавшему, к чему это приведет, вернулось инстинктивное детское желание свернуться калачиком и укрыться листвой.

Но вместо этого он полез в карман и достал упаковку таблеток.

Теперь юноша пристально смотрел на него, но никто из них не осмеливался заговорить. Охранник постоял-постоял и ушел к себе, в дальний, невидимый конец коридора.

— Что это? — спросил юноша.

— Барбитал. Мне не по себе, — прошептал священник.

— Что вас беспокоит?

— Сердце пошаливает.

Священник положил таблетку на язык, но из-за сухости во рту не смог проглотить ее.

— Вы не могли бы дать мне воды? — попросил он.

Оливер встал, подошел к крану, налил в эмалированную кружку тепловатой воды и протянул ее гостю.

— Зачем вы пришли? — спросил молодой человек.

— Просто поговорить.

— Мне нечего сказать. Дело-то состряпано.

— Тогда можно я вам что-нибудь почитаю?

— Что именно?

— Двадцать первый псалом.

— Я уже сказал, что священника видеть не хочу.

— Я не священник, я просто…

— Кто просто?

— Просто незнакомец, сочувствующий тем, кого не понимают.

Оливер пожал плечами и снова принялся тереть ступню. Священник вздохнул и откашлялся.

— Вы готовы? — прошептал он.

— К чему? Жариться на электрическом стуле? Нет — если вы об этом. Но стул готов, так что все остальное не имеет значения.

— Я говорю о вечности, — сказал священник. — Этот мир, в котором мы временно пребываем, есть только преддверие чего-то Великого и Необъятного, что находится вне его пределов.

— Чушь! — сказал Оливер.

— Вы мне не верите?

— Почему я должен вам верить?

— Потому что вы вот-вот отправитесь в последний путь!

Эти слова он произнес с патетикой. Юноша посмотрел на него немигающим взглядом, и священник, не выдержав его, отвернулся — так же как в последний раз отвернулся от ягуара.

— Ха-ха, — засмеялся Оливер.

— Я только хочу вам помочь понять…

Оливер оборвал его.

— Я был боксером. И потерял руку. За что?

— Вы упорствовали в своих заблуждениях.

— Чушь! — сказал Оливер. — Ведь не я сидел за рулем. Я кричал этому сукину сыну, чтобы он вел осторожнее, но он не слушал. Вот мы и врезались. Как боксер может жить без руки? Объясните!

— Этот случай давал вам возможность…

— Какую возможность?

— Духовно расти и познать Бога. — Он наклонился к Оливеру и схватил его за колени. — Не думайте обо мне как о человеке, а думайте как о связующем звене.

— Не понял…

— В вашей душе появился приемник, который позволит вам услышать голос Бога.

Юноша с любопытством уставился на священника.

Потом сказал:

— Намочите полотенце.

— Какое полотенце?

— Вон то. Оно висит на спинке стула, где вы сидите.

— Но оно не очень чистое.

— Для меня сойдет.

— Что вы собираетесь делать?

— Вытереть пот.

Священник намочил мятую, жесткую ткань и протянул ее юноше.

— Сделайте сами.

— Что сделать?

— Вытрите пот с моей спины.

Юноша глубоко вздохнул и лег на живот — в испуганном воображении священника возникла встреча с ягуаром пятнадцатилетней давности.

Священник приступил к работе.

— От меня воняет? — спросил Оливер.

— Нет. Почему же?

— Я чистый, — сказал юноша. — После завтрака моюсь.

— Хорошо!

— Я всегда старался быть чистым. Чисто работал — и как боксер, и как проститутка!

Он засмеялся.

— Ха-ха! А вы не знали, что был проституткой?

— Нет, ответил священник.

— Но я правду сказал. Это моя вторая профессия.

Священник продолжал работу и вдруг почувствовал громкий стук — словно какой-то невидимый барабанщик вышел из коридора, подошел к двери камеры, пролез через решетку и встал прямо над ними.

Это билось его сердце. С перебоями. И к дыханию стал примешиваться свист. Он уронил полотенце и полез в карман за таблетками, но когда достал упаковку, то увидел, что от пота они слиплись и превратились в белую пасту.

— Продолжайте, — проговорил Оливер. — Мне приятно.

Он прогнулся и приспустил шорты, обнажив узкие, скульптурные ягодицы.

— А теперь, — попросил Оливер с нежностью в голосе, — помассируйте меня.

Священник спрыгнул с койки.

— Ни в коем случае!

— Не будь дураком! Дверь — в том конце коридора, и она скрипит, когда входят.

Священник попытался уйти — юноша протянул руку и схватил его за запястье.

— Видишь эту связку писем на полке? Это счета от людей, которым я должен. Не деньги, чувства. Целых три года я болтался по стране и будил в людях чувства, но сам не чувствовал ничего. А теперь все изменилось — я тоже стал чувствовать. Я одинок и ни с кем не общаюсь — как и ты. Таких, как ты, я знаю. Или артисты, или ушли в религию, но мне на это наплевать. А на самом деле ты только и мечтаешь, чтобы я сейчас тебе как следует…!

И, собираясь осуществить свое намерение, он пошел на священника.

Тот закричал. Вбежал охранник и вывел священника из камеры, поддерживая на всем пути, чуть ли не неся на руках. Довел до конца коридора, и там священника стало выворачивать — словно у него внутри все разорвалось.

Оливер это слышал.

— Может быть, ночью он вернется, — думал смертник. Но священник не вернулся, и Оливер умер, так и не отдав долг. Однако он принял смерть с большим достоинством, чем ожидалось.

В последние несколько часов он снова обратился к письмам: снова и снова их перечитывал, шептал что-то вслух. И когда охранник пришел, чтобы отвести его в камеру смерти, он сказал:

— Я хотел бы взять их с собой.

И понес письма в камеру смерти, как ребенок несет в зубоврачебный кабинет куклу или игрушку, чтобы им — любимым! — не было скучно. Разве можно их дать в обиду?!

Он сел на стул и аккуратно положил письма между ног. В последнюю минуту охранник сделал попытку забрать их, но бедра Оливера сжались с такой отчаянной силой, что охранник плюнул — ладно, пусть остаются. А потом наступил тот миг: все вокруг загудело и потемнело. Стрелы молний, посланные неизвестной, хотя и имеющей практическое наименование и применение, но чрезвычайно таинственной силой, которая изначально дала статичному, бесконечному пространству тепло, свет и движение, мгновенно прошли через нервные клетки Оливера, а затем вернулись через те же огромные пределы, захватив с собой то, что принадлежало им в юноше, чью потерянную правую руку называли «молнией в коже».

После смерти тело не востребовали, и оно поступило в медицинский колледж для лабораторных исследований. Студенты, производившие вскрытие, были поражены: им показалось, что оно предназначено для высокой цели — находиться в галерее античных скульптур, чтобы им тихо восхищались; потому что в нем воплощалось благородство форм разбитой статуи Аполлона, которую еще раз высечь невозможно.

Но разве смерть понимает, что такое совершенство?!

ЖЕЛТАЯ ПТИЦА[86]

Альма была дочерью протестантского священника, которого звали Долговязый Татуайлер; он — последний потомок тех Татуайлеров, которые начали проповедовать в Англии с времен Реформации. Первый Татуайлер приехал в Америку со своей женой, урожденной Вудсон, — ее прозвали Благочестивая; чета обосновалась в Сейлеме. Он и Благочестивая стали главными действующими лицами в одном из наиболее сенсационных сейлемских процессов в рамках «охоты за ведьмами». Против Благочестивой ополчились члены «Девического кружка» — группа истеричных сейлемских девиц, которые неистовствовали каждый раз, когда ведьма проходила мимо. Они утверждали, что Благочестивая колола их булавками и иголками и против воли заставила расписаться в дьявольской книге. Одна из девиц также заявила, что Благочестивая приходила к ним с желтой птицей, по кличке Бобо, осуществлявшей связь между ней и дьяволом, которому присягнула Благочестивая. Преподобный Татуайлер был настолько потрясен этими обвинениями, равно как и неистовством девиц из «Девического кружка», что, когда его жена предстала перед судом, в конце концов сам стал ее обвинять, заявив, что желтая птица по кличке Бобо однажды в воскресенье влетела в церковь (ее заметил только он), уселась на кафедру и прокричала что-то оскорбительное в адрес нескольких молодых прихожанок. После этого Благочестивую признали виновной и повесили, а Бобо осталась и разными способами изводила публику от Сейлема до Хобса (то есть там, где проповедовал Долговязый Татуайлер, о котором сейчас пойдет речь), — так что пуританам всегда приходилось быть настороже.

Проповеди Долговязого Татуайлера были на редкость долгими и нудными. Его жена сидела в первом ряду и, когда прихожане начинали засыпать, энергично махала пальмовой ветвью — чтобы дать ему знать. Но не всегда легко удавалось завладеть его вниманием, и тогда дочь Альма — чтобы хоть как-то отвлечь его от проповеди, подключалась с религиозным гимном. Альма играла на маленьком органчике, примитивном инструменте. Воздух в его меха подавал старый негр, сидевший в душной комнатке за стеной. Однажды негр уснул, и его так и не смогли растолкать. Жена священника нервно махала ветвью до тех пор, пока этот веер не рассыпался, но орган не играл, а потому Долговязый Татуайлер все говорил и говорил — больше двух часов. В этот летний день было далеко не прохладно, стены церкви — дубовые, и прихожане чувствовали себя как на сковородке.

Наконец Альма, потеряв надежду разбудить негра, подбежала к отцу. «Папа!» — произнесла она. Но старик даже не взглянул на нее. «Папа!» — повторила она еще раз, но он продолжал проповедь. Прихожане уже вовсю обменивались недоуменными взглядами и переговаривались. Одна полная старая дама, видимо, упала в обморок — двое стали ее обмахивать и дали понюхать какую-то жидкость. Альма с матерью испуганно переглянулись. Мать уже была готова сорваться с места, но Альма взглядом остановила ее. Она взяла сборник церковных гимнов и с такой силой ударила им по скамье, что поднялся столб пыли, а книга разлетелась. Священник остановился и удивленно посмотрел на Альму.

— Папа, сейчас пятнадцать минут первого, Генри заснул, а людям пора обедать, поэтому, ради Бога, заканчивай.

У Альмы была репутация тихой и скромной девушки, так что поступок этот произвел сенсацию во всей округе — ведь проповеди Татуайлера пользовались недоброй славой на многие мили. Альма, очевидно, радовалась тому вниманию, которое уделялось ей в последующие несколько месяцев. Это произвело на нее впечатление. Теперь она уже была не совсем той робкой девушкой, как прежде. Быть дочерью священника — не очень большое удовольствие. Молодые люди обычно обходили их дом стороной, потому что стоило им около него появиться, как они становились потенциальными объектами нападок Татуайлера. Юноша не имел никакого шанса поговорить с Альмой ни на крыльце дома, ни в его гостиной, если старик находился где-то рядом. Он был одержим мыслью, что Альма может пристраститься к курению, а курение — стоило только заняться им — первый, но необратимый, по его мнению, шаг к погибели.

— Если Альма будет курить, — говорил он жене, — я осужу ее с церковной кафедры, и пусть она тогда уходит из дома.

Каждый раз, когда он это повторял, мать Альмы начинала плакать, и ей становилось плохо, ибо была уверена, что каждая девушка, которую выгоняют из дома, сразу же попадает в «увеселительное заведение». Или — или — третьего не дано.

Альме уже около тридцати, и она все еще не замужем. Тогда же, через шесть месяцев после эпизода в церкви, спокойствию в доме священника пришел конец. Альма стала курить на чердаке, и мать об этом знала. В последние годы миссис Татуайлер понемногу седела, но после того, что она узнала, ее волосы побелели буквально за одну ночь. Конечно, она скрывала поведение дочери от мужа и даже не позволяла себе повысить на нее голос — ведь он мог услышать. Все, что она могла сделать, это оклеить дверь на чердак газетами — чтобы через щели не проникал дым; остановить Альму было уже невозможно; она сама признавалась, что курение захватило ее: сначала она курила два раза в день, а дальше — больше. Несколько раз старик возмущался, что в доме пахнет табаком, но он и представить не мог, что его дочь осмелится курить. Миссис Татуайлер и Альма чувствовали, что рано или поздно он узнает; вопрос состоял в том — придавала ли этому значение Альма. Однажды она спустилась вниз с сигаретой в зубах, и мать едва успела у нее ее вырвать, прежде чем увидел отец. Миссис Татуайлер стало дурно, но Альма даже не обратила на это внимание. Она вышла из дома, закурила сигарету и направилась в аптеку.

В скором времени должно было произойти неизбежное: кто-нибудь из соседей, увидев Альму на улице с сигаретой в зубах, — а в таком виде она теперь появлялась весьма регулярно, — обязательно рассказал бы священнику. Особенно старухи — они только этого и ждали. Видели, как в аптеке «Белая звезда» она заводила разговоры с продавцом, пила кока-колу, а между глотками затягивалась; точно так же, как те самые пресловутые школьницы, — легенды об их поведении передавались из поколения в поколение. Поэтому неудивительно, что однажды священник вошел к жене в спальню со словами:

— Мне сказали, что Альма курит.

Он произнес это притворно-спокойным тоном, и жена почувствовала, что падать в обморок еще рано. На это ее ума хватило, но как исправить положение — она не знала. И потому просто ответила:

— Да, но не знаю, что с ней делать. Это правда.

— Ты помнишь, что я сказал? — добавил муж. — Будет курить — пусть убирается!

— Ты хочешь, чтобы она попала в «увеселительное заведение»? — изумилась жена.

— Хочет — пусть идет, — священник был неумолим. — Но прежде получит то, что всю жизнь будет помнить.

Он ждал, пока, выпив в аптеке «Белая звезда» кока-колу и выкурив сигарету, Альма вернется домой. Как только она вошла, он отвесил ей такую оплеуху, что она до крови прикусила губу. Но Альма не смутилась и ответила отцу тем же. В аптеке она купила какой-то флакончик, и пока Татуайлер приходил в себя, поднялась с этим таинственным флакончиком, завернутым в коричневую бумагу, к себе в комнату. А когда снова спустилась, они увидели, что она обесцветила волосы перекисью водорода и напомадила губы. Мать вскрикнула и упала в обморок, потому что теперь было совершенно очевидно, куда собирается ее дочь. Непреклонность священника немедленно исчезла: он ухватился за руку Альмы и стал ее умолять не уходить. Но Альма перед самым его носом закурила и твердо сказала:

— Слушай, с этого дня я буду делать то, что считаю нужным, и не желаю, чтобы ты вмешивался!

Прежде чем окончился разговор, мать пришла в себя — это был ее самый глубокий обморок, но никто даже не попытался поднять ее с пола. «Альма, — позвала она слабым голосом. — Альма!» Потом попыталась позвать мужа, однако никто не обратил на нее внимания; поэтому ей пришлось встать самой и принять участие в разговоре.

— Альма, — сказала она, — дождись, когда твои волосы вновь потемнеют. С такими волосами из дома ты не выйдешь.

— Это ты так считаешь, — ответила Альма.

Она затянулась и, выпустив дым из ноздрей, вышла через дверь с бамбуковой занавеской; продефилировала по садовой дорожке и направилась в аптеку «Белая звезда», заказала там кока-колу и стала непринужденно болтать с продавцом. Его звали Хлам, и никто не знал, фамилия это или прозвище. Именно он и посоветовал Альме стать блондинкой. Хлам был моложе ее лет на десять, но женщин у него было больше, чем прыщей на лице. Можно было только удивляться, с какой быстротой Альма вошла в круг пассий Хлама. Вряд ли кто осмелился бы назвать эту блондинку темной лошадкой — теперь это была породистая беговая лошадь, преуспевшая на избранном поприще. В течение двух недель после того как она окрасилась, Альма прекрасно поладила с Хламом, ибо она знала, что на Франт-стрит есть немало «веселеньких местечек» помимо «увеселительных заведений», и Хлам тоже это знал. Кроме того, он не был единственным обладателем ее сердца. Были и другие претенденты — Альма могла выбирать. Теперь она постоянно отсутствовала по вечерам; украла ключи от отцовского «форда» и зачастила в соседние города — Лейкуотер, Сансет, Лайонс. На шоссе она подбирала мужчин, кутила с ними, объезжая все злачные места, и никогда не являлась домой раньше трех-четырех утра. Трудно было себе представить, как может человек выдержать такую нагрузку, но все объяснялось тем, что Альма вобрала в себя огромную энергию, которую передали ей поколения истинных верующих. Эту энергию можно было бы использовать по-разному, но всегда с сенсационным успехом. Альма пошла своим путем — и теперь уже остановить ее не могло ничто.

Дома дела шли неописуемо плохо. Говорили, что у матери случился инсульт и отец все время проводит в молитвах о ее здоровье. В этих слухах была доля истины. Что касается Альмы, то прихожане старшего поколения, знавшие о пристрастиях дочери, особого сочувствия к ней не проявляли. Было, правда, предпринято несколько шагов, чтобы умерить ее пыл; отец, например, как-то раз, когда она явилась домой совсем пьяной и завалилась на диване, забрал у нее ключи от машины, но у Альмы оказались запасные. Однажды вечером он запер гараж, но Альма влезла в окно, села за руль и, протаранив дверь, все равно уехала.

— Она помешалась, — причитала мать. — А все из-за перекиси — пропитала голову и отравила мозг.

Они прождали ее всю ночь напролет, но она так и не приехала. Делать в этом городе ей стало нечего, и вскоре они получили от нее открытку из Нового Орлеана, — она там прекрасно устроилась. «Не ждите, — писала она, — я ушла навсегда и никогда не вернусь!»

Шесть лет спустя во Французском квартале Нового Орлеана Альма была уже своей. Стояла она чаще всего на «Углу обезьяньих ужимок» и ловила мужчин. Для того чтобы весело проводить время в Квартале, работать в увеселительных заведениях было вовсе не обязательно, и она быстро это поняла. Кому-то может показаться, что Альма вела пустую и распутную жизнь, но если в качестве наказания за такую жизнь предназначалась смерть, то ей еще было до этого очень далеко. Собственно говоря, она брала от новой жизни все, безо всяких отрицательных последствий. Жила в свое удовольствие, вкусно ела и пила, — что еще надо для счастья? По утрам все ее лицо сияло и выражало невинность. Иногда, когда она была в комнате одна, ей представлялось, будто к ней пожаловал какой-то далекий предок либерального толка, который был не слишком доволен своей ветвью генеалогического древа; тогда она красилась и надевала любимую шляпу с пером.

Конечно, родители в Новый Орлеан и носа не казали, но однажды прислали к ней молодую замужнюю женщину, которой весьма доверяли.

Альма приняла ее в своей убогой комнате — «халупе» (чем она, собственно, и была), — которая находилась в самой захолустной части Бербон-стрит.

— Как поживаете? — поинтересовалась женщина.

— Что? — сделав невинные глаза, в свою очередь спросила Альма.

— Я хотела спросить, на что вы живете?

— О, — ответила Альма, — на то, что получаю.

— Вы хотите сказать, что живете за счет подарков?

— Да, почему бы нет? Я дарю — и мне дарят! — ответила Альма.

Женщина осмотрела комнату. Кровать не убрана и, кажется, не убиралась неделями. На двухконфорочной плите — гора немытых кастрюлек; в некоторых из них остатки еды покрылись плесенью. На зеркале, рядом с квитанциями из ломбардов, фотографии молодых мужчин: на лицах одних — обворожительные улыбки, другие нежно смотрят в пространство.

— Это фотографии ваших друзей? — спросила женщина.

— Да, — ответила Альма со счастливой улыбкой. — И друзей, и знакомых, и даже незнакомцев. Тех, кто приходит по вечерам.

— Ну уж этого я вашему отцу не скажу.

— Этому старому хрычу вы можете говорить все что угодно, — ответила Альма, закурила и выпустила дым ей в лицо.

Женщина еще раз обвела комнату взглядом и увидела в открытом шкафу летние платья — все со следами зелени на спине.

— Вы ездите на пикники? — спросила она.

— Да, но только не на те, что устраивает церковь, — ответила Альма.

Женщина хотела спросить что-то еще, но не могла собраться с мыслями, да и поведение Альмы не располагало к вопросам.

— Что ж, — сказала она наконец, — пожалуй, я поеду.

— Поторопитесь, — ответила Альма и не только не встала, но на женщину даже и не посмотрела.

Вскоре Альма узнала, что она беременна.

Не зная от кого, она родила сына и назвала его Джоном — по имени самого ее любимого мужчины, который недавно умер. Мальчик родился очень хорошенький, здоровый, со светлыми волосами, казалось, весь прямо светился.

С этого места история приобретает фантастические очертания, что, может быть, разочарует тех, кто привык к заурядному реализму.

Сына Альмы в Сейлеме, конечно бы, повесили. Его матери от «Девического кружка» тоже бы досталось, но ему — в первую очередь.

Он был настоящим потомком ведьмы. Уходил из дома полседьмого утра и возвращался поздно вечером, зажав в кулаках золото и драгоценности, которые пахли морем.

Альма, конечно, разбогатела, и тогда они поехали на север, где юноша превратился в нормального молодого человека и погоню за богатством прекратил. Казалось, юные забавы потеряли для него интерес — он о них и не вспоминал. Мать и сын, испытывая взаимное уважение, не докучали друг другу, — каждый занимался своим делом.

Когда пришел ее смертный час, Альма лежала и мечтала о том, чтобы сын вернулся домой, — он был в каком-то долгосрочном плавании. И вдруг кровать начала раскачиваться, как океанский корабль. И вот, словно Нептун из глубины океана, появился Иоанн Первый[87]. С рогом изобилия, с которого свисали водоросли. На его обнаженной груди и ногах — зеленоватый налет — такой обычно бывает на бронзовых статуях. Над кроватью он опустошил свой рог, и оттуда посыпались сокровища с затонувших испанских галеонов: покрытые илом рубины, изумруды, бриллианты, кольца, ожерелья из чистого золота, жемчужные бусы.

— Некоторые даже умирают не с пустыми руками, — сказал он.

И вышел, а Альма — следом.

Ее богатства достались «Дому безрассудных транжир». Когда сын-моряк вернулся домой, был воздвигнут памятник. Странный памятник. Три фигуры неопределенного пола сидели верхом на дельфине. Одна держала распятие, другая рог изобилия, а третья — эллинскую лиру. На боку ныряющей рыбы, гордого дельфина, было выгравировано странное имя, Бобо, — кличка той самой желтой птицы, которую дьявол и Благочестивая использовали в качестве посредника в своих махинациях.

ЖЕЛАНИЕ И ЧЕРНОКОЖИЙ МАССАЖИСТ[88]

С первых дней своего существования этот человек, Энтони Бернс, лишился чувства собственной значимости и возможности раскрыть себя как личность — по воле судьбы он то и дело оказывался в ситуации, когда не принадлежал самому себе, а являлся лишь частицей чего-то более крупного. В семье, где он рос, до него было пятнадцать детей, и ему внимания почти не уделяли. Учился он в самом крупном классе в истории школы. На работу поступил в самую крупную оптовую компанию в городе. Работа поглощала и его самого, и его время, но чувства удовлетворения он не получал. Гораздо уютнее, чем где-либо еще, ему было в кино. Он всегда покупал билет в последний ряд — там темнота окутывала и согревала его, и он чувствовал себя кусочком мяса в чьем-то большом горячем рту. Кино действовало на него успокаивающе и даже клонило в сон. С кино не могла сравниться даже собака Нэнни, которая действовала умиротворяюще, облизывая его всего, когда он возвращался домой, — кино было лучше. Во время сеанса рот сам собой раскрывался, а накопившаяся слюна вытекала из него; горести и заботы минувшего дня улетучивались, наступало приятное расслабление. За развитием событий в фильме он не следил, а просто смотрел на актеров. И не важно, что они говорили или делали. Он выделял тех, от кого исходило тепло, — словно они сидели рядом с ним в этом темном кинозале. Он любил их всех, кроме актеров с пронзительными голосами.

Робкому и застенчивому Энтони Бернсу нужна была постоянная защита, а обеспечить ее, увы, никто не мог.

Правда, определенной защитой ему могла служить его внешность, потому что в возрасте тридцати лет он выглядел ребенком, — даже взгляд и походка были детскими. Каждое движение Бернса, каждое слово и каждое выражение лица как бы говорили: мне очень неловко, что я пришел в этот мир и занимаю в нем принадлежащее другому место. Лишних вопросов он не задавал, знал только то, что требовалось, а о себе не ведал почти ничего, ни о себе, ни о своих желаниях. Желания в человеке играют большую роль, чем принято считать, и Энтони Бернс был этому наглядным подтверждением. Его сокровенное, но не осознанное желание было настолько велико, что поглощало его полностью, с головой, — словно огромное пальто, которое могло подойти Бернсу только в двух случаях: если пальто укоротят размеров на десять или если Бернс на столько же подрастет.

Греховность этого мира — в его необузданных страстях, в его несовершенствах, за которые расплачиваться приходится страданиями. В доме не возвели стену — потому что не хватило кирпичей; в комнату не завезли мебель — у домовладельца не хватило средств. Эти недоделки обычно замалчивают или покрывают. Человек без конца идет на какие-то компромиссы, придуманные специально для того, чтобы замазывать недостатки. Он чувствует, что и в нем самом есть нечто вроде невозведенной стены или немеблированной комнаты, и изо всех сил стремится наверстать упущенное. Обращение к творческому воображению, фантазии, к высоким целям искусства — все это служит единственной цели: замаскировать несовершенство человека. Да и насилие — будь то драка между двумя мужчинами или война между рядом стран — это бессмысленная компенсация за отсутствие в человеческой натуре чего-то очень важного. Но есть компенсация и другого рода, Она воплощена в принципе искупления — в добровольном подчинении насилию, исходя из того, что таким образом происходит очищение, искупление собственной вины. Именно этот жизненный путь избрал для себя Энтони Бернс, правда, интуитивно, не сознательно.

Теперь — в возрасте тридцати лет — он был на пороге открытия инструмента искупления. Как и все остальное в его жизни, это получилось неосознанно, как бы само собой.

Однажды субботним ноябрьским вечером он пошел после работы в дом с красной неоновой вывеской «Турецкие бани и массаж». В последнее время у него побаливала спина, и кто-то из коллег посоветовал ему попробовать массаж — все, мол, как рукой снимет. Можно легко представить, что одно лишь предложение обратиться к массажисту до смерти напугало Бернса — как бы сильно он ни желал избавиться от боли. Но нельзя забывать: когда желание постоянно соседствует со страхом, и никакой перегородки между ними нет, они становятся коварными противниками; желанию приходится изворачиваться; на этот раз — как и в некоторых случаях до этого — желание перехитрило своего противника, живущего с ним под одной крышей. При упоминании слова «массаж» желание активизировалось и оказало умиротворяющее воздействие на нервы Бернса; в итоге страх потерял бдительность и позволил Бернсу ускользнуть. Даже не осознавая, что делает, Бернс отправился в бани.

Бани находились в подвале гостиницы, прямо в центре деловой части города и являли собой маленький замкнутый мир. Таинственная атмосфера, которая там царила, казалось, была самоцелью. Сквозь овальное матовое стекло входной двери можно было различить тусклый мерцающий свет. Когда клиент входил, то попадал в лабиринт, где была масса всяких перегородок, коридоров, кабин, отделенных друг от друга занавесями, комнат с плотными дверьми, над которыми светились матовые колпаки ламп; и надо всем этим клубился туман и витал какой-то особый аромат. Все было под покровом таинственности. Тела клиентов, лишенные привычной одежды, заворачивали в похожие на палатки вздымающиеся простыни из белой ткани. Босыми ногами клиенты бесшумно ступали по влажному белому кафелю. Они были похожи на привидения, — с той лишь разницей, что дышали, — но их лица не выражали ровно ничего. Бродили туда-сюда — совершенно бесцельно.

В центральном проходе то и дело появлялись массажисты. Все они были неграми. Массажисты казались еще чернее и значительнее на белом фоне всего, что их окружало. Вместо простыней на них были свободные хлопчатобумажные шорты, и ходили они по коридорам, источая силу и решительность. Казалось, только они здесь и властвовали. Говорили громко и уверенно, не снисходя до вежливого шопота клиентов, обращавшихся к ним с различными вопросами. Да, здесь они были хозяевами и, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, с такой легкостью и силой раздвигали белые занавески кабин своими огромными черными ладонями, что казалось — с аналогичной легкостью они могут поймать молнию и вновь забросить ее на облака.

Перед входом в банное заведение Энтони Бернс задержался — теперь он колебался больше, чем когда-либо. Но как только он вошел в дверь с матовым стеклом, его судьба определилась; от него больше не требовалось ничего — ни особых действий, ни проявлений воли. Заплатил два пятьдесят за баню и массаж — и с этого момента должен следовать инструкциям и полностью отдать себя во власть массажиста. Через несколько секунд к Бернсу подошел негр, повел его по коридору, затем они свернули за угол и вошли в свободную кабину.

— Раздевайтесь, — произнес негр.

Негр уже почувствовал, что в этом клиенте есть что-то необычное, а поэтому не ушел из зашторенной кабины, а прислонился к стене и стал смотреть, как Бернс раздевается, подчиняясь его указаниям. Будучи белым, Бернс отвернулся от негра и начал как-то неуклюже снимать темную зимнюю одежду. Раздевание заняло довольно много времени, не потому что он нарочно делал все медленно, а потому что впал в какое-то странное сонное состояние. Отсутствующим взглядом он смотрел на свою одежду; руки и пальцы, казалось, ему уже не принадлежали; они стали горячими и онемели, словно стоящий позади человек, управляющий его действиями, крепко их сжал. Наконец Бернс разделся донага и медленно повернулся к массажисту, однако глаза чернокожего гиганта, похоже, не смотрели на него. И все же в них что-то сверкнуло — чего не было раньше, — словно искристая влага на мокром угле.

— Держите, — сказал негр и протянул Бернсу белую простынь.

Маленький человечек с благодарностью завернулся в гигантскую грубую ткань и, аккуратно придерживая ее над своими белыми, почти женскими ногами, пошел за негром по еще одному коридору из белых шелестящих штор к входу в сауну — комнату со стенами из непрозрачного стекла. Там проводник покинул его. Стены глухо стонали, пока комнату заполнял пар. Он клубился вокруг обнаженного тела Бернса, обволакивал его жарой и влагой, будто Бернс попал в гигантский рот; он ждал, что его сейчас одурманят и растворят в этом горячем белом паре, который со свистом вылетал из невидимых скважин.

Через некоторое время массажист вернулся. Отдав какое-то невнятное приказание, он повел дрожащего Бернса в кабину, где тот оставил свою одежду. Пока Бернс был в сауне, сюда привезли белый стол на колесах.

— Ложитесь, — приказал негр.

Бернс повиновался. Чернокожий массажист смочил тело Бернса каким-то спиртовым раствором — сначала налил на грудь, потом на живот и бедра. Жидкость растеклась по всему телу и стала жечь, словно Бернса укусило какое-то насекомое. Он поймал воздух ртом и, почувствовав дикую боль в паху, скрестил ноги. В это время, без предупреждения, негр поднял огромную черную ладонь и со страшной силой опустил ее на середину мягкого живота Бернса. Горло у маленького человечка перехватило, и несколько секунд он не дышал.

Но вслед за потрясением пришло и удовольствие. Оно разлилось по всему телу и наконец дошло до паха. Бернс не осмеливался туда взглянуть, но чувствовал: негр знал, что добился результата. Черный гигант заулыбался.

— Надеюсь, не слишком сильно? — спросил он.

— Нет, — ответил Бернс.

— Перевернитесь, — приказал негр.

Бернс попытался перевернуться, но приятная, упоительная усталость не позволила ему это сделать. Тогда негр засмеялся и перевернул его за талию с такой легкостью, словно подушку. А потом начал обрабатывать плечи и ягодицы ударами, сила которых все возрастала. Возрастала сила ударов — росла и боль, но Бернсу становилось все жарче и приятнее. И вот наконец он впервые на вершине блаженства — тугой узел в паху мгновенно развязался, дав свободу потоку тепла.

Так совершенно неожиданно у человека проявляется заветное желание. И стоит ему проявиться — надо подчиниться, принимать все как должное и не задавать вопросов. Очевидно, именно для этого и был рожден на белый свет Бернс.

Этот «белый воротничок» начал приходить к чернокожему массажисту снова и снова. Вскоре они достигли взаимопонимания относительно того, что Бернс нуждается в искуплении и что массажист как нельзя лучше подходит для этого. Негр ненавидел тела белокожих, потому что те оскорбляли его достоинство. Он любил смотреть, как они, обнаженные, распластанные, лежат перед ним, любил с силой вонзать свой кулак или ладонь в их немощную плоть. Ему с трудом удавалось сдерживаться — очень хотелось разойтись и пустить в ход всю силу. Но сейчас на орбиту его страстной любви вышел подходящий объект. В этом «белом воротничке» он нашел все, что искал долгие годы.

И даже когда чернокожий гигант отдыхал, когда сидел в глубине заведения, курил или ел шоколад, образ Бернса все время возникал в его сознании: голое белое тело с алыми рубцами, оставленными им от злости. Шоколад не доходил до рта, а на губах появлялась мечтательная улыбка. Гигант любил Бернса, а Бернс обожал гиганта.

На работе Бернс стал рассеянным. Печатая какое-нибудь важное распоряжение, вдруг откидывался на спинку кресла, и перед его мысленным взором вставал чернокожий гигант. Тогда он улыбался, пальцы расслаблялись, и руки падали на стол. Иногда подходил босс и делал ему замечание:

— Бернс! Бернс! О чем вы мечтаете?

Зимой сила ударов массажиста, хотя и нарастала, была еще терпимой, но настал март и сдерживаться — совершенно неожиданно — стало уже невозможно.

Однажды Бернс ушел из бани с двумя сломанными ребрами.

Каждое утро он все медленнее ходил на работу, прихрамывая и стеная от боли; но пока еще ему удавалось объяснять свое болезненное состояние ревматизмом. Как то раз босс спросил, что же он предпринимает, чтобы поправить здоровье. Бернс ответил, что ходит на массаж.

— Но, по-моему, — сказал босс, — вам от него только хуже.

— Нет, — возразил Бернс, — напротив, мне гораздо лучше.

В этот вечер он пошел в бани в последний раз.

Первой жертвой оказалась правая нога. Удар, который сломал конечность, был таким жестоким, что Бернс не мог не заорать. Крик услышал управляющий и вбежал в кабину.

Бернс лежал на краю стола и блевал.

— Господи, — воскликнул управляющий, — что тут происходит?

Чернокожий гигант пожал плечами.

— Он сам просил ударить его посильнее.

Управляющий посмотрел на Бернса и увидел спину, сплошь покрытую синяками.

— Тебе тут что, джунгли? — вскричал управляющий.

Чернокожий гигант снова пожал плечами.

— Убирайся отсюда к чертовой матери! — заорал управляющий. — Забирай с собой своего ублюдка — и чтобы я вас здесь больше не видел.

Чернокожий гигант бережно поднял потерявшего сознание партнера и понес домой, в ту часть города, где жили только негры.

Их страсть длилась еще неделю.

Конец наступил на исходе Великого поста, перед Пасхой. Недалеко от дома чернокожего гиганта находилась церковь, и сквозь открытые окна доносились страстные проповеди местного священника. Каждый день он снова и снова читал прихожанам о смерти Человека на кресте. Священник точно не знал, чего желает, так же как прихожане, которые стонали и плакали перед ним. Участвовали в массовом искуплении.

То здесь, то там приносились жертвы. Одна женщина демонстрировала всем рану на обнаженной груди, другая перерезала себе вены.

— Страдайте! Страдайте! Страдайте! — призывал священник. — Господь Бог был распят на кресте за грехи мира! Его через весь город вели на Голгофу, давали пить уксус с губки, вбили пять гвоздей в тело. Когда Он проливал кровь на кресте, то был Розой Мира!

Прихожане не могли дольше оставаться в церкви — они высыпали на улицу и в экстазе стали рвать на себе одежду.

— Все грехи мира прощены! — кричали они.

На протяжении всей этой церемонии искупления чернокожий массажист завершал свою работу над Бернсом.

В его комнате — камере смерти — все окна были открыты.

Занавески выскакивали из рамы, как белые языки; казалось, улица истекла медом, и они жаждали облизать ее всю. В квартале позади церкви загорелся дом. Стены рухнули, поднялось золотистое зарево, воздух был пропитан гарью. Пожарные машины, лестницы и мощные шланги были бессильны перед очистительным огнем.

Чернокожий массажист наклонился над своей почти бездыханной жертвой.

Бернс что-то прошептал.

Гигант кивнул.

— Знаешь, что делать? — спросила жертва.

Гигант кивнул.

Он поднял тело, которое едва не рассыпалось, и осторожно положил на чисто вытертый стол.

И начал его пожирать.

Двадцать четыре часа ушло у гиганта на то, чтобы обглодать все до последней косточки.

Когда он завершил трапезу, небо расчистилось, служба в церкви окончилась, дым рассеялся, пепел осел, пожарные уехали, и улица медом больше не текла.

Вернулось спокойствие, и возникло ощущение, что дело сделано.

Белые обглоданные кости, оставшиеся от Бернса после искупления, были сложены в мешок и в трамвае отвезены на конечную станцию.

Там массажист вышел на безлюдный пирс и выбросил содержимое мешка в тихое озеро.

Когда он вернулся домой, то спросил себя, получил ли он удовлетворение.

— Да, конечно, — ответил он себе. — Сейчас — полное!

Потом в тот мешок, где были кости, он сложил личные пожитки, а также красивый темно-синий костюм, несколько жемчужинок и фотографию Энтони Бернса в возрасте семи лет.

И поехал в другой город, где снова нашел работу массажиста. И там — за матовой дверью, в кабинах с белыми занавесками — стал спокойно ждать, пока судьба пошлет ему кого-нибудь еще, кто так же, как и Энтони Бернс, хотел бы искупления.

А тем временем все население земли, — едва ли осознавая это, — медленно извивалось и корчилось под черными пальцами ночи и белыми пальцами дня; скелеты превращались в прах, а плоть — в тлен; и так же медленно — в муках — рождался ответ на невероятно сложный, проклятый вопрос: спасение в совершенстве.

СТРАННЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ В ДОМЕ ВДОВЫ ХОЛЛИ[89]

Вдова Изабел Холли была квартирной хозяйкой. Как она ею стала, Изабел и сама вряд ли знает — просто, наверное, так получилось, как и все остальное; ведь долгое время она считала, что живет в этом доме лишь как невеста. За несколько лет ее жизни произошел ряд событий, самым печальным из которых стала смерть мужа. Несмотря на то, что покойный мистер Холли, имени которого теперь она уже не помнила, оставил ей приличное наследство, Изабел считала необходимым время от времени предоставлять дом на Бербон-стрит в распоряжение «платежеспособных гостей». Но в последнее время платежи стали настолько нерегулярными, что гостей смело можно было считать иждивенцами; к тому же их стало меньше. Когда-то постояльцев было много, но сейчас в доме жили только трое: две старые девы средних лет и холостяк на девятом десятке. И при этом не очень между собой ладили. Когда они встречались на лестнице, или в холле, или у дверей ванной, то постоянно разгорался какой-нибудь спор. Задвижка на двери в ванной всегда была сломана: ее чинили, а потом ломали снова. В доме перебили всю стеклянную посуду, и миссис Холли пришлось давать жильцам алюминиевую; и хотя предметы из этого материала несомненно прочнее, для жильцов алюминий оказался опаснее: то и дело кто-нибудь из них выходил утром в холл с перевязанной головой, разбитыми губами или же синяком под глазом. При такой жизни можно было предположить, что кто-нибудь, хотя бы один из них, съедет, но такое предположение оказалось бы в корне неверным. Словно пиявки, они присосались к своим сырым и зловонным комнатам. Каждый из них что-то собирал: пробки от бутылок, спичечные коробки или оберточную бумагу, и по величине складов этих предметов у покрытых плесенью стен их спален можно было судить о том, как долго они здесь живут. Трудно сказать, кто из них был наиболее нелюбимым, но холостяк на девятом десятке явно смущал женщину такого благородного происхождения, каковой считала себя Изабел Холли и каковой она, несомненно, была.

Старый отшельник наделал очень много долгов. За последние несколько лет кредиторы стали его постоянными гостями. Они буквально оккупировали дом — иногда приходили даже ночью. Дом вдовы Холли стоял в той части Французского квартала, где находились увеселительные заведения и бары, а почти все кредиторы были горькие пьяницы. Когда наступала ночь и бары закрывались, а хмель в их крови продолжал бродить, они заявлялись к вдове Холли, звонили и барабанили в дверь, требуя долг. И если старик не отвечал, в окна летели разные предметы — в те окна, где ставни сорвались с петель или не затворялись. В Новом Орлеане порой устанавливается прекрасная погода; в такие дни кредиторы были не столь несносны — оставляли под дверью счета и тихо удалялись. Но в плохую погоду кричали такое, что бедной миссис Холли приходилось затыкать уши. А один кредитор, по фамилии Кобб, который работал в похоронном бюро, имел привычку громко употреблять самые грязные эпитеты, какие только были в английском языке, причем раз от раза словечки становились все крепче. Только Флоренс и Сюзи — женщины средних лет — могли его остановить, и когда они однажды выступили вместе, ему пришлось ретироваться— единственный ущерб составили сломанные перила.

При все этом миссис Холли только раз затронула тему кредиторов в разговоре со своим жильцом — после сцены с перилами: в холле она робко осведомилась о том, не мог ли бы он прийти к какому-либо соглашению с приятелем из похоронного бюро.

— Нет, — ответил старик. — Пока я жив, не уступлю!

А потом, забинтовывая голову, принялся объяснять, что заказал себе гроб, и ему его сделали, прекрасный гроб, специально для него, но мистер Кобб совершенно безосновательно требует деньги вперед, а ведь заказчик пока еще даже не скончался.

— Этот сукин сын, — продолжал жилец, — подозревает, что я буду жить вечно. Я-то, конечно, не против, но мой доктор уверяет, что еще восемьдесят семь лет я не проживу.

— О! — воскликнула бедная миссис Холли.

И хотя у нее был мягкий характер, она чуть не набралась мужества спросить холостяка, останется ли он у нее до конца своих дней, но как раз в это время одна из старых дев, Флоренс или Сюзи, открыла дверь ее спальни и просунула голову в щель.

— Когда прекратится этот кошмар? — закричала она.

И чтобы усилить впечатление, бросила в них алюминиевый таз. Человеку, который заказал себе гроб, таз задел голову, а миссис Холли попал прямо в грудь и вызвал страшную боль. Но поскольку голова холостяка была обтянута влажным картоном и обвязана фланелью в несколько слоев, удар не причинил ему вреда и даже не лишил присутствия духа. Когда Изабел Холли, плача от боли, бежала по лестнице в подвал — ее постоянное убежище, она оглянулась и увидела, как старый, но еще сильный мужчина вырывает из балюстрады столбик, а затем услышала ругань хлеще той, которая вылетала из уст гробовщика.

ЕСЛИ У ВАС ЕСТЬ ПРОБЛЕМЫ, ОБРАЩАЙТЕСЬ К А. РОУЗУ, МЕТАФИЗИКУ!

Так было написано на визитной карточке, которую она нашла под своей дверью, выходящей на Бербон-стрит.

Она пошла по этому адресу, и мистер Роуз с готовностью ее принял.

— Моя дорогая миссис Холли, — начал он. — Мне кажется, вас что-то беспокоит.

— Беспокоит? — повторила она. — О да, очень беспокоит. По-моему, во всем этом мне не хватает чего-то важного.

— В чем — «во всем этом?» — мягко спросил он.

— В моей жизни, — ответила она.

— И чего же именно вам не хватает?

— Ясности и определенности.

— О! Ясности и определенности! Мало кто нуждается в этом сейчас!

— Но почему же? Почему? — спросила она.

— Ну, видите ли… Впрочем, вам нет смысла это объяснять!

— Тогда зачем же вы пригласили меня сюда?

Пожилой мистер Роуз снял очки и закрыл регистрационный журнал.

— Моя дорогая миссис Холли, — сказал он, — по правде говоря, вас ждет весьма и весьма необычная судьба. Вы — первый человек вашего типа, который был заброшен на землю с далекой звезды из другой вселенной.

— И что из этого следует?

— Потерпите, моя дорогая. Постарайтесь пережить все нынешние невзгоды. Перемены грядут, очень скоро, не только для вас, но практически для всех, кто населяет этот свихнувшийся мир!

Миссис Холли пришла домой и сразу же забыла об этом разговоре, как и о многом другом. Все ее прошлое стало похоже на негативы непроявленных фотопленок, на которые попал свет. Она хотела бы отделаться от прошлого, отсечь его от своей жизни, как отрезают конец ненужной нитки. Вот только куда запропастились ножницы? Куда вообще подевалась острота из ее жизни? Иногда она пыталась найти хоть что-нибудь режущее, но все вокруг было округлым и мягким.

А между тем дела в доме шли все хуже и хуже.

Флоренс Доминго и Сюзи Пэттен уже некоторое время находились в ссоре. Причиной тому была зависть.

Примерно раз в месяц в гости к Флоренс Доминго являлась престарелая родственница; приходила она в надежде — как правило, напрасной — получить что-нибудь более или менее ценное от Флоренс и с этой целью захватывала пустой пакет. Бедная старая кузина была глуха, как пень, и ее разговор с Флоренс Доминго превращался в сплошной крик; а поскольку разговор шел — почти исключительно вокруг других квартирантов, то, какой бы худой мир не царил в это время под крышей дома миссис Холли, сразу же после визита родственницы, а иногда и во время него, в доме разгоралась война. К Сюзи Пэттен не приходил никто, и ее относительная непопулярность просто не могла не стать темой беседы Флоренс с родственницей.

— Как поживает Сюзи Пэттен? — кричала кузина.

— Как всегда, ужасно, — кричала ей в ответ Флоренс.

— Неужели она никогда ни к кому не ходит в гости? — продолжала кричать кузина.

— Никогда, никогда! — отвечала ей Флоренс во всю силу легких. — И никто к ней никогда не приходит! У нее нет друзей, она совсем, совсем одна во всем мире.

— И никто к ней не приходит?

— Никто.

— Никогда?

— Никогда! Никогда в жизни! Абсолютно никогда!

Когда кузина собиралась уходить, Флоренс ей говорила:

— А теперь закрой глаза, я тебе кое-что положу в пакет. А что — ты увидишь внизу.

Так она разыгрывала кузину, а той не терпелось посмотреть, что внутри; она сломя голову сбегала с лестницы и за дверью обнаруживала, что в пакете всего лишь какие-то объедки, например, старый почерневший огрызок яблока со следами зубов Флоренс. А однажды, когда мисс Доминго посчитала, что их разговор был бесполезным, кузина нашла в пакете дохлую крысу; после этого на два-три месяца визиты прекратились. Но в последнее время наезды кузины следовали один за другим, и раздражение Сюзи Пэттен перешло все границы. И тут ее осенило! Идея была что надо! Сюзи решила перейти в контрнаступление — выдумала себе гостя. А стоит сказать, что Сюзи умела подделывать голоса — она могла говорить то за себя, то за другого. Таким образом создавалось впечатление, что она с кем-то беседует. На этот раз выдуманный гость был не старухой, а неким мужчиной, который называл ее «мадам».

— Мадам, — говорил выдуманный гость. — Какое красивое у вас сегодня платье!

— О, вам нравится? — вскрикивала Сюзи в ответ.

— Да, оно так идет к вашим глазам, — отвечал гость.

Затем Сюзи чмокала губами — будто целуется, сначала тихо, потом громче, а затем садилась в кресло-качалку и начинала раскачиваться, постанывая: «Ах-ах-ах!» И после небольшой паузы вскрикивала: «О, нет-нет-нет!» Ну, а потом, после следующей паузы, разговор возобновлялся и переходил на личность Флоренс Доминго. Оценки давались нелестные: и самой Флоренс, и тому, что она собирает оберточную фольгу, и тому, что она кладет в пакет своей родственницы.

— Мадам, — кричал гость. — да ей же не место в приличном доме!

— Конечно, не место, — громко соглашалась Сюзи, зная, что Флоренс ее внимательно слушает. Флоренс не до конца верила в то, что это настоящий, а не выдуманный гость, но доказательств у нее не было, а поскольку сомнения не переставали ее терзать, она решила кое-что предпринять.

И предприняла.

Изабел Холли, вдова, которой принадлежал этот дом, мужественно терпела весь этот — как его назвать? — бедлам. Но когда мисс Доминго вошла однажды вечером в дом с небольшим свертком с надписью «динамит», хозяйка поняла — скоро что-то произойдет.

Ждать она не стала, а тут же, в чем была — в лифчике и спортивных брюках, — выскочила на улицу, и не успела забежать за угол, как квартал потряс сильный взрыв. Она бежала и бежала, дрожа от холода, пока не прибежала в парк, — тот, который рядом с Кабильдо. Там она остановилась, упала на колени и несколько часов молилась. И только после этого пошла обратно.

Когда Изабел Холли подошла к своему дому на Бербон-стрит, она увидела жуткую картину. Дом был отчасти в руинах. В комнатах стояла тишина. Пройдя по холлу на цыпочках, миссис Холли обнаружила человек двадцать, лежащих в крови, без движения — лишь некоторые хрипло дышали. Среди них был и вымогатель Кобб. Весь пол и ступеньки лестницы были усыпаны чем-то блестящим; вначале она подумала, что это битое стекло, но потом, подняв несколько кругляшек, поняла, что в руках у нее монеты. Очевидно, эти деньги во время взрыва растеряли кредиторы старика; у них просто не было сил их собрать. А деньги, наверное, добывались не без боя.

Изабел Холли попыталась собраться с мыслями, но они стали растекаться, словно вода из разбитого кувшина; к тому же силы ее были на исходе. Поэтому она решила отложить все назавтра и пошла в спальню. Под дверью она нашла конверт с запиской, которая ее еще более озадачила.

Записка была следующего содержания:

«Моя дорогая миссис Холли, полагаю, что к данному моменту тот кошмар, который происходил в Вашем доме, благодаря силе моих убеждений прекращен. Жаль, что не смогу дождаться, чтобы утешить Вас в Вашей печали и смятении из-за случившегося. Однако скоро мы увидимся и сможем пообщаться.

Искренне Ваш — Кристофер Д. Космос.»

Последующие недели прошли чрезвычайно спокойно. Все трое неисправимых жильцов сидели в своих комнатах и не выходили наверное, очень испугались. Кредиторы больше не появлялись. Пришли плотники и тихо починили поломки. Почтальоны на цыпочках поднимались по лестницам, осторожно стучали в двери и отдавали жильцам письма и телеграммы. Вдруг тюки и чемоданы начали перемещаться из комнат в нижний холл, и миссис Холли стала подозревать, что жильцы делают какие-то приготовления.

Через несколько дней ее лучшие подозрения подтвердились она получила от них записку.

«Вследствие происшедшего, говорилось в ней, — мы решили дольше здесь не задерживаться. Наше решение абсолютно неизменно, и мы предпочли бы его не обсуждать». И подписи — Флоренс Доминго, Сюзи Пэттен, Режис де Винтер.

После отъезда жильцов Изабел почувствовала, что ей стало трудно на чем-либо сосредоточиться. Днем, не находя себе места, она нередко садилась за кухонный стол или на незаправленную постель и бормотала:

— Я должна сосредоточиться, я просто должна сосредоточиться.

Но это ей не помогало — ничуть не помогало. О да, временами казалось, будто она о чем-то думает, но оформить свои мысли она не могла. Получалось, как с кусочком сахара, который попал в чашку с горячим чаем и пытается уцелеть. Мысли растворялись и исчезали.

Наконец она решила снова пойти к метафизику. На дверях его дома висела записка: «Уехал во Флориду, чтобы оставаться вечно молодым. С нежной любовью ко всем моим врагам. Всего доброго!» Несколько секунд она в отчаянии смотрела на записку, а потом повернулась и хотела уйти. Но в это время из-под двери выскочила маленькая белая мышка и бросила к ее ногам конверт, точно такой же, какой оставил под ее дверью Кристофер Космос сразу после взрыва. Она разорвала его и прочитала следующее: «Я вернулся и сплю в вашей спальне. Не будите раньше семи. У нас была долгая и трудная поездка вокруг мыса солнечного штата; теперь нужно как следует отдохнуть перед новым путешествием туда. Искренне Ваш — Кристофер Д. Космос.»

Когда Изабел Холли вернулась домой, она действительно обнаружила в своей спальне спящего мужчину. Остановилась на пороге и затаила дыхание — что делать? Однако, какой он красивый! Он лежал в новенькой форме морского офицера, которая сверкала, как только что выпавший снег на ярком солнце. Тесьма с рубиновыми заколками окаймляла плечи. Пуговицы — аквамариновые. Из-под расстегнутого кителя видна его красивая грудь, усеянная золото-алмазными бусинками пота.

Он приоткрыл один глаз, подмигнул ей, пробормотал: «Привет!» и, медленно перевернувшись на живот, снова заснул.

Она стояла, не зная, что предпринять. Потом немного походила по дому, удивляясь происшедшим в ее отсутствие переменам.

Дом был теперь в идеальном порядке. Чистота такая, будто здесь славно поработал полк слуг, который вылизал все до блеска в течение нескольких дней. Старая и ржавая посуда сложена внизу и ждала мусорщика. «Эту дрянь — сдать», — было написано в лежащей рядом записке почерком командира. Среди вещей, предназначенных ее чудесным гостем к отправке на свалку, были и вещи покойного мистера Холли: желудочный зонд, великолепно обрамленная фотография его матери в чрезмерно открытом платье, миска с бараньим жиром, которым он мазался три раза в неделю, вместо того чтобы мыться, девятисотсемидесятистраничная нотная тетрадь с произведением под названием «Меры наказания» — он безуспешно пытался его исполнять на духовом инструменте собственного изобретения; все эти реликвии теперь обречены на уничтожение.

— Чудеса продолжаются! — воскликнула миссис Холли, поднимаясь наверх.

Нерешительность и апатия, ранее присущие вдове Холли, вдруг впервые уступили место легкости и даже легкомысленности: она устремилась в верхние комнаты безо всяких усилий — так с восходом солнца от воды поднимается туман и растворяется в ярких лучах. Наверху было не слишком много света, даже в гостиной, окна которой смотрели на Бербон-стрит; куда больше света исходило из неприкрытой груди молодого командира, лежавшего сейчас в ее спальне. И чтобы узнать время, ей пришлось нагнуться к часам словно для поцелуя. Семь часов — как летит время!

Вдова не была простужена, но поскольку ее одежда сейчас лежала в гостиной у камина, она начала чихать. Чихала и чихала. Все мускулы ее молодого, но остудившегося тела стали дрожать мелкой дрожью. Это происходило еще и потому, что в доме стоял сквозняк из-за непрерывно открывавшихся и закрывавшихся дверей — будто какие-то бесплотные существа носились по комнатам. А надо всем господствовало нечто особенное: создавалось впечатление, что кто-то держал над дерзким языком пламени яблоко в сахаре, подвешенное на металлической вилке, держал до тех пор, пока кожура не почернела и не треснула, — из яблока потек сладкий сок и стал капать в огонь. И аромат этого печеного яблока наполнил весь дом — все его студеные и полутемные комнаты, наверху и внизу. Аромат, который бывает в церкви во время Рождественского поста.

КАРАМЕЛЬ[90]

Жил однажды в американском южном портовом городе семидесятилетний коммерсант-пенсионер по фамилии Круппер, человек с большим и непривлекательным лицом. Близких родственников у него не было. Когда-то он являлся владельцем маленькой кондитерской, которую потом продал своему дальнему родственнику (кузену в каком-то колене) — человеку, значительно более молодому, нежели он сам. С его родителями (их теперь уже нет в живых) он эмигрировал в Америку свыше пятидесяти лет назад. Однако мистер Круппер не забыл про магазин, чем доставлял кузену, его жене и их двенадцатилетней дочери массу огорчений. Дочку мистер Круппер с его неискоренимой любовью к допотопным остротам называл не иначе, как «маленьким совершенством большого мира». Правда, прозвище это изобрел сам кузен, когда ей было пять лет и когда ее склонность к полноте еще не так обнаруживала себя, как теперь; ныне же оно звучало издевкой, хотя мистер Круппер спрашивал «как там наше маленькое совершенство большого мира?» вполне благожелательно. И при этом обычно трепал девочку по щеке или по плечу, а ребенок резко отвечал: «Убирайся!» Но мистер Круппер не реагировал, потому что из-за высокого давления у него звенело в ушах, и он слышал только тогда, когда кричали. По крайней мере, делал вид, хотя уверенности в этом быть не могло. Насколько он прост, — никто не знал.

Старые больные люди находятся от мира на определенной дистанции, но каждый раз на разной. То они дрейфуют в каком-то невидимом море на тысячу миль от ближайшего берега, с парусами, развернутыми в обратном направлении, и, кажется, не ведают, что происходит в мире. А то вдруг становятся такими чувствительными, что улавливают малейшее движение, легчайший шорох на берегу. Но так как, в целом, их чувства, словно кожа, от старости грубеют, неприязни и ненависти они не ощущают. И мистер Круппер, видимо, даже не догадывался, как кузен со своей семьей относится к его утренним появлениям в магазине. Как только он приходил, они ретировались во внутренние комнаты (если только их не задерживали покупатели); но мистер Круппер терпеливо ждал, когда кто-нибудь из троих к нему все же подойдет. «Не спешите, — любил говорить он, — чего-чего, а времени у меня навалом». И никогда не покидал магазин, не зачерпнув совком карамелек; он насыпал их в пакетик, а пакетик клал в карман — такова уж у него привычка. Это раздражало родственников больше всего, но поделать они ничего не могли.

С тех пор, как кузен и его семья стали владельцами магазина, они отнюдь не процветали; им едва удавалось заработать больше, чем они должны были выплачивать мистеру Крупперу в процентах от стоимости сделки. Потому-то им и приходилось терпеть его грабеж. Однажды кузен заметил, что у мистера Круппера, должно быть, очень хорошие зубы, раз он ест так много карамелек, но тог сказал, что их ест не он. «А кто же?» — спросил кузен, на что старик с желтозубой улыбкой ответил: «Птички!» И правда, они никогда не видели, чтоб он съел хоть одну конфету. Иногда карамельки скапливались в пакете и тот оттопыривал карман, словно у старика выросла огромная опухоль. А иной раз пакет таинственным образом истощался, становился совершенно плоским и едва виднелся из-под замасленного темно-синего клапана кармана. И тогда кузен говорил жене или дочке: «Наверное, птички были голодными!» Эти сердитые, злые шуточки — с незначительными вариациями — продолжались в течение очень долгого времени. Силу неприязни семьи кузена к старику трудно было измерить, равно как и степень равнодушного отношения мистера Круппера к поведению родственников. В конце концов ведь ничего серьезного не происходило: ну, причинял им старик убыток на два — три цента в день; ну, обменивались они несколькими совершенно безобидными фразами — и что из того? Но длилось это долго — много лет.

Стоит сказать, что члены семьи кузена, не обладавшие особым воображением, даже самим себе не могли признаться в беспросветной монотонности своей жизни, в душераздирающей безысходности своего упрямого желания продолжать дело и преуспеть в нем. Ко всему прочему, девушка все время полнела — надувалась, как резиновая игрушка. Ни на миг не сосредоточивая на этом внимания и даже не сознавая, что делает, она то и дело бросала в рот карамельки, а когда ее останавливали, горько плакала и совершенно искренне уверяла, что не знает, как это произошло. А через пять минут все повторялось сначала, ей давали по пухлым рукам, и она вновь плакала, и все забывала. Еще в школе ее прозвали «толстуха» — приходила домой и рыдала. Теперь она стала тучнее своих тучных родителей и продолжала набирать в весе. К тому же у нее развилась дурная, не подобающая женщине привычка: ей ничего не стоило рыгать в присутствии покупателей или выходить к ним с текущим носом. Все эти неурядицы стали ассоциироваться в сознании членов семьи кузена с регулярными утренними визитами старого мистера Круппера; они уверяли себя, что именно из-за старика все беды и происходят…

Излагая эту историю, мы должны будем — и весьма скоро — поведать о мистере Круппере нечто такое, о чем рассказывать сразу в столь кратком повествовании неудобно. В жизни сугубо натуралистические проявления, включающиеся в чрезвычайно широкий ее контекст, смягчаются и находят там свое место. Но когда касаешься их в рассказе, то требуются определенные ухищрения, чтобы обеспечить такой же — или примерно такой же — сглаживающий эффект, как это бывает в жизни. Когда я говорю, что в жизни мистера Круппера была некая тайна, я прибегаю к тем самым намекам, которые крайне необходимы в этом случае, потому что излишний натурализм может вызвать у читателя отвращение и испортить рассказ, фактически извратить всю историю.

Если вы кого-нибудь презираете или ненавидите, как кузен с семьей — мистера Круппера, предполагается, что об этом человеке вы знаете практически все самое важное. Но если этот человек для вас — загадка, ваша враждебность к нему станет неоправданной. Никакой тайны в жизни старика кузен с семьей не видели. Иногда, когда он выходил из магазина, кузен или жена кузена провожали его до двери, а затем стояли и наблюдали, как он ковыляет дальше: рука охватывает карман (где лежит пакет с карамелью), словно там сидит птица, готовая вылететь наружу. Ими руководило отнюдь не любопытство и не забота о старике. Так смотрят на камень, о который только что споткнулись, — бессмысленный злой взгляд обращается на бесчувственный вредный предмет. Оба, кузен и жена, были настолько толсты, что вместе в дверях не помещались; поэтому за мистером Круппером наблюдал тот, кто успевал первым. И когда старик исчезал из виду, с отвращением говорилось «Тьфу!»; этим «Тьфу!» они словно затрагивали существо той тайны, к раскрытию которой мы приближаемся с такой осторожностью. Ну, а тот, кто не успевал, оставался внутри. Спектакль из магазина виден не был — приходилось довольствоваться комментариями; а комментировать было почти нечего — ничего существенного со стариком не происходило. Тот, кто стоял в дверях, сообщал: «Он что-то нашел на тротуаре!» — «Тьфу! Что, что именно?» (Не дай Бог что-нибудь ценное!) И к удовольствию слышалось в ответ: «Выбросил — через несколько шагов!» Или комментатор говорил: «Он смотрит на витрину». — «На какую?» — «Магазина мужского белья». — «Тьфу! Да он же никогда ничего не покупает!» Обычно репортаж оканчивался так: «Он перешел через улицу и идет на площадь! Пришел. Тьфу!» Создавалось впечатление, что мистер Круппер проводит на площади все утро каждый раз, когда он посещает кондитерскую. Что же касается пристального наблюдения, комментариев и всех этих «Тьфу!» (символов презрения), то они не могли выражать подлинного интереса, заботы или даже простого любопытства, а воплощали собой совершенно бесчувственное отношение ко всему, у чего, как считалось, не должно быть никаких тайн.

С этой точки зрения, постороннему было бы трудно понять, что же придавало мистеру Крупперу такой вид, будто он занят гораздо более важным делом, нежели обычные бесцельные прогулки человека, отошедшего от бизнеса и не имеющего близких родственников.

Чтобы понять, надо стараться это сделать. И даже в этом случае можно потратить и утро, и день, и целые сутки, но так и не выйти на нечто, что дало бы вам важную зацепку. Да, внешне он был похож на других стариков, которые с трудом нагибаются за упавшей газетой или пытаются трясущимися руками застегнуть себе брюки, когда, шаркая ногами, выходят из общественного туалета. Или в нерешительности стоят на углу, не зная куда повернуть. Оставшись без связей и без цели, старики всегда до крайности следуют каким-то мелким условностям и заведенному порядку, которые регулируют их жизнь — как и видимую постороннему глазу жизнь мистера Круппера. Привычка — вторая натура; мы и живем-то по привычке. Когда живешь и делаешь одно и то же — забываешь о смерти, а что-то неожиданное вновь о ней напоминает. Старики будут полчаса стоять и сердито смотреть на занятую кем-то «свою» скамейку, не сядут на другую, «незнакомую», — она кажется им небезопасной: на ней и сердце может остановиться, и кровоизлияние произойти. Старики всегда все подбирают и очень неохотно выбрасывают, даже если это и какая-нибудь ерунда — они ее уже подбирали, а потом выбросили. Как правило, они носят шляпы, а на Юге — старые белые шляпы, которые становятся такими же желтыми, как их считанные зубы, или седыми, как их потрескавшиеся ногти и поредевшие бороды. А как они их снимают! С каким изяществом, словно приветствуют какую-нибудь невидимую даму, которая только что прошла мимо них и едва наклонила голову в знак признания! А потом, через несколько секунд, когда ветерок уже освежил им головы и взъерошил волосы, шляпа водружается обратно, причем проделывают они это еще более тщательно и степенно. А с какой осторожностью меняют положение на скамейке, аккуратно подкладывая под ляжки согнутые пальцы. Вздохи и ворчание — язык, на котором они сами с собой разговаривают, жалуясь на усталость и бренность жизни; иногда им при этом становится лучше, иногда хуже. В жизни стариков обычно не больше таинственности, чем в часах, купленных за доллар, которые останавливаются сразу же после того, как их приобрели. Милые, хорошие старики, да кто чище вас в этом мире? Но наш мистер Круппер — другого поля ягода, и сейчас настало время — если еще не поздно — последовать за ним на площадь, где мы его оставили, после того, как родственники перестали за ним наблюдать. Прошел по крайней мере час, настал полдень, и вот, покинув площадь и перейдя через улицу, мистер Круппер сел в трамвай, который направлялся в другую часть города.

И с ним сразу же произошли перемены — не такие уж несущественные, чтобы их не заметить: лицо приобрело живость, которой не было, когда он располагался на площади, сидел он теперь прямее, движения и жесты — рылся ли он в карманах, ерзал ли на грязном сиденье, опускал ли трамвайное окно, — стали куда более точными и уверенными, почти как у значительно более молодого человека. Ключ к изменению его состояния — предвкушение тайного действа, и оно все усиливалось, по мере того как трамвай, скрежеща и громыхая, приближался к заветной цели. Воображение может легко нарисовать картину, как за квартал до остановки он начинает слегка рдеть, готовится позвонить водителю и идет к выходу. Как сходит, сосредоточив все внимание на ступеньках, будто это начинающий альпинист спускается по канату на склонах Альп; как бормочет «спасибо» — слишком тихо, чтобы водитель мог услышать; как ступает на мостовую. Выход из трамвая сопровождается глубоким, почти космическим, вздохом; он поднимает глаза и смотрит не высоко в небо, а лишь поверх домов — тщательно выверенный угол зрения, когда-то, вероятно, имевший большое значение, — словно благодарит разумное Провидение, которое где-то там и находится, если существует вообще. Теперь мистер Круппер — на расстоянии квартала от того места, куда направляется и где тайны его характера раскроются перед нами во всей неприглядности. По совершенно определенной причине — в силу своего дурного, до тошноты лицемерного, характера — мистер Круппер предпочитает пройти последний блок зданий пешком, а не проехать на трамвае и сойти в нужном месте. Пока он идет — а мы еще не совсем знаем, куда идет мистер Круппер, — понаблюдаем за ним и увидим, как, волнуясь, он делает необходимые приготовления. Прежде всего, похлопывает по пакету с карамелью. Затем лезет в другой карман пиджака и достает горсть монет по двадцать пять центов; пересчитывает и, убедившись, что их ровно восемь, кладет обратно. Потом из нагрудного кармана пиджака — из торчащего оттуда белого платка, самой белой вещи, которая у него есть, — достает темные очки, настолько темные, что глаз за ними не видно. Надевает. И теперь впервые осмеливается взглянуть туда, куда направляется, и если мы поймаем его взгляд, то увидим, что его взор обращен на всего лишь невинный старый кинотеатр под названием «Джой Рио».

Итак, часть тайны раскрыта: нет ничего более примечательного, чем то, что три раза в неделю (по понедельникам, четвергам и субботам), к половине пятого с точностью часов человек регулярно ездит в третьеразрядный кинотеатр «Джой Рио», находящийся недалеко от реки. Даже если мы проследуем за мистером Круппером только до дверей кинотеатра, то обнаружим немало странного. В частности, зачем три раза в неделю ходить на один и тот же фильм, зная, что программа меняется лишь по понедельникам? Почему, подходя к кинотеатру, мистер Круппер никогда не останавливался и не рассматривал афиши, — как делает большинство стариков, — а шел прямо в кассу? По какой причине, перед тем как перейти улицу, на которой находится кинотеатр, он не только надевал свои «шпионские» очки, но и убыстрял шаг — словно в спину ему вдруг начинал дуть холодный ветер?

Но мы, конечно, не оставим его у входа, и последуем за ним в кинотеатр, мимо билетера. И только туда войдем — у нас появится предчувствие чего-то чрезвычайно необычного. Ибо «Джой Рио», несомненно, необычный кинотеатр. Это призрак того элегантного театра, где когда-то ставились оперы и пьесы. Но находится он в той части города, которая не имеет исторической ценности, и его упадок — превращение в третьеразрядный кинотеатр — бульварная пресса и публика обошли молчанием. От других дешевых кинотеатров его можно отличить лишь в короткие минуты перерывов между сеансами, когда в зале вспыхивает свет. Нужно только посмотреть наверх. Если вы это сделаете, то увидите, что здесь есть не только оркестровая ложа и балкон, но также два яруса зрительских лож, которые подковой тянутся от одной стороны просцениума до другой; почерневшая от времени позолота, изъеденная молью камка не производят должного впечатления, потому что свет в кинотеатре почти не зажигается. И чтобы действительно почувствовать атмосферу тайны, нужно последовать за мистером Круппером по широкой мраморной лестнице, — а он идет как раз в одну из этих лож, — что мы, конечно, сейчас и сделаем.

Но давайте сначала поточнее определим время действия, потому что, хотя мистер Круппер и приходил в «Джой Рио», наверное, тысячу раз, этот случай — уникальный, и не только для него, а и еще для одного персонажа, которого тоже надо представить, прежде чем мы встретимся с ним в обществе мистера Круппера.

Тогда нам придется вернуться на несколько минут назад, ко времени, когда в кинотеатр вошел юноша неопределенной наружности (как его звали — не имеет значения), который, конечно, и понятия не имел о том, что это за великолепное здание; пришел просто чтобы часок-другой здесь поспать. Потому что он был иногородний, гостиница была ему не по карману, а он страшно боялся, что его заберут за бродяжничество и заставят выполнять общественные работы бесплатно, за скудный обед. Он очень хотел спать, настолько хотел, что передвигался скорее инстинктивно, чем сознательно. В этот день в «Джой Рио» шел вестерн, актеры на экране без конца скандалили и палили друг в друга из ружей; поэтому юноша стремился укрыться от оглушающего и ослепляющего экрана, уйдя куда-нибудь подальше. Поднялся в бельэтаж — там было темно, но все еще шумно; тогда он решил взобраться еще выше, слегка удивившись, когда ему это удалось. Наверху было еще темнее и тише. На повороте лестницы во мраке он неожиданно увидел обнаженную женскую фигуру; дотронулся до ее холодных пальцев, пощупал впадинку между ног — она оказалась на удивление твердой, и только тогда понял, что это статуя — фигура нимфы, поставленная в нишу. Юноша поднялся еще выше, и тут сон окончательно сморил его; ко времени, когда он, как слепой, ввалился в ложу, черное, пушистое одеяло сна уже накрыло его. А через несколько минут именно в эту ложу вошел старик, чью мрачную тайну хранили стены «Джой Рио».

Чтобы больше сюда никто не входил, мистер Круп-пер давал билетерам приличные чаевые; так было и на этот раз, Юноша в это время уже лежал в кресле и храпел: голова впереди, ноги раскинуты, а руки почти касаются пола. Мокрый рот широко раскрыт — оттуда доносятся свистящие звуки, правда, слишком тихие, чтобы мистер Круп пер мог их услышать. В ложе было так темно, что старый толстяк чуть не уселся юноше на колени, и только тогда обнаружил, что привычное место на сей раз занято. Сначала мистер Круппер подумал, что невидимый сосед — его знакомый итальянец, который иногда делит с ним ложу в течение нескольких минут, с большими перерывами — в пять — шесть недель, и он шепотом назвал его по имени — Бруно. Но, не получив ответа, старик понял, что это не Бруно. Он ошибся еще и потому, что от человека исходил запах пота и табака, а также столь знакомый мистеру Круп перу аромат молодой плоти. И когда убедился в том, что перед ним на этот раз не Бруно, его сердце тем не менее учащенно застучало от предвкушения счастья, а впрочем, еще и оттого, что он только что преодолел два марша высокой лестницы. Согнувшись, мистер Круппер взял другое кресло и, поставив его на точно отмеренное от спящего расстояние, уселся с грацией старого верблюда. И почувствовал неожиданный прилив крови. Значит, все хорошо. Начало положено.

Через несколько минут глаза мистера Круппера привыкли к темноте, но даже теперь в деталях рассмотреть спящего рядом с ним человека было почти невозможно. Да, молодой. Да, стройный. Волосы темные и блестящие, а аромат — просто пьянящий. Но юноша спал отвернувшись, а в темноте иногда можно совершить непоправимую ошибку. Бывают случаи, когда, стремясь получить удовольствие, об осторожности забываешь, — и мистер Круппер это знал. Знал давным-давно; вот почему предвкушение удовольствия усиливалось: ведь оно было компенсацией за страх, который он при таких знакомствах испытывал. Но, вспомнив об осторожности, старик полез в карман за спичками, которые носил с собой для этой цели, — чтобы как можно лучше рассмотреть лицо соседа. Зажег спичку, поднес ее к лицу юноши, и семидесятилетнее сердце, все еще не успокоившееся после подъема по лестнице, снова бешено застучало. Потому что никогда еще в своей тайной жизни, никогда за тридцать лет хождения в «Джой Рио» — никогда старый мистер Круппер не видел рядом с собой подобной мужской красоты.

Спичка обожгла пальцы, он бросил ее на пол. Жилет расстегнулся, он принялся расстегивать его дальше — чтобы как следует вздохнуть. Закололо сначала в груди, потом ниже: нервное потрясение — гибель для его нездорового организма. Чтобы успокоиться, он прошептал что-то по-немецки. Развалился в неудобном кресле и попытался смотреть на мерцающий вдалеке экран. Но возбуждение не проходило, а дыхание ровным не стало. Внутри вдруг все заболело, и он уже было решил спуститься вниз, в туалет. Но в это время спящий пошевелился и принял вертикальное положение, поднял голову и что-то пробормотал по-испански. «Извините, — невольно вырвалось у мистера Круппера, — я не знал, что вы здесь». Юноша улыбнулся и еще более расслабился. Грустно вздохнул и снова стал свисать с кресла. Теперь мистер Круппер почувствовал себя спокойнее. Трудно сказать, почему, но почти невыносимая острота ощущения от этой близости ослабла, и он стал устраиваться в своем жестком кресле поудобнее. Мышечная спазма и тахикардия прошли, и желудок, кажется, тоже пришел в порядок. Пролетели мгновения. Мистеру Крупперу показалось, что юноша уже не спит, хотя голова его снова свесилась набок, на сей раз в его сторону, и ноги вновь приняли прежнее положение. Медленно, почти тайком, мистер Круппер полез в карман пиджака за карамелью. Развернул одну и сунул в рот — там пересохло и все горело. Потом достал другую, положил на трясущуюся ладонь и протянул юному незнакомцу. Знал, что не в силах произнести ни слова, откашлялся, и ему удалось выговорить: «Хотите карамельку?» — «Угу», — ответил молодой человек. Но мистер Круппер не понял — ему показалось, что юноша удивился или даже рассердился. Во всяком случае он не двигался, а просто сидел и смотрел. А потом вдруг хмыкнул, пальцы схватили конфету и отправили в рот прямо с бумажкой. Мистер Круппер попытался остановить его, тогда он хмыкнул еще раз, вытащил карамельку изо рта, и старик услышал, как он рвет бумагу, а не разворачивает ее. Потом раздалось громкое чавканье. И чтобы оно не прекращалось, мистер Круппер достал из кармана весь пакетик и сказал: «Возьмите еще, возьмите несколько, у меня есть». И снова юноша немного помедлил, и снова хмыкнул. А потом запустил руку в пакетик, и, когда ее убрал, мистер Круппер почувствовал, что в пакетике почти пусто. «Вы голодны?» — шепотом спросил старик. Юноша снова хмыкнул, на сей раз дружески. «Не спеши, — подумал мистер Круппер. — Не спеши, еще ведь столько времени, ты же не исчезнешь, как сон; прошел — и нет его!» Поэтому старик положил остатки карамели себе в карман, тихо пробормотал слова одобрения и стал смотреть на экран, где герой ковбойского фильма скакал в лучах заходящего солнца. Скоро фильм кончится, на несколько минут зажжется свет, а потом его будут крутить еще раз. Есть, конечно, вероятность, что юноша уйдет. Это надо иметь в виду, однако утвердительный ответ на вопрос «Вы голодны?» дает основание, хотя и неполное, надеяться на продолжение отношений.

Прежде чем свет зажегся, мистер Круппер решился на смелый шаг. Он полез в тот карман, где лежали деньги, вынул шесть двадцатипятицентовых монет и положил их себе в кулак так, чтобы они позвякивали. И больше ничего. Свет загорелся, словно восход, только быстрее, и некогда элегантный театр расцвел, как зимняя роза. Старик наклонился, словно его и вправду интересовало то, что происходит внизу. Немного растерялся, но ведь знал, что свет будет гореть недолго, еще минуту-другую. Знал и то, что он толстый и некрасивый. Знал, что он ужасный старик, бесстыжий и презираемый даже теми, кто вынужден терпеть его ласки; вероятно, ими даже больше, чем теми, кто на него просто смотрел. В отношении своей внешности он не обманывался, потому-то и вынул шесть монет, они снова зазвенели. Сейчас погаснут огни. Да, сейчас. И вот в зале вновь темнеет, а юноша все еще здесь. «Видел же меня, и все-таки не ушел!» И продолжает разворачивать карамельки и жевать их мощными челюстями, методично, как лошадь, жующая сено.

Огни погасли, и страх прошел. Мистер Круппер перестал притворяться, что ему интересно смотреть вниз, и снова развалился в шатающемся кресле. И вдруг в нем пробудилась мужская сила, героически пробудилась, и вот, наконец решившись, он наклоняется к юноше, немного поворачивается, левой рукой находит его правую руку. Сначала пальцы юноши не шевелятся и не отвечают. Страх снова овладевает мистером Круппером, но в тот момент, когда он уже собирается отдернуть руку с монетами, пальцы юноши распрямляются и перед мистером Круппером оказывается раскрытая ладонь. Монеты, тихонько позвякивая, ложатся в нее, и мистер Круппер понимает: контракт между ним и юношей заключен.

Когда в полночь огни «Джой Рио» зажглись в этот день в последний раз, в самой дальней ложе обнаружили тело мистера Круппера. Его колени были на полу, а тяжелое туловище висело между двух шатающихся позолоченных кресел, словно он умер во время молитвы. Объявления о смерти старика и некролог были необычно большими для человека, который не занимался общественной деятельностью и чья частная жизнь была весьма специфической. Но о ее специфике знали лишь те любители кино, которые приходили в его излюбленную ложу кинотеатра «Джой Рио» и получали удовольствие, а возможно, и наживались; в некрологе об этом ничего не говорилось. Он был подписан какой-то сентиментальной старой девой; ее потрясло то, что находящийся на пенсии семидесятилетний коммерсант умер от тромба во время демонстрации ковбойского боевика, а карман у него был набит карамельками, бумажки от которых валялись на полу и даже пристали к плечам и рукавам пиджака.

Первой в семье о смерти мистера Круппера узнало «маленькое совершенство большого мира», которое, прочитав в газете удивительно душевный некролог, пронзительным, как гудок паровоза, голосом сообщило всем эту новость. И оно же несколькими часами позже, когда семья все еще радостно пережевывала смерть родственника, изрекло: «А знаешь, папа, он же подавился нашей карамелькой!»

Примечания

1

«Playboy Interview: Tennessee Williams". — «Playboy», 1973, April.

2

Уильямс оказался провидцем: через 10 лет в этом отеле его нашли мертвым: ему в горло попала пробка от пузырька со снотворным, и писатель задохнулся. — Прим, перев.

3

Любовник Уильямса, Фрэнк Мерло, умерший в 1961 году — Прим. перев.

4

Крик души (фр.).

5

Tennessee Williams. Suddenly Last Summer. 1958.

6

Цитата нами приводится по: Герман Мелвилл. Билли Бадд. Л., Лениздат, 1986, с.140. — Прим, перев.

7

Tennessee Williams. Something Unspoken. 1958.

8

Само собой разумеется, моя милая! (фр.)

9

Tennessee Williams. The Two-Character Play. 1969.

10

Дорогой (ит.)

11

Дорогой (фр.).

12

Пол-литра. Бутылка. Бутылка… Дары моря. Как красиво! Как же здесь красиво! Замечательно! (ит., фр.)

13

Дорогая (ит.).

14

Tennessee Williams. Camino Real. 1953.

15

«Семь морей» (исп.).

16

Привет! (исп.)

17

Подите сюда! (исп.)

18

Ваши бумаги! Ваши документы! (исп.)

19

Рассвет (исп.).

20

Где фонтан? (исп.)

21

Фонтан высох! (исп.)

22

Печеное, печеное, жареное… (иоЦ

23

Куда? (исп.)

24

Сюда! (исп.)

25

Брат! (исп.)

26

Солнце покраснело! Солнце покраснело от крови! Луна побелела! Луна побелела от страха! (исп.)

27

Умер! (исп.)

28

Сегодня! В праздничную ночь! (исп.)

29

Персонаж итальянской «комедии масок» — клоун. — Прим, иерее.

30

Добрый день, сеньор! (исп.)

31

Вы говори по-английски? (искаж. исп.)

32

Тут нет (исп.)

33

Не понимаю язык? (искаж. исп.)

34

Ненормальный! (исп.)

35

Сладости, сладости! Лотерея! Пирожные, кофе с молоком! (исп.)

36

Нет, дорог, нет, дорог! (искаж. исп.)

37

Мне не нужно ни дорогой девка, ни лотерея, ни сладость, ничего! (искаж. исп.)

38

Понимайте? (искаж. исп.)

39

Никогда! Ничего! (исп.)

40

Сумасшедший! (исп.)

41

Немного денег (искаж. исп.).

42

Добрый вечер! (фр.)

43

Лишние деньги (искаж. исп.).

44

Пока, дорогой! (ит.)

45

До свиданья! (фр.)

46

Надень его! (искаж. исп.)

47

Имя индейского вождя племени апачей. — Прим, перев.

48

«Ночь серенад» (исп.)

49

Кому сувениры, кому сувениры? (исп.)

50

На сегодняшний вечер — красную или белую? (фр.)

51

Моя дорогая! (ит.)

52

Вид на жительство (исп.).

53

Основанный в XVII веке орден, проповедовавший эзотерические принципы религии. — Прим, перев.

54

Кретин! (ит.)

55

Чтение стиха, при котором двое читают попеременно. — Прим, перев.

56

А что делать-то? (ит.)

57

Быстро, быстро, быстро! (фр.)

58

Извините меня! (фр.)

59

Немедленно! (фр.)

60

Посмотрите сюда! (фр.)

61

Где? (исп.)

62

Здесь, здесь (исп.).

63

Рогоносец! Рогоносец! Рогоносец! Рогоносец! Рогоносец! (исп.)

64

Да, да, рогоносец! Рогоносец! Рогоносец! (искаж. исп.)

65

Давай! (исп.)

66

До свидания! (исп.).

67

Подожди минутку! (исп.).

68

Садитесь, пожалуйста! (исп.)

69

Не понимаю язык (искаж. исп.)

70

Парень! (исп.)

71

Американцы (исп.)

72

До свидания! (исп.)

73

Голливудская звезда 30-х годов. — Прим. перев.

74

«Ночь в Акапулько» (исп.)

75

За услуги (фр.).

76

Ухожу! (исп.)

77

Счастливого пути! (фр.)

78

Что происходит, друг мой? (исп.).

79

Кто знает! (исп.)

80

Tennessee Williams. Something by Tolstoi, 1931.

81

Tennessee Williams. The Angel in the Alcove. 1943.

82

Tennessee Williams. Oriflamme. 1944

83

Tennessee Williams. One Arm. 1945.

84

Моя вина! (лат.)

85

Эпос, героическая поэма (фр.); здесь употребляется иронически. — Прим, персе.

86

Tennessee Williams. The Yellow Bird. 1947.

87

Иоанн Первый — Безземельный (1167–1216) — английский король с 1199 г.; в 1215 г. подписал Великую хартию вольностей. — Прим. перев.

88

Tennessee Williams. Desire and the Black Masseur. 1946.

89

Tennesse Williams. The Coming of Something to the Widow Holly. 1953.

90

Tennessee Williams. Hard Candy. 1953.

Content

Теннесси Уильямс
Желание и чернокожий массажист. Пьесы и рассказы

ФИАЛКИ — К СВЕТУ, РОЗЫ — К ЖИЗНИ

В ПОИСКАХ ТРАМВАЯ «ЖЕЛАНИЕ» (О Теннесси Уильямсе и Теннесси Уильямс о себе)

«ТВОРЧЕСТВО — ЭТО ТОЖЕ ИСПОВЕДАЛЬНЯ…» (Выдержки из интервью Т. Уильямса журналу «Плейбой»)

ПЬЕСЫ

И ВДРУГ МИНУВШИМ ЛЕТОМ (Пьеса в четырех картинах)

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

НЕЧТО НЕВЫСКАЗАННОЕ (Пьеса в одном действии)

СПЕКТАКЛЬ ДЛЯ ДВОИХ (Пьеса в двух действиях)

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАМИНО РЕАЛЬ (Пьеса в шестнадцати блоках)

ПРОЛОГ

БЛОК ПЕРВЫЙ

БЛОК ВТОРОЙ

БЛОК ТРЕТИЙ

БЛОК ЧЕТВЕРТЫЙ

БЛОК ПЯТЫЙ

БЛОК ШЕСТОЙ

БЛОК СЕДЬМОЙ

БЛОК ВОСЬМОЙ

БЛОК ДЕВЯТЫЙ

БЛОК ДЕСЯТЫЙ

БЛОК ОДИННАДЦАТЫЙ

БЛОК ДВЕНАДЦАТЫЙ

БЛОК ТРИНАДЦАТЫЙ

БЛОК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

БЛОК ПЯТНАДЦАТЫЙ

БЛОК ШЕСТНАДЦАТЫЙ

РАССКАЗЫ

Что-то из толстого

АНГЕЛ В АЛЬКОВЕ

КРАСНОЕ ПОЛОТНИЩЕ ФЛАГА

ОДНОРУКИЙ

ЖЕЛТАЯ ПТИЦА

ЖЕЛАНИЕ И ЧЕРНОКОЖИЙ МАССАЖИСТ

СТРАННЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ В ДОМЕ ВДОВЫ ХОЛЛИ

КАРАМЕЛЬ

Примечания