Патриция Брейсвелл

Корона для миледи

Ллойду, Эндрю и Алану посвящается

От автора

Примерно в 1040 году Эмма Нормандская поручила фламандскому монаху, вероятно, своему придворному, написать книгу о ее жизни. Список одиннадцатого века этой примечательной рукописи под названием «Encomium Emmae Reginae» («Панегирик королеве Эмме») сохранился и по сей день. Однако события в этом документе излагаются с 1017 года, когда Эмме было уже около тридцати лет от роду. Называя Эмму великой королевой, автор совсем не упоминает ее мужа, короля Этельреда II, и ничего не говорит о пятнадцати годах супружества с ним. Не исключено, что у панегириста были веские основания для подобного умолчания, и я не буду здесь их расследовать, но именно эти годы, которые обходит молчанием летописец Эммы, стали основным предметом моего интереса к этой таинственной английской королеве. В результате появился данный роман, первый из трилогии об Эмме Нормандской.

Поскольку точная дата рождения Эммы нигде не зафиксирована, весной 1002 года, когда, согласно «Англосаксонским хроникам», «леди Эмма, дочь Ричарда, приехала в эту страну», ей могло быть всего двенадцать лет, но могло быть и больше. Одно можно утверждать с уверенностью: замужество Эммы было подготовлено и осуществлено очень быстро, в течение нескольких месяцев после смерти первой жены короля Этельреда, что довольно необычно. Поскольку мало что известно о ранних годах супружества Эммы и короля, которого описывали как подозрительного, жестокого и неуравновешенного человека, можно было дать волю воображению, и именно так я и поступила. История Англии между 1002 и 1005 годами — в период, охваченный этим романом, — была по крупицам восстановлена по летописям, завещаниям, проповедям, законам, хартиям и другим документам того времени. Все олдермены, знать и представители верховного духовенства, фигурирующие в моей книге, упоминаются в этих документах, но главным образом — в «Англосаксонских хрониках». Важно отметить, однако, что все записи хроник, касающиеся правления Этельреда, были созданы спустя несколько лет после произошедших событий летописцами, имевшими особую точку зрения и, видимо, осуждавшими Этельреда либо имевшими к нему те или иные претензии.

Доподлинно известно, что король Этельред взошел на трон после убийства своего старшего сводного брата Эдварда в 978 году, и в те времена в обществе царила уверенность, что за этим преступлением стояла мать Этельреда. Сохранилось свидетельство, относящееся к двенадцатому веку, о том, что Этельред оплакивал смерть своего брата, но ничего не сказано о том, знал ли он что-либо о заговоре, который привел к трагической гибели Эдварда. Это одно из тех удивительных белых пятен истории, которые так привлекают новеллистов. Несомненно, насаждаемый Этельредом культ короля Эдварда Мученика, чьи святые мощи поместили в раку около 1001 года, намекает если не на угрызения совести, то на некоторую попытку вымолить у Эдварда Мученика покровительство в крайне тяжелое для Англии время. Именно в свете этих событий характер Этельреда, отягощенного осознанием собственной вины, начал приобретать для меня определенные очертания. Что касается сыновей Этельреда, королевские хартии называют их имена и приблизительные даты рождения. Вероятность того, что старший сын Этельреда, Этельстан, был одного возраста с Эммой, побудила меня предположить между ними романтическую связь, что я и отразила в своем романе. Действительно, сквозь века до нашего времени дошел слух, что между королем Этельредом и его нормандской женой не было большой любви, и мысль о романе между отвергнутой королевой и непокорным сыном ее мужа обещала настолько привлекательную коллизию, что ее трудно было проигнорировать. Однако в хартиях упоминаются лишь их имена и ничего не известно о том, что происходило с Этельстаном и его братьями и сестрами в годы, охваченные моим повествованием, поэтому я решила поступить с ними на свое усмотрение.

Еще одним важным действующим лицом книги является Эльгива из Нортгемптона. В исторических документах она упоминается как Эльфгифа, но я решила выбрать вариант Эльгива (созвучный с Годива), чтобы не путать ее с первой женой Этельреда и одной из его дочерей — обеих звали Эльфгифа. Известно, что Эльгива была дочерью Эльфхельма и что к 1016 году имела минимум одного ребенка, но это не указывает на ее возраст или на ее родство с более значительными историческими фигурами в Англии до этой даты. Тем не менее, поскольку имена женщин, имевших вес при дворе Этельреда, в летописях отсутствуют, можно предположить, что Эльгива была одной из них, особенно учитывая то, что ее отец был наиболее могущественным элдорменом в течение многих лет. Я также уложила Эльгиву в постель короля, для чего, признаю, нет вообще никаких оснований, кроме того что поздние литературные тексты приписывают ему, равно как и его отцу, определенную склонность к женскому полу.

Что касается свиты Эммы Нормандской, то в источниках упоминается, что женщина по имени Уаймарк и мужчина Хью были среди тех, кто прибыл с ней из Нормандии. Хью был назначен управляющим Эммы в Эксетере, и хроники утверждают, что из-за измены Хью Эксетер был разрушен датчанами в 1003 году. Летописец умалчивает о дальнейшем развитии этих событий, и поэтому данная часть моего повествования — это чистый вымысел. Насколько мне известно, под тем местом, где стояла цитадель Эксетера, нет туннеля, но есть подземные ходы под Хай-стрит, восходящие к четырнадцатому веку. Их наличие натолкнуло меня на мысль о спасающихся бегством в темном подземном туннеле Эльгиве, Вульфе и Грое.

Теперь о том, что привело меня к Свену Вилобородому и викингам. Мог ли Свен Вилобородый увидеть Эмму Нормандскую до того, как она уехала в Англию весной 1002 года? Не исключено. Точное местонахождение Свена Вилобородого в эти годы неизвестно. В конце 1001 года он мог быть на острове Уайт, где обосновалась пиратская армия датских викингов, дожидаясь откупа от английского короля. При попутном ветре путешествие от Уайта до Фекана было достаточно легким даже зимой. Резня в день святого Брайса, которая, по мнению некоторых историков, побудила Свена Вилобородого отомстить английскому королю, произошла в пятницу, 13 ноября 1003 года. Сколько датчан погибло — неизвестно, но эта кровавая бойня стала легендарной и обросла отвратительными подробностями (вероятно, вымышленными) в более поздних пересказах. Тем не менее ужасающее массовое убийство датчан, которые были заперты и сожжены в оксфордской церкви Святой Фридесвиды, действительно произошло, и это событие описано в одной из хартий Этельреда как «весьма справедливое истребление», что довольно ясно указывает, как сам король смотрел на это деяние.

Похищение Эммы Свеном — это вымысел, но его породило реальное событие, произошедшее в 943 году. В этот год датчане атаковали Тамуорт и похитили очень богатую даму Вульфрюн, бабушку Эльгивы, вероятно, с целью получения выкупа. Именно благодаря этому событию Вульфрюн — единственная женщина не королевской крови и не аббатиса, чье имя упоминается в «Англосаксонских хрониках».

Что касается географических названий: я использовала современные варианты, за исключением некоторых случаев, когда название одиннадцатого века было удивительно образным или сильно отличалось от своего нынешнего звучания. Солтфорд (буквально «солевой брод»), ныне Солфорд, был в одиннадцатом веке именно тем, что обозначает его название, — переправой, бродом через реку по дороге, ведущей от солевых месторождений в Дройтвиче в южные графства. Миддлтон («средний город») — англосаксонское название сегодняшнего Милтон-Аббас. Я выбрала скандинавское название Йорвик для северного города Йорка, так как хотела несколько отдалить его от известного Эмме южного англосаксонского мира. Кромлех, круг древних камней, где Этельстан и Гроя встретили прорицательницу, — это Rollright Stones на границе Оксфоршира и Уорикшира.

Королева Эмма, заказавшая написание «Encomium Emmae Reginae», в четвертой декаде одиннадцатого века была на вершине власти — власти, которую молодая женщина, приехавшая в Кентербери в 1002 году, чтобы выйти замуж за злополучного короля, вряд ли могла представить. Правда, судьба не всегда благоволила Эмме Нормандской. Годы ее замужества с Этельредом были полны противоречий и внутри монаршего семейства, и при королевском дворе, и в государстве в целом. Только сильная, мужественная и решительная женщина могла добиться успеха в том жестоком мире, но ей это удалось, и ее история еще ожидает своего исследователя.

Благодарности

Ни одно произведение не пройдет путь от рукописи до публикации без помощи других людей, и моя — не исключение. Моя первая благодарность моему мужу Ллойду, чья любовь и поддержка помогли мне воплотить многие мои мечты, в том числе и эту, а также нашим сыновьям Эндрю и Алану, которые удерживали меня в настоящем времени, не давая потеряться в прошлых веках.

Спасибо моему верному и блестящему агенту Стефании Кэбот, которая верила в эту книгу и помогала мне направить повествование в нужном направлении; помощнице Стефании Анне Уоррэлл и всем сотрудникам Gernert Company, которые помогли довести рукопись до публикации; моему редактору в США Эмили Мердок Бэйкер, работать с которой было одно удовольствие, и всей ее команде из Viking and Penguin; редактору Луизе Джойнер и ее сотрудникам из HarperCollins UK, а также Кейре Годфри. Все они оказали мне огромную помощь.

Я в долгу перед коллегами-писателями Кристиной Манн, Деборой Гриффин, которые прочли первый черновик и чьи вопросы и замечания помогли мне четче прописать героев и роман в целом; перед Мэттом Брауном за прекрасную карту Англии времен Этельреда; перед Линдой Уэтенейб Макферрин за ее помощь во всех вопросах, касающихся написания и публикации книги; перед сотрудниками Left Coast Writers за их любовь к художественному слову; перед Дженис Бауэрлен, доктором медицины, за ее неувядающий интерес и ценные советы.

У каждого писателя по соседству должен жить психиатр!

Я благодарна профессору Энди Орчарду, выдающемуся ученому, специалисту по Средневековью и великолепному учителю. Его лекции, прочитанные в 2007 году в Downing College в Кэмбридже, пролили свет на наиболее темные пятна в истории англосаксонского мира. Спасибо также тем многочисленным научным сотрудникам, которые отвечали на мои вопросы и выражали поддержку во время фуршетов на Международном конгрессе исследователей Средневековья в Каламазу, особенно профессорам Гэйл Оуэн-Крокер и Марэн Клегг Хайер. Их фундаментальные труды помогли наполнить эту книгу научными фактами. Особая благодарность профессору Джеймсу Эрлу, чьим переводом «Англосаксонских хроник» в части, относящейся к 978 году, начинается моя книга.

Я обязана Ллойду Брейсли, который в октябре 2009 года перенес для меня экскурсию из современного Лондона во времена битвы при Гастингсе; Марии Фол за ответы на все мои вопросы, касающиеся пергамента; Джиллиан Бэгуэлл за то, что поделилась со мной знаниями о фехтовании; Саре Латта, Джин Лэнгмуир, Маргрет Элсон, Карен Карлсон, Дороти Монделло и Рону Ливенсу за то, что слушали и поддерживали меня; Джоан Лопез, Джоан Харпер и Мэри Уилэнд за десятилетия дружбы, поддержку и молитвы; Джейн Питкок, память о которой будет вечно жить в моем сердце.

Из множества книг, к которым я обращалась за помощью, исследуя исторический период, на фоне которого разворачивается мой роман, некоторые заслуживают особого упоминания.

«Queen Emma and Queen Edith: Queenship and Women’s Power in Eleventh-Century England» авторства Полин Стаффорд (Pauline Stafford) явилась для меня бесценным и главнейшим источником.

«Encomium Emmae Reginae» под редакцией Элистера Кэмпбелла (Alistair Campbell) с предисловием Саймона Кейнеса.

«Anglo-Saxon England» Фрэнка Стентона (Frank Stenton).

«Æthelred II» Райена Лэвелла (Ryan Lavelle).

«Æthelred the Unready» Энн Уильямс (Ann Williams).

«Cnut» М. К. Лосона (M. K. Lawson).

«An Atlas of Anglo-Saxon England» Дэвида Хилла (David Hill).

«The Death of Anglo-Saxon England» Н. Дж. Найэм (N. J. Higham).

Две недавно вышедшие биографии Эммы: «Queen Emma and the Vikings» авторства Гариэт О’Брайен (Harriet O’Brien) и «Emma: The Twice-Crowned Queen» Изабеллы Стрэчен (Isabella Strachan) послужили для меня источниками вдохновения, и я могу их рекомендовать каждому, кто желает узнать больше о жизни Эммы Нормандской.

Английский двор 1001–1005 гг.:

Этельред II — англо-саксонский король Англии

Дети короля Англии в порядке появления на свет:

Этельстан

Экберт

Эдмунд

Эдрид

Эдвиг

Эдвард

Эдгар

Эдит

Эльфгифа (Эльфа)

Вульфхильда (Вульфа)

Матильда

Крупнейшие аристократы и духовные вожди:

Эльфхельм — элдормен[1] Нортумбрии

Уфгет — его старший сын

Вульфех, Вульф — его младший сын

Эльгива — его дочь

Эльфрик — элдормен Гемпшира

Эльфгар — его сын

Хильда — его внучка

Эльфех — епископ Винчестера

Годвин — элдормен Линдсея

Леофвин — элдормен Западной Мерсии

Вульфстан — архиепископ Йорвика и епископ Вустера

Нормандский двор 1001–1005 гг:

Ричард II — герцог Нормандский

Роберт — архиепископ Руана, брат герцога

Джудит — герцогиня Нормандская

Матильда — сестра герцога

Эмма — сестра герцога

Королевская семья датчан:

Свен Вилобородый — король Дании

Харальд — его сын

Кнут — его второй сын

979 год от Р. Х.

В этом году, апреля 15 числа, на закате дня в Корфе был убит король Эдвард и похоронен в Вэреме без королевских почестей. Не было деяния хуже этого с тех пор, как люди пришли в Британию… Этельред был возведен на трон. В этот же год в небе видели кровавое зарево, особенно в полночь оно сияло, подобно огненным лучам, и исчезало с приближением рассвета. Англосаксонские хроники

Пролог

Накануне дня св. Хильды, ноябрь 1001 г. Близ Солтфорда, графство Оксфордшир

Она ходила кругами по поляне посреди дубовой рощи, бормоча защитные заговоры, — три раза в одну сторону и три раза в обратную. Ночью было знамение: словно занавесь алого шелка, подвешенная к звездам, в небе трепетало и мерцало красное сияние. Однажды в прошлом, за год до ее рождения, такое же сияние предшествовало гибели короля. Сейчас, вне всякого сомнения, оно предрекало то же самое, и, хотя ее ворожба не могла отвести от него смерть, ее заклинания уберегут королевство от беды.

Совершив обряд, она подкинула дров в костер, пылающий посреди кольца камней, поставленных здесь еще в древности, и села рядом в ожидании того, кто придет к ней за предсказанием будущего. Не успело солнце продвинуться в небе на расстояние, равное толщине пальца, как на вершине холма появилась женщина, закутанная в плащ, с лицом, закрытым вуалью. Она постояла, положив руку на рунный камень, затем медленно двинулась вниз по склону. Пройдя под деревьями, она вошла в круг каменных гигантов и тоже уселась у костра, протягивая на ладони серебряные монеты.

— Я хочу узнать судьбу своей госпожи.

Серебро перешло из руки в руку, и прорицательница невольно заглянула в измученное темной, тягостной любовью сердце. Но деньги были приняты, и, после ее утвердительного кивка, в огонь бросили прядь волос. Ворожея стала всматриваться в лихорадочно чередующиеся в языках пламени знаки, пока у нее не зарябило в глазах и не заныло сердце.

— Судьба твоей госпожи будет связана с могущественным лордом, — произнесла она наконец, — а ее дети станут королями.

Но, видя сумрак в сердце женщины, сидящей по ту сторону костра, прорицательница ничего не сказала о другой даме, которая явится издалека, и о двух жизнях, сплетенных в такие тугие узлы, что их не разделить ни теперь, ни в вечности. Она ничего не сказала о благодатных краях, которые будут выжжены дотла в грядущие времена, и о невинных жизнях, которые будут принесены в жертву короне.

Она знала, что в эту ночь опять появятся знамения в небесах и звезды снова прольют кровавые слезы.

1001 год от Р. Х.

В этот год Англию постигли великие потрясения вследствие вторжения датских викингов, сеявших ужас и разруху везде, где бы они ни появились, разоряя, опустошая и предавая страну огню… Вернувшись на свои корабли с огромной добычей, викинги отправились на остров Уайт, и никто не мог им противостоять: ни флот на море, ни войска на суше не решились их атаковать. Потом последовали времена, тяжкие во всех отношениях, ибо викинги никогда не прекращали творить зло.

Англосаксонские хроники

Глава 1

24 декабря 1001 г. Фекан[2], Нормандия

Если бы в те времена кто-нибудь делал записи о погоде, то зима 1001 года на северо-западе Европы значилась бы в них как самая суровая и морозная за семьдесят пять лет. В конце декабря того года пришедшая из Арктики чудовищная буря промчалась по всей Европе, но особенно яростно она обрушилась на два королевства, расположенные по обе стороны Ла-Манша.

В Нормандии ее приход сопровождался резким понижением температуры и холодным дождем, сковавшим ледяной коркой кроны заботливо выращенных плодовых деревьев в долине реки Сены. Вслед за дождем пришел шквальный ветер, который сломал хрупкие промерзшие ветви, разметал то, что должно было стать урожаем следующего лета, по широким полям, покрытым снежной слякотью. Буря неистовствовала весь день и всю ночь, и, когда ее ярость исчерпалась, на опустошенный край тихо и легко, как благословение Божие, посыпался снег.

Глядя из-за монастырских стен, отшельники аббатств Жюмьеж и Сен-Вандриль созерцали опустошенный яблоневый сад и, опустив головы, возносили молитвы, смиряясь перед волей Всевышнего. Крестьяне, сгрудившись в своих убогих хижинах в поисках тепла, молились о спасении, полагая, что наступает конец света. В недавно построенном герцогском замке в Фекане, где герцог и его семейство собрались для празднования Рождества, пятнадцатилетняя сестра герцога Эмма бесшумно натягивала тяжелые сапоги поверх теплых шерстяных лосин, стараясь не разбудить свою старшую сестру. Но ей это не удалось.

— Что ты делаешь? — В хриплом голосе Матильды, донесшемся из-под толстой кипы одеял, прозвучало осуждение.

— Собираюсь спуститься в конюшню, — ответила Эмма, продолжая натягивать сапоги.

Она искоса взглянула на сестру, пытаясь определить, в каком та настроении. Жидкие темно-каштановые волосы Матильды были заплетены в тугую косу, что придавало ее узкому лицу изможденный вид и делало строгий взгляд, который та метнула на младшую сестру, еще более хмурым.

— Тебе нельзя выходить в такую бурю, — решительно возразила Матильда. — Ты простудишься.

Она хотела еще что-то сказать, но ее речь неожиданно прервал приступ мучительного кашля.

Подойдя к ней, Эмма взяла со стола у кровати чашку разбавленного водой вина и подала питье сестре.

— Снегопад прекратился, — сказала она, пока сестра отхлебывала из чашки. — Со мной все будет в порядке.

Эмма подумала, что, в отличие от Матильды, она редко болеет. Бедная Матильда! На свою беду, она единственный темноволосый, низкорослый и болезненный ребенок их матери среди остальных восьмерых белоголовых братьев и сестер — как на подбор, рослых и здоровых.

Когда старшая сестра опорожнила чашку, Эмма подхватила лежавшую на кровати шаль и накинула ее на свои густые светлые волосы.

— Надо полагать, ты собираешься посмотреть, как там твоя несчастная лошадь, — гортанно прохрипела Матильда. — Не понимаю зачем. Боже мой, об этих животных заботятся так, словно это малые дети! С твоей стороны подло оставлять меня здесь одну.

Эмма, которая любила простор, лошадей, собак и охоту, для которой не было счастья больше, чем скакать вдоль нормандского побережья у подножия высоких меловых скал, даже не пыталась объяснить Матильде, питающей отвращение ко всем этим вещам, почему ей так нужно уйти. Хотя Эмма и сочувствовала больной и скучающей Матильде, она бы сошла с ума, если бы не вдохнула свежего воздуха и хоть немного не побыла в одиночестве. Сестры просидели вместе взаперти целых три дня. Она сняла с крючка на стене теплый, отороченный мехом плащ и набросила себе на плечи.

— Я надолго не задержусь, — пообещала она.

Но Матильда уже нашла другой довод.

— Что, если викинги вернутся, когда ты будешь там? — строго спросила она. — Что помешает этим датским скотам напасть на тебя, если они встретят тебя одну, без охраны?

Обдумывая предостережение сестры, Эмма застегнула плащ под подбородком. Король датчан, Свен Вилобородый, обратился к ее брату с просьбой поставить свой флот в гаванях северного побережья Нормандии, и герцог Ричард, не желая перечить воинственному королю, дал свое согласие. Однако собственный корабль Свена Вилобородого и еще с десяток судов вошли в гавань Фекана два дня назад, что вынудило ее брата, скрыв негодование, из вежливости пригласить короля в замок, к своей семье.

Король охотно согласился и расположился в большом зале дворца с двумя десятками своих товарищей, безжалостных воинов с суровыми лицами, которых цивилизация едва коснулась, несмотря на обилие золота у них на запястьях и пальцах. Страдающая от лихорадки Матильда была вынуждена оставаться в кровати. Супруга герцога, Джудит, только пару недель назад разрешившаяся от беременности, также соблюдала постельный режим. Поэтому кубок, символизирующий гостеприимство, королю в замке подала мать Эммы, вдовствующая герцогиня Гуннора, и рядом с ней стояла лишь ее младшая дочь. Гордясь своим датским происхождением и кровной связью с датским троном, герцогиня все же не питала никаких иллюзий по поводу Свена Вилобородого. Следуя правилам этикета, она представила ему Эмму, но сразу же после этого отправила ее и всех остальных молодых женщин во внутренние помещения замка.

Эмма об этом совсем не жалела. Свен Вилобородый молча приветствовал ее кивком головы, угрюмо окинув холодным взглядом, оценивая ее так, будто она была вовсе не женщина, а вещь, которую можно покупать и продавать, какая-нибудь безделушка на рынке в Руане. Она почувствовала, как краснеет под свирепым пристальным взглядом, и испытала желание повернуться и убежать. Но она заставила себя неспешно удалиться из зала с высоко поднятым подбородком, всем своим существом ощущая, как ее бесцеремонно разглядывают датские викинги.

Эти люди добывали себе пропитание убийствами и насилием — люди, которые, хотя и приняли крещение, в глубине сердца продолжали чтить своих языческих богов. По крайней мере, так о них говорили. Всю ночь ее преследовали во снах их суровые обветренные лица, и Эмма, так же, как и ее братья, предпочла бы, чтобы они вообще не появлялись в Фекане. Но в тот день в замке датчан не было.

— Викинги отправились в гавань смотреть, какой ущерб нанес шторм их судам. Раньше, чем стемнеет, они, скорее всего, не появятся. Я вернусь задолго до того и, обещаю, уже не оставлю тебя одну до тех пор, пока мы не погасим свечи.

Сказав это, Эмма выскользнула из комнаты прежде, чем Матильда успела придумать еще что-нибудь.

Она отправилась через пустынный двор к конюшне; воздух оказался настолько холодным, что было больно дышать. Эмма шла по скользкой снежной слякоти, взбитой людьми и лошадьми, держась одной рукой за каменную стену. Энжи, белоснежная кобыла Эммы, заржала, узнав хозяйку, и та уткнулась в густой мех на шее животного, отогревая лицо. Однако вскоре она услышала насторожившие ее звуки на конюшенном дворе. Неужели викинги уже вернулись? Похоже, не все, иначе от них было бы намного больше шума.

Эмма увидела у широких ворот Ричарда и Свена Вилобородого, ведущих своих скакунов на конюшню. Она всегда считала своего брата высоким, но король датчан был выше его на полголовы. Они были одного возраста — очень старые с ее точки зрения, ведь Ричард был старше Эммы более чем на двадцать лет. Однако вождь викингов из-за своих белых волос и такой же длинной бороды, разделенной надвое и заплетенной в косицы, выглядел намного старше. Во всем его облике сквозила суровость и даже жестокость, вселяющая в Эмму страх. Наверное, он пугал даже Ричарда, хотя тот и прятал это за личиной вежливости.

У Эммы не было ни малейшего желания приветствовать датского короля или испытывать на себе гнев своего брата, если он обнаружит ее здесь, поэтому она спряталась за крупом лошади, ожидая, когда они уйдут. Но, несмотря на холод, они не торопились. Ричард на ломаном датском расписывал родословную скакуна короля, изо всех сил стараясь объяснить, какие цели он ставит при разведении своих лошадей.

У Эммы вызвали улыбку неловкие усилия брата объясниться на языке Свена. Как и все остальные дети герцогини Гунноры, он учил датский, сидя на коленях матери. И так же, как большинство его братьев и сестер, он забросил это занятие еще в детстве. Одна только Эмма овладела им в полной мере и говорила по-датски так же свободно, как и на языке франков, на бретонском наречии или на латыни. Она даже немного научилась говорить по-английски у священников, иногда приезжавших из-за Ла-Манша к ее брату.

Ни Ричард, ни его брат Роберт, архиепископ, не знали о ее способностях к языкам, в отличие от матери. Гуннора велела ей хранить свой необычный талант в тайне. «Используй его, чтобы слушать, — советовала она ей, — а не для того, чтобы говорить. Тебя удивит то, что ты узнаешь». Сейчас Эмма слушала и с изумлением осознавала, что разговор от выращивания лошадей перешел к выращиванию детей.

— Брачный союз нам обоим пойдет на пользу, — сказал Свен Вилобородый. — У меня два сына, которым нужны невесты. Одна из твоих сестер подошла бы, и, обещаю, ты получишь от этого немалую выгоду. Само собой, если ты откажешься, то многое можешь потерять. — После недолгого молчания король добавил насмешливо-задумчивым тоном: — Интересно, сколько ты готов потерять?

Потрясенная неприкрытой угрозой, прозвучавшей в словах Свена Вилобородого, Эмма прижала ладонь к губам. Что он может сделать? Пошлет своих викингов разорять Нормандию, если Ричард не выдаст одну из своих сестер за сына датского короля?

Она затаила дыхание, ожидая ответа Ричарда.

— Мои сестры еще слишком молоды для замужества.

Эти слова ее брат промямлил весьма легкомысленно, и Эмма усомнилась в том, что он правильно понял слова вождя викингов.

— Возраст не имеет большого значения, — возразил Свен Вилобородый теперь уже более дружелюбно. — Мой младший сын видел лишь десять зим, но, как и его старший брат, он уже опытный моряк и воин. Что касается твоих сестер…

Он замолчал, и Эмма судорожно вцепилась пальцами в гриву Энжи, ожидая, что он скажет дальше.

— Тебе не следует чрезмерно с ними нянчиться. Госпожа Эмма уже явно созрела для брачного ложа. Ты поступишь правильно, если выдашь ее замуж сейчас, на выгодных условиях, иначе можешь потом обнаружить, что слишком долго с этим тянул.

Эмма ощутила, как кровь бросилась ей в лицо. Унижение и злость в ней боролись с потрясением и страхом. Безусловно, Ричард не согласится продать ее в Данию! Ведь это грубая, дикая страна, в которой христианство едва пустило корни. Ее семейство ведет свою родословную из северных краев, но это было в прошлом. Несомненно, это не может быть ее будущим. Дания — государство свирепых воинов, которыми правит безжалостный король. Свою корону Свен Вилобородый не унаследовал, а взял как трофей в смертельном поединке с собственным отцом. Ричард не позволит ей породниться с подобным семейством! В ее ушах громко шумела кровь, и Эмме пришлось сделать усилие, чтобы расслышать ответ своего брата Свену Вилобородому.

— Твое предложение — большая честь моему семейству, — сказал Ричард мягким, примирительным тоном, подчеркивающим его скверное произношение. — Ты, конечно, понимаешь, что помолвка — дело слишком тонкое, чтобы решать его в спешке. Тут есть множество вопросов, которые нужно обстоятельно обдумать. И у меня, как ты знаешь, две сестры. Ты еще не знаком со старшей, которая по традиции должна первой выйти замуж.

Эмма не услышала ответа датского короля, так как затихающие голоса мужчин заглушило бряцание сбруи, когда конюхи повели их коней в стойла. Эмма осталась стоять как вкопанная на том же месте, погрузив лицо в гриву Энжи. От услышанного мысли в ее голове пришли в полное смятение.

Предложение Свена Вилобородого, должно быть, имеет для ее брата огромное значение, поскольку Ричард смотрит на вещи трезво. Он, вероятно, сочтет принесение в жертву своей младшей сестры приемлемой ценой, чтобы купить для Нормандии мир с Данией. Однако для невесты быть сосланной в далекую враждебную страну — это ужасный жребий. Для Матильды это было бы так же отвратительно, как и для самой Эммы. Она почувствовала спазм в горле от одной только мысли об этом.

Нет, брат не сможет так поступить ни с одной из них. Он не отправит их в такую даль. Их старших сестер он выдал замуж за знатных феодалов Бретани и Франкии[3], укрепив свои границы и значительно обогатив казну. Несомненно, он использует Матильду и ее саму для тех же целей, так как протяженность границ Нормандии велика и Ричард нуждается в союзниках.

Вместе с тем, Ричард амбициозен. Семейная связь с представителем королевского рода, пусть даже с сыном варвара Свена Вилобородого, поднимет авторитет ее брата во всей Европе. Пусть Свен Вилобородый — вождь викингов, а не христианский король, но его боится вся Европа, и это делает его ценным союзником. Эмма легко могла допустить, что перед таким аргументом Ричард не устоит, и со страхом думала, о чем они могут договориться с королем Дании в его покоях.

Она прошептала на ухо Энжи ласковые слова и затем, опасаясь, что викинги Свена Вилобородого могут пожаловать сразу за ним, поспешила назад, в замок. Она ничего не скажет Матильде. Их мать, безусловно, еще произнесет свое веское слово в этом деле, но все же Эмма боялась за свою старшую сестру.

Беспокойство тонкой острой иглой укололо сердце Эммы. Она не доверяла Ричарду.

Глава 2

25 декабря 1001 г. Рочестер, графство Кент

В том декабре в Англии неистовая метель ослепила и погребла бесчисленное множество путников на высоких известковых холмах Уэссекса, даже когда до укрытия оставалось всего несколько шагов. Неподалеку от Дарема, в Нортумбрии, на соломенную крышу большого дома лорда Торкельда навалило столько снегу, что она обрушилась под его тяжестью, похоронив под собой хозяина с семьей и их слуг, всего двадцать человек. На острове Уайт буря смела в море целую деревню. Пинхоу и Клист, процветавшие в прошлом городки в графстве Девон, дома, мастерские и лавки которых были разрушены набегами датских викингов минувшим летом, теперь были погребены под пятнадцатью футами снега, словно их вовсе не существовало.

В королевском замке в Рочестере, закутавшись в меха из-за пронизывающего холода, за праздничным столом сидел король Англии Этельред II вместе со своими советниками. Но даже если бы погода была более благоприятной, их настроение все равно оставалось бы мрачным. Без всякой радости, с угрюмой сосредоточенностью они пили рождественский эль в компании, в которой не было женщин. Мать короля, неизменно присутствовавшая при дворе на протяжении двадцати пяти лет, покинула этот мир около месяца назад, в ноябре, в день святой Хильды. Супруга короля дала жизнь двенадцатому ребенку в сочельник, а рождественским утром испустила дух. Ее холодное тело лежало под деревянными сводами королевской часовни, оплакиваемое придворными. До срока родившееся дитя, видимо, чувствуя потерю матери, никак не могло успокоиться на руках кормилицы. Каждый раз, когда на мгновение стихало завывание ветра и несвязное бормотание собравшихся, в зале становился слышен его слабый плач, словно стон затерявшейся между землей и небесами души. Приставленные к нему женщины, поджав губы, качали головами. Ребенок на этом свете долго не задержится, полагали они, поскольку не сосет молоко.

Мужчины же, составившие королю общество за стоявшим на невысоком помосте столом, не придавали младенцу и его будущему особого значения, так как у Этельреда уже было достаточно сыновей, и некоторые из них достигли совершеннолетия. Чего ему действительно теперь не хватало, так это жены, и они были решительно настроены подыскать ее королю, хочет он того или нет. Правда, у них не было единого мнения насчет того, где ее следует искать.

Король Этельред, человек, отягощенный своим прошлым и обеспокоенный будущим, сидел среди них, склонившись над серебряным блюдом, с позолоченным рогом для вина в правой руке. Двадцать два года, проведенные на троне, избороздили его лицо глубокими морщинами, что было необычно для человека, не встретившего еще своей сороковой зимы. Белые нити в его золотисто-каштановых волосах красноречиво свидетельствовали о трудностях правления, а массивная золотая корона, под которой склонилась его голова, была скорее тяжким бременем, нежели украшением.

Обводя своих советников взглядом бледно-голубых глаз, король ясно осознавал, где проходит граница, разделяющая их на два лагеря. Те, кто владел землями на севере, под водительством Эльфхельма, элдормена Нортумбрии, будут подталкивать короля жениться на его дочери Эльгиве, девице очаровательной и, король подозревал, такой же честолюбивой, как и ее отец. Этот брак укрепил бы связь между королем и северными феодалами, чья преданность Эльфхельму и друг другу была в определенной степени большей, чем лояльность своему королю.

Южные землевладельцы будут склонять его обратить свой взор в поисках невесты через Ла-Манш, в Нормандию. «Женись на сестре герцога, — станут они ему говорить, — и убеди ее брата принять сторону Этельреда в борьбе с датскими викингами, разоряющими города и монастыри Англии». Этельред подозревал, что уговорить Ричарда будет нелегко. Викинги хорошо платят герцогу за возможность заводить свои корабли в гавани на его берегу и продавать награбленное на огромном рынке в Руане. Если Этельред женится на одной из сестер герцога, подкрепив этот союз достаточным количеством золота, Ричард, вероятно, согласится закрыть свои порты для викингов, тем самым отняв у них возможность грабить английское побережье.

С другой стороны, Этельред понимал, что он может и не согласиться.

Шум в зале, немного притихший, пока гости набивали свои желудки, снова возрос по мере того, как застолье стало подходить к концу, постепенно превращаясь в попойку. Этельред сделал знак своему виночерпию, чтобы тот вновь наполнил его рог, затем, откинувшись на спинку стула, пристально оглядел присутствующих прищуренными глазами, наконец остановив взгляд на Эльфхельме из Нортумбрии. Элдормен поднялся со своей скамьи и теперь стоял среди группы вельмож и священников, занятый серьезным разговором с ними. Его лицо было грубым, как выветренный утес, и таким же непроницаемым. Этельреду никогда не удавалось уловить хоть малейшее движение мысли за этим словно высеченным из камня лицом, но он мог бы хоть на полцарства поспорить, что в этот вечер Эльфхельм искал сторонников в своем стремлении выдать дочь замуж за короля.

И он, несомненно, их найдет. По традиции король Англии выбирал себе невесту среди знатных родов королевства. И жена Этельреда, и его мать — обе были дочерьми северных землевладельцев. Правда, их отцы были не столь своенравными, как лорд Эльфхельм. Иногда королю казалось, что Эльфхельм — не живой человек из плоти и крови, а высеченное в мраморе изваяние. У Этельреда он не вызывал ни симпатии, ни доверия, но из осторожности король этого не показывал. И хотя он считал разумным держать своих недругов на коротком поводке, семейные узы представлялись ему все же слишком тесными, чтобы чувствовать себя в безопасности. Кроме дочери у Эльфхельма также есть и сыновья, и они, как и их отец, жаждут власти, которая появится у них после такого брачного союза. И эта власть, с учетом их богатств и вассалов на севере, может породить затруднения, которых не стоит ни одна девушка.

Что касается ее самой, то в последний раз, когда король видел Эльгиву, ей было всего тринадцать лет от роду. Выглядела она, однако, значительно старше своего возраста, с налитой женственной плотью и чувственными, алыми, как спелый плод, губами. Эта девушка была рождена для любовных утех, и, будь она постарше, король не устоял бы и снизошел до нее. Но его сдержала ее юность. Это, а также то, что она явно осознавала свою власть над мужчинами, несколько охладило его пыл. Сейчас, когда Эльгиве исполнилось шестнадцать, богатая и прелестная, она имела могущественную родню и принадлежащие ее семейству земельные владения, которые своей обширностью могли поспорить с его собственными. Если король сам на ней не женится, то будет вынужден тщательно за ней приглядывать. Кто бы ни стал ее мужем, этот человек не должен претендовать на трон, в противном случае Этельред рискует лишиться своей короны.

Король в очередной раз крепко приложился к своему рогу. Что касается незамужних сестер Ричарда Нормандского, то, кроме того что их две, ему ничего о них не было известно. Правда, он кое-что знал о самом Ричарде — властолюбивом выскочке из датских налетчиков, опустошавших северные земли франкского королевства, впоследствии там обосновавшемся, чтобы разводить лошадей и собственный приплод. Родословная Ричарда не имела никакого сходства с благородным происхождением Этельреда, и, хотя Ричард был христианином и сам себя величал герцогом, он недалеко ушел от остальных датских пиратов. В молодости он даже ходил с викингами в грабительские морские походы, захватывая на ирландском побережье золото и рабов, и всегда держал свои гавани открытыми для драккаров[4]. И даже сейчас ходили слухи, что у нормандского побережья стоят «длинные корабли» датчан с трюмами, набитыми награбленным в Англии добром. Таким образом, жениться на одной из сестер Ричарда и зачать с ней ребенка было бы благоразумным решением. Тогда герцог Нормандии стал бы лично заинтересован в безопасности английского побережья.

Этельред нахмурился. Взять в жены нормандскую девушку — значило обидеть своих северных землевладельцев, что заставит их сильнее сплотиться против него. Женившись на дочери Эльфхельма, а не на невесте из Нормандии, он упустит, возможно, единственный шанс отвести угрозу со стороны викингов от своего королевства. Любой выбор, будь он в пользу севера или юга, сулил ему осложнения. Женитьба в обоих случаях окажется сделкой с дьяволом, и, если бы это зависело только от него, он не женился бы вовсе. Он король, и ему не нужны женщины во дворце.

Этельред снова сделал долгий глоток из своего оправленного в золото рога, но сладкая медовуха, которая должна была разогнать жар по его жилам, его не согревала. Наоборот, его пробирал ледяной, как дыхание могилы, озноб, змейкой скользивший по его спине. На него наваливалась тяжесть темного страха, от которого, как он знал, некуда было скрыться, и король шепотом проклинал преследующее его наваждение. Его зрение помутилось, шум пиршества затих, и из каждого темного угла к нему потянулись тени, пока не достигли помоста, сгустившись перед ним в пульсирующую непроглядную тьму. В самой ее середине показалось лицо его мертвого брата, устремившего на Этельреда злобный пристальный взгляд. Он пытался молиться, проклинать, но не мог произнести ни звука, кроме невнятного тихого стона, доносящегося будто из ночного кошмара. Его рог выскользнул из руки, но король даже не услышал звука его падения. Он слышал лишь негромкое завывание, как будто ветер налетал на белую скалу над бушующим морем. Звук нарастал, пока совершенно не заполнил его сознание, и король снова попытался закричать, сжимая голову в ладонях, в то время как его держали чужие руки, а черный призрак перед ним затрепетал и затем наконец исчез. В его ушах звучали встревоженные голоса, кто-то поднес к его губам чашу с питьем, но он отшвырнул ее от себя и стряхнул руки, пытавшиеся его успокоить. Отчаянно желая отвлечь их внимание от себя, он крикнул, чтобы играла музыка, и тут же раздалось бренчание лиры и пение его менестреля.

Подданные короля разошлись по своим местам, но, когда Этельред украдкой оглядел зал, во встреченных взглядах он прочел тревогу и настороженность. Что, по их мнению, они сейчас видели? Короля, напившегося до умопомрачения? Мужчину, обезумевшего от скорби по умершей жене?

Пусть лучше так, чем они догадаются, что короля посетил призрак погибшего брата. Уже три раза перед ним таким же образом появлялось существо со сверкающими глазами, которое прежде было его братом. Первый раз он увидел его месяц назад: призрак парил над его умирающей матерью подобно какой-то зловещей птице. Спустя три дня, провожая тело усопшей королевы-вдовы к месту ее захоронения в аббатстве Уэруэлл, он увидел яростно взирающего на него Эдварда, тень более густую среди прочих теней, наполнявших часовню. И в этот вечер призрак снова явился мучить его. Неужели ему предначертано судьбой быть вечно преследуемым своим умершим братом, теперь, когда из тех, кто видел смерть Эдварда, в живых остался он один?

Что за сила заставляет мертвого появляться среди живых? И что нужно для того, чтобы призрак отправился назад, в могилу? Мысли короля перенеслись к его умершей жене Эльфгифе, холодной и неподвижной в своем гробу. Завтра ее тело отправится на корабле в аббатство Минстер, где оно будет погребено. Будет ли Этельреда там ожидать призрак его брата, как это было в Уэруэлле? От этой мысли его пробрала дрожь. Сегодня он будет молиться об избавлении, просить Бога о милости и прощении за смерть брата. Он также будет просить мира душе своей матери, хотя у него не было сомнений в том, что сейчас она испытывает адские муки.

Глава 3

25 декабря 1001 г. Поместье Альдеборн, графство Нортгемптоншир

Эльгива из Нортгемптона, правнучка Вульфсиджа Черного, внучка леди Вульфрюн из Тэмуорта и единственная дочь Эльфхельма, элдормена Нортумбрии, стояла у окна своей комнаты и с радостью наблюдала, как стены поместья ее отца снова заваливает снегом. Высокие сугробы задержат людей еще на несколько дней в помещении, и это как нельзя лучше соответствовало ее намерениям.

Она села на табурет и сделала слуге знак, чтобы закрыли деревянные ставни окна, сквозь которое в помещение проникал холод. Кутаясь в теплую шерстяную шаль, она старалась обуздать свое нетерпение, пока пожилая нянька у нее за спиной искусными пальцами приводила в порядок гриву ее темных локонов. Этим святочным вечером она должна выглядеть наилучшим образом. В зале ее ожидали гости королевской крови, и, если все пойдет так, как она задумала, вскоре она взойдет на ложе старшего сына короля. После этого ее отец без труда уладит все необходимые мелочи для заключения брака с особой королевской крови.

Взяв серебряное зеркало, она стала разглядывать безупречный изгиб своих черных бровей, затем переменила положение отполированного диска так, чтобы в нем отразилось пожилое лицо Грои под серым льняным платком. Это лицо было таким же привычным для Эльгивы, как и ее собственное, тем не менее в этих бледных глазах таились секреты, которые она никогда не могла постичь.

— Расскажи мне еще о пророчестве, — сказала Эльгива.

Обычно хмурое лицо Грои осветилось хитрой улыбкой.

— Вам суждено стать королевой, миледи, — ответила нянька. — Ваши дети станут королями. Вам остается лишь протянуть руку и взять то, чего вы желаете.

Эльгива надула пухлые губы, изучая их в зеркале.

— Это я и собираюсь сделать. Я собираюсь заставить Этельстана вожделеть меня этим вечером.

Она хотела, чтобы он возжелал ее именно таким образом, против которого священники горячо выступают в своих проповедях.

— А как может быть иначе? — спросила Гроя. — Вы столь же прекрасны, сколь и богаты. Даже король вас возжелал, хотя вы были тогда совсем дитя.

Эльгива улыбнулась, с наслаждением вспоминая свою встречу с королем на святках три года назад. Она подкупила служанку, чтобы та помогла ей сбежать из покоев леди Эльфгифы, где все вечера посвящали молитвам, и в темном переходе непреднамеренно столкнулась с королем. Этельред не позволил ей упасть, сильно прижав к себе. Он удерживал ее так намного дольше, чем требовалось, и расспрашивал, не ушиблась ли она. Эльгива отвечала ему со своей самой очаровательной улыбкой на устах и охотно прижималась к нему, пока он держал ее в своих объятиях. Затем с ловкостью, которая не могла ее не восхитить, он просунул руку в вырез ее платья и принялся ласкать ее грудь. Она, конечно, ему это позволила, потому что он был ее королем, а также потому, что она была слишком сильно потрясена, чтобы воспротивиться. К тому же ей это понравилось. Кто бы мог подумать, что у такого старика столь ловкие и умелые руки?

Она позволила зародиться надежде на то, что он отведет ее в свои покои, но именно в этот интересный момент появился один из его приближенных и увлек короля на какую-то встречу. Таким образом, ее короткое свидание с Этельредом подошло к концу.

Наклонив зеркало чуть ниже, она стала рассматривать свою полную грудь и массивное золотое ожерелье, подаренное братом Вульфом. Именно Вульф рассказал отцу о ее небольшом романтическом приключении с королем. Отец, который всегда отличался тем, что сначала бил, а потом уже задавал вопросы, огрел ее с такой силой, что у нее брызнула кровь из губ и носа. Он бы ударил ее еще раз, если бы между ними не выросла Гроя, держась за языческий амулет, висевший у нее на шее, и угрожая проклятием. Рука отца замерла в воздухе, поскольку он опасался Грои и ее проклятий и снадобий. Тем не менее он излил на Эльгиву поток грязных ругательств, называя сукой и шлюхой, и отослал со своего двора в тот же день. Она до сих пор его за это ненавидела, но урок усвоила. Теперь она была крайне осторожна в том, какие секреты следует доверять своему любимому братцу.

— Я рада, — сказала она, — что не отдала свою девственность королю. Это была бы напрасная жертва.

— Поскольку у него уже была жена, — подтвердила Гроя, и ее лицо в зеркале снова приобрело угрюмое выражение, — несомненно, вам это не принесло бы особой пользы.

Ну, возможно, если бы она стала любовницей короля, ее земельные владения и богатства преумножились бы, но она и так уже была одной из самых состоятельных женщин в королевстве и одной из немногих, кто лично владел своими поместьями. Однако королевой ее это все же не сделало бы, а именно этого она и хотела в действительности. Гроя сказала, что в конце концов она станет матерью королей, и это значит, должно быть, что ей нужно выйти замуж за Этельстана, который непременно воссядет на трон, когда умрет его отец.

А следующие две недели Этельстан и двое его братьев проведут под крышей этого дома, празднуя святки. Это замечательно. И, что еще лучше, здесь нет ее отца, хотя он чуть было все не испортил, настаивая на том, чтобы она поехала с ним на юг, чтобы праздновать святки при королевском дворе. Он хотел заставить ее провести Рождество на коленях, в молитвах в обществе супруги короля и ее придворных дам. Однако ей удалось хитростью этого избежать, и она сейчас улыбнулась, вспомнив, как омрачилось чело ее отца, когда она как бы между делом обронила, что надеется поближе познакомиться с королем во время пребывания при дворе. Он угрожающе поднял руку, и Эльгива уже испугалась, что он ее ударит, но Гроя быстро утащила ее из комнаты, яростно распекая, и это ее спасло. После того случая не было сказано более ни слова о ее поездке на юг, и теперь, когда ее отец и старший брат отсутствовали, она могла делать все, что ей заблагорассудится. Вульф, несомненно, не станет ей препятствовать.

— Я считаю, что у лорда Этельстана королевский вид, — сказала она.

У него, как и у короля, были золотистые волосы и привлекательное лицо с правильными чертами.

Гроя фыркнула.

— Когда я видела его во дворе сегодня утром, у него был вид человека, который больше времени уделяет уходу за своей лошадью, чем за собой.

— Я не спрашивала твоего мнения, — резко осадила ее Эльгива. — И ты несправедлива к нему. У любого будет неопрятный вид после поездки верхом.

Кроме того, во внешности Этельстана была некая едва уловимая развязность, которую Эльгива находила бесконечно притягательной. В свои шестнадцать лет он был наследником короны всей Англии — и осознавал это лучше, чем кто-либо другой.

Как-то она наблюдала с крыльца замка, как он въехал в ворота, а затем поднял голову и загипнотизировал ее лишающим воли взглядом голубых глаз. Тогда она и увидела эту его уверенность в том, чем и кем он является. Он нес ее на себе, словно мантию, и с той самой секунды она захотела тоже под ней оказаться.

Однажды Этельстан станет самым могущественным человеком королевства, и ее судьба, в чем она не сомневалась, должна быть связана с его судьбой. Две недели он будет ее гостем. Этого времени, безусловно, будет достаточно, чтобы заставить его вожделеть ее и убедить его, что он должен взять ее в жены.

Глава 4

31 декабря 1001 г. Поместье Альдеборн, графство Нортгемптоншир

Шла седьмая ночь празднования Рождества. Этельстан стоял со своими братьями среди толпы гостей возле очага в большом зале замка Альдеборн. Погода наконец улучшилась, и, похоже, все владельцы поместий в округе покинули свои дома, чтобы приехать сюда и сесть за стол вместе с лордом Вульфехом и леди Эльгивой. В зале, резные стропила которого были украшены ветвями, витали ароматы вечнозеленых растений, а запах жарившихся над углями огромных кусков мяса наполнял его рот слюной. Как и каждый вечер с тех пор, как он сюда приехал, стол на помосте был накрыт белоснежной скатертью, на которой стояли серебряные блюда и толстые свечи. Сегодня в зале поставили множество дополнительных столов, и шум толпы собравшихся буквально оглушал.

Едва Этельстан повернулся, чтобы что-то сказать своим братьям, как шум в зале стих, и он увидел, что на помосте появились Вульф и Эльгива, чтобы по традиции поприветствовать своих гостей. Они представляли собой потрясающую пару. Оба — темноволосые и красивые, хотя благодаря миниатюрной фигуре и мелким чертам лица Эльгива казалась по-эльфийски грациозной, чего нельзя было сказать о могучем рослом воине — ее брате. Оба они были одеты в темно-красное, а блестящее платье Эльгивы облегало ее формы таким образом, что каждый присутствующий в зале мужчина неизбежно чувствовал беспокойство пониже пояса. Ее локоны обрамляли лицо и свободно ниспадали на спину, и, когда ее чувственные губы изгибались в пленительной улыбке, только человек с каменным сердцем мог не улыбнуться ей в ответ.

Ему ли не знать этого! Она одаривала его этой улыбкой и кое-чем бóльшим с тех пор, как он неделю назад въехал в ворота Альдеборна. В рождественскую ночь она привечала его традиционным кубком эля и жарким поцелуем, который был чем угодно, только не традицией. Пораженный этим до крайности, Этельстан все же был не настолько глуп, чтобы воспринять все всерьез. Поначалу. Потом она усадила его рядом с собой за столом, и случайные прикосновения колена, плеча или руки на протяжении всей долгой трапезы едва не свели его с ума от голода, который еда удовлетворить была не в состоянии. К этому времени он уже раскусил незатейливую игру Эльгивы, и, хотя он играл в нее уже семь вечеров подряд, она нисколько не утратила для него своей прелести. Эльгива все так же его возбуждала, и Этельстан собирался снова получить разрядку с милой блондинкой, которую нашел на кухне. Девушка брала за свои услуги всего лишь пару серебряных монет. «В этом и состоит затруднение с Эльгивой», — думал он, глядя, как она идет через зал с наполненным до краев кубком эля. Интрижка с ней обойдется ему гораздо дороже. Если она понесет от него, то, даже без обручения по христианскому обряду, вследствие этого властный центр в Англии сместится еще дальше в сторону северных землевладельцев.

Вульф, брат Эльгивы, не мог этого не знать. Он был на пять лет ее старше и являлся советником короля. Поскольку он не делал попыток пресечь игру своей сестры, он, должно быть, ее одобрял. Знал ли об этом их отец? Или он сам ее к этому подтолкнул? Элдормена сейчас здесь нет, и поэтому он будет считаться невиновным, если между Эльгивой и кем-то из этелингов[5] вспыхнет искра взаимного влечения. Вся вина, равно как и гнев короля, ляжет на него.

Он не отводил от Эльгивы глаз, и его брат Экберт, склонившись к нему, прошептал:

— Черт возьми, почему ты просто не затащишь ее в постель и не покончишь со своими мучениями?

Этельстан перевел на него мрачный взгляд.

— Ты сам знаешь, что в случае с этой леди все не так просто, — проворчал он. — Не позволяй мне сегодня выпить больше одного кубка медовухи, а то я могу не сдержаться и взять то, что она мне предлагает. Почему бы тебе не соблазнить ее, Экберт, если она тебе нравится?

Экберт фыркнул.

— Она меня так просто не получит. Хотя и жаль, конечно.

— Ей нужен именно старший этелинг, — сказал Эдмунд, — и не льсти себе, будто дело в том, что ты такой красавчик.

Эдмунд был прав. Этельстан прекрасно осознавал тот груз ответственности, который он нес как старший сын короля. Когда он женится — а это произойдет, скорее всего, когда его отца уже не будет в живых, — выбор невесты будет продиктован политической целесообразностью, а не личными симпатиями. Любые близкие отношения с девушкой знатного рода вложат в ее руки и руки ее родни оружие, направленное против короля. Он мог уложить в постель любую девушку в королевстве, но только в том случае, если она не станет претендовать на корону.

Эльгива, которая в эту минуту подошла к нему, протягивая кубок эля, была для него запретным плодом. Она не отводила от него взгляда темных глаз, пока он пил, но лицо ее было серьезным, и она постаралась не прикоснуться к его пальцам.

Был ли это следующий ход в ее игре или же она прознала о его свиданиях с кухаркой? Он надеялся, что девка не понесет за это наказания. На всякий случай надо будет позаботиться, чтобы она получила хорошую компенсацию.

Что бы ни стояло за этим внезапным охлаждением, он обязан играть свою роль. Он степенно поклонился Эльгиве и сказал:

— Ваша красота, леди, всем нам отрада.

Эльгива, глядя в настороженные голубые глаза Этельстана, приняла его комплимент, сдержанно кивнув головой. Она знала, что он ее желает. Она это видела в его взгляде, чувствовала это кончиками пальцев каждый раз, когда случайно к нему прикасалась. Но ему больше нравилось спать со служанкой, чем с леди Нортгемптон. Ей об этом с насмешкой сообщил Вульф: Этельстан явно предпочел для любовных утех женщину с опытом.

«Могу немного поделиться им с тобой, милая», — прошептал он, целуя ее в лоб, и расхохотался ей в спину, когда она повернулась, чтобы гордо удалиться.

Сейчас Вульф стоял рядом с ней и, положив руку ей на талию, отвлекал ее незаметными ласками. Она выскользнула из его объятий и, не обращая внимания на Этельстана, улыбнулась Экберту, который, по ее решению, в этот вечер должен был сидеть рядом с ней за столом. Пусть старший сын короля помучается от мысли, что он не единственный этелинг в ее доме.

Младший брат, казалось, был польщен ее неожиданным вниманием и в ответ потчевал ее похабными историями, которые ему, видимо, казались невероятно занятными. Он ей напоминал шумного щенка, долговязого и неуклюжего, напрочь лишенного изящества своих братьев. Даже Эдмунд, самый младший из троих, хотя и походил телосложением на бревно, смотрелся лучше, чем тощий Экберт, у которого были непомерно длинные конечности, но которому, по ее мнению, явно не хватало ума. Его лошадиное лицо и похожий на ржание смех не прибавляли ему обаяния. К сожалению, он был слишком молод, чтобы отрастить бороду, которая, как она считала, существенно улучшила бы его внешность. Борода прикрыла бы его физиономию.

При этом он, похоже, был совершенно бесхитростен и простодушен. Возможно, она выудит из него что-нибудь такое об Этельстане, что поможет ей очаровать его.

Она подала знак служанке, чтобы та наполнила кубок Экберта, который он уже трижды осушил. И тут заметила, как за спинами Вульфа и Этельстана мелькнул лакей, подавший им по восковой дощечке. Она узнала печать отца на дощечке, которую распечатал Вульф, и вопрос, который она собиралась задать Экберту, так и не был произнесен. Вместо этого она обернулась к брату.

— Что сообщает наш отец? — спросила она.

Чтобы эти послания прибыли сейчас, их должны были отослать из Рочестера сразу же, как только позволила погода. Несомненно, они содержали достаточно важные новости.

Вульф ничего ей не ответил, а лишь взглянул на Этельстана, читающего свое письмо.

— Горькая весть, — сказал ее брат со строгим выражением лица. — Сочувствую, милорд.

Эльгива затаила дыхание. Должно быть, пришло сообщение о чьей-то смерти. Ничто иное не заставило бы Вульфа сочувствовать этелингу. Неужели король? Боже праведный, если он умер, то витенагемот[6], несомненно, призовет Этельстана на трон. Значение этого события для ее собственного будущего трудно переоценить. Новому королю понадобится жена, и ее отец позаботится о том, чтобы Этельстан в поисках невесты обратил свой взор на Нортгемптон. Она может стать королевой еще до Пасхи.

Но Этельстан положил дощечку на стол перед собой и поднялся на ноги, глядя на толпу сидящих за столами гостей. Мрачное выражение его лица привлекло к нему всеобщее внимание. Гуляки за столами притихли, ожидая, что же он скажет.

— Мне велено моим отцом, королем, — сказал он, и его голос эхом разнесся по охваченному тишиной залу, — объявить, что в рождественское утро моя мать, леди Эльфгифа, умерла, родив сына. Младенец, к сожалению, последовал за своей матерью в мир иной. Я прошу всех собравшихся в этом зале помолиться сегодня вечером за упокой их душ.

Он обернулся к Вульфу и Эльгиве.

— Мне нужно поговорить со своими братьями наедине. Прошу нас простить.

Эльгива наблюдала, как все трое выходили из-за стола. «Смерть их матери стала горем для них, — подумала она, — но для всех остальных ее кончина мало что значит». Супруга короля родила ему множество детей, но, поскольку она не была королевой, а лишь его женой, ее роль этим и ограничивалась. Ее смерть не окажет никакого влияния на жизнь королевства и на частную жизнь Эльгивы.

Она обернулась к брату, задумчиво взирающему на восковую дощечку в своих руках.

— Что пишет наш отец? — спросила она снова. — Полагаю, что сыновья короля отправятся в Рочестер завтра.

В любом случае эта весть положила конец празднеству.

— Они не поедут на юг, — отозвался Вульф. — Для этого нет причин, поскольку их мать уже в могиле. Отец пишет, что этелинги примут командование над нашими войсками и отправятся в королевское поместье в Солтфорде. Он встретит их там, но не сообщает когда. Думаю, это произойдет не сразу.

Он постучал пальцем по дощечке, затем поднял на Эльгиву многозначительный взгляд.

— Похоже, король женится снова, и очень скоро. Мне приказано оставаться здесь с тобой на тот случай, если тебя призовут ко двору. Судя по всему, моя дорогая сестрица, отец питает надежду, что ты станешь невестой Этельреда.

Эльгива потрясенно уставилась на брата, а ее ум тем временем примерялся к новым возможностям. Выйти замуж за отца, а не за сына — это не то будущее, о котором она мечтала. Устроит ли ее оно? Конечно, таким образом она обретет высокое положение значительно раньше, чем она предполагала. И все же это не та участь, которую она безоговорочно хотела бы для себя, и это была не совсем та власть, к которой она стремилась.

— А зачем королю жениться? — спросила она Вульфа. — Этельред старик, и у него семеро сыновей. Зачем ему молодая жена, которая нарожает ему еще сыновей?

— Он не так уж и стар, — возразил ей брат. — И, если хочешь знать, он не чурается радостей жизни. «Ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться», как сказано в Писании.

Она помрачнела. Она хотела выйти замуж за короля. Но все же…

— Его первая жена не была коронована, — заметила она. — Что толку выйти за короля и не быть королевой?

Рука Вульфа скользнула ей за спину, как будто он собирался погладить ее, но вместо ласки она ощутила, как его пальцы крепко, подобно тискам, до боли сжали ее шею, и она не в состоянии была ни ускользнуть, ни стряхнуть его руку с себя, не привлекая всеобщего внимания.

— Ты когда-нибудь думаешь о чем-то другом, кроме своих мелочных забот, моя дорогая сестрица? — произнес он свистящим шепотом ей на ухо. — Не тешь себя иллюзией, будто этот союз будет заключен для твоей выгоды. Единственная его цель — усилить влияние нашего отца на короля, а не потакать твоему безграничному тщеславию. Ты будешь делать все, что тебе велено, выйдешь замуж за того, за кого тебе скажут, и предоставишь своему отцу и братьям улаживать все мелочи, которые необходимо согласовать.

Он отпустил ее, и Эльгива принялась тайком растирать свою шею, улыбаясь ему для тех из сидящих в зале, кто мог заметить их небольшую стычку.

— Могу ли я в таком случае хотя бы узнать, ведет ли отец переговоры о моем обручении? Позволено ли мне готовиться к венчанию?

Ей понадобятся новые платья, украшения, больше прислуги, собственная мебель и прочее убранство для ее покоев в Винчестерском дворце. Сколько у нее на это времени?

— Есть кое-какие осложнения, с этим связанные, — ответил Вульф.

Эльгиве это не понравилось.

— Что ты имеешь в виду?

— Твоя кандидатура не единственная, которую рассматривает король.

Он искоса бросил на нее хитрый взгляд, и ей стало ясно, что он играет с ней и наслаждается своей властью, принуждая вымаливать у него сведения по капле.

— Ты лжешь, — сказала она, не желая дальше позволять ему себя дразнить. — Никого другого быть не может, поскольку очевидный выбор для него — это я.

Теперь, когда она уже немного свыклась с этой мыслью, перспектива выйти замуж за Этельреда, короля с ловкими руками, показалась ей чрезвычайно привлекательной.

— Ты так в этом уверена, моя дорогая? — спросил Вульф, и его темные глаза засветились весельем. — На твоем месте я бы не был столь самонадеянным. Отец не называет никаких имен, но ясно дает понять, что есть и другие невесты. Король сейчас раздумывает, кому отдать предпочтение.

Он наклонился и зашептал ей на ухо:

— Если бы ты поехала в Рочестер, то могла бы употребить все свои чары на то, чтобы склонить Этельреда на свою сторону. Но, увы, ты осталась здесь. Бедная Эльгива. В конце концов выясняется, что тебе все же следовало отправиться с отцом ко двору для празднования Рождества.

Он ущипнул ее за мочку уха и поднялся на ноги. Вскоре он уже был с гостями внизу помоста.

Провожая его взглядом, Эльгива размышляла, правду ли он ей сказал. Если это так и король склонен искать себе другую невесту, то вполне возможно, что ее решение остаться дома для празднования святок было самой большой ошибкой в ее жизни.

Глава 5

Январь 1002 г. Фекан, Нормандия

Суровые морозы начала января сковали земли, обрамляющие пролив Ла-Манш, и еще долго после Нового года гавань Фекана щетинилась высокими мачтами «длинных кораблей» викингов. Когда датский флот наконец поднял паруса и отправился на свою родину, население города вздохнуло с облегчением, а в замке герцога жизнь снова пошла по обычному зимнему распорядку.

Женщины из свиты герцога свои дневные часы посвящали рукоделию, собравшись в покоях Джудит, молодой жены Ричарда. Легкие летние блузы, накидки, тонкие льняные сорочки и даже чулки и штаны членов герцогского семейства извлекли из сундуков, подвергли тщательному осмотру на предмет дыр и рассортировали по стопкам для починки.

Эмма, которая немного умела играть на лире, развлекала музыкой женщин, уютно рассевшихся вокруг жаровни. Щипая струны, она устремила свой взгляд на Матильду, сидевшую у окна, сквозь роговые пластины которого сочился дневной свет. У нее уже прошла лихорадка, мучившая ее последние несколько недель, и теперь ее лицо, хотя и по-прежнему худое, слегка оживилось и разрумянилось. Она склонилась над пяльцами, вышивая священный Грааль золотой нитью на белой шелковой ризе. Риза станет подарком их брату, архиепископу Роберту, и на губах Матильды играла довольная улыбка, пока ее пальцы воплощали задуманную красоту.

Джудит, которая расхаживала по комнате, держа на руках своего сына шести недель от роду, остановилась, чтобы рассмотреть работу Матильды.

— Это будет замечательный подарок, Матильда, — сдержанно похвалила Джудит. — Надеюсь, когда вы его закончите, то употребите свое мастерство на что-нибудь более полезное. Думаю, вам понадобятся новые хорошие платья, когда мы вернемся в Руан.

Наблюдая за сестрой, Эмма заметила, как та недовольно поджала губы. Им обеим докучало стремление жены их брата ими помыкать, пусть она и руководствовалась при этом лишь соображениями их блага. За приятной внешностью двадцатилетней Джудит из Бретани, обладавшей привлекательными округлыми формами и красивыми каштановыми волосами, скрывался жесткий характер. Она приняла на себя роль герцогини Нормандской с энергичностью, которая раздражала даже вдовствующую герцогиню Гуннору. Тлеющая месяц за месяцем скрытая неприязнь между женой и матерью герцога грозила перерасти в открытую конфронтацию, если бы обе женщины не смогли в конце концов достичь взаимно приемлемого решения. Гуннора продолжила давать сыну советы в государственных делах, а Джудит стала управлять хозяйством. Эмма со своей сестрой находили этот негласный договор не вполне их устраивающим, но их мнения никто не спрашивал.

— Разве платья, которые у меня есть, недостаточно хороши для того, чтобы появляться в них у вас при дворе в Руане, миледи?

Дрожащий от обиды высокий голос Матильды заставил Эмму поморщиться.

— Это не придирки, Матильда, — резко ответила Джудит, перекладывая ребенка на другую руку. — Просто пришло время вам подумать о подготовке к обручению и замужеству. Теперь, когда у Ричарда появился сын, я уверена, что он решит устроить вашу с Эммой судьбу так же, как он это сделал для ваших старших сестер. Вы, Матильда, несомненно, следующей выйдете замуж, и, возможно, это случится раньше, чем вы думаете.

Пораженная заявлением Джудит, Эмма взяла фальшивую ноту, затем отложила лиру в сторону. Ее мысли крутились вокруг того, что сказала Джудит, и теперь она припомнила подслушанный разговор между своим братом и Свеном Вилобородым. Неужели Ричард в конце концов пообещал свою сестру сыну короля датчан? Или тот разговор со Свеном Вилобородым просто подтолкнул Ричарда к тому, чтобы поскорее устроить судьбы своих младших сестер?

— Наш брат обдумывает брачный союз для моей сестры? — спросила она деланно беспечным тоном. — Джудит, умоляю вас, если вам что-то известно, не держите нас в неведении.

— Ваш брат, — сказала Джудит, — всегда заботится о благополучии Матильды, равно как и о вашем, Эмма. Какие бы замыслы у него ни были на ваш счет, вы будете о них оповещены в должное время. Сейчас я заговорила об этом лишь потому, что поскольку вы обе достигли возраста невест, то и вести себя должны не так, как прежде. В частности, вы, Эмма, ни при каких обстоятельствах не должны сопровождать Ричарда, когда он будет объезжать владения этим летом. Лучше вам выбросить эту мысль из головы заблаговременно.

Эмма потрясенно уставилась на Джудит.

— Но я ведь всегда ездила с ним! — возмутилась она.

С самого детства ей было позволено сопровождать герцога и своих братьев в летних объездах герцогских крепостей, аббатств и поместий, разбросанных по Нормандии. Да, Эмма не могла не признать, что была избалованной любимицей своего отца. Она была единственной из сестер, кому было позволено совершать эти ежегодные путешествия, и она наслаждалась относительной свободой, которую получала в таких поездках. Правда, ее всегда сопровождал отряд личных охранников, никогда не отходивших от нее ни на шаг, но такой кочевой образ жизни не шел ни в какое сравнение с затворничеством внутри замковых стен.

— Вы уже не ребенок, — сказала Джудит. — Я посоветовала Ричарду, чтобы вы оставались здесь, с остальными женщинами двора, и он принял мой совет. Больше мы не будем об этом говорить.

Эмма закусила губу. Сидевшая рядом с ней Маргот, знахарка и повивальная бабка, помогавшая Эмме появиться на свет и сопровождавшая ее в тех летних поездках, сочувственно похлопала ее по руке. С тяжелым сердцем Эмма принялась перебирать стопу своих платьев в поисках изношенных. Она могла бы обратиться за поддержкой к своей матери, но подозревала, что это ей мало что даст.

Джудит тем временем передала младенца кормилице и снова уселась среди женщин. Они продолжали работу некоторое время при несколько натянутом молчании, пока снизу, со двора замка не послышались звуки суматохи. Очевидно, некий важный посетитель подъехал к воротам и требовал аудиенции у герцога. Однако выкрики привратника и стражи были недостаточно громкими, чтобы находящиеся в комнате могли разобрать сказанное.

Джудит слегка кивнула Дари, ирландской рабыне, которую она привезла с собой из Бретани. Крошечная, легконогая, сообразительная Дари прекрасно подходила на роль шпиона. Она приносила придворным дамам вести о происходящем в герцогском зале задолго до того, как сообщения доходили до них более официальным путем. Джудит за это одаривала девушку лентами, всякими безделушками и даже серебряными монетами в зависимости от важности принесенных ею новостей, и говорила, что это не слишком большая плата за то, чтобы получать сведения сразу же, как только они появляются в кухнях.

Эмма, все еще грустная из-за того, что ей запретили отправиться в летнее путешествие, подняла одно из платьев и, осматривая его, обнаружила распоровшийся шов по краю подола. Очень свободное, оно было одним из тех, в которых она ездила верхом. Она положила его на стопку предназначенной для починки одежды, затем подняла взгляд и увидела, что Дари уже вернулась, вне себя от возбуждения.

— Это посланник из Англии, миледи, — сказала Дари, пыхтя. — В гавани высадилась делегация из-за Ла-Манша и скоро прибудет сюда. Среди них архиепископ и элдормен. Кто такой элдормен?

Незнакомое слово она произнесла, сморщив нос.

— Это английский титул, — объяснила ей Джудит. — Что-то вроде герцога, я полагаю, только не такой могущественный, как Ричард. Что касается архиепископа…

Ей не было необходимости заканчивать мысль. Все женщины в этой комнате хорошо понимали важность роли архиепископа, представляющего как преходящую, так и духовную власть. Назначаемые на свои посты правящим монархом государства, архиепископы сосредоточивали в своих руках несметные богатства, управляли огромными поместьями и содержали гвардию солдат. Роберт, брат Эммы, архиепископ Руана, в отношении авторитета и власти уступал только своему брату, герцогу. Приезд английского архиепископа в Нормандию означал, что речь идет о деле большой важности.

— Иди на кухню и разузнай все, что сможешь, — приказала Джудит Дари. — И поторопись!

Дари выскользнула из комнаты, и женщины вернулись к своей работе, хотя, как догадывалась Эмма, их мысли теперь были заняты визитом англичан в той же степени, что и ее собственные.

— Как вы думаете, они будут предлагать заключить союз? — спросила она.

Присутствие архиепископа в делегации это подразумевало. В дни правления ее отца Папа Римский лично посредничал в заключении договора между Англией и Нормандией, касающегося торговли захваченными английскими товарами в нормандских портах. Она тогда была слишком юной, чтобы обратить пристальное внимание на разговоры, которые велись во дворце герцога о том, что благоразумнее будет уступить требованиям Папы Римского и короля Англии. Однако ей запомнились жаркие споры между ее матерью и обоими братьями, когда пару лет назад вопрос о заключении договора был снова поднят.

Архиепископ Роберт утверждал, что Ричард, как нынешний герцог, не обязан хранить верность договору с Англией, заключенному их отцом. Роберт приходил в ярость из-за того, что король Этельред, имеющий репутацию самого богатого монарха во всем христианском мире, требовал, чтобы герцог Нормандии прекратил довольно прибыльную торговлю с датчанами, или норвежцами, или кем бы то ни было еще. Ему удалось убедить Ричарда в правильности своей точки зрения, и с тех пор сундуки Ричарда наполнялись серебром, вырученным в бойкой торговле рабами и прочей добычей, захваченной в Англии.

— Полагаю, — пренебрежительно сказала Джудит, — что речь пойдет о торговых или политических вопросах, которые ваш брат и вдовствующая герцогиня смогут уладить. В свое время мы все об этом узнаем, но, держу пари, к нам это не имеет никакого отношения.

Джудит сжала губы в тонкую линию, и это дало основания Эмме заподозрить, что жена Ричарда недовольна тем, что ей приходится сидеть здесь за шитьем, в то время как мать герцога восседает по правую руку от него в большом зале замка. Эмма подумала, что политика в семейной жизни не менее сложна, чем политика взаимоотношений королей.

Глава 6

Январь 1002 г. Неподалеку от Солтфорда, графство Оксфордшир

Этельстан, Экберт и Эдмунд ехали верхом во главе небольшого отряда по извилистой дороге среди покрытых снегом холмов и равнин. Легкий ветерок гнал над их головами легкие белые облака. Две недели этелинги ожидали прибытия Эльфхельма, элдормена Нортумбрии, в королевское поместье близ Солтфорда. Вынужденное бездействие из-за затянувшейся непогоды сделало их вспыльчивыми и нетерпеливыми. За это время этелинги не получали более вестей ни от короля, ни от элдормена, и у Этельстана складывалось впечатление, будто о них забыли. Не получая дальнейших распоряжений от отца, он терялся в догадках, какие соображения заставили короля так долго держать своих старших сыновей столь далеко от себя.

Его не удивляло то, что сообщение о смерти их матери дошло до них лишь после того, как она была похоронена. Ясно, что жуткая буря, разразившаяся на святки, не позволила вестовому добраться до них раньше. Они с братьями по-своему скорбели о ее смерти, но все же ее уход почти совсем их не затронул. Хотя она и дала жизнь двенадцати сыновьям и дочерям, она не заботилась о них во младенчестве и юности. Ее влияние на своих детей было не более весомым, чем у падающей на землю снежинки. Она была лишь тенью в их жизни, почти незаметной в намного более масштабной тени их отца, короля.

Однако сейчас Этельстана беспокоило то, что элдормен Эльфхельм и другие влиятельные феодалы страны пребывают с королем в Винчестере, в то время как старшие этелинги не призваны. Какие вопросы сейчас обсуждает король со своими советниками? Какие секреты отец таит от своих сыновей?

— Он женится снова, — уверенно заявил Эдмунд, когда они обсуждали сложившуюся ситуацию между собой.

Экберт недоверчиво захохотал, но Этельстан был склонен согласиться с мнением Эдмунда. Их отец уже не молод, но по-прежнему здоров и энергичен, и его приверженность к плотским утехам не была секретом для вельмож его двора. Несомненно, епископы будут подталкивать его жениться.

Такой его шаг будет иметь серьезные последствия для этелингов, и то обстоятельство, что Этельстан со своими братьями не участвовал в обсуждении дальнейшей судьбы отца, грызло его, словно червь. Даже когда Этельстан поднимал лицо навстречу бледным лучам зимнего солнца, его думы оставались такими же леденящими, как ветер, который дул им в спины.

Этельстан направил своего коня на небольшой подъем, навстречу древнему рунному камню, черневшему на фоне неба. Он обозначал конечный пункт предпринятой ими в это утро поездки, полушутливо-полусерьезно предложенной Экбертом. Он слышал разговоры о старухе, живущей где-то среди холмов, ворожее, предсказывающей события отдаленного будущего.

— Мы должны отыскать ее, — решил он накануне вечером, взглянув на Эдмунда поверх доски для игры в хнефатафл[7], когда тот обдумывал свой следующий ход. — Она может сказать нам что-нибудь полезное.

Этельстан с Эдмундом посмеялись над идеей брата, но Экберт не отступил.

— Местный люд уверен, что у нее есть дар предвидения будущего, — настаивал он. — Даже настоятель местного монастыря, по слухам, бывал у нее.

— Видимо, хотел убедить ее оставить свои языческие штучки, — рассеянно заметил Этельстан, наблюдая за игрой братьев.

— Говорят, она ясновидящая, — упорствовал Экберт, — она читает в людских сердцах.

— Видимо, ты хочешь спросить у нее, как тебе выиграть партию в тафл, — сказал Эдмунд, очередным ходом захватывая его короля и заканчивая игру. — Это уже твой третий проигрыш, дружище. Ты совершенно беспомощен этим вечером.

Обычно веселый Экберт сердито вскинул руки.

— Мне скучно, Эдмунд! Нет больше моих сил сидеть тут в ожидании, как пес на привязи. Если завтра будет хорошая погода, я поеду за советом к этой старухе. Этельстан, ты поедешь со мной? Как знать, вдруг она сможет сказать нам, что у короля на уме?

Этельстан полагал, что это вряд ли. Тем не менее прогулка верхом — возможно, не такая уж и плохая мысль. Он обвел взглядом зал, в котором люди, разбившись на небольшие группы, играли в кости или потягивали эль из кружек. Им всем было скучно, и многих это уже изрядно злило. Вскоре они начнут грызться между собой, если ему не удастся их чем-нибудь занять.

— Вреда это не принесет, — сказал он, оживленно кивая Экберту. — И людям, и коням поездка пойдет на пользу, и не важно, хорошая будет погода или нет.

Итак, на следующее утро они отправились в путь, ориентируясь по приметам, которые им указал прохожий, — поваленное молнией дерево, заброшенная мельница, древний курган, прозванный местными жителями Чертовой горой. В конце концов они подъехали к длинной невысокой гряде, не такой заснеженной, как остальная округа, на вершине которой торчал иссеченный примитивными рунами менгир[8].

Этельстан остановил коня у древнего, поросшего лишайником камня. Он устремил взор в неглубокую долину, расстилавшуюся внизу, и обомлел от увиденного — сотни, как ему показалось, вертикально стоящих камней, высотой в рост человека или немного выше. Словно чудовищно искореженные пальцы, черные на белом снегу, они отбрасывали длинные тени, зловеще устремившиеся прямо к нему.

«Они, вероятно, не такие большие, как в Сарэме, — решил Этельстан, — но их здесь намного больше, и они излучают такую же грозную мощь». Камни произвели на него гнетущее впечатление, и у Этельстана заныло сердце.

К нему приблизились Эдмунд и Экберт, и он наблюдал за ними, пока они разглядывали открывшуюся им картину. По потрясенному выражению лиц своих братьев он понял, что они уже усомнились в своей затее, так же, как и он сам. В мире и так достаточно темного, нет нужды искать его намеренно.

— Ты все еще желаешь осуществить свою задумку? — спросил он Экберта.

— Не знаю, — проворчал Экберт. — Но было бы глупо теперь возвращаться назад.

Он бросил взгляд на Этельстана.

— Но ты поедешь первым.

Сердито на него взглянув, Этельстан снова стал рассматривать долину в поисках признаков жизни. Кольцо камней окружали поросшие мохом дубы, а на противоположной его стороне он заметил притаившуюся среди деревьев маленькую хижину, соломенная крыша которой была покрыта снегом. Вздрогнув, он вдруг осознал: то, что он принял за камень, стоящий в тени лачуги, было живым существом, пристально на него глядевшим.

Значит, она их ждала. Он был в этом уверен, хотя и не мог бы сказать почему. Было и кое-что другое, в чем он был также уверен и что заставляло его нервничать. Ему необходимо туда спуститься. Экберт прав, назад пути уже нет.

Он направил своего коня вниз, в рощицу, пробираясь к лачуге между деревьями и намеренно огибая поляну со злобно взирающими на него каменными великанами. Когда они подъехали к жилищу, он рассмотрел, что фигура ожидавшей их женщины закутана во множество слоев грубой черной шерстяной ткани, а голова так плотно обернута толстым платком, что лица старухи, — если это вообще было человеческое существо, — почти невозможно было разглядеть.

— Благослови тебя Бог, милорд! — выкрикнула она.

Ее голос оказался на удивление низким и хриплым. «Стал таким, — подумал Этельстан, — от дыма и долгого молчания». Он спешился и направился к ней, Эдмунд и Экберт последовали за ним.

— Благослови тебя Бог, матушка, — ответил он. — Тебе, должно быть, трудно жить тут, вдали от соседей в такую зиму. Примешь ли в дар немного припасов, чтобы пополнить кладовую в эти нелегкие дни?

Он подал знак одному из слуг, и тот положил на землю возле лачуги большую суму, наполненную сыром, хлебом и сушеными бобами, после чего поспешно ретировался к своей лошади.

В устремленных на Этельстана глазах не отразилось ни удивления, ни благодарности.

— Что тебе от меня нужно? — спросила она. — Ты далеко отклонился от предначертанного пути, поскольку тебе надо на север, туда ведет военная дорога.

Она махнула рукой на запад, где построенный еще римскими легионами тракт Фосс-Уэй пролегал от Эксетера на юго-востоке к Йорвику на севере. По-видимому, когда элдормен Эльфхельм наконец прибудет, чтобы повести их в Нортумбрию, они действительно последуют по этой самой дороге, ведущей на север.

«Правда, — убеждал себя Этельстан, — не нужно быть пророком, чтобы догадаться: отряд вооруженных людей с гербом элдормена Нортумбрии, скорее всего, направится именно в ту сторону».

— Наверное, я уже получил от тебя то, что искал, — сказал он, — если ты не можешь мне предсказать ничего другого, кроме дороги на север. Но со мной мой брат, и он хочет спросить у тебя совета.

Она снова на него взглянула, и Этельстан увидел, как блеснули проницательные глаза в складках ее платка.

— О нет, лорд, — сказала она, медленно качая головой из стороны в сторону. — Ты тот, кому нужно наставление. Дай мне свою ладонь.

Этельстан замешкался в нерешительности, испытывая дурные предчувствия. Однако в устремленных на него глазах мелькнул вызов, который он не мог проигнорировать, и он вложил свою раскрытую ладонь в ее руки. Ее костлявые, похожие на птичьи пальцы были покрыты грубыми мозолями, как и его собственные.

Она вгляделась в его ладонь и некоторое время молчала, а беспокойство Этельстана тем временем нарастало. Менгир на вершине холма, зловещее кольцо камней, прикосновение костлявых ладоней старухи — все это было запретной, языческой магией. Он вдруг испытал неодолимое желание сбежать, но в следующую минуту она заговорила, и на этот раз ее голос был совсем не такой, как тот, каким она его приветствовала. Теперь он был полон энергии и женственности, и его звучание отозвалось в нем так же, как резонирует в теле колокольный звон.

— В этой руке сокрыта могучая сила, — объявила она достаточно громко, чтобы это услышали все сопровождающие. — Сила достаточная, чтобы владеть великим мечом Оффы[9].

Он заметил, как рядом с ним вздрогнул от неожиданности Эдмунд, и он догадывался, о чем думает его брат, поскольку его эти слова также поразили подобно сокрушительному удару. Меч Оффы, принадлежавший в прошлом этому легендарному саксонскому королю, и по сей день висел позади трона его отца в большом зале дворца в Винчестере. По традиции правящий король вручал его своему назначенному преемнику. Меч еще не был обещан Этельстану, но он ожидал, что однажды тот будет принадлежать ему.

Но все же, как эта женщина угадала, что перед ней старший сын короля? Может, до нее каким-то образом дошли слухи о том, что этелинги в Солтфорде? Возможно. Возможно, все это лишь спектакль, но если это так, то с какой целью он разыгран? Теперь женщина согнула его пальцы внутрь ладони и придвинулась к нему ближе.

— Мечом ты, наверное, владеть будешь, — произнесла она так тихо, что расслышать мог только он. — Но скипетр ты не получишь.

Он не сразу смог осознать важность ее слов, а когда до него дошел их смысл, она уже повернулась, чтобы удалиться в свою хижину. Быстро к ней подскочив, Этельстан схватил ее за руку.

— Кто в таком случае получит скипетр, потом, когда придет время? — тихо прошептал он. — Кто наденет корону?

Она повернулась и долгие секунды смотрела мимо него, на обоих его братьев по очереди, пока наконец снова не перевела взгляд на Этельстана, медленно качая головой.

— Корона окутана тьмой, милорд, — пробормотала она. — Я не вижу, что в ней сокрыто. Довольствуйся тем, что ты узнал, а большего я тебе сказать не могу.

«О да, конечно, большего она сказать не может!» — подумал Этельстан. Она хитра, эта прорицательница, мастерски манипулирует своими просителями, как опытная проститутка, заставляя их приходить к ней еще и еще. И при этом у нее не может быть никакого настоящего знания, если только кто-то ее им не снабдит. Но он не пойдет у нее на поводу.

Сделав резкий поклон, он ее отпустил.

— Ступай с Богом, матушка.

Она отвернулась, и он провожал ворожею взглядом до тех пор, пока ее не поглотила темная утроба ее хижины.

Экберт уже сидел в седле, но Эдмунд дожидался его возвращения, вопросительно на него глядя.

— Что она тебе сказала в конце? — спросил он. — Что она сказала о нас?

— Ничего особенного, — резко ответил ему Этельстан. — Ты ведь ничего такого и не ожидал, правда? Она плутовка, Эдмунд.

Он вскочил в седло и поехал вверх по склону холма, но вопреки тому, что он сказал своему брату, его мысли крутились вокруг слов прорицательницы. Ее пророчество, касающееся меча Оффы, не выходило за рамки того, что он и так уже знал. Он — старший сын одного из самых богатых королей христианского мира, и меч Оффы будет принадлежать ему по праву рождения.

Что касается остального, если только в том, что она ему предрекла, есть хоть доля правды и ему не суждено быть королем Англии, значит, он должен найти возможность изменить свою судьбу.

Глава 7

Февраль 1002 г. Фекан, Нормандия

Цель приезда английской делегации в Нормандию стала всем ясна, как только распространился слух о недавней смерти супруги короля Англии. Хотя герцог Ричард и хранил гробовое молчание по поводу того, что происходило во время той первой встречи в большом зале его замка, все придерживались мнения, что архиепископ и элдормен явились с брачным предложением для Матильды и что оно будет принято. Родственная связь с английским престолом повысила бы авторитет Ричарда во всем христианском мире. Он выказал бы себя дураком, упустив такую возможность, а он дураком не был.

Тем не менее переговоры тянулись долгие недели под покровом секретности за глухими монастырскими стенами близлежащего аббатства Святой Троицы. Присутствовавшая при каждой встрече Гуннора каждый вечер возвращалась в замок с таким мрачным выражением лица, что ни ее дочери, ни даже дерзкая Джудит не решались задавать ей вопросы.

Когда в конце концов элдормена Эльфрика увидели восходящим на борт его корабля со свитком, скрепленным печатью герцога, после чего был поднят парус, дворец возбужденно загудел. Эмма вместе со своей сестрой ожидала, что Матильду вызовут для получения советов от матери и братьев касательно короля Этельреда и роли, которую ей предстоит играть. Но призыва не последовало, и пелена секретности, покрывающая содержание переговоров между герцогом Нормандии и посланниками короля Англии, осталась непроницаемой. Вдовствующая герцогиня уединилась в обители Святой Анны в Фекане, а Ричард и Роберт и вовсе покинули город, отправившись вместе с английским архиепископом в аббатство Сен-Вандрий молиться за успех их предприятия.

Джудит, имевшая не больше представления о произошедшем за монастырскими стенами, чем кто-либо другой, тем не менее решила довести до конца свое намерение обновить гардеробы обеих сестер Ричарда, готовя их к предстоящему замужеству. Ежедневно из Руана доставляли тончайшие шелковые, льняные и шерстяные ткани. Платья, сорочки, шали прибывали и прибывали, пока комнаты в замке Фекана не превратились в склады нарядов для будущих невест.

Матильда, которой следовало бы принимать самое деятельное участие в этих приготовлениях, снова слегла, страдая от головных болей, мешавших ей уснуть. Эмма проводила долгие часы у постели сестры, передавая ей все слухи и сплетни о короле Англии и его дворе, которые ей довелось услышать, хотя у нее и было тяжело на сердце из-за предстоящей разлуки. Матильда, как она полагала, переживала даже больше, так как ей придется расстаться со всем для нее привычным и, хуже того, предстать перед королем, который намного ее старше, иметь дело с английскими придворными — чужаками, разговаривающими на непонятном языке.

От молодой жены короля будут ожидать многого, рассуждала Эмма: бремя, которое ей сложно было даже представить. Как сможет Матильда, никогда не отличавшаяся крепким здоровьем, справиться с трудностями своей новой жизни? Часто холодными ночами Эмма размышляла об этих тяготах, и ее сердце наполнялось страхом за сестру. А рядом — она знала это — в темноте лежала без сна Матильда. Однако каждая из сестер держала свои мысли при себе.

И так проходила неделя за неделей, пока в один из дней февраля, ближе к вечеру, не вернулась из обители Святой Анны вдовствующая герцогиня. Эмму вызвали к ней. Она застала свою мать одну в комнате. Та уже сняла платок, открыв длинную седую косу, кольцами уложенную на макушке. Герцогиня отогревала ладони у жаровни, и идущий снизу свет подчеркивал тонкие морщинки вокруг ее рта и глаз. Кивнув вошедшей Эмме, она снова перевела взгляд на тлеющие в жаровне угли и еще некоторое время помолчала. Эмма уловила непривычную обеспокоенность на ее лице, а также ее сходство с Матильдой, которого она раньше не замечала: острый нос и тонкая линия губ.

Наконец ее мать заговорила как будто сама с собой.

— События застали нас врасплох, и я не могу дожидаться возвращения твоих братьев, чтобы начать действовать.

Подняв на Эмму глаза, она кивнула на стоявший рядом табурет.

— Ты лучше присядь, Эмма, так как мне многое тебе нужно сказать.

Сердце Эммы объял страх. Она села на табурет, ожидая любого удара, готового на нее обрушиться.

— Как ты, вероятно, догадываешься, — начала она, — король Англии просит руки твоей сестры.

Мельком глянув на Эмму, она принялась расхаживать по комнате.

— Безусловно, король Этельред ожидает кое-чего в ответ, чего-то большего, чем молодая привлекательная невеста, которая украсит его постель. В общем, в виде благодарности за ту великую честь, которую он оказывает нам, сватаясь к нормандской девушке, он ожидает, что твой брат закроет свои гавани для датского флота. Прямо об этом его посланники не сказали, они ходили вокруг да около этого вопроса, словно девственницы, танцующие вокруг майского дерева[10], хотя совершенно ясно, чего они хотят. И твой брат дал им все основания думать, что он оправдает их надежды.

Эмма наклонилась вперед, не сводя с матери глаз, в голове у нее бешено вертелся хоровод мыслей. Она была так занята обдумыванием испытаний, которые ее сестре предвещало замужество, что совсем забыла об опасности, которой подвергался их брат, на него согласившись. Король Англии Этельред был заклятым врагом короля Дании Свена. После заключения брака Матильды с Этельредом Ричард также станет врагом печально известного Свена Вилобородого, подставив Нормандию под удар датских грабителей.

— Вообще-то, — продолжала Гуннора, — твой брат не может запретить датчанам доступ к нашим портам и рынкам. Если он на это решится, Свен Вилобородый натравит на нас своих пиратов, как голодных псов на раненого оленя. Он будет разорять наши побережья, а затем беспрепятственно сбывать награбленное в Гамбурге и Бремене. Король Англии не сможет прийти нам на выручку, поскольку у него нет флота. Король франков только порадуется нашим бедам. Для всех нормандских поселений, до которых доберутся драккары викингов, наступят страшные времена. И поэтому…

Она перестала мерить комнату шагами и остановилась перед Эммой.

— …ничего подобного не случится. Твой брат никогда не закроет гавани для датских судов. Тем не менее он согласится это сделать, и его сестра будет отдана в качестве залога в жены английскому королю.

Эмма во все глаза глядела на мать, потрясенная трагичностью ожидавшей ее сестру судьбы. Матильде суждено стать почти заложницей, гарантирующей подчинение ее брата воле короля Англии. И если Ричард нарушит свое обещание и станет противодействовать королю, Матильда окажется безответной жертвой в чужой стране, не имея никакой возможности защитить себя от наказания, которому венценосный супруг решит ее подвергнуть.

— Он не может так поступить, — прошептала Эмма.

У нее пересохло во рту от ужаса. Ее брат не может принести их сестру в жертву, отдать Матильду на милость короля Англии.

— Я так и сказала твоему брату, — отозвалась Гуннора, и теперь Эмма слышала в ее голосе усталость. — Но Ричард — правитель страны и мужчина, и жизнь молодой девушки, даже его собственной сестры, значит мало, когда речь идет о судьбе целого народа. Я не могу заставить его изменить это решение.

Эмме стало дурно при мысли о том, что Матильда окажется одна в чужой стране, возможно, узницей короля.

— Что же с ней будет?

Гуннора снова принялась расхаживать по комнате, сжимая одну руку другой, и Эмму все больше и больше пугало нескрываемое горе ее матери. Наконец Гуннора заговорила вновь, так и не ответив на вопрос дочери.

— Ричард осознает риск, которому подвергнется его сестра в Англии. Мне было нетрудно убедить его в том, что он должен снабдить ее оружием, которым она сможет защитить себя в том случае, если ее супруг против нее восстанет. Хотя решение было очевидным, мы потратили много часов в спорах о том, как именно это должно быть осуществлено. В конце концов мы предложили Этельреду земли, принадлежащие мне как вдове на полуострове Котантен. Это королевский подарок, от которого ему нелегко будет отказаться, поскольку это даст ему зацепку по нашу сторону Ла-Манша.

Остановившись, она глубоко вздохнула.

— Со своей стороны Ричард потребовал, чтобы его сестра отправилась в Англию не просто как супруга короля, но как королева.

Она обратила на Эмму торжествующий взгляд.

— Эмма, элдормен Эльфрик вернулся с вестью о том, что король Англии принимает условия соглашения. Нормандская невеста Этельреда станет не только женой короля, но и будет коронована. Она получит состояние и положение, намного превосходящее таковые у его первой жены. Ее место будет рядом с королем, и она будет обладать привилегиями, которых он ее не сможет лишить, как бы его на это ни подбивали.

Эмме сразу же стала ясна мудрость такого условия, но также она распознала в этом дополнительное бремя, которым станет корона на голове ее сестры.

— Матильда знает об этом? — спросила она.

На лице Гунноры промелькнула тень, и Эмма со смущением увидела, как, шагнув к ней, мать преклонила перед ней колени. Своими тонкими пальцами она взялась за ладони дочери, ощутившей их обжигающе холодное прикосновение на своей коже.

— Эмма, в Англию отправится не Матильда, — сказала ей мать. — Поедешь ты.

Эти слова хлынули, словно поток воды, ударяясь в нее сокрушительными волнами, лишая способности дышать. Она не решалась отвести глаза, поскольку пристальный взгляд матери, казалось, был единственной достаточно прочной опорой, не дающей ей окончательно утонуть в этих вероломных волнах.

Мир Эммы внезапно перестал быть безопасным убежищем, превратившись в то, что пугало неизвестностью. Она совсем не желала ехать в Англию, не желала выходить замуж за короля, не желала принимать на себя бремя короны. И вместе с тем, глядя в строгое и непреклонное лицо своей матери, она уже понимала, что выбора у нее все равно нет. Объятая паническим страхом, она соскользнула с табурета и упала на четвереньки, ее вырвало, и желчь огнем обожгла ее горло. Перед ней появился таз, и направляющая рука матери легла ей на затылок. Эмма закрыла глаза, но это не освободило ее от сдавливающего нутро ужаса.

— Ты потрясена, — сказала мать понимающим, но твердым тоном. — Для тебя это стало неожиданностью, но тебя ждет множество еще более тяжелых потрясений в будущем, дочь моя. — Теперь ее голос звучал непреклонно и бескомпромиссно. — Ты должна всегда быть готова к любым испытаниям, которые могут выпасть на твою долю. Пусть это будет тебе первым уроком: никто не должен видеть тебя в таком состоянии, Эмма. Ты слышишь меня? Как бы ни были велики трудности, никому никогда не позволяй видеть свой страх.

Эмма, упираясь предплечьями в пол, с выворачивающимся наизнанку желудком, зажмурила глаза, чтобы сдержать набегающие слезы.

— Почему должна ехать я? — спросила она. — Матильда старше меня. Она хочет этого. Это ее право.

— У твоей сестры недостаточно силы воли и телесного здоровья, чтобы противостоять… — Гуннора замолчала, словно пожалев о сказанном и желая забрать свои слова обратно. — Противостоять испытаниям, с которыми приходится иметь дело королеве, — неспешно закончила она свою мысль. — Ты единственная из всех моих дочерей, Эмма, кто на это способен.

Спустя несколько часов Эмма лежала без сна в покоях своей матери, и в ее голове бесконечным эхом звучали слова Гунноры. Она не питала никаких иллюзий в связи с ожидавшей ее участью. Мать Эммы достаточно ясно обрисовала ее будущее. Ставшая английской королевой невеста из Нормандии будет вынуждена балансировать между интересами двух правителей — своего брата и своего супруга. Оба они будут требовать от нее вассальной преданности. По крайней мере, один из них взыщет с нее со всей строгостью, прояви она свою неверность. Это вызывало страх ее матери, и она пыталась до нее это донести.

Но было еще кое-что, чего мать ей не сказала и что, как Эмма чувствовала наверняка, связано с королем Англии. Интуиция ей подсказывала, что Гунноре известно нечто такое об Этельреде, о чем она не намерена ей сообщать, по крайней мере пока. Именно эта правда о ее будущем муже, которую от нее скрывали, пугала ее больше всего.

На улицах Фекана и Руана, Кана и Эврё простой народ чествовал Эмму, гордость Нормандии, невесту, которая станет королевой Англии. Однако в стенах герцогского замка, где сестры герцога раньше делили одну спальню, весть о помолвке Эммы не вызывала радости. Огорченная и обозленная тем, что вместо нее за короля сосватали Эмму, Матильда не вставала с постели и отказывалась говорить с сестрой, несмотря на слезные мольбы Эммы и сдержанные упреки Гунноры. В конце концов Гуннора отослала ее в Руан, где Матильду не будут ежедневно огорчать приготовления к замужеству сестры.

Эмма оплакивала отъезд Матильды, но Гуннора не позволила ей долго горевать. Эмме нужно было многому научиться до того, как корабли перенесут ее через пролив Ла-Манш.

Долгие часы она проводила с элдорменом Эльфриком, который объяснял ей тонкости английского языка и рассказывал о порядках, принятых при дворе. Талантливый учитель, он обращался с ней со степенной учтивостью, и вскоре она стала испытывать к нему большую симпатию. Далеко уже не юнец, со свисающими почти до плеч густыми седыми локонами, обрамлявшими доброжелательное лицо, он носил бороду, такую же белую, как и его кустистые брови, из-под которых сверкали темные глаза. Золотая брошь величиной в кулак, скалывавшая его накидку на плече, и перстни с драгоценными камнями, украшавшие его пальцы, свидетельствовали о богатстве и влиятельности, и Эмма задавалась вопросом, насколько он близок к королю.

Эльфрик рассказывал ей о древних королевствах Нортумбрии, Мерсии, Восточной Англии и Уэссекса, о великом короле Альфреде, который начал собирать разрозненные страны в единое государство, о короле Эдгаре, отце Этельреда, завершившем его дело. Этот король, поведал он ей, умер в раннем возрасте, оставив корону своему юному сыну. Лицо Эльфрика при этом омрачилось, как будто воспоминания о тех давних временах бросили тень на настоящее. Правда, он не сказал, что огорчало его, но у Эммы укрепилась догадка, что от нее утаивают нечто, связанное с ее будущим мужем.

Одновременно с этим она получала напутствия также и от своего семейства. Ричард давал ей советы насчет поместий, за которые она будет нести ответственность, и велел уделять пристальное внимание доходам и расходам, арендной плате и урожаям.

Архиепископ Роберт объяснил ей, какие религиозные требования на нее налагает статус королевы, подробно остановившись на обязанностях по отношению к Церкви и ее служителям.

Джудит помогала ей отобрать людей в свиту, которая будет сопровождать ее в Англию, и упаковывать имущество: одежду, предметы обихода, постели, припасы в дорогу, подарки членам королевской семьи и аристократам, которые ее будут встречать. И эта задача также была непростой. Для того чтобы доставить Эмму, ее прислугу и имущество в Кентербери, понадобятся три корабля. Еще два судна повезут дюжину лошадей, выращенных в Нормандии, — личный дар Эммы членам ее будущей семьи. Вызвав дочь в свои покои, Гуннора завела разговор о брачном ложе и супружеских обязанностях Эммы по отношению к королю.

— Ты обязана быть покорной своему мужу, Эмма, — сказала она резким тоном, сидя перед дочерью. — Ты подвергнешь себя риску, если откажешь королю в своих ласках или станешь его упрекать, ведь поначалу твоя корона будет не более чем украшением. — Затем Гуннора, слегка смягчившись, положила ладонь Эмме на щеку. — Ты совсем еще юна, дочь моя. В этом и слабость твоя, и сила. Король будет ценить тебя за молодость и красу, и ты должна использовать и то и другое, чтобы завоевать его расположение.

Глубоко вздохнув, она положила руки Эмме на плечи.

— Никогда не забывай, что твоя первая и самая важная обязанность — родить сына. Именно твой сын станет твоим сокровищем и твоим защитником, даже пока он будет еще младенцем. Именно твой сын станет источником твоей власти и привяжет к тебе короля так, как не сможет привязать ни одна женщина.

В те редкие минуты, когда Эмма оставалась одна, она обдумывала слова своей матери. Действительно ли будет ее ребенок, гадала она, так уж важен для короля, у которого уже есть множество сыновей и дочерей? Сможет ли король Этельред когда-нибудь привязаться к ней так же, как был привязан к своей первой жене?

Этот вопрос она не задавала вслух, поскольку даже ее мать не смогла бы на него ответить.

Накануне отъезда Эммы в Англию в ее честь не устроили большой пир, так как шел Великий пост, налагающий запрет на обильные застолья. Тем не менее домочадцы герцогского замка в Фекане собрались в большом зале, где на шести длинных столах были разложены подарки, присланные королем Англии семье своей невесты. Среди прочего добра здесь были наполненные серебром и золотом шкатулки, рулоны шелка, льна и тончайшей шерсти, серебряные уздечки и седла тисненой кожи, выделанные меха куниц, горностаев и соболей, украшенные искусной резьбой деревянные ларцы, содержащие изящные свирели, усыпанные аметистами и изумрудами ожерелья и множество книг с великолепными золотыми переплетами. Когда все налюбовались прекрасными дарами, бард Ричарда прочел поэму о бутоне, который был перенесен морской волной из Нормандии в Англию, где расцветал, благоденствовал и был всеми любим.

Эмма слушала поэму со спокойным выражением лица, не проронив ни слезинки, именно так, как от нее требовалось. Однако ее сердце было отягощено бременем печали, сомнений и переполнявших ее страхов.

1002 год от Р. Х.

Потом, во время того же Великого поста, леди Эмма, дочь Ричарда, приехала в эту страну. Англосаксонские хроники

Глава 8

Апрель 1002 г. Кентербери, графство Кент

Путь из Фекана в Кентербери занял пять дней, каждый из которых выдался холодным, сырым и изматывающим. Качка и постоянная вонь рыбьего жира, которым моряки пропитывали свою одежду и снасти, чтобы они не промокали, вызывали у Эммы и ее сопровождающих тошноту. Стало намного легче, когда они наконец миновали открытое море и вошли в спокойные воды реки Стауэр. Эмма стояла у выхода из укрытия, обустроенного посреди палубы, глядя на огороженные плетнями и деревянными заборами загоны, из которых состояли окраины Кентербери. Вокруг расстилалась бесприютная, раскисшая из-за непрекращающегося дождя плоская местность. Вдали шпили собора пронзали беспросветно-серые тучи, низко нависавшие над городом. Рядом, кутаясь в складки шерстяного плаща, стояла леди Уаймарк, и, когда на них налетел очередной шквал дождя, она натянула на голову Эмме ее отороченный мехом капюшон, не давая намокнуть волосам.

— Как вы полагаете, — пробормотала она с таким же мрачным и тяжелым сердцем, как и тучи над их головами, — в этих унылых краях когда-нибудь светит солнце?

— Несомненно, миледи, — оживленно ответила Уаймарк. — Не может быть, чтобы тут всегда было так сыро, иначе у англичан выросли бы перья и перепонки на пальцах ног.

Она положила ладонь Эмме на руку.

— Прошу вас, не отчаивайтесь. Тем более теперь, когда самая тяжелая часть пути позади.

Эмма не могла не улыбнуться, глядя в круглые карие глаза, смотревшие на нее с сочувствием, гордостью и волнением. Уаймарк была из тех людей, которые всегда видят солнце, сокрытое за тучами. Безудержная энергия ее натуры, не находившая одобрения у герцогини Джудит, у Эммы, наоборот, вызывала симпатию. Обе они были почти одного возраста, и в течение последних недель перед отъездом, проведенных в лихорадочных сборах, только леди Уаймарк, предвкушавшая предстоящее приключение, поддерживала Эмму, не давая ей впасть в отчаяние.

— Я с радостью покину этот корабль, — сказала Эмма, — но, боюсь, худшее еще впереди.

Она с ужасом ожидала своей первой встречи с королем, и ей хотелось поскорее ее пережить. Однако даже и это, напоминала она себе, будет не самым страшным из того, что ей предстоит в ближайшем будущем. Но пока она старалась не думать о своей первой брачной ночи.

— Когда мы сойдем на берег, не отходите от меня даже на мгновение, — распорядилась она.

Впереди они увидели мост, перекинутый через реку, подводящий к широким, увенчанным башней каменным воротам, с которых свисали неподвижные мокрые знамена. Эмма рассмотрела столпившихся у подножия башни и на ее парапетах людей, воодушевленно размахивавших шапками и платками, невзирая на дождь. Доносящиеся до них над речной гладью голоса сливались в общий радостно-приветственный гул. Вооруженные стражники, облаченные в кольчуги и алые плащи, стояли вдоль прохода от берега реки к городским стенам, сомкнув свои черные щиты, не позволяя прорваться в проход толпе. У самой воды, не обращая внимания на непрекращающийся ливень, четыре одетых в черное священнослужителя держали алый полог над архиепископом в алом облачении. Группа вельмож в ярких нарядах, о чьем высоком положении говорили их отороченные мехами мантии и головные уборы, расположилась позади церковника, глядя на приближающийся корабль.

— Кто из них король? — спросила Уаймарк.

Эмма вновь обвела встречающих внимательным взглядом, но никто из них не соответствовал описанию Этельреда, данному ей Эльфриком: высокий, хорошо сложенный мужчина с длинными золотистыми волосами и аккуратной бородой.

К уже охватившему ее волнению добавился пробежавший по спине холодок скверного предчувствия. Возможно ли, что он не приехал встретить ее? Она вспомнила, как Ричард, ее брат, совершил пятидневное путешествие в Байё, чтобы обвенчаться там с Джудит и привезти ее в Руан, и как граф Тюрен провел в дороге почти месяц, чтобы просить руки ее сестры Беатрис. А Этельред прислал в Нормандию делегацию, вместо того чтобы приехать свататься лично. Неужто он даже не потрудился встретить ее у городских ворот?

— Не думаю, что он здесь, — пробормотала она Уаймарк.

— Видимо, он ожидает вас во дворце, чтобы там встретить с великими почестями, — предположила Уаймарк. — Или в церкви. Возможно, он полагает, что вы не желаете встречи с ним до тех пор, пока не отдохнете с дороги.

«Или, возможно, — подумала Эмма, — он просто не горит желанием встречать свою невесту». Но, какова бы ни была причина, его невнимание ее оскорбляло, и обеспокоенность нарастала.

Судно пристало к причалу, и Эмма узнала элдормена Эльфрика, который стоял впереди прочих аристократов, ожидая возможности поприветствовать ее. Он уехал из Нормандии за несколько дней до нее, и теперь доброжелательная улыбка, играющая на его худощавом пожилом лице, немного ее подбодрила. Он помог ей сойти на берег и укрыться под пологом, затем склонился и поцеловал обе ее руки.

— Король передает вам свои приветствия, миледи. Ваш жених хотел бы встретить вас лично, но неотложные дела государственной важности лишили его такой возможности. Мне поручено встретить вас и сопроводить к вашему жилищу на территории аббатства.

Как только он замолчал, архиепископ поднял ладони, произнося благословение, и слова латыни зазвучали над притихшей толпой. После этого Эмму представили каждому вельможе по очереди, и каждому она отвечала добрым словом и улыбкой, несмотря на сжимавшую ее сердце тревогу. Ожидание встречи с королем заставляло ее нервничать. То, что он не приехал поприветствовать ее, какие бы для этого ни были причины, усугубляло ее беспокойство.

— Благодарю вас, господа, — сказала она настолько твердым голосом, насколько это было в ее силах, тщательно выговаривая труднопроизносимые английские слова. — И благодарю народ Англии за радушный прием. Благослови нас всех Господь.

Толпа загудела, и довольная тем, что угодила ей, Эмма обернулась к Эльфрику:

— Прошу вас, милорд, сказать мне, когда я могу надеяться на встречу с королем.

Архиепископ, человек преклонных лет с кислым выражением лица, подняв бровь, неодобрительно поджал губы.

— Будет хорошо, если вы обуздаете свое нетерпение, миледи, — заметил он строго. — Довольствуйтесь тем, что король уделит вам внимание, когда ему это будет угодно.

Уязвленная его укором, Эмма прикусила губу, чтобы не сказать чего-нибудь такого, о чем она могла бы потом пожалеть. Вот уже один человек ее не одобряет. Это потому, что она молодая женщина, гадала она, или потому, что она нормандка?

Эльфрик поспешил вмешаться, чтобы сгладить неловкость.

— В воскресенье, — сказал он, — король встретит вас у входа в церковь, где будут произнесены супружеские клятвы. Сразу же после этого он сопроводит вас в кафедральный собор для церемонии коронации.

Только в воскресенье! Это через пять дней. Что же за человек этот Этельред, если даже не желает встретиться со своей невестой наедине хотя бы для нескольких минут беседы, прежде чем на ней жениться? Может быть, в Англии так принято? Панический страх, который она старательно сдерживала последние полтора месяца, снова стал ею овладевать.

— Я хотела бы повидаться с королем завтра, — настояла она, улыбаясь, хотя и через силу. — Несомненно, он уделит мне немного своего драгоценного времени.

— Я прошу прощения, миледи, — учтиво возразил Эльфрик, — но это невозможно, так как король еще не вернулся в Кентербери. Он прислал весть, что раньше воскресенья его здесь не будет.

Она почувствовала, как оба аристократа вперили в нее оценивающие взгляды, с любопытством ожидая, как она воспримет эту обескураживающую новость. Она более не сказала ничего, лишь кивнула, принимая объяснение Эльфрика и изо всех сил стараясь не показать своего огорчения пренебрежительным отношением короля, а также своих страхов перед его возможным значением. Ее одолевали сомнения в собственном успехе. Она поймала себя на том, что судорожно сжимает руки, и, глубоко вдохнув, попыталась успокоиться, следуя за направившимся к городским воротам архиепископом. Ей бы хотелось обернуться в поисках Уаймарк, но она знала, что должна держать спину ровно и смотреть вперед.

Эльфрик подвел ее к богато убранному мехами паланкину под шелковым балдахином. Низко поклонившись, он помог ей забраться внутрь, а затем восемь аристократов понесли ее на плечах по улицам Кентербери. Эмма заставила себя улыбаться, махать рукой толпам людей, скопившихся по обочинам или приветствовавших ее с крыш домов. Она слышала возгласы «Добро пожаловать! Добро пожаловать, дочь Ричарда!» снова и снова, пока ее несли по улицам, мимо большого кафедрального собора в сторону аббатства.

У Эммы разболелась голова от шума и попыток сдерживать наворачивающиеся на глаза слезы, слезы благодарности и смятения. Народ этого королевства принимал ее с радостью, при том что король, который должен стать ее мужем, вовсе не пожелал ее видеть. Она никогда еще не чувствовала себя столь мучительно одинокой, как среди этой ликующей толпы.

Этим вечером Эмма ужинала вместе со своей нормандской свитой в гостевых покоях аббатства Святого Августина. Окруженная знакомыми лицами, Эмма могла даже представить, что по-прежнему находится в Нормандии. Правда, ей не удавалось избавиться от огорчения из-за того, что сегодня рядом с ней не было короля. Ему следовало быть здесь и приветствовать ее, а он, не явившись, проявил к ней неуважение.

Она вспомнила слова Ричарда, сказанные ей пять дней назад на прощание, когда он провожал ее к ожидающим в гавани кораблям.

— Эмма, ты не первая невеста на свете, которая отправляется к иностранному королю, и ты должна ясно себе представлять, чего от тебя ожидают. Не забывай, что ты едешь к своему будущему мужу не как женщина, а как королева. Соответственно, и на него ты должна смотреть не как на мужчину, а как на короля. Он не будет тебе ни отцом, ни любовником, ни даже другом. Не жди этого. Ты можешь ожидать от него только того, что и любой другой его подданный, а именно справедливости и милосердия. При этом, будучи королевой, ты должна требовать от него еще кое-чего. Ты должна требовать от него уважения. Не забывай этого ни на мгновение и не делай ничего такого, что могло бы тебя его лишить.

Сегодня Этельред, король Англии, не проявил к ней должного уважения, и она не знала почему. Жаль, что ни один из ее братьев не поехал с ней в Англию. Несомненно, герцог Ричард или архиепископ Роберт смогли бы ей подсказать, что происходит в голове короля. Но некому было дать ей совет, и Эмма чувствовала себя судном без руля в бурном океане, которое не в состоянии достичь тихой гавани, если таковая где-то и существует.

А между тем, люди в этой комнате нуждались в ее руководстве, но она мало чем могла им помочь. Сейчас ей больше всего нужны были знания, не исторические сведения, которые ей сообщал Эльфрик, а новости о жизни двора и людей, его населяющих. Если бы она была дома, то послала бы кого-нибудь на кухню послушать, о чем там говорят, но здесь она вряд ли могла это сделать.

Эмма задумалась об окружающих ее мужчинах и женщинах. Лишь немногие из ее свиты понимали английский язык, и еще меньше было способных более или менее сносно на нем говорить. Одна из них — Уаймарк, поскольку ее мачеха была дочерью господина из Кента. Еще один — молодой Хью из Бретани, бывший дворецкий Ричарда. Элейн, ее бард, мог декламировать поэмы по-английски, но было неизвестно, насколько он сам их понимал.

Еще был ее священник, отец Мартин. Эмма его практически не знала, у нее не оставалось времени на то, чтобы поговорить с ним до отъезда из Нормандии, но он преданно служил ее матери. Эмма знала, что он — ученый, владеющим многими языками, и что он когда-то обучался в одном из английских аббатств. Мать говорила ей, что он превосходный секретарь, обладающий прекрасным почерком.

Эмма пока не нуждалась в услугах секретаря. Шпион — вот кто ей был сейчас нужен. Отец Мартин, облаченный в темные одеяния из шерсти тонкой выделки, с висящим на груди распятием, лучше всего подходил для того, чтобы собирать новости в окрестностях кафедрального собора. Приходская общественность, скорее всего, благожелательно отнесется к ученому церковнику из нормандской свиты.

Она подозвала к себе священника, а потом, немного поразмыслив, позвала и Хью. Они преклонили перед Эммой колени, и она оглядела обращенные к ней лица, гладко выбритые по нормандскому обычаю. Помимо этого они представляли собой полную противоположность друг другу. Покрытое морщинами лицо и седые волосы отца Мартина свидетельствовали о его преклонных годах, а его строгие карие глаза взирали на нее со степенной опытностью. Хью был молод и темноволос, поразительно красив, и своим обаянием — у нее были основания так думать — очаровал Уаймарк по пути сюда. Подруга отзывалась о нем с таким обожанием, что Эмме хотелось предостеречь ее от сердечных ран. Тем не менее доброжелательный характер Хью как нельзя лучше соответствовал тому заданию, которое она ему готовила.

— Мне нужны сведения об англичанах, — сказала она. — Я должна знать, что их беспокоит, о чем они думают, во что верят и, что особенно важно, чего они боятся.

Она взглянула на священника.

— Отец Мартин, я хочу, чтобы вы общались с прихожанами кафедрального собора везде, где вам удастся завязать с ними беседу. Хью, я хочу, чтобы завтра вы пошли на рыночную площадь, на пристани и в пивные. Разузнайте, что простые англичане думают о своем короле, что говорят о его женитьбе. Вы должны без стеснения донести мне обо всем, что услышите, даже если подумаете, что меня это огорчит. Вы меня поняли?

Отпустив их, Эмма почувствовала себя немного более уверенно. Она начала действовать и скоро уже получит первые результаты. Она напомнила себе, что здесь не одна и в ее распоряжении есть кое-какие возможности, если только она приложит усилия, чтобы ими воспользоваться.

На следующий вечер Эмма принимала отца Мартина и Хью в пустовавшей ранее монастырской келье, которую ее приближенные превратили в покои, достойные королевы. Посреди помещения они установили жаровню с тлеющими углями, а холодные каменные стены завесили вышитыми гобеленами. Эмма сидела на стуле с высокой спинкой, за ее спиной были подложены подушки, колени укрыты мехами, а ноги стояли на скамеечке. Внимательно посмотрев на обоих, она отметила, что священник выглядит особенно серьезно, поэтому сначала обратилась к нему.

— Рассказывайте, — велела она.

— Ходят недобрые слухи, миледи, — медленно начал он, — о короле и том, как он получил корону.

Эмма помрачнела.

— Но ведь он наверняка унаследовал корону после своего отца, — сказала она. — Элдормен Эльфрик говорил, что король Эдгар умер молодым и после его смерти был коронован его сын.

— Это так, — подтвердил священник, хмурясь. — Но мальчиком, которого короновали после смерти Эдгара, был не Этельред. Это был его старший сводный брат Эдвард. В скриптории кафедрального собора хранятся летописи, в которых говорится… — Он немного помолчал. — О неприглядных событиях, произошедших в те времена.

Итак, Эльфрик, который вызывал у нее такую симпатию, поведал ей только часть правды. Может ли после этого она доверять вообще кому-либо в Англии?

— Продолжайте, — сказала Эмма.

— У короля Эдгара было трое сыновей от двух жен. Средний сын умер в юности, когда его отец еще сидел на троне. Несколько лет спустя король Эдгар внезапно заболел и умер, не назвав своего преемника, и после него осталось двое сыновей, рожденных от разных матерей. Старший из них, Эдвард, был коронован, но многие влиятельные люди королевства подвергали сомнению его право на трон, поскольку его мать не была королевой, а мать Этельреда ею была.

Он замолчал и устало вздохнул, прежде чем продолжить.

— После трех лет правления король Эдвард был убит, жестоко убит, как говорится в летописи. Он умер молодым, ему было только шестнадцать лет. Именно тогда вельможи, входящие в витенагемот, избрали королем его сводного брата Этельреда.

— А что стало с убийцами? — спросила она.

Будучи братом погибшего короля и став королем, Этельред был вдвойне обязан покарать свершивших столь ужасающее преступление.

— Убийц так и не нашли, — сказал отец Мартин. — Никто не был наказан, никто не выплатил виру.

Он замолчал в нерешительности, помрачнев.

— Я уговорил одного монаха, старика, рассказать, что он помнит о том времени.

Отец Мартин снова замолчал, явно не желая обременять ее тем, что стало ему известно. Эмма ждала, и ее сердце все больше охватывали дурные предчувствия. Наконец священник продолжил свой рассказ.

— Многие считали, что мать Этельреда, вдовствующая королева, подстроила убийство своего пасынка. То было ужасное время, с кровавыми знамениями в ночных небесах, приковывавших к себе внимание священников. Мне стало известно, что прошлой осенью, как раз перед тем, как умерла вдовствующая королева, ночное небо снова вспыхнуло кроваво-красным заревом, хотя старик, который мне это рассказывал, сам этого не видел.

Сидя неподвижно, Эмма обдумывала услышанное. Ей хорошо было известно, какую силу имеют слухи и суеверия. Когда еще был жив ее отец, Руан полнился молвой о том, что он бродит по полуночным улицам, заходя в церкви, где борется с призраками и демонами. Правдой было то, что ее отец действительно посещал церкви ночью, поскольку болезнь, которая впоследствии свела его в могилу, лишала его сна, и он взывал то к одному святому, то к другому в поисках исцеления. Но боролся он не с демонами, а со своей собственной надвигающейся смертью. Правдивая основа случившегося с ним приняла чудовищную форму домыслов. Возможно, это тот же случай.

— Сколько лет назад это произошло? — спросила Эмма священника.

— Король Этельред правит Англией уже двадцать три года.

Она произвела в уме подсчеты. Этельред, которому сейчас шел тридцать пятый год, был всего лишь ребенком, когда погиб его брат. Какое участие мог принять ребенок в столь отвратительном деянии?

— Скажите, отец Мартин, — спросила она, — вы верите в то, что король был замешан в убийстве своего брата?

Священник стал обдумывать ее вопрос, поглаживая пальцами распятие у себя на груди. Наконец он сказал:

— Это христианская страна, миледи, но при этом безбожники из-за Северного моря грабят, жгут и истязают это королевство все годы правления Этельреда. Почему Господь такое допускает, если только на этих землях не лежит тяжкий грех?

«И есть ли грех страшнее, — подумала Эмма, — чем убийство короля, помазанника Божьего?» Состояла ли в этом правда о короле Этельреде, в которую никто не желал ее посвящать?

Ее страх перед человеком, за которого она собиралась выйти замуж, возрастал. Эмма предпочла бы знать о нем горькую правду, нежели оставаться в благостном неведении. Пробормотав священнику слова благодарности, она, спохватившись, коснулась его руки.

— Прошу вас, отец, молитесь за меня, — сказала она, — и за душу короля.

Обратив свое внимание на Хью, она гадала, какие ужасающие истории он собирался ей поведать.

— На рыночной площади ведут разговоры, — начал Хью, не дожидаясь вопроса, — о том, что король совсем недавно послал тридцать тысяч фунтов серебром датскому войску, стоящему лагерем на острове у южного побережья. Мне говорили, что викинги все прошлое лето грабили и жгли южные графства и что серебро… — он замолчал, криво усмехнувшись, — должно отвратить их от желания продолжить в том же духе, когда наладится погода.

— То есть король дал викингам взятку, чтобы они оставили его владения, — сказала Эмма. — Боже мой, это же гигантская сумма!

— Именно, миледи, — подтвердил Хью. — И простой народ, да и знатные господа, похоже, недовольны высокими налогами, которые их вынудил платить король, чтобы собрать эти деньги. Они сетуют, что сперва викинги разорили их страну, а потом слуги короля пришли и отобрали у них то, что осталось, на подкуп датчан, чтобы те убрались восвояси.

— А где же воины? — спросила она. — Это благодатная страна с богатым королем. Неужели Этельред не может защитить свой народ?

Хью пожал плечами.

— У короля есть личная гвардия, как и у многих знатных господ, но во время особой нужды ему нужно созывать ополчение. К тому времени, когда становится известно о нападении и оглашают призыв, викинги успевают захватить добычу и исчезнуть. — Он хмуро покачал головой. — Кроме того, шепчутся, что король — неудачник. Каждый раз, когда его воины сходятся с неприятелем, из-за каких-нибудь неблагоприятных обстоятельств удача всегда сопутствует чужакам.

«Невезение ли это, — задумалась Эмма, — или, как полагает отец Мартин, Божье наказание? Но, Боже праведный, какая разница?»

— Миледи, — сказал Хью, — не все мои новости удручают. Люди рады предстоящей свадьбе. Простой народ верит, что приезд новой королевы наконец принесет Англии удачу.

— Полагаю, что приданое новой королевы также не будет бесполезным, — заметила она, — если король обороняет свои владения серебром, а не сталью.

Отпустив их обоих, Эмма сидела, обдумывая услышанное. Сколько в этих слухах было правды и какие тайны хранит душа человека, за которого она должна выйти замуж? Даже если король не виновен в гибели брата, его трон запятнан кровью убиенного. Этот трон станет и ее троном. Какая бы судьба не ожидала короля Этельреда, став его королевой, она должна будет ее разделить.

Глава 9

Апрель 1002 г. Кентербери, графство Кент

В пасхальное воскресенье король Англии Этельред взял в жены нормандскую невесту и вместе с сотнями гостей стал свидетелем того, как на ее голову возложили золотой венец и провозгласили ее королевой Англии. После этого состоялся свадебный пир в королевском дворце недалеко от кафедрального собора. Король восседал на помосте рядом со своей молодой королевой и, глядя по сторонам, не испытывал большой радости от происходящего.

В последние недели он истратил огромные суммы денег на то, чтобы купить мир для Англии. Часть ушла на эту девчонку, которая сейчас сидела рядом с ним, и, если ее брат выполнит свои обещания, берега Англии окажутся в значительно большей безопасности, чем в предыдущие годы. Однако можно ли доверять Ричарду? Этот вопрос лишал его покоя, словно больной зуб. Что касается девушки, то ее внешность — гладкая чистая кожа, огромные зеленые глаза, прямой нос — была ему вполне по нраву. Ее рот был слишком велик, но, похоже, зубы у нее хорошие, и ее голос его не раздражал. Пока, по крайней мере. На ее светлые волосы был наброшен шелковый платок, прижатый подаренной им золотой короной.

«Не следовало соглашаться на ее коронацию», — мрачно подумал Этельред. Вина за это лежит на его советниках. Их невыносимые препирательства заставили его принять поспешное решение. Спустя всего несколько часов после подписания брачных документов он уже пожалел о содеянном, но было слишком поздно, так как к тому времени свитки уже отправили в Нормандию.

Его первая жена не требовала короны и не страдала из-за ее отсутствия. Но эта хотела подстраховать детей, которых она, возможно, родит, хотела, чтобы они были первыми в ряду претендентов на престол после его смерти. Это приведет к спорам о том, кто из его отпрысков имеет больше прав на трон, и, если у Эммы родится сын, между его первой семьей и второй возникнет вражда, и все только потому, что он подарил этой нормандской сучке золотой венец.

Такое происходило и раньше, и его сыновья достаточно хорошо знали историю своего рода, знали о группах, которые объединились вокруг него самого и его брата после смерти их отца. Хотя Эдвард был старше, но его право на престол подвергли сомнению из-за того, что его мать была супругой короля, но не королевой, в отличие от его матери, сперва заманившей короля в постель, а потом уговорившей его даровать ей корону. Это привело к многолетним распрям среди высшей аристократии, представители которой поддерживали либо его, либо его брата, и все закончилось убийством Эдварда.

Он закрыл глаза и усилием воли заставил себя не думать о покойном брате, чтобы собственными мыслями снова не вызвать его из могилы. Он посмотрел на сидящую рядом с ним стройную девушку, мысленно снимая с нее блестящее платье и тонкое нижнее белье, пока она не осталась совершенно нагой, за исключением нитей жемчуга, обвивающих ее шею. Он представил эти жемчуга покоящимися на ее высокой груди, ниспадающими с нежного изгиба ее бедер на заросли светлых волос между ее ногами. Скоро он будет между ними лежать, и от этой мысли у него пересохло во рту из-за сладостного предвкушения. Он осушил свой кубок с медовухой и велел наполнить его снова.

«Плодитесь и размножайтесь», — наставлял их архиепископ, когда они приносили друг другу супружеские клятвы. Что ж, Эмма, видимо, справится с этим успешно, и если она родит ему только дочерей, то это и к лучшему.

Он снова выпил из своего кубка и снова потребовал его наполнить. Взглянув на один из столов внизу помоста, он увидел, что старик Эльфрик одними губами пытается ему что-то сказать. Боже! Еще одна обязанность, которую он должен исполнить, как будто недостаточно уже того, что он взял эту нормандскую девку в жены!

Неохотно встав, он высоко поднял свой золотой кубок, заставив утихнуть гул голосов пирующих гостей.

— За леди Эмму из Нормандии, — провозгласил он, — королеву Англии!

Гости ответили хором заздравных криков, а рядом с ним его молодая королева залилась румянцем.

Когда гости поднялись на ноги и протянули к ней свои кубки, Эмма стала глазами искать среди них своих слуг, но в толпе не оказалось знакомых лиц. Она надеялась, что они все же сидят где-то за столами. Несомненно, здесь достаточно еды, чтобы сегодня никто не улегся в постель голодным. Как ей стало известно, король распорядился ставить накрытые столы по всему городу, так что даже бедняки хотя бы этой ночью лягут спать сытыми благодаря свадьбе короля. Это ее радовало.

Взгляд Эммы блуждал по головам гостей, сидящих за бесконечными рядами столов, затем по украшенным замысловатой резьбой дубовым колоннам, которые в два ряда стояли вдоль длинного зала и поднимались так высоко, что исчезали там в темноте. Это был огромный дворец, намного больше, чем замок ее брата в Фекане или даже Руане, построенный явно для того, чтобы вызывать благоговение и трепет. Обе задачи были успешно выполнены, и в гигантском полутемном зале она чувствовала себя маленькой и незначительной… и ей было холодно. Сквозняки проникали под тростниковую крышу, шевеля яркие знамена, свисающие с поперечных балок наверху. От их дуновения трепетали огни факелов на стенах и толстых свечей в канделябрах, отбрасывая зловещие тени, которые затем снова исчезали. Непрекращающийся сквозняк холодил ей спину, и Эмма жалела, что не надела под платье вторую сорочку.

Она отхлебнула медовухи из серебряной чаши, на которой были искусно выгравированы переплетающиеся виноградные лозы. Эта чаша, как и два кольца на ее пальцах и корона, что венчала сейчас ее голову, были свадебными подарками короля. Сладкий хмель обжег ей горло, зато согрел внутри и придал ей смелости. Она решилась взглянуть на человека, сидевшего рядом с ней, чье мрачное выражение лица, как ей показалось, вполне соответствовало холодному темному залу дворца.

Эмма знала, что он на несколько лет моложе ее брата, но выглядел он намного старше Ричарда. Длинные золотистые волосы, о которых ей рассказывал Эльфрик, были тронуты на висках сединой, а лицо короля было изборождено морщинами, рассекающими лоб и окружающими его рот и глаза. Изучая его внешность быстрыми взглядами исподтишка, она отметила для себя, что он не был счастливым человеком. Он выглядел как человек, измученный заботами, хотя то, что она узнала от отца Мартина об убийстве короля, за которое никто не был покаран, заставляло ее предположить, что не заботы, а чувство вины оставило морщины на его лице.

Его голову венчала массивная золотая корона, усыпанная драгоценными каменьями, сияющими в свете огней, и ей было его жаль. Это украшение, видимо, было очень тяжелым, и долго носить его — наверняка сущее наказание. Его белая рубаха, перехваченная ремнем на поясе, была сшита из тонкого льна, а рукава ее затканы нитями ярких цветов. Переливающаяся пурпурная накидка, подбитая золотистым шелком, была сколота на плече огромной золотой брошью, усеянной рубинами.

В целом король производил впечатление могущественного человека. Но даже если бы он был одет в грубую шерсть, все равно выглядел бы привлекательно. Несмотря на вес этой жуткой короны, он держал себя с благородным изяществом. Правда, глядя на него, она не могла определить, был ли он добрым и снисходительным, обладал ли чувством юмора и в состоянии ли он хладнокровно убить брата.

От этой последней мысли, промелькнувшей у нее в голове как раз в то мгновение, когда она подносила чашу к губам, руки Эммы задрожали так сильно, что она едва не пролила спиртное себе на платье. Она поставила чашу на стол, пытаясь успокоиться. Теперь она стала думать, о чем можно заговорить с королем, но у него был столь неприступный вид, что она не знала, с чего начать. История с гибелью короля Эдварда по-прежнему не давала ей покоя, грызла ее сознание, словно настырный червь. Эмма не могла этого забыть и, конечно же, не могла спросить короля прямо, является ли он братоубийцей и убийцей короля.

В свою очередь, он тоже не сказал ей ни слова, и она уже начала гадать, а знает ли он вообще, что она понимает его язык. «Нет, безусловно, — подумала она, — Эльфрик ему сказал, что я владею английским». Тем не менее все, что до сих пор они сказали друг другу, — это те латинские слова, которые их обязывала произнести церемония, ничего в них не меняя. Ей советовали ждать, когда король сам начнет с ней разговор, и она последовала этому совету. Но он продолжал хранить строгое молчание.

Решив, что больше ждать она не может, Эмма подыскивала подходящую тему для начала беседы, решив наконец спросить короля о его детях. По крайней мере, некоторые из них присутствовали на венчании и коронации: в боковом приделе собора она видела стайку роскошно одетых молодых людей в сопровождении тех, кого она сочла воспитателями и наставниками. Однако здесь она никого из них не увидела. Это ее в некоторой степени удивило, поскольку она ожидала, что хотя бы самые старшие его дети будут присутствовать на пиршестве.

— Милорд, — заговорила она, — я не вижу здесь ваших детей. Я надеялась сегодня всех их встретить. Им не позволено быть на пиру?

Большим куском хлеба король подбирал жир, стекающий с толстого ломтя жареной баранины, сосредоточенно предаваясь этому занятию так, словно бы она вообще ничего не сказала. Эмма уже начала отчаиваться получить от него ответ, как он, не отвлекаясь от своего блюда, спросил:

— Почему ваш брат прислал вас, а не вашу старшую сестру? Она не пожелала стать женой короля Англии?

Эмма обмерла, почувствовав угрозу, скрытую за его обманчиво беспечным тоном. «Итак, начинается», — подумала она. Уже сейчас она должна недоговаривать, сообщив ему достаточно правды, чтобы успокоить его подозрения, но так, чтобы он не догадался о намерении ее брата нарушить данные обещания.

— Мы с сестрой, — ответила она непринужденно, — делаем то, что нам прикажут, независимо от того, склонны мы к этому или нет. Мы не требуем объяснений, и я не спрашивала брата, почему он решил послать сюда меня.

В сущности, это было правдой. Она спрашивала об этом у своей матери, но не у Ричарда.

— Если попробовать угадать, то, думаю, он побоялся того, что моя сестра, чье здоровье довольно слабое, не справится с обязанностями, возлагаемыми на королеву.

Она подумала о том, какие обязанности она должна будет выполнить еще до наступления ночи, и отхлебнула из своей чаши.

— Тогда, пожалуй, — сказал король, — мне нужно было настоять на том, чтобы взять вашу сестру в жены. Тогда я не был бы обременен, как сейчас, супругой, потребовавшей титул королевы.

У Эммы, потрясенной его грубостью и явным недовольством брачным договором, который он заключил, перехватило дыхание, и она лишь молча смотрела на него. Но вскоре она ощутила тяжесть золотого венца на своей голове, равно как и вескость последних слов, сказанных ей братом: «Ты должна требовать от него уважения». Она решилась на ответ.

— Полагаю, что мой брат выдвинул бы это требование независимо от того, какую из сестер отправил бы к вам. А поскольку вы не настаивали на том, чтобы была послана моя старшая сестра, — сказала Эмма, скрывая свое огорчение улыбкой, — вместо жены, которая могла бы стать вам обузой, у вас есть королева, способная разделить с вами любые тяготы, если они будут ниспосланы вам судьбой. Думаю, такова моя доля.

Покончив с хлебом и подливой, король взял свой кубок, и Эмма подумала, сколько еще раз он его опустошит до конца этого вечера. Он по-прежнему не смотрел на нее, устремив взгляд поверх толпы собравшихся в зале гостей.

— Вы еще почти ребенок, — проворчал он. — Что вы вообще можете знать о тяготах…

Он замолчал, не закончив мысль, лицо его побелело. Она проследила за направлением его взгляда и увидела нескольких мужчин и женщину с ними, направляющихся к их столу по центральному проходу зала.

Этельред безотрывно смотрел на приближающийся призрак, на дух своего брата, шагающий к нему сквозь дымный сумрак зала. Его сердце, казалось, вот-вот разорвется у него в груди, а затем, к еще большему ужасу, он осознал, что это было не привидение. Это был живой человек из плоти и крови. Боже милостивый, это оживший Эдвард вернулся из могилы, чтобы вынести ему приговор! Безжалостный обвиняющий взгляд знакомого лица пронзал его, и, невзирая на его беззвучные протесты, зловещая фигура продолжала на него надвигаться.

Король с силой сжал в ладони свой кубок, а его сердце билось так тяжело, что сидящая рядом с ним девушка, должно быть, услышала это, так как он вдруг ощутил прикосновение ее пальцев на своей руке.

Оттолкнув ее, он провел ладонью перед глазами, затем снова взглянул вперед. Эдвард продолжал приближаться к нему в чередующихся полосах света и тени, и Этельред вскочил, готовый призвать своих стражников. Но, поднимая руку, он уже засомневался, и приказ так и не слетел с его уст.

Человек подходил к помосту, и король смущенно осознал, что это не Эдвард идет к нему, а кто-то очень на него похожий. А потом его смятение разрешилось и он узнал своего сына Этельстана, получившего невероятное сходство с покойным королем то ли благодаря игре теней, то ли из-за происков дьявола.

Этельред беззвучно проклял эту злую шутку судьбы. Несомненно, это еще одно ниспосланное ему наказание — видеть призрак, преследующий его в темноте, теперь еще и в лице своего старшего сына. В его уме эхом прозвучали слова королевы о том, что она разделит с ним тяготы. Что бы она сказала, если бы он разделил с ней тяготы мести своего покойного брата?

Этельстан подошел к помосту, и Этельред сделал глубокий вдох. Бог мой! Сколько же времени прошло с тех пор, когда он в последний раз видел мальчика? Должно быть, около года, но за это недолгое время его сын возмужал, по крайней мере внешне, превратившись из юноши в мужчину. Но, ради всех святых, почему же его внешность должна была стать такой, как у того мужчины?

Наконец он оторвал взгляд от своего сына и только тогда заметил остальных, пришедших с ним.

— Эльфхельм, — пробормотал он, и действительно, именно элдормен шагнул вперед, чтобы преклонить колено и говорить.

— Мой господин король, — сказал Эльфхельм, — я молю о прощении за столь позднее появление в этот особенный день. Нас задержали в дороге.

Он поднял взгляд, и на его грубом лице не было видно ни малейшего следа сожаления.

— Я привез твоих сыновей, — продолжил Эльфхельм, но теперь он бросал оценивающие взгляды на королеву, и его губы искривила усмешка, — чтобы они поприветствовали свою новую… мать.

Этельред ничего не ответил. Его взгляд вновь был прикован к Этельстану, поразительно похожему на покойного Эдварда. В конце концов он уделил внимание и остальным. Детей Эльфхельма он знал: двое сыновей и дочь. Он ненадолго задержал взгляд на девушке, прежде чем перевести его на своих молокососов.

Все они должны были сегодня присутствовать на церемониях. Это запоздалое прибытие посреди застолья и угрюмые выражения лиц троих его отпрысков должны были подчеркнуть их неприязненное отношение к женитьбе отца. Он не ошибся, полагая, что, пожаловав корону своей молодой жене, он наживет себе неприятности. И они уже начались, а элдормен Эльфхельм, вне всякого сомнения, не упускает случая раздуть пламя распрей. Старый черт больше всего хотел бы натравить на него его же сыновей, словно свору гончих.

Ну что ж, пусть повоют на луну от злобы, если им от этого станет легче. Дело сделано, и им придется смириться с его последствиями так же, как и ему. Взглянув в хмурое лицо своего старшего сына, он сказал:

— Добро пожаловать на наш пир. Вы бы проявили больше почтения нашей королеве, если бы приехали вовремя, но ладно уж, идите, подкрепитесь. Поговорим об этом в другой раз.

Он уселся на свое место, а гости уже начали шептаться. Завтра в городе будут говорить о странном поведении короля на свадебном пиру. Он поднял кубок и, выпив, ощутил растекающееся по жилам тепло, успокаивающее его измученные нервы. Пусть шепчутся. Его брат, король, лежит мертвый и безопасный в своей могиле.

Наблюдая, как его сыновья растворяются в толпе, он не упустил презрительного взгляда, который девушка — Эльгива — украдкой бросила на молодую королеву. Его это позабавило. Высокое положение и богатство Эльгивы гарантировало ей место в свите королевы. Сама по себе она, вероятно, станет изрядной обузой для его молодой жены. Эмма сама хотела тягот.

Он взглянул на королеву, обнаружив, что она наблюдает за ним своими огромными задумчиво-изумленными глазами. Он нахмурил брови. Она утомляла его, и он хотел отделаться от нее.

Снова поднявшись, он и ее заставил встать и объявил:

— Теперь королева хочет отдохнуть и желает всем вам спокойной ночи.

Гости встали, и обычную ругань и выкрики заглушили аплодисменты удивленной Эмме. Однако, ничего не сказав, она лишь сделала ему учтивый реверанс и быстро повернулась, чтобы последовать за слугами, которые отведут ее в личные покои короля.

Довольный тем, что остался один на помосте, Этельред сел и снова принялся за еду и питье. Скоро и он отправится вслед за своей королевой.

Эмма оглядела огромную королевскую кровать с изысканными занавесями, мехами и искусно вышитыми подушками. Она была приготовлена только этим утром, Эмма знала это, так как, куда бы ни направился король, за ним следовала обстановка его спальни: гобелены для стен, звериные шкуры на пол, тончайшие льняные простыни и меха для постели, даже канделябры для свеч и жаровни для освещения и тепла. Но, когда она обводила все это благоговейным взглядом, ее пробрала дрожь дурного предчувствия. «Не напасешься свечей, — подумала она, — чтобы осветить эти покои». Вся обстановка была темной и угнетающей, хотя и нарочито роскошной.

Ее собственные вещи и утварь были сейчас на пути в Винчестер, поскольку тут она в них не нуждалась. Этой ночью и все время, пока король остается в Кентербери, она будет делить с ним его спальню и постель. Это заставляло ее чувствовать себя так, будто она была всего лишь предметом обихода, каким-нибудь позолоченным ларцом или красиво расшитой подушкой.

Она постаралась выбросить эту мысль из головы, пока дюжина женщин, пришедших с ней из большого зала дворца, занималась подготовкой Эммы для встречи с мужем. Она и сама помогала в этом деле, когда вышла замуж ее сестра Беатрис, и теперь вспомнила, что сестра болтала и смеялась все то время, пока ее раздевали. Эмма чувствовала себя слишком скованной, чтобы говорить, и молчаливо отдала себя в руки помощниц, выполняющих свои обязанности. Большинство этих женщин, которым король оказал честь, позволив помогать своей молодой жене в спальне, были ей незнакомы. Эмме позволили выбрать лишь двух служанок из своей нормандской свиты, поэтому с ней тут были Уаймарк и ее пожилая нянька Маргот, похожая на маленького серого воробушка среди этих утонченных дам.

Когда с Эммы сняли все ее свадебные наряды и облачили в тончайшую сорочку, которую Гуннора расшила собственными руками, ее препроводили к кровати. Обменявшись приличествующими случаю учтивыми фразами с придворными дамами короля Этельреда, она их отпустила. Она понимала, что это невежливо, но дальше терпеть их любопытные взгляды была уже не в состоянии. Когда кроме нее в комнате остались только Уаймарк и Маргот, обессиленная Эмма повалилась на подушки. Маргот подала ей чашу вина.

— Это хорошее нормандское вино, — сказала она, — из вашего личного запаса. Пейте до дна, миледи, оно придаст вам сил.

— Благослови вас Бог, Маргот, — сказала Эмма и, сев прямо, взяла из рук няньки чашу.

Жадно отхлебнув, она посмотрела на бутыль, которую еще держала в руках Маргот.

— Оставьте ее здесь, у кровати, и налейте себе тоже. Боюсь, нам долго придется ждать. Что-то мне подсказывает, что король не будет сегодня спешить на ложе к своей молодой жене.

Неизменная улыбка Уаймарк слегка поблекла.

— Почему вы так говорите? Он, должно быть, очень хочет остаться с вами наедине. Вы самая красивая девушка в этом замке.

— Красота, боюсь, немного значит, — медленно сказала Эмма, глядя в свою чашу с вином. — Король, похоже, сожалеет о своем… приобретении.

Она взглянула на встревоженную Уаймарк.

— Этого не может быть, — сказала Уаймарк. — Почему бы он жалел?

Эмма раздраженно вздохнула.

— Я не знаю почему! Знаю только, что он в скверном настроении и что я — причина его недовольства. Он чуть ли не вышвырнул меня из зала.

— Боже праведный! — ахнула Уаймарк.

Она переглянулась с Маргот, затем, не теряя надежды, высказала предположение:

— А может, он просто нервничает? Он намного старше вас, не исключено, что он боится разочаровать вас.

Уаймарк по доброте своей искала оправдание странному поведению короля, но она не слышала его грубых слов. Эмма отпила еще вина, со страхом думая о предстоящей ночи с королем. Если он был с ней так холоден за столом, каким он будет в постели?

Затем она вспомнила выражение потрясения на лице короля, когда он увидел своих сыновей. Они его расстроили даже больше, чем она.

— Есть что-то еще, — сказала она. — Что-то связанное с его сыновьями. Они опоздали к началу застолья. Когда король их увидел, у него был такой безумный вид, что я подумала, не случился ли с ним какой-нибудь припадок. Он очень быстро совладал с собой, но я испугалась.

Она рассказала о скрытом противостоянии между королем и его наследником. Даже сейчас от этих воспоминаний ее пробирала дрожь. Сыновья короля проявили к нему враждебность, но он казался не столько рассерженным, сколько испуганным. Глаза его округлились, а лицо побелело от ужаса, как будто он заглянул в лицо самой смерти.

— Может быть, его так напугал кто-то из сопровождавших? — предположила Маргот.

— Может быть и так, — медленно сказала Эмма, вспомнив немолодого мужчину, который обращался к королю.

Его лицо, изрезанное грубыми морщинами, с плоским носом и маленькими злобными глазками, напоминало ужасную маску, заросшую густой черной бородой. Но возможно ли, чтобы даже такой человек мог вселить страх в короля?

— Ах, боже мой, — сказала она, подтягивая колени к подбородку и укладывая на них голову. — Я столько всего не знаю.

Эмма подняла голову и сунула свою чашу Уаймарк, чтобы та налила ей еще вина.

— Этого человека зовут Эльфхельм, — сказала она. — Пусть Хью завтра утром узнает все, что сможет, об этом Эльфхельме и доложит мне. Вы должны найти Хью этим вечером и передать ему мое распоряжение.

— Непременно, — сказала Уаймарк.

Эмма откинулась спиной на подушки, сжимая чашу двумя руками, вспоминая все события этого дня и стараясь не думать о том, что неизбежно произойдет дальше.

— Моя госпожа королева, — негромко заговорила Маргот со своего табурета, поставленного около кровати. — Вы знаете, чего следует ожидать от короля сегодня ночью?

Эмма рассмеялась. Ей вдруг все это показалось смешным. Она заглянула в чашу в своих руках и решила, что дело, должно быть, в вине, поскольку ничего веселого в происходящем не было.

— Моя мать говорила со мной, — ответила она. — И Джудит тоже рассказывала мне о своей первой брачной ночи. Правда, думаю, мой собственный опыт будет значительно менее… — она замолчала, подыскивая подходящее слово, — приятным.

Маргот кивнула.

— Джудит, скорее всего, познала близость своего мужа еще до того, как они поженились, ведь они много месяцев были помолвлены. У вас будет по-другому, — сказала она мягко, — так как вы ничего не знаете о своем муже. Могу ли я дать вам кое-какой совет, миледи?

Эмма кивнула, охотно принимая любую помощь. Все, что угодно, лишь бы выгнать из головы отвратительную картину, настырно всплывающую в памяти, — чистокровного скакуна ее брата, взгромоздившегося на кобылу.

— Вам не следует бояться, — сказала Маргот, — независимо от того, что он говорит или делает. Он может быть нежен с вами… — Она вздохнула и сурово посмотрела на Эмму. — Но может и не быть. Я ничего не знаю об англичанах, о королях и об Этельреде лично как о мужчине. Но что бы он ни делал, для вас будет лучше, если вы будете спокойны и расслаблены.

Она улыбнулась.

— Вино вам в этом, несомненно, поможет. Но в этой спальне, миледи, особенно этой ночью, вы должны заставить себя стать мягкой в каждой части своего существа, чтобы лучше принять в себя его плоть, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Да, — сказала Эмма, — думаю, я вас поняла.

Однако это представлялось ей невыполнимой задачей с учетом того, какой хрупкой чувствовала она себя из-за предельного напряжения, словно готовая рассыпаться на тысячи осколков от малейшего прикосновения.

— Вы должны использовать свое воображение, — продолжала Маргот. — Конечно, это может и не понадобиться. Возможно, он из тех мужчин, которые приручают женщину наподобие того, как хороший наездник приручает лошадь. Если он будет таким, если он станет успокаивать вас своими руками, вам будет легче ответить ему тем же. Просто подчиняйтесь ему. Вы ведь наездница, миледи. Безусловно, вы видели, как некоторые ездят на своих лошадях безо всякой к ним жалости. Чем больше сопротивляются лошади, тем больше им достается.

— Она же не лошадь! — воскликнула Уаймарк, возмущенная словами пожилой няньки.

— Нет, конечно, — согласилась Маргот. — У нее есть богатое воображение, которым она может воспользоваться. Если будет в том необходимость, миледи, позвольте ему унести вас в то время и место, которые вы выберете и которые принесут вам облегчение. Я надеюсь, что вам это не понадобится, но все же не забывайте, что ваш ум может предоставить вам убежище, если будет нужно.

Большие свечи с насечками показали, что прошли два мучительно долгих часа, прежде чем Эмма услышала, что тяжелая дверь распахнулась. Как только вошел король в сопровождении шести советников, Маргот и Уаймарк вскочили. Эмма настороженно наблюдала за Этельредом, сидя на кровати, не забывая слов Маргот и стараясь не одеревенеть от напряжения. И все же у нее бешено шумела кровь в висках, когда появился король, теперь без короны, но по-прежнему в своей великолепной мантии, пурпурной с золотым.

— Оставьте нас, — велел он своим спутникам, сопровождая приказ красноречивым жестом, и через считанные мгновения в комнате никого, кроме них двоих, уже не было.

Этельред встал в нескольких шагах от кровати, глядя на нее сверху вниз. Эмма пыталась уловить признаки того, что он напился допьяна. Она прекрасно знала, что свадебные застолья часто заканчиваются разнузданными попойками, и лелеяла слабую надежду на то, что король, возможно, перебрал эля, или вина, или медовухи, или всего вместе. Но он не качался, и ей даже показалось, что он более трезв, чем она сама.

— Встаньте, — распорядился он, — и снимите сорочку. Хочу посмотреть, что я купил.

Его приказ потряс ее. Ничто из рассказанного ей не подготовило ее к такому. Это утвердило ее во мнении, что для Этельреда она значит не многим более, чем какая-то вещь. Тем не менее, скрыв свою обиду, она изо всех сил постаралась расслабить мышцы своего тела, следуя совету Маргот. Ничего не говоря, она соскользнула с кровати, развязала на груди тесемки и позволила сорочке упасть на пол у своих ног.

Эмма беззвучно поблагодарила Маргот, так как из-за легкого опьянения эта задача показалась ей скорее смехотворно нелепой, чем затруднительной. Она едва сдержалась, чтобы не захихикать. Она часто стояла голой перед своими служанками, которые мыли ее с ног до головы, и Эмма решила воспринимать происходящее так же. Однако, несмотря на тлеющие в жаровне угли, в комнате было прохладно, и она ощутила, как затвердели ее соски. Эмма подняла подбородок и, легкомысленная из-за выпитого вина, чуть не поддалась жгучему искушению попросить раздеться и короля, чтобы она тоже могла его осмотреть, но все же решила этого не делать. Она не представляла, какие чувства у нее вызовет вид голого мужчины. В любом случае раньше или позже ему придется раздеться. Ей нужно лишь подождать.

Этельред угрюмо взирал на свою молодую жену, и в нем боролись вожделение и подозрительность. Его обеспокоило то, что она выполнила его грубый приказ с такой готовностью. Он сказал это от злости — на своих советников за то, что принудили его к этому браку, на ее брата за требование ее короновать, на Эльфхельма, черт его побери, за то, что науськивает против короля собственных сыновей. Во всем этом не было никакой вины этой девушки, но теперь, после того как она так бесстыже перед ним обнажилась, Этельред задался вопросом, почему она это сделала.

Ругаясь, он прошел к маленькому столу, на котором стояла бутыль, и налил себе вина.

— Вы девственница? — спросил он.

Если нет, это объяснило бы, почему Ричард подсунул ему младшую сестру. Она была уже использована. Откуда ему знать, возможно, она уже носит под сердцем нормандского отпрыска?

Уставившись на нее поверх кубка, он заметил, как все ее тело порозовело от его вопроса.

— Я девственница, — ответила она. — Кроме того, я королева и не позволю, чтобы со мной обращались как с какой-нибудь портовой шлюхой.

Опрокинув в себя содержимое кубка, он отшвырнул его на пол и принялся стаскивать с себя одежду.

— Вы королева лишь по моей милости, — сказал он. — Лучше вам об этом не забывать. А утром, после того как советники осмотрят простыни, мы будем знать наверняка, точно ли вы не являетесь портовой шлюхой, как вы красочно изволили выразиться. Теперь забирайтесь на кровать и приступим непосредственно к делу.

Позже, когда она спала рядом с ним, Этельред лежал, уставившись широко раскрытыми глазами на пламя свечей, стоящих по бокам кровати. Он выполнил свои обязанности короля и супруга настолько умело, насколько смог. Девушка, надо отдать ей должное, сделала то же самое. Насколько он мог судить, она не была шлюхой. Она лежала под ним, безответная и податливая, как спящая кошка. Он ожидал чего-то большего после того, как она разделась перед ним, будто какая-то богиня викингов. Но она его разочаровала. Это и к лучшему. Он хотел бы как можно меньше иметь с ней дела, ровно столько, сколько от него требовали Церковь и его королевский сан.

Этельред закрыл глаза, и в наступившей темноте его мысли перенеслись к его покойной жене. Ему было всего семнадцать, когда он на ней женился, а ей двадцать. За все долгие годы их супружества он никогда не видел ее голой. Каждый раз, когда он ложился с ней в постель, она вела себя как монахиня, сжимаясь от отвращения к действу, в котором была вынуждена участвовать. Хотя она ни разу ему не отказала, его приставания она переносила в целомудренном молчании, вероятно, молитвой помогая себе пережить эти испытания. Каждый раз, когда она беременела, она сообщала ему об этом незамедлительно и с нескрываемой радостью, так как, будучи в положении, она не обязана была отвечать на его плотские притязания, вызывавшие у нее омерзение. Самым счастливым временем для нее была беременность. Он также бывал тогда вполне доволен, поскольку получал удовольствие на стороне, с женщинами, которые с радостью раздвигали перед ним ноги.

Он сел на кровати, чтобы лучше рассмотреть девушку, свернувшуюся калачиком под мехами. Ее рассыпавшиеся по подушкам волосы в свете пламени свечей сияли серебром. Похоже, их близость не вызвала у нее отвращения. Он даже заметил ее отстраненно-ошеломленный взгляд на себе, когда проникал в нее, и это заставило его задуматься, что происходит в ее сознании.

Возможно, если он возьмет на себя этот труд, между ними возникнет привязанность. Она была достаточно юной и неопытной для того, чтобы научить ее премудростям любви. Было бы довольно приятно находиться с ней в постели.

Однако это дало бы ей определенную власть над ним, а став его королевой, она и так получила слишком много власти. Ему не нужна была королева, не нужна была и жена, и все же, черт возьми, вот она, перед ним.

Он снова улегся на кровать, спиной к спящей супруге. Он ничего не должен этой женщине. Он будет использовать ее для своего удовольствия, пока ее нагота будет его возбуждать. Он обрюхатит ее и отдаст распоряжение своему священнику молить Небеса о том, чтобы это была девочка. И он не даст ей ничего сверх того, что от него требует брачный контракт. Пусть довольствуется званием королевы, поскольку, кроме него и ребенка, она от него больше ничего не получит.

Глава 10

Апрель 1002 г. Кентербери, графство Кент

В понедельник, на следующий день после Пасхи, во дворце архиепископа собралось более сотни женщин поклониться молодой жене Этельреда. Эльгива прибыла в сопровождении Грои с опозданием. Пока она пыталась протиснуться вперед, ближе к помосту, к ней крепко прижалась тучная матрона, от которой исходил запах гвоздичного масла, и от острого пряного аромата Эльгива едва не лишилась сознания. На мгновение она снова ощутила себя ребенком, прячущимся в сундуке с платьями своей матери. Она лежала там, охваченная мраком, запахом гвоздики и безумным страхом, не имея сил ни освободиться, ни пошевелиться, ни сделать вдох.

Такой же панический ужас овладел ею и сейчас, и она захныкала, пытаясь вывернуться из поглотившей ее толпы и облака пряной вони. Испытывая тошноту и головокружение, она закрыла лицо плащом, но это не спасало от острого запаха гвоздики. Ощутив спазмы в горле, Эльгива испугалась, что ее сейчас может стошнить, но Гроя взяла ее руку и стиснула, чтобы привести свою госпожу в чувство.

— Идемте к стене, — сказала она решительно. — Там вы сможете отдышаться.

Едва не падая в обморок, она следовала за Гроей, энергично расталкивавшей локтями окружающих, мимо возмущенных благородных дам. Все больше и больше слабея, Эльгива вцепилась в руку своей служанки, и наконец они добрались до стены. Затем Гроя согнала со скамьи зевак и помогла ей на нее сесть. Обжигающий холодный воздух ударил ей лицо, и она вдохнула его полной грудью, наслаждаясь отсутствием запаха гвоздики и влажной шерстяной одежды.

Постепенно головокружение отступило, и Эльгива прислонила гудящую голову к каменной стене, а Гроя тем временем тоже забралась на скамью, чтобы наблюдать за происходящим в центре зала. Но когда Эльгива увидела молодую королеву, ее снова замутило. В окружении стражников и свиты Эмма восседала на троне под золотым балдахином. На ней была королевская темно-синяя мантия, ее светлые волосы были заплетены в две длинные косы, а голову венчал тот самый золотой венец, который на нее вчера возложил архиепископ.

— На ее месте должны быть вы, — тихо сказала Гроя.

И это была истинная правда. Эта блеклая нормандская ведьма украла у нее судьбу. Кто бы мог представить, что Этельред подыщет себе невесту за границей, а затем сделает ее королевой? Этого не должно было произойти. Король совершил ошибку, и об этом говорил не только ее отец. Но теперь это должен понимать и сам король. От нее не укрылось, какие он вчера бросал на нее взгляды, когда она стояла в окружении его сыновей, возле королевского стола. Если он еще не пожалел о своем выборе, то со временем, несомненно, пожалеет.

Нескончаемой вереницей женщины подходили к королеве, чтобы поклониться ей, преподнести свои дары и получить от нее в ответ небольшой подарок — брошь или булавку, но обязательно серебряную. Похоже, королева знала, как покупать благосклонность. Что ж, Эмма не сможет купить любовь Эльгивы, каким бы дорогим ни был ее подарок.

Боже милостивый, сколько же ей придется быть в свите королевы? Несомненно, долгие месяцы. Возможно, даже годы.

Ей снова стало дурно от мысли о том, что ей придется кланяться и расшаркиваться перед Эммой, но, подумала она, это все же лучше, чем гнить в Нортгемптоншире. Королева, по крайнем мере, молода, не то что предыдущая жена Этельреда, которая была даже старше короля.

Хочешь не хочешь, а придется ей стать одной из придворных дам королевы. Отец ей это ясно дал понять, когда они вместе завтракали сегодня утром.

— Ты должна быть моими глазами и ушами при дворе, — сказал он, — так как я в конце недели уезжаю на север и не вернусь до лета, когда снова соберется витенагемот. Я хочу, чтобы ты сделала все возможное, чтобы заслужить доверие королевы. Пока она не более чем заложница, обеспечивающая хорошее поведение своего брата, но если она родит королю сына, трудно предположить, какую власть она может получить.

— Упаси Бог, — проворчала Эльгива, — чтобы она родила Этельреду сына.

Отец только пожал плечами и ушел. Ковыряясь в тарелке, она обдумывала слова отца и гадала, удастся ли ей в конце концов проникнуть в постель к Этельстану, а если не к нему, то, может быть, к королю. Она снова стала обдумывать эту возможность, когда Гроя тронула ее руку.

— Вам лучше пойти туда, миледи, — настоятельно посоветовала Гроя, — если желаете поклониться королеве. Я проведу вас через толпу.

Она протянула руку с подношением, которое Эльгива должна будет вручить королеве. Эльгива напоследок глубоко вдохнула свежего воздуха и с помощью Грои соскочила со скамьи на пол. Ей нет дела до того, чего хочет ее отец. Она не станет лебезить перед этой королевой, как другие дуры, собравшиеся в этом зале. Она слышала, о чем они говорили вчера, их шепотки о прелестной молодой королеве и ее знатном происхождении. Эмма, судачили они, названа в честь своей матери, сестры короля франков, вышедшей замуж за отца Эммы, когда они оба были еще почти детьми.

Но это была всего лишь поэма скальда, не имеющая ничего общего с действительностью и, возможно, распространяемая самим королем, чтобы поднять престиж своей невесты. Гроя разнюхала всю правду, и Эльгива намеревалась позаботиться о том, чтобы придворные дамы узнали секрет королевы.

Когда она наконец приблизилась к покрытому балдахином трону и церемониймейстер объявил ее имя и титулы, она сказала Эмме все учтивые фразы, которые требовали правила этикета, но так и не улыбнулась. Она не станет заискивать перед этой королевой, хотя подарок ей выбирала с величайшей тщательностью. Сделав реверанс, она протянула маленькую, украшенную затейливой резьбой шкатулку слоновой кости. На ее крышке рассекал волны грозный драккар, а по бокам ларца извивалось кольцами чудовище морских глубин.

— Я привезла вам эту вещь из Йорвика, столицы обширной области в Нортумбрии, которой правит мой отец, — сказала она достаточно громким голосом, чтобы ее услышали все вокруг. — Она сделана датскими мастерами и, следовательно, станет подходящим подарком нашей датской королеве. Ваша мать, как я слышала, датчанка, не правда ли?

Слова эхом разнеслись по залу, и Эмма ощутила, как от них, словно перед ударом молнии, задрожал наэлектризованный воздух. В Англии, которой правил Этельред, датчан не жаловали, и Эмма подумала, что ее мать-датчанка, возможно, была королевским секретом. Но только до сих пор. Мало кто за пределами Нормандии вникал в тонкости семейной жизни герцога, у которого было одновременно две жены. Одна — датская принцесса, принесшая ему земли и наследников, другая, дочь короля франков, была бесплодной и нежеланной.

Эмма взглянула в торжествующие темные глаза девушки, стоявшей перед ней, и увидела в них то же презрение, что и во взгляде элдормена Эльфхельма накануне вечером. Значит, каков отец, такова и дочь. Ей еще предстоит выяснить причину их враждебности, но уже с этой минуты придется иметь с ней дело.

— Это правда, леди Эльгива, моя мать по рождению датчанка. Однако я по рождению нормандка. — Она сделала ударение на последнем слове и встала с трона, чтобы ее было хорошо всем видно. — Вчера, когда я стала женой вашего короля, — сказала она, обращаясь ко всем присутствующим дамам, — я заново родилась перед Богом и всем миром как англичанка и королева Англии.

Зал взорвался бурными аплодисментами, и Эмма с улыбкой их приняла, прежде чем снова перевести взгляд на леди Эльгиву.

— Благодарю вас, леди, за подарок. Я надеюсь, он символизирует вашу преданность мне и моему супругу. В подтверждение моего признания вашего почетного положения среди моих придворных прошу вас принять в дар это кольцо.

Эмма стянула с пальца золотое кольцо и вложила его Эльгиве в ладонь. Она не надеялась этим завоевать дружеское расположение девушки, не говоря уже о ее преданности. Тем не менее попытаться стоило, поскольку Эльгива должна стать частью ее свиты и поселиться в ее покоях. Правда, Эмма предполагала, что это будет похоже на попытку приручения прекрасной птицы, имеющей дурную привычку клеваться.

Этельред несколько дней держал своих троих старших сыновей в неведении, прежде чем призвать их в свои личные покои. Раз они не торопились на его свадьбу, то пусть подождут, когда он соизволит вызвать их.

Он знал, что они недовольны новой королевой и боятся, что сыновья, которых Эмма родит, будут иметь больше прав на трон, чем они. Тем не менее, пока корона возлежит на его голове, сыновья должны искать у него милости, а не наоборот. Очевидно, необходимо им об этом напомнить.

Глядя на вошедших в комнату королевичей, он не произносил ни слова. Пусть еще немного помучаются от неопределенности. Этельстан не мигая смотрел ему в глаза, но в его взгляде читался тревожный вопрос. Темноволосый Эдмунд даже не осмеливался поднять голову. Экберт глуповато скалился, пока свирепый взгляд Этельреда не стер с его лица идиотскую улыбочку.

— Что же вы мне собираетесь сказать? — прорычал он, обращаясь к Этельстану, чье поразительное сходство с покойным Эдвардом продолжало его терзать постоянным укором.

— Зачем вы дали ей корону? — потребовал ответа Этельстан.

Эдмунд вздрогнул, и неудивительно — вопрос был слишком прямолинейным. Этельред с трудом сдержал гнев.

— Ты подвергаешь сомнению правильность принятого королем решения, как будто ты мне ровня? Кем ты себя вообще возомнил, что позволяешь себе такое?

— Я ваш наследник, — ответил Этельстан, ощетинившись, словно еж. — Я имею полное право задать этот вопрос. Вы взяли в жены нормандскую невесту и сделали ее королевой. И чего вы ожидаете от меня — что я пожелаю вам счастья? Я должен притвориться, что мои собственные интересы не подвергаются риску?

— У тебя нет никаких интересов помимо того, что тебе даю я, — рявкнул на него Этельред. — У тебя нет ни денег, ни поместий, ни власти, кроме тех, что я тебе пожаловал. Боже мой! Ты слишком молод, чтобы даже иметь мысли в своей голове, не согласующиеся с моей волей!

— В этом вы ошибаетесь, милорд. На самом деле у меня много мыслей, и я полагаю, что почти ни одна из них не согласуется с вашей волей.

— Тогда тебя не должно удивлять то, что я не интересовался твоим мнением, принимая решение о женитьбе, — бросил Этельред.

Его сын вспыхнул, на его лице отразилась обида.

— Тем не менее, — возразил он, — я был удивлен. Мы все были удивлены. Мы неделями ждали, когда вы нас призовете, милорд, чтобы мы присутствовали на вашем витенагемоте. Но мы так и не дождались. Тогда скажите нам, чьим же мнением вы интересовались? Кто тот выдающийся советник, который подвигнул вас пожаловать корону иностранной королеве? Я уверен, что это не элдормен Эльфхельм, он не скрывает своего мнения о том, что считает вас либо безумцем, либо дураком.

Вот оно что. Значит, его подозрения оправдались. Эльфхельм настроил его сыновей против отца.

— Значит, это Эльфхельм внушил тебе свою точку зрения? — строго спросил он. — Всем вам?

Этельред обвел всех троих взглядом, но никто из них не ответил на его вопрос. Теперь даже Этельстан выглядел слегка растерянным, сожалея о своих дерзких словах.

— Отдавая вас под начало Эльфхельма, я знал, что он будет пытаться повернуть вас против меня, но я надеялся, что мои сыновья проявят больше преданности своему отцу и королю. Видимо, моя вера была ошибочной.

— Милорд, — заговорил Этельстан, и его тон теперь был примирительным, — я не хотел сказать, что…

— Я хорошо понял, что ты хотел сказать. Своими словами и делами ты ясно дал это понять. Поскольку вы проявили так мало почтения к моему браку и королеве, вы изгнаны из моей свиты и с моего двора. Отправляйтесь в аббатство Сент-Олбанс, все трое, до тех пор, пока я снова не призову вас. Лорд Эльфхельм научил вас сомневаться в мудрости решений короля. Посмотрим, смогут ли монахи научить вас терпению и смирению. А теперь убирайтесь.

Выйдя из королевских покоев, Этельстан остановился, пораженный своим собственным безрассудством и тем, к чему оно их привело. Он ощущал на себе осуждающие взгляды своих братьев, со страхом ожидая неизбежных упреков.

— Замечательно, — сказал Экберт. — Ссылка в Сент-Олбанс на бог знает как долго. Спасибо тебе за это, братец.

— Только дурак называет короля дураком, — поддержал его Эдмунд.

— Я не называл его дураком, — возразил Этельстан.

— Ну да, ты назвал его безумцем и дураком, — согласился Эдмунд. — Так даже лучше! Что на тебя нашло, почему ты себе позволил себе так с ним разговаривать?

— Он спросил моего мнения, и я его высказал. Ну ладно, признаю, я был неправ. Я решил, что он действительно хочет узнать, о чем я думаю.

— Бог мой, Этельстан! Ему не было нужды просить тебя об этом. У тебя уже несколько дней все написано на лбу.

— Чего же вы хотели от меня? Чтобы я поцеловал ему руку и пожелал счастья между ног его молодой королевы? Он бы понял, что это ложь.

— А тебе обязательно бросаться в крайности? — гнул свое Эдмунд. — Ты сам себе вредишь своей прямолинейностью! Ты хочешь иметь хоть какое-то влияние на решения, принимаемые королем. Ну и как это будет возможно, если нас изгнали со двора?

— Могло быть еще хуже, — весело сказал Экберт. — Он мог выслать нас в Гластонбери, тогда пришлось бы провести лето среди болот, кормя комаров. Сент-Олбанс, по крайней мере, в сухой местности и всего в дне езды от Лондона, а по пути достаточно трактиров и пивных.

— Заткнись, Экберт, — бросил ему Этельстан. — Король все еще считает нас детьми, и до тех пор, пока так будет продолжаться, мы не будем иметь на него никакого влияния.

— Его молодой жене столько же лет, сколько и тебе, — возразил ему Эдмунд. — Ее он, понятно, не считает ребенком. Нам следует уповать, однако, на то, чтобы ее влияние на него было не больше, чем наше.

Эта мысль заставила Этельстана поморщиться. Пока они будут несколько следующих недель или даже месяцев сидеть в Сент-Олбанс, молодая королева проведет их в постели отца. А если она родит ему сына, что тогда? Предсказания прорицательницы по-прежнему звучали в его ушах набатом, и он не видел иного им объяснения, кроме того что молодая нормандская жена их отца сумеет убедить его лишить наследства своих старших сыновей.

Глава 11

Июль 1002 г. Неподалеку от Винчестера, графство Гемпшир

Сидя в королевском фургоне вместе с Уаймарк и Маргот, Эмма созерцала залитые солнечным светом пейзажи Гемпшира, раздвинув занавеси, чтобы впустить свет и свежий воздух. На этом отрезке пути только виды из окна и доставляли удовольствие, поскольку толстые подушки, которыми были устланы сиденья, плохо смягчали толчки подпрыгивающей на глубоких дорожных выбоинах повозки. Ей трудно было решить, что доставляет больше неудобств: плыть на борту раскачивающегося на волнах корабля или ехать внутри тряского колесного фургона. В фургоне, по крайней мере, сухо, но тяжелое неповоротливое транспортное средство тащилось так медленно за приводящими его в движение волами, что — Эмма не сомневалась в этом — пешком они добрались бы быстрее.

Радовало то, что этот долгий переезд в королевскую резиденцию в Винчестере подходил к концу. Эту ночь они проведут в монастыре, а наутро, в сопровождении делегации церковников и знатных горожан, она въедет в город, который должен стать ее новым домом. Отец Мартин хорошо знал Винчестер и описывал его как прекрасный, обнесенный стенами город, раскинувшийся среди рощ, полей и пастбищ в сердце королевских владений в Уэссексе. И все же, глядя на все разнообразие оттенков зеленого под бескрайними голубыми небесами, по которым проплывали белые облака, она испытала острый приступ тоски по морю. Здесь не будет побережья, вдоль которого она могла бы скакать верхом, ощущая на лице соленые брызги, не будет белых скал, не будет даже криков чаек, иногда наполнявших небо над Кентербери.

Дорога впереди делала поворот, и на несколько мгновений Эмме стал виден король верхом на коне, подаренном ею к свадьбе, — сером в яблоках скакуне, которого ей помог выбрать Ричард. Она просила позволить ей сегодня ехать верхом рядом с королем, но ей было в этом отказано по ряду причин, которые королевский церемониймейстер педантично ей перечислил. И теперь рядом с королем ехала его фаворитка Эльгива, и ветер задрал ей юбки выше колен, обнажив ноги, стройность которых не скрывали ее тонкие лосины.

Эмма не удивилась, узнав, что выбирать себе фавориток среди придворных дам было обычным делом для Этельреда. О чем-то подобном ее предупреждал брат, сказав, что она поведет себя глупо, если станет проявлять в этой связи свое недовольство. Он заявил, что такова привилегия короля.

С такой привилегией своего мужа Эмма примирилась бы гораздо легче, если бы свое внимание он направил не на Эльгиву, а кого-нибудь другого. Ей быстро удалось выяснить корень плохо скрываемого презрения леди Эльгивы к себе. Леди Нортгемптон сама надеялась выйти замуж за короля. И, поскольку не в ее власти было наказать Этельреда за то, что он отверг ее, она решила направить свою злобу на Эмму, занявшую ее место.

Существовало множество способов посеять распри среди придворных дам, и Эльгива, видимо, была намерена использовать всякую возможность. Высокомерные взгляды, недоброжелательные замечания, лживые слухи и клеветнические измышления вели к разобщению английских и нормандских придворных Эммы, и она уже отчаялась когда-либо устранить раскол в своей свите. Явные попытки Эльгивы привлечь к себе внимание короля еще больше все портили.

Но и помимо этого в характере Эльгивы было кое-что такое, что вселяло в Эмму беспокойство. Она никак не могла определить: то ли это беспечная жестокость испорченного ребенка, то ли что-то более темное пряталось за ее светлой кожей и красивыми глазами. Она удивлялась, как король этого не видит. Или, может быть, он это видит, и именно это его к ней и влечет — темнота притягивает темноту?

Хотя она до сих пор очень мало знала о том, что за человек Этельред, ей было известно, что его сердце отягощено чем-то, чего она не могла постичь. Король чего-то очень боялся. Эмма заметила это во время их свадебного пира, и все те три месяца, что она делила с ним брачное ложе, его мучили кошмары. Иногда, проснувшись среди ночи, она видела, как по залитой ярким светом спальне медленно расхаживает король, бормоча себе под нос не то молитвы, не то проклятия — она не могла разобрать. Она гадала, что же ему мерещится в такие долгие бессонные ночи, но ей недоставало смелости заглянуть в сумрак его сознания, где обитали тени прошлого или событий, которым только предстояло произойти.

Этельред отгородил ее от своих сокровенных мыслей и от самого себя так, словно между ними была возведена стена, или, скорее, она сама была окружена стеной, поскольку чувствовала себя не столько королевой, сколько узницей. Она видела его только во время официальных застолий в зале или в кровати, в тягостном напряженном молчании. В Кентербери ей не было позволено ездить с ним на охоту, как ей сказали, из соображений ее безопасности. Эмма была не более чем иноземной заложницей, которой не доверял даже ее муж. Она находилась под постоянным присмотром прислуживающих ей женщин; каждое письмо, которое она получала или отсылала в Нормандию, сначала проходило через руки короля.

Каждое утро Эмма просыпалась в страхе, что король получит какие-либо дурные вести о ее брате или об ужасном нападении викингов, вина за которое будет возложена на Ричарда. И что же тогда, гадала она, Этельред сделает со своей заложницей? До сих пор ее страхи не получали подтверждения, но морские пути будут открыты еще долгое время, и до зимних штормов, которые лишат драккары пиратов возможности подойти к английскому берегу, она, как и король, не будет знать покоя по ночам.

Она взглянула на прекрасные зеленые просторы, подумав, что ей не следует впадать в отчаяние. Но все же у нее были сомнения в том, что она когда-нибудь сможет почувствовать себя в этой стране как дома или полюбить мрачного короля, который ею правит.

Дорога снова изогнулась, и снова Эмма увидела короля и Эльгиву рядом с ним — ее черные волосы развевались на ветру.

— Интересно, — сказала она вслух, — доверяет ли король Эльгиве, и правда ли она в него влюблена?

Губы Уаймарк искривила необычная для нее недовольная ухмылка.

— Эльгива никого не любит, кроме себя самой. И единственный человек, который ее любит больше, чем она сама, это старая ведьма Гроя. Наверняка считает, что Эльгива писает святой водой.

Маргот бросила на нее укоризненный взгляд.

— Хватит уж, — сказала она.

— Но это правда, — продолжала настаивать Уаймарк. — Гроя боготворит девчонку. Вы что, не видите этого? Думаю, Эльгива околдовала свою служанку, да и короля тоже.

— Не судите Грою слишком строго, — упрекнула ее Маргот. — Если она и любит девочку чрезмерно, не стоит этому удивляться. Эльгива — единственный луч света в жизни этой бедной женщины.

Уаймарк изумленно уставилась на Маргот.

— Что вы хотите этим сказать? Вы что-то знаете про Грою, чего не знаем мы?

Маргот поджала губы, глядя то на Уаймарк, то на Эмму, затем негромко вздохнула.

— Когда Гроя была еще молода и жила где-то на севере, ее захватили в плен налетчики. Ее похитителем был один из тэнов[11] Эльфхельма, и он сделал Грою своей наложницей. Она родила ему шестерых детей, но ни один из них не дожил до года. Ее господин также погиб, когда Гроя была беременна их последним ребенком, а после того, как младенец умер у нее на груди, ее отдали в кормилицы Эльгиве. — Она снова вздохнула. — С тех пор девочка стала для нее светом в окошке.

«Бедная Гроя», — подумала Эмма. Это хмурое существо было подобно холодному и острому клинку, направленному на всех, за исключением Эльгивы. Действительно ли такой ее сделали горе и утраты? Может, и ей нужно стать столь же твердой, чтобы не сломаться, когда грянет беда?

Уаймарк, похоже, также была подавлена правдой о жизни пожилой няньки Эльгивы. Какое-то время она молчала, глядя в окно на проплывающие мимо поля, зеленеющие молодыми всходами злаков.

— Допустим, ей пришлось многое пережить, — проворчала Уаймарк, — но Гроя оказывает своей госпоже плохую услугу, защищая ее даже тогда, когда знает, что та неправа. Я уверена, что Эльгива делает все, что ей заблагорассудится, потому что ей всегда все было дозволено. Посмотрите на нее сейчас — едет рядом с королем с юбкой, задранной чуть ли не до пояса. Это неприлично.

— Если король изъявил желание, чтобы Эльгива ехала рядом с ним, ей не так-то просто было отказать ему в этом.

А если бы король приказал Эльгиве нечто большее, что тогда? Эмма сомневалась, чтобы Эльфхельм одобрил внебрачные отношения своей дочери с королем. Эльгива была слишком ценным экземпляром на ярмарке невест, чтобы ее так неэффективно использовать. Но Эльфхельм уехал в свои владения на севере, и, если бы король захотел уложить Эльгиву в постель, его здесь остановить было бы некому.

Почти бессознательно она положила руку на пояс, туго охватывающий ее талию. Она все еще не понесла ребенка от короля, а уже прошло три месяца. Она невольно начинала вспоминать историю своего семейства. Ее мать родила шестерых, сожительствуя без венчания с герцогом, несчастная франкская жена которого умерла молодой, не произведя на свет потомства. Если Эльгива соблазнит короля, переманив его в свою постель, Эмме, возможно, тоже суждена участь бездетной женщины. А без сына, который защитит ее, она останется на милости короля и его сыновей. Она пыталась сдружиться с ними, с тремя старшими, после их возвращения из двухмесячного изгнания в Сент-Олбанс. Этельстан воспринимал ее усилия с ледяным презрением, лишь иногда теплевшим до прохладной вежливости. Иногда в зале дворца он не утруждал себя тем, чтобы скрыть свою неприязнь. Он устремлял на нее пристальный взгляд, как будто она была каким-то невиданным существом из чужих миров, каким, в определенном смысле, она и являлась.

Его брат Экберт, которому было на год меньше, чем ей, видимо, вообще не знал, как себя вести, когда оказывался рядом с ней. По своей натуре он был веселым парнем, с постоянной косой ухмылкой на лице. Однако каждый раз в ее присутствии он старательно напускал на себя хмурую серьезность. Правда, ему не удавалось удерживать ее долго, и иногда она ловила его на том, что он рассматривает ее с застенчивым любопытством.

Но самую сильную неприязнь к ней питал, по всей видимости, Эдмунд. Ему было четырнадцать лет от роду, но суровый юноша казался значительно старше. Он встречал ее неизменно угрюмым взглядом и, если была такая возможность, молчал, а если приходилось говорить, ограничивался короткими репликами.

Значительно больше ей повезло с младшими детьми Этельреда. К ее удивлению и радости, они восприняли ее если и не с симпатией, то без предубеждения, глядя на нее как на одну из многочисленных нянек и наставниц, занимающихся их ежедневным воспитанием и обучением. Эмма полагала, что они, скорее всего, не были близки со своей матерью, так как никогда о ней не говорили, и даже девочки, видимо, о ней не тосковали.

Был еще один ребенок, Матильда, самая младшая — ей едва исполнилось два года, — которую Эмма еще не видела, поскольку ее определили в женский монастырь вскоре после смерти матери. Не было ничего необычного в том, что дочерей королей и богатых вельмож посвящали Богу, но Эмме трудно было понять, как можно с такого раннего возраста обречь ребенка на столь суровое существование. Она не представляла, как бы она смогла отдать свое собственное дитя для подобной жизни.

Но сейчас в Винчестере не будет никого из детей Этельреда. Старшие уехали по своим собственным делам, а младших отослали в какое-то загородное имение. Это было сделано якобы для того, чтобы оставить короля и его молодую жену наедине, не обремененными обществом его детей от предыдущего брака. Эмма лишь рассмеялась, услышав это, поскольку дети короля ей нравились намного больше, чем сам король.

Впрочем, в августе дети вернутся в Винчестер.

Когда это произойдет, она встретит их как мать и друг. Если она не может родить королю собственных детей, ей следует сдружиться со своими пасынками и падчерицами, ибо ее безопасность и даже сама жизнь однажды окажется в их руках. Эмма не сомневалась, что сможет завоевать привязанность девочек и младших мальчиков. А вот с тремя старшими сыновьями, Этельстаном, Экбертом и Эдмундом, будет намного сложнее. Каким-то образом она должна убедить их, что не представляет для них угрозы. Однако как ей это удастся, когда всем известно, что главная ее цель — родить сына, который станет их соперником, претендующим на любовь и щедроты короля, а в будущем, возможно, и на корону?

Глава 12

Август 1002 г. Винчестер, графство Гемпшир

Стоя у залитого солнечным светом высокого узкого окна в своих личных покоях, Этельред встретил вошедшего старшего сына глухим ворчанием. Он уже был почти готов выслушать очередной взрыв возмущения, наподобие того, что ему пришлось терпеть перед ссылкой этого молокососа в Сент-Олбанс, и его такая перспектива совсем не радовала.

Боже, как же ему это все надоело — мучительные бессонные ночи, дни, проходящие в препирательствах с советниками и церковниками, и все это на фоне непрекращающихся слухов о нависшей беде. Слухов, у которых, как он знал, есть очень веские основания. Король отсылал своего неуправляемого сына в Сент-Олбанс с тем, чтобы тот собирал там сведения, и теперь, глядя на преклонившего с серьезным почтением колено Этельстана, он слегка приободрился. Возможно, щенок уже научился некоторому смирению. Возможно, в конце концов от него будет кое-какая польза.

— Ты исполнил мои распоряжения? — спросил Этельред, усаживаясь в кресло и жестом веля сыну встать рядом.

— Да, милорд.

— И ты осознаешь угрозу, перед лицом которой я оказался?

Этельстан кивнул.

— Несколько лет назад вы заключили союз с викингами, которые разоряли наши земли, и пригласили их служить вам наемниками, наградив золотом и землями. Теперь вам приходится иметь дело с шайками хорошо вооруженных и закаленных в боях пиратов, рассеянными по всему королевству, и большинство из них датчане.

Этельред нахмурил лоб. Этельстан достаточно ясно понял сложившиеся обстоятельства, если и не стоящие за ними причины.

— В то время у меня не было особого выбора, — сказал он, — и я не первый правитель, пригласивший наемников в свое королевство. Так же поступал и король франков. Даже великий Альфред был вынужден позволить датчанам заселить земли к северу от реки Хамбер.

— Но во времена Альфреда, — ответил Этелстан, старательно сохраняющий отрешенное выражение лица, — датчане селились в тех краях, где было мало подданных короля. А ваши наемники осели в Девоншире, Гемпшире и Оскфордшире — в самом сердце ваших владений.

Вслух Этельстан этого не сказал, но Этельред услышал его молчаливое обвинение. Да, он впустил волков в овчарню.

— Я пожаловал им поместья, — прорычал он. — И они поклялись, что не восстанут на меня.

Тем не менее они восстали, да еще и как восстали. После нескольких лет, в течение которых они были верны своей клятве, свора хищников набросились на Англию.

Вспоминая это, Этельред скривился и стал растирать кончиками пальцев внезапно заболевший висок.

Паллиг, один из тех хищников, был женат на сводной сестре Свена Вилобородого, и во время прошлогоднего нападения викингов на южное побережье Паллиг со своими подручными примкнул к вождю викингов. Они разграбили и выжгли весь Уэссекс, а английское войско, выступившее против них, не смогло остановить врага.

У Этельреда не было иного выхода, кроме как подкупить толпу мародеров, чтобы они оставили в покое его государство. Свен Вилобородый погрузил золото на корабли и ушел на восток, а Паллиг лишь принес новую клятву верности и удалился в свои поместья. Он и ему подобные были словно нарывы на теле страны, которые однажды снова извергнутся и принесут ей мор и опустошение. Им нельзя доверять.

— Ты разговаривал с Паллигом? — спросил он сына.

— Я говорил и с Паллигом, и с его женой Гунхильдой.

— Как ты полагаешь, он будет соблюдать данную мне клятву?

Пристально глядя на сына, он заметил некоторое замешательство, прежде чем прозвучал ответ. Значит, парень тоже видит угрозу.

— Милорд, — заговорил Этельстан, — Паллиг не земледелец. Он наемник до мозга костей, авантюрист, который не может жить без бодрящего чувства опасности. Если вы не привлечете его к делу, он снова станет источником ваших бед, несмотря на данные вам клятвы.

Этельред отмахнулся от этого совета.

— Один раз я уже поставил лисицу сторожить кур и поплатился. Второй раз такую ошибку я не допущу. Паллиг может жить в пожалованных ему мною владениях, но в глубине души он вассал Свена. Он как нож у моего горла.

— Нет, милорд, — возразил ему сын.

Метнув на самонадеянного юнца гневный взгляд, Этельред все же позволил ему высказаться.

— Паллиг сам себе король, — продолжил Этельстан, — никому не кланяется. Он берет все, что считает принадлежащим ему по праву, а его право — в силе его оружия. Ему нравится не обладать, а завоевывать. Если вы только не найдете способа подчинить его своей воле…

— Люди, подобные Паллигу, не подчиняются! — прорычал он. — Тебе следует это запомнить, мальчик. Если деньги его не удержат, ничто не удержит.

Господи Боже, он имеет дело с такими подонками, как Паллиг, два десятка лет, он знает их намного лучше, чем этот молокосос, которому нет еще и восемнадцати.

Этельстан мрачно взглянул на отца; в нем боролись сочувствие к его затруднительному положению с раздражением. То, что враги Англии осаждали ее изнутри так же, как и снаружи, было личной заслугой короля. Допустим, женитьба на Эмме может сдержать череду нападений викингов, но Этельред заключил сделку с дьяволом, раздав земли таким, как Паллиг. Они — как дикие псы, которых нужно приручить и надеть на них намордник. Ему приходил на ум лишь один способ достичь этого.

— У Паллига есть сын, милорд, — сказал он веско. — Новорожденный. Возьмите мальчика себе в качестве поруки хорошего поведения его отца.

Если мальчик будет воспитан при дворе, он вырастет англичанином, не датчанином. Если удастся построить доверительные отношения с одним из детей, другие, несомненно, последуют его примеру.

— Заложником? — Этельред буквально выплюнул это слово. — Теперь уже слишком поздно. Мы могли бы выдвинуть такое условие в марте, до того как заплатили им дань, но теперь у нас нечем торговаться. Добровольно Паллиг не отдаст мне своего сына. — Он задумчиво погладил пальцами свою бороду. — На своей собственной земле, окруженный своими воинами, он неуязвим, сам себе господин. И он не один такой. Таких, как он, рассыпанных по южным графствам, наберется еще с дюжину. Кто знает, какие планы они вынашивают?

Пока Этельстан слушал безосновательные подозрения своего отца, его раздражение наконец пересилило сочувствие.

— Кто знает, что они вообще вынашивают какие-либо планы? — спросил он требовательно. — А если нет? Что, если Паллиг просто рвется действовать? Он же моряк! Почему бы вам не собрать флот и не назначить его патрулировать побережье? Милорд, какой еще у вас есть выбор?

Его отец ничего на это не ответил, и Этельстан, глядя в лицо, которое вдруг показалось ему изможденным и мертвенно-бледным, ощутил пробежавший по спине холодок, как будто к его коже прижали клинок, перед тем лежавший на льду. Неподвижный взгляд испуганных глаз с покрасневшими веками был устремлен куда-то за спину Этельстану. Он резко обернулся, боясь застать там нечто ужасающее, но не увидел ничего, кроме канделябра со свечами, скудное пламя которых дрожало в темном углу, куда не достигал дневной свет.

Он снова повернулся к королю, но его отец по-прежнему неотрывно туда глядел, а его лицо исказилось от беззвучного крика. Он с такой силой вцепился в подлокотники в виде резных голов драконов, что побелели суставы пальцев.

— Милорд! — крикнул Этельстан.

Неужели из-за тягостных забот у короля случилось помутнение рассудка? Может, на него внезапно обрушилась болезнь, которая оставляет после себя лишь видимость прежнего человека?

Потянувшись, он сжал руку отца, и его потрясло, какой холодной оказалась напряженная плоть под его пальцами. В свою очередь, его кровь, казалось, тоже оледенела, и ему вдруг стало страшно от мысли, что он видит смерть своего отца.

Схватив короля за плечи, он, не придумав ничего лучше, принялся его трясти. В ответ король перевел на сына взгляд своих бледно-голубых глаз, но мучения короля, казалось, стали еще более невыносимыми. Подавшись вперед всем своим одеревеневшим от напряжения телом, он ударил себя в грудь и нечленораздельно замычал, будто терзаемый невидимым врагом.

— Милорд! — снова вскрикнул Этельстан, злясь на свою беспомощность.

Почему его никто не слышит? Почему никто не приходит на помощь?

Но лишь он подумал об этом, как тело отца обмякло, а голова упала в его тощие ладони. Панический страх Этельстана отступил, он чувствовал себя так, будто только что пробудился от кошмарного сна.

Отец медленно поднял голову, и теперь его лицо было серым и обессиленным, а пристальный взгляд широко раскрытых глаз впился в Этельстана.

— Что ты видел? — хриплым шепотом потребовал ответа король.

Этельстан пришел в замешательство, нервничая под сверлящим взглядом отца, отчаянно подыскивая слова, которые бы успокоили короля.

— Я видел тени, милорд, — ответил он наконец. — Только тени.

«А еще я видел полубезумного от страха короля», — подумал он, но сказать это вслух не дерзнул.

Этельред сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, повторяя ответ сына.

— Только тени, — прошептал он, прижав ладони к глазам, как будто этим он мог прогнать все еще не рассеявшиеся зловещие видения.

Этельстан подошел к стоящему рядом столу с бутылью и кубками, чтобы принести вина. Пока он глядел, как пьет отец, в его голове возникали десятки вопросов.

— Вам было больно? — спросил он. — Случалась ли раньше эта… — он поискал подходящее слово, чтобы описать произошедшее, — напасть?

Его отец, который, видимо, под воздействием вина уже пришел в себя, метнул на него быстрый мрачный взгляд.

— Это всего лишь переутомление, ничего более, — пробормотал он. — Уже все прошло. Нам с тобой нужно обсудить значительно более важные вопросы. Забудь об этом.

Этельред поднялся со своего кресла и принялся смущенно и беспокойно расхаживать.

— Были явлены знаки, — сказал он устало. — Они говорят о надвигающихся бедах. Я видел знамения… — Он выбросил перед собой руку, словно пытаясь стереть произнесенные слова. — О нет, мне не нужны знаки, чтобы знать, что Паллиг опасен. Как ты правильно подметил, он не земледелец. Как не земледельцы и те, кто ему подчиняется. Им прискучит бездействие, и тогда они нанесут удар.

В следующее мгновение дверь в комнату отворилась и вошел дворецкий короля Хьюберт с кипой документов. Король поднял руку, не позволяя Хьюберту сказать то, что он намеревался, и устремил на Этельстана тяжелый взгляд.

— Ты заметил какие-либо признаки того, что Паллиг готовится к войне?

— Нет, милорд, — ответил он, озадаченный тем, свидетелем чего только что стал, а также явным намерением отца не заострять на этом внимание.

Лицо короля исказила недовольная гримаса, как будто это был не тот ответ, который он ожидал услышать.

— Значит, пока говорить больше не о чем.

Он прошел мимо Этельстана к своему трону, жестом подзывая к себе дворецкого.

— Оставь меня. У меня дела с Хьюбертом.

Обеспокоенный Этельстан на мгновение задержался, не желая уходить, так и не поняв, что же произошло. Но мужчины не обращали на него внимания, и он не решился ослушаться отца. Он медленно вышел из комнаты и, обернувшись на пороге, увидел, что отец провожает его тяжелым взглядом, в котором читалось предостережение.

Пока он шел через большой зал, в его сознании вдруг всплыли слова, сказанные епископом Эльфеджем еще весной: «У короля неспокойно на душе». Видел ли епископ нечто подобное? Эльфедж тогда не объяснил, что он имел в виду, и Этельстан не осмелился бы теперь его об этом спросить. Этот угрожающий взгляд отца ему в спину был повелением молчать. Выйдя из королевского дворца под летнее солнце, он все еще мучился мыслями о странном поведении короля и его словах о знамениях.

Правда, ему тоже был дан знак прорицательницей недалеко от Солтфорда, хотя он в него и не хотел верить. А прошлой зимой ходили слухи, что на севере видели столбы света, мерцающие в ночном небе. Говорили, что это строгие ангелы с мечами пришли карать людей за грехи.

Собственно, его отец был не единственным, кого беспокоили подобные знамения, но что должен предпринять человек, чтобы преодолеть дурные предзнаменования или отвести от себя беду, ожидающую его в будущем?

И, вспомнив свой разговор с королем, он уже знал наверняка, что король собирается принять какие-то меры. А зачем бы, в противном случае, его посылали говорить с Паллигом? И все же, если у его отца есть какие-то предчувствия грядущей катастрофы, не может ли так статься, что его собственные усилия ее предотвратить и приведут к бедам, которые его так страшат?

Как ни пытался Этельстан, он так и не смог проникнуть в таинственный ход мыслей короля, так же, как не под силу ему было постичь мрачную картину будущего, явленную ему хитрой женщиной возле древних камней. Его усилия ни к чему не приводили, и, услышав детский смех, он охотно выкинул тревожащие слова и действия отца из головы. Он и забыл, что дети должны были вернуться в Винчестер. Этельстан направился в парк королевы, откуда доносился веселый гомон. Вскоре он увидел своих братьев и сестер, с благословенной невинной беззаботностью игравших в мяч. Однако он изумился, заметив, что королева также участвует в их игре. Это было совсем не похоже на то, как вела себя с ними их собственная мать.

Оглядев парк, Этельстан отметил отсутствие кого-либо из английских придворных дам, которые должны были сопровождать королеву. Значит, слухи, дошедшие до него в Хэдингтоне, были правдой. В Винчестере было два двора; первый состоял из англичан короля, второй составляли в основном нормандские приближенные Эммы. И это, предположил он, было результатом недовольства его отца своей молодой женой. Король предполагал, что женится на ребенке, который владеет только нормандским наречием французского языка, и, таким образом, гуляющие во дворце слухи будут проходить мимо ее сознания. Слухи и сведения, которые она могла бы передавать своему брату и через него дальше, к датским врагам короля. То, что Эмма знает английский, всех их удивило, а его отца, надо полагать, привело в ярость.

Но если королева могла быть каналом передачи сведений из Англии в Нормандию, а оттуда в Данию, то она с тем же успехом могла передавать информацию и в обратном направлении. Его отец, полностью сосредоточившись на Паллиге и других врагах, которых он видел в пределах своих границ, вероятно, не предпринимал никаких попыток узнать от Эммы что-либо о герцоге Ричарде, о его стремлениях и союзниках. Но кто-то должен это сделать, и незамедлительно, пока неуместная враждебность короля к своей молодой жене не вызвала у нее презрение ко всем ним.

Эмма подхватила кожаный мяч, прицелилась в Эдгара и бросила, но подвижный девятилетний мальчик легко увернулся от ее неточного броска.

— Вы бросаете как девчонка, — весело поддел ее старший брат Эдгара Эдвард, стоявший рядом с ней в кругу детей.

— У меня не было братьев, которые научили бы меня хорошо бросать, — ответила она, расхохотавшись.

— Но у вас же есть брат, разве не так? — спросил Эдвард, ловко остановив ногой прилетевший к нему мяч. — Он ведь король Нормандии?

Он метнул мяч в Эдгара, но тоже промахнулся.

— Он герцог, — поправила его Эмма. — Нормандия — часть Франции, и сюзерен моего брата — король Франции.

Однако нельзя было сказать, чтобы ее брат придавал большое значение мнению короля Франции.

— Но мой брат, как и твой отец, правит большой страной, в которой живет много людей, в этом он очень похож на короля. Правда, он намного старше меня. Когда я была маленькой девочкой, он уже был взрослым мужчиной, и у него не было времени учить меня бросать мяч. Зато я хорошо езжу верхом.

Этим она надеялась произвести впечатление на Эдварда, с недоверием на нее посмотревшего.

— Я научилась ездить, когда была еще совсем-совсем маленькой, — сказала она, поймав мяч, от которого проворно увернулась Уаймарк, стоявшая в центре круга.

— Значит, сегодня днем мы должны поехать кататься верхом! — воскликнул Эдвард, просияв. — Это намного интереснее, чем играть в мяч.

Эмма нахмурила брови, раздумывая, может ли она себе это позволить. Ей отчаянно хотелось покататься верхом, но каждый раз, когда она приближалась к конюшням, которые здесь находились сразу же за оградой замка, стражники ее не пускали. Хоть они и были с ней чрезвычайно вежливы, гвардейцы выполняли данные им приказы, и ей нетрудно было догадаться, в чем они состояли. Королеве запрещено выходить за частокол — для ее собственной безопасности, разумеется.

Если она пойдет на конюшню с детьми Этельреда и ее заставят вернуться, они легко догадаются, что она здесь узница и, следовательно, враг. Та хрупкая связь, которую она старательно создавала во время их совместного пребывания в Кентербери, растает, как лед под лучами теплого солнца.

— Наверное, мы сможем поехать завтра, если погода будет по-прежнему хорошей, — сказала она.

Она попробует еще раз поговорить с королем. Возможно, вместе с детьми, их прислугой и отрядом стражников он ее и отпустит.

Эмма наклонилась влево, чтобы поймать мяч, брошенный наставником мальчиков с противоположной стороны круга, но тот, отскочив от ее руки, улетел в сторону. Она повернулась, чтобы догнать его, но внезапно остановилась, увидев молодого человека, поймавшего мяч с непринужденным изяществом.

— Милорд, — сказала она, смутившись под пристальным взглядом старшего сына Этельреда.

— Я предлагаю вам воспользоваться нынешней солнечной погодой, миледи, — сказал он. — Завтра она может испортиться. Я, например, хотел бы испытать превосходного скакуна, прибывшего вместе с вами из Нормандии.

Он кинул мяч брату.

— Что скажешь, Эдвард? Возьмем королеву с нами покататься?

— Да! — ответил ему Эдвард, и игра в мяч тут же была забыта. — Эдгар тоже может с нами поехать. Но девчонок брать с собой мы не обязаны. — Его голос стал вдруг повелительным. — Из-за них придется медленно ехать.

Он ухмыльнулся своей сестре Эдит, которая в ответ наморщила нос и высунула язык.

— А нам лошади все равно не нравятся, — парировала она. — Они воняют. А мальчишки воняют еще хуже. Мы будем играть с котятами.

Она решительно направилась к своей няне, задрав нос, а следом за ней ее сестра Эльфгифа. Судя по всему, игра в мяч подошла к концу.

Эмма вновь обернулась к Этельстану, пославшему двух своих младших братьев на конюшню едва заметным движением головы. Солнце играло золотистыми отблесками в его светло-каштановых волосах, но в остальном он был холоден, вежливо ожидая ее ответа и даже не улыбнувшись. Она не знала, как воспринимать его приглашение.

— Стражники, — начала она неуверенно, — не позволят мне…

— Я возьму на себя ответственность за вашу безопасность, — ответил он.

Тогда ей стало понятно. Она так и останется узницей, охраняемой этелингом и его подручными, а не своими нормандскими гвардейцами. Тем не менее она проведет хоть немного времени за городскими стенами, на собственной лошади, наслаждаясь солнцем и теплым летним воздухом. Пусть это и не свобода, но близко к тому, чего ей так не хватало.

— Не уезжайте без меня, — сказала она. — Я сейчас.

Она поманила Уаймарк и поспешила ко входу, ведущему в ее покои.

Пока она шла в свою комнату, ее одолевало множество мыслей. Каковы причины столь великодушного поступка этелинга? Когда она пробовала завязать с Этельстаном разговор, он был с ней вежлив, но едва ли дружелюбен. Она перестала пытаться смягчить кого-либо из них: взрослых сыновей короля, придворных дам, самого короля. Она чувствовала себя отверженной за столом и в зале, так как король чурался ее, и остальные ему в этом подражали. Что же, в таком случае, заставило Этельстана искать общества отталкиваемой его отцом королевы?

Эмма не находила ответа, тем не менее она была уверена, что у него есть на то скрытая причина. Всякое слово, всякое действие, всякий жест при дворе содержали в себе тайный смысл. Здесь даже стены хранили секреты. А у старшего сына короля были причины относиться к ней неприязненно и не доверять ей, поскольку однажды она может родить сына, который займет его место. Ей бы хотелось, чтобы это было не так, чтобы она могла скакать сегодня с беззаботным сердцем. Но Эмма не заблуждалась. Ей следует быть настороже.

Вскоре кавалькада, проехав мимо мельницы, повернула на юг и, разбившись на маленькие группы, потянулась вдоль реки Итчен. Эмма оказалась рядом с Этельстаном, а позади нее ехали Уаймарк и Хью. Их она призвала с собой, так как хотела, чтобы ее сопровождал хоть кто-нибудь из ее нормандской свиты. Эдвард и Эдгар, чей буйный нрав сдерживали в рамках приличия двое наставников, ехали на некотором отдалении впереди, а хорошо вооруженные гвардейцы этелинга следовали позади на изрядной дистанции.

Пока они ехали, Эмма рассматривала молодого человека, скакавшего рядом с ней, в поисках сходства с его отцом. Волосы обоих были одного цвета — золотистые, как спелая пшеница; правда, у Этельстана, как и многих молодых англичан, они были грубо обстрижены на уровне уха, в отличие от отца, имевшего длинные холеные локоны. Также у обоих был широкий лоб, но на этом все сходство и заканчивалось. Темные брови, широкий нос и полные чувственные губы Этельстана совсем не напоминали более тонкие, словно высеченные острым резцом черты лица короля.

Эмма взглянула на его рот и попыталась припомнить, видела ли она когда-нибудь его улыбку. Предназначенную не ей, само собой разумеется. И она опять задалась вопросом: почему он сейчас едет рядом с ней?

— Я вам благодарна за вашу доброту, милорд, — сказала она. — Дворцовый парк, конечно же, очень красив, но мне давно хотелось побывать за городом.

— Моя матушка разбила этот парк, но она не ездила верхом, — отозвался Этельстан. — Она отличалась созерцательной натурой, и парка, видимо, ей вполне хватало.

Эмма подумала о том, как мало она знает о его матери. Первая жена короля, похоже, жила, как монахиня, если не считать такой мирской обязанности, как зачатие и вынашивание детей, коих она родила двенадцать душ. Своим существованием она, видимо, не оказывала никакого влияния на королевский двор. Была ли она в действительности довольна таким замкнутым существованием, или ее к этому принудил король? Такое Эмма могла легко себе представить. Впрочем, возможно, эта женщина и не знала иного образа жизни. Может быть, она воспитывалась в подобных тепличных условиях, и жизнь за пределами стен замка казалась ей пугающей и отталкивающей.

— Ваша мать родом с севера, насколько мне известно, — заговорила она, — и вы жили так какое-то время, не правда ли? Там не так, как здесь? Люди сильно отличаются?

— И страна, — ответил он, — и люди, даже язык сильно отличаются. Они говорят на причудливой смеси английского и датского языков, приправленной небольшим количеством норвежских слов. Природа там более суровая, чем здесь.

Он указал кивком головы на уходящие вдаль пологие зеленые холмы.

— Не такая благодатная. Там, на севере, есть скалистые горы с отвесными склонами, которые как будто прорвали землю, поднявшись из ее недр. К западу этой страны природа смягчается. Там находится озерный край — бог знает, сколько там водоемов. Они окружены зелеными долинами, и, когда сияет солнце, вода в них становится синей, как сапфир. В направлении восточного побережья, в окрестностях Йорвика, природа снова меняет свой облик. Этот край равнинный, но тоже не лишен своеобразной дикой красоты. Весной равнины превращаются в сплошной цветочный ковер.

Пораженная этим неожиданно поэтичным многословием человека, который до сих пор едва вообще с ней заговаривал, Эмма сказала:

— Ваше красноречие, милорд, пробудило во мне страстное желание воочию увидеть эти северные пейзажи. Возможно, когда-нибудь я туда попаду с королевской процессией.

Этельстан отрицательно покачал головой.

— Мой отец так далеко на север заезжал только один раз, и тогда за его спиной шла армия. Это опасные места. Народ там часто ропщет на власть Уэссекса. Наши твердыни, наша история — здесь, на юге.

Эмма вспомнила, что отец Эльгивы — элдормен северных земель. «Опасные места», — сказал Этельстан. Выросшие там мужчины и женщины, похоже, тоже опасны.

— А Эльгива северянка? — спросила она.

— Да, — сказал он не вполне уверенно. — И нет. Семейство Эльгивы владеет половиной Мерсии, бóльшая часть их земель находится перед границей с Нортумбрией. Это в тех краях, которые мы называем Мидлендс, но на самом их севере. Раньше, до того как Мерсию завоевал Уэссекс, там были собственные короли. Но то было в далеком прошлом. Правда, Эльгива часто забывает, что Мерсия уже не отдельное государство, а она не дочь короля.

«Или жена короля», — подумала Эмма. Но если род Эльгивы такой могущественный, то это отчасти объясняет, почему Этельред ее к себе приблизил.

— А какие они, жители Нортумбрии? — спросила она. — Тот народ, что на дальнем севере?

Этельстан помрачнел.

— Пятьдесят лет назад викинг по имени Эрик, прозванный Кровавой Секирой, правил Нортумбрией, которую называл королевством Йорвик. Его прогнали, но народ там до сих пор сохранил прочные связи с землями, лежащими по ту сторону Северного моря.

Он не смотрел на нее, устремив свой взгляд на дорогу прямо перед собой, отчего следующие его слова прозвучали как будто между делом:

— У вас также есть там связи, я полагаю, торговые и родственные.

Почувствовав за видимой небрежностью его замечания скрытую угрозу, Эмма решила ответить прямодушно.

— Предки моей матери приехали из Дании, — сказала она. — Но воспитана она была в Нормандии.

Они опасно приблизились к теме, касаться которой Эмма не желала. Она полагала, что причина недоверия короля к ней — в ее датском происхождении, а также в прибыльной торговле ее брата с викингами. Мог ли король посвятить в свои подозрения Этельстана? Если это так, то она только что дала им подтверждение своим живым интересом к северным землям. Она пожалела, что вообще заговорила об этом.

— Ни для кого не секрет, — заговорил он неспешно, — что король датчан, Свен Вилобородый, был приглашен во дворец герцога Нормандского. Я его никогда не видел, но много о нем слышал. Вы были там, когда ваш брат его принимал? Вы видели короля?

Теперь он направил на нее взгляд своих голубых глаз, но в нем она не увидела никакого коварства, одно лишь любопытство. Однако она все равно пришла в замешательство, не зная, что ответить. Она не хотела бы заострять внимание на взаимоотношениях своего брата и Свена Вилобородого, но, если Этельстан уже знает, что Свен на Рождество был в Нормандии, с ее стороны было бы глупо лгать.

— Я видела его на святках, но лишь мельком. Моя мать держала всех женщин нашего дома подальше от короля и его моряков.

— Вон оно что, — сказал он. — И все же он и его люди были у вас по приглашению вашего брата.

Она взглянула на него, злясь на его самонадеянную уверенность в том, будто он понимает замыслы ее брата.

— Так и есть, милорд, — согласилась она. — А что бы вы сделали, если бы вооруженная до зубов армия, значительно превосходящая вашу гвардию и славящаяся тем, что берет силой оружия все, что пожелает, появилась у вас на пороге, требуя постоя?

Теперь он уставился на нее, удивленно подняв брови. А затем улыбнулся.

— Мне пришлось бы их пригласить.

Что ж, ей наконец удалось выудить из него улыбку, осветившую его лицо и смягчившую угловатые очертания его подбородка. Хоть она и сказала ему больше, чем хотела бы, но в конце концов результат стоил того.

После этого их беседа стала менее напряженной. Эмма расспрашивала его о братьях, желая побольше узнать об Эдмунде и особенно об Эдгаре, за которым у нее почти не было возможности понаблюдать. Он задавал ей вопросы о ее собственных братьях и сестрах и интересовался разработанной ее братом методикой выездки лошадей.

Время для Эммы пролетело слишком быстро, и она опечалилась, когда они остановились перед королевским дворцом.

— Возможно, — сказал Этельстан, помогая ей спешиться, — нам удастся еще не раз выехать вместе. Я бы узнал побольше о Нормандии, если вы изволите мне о ней рассказать.

Он стоял лицом к ней, продолжая поддерживать ее за талию. Только его прикосновения не придавали ей уверенности, а совсем наоборот. И, заглянув в синь его глаз, намного более глубокую, чем небесная лазурь, она испытала головокружение.

— Не знаю, отпустит ли меня король, — сказала она, попятившись, чтобы вернуть себе самообладание.

— Я поговорю с ним. Он не станет возражать, если будет уверен в вашей безопасности.

Безопасности? Если ли вообще в этом королевстве такое место, где она могла бы чувствовать себя по-настоящему в безопасности? Этот мир населен мужчинами и женщинами, интригующими с целью возвышения и обретения власти, и ее брак породил неприязнь по отношению к ней, которая однажды может перерасти во враждебность, против которой ей нечем будет защититься.

Наблюдая, как Этельстан отводит на конюшню лошадей, Эмма обдумывала, разумно ли будет поехать с ним на прогулку еще раз. Она до сих пор не знала причины, по которой он предпринял эту попытку сближения с ней, но, Боже праведный, как же ей хотелось вырваться из удушающего мирка в пределах замковых стен! Почему бы ей не сопровождать его, если король это позволит? Ей нужно налаживать связи с людьми двора. Возможно, это и станет началом.

А может, возражала она себе, это какая-то западня, подстроенная с тем, чтобы испортить ее и без того ненадежные взаимоотношения с королем? Откуда ей знать?

Повернувшись, она пошла следом за Уаймарк, которая повела младших мальчиков в личные покои дворца. «При дворе нет ни одного человека, — напомнила себе Эмма, — которому я могу довериться без оглядки, кроме собственной прислуги. Мне не следует забывать об этом».

Но пока она поднималась по лестнице — медленно, так как у нее болели ноги из-за непривычной нагрузки, — ей не давали покоя слишком яркие воспоминания о пронзительных голубых глазах и о том, как земля закачалась у нее под ногами.

Глава 13

Октябрь 1002 г. Винчестер, графство Гемпшир

Когда убрали со стола после вечерней трапезы и придворные короля, спасаясь от осенней прохлады, расселись вокруг очага, Эльгива, возле которой, как обычно, находилась Гроя, оглядела собравшихся из неприметной ниши в стене. Обычно она занимала место рядом с королем, чтобы слушать захватывающие истории в исполнении его сказителя. Но сегодня вечером, подчиняясь велению своего властного отца, она была вынуждена отказаться от своего излюбленного места возле короля.

Она все еще внутренне кипела от взбучки, которую ей устроил посланник ее отца ранее в этот день. Толстый, чванливый и исполненный чувства собственной важности, этот грубиян отчитал ее от имени отца за неисполнение обязанностей, которые он ей поручил.

— Вам положено быть его глазами и ушами, — сказал ей этот болван, — но, судя по тем новостям, которыми вы его снабжаете, вы ослепли и оглохли. Мой господин также хочет знать, не поглупели ли вы к тому же.

Ей хотелось ударить этого дурака. У нее были собственные дела, которым нужно было уделять внимание, и времени на то, чтобы играть роль шпиона отца, у нее не оставалось. Кроме того что ей следовало всегда быть рядом с Эммой, когда бы та ни щелкнула пальцами, она сопровождала короля в его поездках в церковь или на охоту в кругу немногих особо приближенных лиц, что было неизменным ежедневным ритуалом, если позволяла погода. Как она могла выкроить время на чужие дела, если была так загружена своими собственными?

Тем не менее нужно что-нибудь передать отцу, хотя бы для того, чтобы этот олух отстал от нее. Она обвела взглядом разместившихся в зале придворных, отмечая для себя, кто где находится. На месте рядом с королем, которое она обычно занимала, сейчас расположился элдормен Годвин из Линдсея со своей женой, леди Уинфлед, трещавшей как сорока. У Этельреда был скучающий вид, и Эльгива улыбнулась. Когда рядом с ним сидит она, ему никогда не бывает скучно.

Она, конечно, могла бы сообщить отцу о Годвине, но этот человек не представлял угрозы и, к тому же, не пользовался особым расположением короля. Если уж говорить о том, кто больше всех пользовался расположением короля… Ну, это вообще не ее отца дело. Она подняла руки и восхищенно полюбовалась широким золотым браслетом, украшающим ее запястье. Этот дар она получила от Этельреда вчера. Она покрутилась перед ним в новом платье, и он вложил ей в ладонь это увесистое украшение. «Чтобы ты не отрывалась от земли», — сказал он ей.

Правда, ей хотелось большего, чем милые подарки. Она гадала, сколько времени должно пройти, чтобы королю прискучила его пресная молодая жена и он начал искать утешение за пределами ее спальни. Не очень много, полагала она. Теперь он посещает постель Эммы не так часто, как в первые недели лета.

Она решила, что сообщит об этом отцу. Также она передаст ему, что талия Эммы по-прежнему тонкая, что стало источником нескончаемых пересудов среди придворных дам. Шептались, что, если она окажется бесплодной, это может подтолкнуть короля отказаться от нее и жениться еще раз.

Эльгива поискала глазами королеву и нашла ее сидящей на некотором отдалении от короля. На ее коленях, свернувшись калачиком и засунув в рот палец, лежала Вульфхильда, трехлетняя дочь Этельреда, а рядом сидели сестры малышки. «Какие бы чувства ни питал Этельред к своей жене, — подумала Эльгива, — его дети крутятся вокруг нее, как цыплята вокруг квочки».

Правда, девочки не имели большого значения и вряд ли интересовали собственного отца. Значительно бóльшую важность представляли взрослые компаньоны Эммы, и Эльгива перевела на них взгляд с некоторым удивлением. Слегка наклонившись к Грое, она прошептала:

— Давно ли епископ Винчестера и настоятельница монастыря Уэруэлл подружились с королевой?

Гроя, как обычно, держа в руках веретено и шерсть, взглянула на Эмму.

— С тех пор, как она передала епископу мощи для монастыря Нью-Минстер, — ответила Гроя. — И отписала Уэруэллу надел из своих земель, чтобы основать обитель близ Эксетера.

Эльгиве такие новости пришлись не по вкусу. Может, Эмма и узница, но золото своего брата она тратит с очевидной выгодой.

— Почему ты раньше мне об этом не сказала? — упрекнула она Грою.

— Потому что вы не спрашивали, миледи, и я решила, что вы знаете.

Эльгива едва не набросилась на свою пожилую няньку, злясь на ее скрытность. Конечно, она держала ухо востро, но сведения из нее приходилось буквально клещами тащить.

— Откуда я могла бы об этом узнать? — спросила она раздраженно. — В последние недели я почти все время с королем, и, поверь мне, мы не обсуждаем с ним пожертвования Эммы.

Она возмущенно фыркнула.

— Кого еще обхаживает королева и о чем я не знаю? Рассказывай мне, даже если тебе это кажется очевидным.

— Дети короля почти каждый день сопровождают королеву, когда она выезжает за пределы…

— Дети никого не интересуют, — резко оборвала ее Эльгива. — Кто из взрослых ее сопровождает в поездках? Это одни и те же люди каждый раз?

Богатство и красота манят к себе, а у Эммы было и то и другое. Как она уже поняла, преданность при дворе короля Этельреда часто бывала предметом купли-продажи.

— Лорд Этельстан и его слуги составляют ее кортеж, помимо нормандцев Эммы, — ответила Гроя. — Этелинги Экберт и Эдмунд тоже иногда с ними выезжают. Более того, многие слуги этелингов сдружились с нормандцами.

У Эльгивы эти вести вызвали приступ тревоги. Она быстро окинула взглядом зал и увидела Этельстана сидящим за игровой доской напротив Хью, придворного Эммы. Нормандский священник, отец Мартин, был увлечен негромкой беседой с настоятелем монастыря Нью-Минстер, и, оглядевшись, она заметила, что нормандцы, и мужчины, и женщины, больше не держатся замкнутым кружком, а разбрелись среди англичан.

— Как же я этого не замечала… — пробормотала она.

— Не вините себя, миледи. Вы правильно сказали, что были заняты королем и его поездками на охоту. Вы не могли видеть выездов королевы после того, как сами уезжали, не могли видеть и ее возвращений до того, как возвращались охотники.

— Но я не могу понять, как нормандцы смогли так втереться к нам в доверие, — возразила Эльгива.

— Они приложили немало усилий, чтобы научиться говорить по-нашему. И это им помогло. Даже придворные дамы Эммы теперь говорят только на английском. Вы наверняка заметили это.

Эльгива нахмурилась, уязвленная: она действительно этого не заметила.

— Я все свое внимание сосредоточила на нашем короле, — сказала она. — Ты говорила мне, что однажды я стану королевой. Как же это пророчество может осуществиться, если я не стану фавориткой короля?

— Вы станете королевой, — уверила ее Гроя. — Так было предсказано человеком, который это прозрел.

Не в первый раз Эльгива задалась вопросом, кто предрек ей королевское будущее. Но, хотя она и пыталась добиться от своей пожилой служанки, от кого она это узнала, Гроя отказывалась ей отвечать. «И это не так уж и плохо, — подумала Эльгива, — ведь если Гроя так хранит чужие секреты, то мои собственные тайны тоже в безопасности».

Она снова взглянула на Этельстана и заметила, что его взгляд прикован к Эмме. Подняв глаза, королева встретилась с ним взглядом, и в одно мгновение они как будто что-то сказали друг другу без слов. Потом, вспыхнув, Эмма отвела свой взгляд в сторону.

Эльгива сделала глубокий изумленный вздох, с трудом веря в увиденное. Возможно ли, чтобы Этельстан, который раньше был заклятым врагом Эммы, теперь вожделел молодую жену своего отца? Сколько же, в таком случае, часов они провели вместе, катаясь верхом? И что между ними происходит? Не приходится сомневаться в том, что они не только свежим воздухом дышали.

Эти подозрения желчью обожгли ей горло. Если это правда, то Эмма присвоила себе нечто еще из того, что должно было принадлежать ей. И это была новая причина для ее ненависти к нормандской жене короля.

Утро дня святого Этельреда выдалось ясным и солнечным. В этот день дворец, кафедральный собор Олд Минстер и все примыкающие к королевскому замку улицы были заполнены возбужденными людьми, так как сегодня члены королевской семьи, духовенство и горожане собрались, чтобы праздновать именины короля.

Этельстан, ожидая своей очереди, чтобы занять место в торжественной процессии, которая выстраивалась во внутреннем дворе, наблюдал за тем, как передние люди в колонне двинулись к воротам. Впереди шел епископ, облаченный в великолепную красную мантию с вышитыми на ней золотом крестами; его пальцы украшали золотые перстни с рубинами. Следом за ним шли десять священников, по двое друг за другом, облаченные в зеленые праздничные ризы. За ними следовала дюжина одетых в белое алтарников, несших устланные цветами носилки, на которых покоилась тяжелая золотая рака с мощами святого Этельреда. За носилками стояли король с королевой, готовые вести королевскую семью в кафедральный собор, а позади них церковный хор уже запел псалом.

Заняв свое место позади королевы, Этельстан подумал, что он еще никогда не видел ее такой прекрасной. Ее волосы были скромно заплетены в длинную толстую косу, почти не видную под белым платком на ее голове. Белоснежная сорочка, собранная высоко под горлом и на запястьях, контрастировала с темно-синим платьем, плотно охватывавшим ее стройную фигуру. Никаких иных украшений, кроме нити жемчуга, свисавшей до талии, и изящной золотой короны, инкрустированной сапфирами, на ней не было. Стоящий рядом с ней король был с головы до ног увешан золотом, чтобы воздать дань уважения святому, чье имя носил, а также с тем, чтобы произвести впечатление на людскую толпу.

Процессия двинулась мимо почтительно притихшего городского и сельского народа, высыпавшего на улицы, чтобы лицезреть шествие королевской семьи и церковников с великолепным ковчегом с мощами святого. Многие в толпе держали в руках кресты, у иных на плечах сидели вытаращившие глаза дети.

Войдя в собор, Этельстан не сразу привык к полумраку огромной церкви после сияющего солнечного света. Он уловил запах роз еще до того, как их увидел. Сестры из монастыря Святой Марии и дамы из свиты Эммы превратили колоссальное строение из холодного камня в цветник, украсив алтарь и колонны пахучими гирляндами. Высоко вверху колыхались от ветра яркие шелковые вымпелы, свисающие со стенных скоб.

Большой орган грянул гимн, разнесшийся эхом над головами прихожан, в ту минуту, когда король повел свою свиту вверх по лестнице, ведущей в королевскую ложу рядом с алтарем. Этельстан занял свое место позади отца и окинул взглядом сотни верующих, толпящихся внизу. Многим из них пришлось провести эту ночь в церкви, чтобы занять удобное место и насладиться зрелищем королевской роскоши. «Мало кто из них, — подумал Этельстан, глядя на их обращенные вверх лица, — думает сегодня о молитвах».

По правде сказать, и его собственные мысли нельзя было назвать благочестивыми. Они были значительно более плотскими, чем того требовали благоразумие и приличия. Эмма преклонила колени перед ним и чуть в стороне, и находиться так близко к ней, не имея возможности прикоснуться или заговорить, было для него сладостной мукой.

И он в тысячный раз напомнил себе, что она — жена его отца.

Эти слова бесконечно повторялись в его голове, но какое это имело значение? Да, она жена его отца, но отец не любит ее, даже не желает ее.

А он, Господи прости, желает.

«Не желай жены ближнего своего».

Какая это заповедь? А как насчет жены отца твоего? Если впасть в этот грех, каким будет искупление?

Ему все равно, он не хочет искупления. Он хочет обладать женой своего отца, хотя она никогда не будет ему принадлежать. Она для него так же недосягаема, как луна.

И все же он любил ее, и это приводило его в крайнее смущение. Вопреки законам человеческому и Божьему, вопреки своей собственной воле, он ее любил. И он не знал, что делать, ведь пока жив его отец, она ему никогда не достанется.

Служба, казалось, тянулась целую вечность. К тому времени, когда она наконец, завершилась, тягостные размышления о безнадежной страсти к Эмме едва не свели его с ума. Королевская чета двинулась к выходу из церкви, и он покорно последовал за ними на улицу, где их встретили радостные возгласы толпы и беспорядочный колокольный звон. Принуждая себя не смотреть на королеву и не думать о ней, Этельстан заметил впереди и справа от себя какое-то движение, словно ветерок взволновал пшеничное поле. Он озадаченно всматривался в пестро одетый народ, и среди желтых, зеленых и красновато-коричневых оттенков он различил одинокую черную фигуру, быстро, как тень ястреба, продвигавшуюся в направлении короля.

Глава 14

Октябрь 1002 г. Винчестер, графство Гемпшир

Оглушительный перезвон колоколов кафедрального собора наполнял площадь эхом, пока Эмма, улыбаясь радостно приветствовавшему их народу, стоявшему по обе стороны прохода, шла рядом с королем. Полуденное солнышко грело ее плечи, и ей хотелось немного задержаться и пожать хотя бы некоторые из множества рук, в надежде тянущихся к своей королеве. Но Этельред ей этого не разрешил. Твердой рукой он быстрым шагом вел ее под локоть по направлению к дворцовым воротам.

Подняв на него взгляд, она увидела на его лице привычное мрачное выражение. Ей это было непонятно. Это же его именины, и все эти торжества — в его честь. Неужели он не может ответить улыбкой своим подданным?

К тому же это утро принесло добрые вести: над проливом Ла-Манш ветер переменил направление на благоприятное для Англии. Теперь нет угрозы нападения хищных драккаров, не будет ее до тех пор, пока морские пути снова не откроются весной.

Эта новость радовала, по крайней мере ее, если и не самого короля. Все лето она тревожно ожидала вторжения датских пиратов, боясь того, что, если нападение случится, ее брата с ним свяжут независимо от того, будет ли он виновен или нет. И возмездие постигнет ее, независимо от того, виновна она или нет. Теперь она чувствовала себя спокойно и шла легкой походкой, с ее плеч как будто сняли тяжелый траурный покров.

Первым сигналом тревоги стал пронзительный крик, перекрывший колокольный звон.

От проклятий, прозвучавших на иностранном языке, у Эммы кровь застыла в жилах и зашевелились волосы на голове. Она стала искать взглядом, кто испустил этот жуткий вопль, и над головами ближайших зевак увидела блеснувший нож. Прежде чем она успела хотя бы закричать об опасности, король полетел наземь вперед головой, а Этельстан рванулся навстречу человеку, который кинулся к ним из толпы. Эмма закричала, когда вновь мелькнул нырнувший сверху вниз клинок, и в то же мгновение перед ней выросли несколько стражников с обнаженными мечами, стеной отделив ее от короля и его сына и оттесняя назад. Грубые руки схватили ее за плечи, и ее взяла в кольцо группа королевских гвардейцев, увлекая к воротам и далее, во двор. Не было возможности ни сопротивляться, ни понять, что же произошло, так как ее телохранители, не сбавляя шага, доставили ее прямиком в личные покои.

— Мне нужно к королю, — настаивала она, потрясенная тем, что видела и слышала.

Самые дурные предчувствия наполняли ее сердце ужасом. Нож целил в Этельстана. Господи Боже, что же произошло?

Она попыталась выскочить из комнаты, но один из стражей загородил ей проход.

— Вы останетесь здесь, миледи, — твердо сказал он ей. — Охрана будет стоять за дверью, обеспечивая вашу безопасность.

Он захлопнул дверь, пресекая ее возражения.

Секунду она бессмысленно глядела туда, где он только что стоял, дрожа от страха. В ее душу медленно закрадывались сомнения. Заботились ли стражники о ее безопасности или лишали ее возможности сбежать?

Так или иначе, она узница.

Эмма принялась вышагивать по комнате с закрытыми глазами, пытаясь найти какое-то объяснение увиденному. С ужасающей ясностью ей вспомнились слова, прозвучавшие громче непрерывного колокольного перезвона. Время шло медленно, и она ничего не слышала, кроме собственных шагов. Казалось, прошел не один час, прежде чем за дверью послышались голоса.

Она обернулась к распахнувшейся двери, в которую вошел дворецкий короля Хьюберт.

— Что произошло? — спросила она нетерпеливо еще до того, как он успел ей поклониться.

Сердце бешено колотилось у нее в груди, пока она ожидала его ответа.

— Поднявший руку на короля схвачен, — сказал он.

— А что с лордом Этельстаном? — спросила она. — Он не пострадал?

Хьюберт поднял бровь, и Эмма тут же поняла свою ошибку. Первым делом ей следовало бы спросить о короле.

— Мне показалось, что этелинг был ранен, — сказала она натянуто.

Тонкие, почти бесцветные губы дворецкого искривила пренебрежительная усмешка.

— Рана незначительна, миледи, и ему уже оказана помощь. Король, уверяю вас, невредим. Он велит вам никому не рассказывать о случившемся. Также он велит вам присоединиться к нему на пиру в большом зале сразу же, как только сможете.

Она удивленно на него уставилась, спрашивая себя, не ослышалась ли она.

— Король собирается сохранить это в тайне? Как?

Это же невозможно, на площади были сотни людей. Он пожал плечами.

— В действительности видели то, что произошло, лишь немногие, и меры для того, чтобы они держали языки за зубами, приняты. Те, кому надо об этом знать, разумеется, будут оповещены по велению короля. Он рассчитывает на ваше благоразумие.

Резко поклонившись, он покинул Эмму. Все еще дрожа, она снова принялась расхаживать по комнате, пытаясь понять намерение короля замолчать происшествие. Было ли дело лишь в том, что он не желал, чтобы подданные сочли его жертвой, а следовательно, бессильным? Или у него на уме было что-то иное? Она была по-прежнему далека от понимания причины и тогда, когда в ее комнату быстро проскользнула Уаймарк.

— Почему у дверей стража? — спросила она.

Вид у нее не был напуганным, а только лишь смущенным. Так что Хьюберт, возможно, был прав: то, что произошло на площади перед собором, не стало достоянием общественности.

— Не имеет значения, — ответила Эмма, намереваясь охладить любопытство Уаймарк. — Все в порядке.

На нее внимательно взглянули карие глаза Уаймарк, затем она покачала головой.

— Может, все и в порядке, миледи, но вы бледны как привидение. И вы дрожите как осиновый лист. Если не хотите сказать мне, что случилось, позвольте принести вам вина.

Неожиданно почувствовав невероятную слабость во ногах, Эмма повалилась на стул. Она с благодарностью взяла вино, хотя с трудом удерживала чашу в трясущихся руках. Как же ей хотелось вырваться отсюда, скакать на Энжи по берегу реки до самого берега моря, но король приказал ей быть на пиру, и она должна повиноваться. Будет ли там Этельстан? Она очень этого желала. Хьюберт представил его рану незначительной, но Хьюберт скажет все, что ему прикажет король, и поэтому она беспокоилась об Этельстане, несмотря на уверения дворецкого.

В ее голове зазвучал голос матери, всплыв из темных глубин сознания: «Никому никогда не позволяй видеть своей страх». Она взглянула на свои трясущиеся руки и глубоко вдохнула, стараясь вернуть утраченное спокойствие. Она волновалась не только об Этельстане. Те слова, которые кричал нападавший, все еще эхом звучали у нее в ушах. Немногие в толпе их слышали, еще меньше могли их понять, поскольку язык, на котором их произнесли, был датским.

«Смерть королю! Смерть совету!» Эти слова он выкрикивал снова и снова. Она их слышала еще и тогда, когда ее заталкивали в дворцовые ворота. Но ее пугали не слова сами по себе. Ее страшило то, что, вероятно, сделает Этельред, не владеющий датским, когда узнает их значение.

Праздничный пир Этельред возглавлял, как, наверное, сам думал, с похвальным достоинством. Его сыновья и гвардейцы быстро справились со злодеем, покусившимся на его жизнь, а тех зевак из толпы, которые оказались достаточно близко, чтобы видеть нападение, заставили молчать при помощи серебра и угроз. Король не хотел, чтобы его враги узнали, как близки они были к его устранению.

Но они тем не менее были слишком близки.

Ел он мало, так как перед ним все еще стоял призрак собственной смерти, угрожая разверстой бездной небытия. Когда уже не было сил выносить напряжение, он поднялся и, призвав гостей продолжать веселиться, вышел из зала, сославшись на усталость. Он распорядился, чтобы принесли факелы и свечи, поскольку не желал, чтобы в эту ночь по углам таились тени, и удалился в свою спальню.

Оставшись в одиночестве, король принялся расхаживать взад-вперед, и каким бы ярким ни был свет, он не в состоянии был стереть из его памяти блеск занесенного для удара ножа. Он не сомневался в том, что это было возмездие, расплата за убийство короля.

Двадцать четыре года назад он видел точно такое же лезвие, блеснувшее в поднятой руке, вспышку света во тьме. Никто не вмешался в ту ночь, ни один защитник не встал перед королем, спасая его жизнь. Он в ужасе наблюдал из темноты на верхней площадке лестницы, и крик замер у него на устах, когда Эдвард отразил первый удар. Но за ним последовало так много других. Слишком много. Эдварда зарезали люди, которым он доверял.

Он остановился перед крестом, на котором висел распятый Христос.

Сегодняшнее нападение — кара, ниспосланная ему Господом за совершенное в замке Корф убийство. Оружие, принесшее погибель его брату, лежало не в его руке, но он ничего не сделал, чтобы предотвратить ее. Он видел приближающихся всадников, видел отблески лунного света на их мечах, и он так и не смог крикнуть Эдварду, что надвигается опасность. Он только стоял там с открытым в немом крике ртом.

А когда все закончилось, ему отдали корону Эдварда.

Но сегодня его сын, так похожий на убитого короля, увидел опасность и пришел на помощь королю. Этельстан мог бы взойти на трон уже сегодня, если бы хоть немного помешкал. Но он не промедлил. Он вмешался в акт Божьего возмездия. Однако Этельред знал, что Всевышний не отступится.

Этельред повалился на колени перед распятием и, закрыв глаза и склонив голову, стал беззвучно молить о помиловании. Он заплатил воздаяние. Он учредил культ почитания своего брата как святого мученика. Он выстроил раку для святых мощей Эдварда, основал монастыри в его честь. Что еще он мог сделать, чего не сделал до сих пор?

Однако даже во время молитвы его не отпускал леденящий страх.

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что…

Но псалом замер у него на устах, и неодолимая сила, словно невидимая рука, взяла его за подбородок, вынудила поднять голову и глядеть на эту привычную фигуру, страдающую на кресте. К своему ужасу он увидел, что лицо, взиравшее на него, было лицом Эдварда. Кровь Эдварда хлестала из десятка разверстых ран, и глаза Эдварда испепеляли его безмолвным обвинением.

Этельред хотел отвести глаза в сторону, освободиться от захватившей его безжалостной силы, но этот непреклонный взгляд держал его, как в капкане. Взор его помутился от слез, а грудь пронзила жгучая боль. В нос королю ударила вонь горящей плоти, и он громко завыл от ужаса, так как знал, что это запах приуготовленного ему наказания и что смерть, и даже больше чем смерть, ожидает его.

Эльгива шла по галерее, ведущей в королевскую спальню, и, услышав жуткий вопль Этельреда, ускорила шаг. Ее не смогло обмануть его уверение, будто он устал и хочет отдохнуть. Она не сомневалась: случилось что-то неладное. Она уловила признаки беды в тревожных взглядах, которыми обменивались король с сыном, прочла их в напряженном лице Эммы.

Также ходили неопределенные слухи, шептались о том, что произошел какой-то несчастный случай на площади перед собором. Твердо решив докопаться до самой сути этой тайны, она выскользнула из-за праздничного стола вскоре после того, как ушел король. Если дело было связано с изменой, ее отец захочет узнать об этом.

Приближаясь к королевской спальне, она с облегчением увидела, что на посту перед дверью стоят хорошо ее знавшие стражники, которых она сможет уговорить пустить ее внутрь. В это мгновение вновь раздался крик Этельреда. Объятый страхом стражник уставился на дверь, но не сдвинулся с места.

— Ты что, не слышал, дурак? — строго спросила Эльгива. — Король зовет на помощь, иди в спальню!

Преодолев нерешительность, гвардеец сильно постучал в дверь.

— Милорд?

Ответа не последовало, и он снова постучал и позвал. Но Эльгива, протиснувшись мимо него, распахнула дверь. Раскинув руки в стороны, спиной к ним на каменном полу на коленях стоял Этельред, являя собой подобие распятия на стене. Он, казалось, не заметил, что они вошли, продолжая смотреть на крест, словно завороженный.

Стражник переминался с ноги на ногу с таким видом, будто готов был провалиться сквозь землю. Приложив палец к губам, Эльгива жестом приказала ему выйти из комнаты. Оставшись с Этельредом наедине, она хмуро оглядела коленопреклоненного короля. Что бы с ним сегодня ни случилось, это, должно быть, напугало его до глубины души, раз заставило встать на колени. Она предпочла бы какое угодно его поведение, только не такое. Ей были более привычны мужчины, напивающиеся до бесчувствия; ее отец так часто и поступал перед лицом неприятностей, так что ей приходилось поддерживать неустойчивое мужское тело. Но она совсем не была уверена в том, что совладает с неустойчивой душой.

Беззвучно проклиная бесхарактерных мужчин, она опустилась на колени рядом с королем и, не зная, что делать дальше, раскинула руки в стороны. Ей было неведомо, какую молитву возносит небесам Этельред, но ее собственная была искренней просьбой, чтобы ей не пришлось стоять на коленях слишком долго. Немного погодя она взглянула Этельреду в лицо и с легким омерзением увидела, что оно блестит от слез. Смущенная таким проявлением недостойной мужчины слабости, она легонько похлопала его по спине так, как она поступила бы с расплакавшимся ребенком.

— Милорд, — зашептала она, пока еще не зная, что говорить дальше, — вы не должны отчаиваться.

В поисках слов утешения она судорожно выхватила их из сегодняшней бесконечно длинной проповеди епископа.

— Спаситель слышит и отвечает на молитвы даже самых скромных своих детей, если в их сердцах достаточно веры в Него. Насколько же больше Его сочувствие и любовь к королю, которому вверена забота обо всех нас?

Поначалу он ничего не отвечал, и Эльгива гадала: не впал ли он и вправду в транс? Однако спустя минуту его напряженное тело обмякло, и он уселся на пятки, уронив лицо в ладони. Обрадовавшись этому, она тоже расслабилась.

— У Господа нет ко мне сочувствия, — пробормотал он. — Он позволил слугам дьявола истязать меня.

Она мало что из этого поняла, кроме того что он, похоже, верил во вмешательство самого Господа Бога в то, что с ним случилось. Если он и грешен, то его грех в гордыне. Она едва сдержалась, чтобы не фыркнуть от самонадеянности Этельреда.

— Расскажите мне, что сегодня случилось, — прошептала она с надеждой. — Может быть, вам станет легче на душе, если вы поделитесь этим. Ну же, мой господин, вы мне расскажете?

Ничего ей сейчас не хотелось больше, чем подняться и отправиться вместе с ним в роскошную королевскую кровать, но, попытавшись это сделать, она могла бы разрушить ту непрочную связь, которая только что между ними возникла. Поэтому она продолжала гладить ладонью его спину и плечи, затем шею и затылок. Она увидела, как поднялась и опустилась его грудь от глубокого вздоха, и он начал изливать ей свою душу.

Она слушала его рассказ, потрясенная дерзостью покушения. Человек с ножом, вероятно, был сумасшедшим, поскольку он не мог надеяться унести ноги подобру-поздорову. Лишь безумец мог пойти на такое преступление.

— Он был послан Небесами, чтобы покарать меня, — сказал Этельред, снова неотрывно глядя на распятую фигуру Христа. — Он не преуспел, но за ним придут другие.

Эльгива закрыла глаза. Что же за грех отягощает душу Этельреда, если он ожидает столь строгого воздаяния Небес? Эту тайну действительно стоило бы узнать. Она открыла глаза и взглянула на мужчину рядом с собой. Его лицо было бледным как воск от измождения, будто его долгое время терзала болезнь. Этот король слаб, и она не чувствовала по отношению к нему ничего, кроме презрения. Правда, напомнила она себе, все мужчины слабы, а он, тем не менее, король.

Продвинувшись вперед, она развернулась так, чтобы можно было смотреть ему прямо в лицо.

— Но, мой господин король, — зашептала она, — неужели вы не видите, что это, возможно, не суд Божий над вами, а предупреждение? Даже если Господь позволил этому посланцу преисподней покуситься на вас, он не достиг успеха. Ваш сын вас защитил, и это тоже, вне всякого сомнения, промысел Божий.

Король ее внимательно слушал. По углубившимся морщинам на его хмуром лбу она видела, что он тщательно обдумывает ее слова. Ободренная успехом, Эльгива решила идти дальше.

— Молитва принесет вам благо, милорд, вы должны молиться о руководстве. Вы правы в том, что этот человек, возможно, только первый вестник страшной бури, готовой на вас обрушиться. Неужто вы не видите, что вам нужно вставать на борьбу с этим бедствием? — Она поискала подходящее случаю сравнение из Библии. — Вы должны стать Давидом, милорд, побеждающим Голиафа. Вы должны стать Самсоном, карающим филистимлян. Будьте королем, ведомым вашей отвагой и гневом, а не сожалениями о том, чего уже не изменить.

Эльгива затаила дыхание. А вдруг она зашла слишком далеко? Не оттолкнет ли он ее с презрением за то, что она самонадеянно его поучает?

Заглянув ему в глаза, она увидела там неожиданный блеск. Но это не было вспышкой гнева или отчаяния. Осмелев, она наклонилась вперед и нежно коснулась языком его нижней губы. В ответ он энергично привлек ее к себе.

Последовавшее соитие было быстрым и грубым и не доставило ей удовольствия. Но это не имело значения, ведь она наконец-то смогла проникнуть в объятия короля. Она вернула его к жизни, и он, несомненно, вознаградит ее соответствующим образом. Гроя предсказала ей королевскую судьбу, и теперь она была уверена, что ей недолго осталось ждать всего, чего она заслуживает.

Эмма плохо спала в ночь после дня святого Этельреда, поскольку проклятия, брошенные напавшим на короля датчанином, продолжали эхом звучать в ее сознании. Утром она попросила аудиенции у Этельреда и, получив отказ, встревожилась. Почему он не допустил ее к себе? Может, теперь он боится всего датского, в том числе и собственной жены, в жилах матери которой течет датская кровь?

В течение всего дня она пыталась выяснить, что происходит в покоях короля, но так и не смогла ничего узнать, и ее дурные предчувствия усиливались. Она ощущала себя такой же беспомощной, как мышь, запертая в сундуке, лишенная возможности видеть и слышать. Она не решалась ни с кем заговорить о случившемся на соборной площади, ведь король ей это запретил. Она не решалась даже поделиться своими опасениями с братом в письме, боясь, что его перехватят.

К середине дня, измучившись от бесконечной вереницы вопросов, кружащихся в ее голове, она пошла в дворцовый парк, надеясь там немного успокоиться в одиночестве. Все, что она могла сейчас делать, — это расхаживать взад-вперед, снедаемая сомнениями и тревогой. Она решила, что ей нужно попытаться поговорить с Этельстаном, ведь ей больше некому было доверить свои переживания, а он, безусловно, знал, что на уме у короля. Ей очень хотелось увидеть его, получить хоть какое-то утешение от беседы с ним.

«Мне хочется очень многого, — подумала она, — чего я не могу себе позволить».

Вскоре она увидела, как пришедший в парк Этельстан направляется к ней под удлинившимися тенями деревьев, как будто добрый ангел привел его сюда, сжалившись над ней.

— Я знал, что найду вас здесь, — сказал он тревожно.

Он увлек к ее в небольшую укромную рощицу в дальнем конце парка.

— Скажите мне, что происходит? — взмолилась Эмма. — Я ничего не смогла выяснить, и меня страшит то, что может предпринять король.

Но он не ответил на ее вопросы, а задал свои:

— Вы знаете, что он сказал, правда? — Этелинг внимательно всматривался в ее лицо. — Тот человек с ножом, вы ведь поняли его?

Она вспомнила совет матери держать в тайне свое знание датского. «Этим ты не завоюешь благосклонности своего будущего мужа, но можешь вызвать у него недоверие».

Не дождавшись от нее ответа, Этельстан сам ответил на свой вопрос:

— Несомненно, вы его поняли, — сказал он. — Ваша мать — датчанка. Боже мой!

Он порывисто взъерошил волосы пятерней.

— Король об этом знает?

— Только Маргот знает об этом. И теперь еще вы.

Этельстан глубоко вздохнул.

— Держите свое знание датского в тайне, леди, — сказал он. — В строжайшей тайне. Вы слышите?

— Что происходит? — снова спросила она.

— Нападавший на короля безумен, — сказал Этельстан. — Его ум подобен разбитому зеркалу. Я это говорил и своему отцу, но он меня не слушает. Он уверен, что угроза его трону исходит от датчан — его врагов внутри королевства, и он примет меры, чтобы пресечь их заговор. В этом году не будет рождественских праздников. Завтра младшие дети короля отправятся в поместье Кукхэм, а мне приказано ехать в Хэдингтон вместе с Эдмундом и Экбертом. Отец хочет, чтобы мы рассредоточились и не представляли собой легкой мишени.

Его лицо исказила печальная гримаса.

— Но это еще не все, худшее впереди.

Эмма ничего не сказала на это, ожидая следующего удара.

— Он не доверяет вашим нормандским придворным. Они все должны будут покинуть двор. Хью поедет в Эксетер и займет там пост управляющего вашим поместьем. Ваша личная охрана последует за ним, также как и ваши придворные дамы, за исключением одной-двух. Вас будут держать взаперти во дворце в целях вашей безопасности.

Он подтвердил ее худшие опасения. Они все уедут из Винчестера, а она останется здесь узницей по воле короля. Беспомощная, без друзей, она окажется под подозрением в совершении какого-то несуществующего злодеяния.

Этельстан схватил ее плечи, как будто стараясь удержать на ногах, и она взглянула в такие знакомые теперь голубые глаза.

— Когда? — спросила она.

— До конца недели.

Она закрыла глаза. Как же она это переживет? Без своей свиты, а впереди долгая, одинокая, пугающая зима.

Без Этельстана дни покажутся бесконечно длинными.

— Эмма!

В его голосе вновь прозвучала тревога, и она открыла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Боюсь, и это еще не все. — Он помрачнел еще больше. — Моего отца гнетет нечто темное, чего я не понимаю. Вы должны пообещать мне, что будете с ним настороже, что не дадите ему повода причинить вам еще больше горя. Пообещайте мне.

Вдруг она заметила, как тихо стало в парке. Даже птицы улетели, и она осознала, что в первый раз они остались наедине, без детей, придворных, слуг. Не было наблюдающих за ними глаз, не было языков, готовых истолковать каждое их движение или выражение лица.

Она коснулась его лица ладонью, лаская его поросшую короткой жесткой щетиной щеку.

— Обещаю быть осторожной.

У нее перехватило дыхание оттого, что он, повернув голову, прижался к ее ладони губами. Нежность его прикосновения заставила ее сердце трепетать от радости, а душу сжаться от страха.

— Вы должны уйти, — потребовала она, — пока сюда никто не пришел. Я буду молить Бога, чтобы хранил вас.

— Правда? Я молю Его кое о чем другом, о том, о чем даже думать великий грех.

Его ладони крепче сжали ее плечи, и он ее поцеловал. Этот яростный поцелуй был таким жадным и отчаянным, что больше был похож на проклятие. Через мгновение он уже ушел, и она осталась наедине со своим страхом, с предстоящей ей беспросветно одинокой зимой, с сердцем, терзаемым безнадежным желанием.

Через неделю после своих именин король созвал избранных советников, которым доверял больше остальных, на ночное заседание. Вдоль стен небольшой комнаты стояло множество массивных подсвечников, заливающих ее ярким светом, в то время как в других помещениях дворца, где в это время находились остальные его обитатели, царила тьма. Еще с полдюжины свечей стояло среди кубков и кувшинов с вином на длинном столе, установленном посреди комнаты.

Сидя во главе стола, Этельред взирал на входящих в комнату. На их лицах читались скверные предчувствия, когда они беспокойно поглядывали на стоящих позади короля чиновников, записывающих имя каждого вошедшего. Он не сообщил им причину собрания совета. Скоро они все узнают.

Король велел всем рассаживаться, и, когда вокруг начали сновать слуги, наполняя кубки, всеобщее настроение значительно поднялось. Сам король пил немного, но с удовлетворением наблюдал, как пустеют и вновь наполняются кубки у остальных. Сегодня ему не нужна была трезвая рассудительность этих людей.

Наконец он подал знак слугам удалиться из комнаты, кроме писарей, чья обязанность — записывать все, что здесь будет сказано и решено.

— Мы здесь сегодня собрались, — начал от торжественно, поглаживая свою бороду, — чтобы решить вопрос с датчанами, проживающими в пределах нашего королевства. Сначала я хотел бы прояснить, насколько велика эта проблема. Что вы можете мне об этом сказать?

Их не нужно было долго уговаривать, поскольку здесь присутствовали тщательно отобранные люди. Каждый из них мог поведать о множестве возмутительных случаев: об угнанной скотине, разграбленных церквях, изнасилованных женщинах. И все это было делом рук вероломных датчан. По мере того, как рассказывались истории и пилось вино, гнев среди сидящих за столом усугублялся и в конце концов вылился в проклятия и призывы к мести.

Этельред не препятствовал проявлению их ярости. Он уже принял решение о том, что нужно делать. Человек, набросившийся на него на соборной площади, был лишь надводной частью огромного айсберга. Англия была наводнена бандами мятежных наемников, бывалых воинов, преданных только своим вождям и золоту, которое они им платили. Когда-то викинги оказали ему услугу. Теперь же, когда они доказали, что доверять им нельзя, их присутствие в границах государства было подобно смертельной заразе. Люди наподобие Паллига, не имея чем себя занять, не связанные узами верности, словно черви, подтачивали его королевство изнутри. Ему не оставалось ничего другого, кроме как вырезать их, прежде чем они сплотятся в армию и уничтожат его.

Сидевший напротив короля Эдрик из Шрусбери, рассказывая о краже табуна лошадей и поджоге амбара, грохнул кулаком по столу.

— Милорд, эти люди, хоть и живут среди нас, нашим законам не подчиняются, — сказал он. — Они не перед кем не отвечают. Мы боимся, и обоснованно, людей с «длинных кораблей», крадущих у нас провиант, имущество, женщин. Но нам приходится бояться еще больше ничем от них не отличающихся пиратов, которые живут среди нас и которым не нужно пересекать Датское море, чтобы нас убивать.

Этельред кивнул, а над столом прокатился рокот одобрения. Пришло время сделать заключительный шаг. Он подал знак стражникам у двери и заговорил, перекрывая шум:

— Милорды, я и сам стал жертвой этих безбожников. Они дошли до того, что подняли руку на вашего короля.

Раздались крики потрясения и негодования, и. прежде чем они стихли, он выкрикнул:

— Покусившийся на мою жизнь иноземный мерзавец перед вами!

Он указал на человека, одетого в обтрепанную черную одежду, стоявшего в дверях между двумя стражниками. Преступник обвел комнату взглядом злобных красных глаз и, увидев Этельреда, завыл, словно зверь, учуявший добычу. Напрягая все силы в попытке вырваться из оков, он тщетно рвался к королю, выкрикивая проклятия на датском языке, кроме которых от него никто ничего не слышал с той минуты, когда он был схвачен.

Собравшиеся за столом люди потрясенно молчали, аббат осенил себя крестным знамением.

Убедившись в том, что узник произвел на них должное впечатление, Этельред дал страже знак его увести.

— Вы видите, с какими подонками мы имеем дело, — сказал он. — Предупреждаю вас, его слова касаются всех нас, ибо он угрожает смертью мне и моим советникам, а датчане, как он говорит, захватят Англию в свое владение.

Его слова были встречены возмущенными возгласами и гневными замечаниями, а аббат Кенульф, сидевший рядом с Эдриком, поднялся на ноги.

— Они не христиане, — произнес он могучим голосом духовного владыки. — Эти люди исповедуют языческие культы и ведут себя как язычники. Они среди нас — как плевелы в пшенице, и мы должны выполоть эти сорняки, пока они не стали слишком сильны.

Снова все загомонили, и Этельред поднял руку, чтобы успокоить своих советников.

— Вы все правильно сказали, аббат, но эту задачу следует выполнить осторожно и тайно. Если они заподозрят, что мы собираемся выступить против них, они встретят нас силой оружия.

«И вероятность того, что датчане одержат победу, очень велика», — подумал он.

— Именно поэтому я созвал вас этой ночью под покровом секретности. Я предлагаю разослать вестников моим наместникам во все города и поселки, где обитают эти негодяи. Мои люди развезут указы, в которых этот подонок и ему подобные будут объявлены изменниками короны. В назначенный мною день все они по всей стране будут арестованы и преданы мечу. Вы согласны?

Эдрик снова стукнул по столу и заорал:

— Да, милорд! Всегда можете рассчитывать на мою поддержку!

Остальные тут же последовали его примеру. Довольный Этельред кивнул головой. Его узник, хотя и совершенно безумный, свою роль сыграл безупречно.

Этельред обернулся к стоявшему рядом писарю.

— Насколько быстро это можно осуществить? — спросил он его.

Чиновник поджал губы, обдумывая ответ.

— Нам понадобится по меньшей мере две недели на подготовку указов, милорд, — сказал он. — И еще несколько дней, чтобы их разослать.

Он провел пальцем сверху вниз по странице раскрытой книги, лежавшей перед ним на столе, затем поднял на Этельреда взгляд.

— В пятницу, ноября тринадцатого числа. В день святого Брайса.

Этельред утвердительно кивнул. В день святого Брайса он наконец избавится от врагов, чье существование наполняло тревогой его дни, а ночи превращало в мучение.

Удовлетворенный результатом ночного заседания, он распустил советников и отправился в спальню, в объятия леди Эльгивы.

1002 год от Р. Х.

Король приказал умертвить всех датчан в Англии. Приказ был приведен в исполнение в день святого Брайса, поскольку королю стало известно, что они хотят лишить жизни его, затем его советников и беспрепятственно завладеть его королевством. Англосаксонские хроники

Глава 15

Ноябрь 1002 г. Винчестер, графство Гемпшир

Ноябрь — кровавый месяц, время, когда отбирают скот для забоя и заготавливают впрок мясо для скудных дней наступающей зимы. В Винчестере короткие дни стали холодными и сырыми, но Эмма обращала на погоду мало внимания. Дворец она покидала только затем, чтобы посетить службу в одной из двух больших церквей в округе, всегда в сопровождении королевских гвардейцев, так как ее нормандская свита была отослана и рассеяна по ее поместьям в Уэссексе и Мерсии. Хью отправился в Эксетер, и Эмме его не хватало более остальных, поскольку он всегда давал ей дельные советы по управлению имениями. Уаймарк, полагала она, скучала по нему еще больше, хотя и старалась скрыть это изо всех сил.

— Могу вас тоже послать в Эксетер, если хотите, — предлагала ей Эмма за несколько дней до того, как Хью уехал со своими подручными

Она видела привязанность, возникшую между Уаймарк и Хью, и, хотя ей было бы тяжело лишиться еще и подруги, ей бы не хотелось стать препятствием на пути к счастью, которого сама она была лишена навсегда.

— А какая вам будет польза от меня в Эксетере? — спросила Уаймарк. — Мое место рядом с вами, миледи, а не в какой-то крепости на задворках королевства. А если вы думаете, что я мечтаю последовать за Хью, что же, ему не помешает убедиться, как жалок может быть мир, когда в нем одни лишь англичанки.

И все же, когда Хью покинул Эмму, Уаймарк тоже удалилась с ним из комнаты, а когда вернулась, на глазах у нее блестели слезы, и вид у нее был потрепанный, как у женщины, которую только что основательно целовали.

Утром тринадцатого ноября, в день святого Брайса английские подданные Эммы расположились в ее покоях маленькими группами, подобно стайкам ярких птиц. Эмма сидела рядом с Уаймарк, Маргот и отцом Мартином — вот и все, что осталось от ее нормандской свиты. Они увлеченно просматривали письма, полученные из Руана, в которых сообщалось о предстоящем замужестве сестры Эммы, Матильды — она должна была выйти за франкского графа. В письме мать Эммы сообщала множество подробностей на эту тему, но отсутствие послания от самой сестры Эмму расстроило.

Она решила, что Матильда по-прежнему таит на нее обиду за то, что не ее выдали замуж за короля. Ей хотелось плакать от жестокой шутки, которую с ней сыграла судьба, но слезы она прибережет на потом, когда будет лежать в холодной постели в одиночестве и вспоминать ночи, которые они проводили с Матильдой в одной спальне в Фекане.

Отец Мартин принялся читать вслух то, что написал ее брат архиепископ о долге жены перед своим мужем, и Эмма обрадовалась, когда пришедший с новостями слуга прервал эту проповедь. Однако ее радость длилась лишь до той минуты, когда он объявил, с чем явился: безымянный датчанин был казнен этим утром за преступление против короля.

Ей было известно, в чем состояло преступление этого узника: он поплатился жизнью за то, что поднял руку на короля. Однако ее придворные дамы принялись бурно обсуждать казнь. Эмма старалась не обращать внимания на предположения, которые строили дамы, поскольку ни одна из них не могла знать наверняка, в чем он повинен, как близко несчастный безумец был к убийству короля и его сына.

Вдруг она ощутила на себе дерзкий и хитрый взгляд Эльгивы. Эта, по крайней мере, знала, что случилось в тот день на площади перед собором. И вообще, Эльгива знает, должно быть, многое, раз спит с королем.

Это, а также то, что Этельред не посещал постель королевы уже долгое время, было величайшей тайной двора, которая, впрочем, ни для кого тайной уже не оставалась.

Постоянно тлеющий в ее сердце уголек страха вспыхнул ярче при мыслях о неприятностях, связанных с леди Нортгемптон.

Если король и дальше будет избегать постели Эммы, предпочитая ей Эльгиву, она так никогда и не забеременеет. Для Этельреда это не имело большого значения, у него и так достаточно сыновей. Долг не толкал его в объятия своей супруги. Сын нужен был именно Эмме, чтобы обезопасить ее положение при дворе и защитить ее в том случае, если король умрет.

А короли имеют обыкновение умирать. Правители заболевают и умирают без всякой видимой причины. Так было и с ее собственным отцом. То же случилось и с отцом Этельреда, когда тот был даже младше, чем Этельред сейчас.

Лишенная своих нормандских гвардейцев в последние недели, Эмма осознала, насколько ненадежным было в действительности ее положение. Она не последовала совету матери. «Ты должна использовать молодость и красу, чтобы завоевать расположение короля», — сказала ей Гуннора. Но она не просто проиграла это сражение, она бежала с поля боя еще до начала битвы.

Король оттолкнул ее от себя, и она охотно отошла в сторону. А теперь, возможно, уже слишком поздно. Если за ней закрепится репутация бесплодной, то ее не убережет даже статус королевы. Несчастная, опозоренная молодая жена, она будет сослана в какой-нибудь монастырь и сможет рассчитывать лишь на поддержку своего брата.

Король больше не стремится в ее постель. Сразу после свадьбы она, по крайней мере, была для него новой вещью, неразгаданной тайной. Теперь он к ней привык, и она стала ему менее интересна, чем Эльгива.

Ей нужно найти способ заманить Этельреда в свою кровать, как бы отвратительна ни была эта перспектива. Правда, у нее не было ни малейшего представления, как к этому подступиться.

На следующий день в покои Эммы с новостями явился отец Мартин. Эмма и ее придворные дамы сидели вокруг пяльцев с льняным холстом, на котором сажей был нарисован узор из цветов и вьющихся стеблей растений. Постепенно ловкие пальцы превращали черно-белый рисунок в яркое шелковое разноцветие.

Было уже далеко за полдень и начинало смеркаться, когда Эмма заметила мнущегося в нерешительности священника в дверях. Она улыбнулась ему, но приветствие застряло у нее в горле, когда она увидела взволнованное выражение его лица.

— В чем дело? — спросила она.

— Со всего королевства приходят новости о страшной резне, — сказал он сдавленным от потрясения голосом. — Истребление датчан по приказу короля.

— Истребление?

Все, кто был сейчас в комнате, смолкли, и голос Эммы отозвался эхом в тишине.

— Мужчины, женщины и дети преданы мечу, — сказал священник. — Торговцев выволакивали из лавок, крестьян с женами — из домов, и всех их зверски убили. Монах из Оксфорда рассказал жуткую историю о том, как люди искали убежища в церкви, но только они заперли за собой двери, как церковь была подожжена обезумевшей от жажды крови толпой. В одном только Оксфорде умерщвлено более пятидесяти человек, упокой, Господи, их души.

Рядом с Эммой заговорила Эльгива, не прекращая прокалывать ткань иглой.

— Это было дьявольское семя, — сказала она безмятежно. — Враги короля. Будь у них такая возможность, они зарезали бы нас в собственных кроватях. Король мудро поступил, ударив по врагам, живущим среди нас, до того, как они успели причинить нам вред.

Уронив свою иглу, Эмма заломила руки, увидев перед собой сгорающих заживо матерей со своими детьми. Она обратила возмущенный взор на Эльгиву.

— Что, — спросила она холодно, — что сделало их нашими врагами? Слухи? Зависть? Странные обычаи? Чужой язык? Что они сделали такого, чтобы заслужить столь ужасающую смерть?

— Они напали на короля в день его именин, — ответила Эльгива. — Казненный вчера датчанин покусился на жизнь нашего короля. Это его подельники были преданы смерти, и теперь они не смогут сплотиться против нас.

Эмма снова услышала дикие вопли, сулящие смерть и разрушение. Но они вырвались из уст одного-единственного человека с поврежденным сознанием, человека, которого нужно было скорее жалеть, чем бояться.

— Нет и не было никаких подтверждений тому, что они собирают армию, — сказала она.

— Король не нуждается в подтверждениях. Вы, миледи, слишком мало прожили среди нас, чтобы понимать, какую опасность для нас представляют датчане. — Она дерзко взглянула Эмме прямо в глаза. — Нам следует их опасаться, ведь они чужаки среди нас.

«Так же, как и вы чужая среди нас». Эти слова не были произнесены вслух, но Эмма тем не менее ощутила стоявшую за ними угрозу.

Она просидела допоздна в ту ночь, растревоженная новостями и отсутствием христианского сострадания среди своих придворных, свидетелем чему она стала. Она передала королю, что ей нездоровится, и поужинала в своих покоях, так как боялась, что не вынесет разговоров, которые, вероятно, будут звучать за столом Этельреда. К концу дня массовое убийство датчан, даже женщин и детей, уже преподносили как великую победу. Любой несогласный держал свои мысли при себе.

Рядом с Эммой была только Уаймарк, когда в ее комнату вошел король. Он явно пришел к ней прямо из зала, из-за праздничного стола, так как был одет в короткую блузу из алой шерсти, подпоясанную золотым ремнем, с золотыми перстнями на пальцах и такими же толстыми цепями вокруг шеи.

— Оставьте нас, — велел он Уаймарк, и та покинула комнату, бросив на Эмму долгий взгляд через плечо.

Когда они остались вдвоем, Этельред налил себе кубок вина. Глядя на его нетвердую руку, Эмма подумала, что он уже, должно быть, немало выпил.

— Вы поздно ложитесь, миледи, — начал он.

— Я не очень хорошо себя чувствую, и мне не спится.

— Раз уж вы бодрствуете, — сказал он, — тогда, значит, хорошо, что я пришел составить вам компанию, правда?

Она взглянула на него, но продолжала упрямо молчать. Ей бы следовало увлечь его в постель, поскольку в этом состоит ее долг перед супругом, господином и королем. Ей и самой это нужно не меньше, ведь она отчаянно нуждалась в том, чтобы родить сына. И все же она не могла это сделать. Она не могла выбросить из головы образ сгорающих заживо детей, и все, что сейчас было в ее силах, — не проявлять своей злости и отвращения.

Этельред разглядывал жену в свете пламени свечей. Сидящая на устланном подушками стуле, она была королевой до кончиков ногтей. Даже одетая в одну лишь ночную сорочку, она держала себя с монаршим достоинством, несмотря на свой юный возраст. Мягкая толстая шаль из черной дорогой шерсти, наброшенная на ее плечи, оттеняла белизну ее кожи. Ее волосы, теперь не заплетенные в скромные косы, которые она носила в течение дня, ниспадали мягкими волнами, молочным потоком струясь до ее колен.

За прошедшие со дня их венчания шесть месяцев в его сердце не возникла особая привязанность к ней, но его переполняла гордость оттого, что он владеет столь изысканно красивым существом.

Эмма, правда, не ценила в полной мере свою счастливую участь. В выражении ее лица всякий раз, когда она на него смотрела, чего-то не хватало. Даже сейчас она смотрела на него с неприязнью, как будто дочь герцога-выскочки считала себя выше короля Англии. Он надеялся принудить ее к покорности, отослав ее слуг, но она по-прежнему держалась особняком. В ее холодном взгляде, устремленном на него, не было и проблеска благодарности или одобрения. Боже мой, как же его это раздражает!

Этельред сделал глоток вина и сел на ее широкую с занавесями кровать.

— С вашей стороны было неразумно не прийти сегодня вечером в зал, сударыня, — сказал он, — ведь быть там — ваш долг королевы. Вы, конечно, понимаете, что был пресечен мятеж датчан. Господь выбрал меня инструментом своей божественной воли, и я спас всех нас и даже вас от ужасной опасности. Ваш голос должен был присоединиться ко всеобщей благодарственной молитве. А вы, похоже, равнодушны.

— Вы несправедливы ко мне, милорд, — возразила она.

Он поднял брови, ожидая объяснения.

— Как можно оставаться равнодушной, когда убивают невинных?

Господи Боже, девчонка или сумасшедшая, или дура, раз так с ним разговаривает.

— Невинных? Так вы их называете? Язычников, у которых нет уважения ни к жизням других, ни к их имуществу? Людей, которые жгут, грабят, убивают и насилуют, которые учат своих детей делать то же самое? Вы боялись бы их, если бы видели, какие разрушения они принесли нашим городам и селам.

Она сверкнула на него глазами, а ее губы исказила презрительная гримаса.

— А этим деянием вы не навлекли на свой народ смерти и разрушения? Церковь Святой Фридесвиды в Оксфорде должна была стать убежищем, но она стала погребальным костром для женщин и детей благодаря вашему приказу. Если вы так боитесь датчан, вам и меня следует бояться. Моя мать датчанка, язычница, как вы говорите. Вы разве не дрожите от страха из-за того, что я могу убить ваших детей в их постелях? Я слышала, что у принцев Англии есть некоторые основания бояться своих мачех.

Как только эти слова слетели с ее губ, Эмма уже поняла, что позволила себе лишнее. Злость короля на нее тлела с той самой минуты, как он вошел в ее спальню, и она собственноручно раздула пожар ярости. Инстинкт ей подсказывал, что нужно бежать, но бежать ей было некуда. В следующее мгновение он отшвырнул кубок на пол и, подскочив к ней, сильно ударил ладонью по лицу. Прежде чем она успела прийти в себя, он схватил ее и рывком поставил на ноги.

— Угрожаешь моим детям, ты, нормандская сука?

Он принялся трясти ее, и впервые в жизни она испугалась того, что может сделать с ней мужчина.

— О нет, милорд! — выдохнула она, стуча зубами. — Я лишь хотела напомнить вам, что у вас много подданных в королевстве, и не все они англичане.

Эмма попыталась говорить спокойно, с рассудительностью священника или советника.

— Если вы возлагаете вину за деяния одного-единственного человека на всех датчан в вашем королевстве, милорд, то в таком случае вы вопиюще несправедливы. В моих жилах тоже течет датская кровь, но я верна моему королю. Несомненно, я такая не одна.

Она заглянула ему в глаза, сердце ее сжалось от страха, когда она поняла, что он слишком пьян, чтобы прислушаться к доводам разума.

— Я хорошо знаю, какая у тебя кровь, сука, — прорычал король. — Лучше опасайся моей. Если ты не боишься датчан, советую тебе остерегаться меня!

Он снова ее встряхнул, и, хотя Эмма извивалась в его руках, вырваться ей не удавалось.

— Я тебя купил, заплатив английским золотом, и пока не вижу никакой отдачи, в твоем чреве до сих пор пусто. Возможно, я ошибался, обращаясь с тобой слишком мягко. Может быть, ты предпочитаешь более варварское к себе отношение, которое принято в твоем роду.

— Но… — начала Эмма, и тут он снова ее ударил.

Ошеломленная, она едва сопротивлялась, когда он грубо швырнул ее на кровать. Повалившись на перину, она попыталась сжаться в комок, но он ей не дал ей этого сделать, придавив коленом ее ноги. Упершись ладонью ей в лицо, он вжал ее голову в постель, подавив ее крик. Второй рукой он задрал подол ее сорочки, обнажая бедра, и она поняла, что будет дальше. Она ощутила навалившуюся тяжесть, выдавливающую воздух из груди, и забилась, пытаясь освободиться от зажавшей ей рот и нос ладони, чтобы сделать вдох. Судорожно выгибая спину, она стремилась ослабить натяжение длинных волос, зажатых под двумя телами.

Упираясь ладонями ему в грудь, она старалась оттолкнуть от себя короля, чтобы вдохнуть. Но Этельред с детства упражнялся с мечом, его руки были сильными, а ее кулаки приносили ему мало вреда. Объятая ужасом, она боялась задохнуться под тяжестью его тела, пока, наконец, он не приподнялся над ней. Эмма сделала судорожный вдох. За ним последовал крик, когда Этельред принялся грубо в нее вонзаться, снова и снова.

Закончив, он опять на нее повалился, но ладонь с ее лица убрал, и она со стоном наполнила легкие живительным воздухом. Тогда он поднялся и, взяв ее голову между ладоней, придавил к перине; прижав губы к ее рту, сунул в него язык. Снова лишенная возможности дышать, Эмма содрогнулась от ужаса. Прежде чем поднять голову, он разодрал ее губы своими зубами. Взглянув в его лицо, всего в нескольких дюймах от себя, она увидела на его губах свою кровь.

— Мне нужно было поступать так с самого начала, — сказал он. — Пометить тебя как свою собственность. Ты, сударыня, больше не датчанка и даже не нормандка. У тебя в чреве мое семя, а это делает тебя английской женщиной и никем другим. Никогда этого не забывай.

Затем он встал, а она отползла дальше в глубь кровати, подтягивая колени к груди. Она не видела, как он уходил.

Вести о резне датчан в день святого Брайса дошли до Этельстана, когда он охотился в Хвиккском лесу. Он потрясенно выслушал доклад и тут же отправился в Оксфорд во главе небольшого отряда, чтобы выяснить, насколько правдивы ужасающие слухи.

Ближе к вечеру ноябрьского дня под нескончаемым гнетущим дождем они подъехали к жилищу Паллига и Гунхильды. Внутри огороженного частоколом двора не было ни души, ворота стояли настежь открытыми, а воздух был наполнен вонью гниения. Посреди двора куча обугленных человеческих останков, мокрых от дождя, высилась под открытым небом. Позади нее дом и хозяйственные постройки стояли целые и нетронутые, но без всяких признаков жизни в них.

Этельстан спешился, обошел стороной обугленные останки и вошел в дом. Здесь все было разграблено до голых стен. Ни мебели, ни гобеленов — ничего. Плотно утрамбованный земляной пол был в нескольких местах перекопан в поисках спрятанного клада.

Дав своим подручным задание похоронить останки во дворе перед домом, сам Этельстан отправился в Оксфорд. Он миновал сгоревший остов церкви Святой Фридесвиды, не останавливаясь, чтобы его осмотреть. Он уже видел достаточно подтверждений зловещим слухам. Теперь он хотел узнать, не избежал ли кто-нибудь ярости короля. Ему нужно было выяснить, что стало с женой Паллига и его сыном-младенцем.

Наместника графства он обнаружил в приходском амбаре, где тот руководил сортировкой одежды, мебели, кухонной посуды и утвари, инструментов и даже доспехов и оружия. Можно было догадаться, откуда это все взялось, — конфисковано у тех несчастных, которые были умерщвлены по распоряжению короля. Управленческий механизм в государстве его отца работал как нельзя лучше. Все эти вещи будут описаны и проданы с аукциона местным жителям, а большая часть выручки уйдет в королевскую казну. Ничто не будет испорчено или потеряно. Кроме человеческих жизней.

Его беседа с наместником была недолгой. Он уверил Этельстана, что указ короля им был выполнен и что никто не избежал королевского правосудия.

— Мы с более чем сотней людей ударили до рассвета, — сказал он. — У них стояли стражники у ворот, но мы схватили их до того, как они смогли поднять тревогу. В основном порешили их спящими, хотя этот подонок Паллиг ввязался в драку, прежде чем ему проткнули брюхо. С его женой также пришлось потрудиться. Махала топором, как дровосек, эта баба. Пыталась отогнать нас от своего щенка. Убила двоих моих подручных, только ей это не принесло пользы.

Он осклабился и подмигнул, затем мотнул головой в сторону церкви Святой Фридесвиды.

— Те, что были в церкви, горожане, жили среди нас, если отсюда родом. Чертовы датчане. — Отвернувшись, он сплюнул. — Они надеялись, что священник спасет их, но он был с нами. Их собралась уже большая толпа, и отец Осберн собственноручно поджег соломенную кровлю. Господь милостивый благословил нас ясной погодой, и это был великолепный пожар! — Он удовлетворенно кивнул. — Думаю, мы хорошо поработали в день святого Брайса.

Этельстан, чертыхаясь, отвернулся. Нечего сказать, хорошо поработали. Жители Оксфорда педантично исполнили указ короля. Что касается всей остальной страны, то даже король, скорее всего, никогда не узнает, сколько сотен людей было убито, а скольким удалось избежать смерти от меча, но, несомненно, датчане были умерщвлены не все до одного. И так же не приходится сомневаться в том, что кто-нибудь донесет весть о резне до ушей Свена Вилобородого и скажет ему, что его сестра и ее малолетний сын были среди убитых датчан.

Еще придет расплата за резню в день святого Брайса. Одно кровопролитие повлечет за собой другое, и Свен Вилобородый не оставит это вопиющее деяние без ответа.

К тому времени, когда Этельстан вернулся в Винчестер, он выслушал еще множество докладов об убийствах, совершенных в Лондоне, Уорике и Шрусбери. Его гнев возрастал с каждым новым рассказом.

Пренебрегая придворным протоколом, он прямиком прошел в личные покои своего отца и хлопнул ладонями по столу перед королем.

— Зачем вы это сделали? — потребовал он ответа. — Что на вас нашло, зачем вы стольких ни в чем не повинных людей предали смерти?

Король поднял на него глаза и, поджав губы, взмахом руки выслал из комнаты дворецкого и писаря, строчившего что-то за столом. Откинувшись на спинку своего массивного кресла, король скрестил руки на груди и уставился на сына мрачным взглядом.

Глядя на отца, Этельстан подумал, что он выглядит в точности как Бог на картинке в молитвеннике, подаренном ему бабкой. Вот он сидит перед ним, всевышний судия, наказуя и милуя по своему усмотрению.

— Покусившийся на меня датчанин объявил себя частью армии, — медленно заговорил Этельред. — Ты слышал его. Ты сам с ним разговаривал.

— Да, я говорил с ним! Он был безумен! Он бредил! Не было никакой армии!

— Это сейчас нет армии, — возразил Этельред спокойным голосом. — Мои наместники об этом позаботились. Они предали мечу только вооруженных людей.

— Вас ввели в заблуждение, — сказал Этельстан ледяным тоном. — Они убивали женщин и детей. В Оксфорде их сожгли заживо в церкви, где несчастные искали убежища.

Этельред махнул рукой.

— Это было сделано по ошибке.

Этельстан ошеломленно на него уставился. Он это назвал ошибкой. И на его лице не читалось и тени сожаления, только слабое раздражение.

— Это было сделано вашим именем! — воскликнул Этельстан. — Это деяние на вашей совести.

— Не только моей. Я все согласовал со своими советниками.

— Значит, они дали вам плохой совет! Чье мнение вы выслушали? Позвольте, я угадаю. Эдрика из Шрусбери, который не скрывает своей ненависти к датчанам, проживающим рядом с его владениями? Этельмера из Оксфорда, который, надо полагать, удвоил свое имущество в результате этой расправы? Аббат Кенульф…

— Я держал совет с людьми, которые погибли бы первыми, если бы на нас напал внутренний враг! — оборвал его Этельред. — Теперь, когда неприятель уничтожен, королевство в большей безопасности. Я в большей безопасности!

Этельстан неотрывно смотрел на отца. Как он может быть так слеп, не видя последствий содеянного?

— Вы не уничтожили неприятеля, милорд, — возразил он. — Вы себе его нажили. Этот поступок вам еще аукнется. Сотни людей убиты по вашему велению. Паллиг убит, хотя вы сами одарили его золотом, чтобы он построил себе дом, и наделили землей, на которой тот стоит. Его жена Гунхильда и ее малый ребенок убиты. Думаете, ее брат, Свен Вилобородый, самый безжалостный из датских военачальников со времен Альфреда, не возжелает мести?

— Если и так, то он придет из-за пределов королевства, а не изнутри! Я не могу позволить своим врагам обитать прямо в моем королевстве, жирея на наших землях и только ожидая сигнала, чтобы обернуться против нас и напасть. Люди поумнее тебя дали свое согласие на это дело. Они не стали подвергать сомнению мудрость решений своего короля.

— У живших среди нас датчан не было причин на нас нападать, милорд. Теперь, благодаря вашим действиям, она у них появилась. Попомните мои слова, отец, вы еще пожалеете об этом неправедном поступке. Все мы о нем пожалеем!

— Мне нет дела до твоих сожалений, — бросил ему король. — Разговор окончен. Хьюберт!

Дворецкий Этельреда вошел в комнату, поклонился королю и встал рядом с Этельстаном, язвительно глядя на него.

Расстроенный и злой из-за упрямого нежелания отца принять разумные доводы, Этельстан, вновь ударив ладонью по столу, развернулся и удалился из комнаты.

Его отец — дурак. Богатый, наделенный властью, благословенный Богом, но, тем не менее, дурак. Он принимает решения, которые неизбежно приведут к беде. Это все равно, что греческим огнем пытаться потушить пламя. И Этельстан сильно сомневался, что кто-то из них сможет спастись, когда пожар разгорится по-настоящему.

Этельред хмуро смотрел вослед уходящему Этельстану. Его глупец-сын не понимает. Да и куда ему? Он не видел духа Эдварда, не был обременен предвидением своей собственной судьбы, не был вынужден принимать меры, чтобы ее избежать.

Но, свершив этот поступок, который его сын считает таким отвратительным, он восторжествовал над своими врагами и отвратил от себя отмщение, которое его умерший брат стремился свершить из-за порога смерти. Он уберег свое королевство и свою корону.

И, наконец, он навсегда избавился от ужасного призрака, который так долго преследовал и мучил его.

— Мой сын порицает меня, Хьюберт, — сказал он, — за то, что я защитил королевство, которое он в будущем унаследует. Он противопоставляет свой юношеский ум моему опыту и знанию.

— Ему семнадцать, милорд. Вспомните, когда вам было семнадцать, вы носили корону уже несколько лет. Возможно, ваш сын считает, что он уже такой же сведущий, каким вы были в его возрасте.

Этельред помрачнел. Этельстан пока еще щенок. У него нет опыта, чтобы понимать замыслы взрослого мужчины.

— В семнадцать я был значительно более зрелым, — сказал он. — А мой сын пока еще не овладел умениями правителя. Он руководит своей небольшой гвардией, но еще не прошел боевое крещение.

— И все же, милорд, он недавно оказал вам неоценимую услугу, не так ли? Вмешался, когда датчанин покусился на вашу жизнь, чем проявил свою преданность и ловкость. Возможно, подобную услугу следует вознаградить каким-нибудь символом признания, чем-то, в чем выразилось бы ваше расположение к нему.

— Хочешь сказать, я должен пожаловать ему меч Оффы? Объявить его моим наследником и наделить поместьями для управления?

— Если лорд Этельстан займется собственными обязанностями, у него будет намного меньше времени на то, чтобы рассуждать о ваших, мой король.

Этельред положил подбородок на сцепленные пальцы и поразмыслил над этим советом. В нем был смысл. Безусловно, его сын заслужил признания за свои молниеносные действия в тот день на соборной площади. Пожаловав ему меч Оффы, он лишь подтвердит то, что и так общеизвестно, — что однажды старший этелинг унаследует его трон. Что касается земельных наделов, то, пожалуй, пришло время всем троим его старшим сыновьям дать больше свободы в управлении поместьями, которыми они уже владеют. Это займет их свободное время и даст возможность нажить необходимый собственный опыт.

— Когда витенагемот соберется в следующий раз, мы даруем меч моему сыну и пожалуем ему иные должности. Пусть проявит свои способности принимать правильные решения на собственных подчиненных, а мы посмотрим, как он с этим справится.

Глава 16

Февраль 1003 г. Аббатство Уэруэлл, графство Гемпшир

Закутанная в теплую, отороченную собольим мехом мантию, Эмма медленно шла по усыпанной гравием дорожке монастырского сада в Уэруэлле в сопровождении Уаймарк и Маргот. Это был ее первый выход из помещения за последние недели, и, пройдя совсем немного, Эмма вынуждена была признать свое поражение. Она устала. Она теперь всегда была уставшей. Вялым было не только ее тело, но даже ее ум. Всякое движение, всякая мысль требовали от нее неимоверного напряжения сил, словно ее тело и ум вынуждены были противостоять сбивающему с ног ветру. В тишине темной монастырской часовни она молилась об избавлении от этого изнеможения души и плоти, но ее молитвы оставались без ответа.

Она была благодарна за уход, который ей оказывали сестры, и за заботу, которой ее окружили Уаймарк и Маргот с той самой ночи, когда обнаружили ее изнасилованной, окровавленной, в синяках после ухода короля. Они ухаживали за ее телесными ранами, пока она не набралась сил, чтобы покинуть Винчестер и с плотной вуалью на лице, скрывающей следы от побоев, отправиться в Уэруэлл в паланкине с занавешенными окнами. Раны на теле уже зажили, но осталось душевное оцепенение, такое обессиливающее, что она даже не знала, сколько прошло времени с тех пор, как она здесь появилась. Она приехала сюда задолго до Рождества, так что уже прошло, должно быть, около двух месяцев. Здесь, за монастырскими стенами, время, казалось, остановило свой бег, но она понимала, что то небольшое отдохновение, которое она тут обрела, долго не продлится. Она не может и дальше прятаться от мира, как испуганное дитя, особенно ввиду того, что король потребовал ее присутствия при дворе на Пасху из соображений приличий.

Так что ей придется вернуться в Винчестер. Но до исполнения этой удручающей обязанности оставалось еще несколько недель. День покаяния[12] пришел и минул, но до Пасхи было еще далеко. В окружающем ее саду, все еще по-зимнему голом, не было видно ни малейших признаков наступления весны. Грядущее возрождение природы ускользало, словно призрачный сон.

Эмма подошла к скамье под деревом, голые ветви которого раскинулись на фоне синего неба. Лучи солнечного света пробивались сквозь его скелетообразные сучья, и, усевшись, Эмма подставила лицо их скудному теплу. Кивнув, она пригласила своих спутниц последовать ее примеру, и с минуту они сидели молча, пока Эмма, обернувшись к Маргот, не возобновила разговор, который они перед этим вели.

— Скажите мне, — начала она, — как вы можете быть так уверены в этом?

— Все признаки налицо, миледи, — мягко ответила Маргот. — Остается только их прочесть.

Эмма закрыла глаза. Она полагала, что медленно умирает от какой-то изнуряющей болезни, словно коварный враг, лишающей ее сил и аппетита. Одно время она даже желала, чтобы это было так. Но так же, как она знала о существовании солнца даже тогда, когда оно было сокрыто за плотными тучами, она догадывалась о причине своего недомогания: она в конце концов понесла от короля ребенка, плод его жестокости и ее унижения.

Открыв глаза, она пристально взглянула в обеспокоенное морщинистое лицо Маргот.

— Я не хочу этого ребенка, — прошептала она, пытаясь найти в глазах старухи понимание. — Боюсь, я возненавижу его и каждый раз, когда буду его видеть, буду вспоминать и то, как он был зачат.

Она знала, что есть способы покончить с этим. Маргот, должно быть, известно, что нужно сделать.

Пожилая женщина не отвела глаз, не дрогнув ни на мгновение.

— Я знаю, о чем вы меня попросите, дитя мое, — сказала она. — И я также знаю, что, если бы вы действительно верили, что я удовлетворю ваше желание, вы бы меня об этом не просили.

Эмма снова зажмурила глаза. Она не вполне была уверена в том, что Маргот права. Тем не менее она получила ее ответ. Ей придется вынашивать этого ребенка, произвести его на свет и найти возможность примириться с его существованием. Заботиться и воспитывать его будут другие. Ей нужно только лишь родить его, но и это будет для нее достаточно тягостно. Полюбить его она никогда не сможет.

— Эмма.

Голос Уаймарк проскрипел, словно битое стекло. Она ощутила, как подруга сжала ее руку, словно пытаясь не дать ей утонуть в зловещем темном море.

— Ребенок — это не отец. Ребенок — это чудо, ответ на ваши молитвы. Вы смогли полюбить других детей короля. Неужели вы не полюбите собственное дитя даже еще больше? Вспомните малышку Матильду, если у вас есть сомнения на этот счет.

Образ солнечного голубоглазого бесенка вспыхнул перед глазами Эммы. Матильда, королевская дочь, отданная в Уэруэлл в возрасте двух лет, почти постоянно составляла Эмме компанию со дня ее приезда в аббатство. Восхищенная необычными гостями, вторгнувшимися в ее монотонную монастырскую жизнь, девочка привязалась к Эмме с восторженной преданностью доверчивого щенка. Эмма ничего не делала, чтобы расположить ее к себе, но и сопротивляться обожанию девочки была не в силах. Теперь они были почти неразлучны, и маленькая дочь Этельреда стала единственным лучом света в мрачной жизни Эммы.

И все же, думала она, крепко обхватив себя руками под накидкой и в отчаянии раскачиваясь взад-вперед, она не может поручиться, что полюбит дитя, зарождающееся у нее во чреве. Этот ребенок достался ей слишком дорогой ценой. Эмме было отвратительно грубое соитие, от которого она забеременела, отвратителен мужчина, его совершивший, отвратительна она сама из-за того, что позволила ему это сделать. Как же у нее не будет вызывать отвращение ребенок, появившийся на свет в результате всего этого?

Она коснулась пальцами век, вспоминая дни своей юности в Нормандии. Ей так хотелось вернуться в то простое время. В памяти встал образ матери, но она его прогнала. В том, что она сейчас находится здесь, обремененная печалью, страхом и нежеланным ребенком, виновата Гуннора. Она до конца жизни будет ненавидеть мать за то, что та приговорила ее к этой злополучной участи.

И все же ради себя самой и тех, кто от нее зависит, она должна вырвать себя из поглотившей ее пучины мрачных раздумий. Время слез прошло. Она не в силах изменить прошлое, и она не может продолжать и дальше скорбеть о своей боли, как незрелая девчонка. Теперь она должна мыслить как королева, ибо, если она не решит, что ей делать и как действовать далее, за нее решат другие.

Эмма уронила руки на колени и глубоко вздохнула.

— Нужно сообщить королю о ребенке, — неспешно сказала она, обдумывая свой следующий шаг, как полководец на поле боя. — Но не сейчас. Это будет тайной до тех пор, пока я сама не скажу ему об этом.

Она должна каким-то образом найти в себе силы предстать перед ним, не как проситель, а как королева, чья плодовитость получила подтверждение. Она потребует для себя положения, на которое имеет право. Она настоит на том, чтобы получить в полное распоряжение свое имущество и свою свиту. Она потребует для себя свободы передвижения.

Отныне она станет королевой и больше не будет узницей.

Еще до конца недели Эмма отправила весточку элдормену Эльфрику с просьбой посетить ее. Прибыв, он ответил на все ее вопросы касательно происходящего при дворе и поведал ей о нынешних заботах аристократии и простых людей, станового хребта всего королевства.

От него она узнала, что на время Великого поста король обосновался в городе Бат и объявил Этельстана своим преемником, пожаловав ему меч Оффы. Также ей стало известно, что Эльгива по-прежнему остается фавориткой короля, несмотря на сдержанное осуждение церковников, переезжающих вместе со двором.

— Они опасаются гнева Господнего за такой грех, — заявил Эльфрик. — Многие с радостью воспримут ваше возвращение ко двору, миледи.

Эмма обдумала его слова, взвешивая волю епископов и аббатов, с одной стороны, и желания своенравного короля — с другой. Уезжая, Эльфрик повез с собой письмо королю с просьбой навестить ее в Уэруэлле на его обратном пути в Винчестер. В последующие за этим недели Эмма обдумывала свои дальнейшие действия и молилась, собирая в себе силы и готовясь принять зарождающуюся в ней новую жизнь, хотя это бремя казалось ей непосильным.

Глава 17

Страстная неделя, март 1003 г. Аббатство Уэруэлл, графство Гемпшир

По раскисшей от нескончаемого дождя дороге Эльгива медленно тащилась верхом по направлению к аббатству Уэруэлл. Она страдала. Дождь пошел около полудня, и теперь, спустя три часа, вощеная шерстяная ткань ее отороченной мехом накидки насквозь промокла. Вода стекала с ее промокших волос, капала с носа, с локтей и кончиков пальцев. Мокрые юбки прилипли к ногам, и она ужасно продрогла. Она мечтала свернуться под одеялами на пуховой перине, в тепле и сухости, чтобы рядом горел огонь, но на такое отдохновение в конце этого пути у нее было мало надежды. Она однажды уже бывала в Уэруэлле, и, если только там все сильно не изменилось, ничего, кроме соломенного тюфяка в гостевой спальне монастыря, ей предложить не смогут.

«По крайней мере, меня не разместят в келье», — подумала она, содрогнувшись. Тесных темных помещений она боялась с детства, с того дня, когда старший брат Вульф заманил ее в платяной сундук матери, закрыл крышку, а затем про нее забыл. Прошел не один час, прежде чем ее хватились и освободили. Несколько дней после этого она болела. Одна только мысль о том, чтобы провести хотя бы час в крохотной темной келье монахини, вызывала у нее тошноту.

Она взглянула на едущего рядом с ней Вульфа. Интересно, где он будет спать этой ночью? Скорее всего, найдет себе симпатичную девушку в селе, которая с радостью пригласит его в свою постель. Король, который ехал впереди них вместе с епископом Винчестера, переночует в покоях, отведенных особам королевской крови. К ее сожалению, она не разделит с ним ложе, так как она была одним из удовольствий, от которых король воздерживался в последнюю неделю Великого поста.

Эльгива ненавидела Великий пост. Бесконечные покаянные молитвы ее утомляли, а приуроченное к нему воздержание от плотских радостей сводило ее с ума. Понятно, почему церковники поощряли его в среде своих прихожан. Ко времени наступления Великого поста зимние запасы по большей части были истрачены. Призывая людей поститься во спасение душ, попы лишь придавали богоугодную видимость тому, что все равно было неизбежным. Однако король был достаточно богат, чтобы садиться за обильный стол даже в голодные месяцы, так почему же его придворные должны довольствоваться скудным рационом из вареных овощей и рыбы?

Их питание во время поездки из Бата в Уэруэлл показалось Эльгиве совсем уж аскетическим. Она постоянно была голодна, и воздержание ее так же угнетало, как и этот ужасный дождь. Слава богу, до конца поста оставалось недолго ждать.

Тем не менее последние полтора месяца, какими бы неприятными они ни были, все же не стали совершенно бесполезной тратой времени. Долгие часы она провела рядом с королем, отвлекая его от утомительных забот по управлению государством историями, которые она выдумывала на ходу. Эльгива снабжала множеством красочных подробностей рассказы, которые слышала, сидя на коленях своей бабушки, а также сочиняла истории о королях и сражениях, происходивших в далеких мирах, населенных чудовищами.

Ее любимая история была о короле, чья супруга оказалась бесплодной. В ней бездетная королева просила своего мужа отпустить ее в монастырь, чтобы она могла там молить Бога о защите их королевства, которому угрожали вторжением захватчики с дальнего Севера. И король, хоть и неохотно, все же согласился. Отослав королеву в монастырь, он взял себе другую жену, которая сражалась с ним бок о бок во спасение его подданных.

Эту историю она сочинила в Бате, когда король сидел в зале в обществе двух десятков своих тэнов. Закончив свой рассказ, Эльгива обернулась к королю, подняв брови.

— Может ли король таким вот образом удалить от себя бесплодную королеву? — спросила она, притворно изображая неведение, хотя ответ ей был известен.

Лицо Этельреда стало задумчивым.

— В делах, касающихся женщин, король может следовать своим собственным желаниям, — произнес он степенно. — У императора Карла Великого было пять жен, которых он менял одну за другой, когда от них уставал. Он даже не прибегал к оправданию бездетностью, чтобы от них отказаться, хотя некоторые из них, насколько я понимаю, действительно были бесплодными.

Он склонил голову в ее сторону.

— Вы подбираетесь ко мне, леди, чтобы получить корону? Ваш отец посадил вас мне на колени, чтобы склонить меня на свою сторону?

Он помрачнел, и Эльгива поспешила его уверить в обратном.

— Я льщу вам только лишь ради вашего благорасположения, милорд, — сказала она лукаво. Затем, взглянув на него, она вздохнула и продолжила: — Но я не обязана его с кем-либо делить, если ваша королева решит остаться в монастыре и откажется от короны.

Выражение лица короля вновь стало задумчивым, и Эльгива улыбнулась себе. Она заронила семя. Если она будет терпеливой и если ей будет сопутствовать удача, то оно обязательно даст всходы, нужно лишь немного этому поспособствовать.

Переодевшись в сухое, но все еще продрогший после дневного переезда, Этельред отогревал руки над жаровней в лучшей гостевой комнате монастыря. Он не особенно спешил увидеться со своей королевой. Пусть подождет, когда он соизволит ее призвать. Он пошел навстречу ее требованию встретиться с ней здесь, прервав свое путешествие. Это было именно требованием, хоть и облеченным Эльфриком в учтивые фразы.

Он крикнул, чтобы подали подогретого вина. Не помешает укрепить свой дух перед встречей с Эммой. Когда он видел королеву в последний раз, она имела наглость отчитывать его за то, как он обошелся с датчанами, возомнив, будто она вправе поучать его, как править королевством. Он полагал, что лишил ее иллюзий по поводу того, имеет ли она право давать ему какие-либо советы, но, видимо, ошибся. Она явно желала обсудить с ним нечто важное. Несомненно, она не призвала бы его просто ради удовольствия побыть в его обществе, на этот счет у него не было заблуждений.

Залпом проглотив вино, он стал размышлять о своей молодой жене. Может быть, она, как и он сам, пришла к пониманию того, что жизнь в монастыре будет для нее предпочтительней, чем рядом с ним? Монашки, возможно, оказали на нее определенное влияние за то время, что она здесь провела. Безусловно, они встретят ее с распростертыми объятиями и весьма небескорыстно, если она решит здесь остаться. Когда-нибудь она даже сможет стать настоятельницей.

Он попытался представить себе Эмму в качестве аббатисы и пришел к выводу, что она бы справилась с этой ролью очень хорошо. Да и вообще, он не прочь дать ей достаточно золота, чтобы она основала собственную обитель и украсила ее по своему вкусу. И если бы Эмма согласилась удалиться в монастырь, он нашел бы себе более подходящую супругу. Епископы не стали бы против этого возражать, поскольку Эмма явно бесплодна. Он исполнил свой супружеский долг, но она не забеременела. Он мог бы развестись с ней с благословения Церкви.

Этельред глядел на угли на жаровне — от них, казалось, исходит мрачное зловещее сияние, и мысли его тоже помрачнели. Он должен думать не только об Эмме. Ричард, ее брат, также скажет свое веское слово относительно судьбы своей сестры. Ричард, возможно, будет против ее ссылки в монастырь, не исключено даже, что он пожелает, чтобы она вернулась, и он подумает, куда еще ее можно пристроить. Также он может потребовать назад ее приданое, а такой оборот дела приятным не назовешь. Кроме того, возникнет еще одно осложнение: датчане и их беспрепятственный доступ в гавани Нормандии. Ричарда как-то нужно убедить держать свои порты закрытыми для викингов.

Король помрачнел. С тех пор как приехала Эмма, прекратились набеги на побережье Англии, так что Ричард выполнял свою часть соглашения. С другой стороны, если Эмма не произведет на свет наследника, лояльность Ричарда может улетучиться.

Он покачал головой. Эти рассуждения не имеют смысла. Сперва нужно услышать, что ему хочет сказать Эмма. Затем уже он будет решать, как с нею поступить.

Покои королевы в монастыре были обустроены матерью Этельреда в соответствии с ее требованиями, и их удобства были привычны ее сыну. Вышитые гобелены, закрывающие стены, толстые занавеси большой кровати, даже окованный медью сундук в ее изножье — все здесь ему было знакомо. Однако, как только он сюда вошел, Этельред ощутил навалившуюся на него застарелую тревогу, так как это был мир, в котором властвовали женщины, чуждый ему, как далекие страны. Его взгляд скользнул по служанке, сидевшей в углу с веретеном и прялкой в руках, затем по настоятельнице, устроившейся у жаровни, и наконец остановился на Эмме.

Она сидела на устланном подушками стуле, одетая в шафранного цвета платье, корсаж которого был расшит нитями всех цветов радуги. Ее голову покрывал кремовый платок, прижатый венцом, сияющим золотом в свете пламени свечей. Платок обрамлял ее лицо, показавшееся сейчас ему даже более привлекательным, чем раньше.

Эмма не была похожа на монашек, которых он видел. С удивлением он заметил у нее на коленях златовласую девочку, одетую в простое коричневое облачение послушницы. Дитя глядело на него серьезными голубыми глазами, и его вдруг осенило, что это, должно быть, его собственная дочь Матильда. По возрасту она как раз подходила, и у нее были те же светло-соломенные волосы, что и у всех прочих его отпрысков, за исключением Эдмунда.

Увидев его, женщины поднялись на ноги, и он сперва поприветствовал настоятельницу, приняв из ее рук поданную ему традиционную чашу с питьем. К его радости, она, пробормотав приветствие и какие-то слова о его дочери и королеве, извинилась и выскользнула из комнаты. «Одной женщиной меньше на мою голову», — подумал он, глядя на свою жену и обнявшего ее ребенка.

— Садитесь, — сказал он Эмме, пройдя к освобожденному аббатисой стулу.

Король раздраженно взглянул на ребенка, свернувшегося на коленях Эммы клубочком, словно довольный котенок. Он уже и забыл об этой девочке, хотя сам сюда ее и привез после смерти ее матери. Он мало принимал участия в жизни своих детей до того, как они достигали десятилетнего возраста, а с дочерьми и после того. Светлые волосы и голубые глаза девочки не оставляли сомнений в том, что это его дочь, но у него не было никаких мыслей насчет того, что ей сказать или что с ней делать. Стоя сейчас перед ними двумя, перед глядящим на него широко раскрытыми глазами ребенком, он чувствовал себя так, словно столкнулся с какой-то женской тайной, постичь которую был не в состоянии. Его раздражение нарастало.

— Отошлите девочку, — прорычал король.

Из угла подбежала служанка, подхватила с колен Эммы хнычущего ребенка и вынесла из комнаты.

— Прошу прощения, — сказала она холодным тоном, — совсем забыла, что ваши дети не вызывают у вас интереса. Мой отец находил большое удовольствие в общении со своими детьми, даже с младшими дочерьми.

— Вы что же, призвали меня, чтобы поучать насчет моих отцовских обязанностей? Вы несколько опоздали с этим. Вряд ли я изменю свое отношение, особенно если речь идет об этом ребенке, принадлежащем теперь не столько мне, сколько Богу.

— Я призвала вас не с тем, чтобы поучать, милорд, — возразила она. — Вы ведь ясно дали мне понять, что не желаете знать мое мнение о чем бы то ни было.

Он и не ожидал раскаяния со стороны Эммы и поэтому не удивился его отсутствию. Она дерзко на него взирала, гордо подняв подбородок. Это его в некоторой степени озадачило. Она ведь — не что иное, как инструмент. сначала в руках ее брата, теперь в его собственных, не имеющая никакой собственной власти, но при этом она, похоже, не осознает, насколько в действительности слаба.

Не в силах сопротивляться желанию заставить ее перейти к делу, Этельред сказал:

— Дайте мне совет касательно отношений вашего брата со Свеном Вилобородым, и я, сударыня, обещаю вам, что приму к сведению каждое ваше слово.

Ему было прекрасно известно, что ее брат не делится с ней своими соображениями на этот счет. Все послания, получаемые ею из Нормандии, сначала проходили через его руки.

Она покраснела, и он понял, что его колкое замечание достигло цели. Правда, она продолжала с решительным видом высоко держать голову.

— Должна вас разочаровать, — сказала она, — так как ничего не могу вам сообщить о намерениях моего брата. Тем не менее я надеюсь, что моя новость вызовет у вас некоторый интерес.

— Тогда хочу ее поскорее услышать, — сказал король, налив вина из бутыли, стоящей на столе возле ее стула, и протягивая ей кубок.

Эмма отрицательно покачала головой, и он взглянул на нее с легким удивлением.

— Ах да, вы воздерживаетесь от вина. Это из-за Великого поста или есть более веские причины? Я тут подумал, что вам, возможно, пришлась по вкусу монастырская жизнь и что вы вызвали меня с тем, чтобы объявить мне свое решение посвятить себя молитвам и созерцанию. Смею ли я надеяться, что это именно так?

Было ясно, что нет. Теперь ее лицо стало белым как мел, и она медленно поднялась и встала перед ним, упершись кулаками в бока.

— Я снова вынуждена огорчить вас, милорд, — сказала она, — так как призвала вас для того, чтобы сообщить: я беременна.

Словно пелена свалилась с его глаз. Теперь он и сам увидел ее раздавшуюся талию и полную грудь. Значит, вот в чем была причина самоуверенности, исходившей от нее, подобно свету, ведь Эмма очень хорошо осознавала, какую власть дает ее положение. Хмурясь, чтобы скрыть свое удивление и разочарование, он увидел горькую усмешку, искривившую ее губы.

— Обычно это считается радостным событием, — заметила она. — Но я вижу, вы не рады. Вы намеревались развестись со мной, чтобы жениться на своей любовнице?

Он поднял бровь, услышав это. За то время, что она не была с ним, он уже забыл, насколько девчонка умна. Возможно, так же умна, как и ее брат. Надо бы держать это в голове.

Затем его осенило еще одно озарение, и король осознал, как он заблуждался. Он никогда не сможет избавиться от Эммы. Даже если ребенок, которого она понесла, родится мертвым, даже если Церковь даст свое согласие на развод, Ричард никогда на это не пойдет и использует это как повод для заключения союза с королем Дании. Они вдвоем раздерут Англию на части, и этому не смогут воспрепятствовать его менее сильные войска, набранные из немногочисленных ополченцев. Великое королевство, доставшееся ему по наследству, прекратит свое существование, проглоченное норманно-датским нашествием, и его покойный брат будет отмщен.

Чувство собственного бессилия привело его в ярость, и он излил ее единственно возможным способом.

— Похоже на непорочное зачатие, — прорычал он. — Это мой ребенок?

Ему пришлось выпустить из рук кубок, чтобы схватить за запястья набросившуюся на него Эмму, в противном случае она расцарапала бы ему лицо. Стеклянный сосуд, ударившись о каменные плиты пола, разлетелся вдребезги.

— Конечно же ваш, — прошипела она. — Вы зачали этого ребенка в ту ночь, когда использовали меня как наложницу-язычницу. Этим вы украли у меня всякую радость, которую я могла бы испытывать по отношению к этому ребенку, и за это я до конца жизни буду вас презирать!

Она отстранилась, глядя на него с такой ужасающей яростью, что он даже немного за нее испугался. Но, в отличие от кубка для вина, Эмма осталась целой и невредимой. В ней появилась сила, которой даже он не мог не восхититься, но, боже мой, как она ему надоела! Они женаты, связаны договором, который никто из них не в состоянии разорвать до конца жизни. Он чувствовал себя старше своих лет из-за бремени ответственности за благополучие этой девчонки-королевы, которое он вынужден нести на себе помимо прочих своих забот.

— Вы прибыли в Англию, чтобы скрепить мир, сударыня, — сказал он устало. — Чтобы связать интересы двух наших стран. И когда вы давали свой супружеский обет, то согласились подчиняться мне во всех отношениях, поскольку я не только ваш муж, но и ваш король. Если вы будете всегда об этом помнить, бремя вашего супружества покажется вам не столь тяжелым.

Она издала звук, напоминающий сдавленный смех.

— Вы полагаете? — спросила она. — Я думаю, что это облегчит бремя вашего супружества, милорд, но едва ли сделает менее тяжким мое. Только смерть мне в этом поможет.

Она положила ладонь себе на живот и подняла подбородок.

— Но я не отчаиваюсь. Роды часто избавляют женщину от страданий земной юдоли, не правда ли?

— Да, это правда.

Именно так закончился его первый брак, и, если бы та же участь постигла и этот, его бы это вполне устроило.

— Если вы этого очень хотите, сударыня, возможно, Господь заберет вас в свое царство, — ухмыльнулся он. — А пока мы отправимся в Винчестер, выезжаем на рассвете. Позаботьтесь о том, чтобы и вы, и ваши придворные были готовы.

Когда Этельред оставил ее одну, Эмма опустилась на пол, положив голову на стул, и дала волю слезам ярости и разочарования. Ей вспомнилось предостережение матери о том, что ей предстоит много испытаний в роли королевы. Она приняла это к сведению, хотя по-настоящему и не понимала еще, что от нее потребуется. Тогда она еще не могла знать, что когда-либо будет такой несчастной. И все же она должна терпеть. Хотя бы ради своего будущего ребенка, если не для себя самой.

Эмма подняла голову, вытирая лицо ладонями и вдыхая поглубже, чтобы остановить слезы.

Но она не будет просто терпеть. Она не станет молить Бога, чтобы он дал ей силы безропотно принимать свою долю. Она не ляжет и не умрет, как того, несомненно, хотелось бы королю. Завтра она вернется в Винчестер и там займет принадлежащее ей по праву место рядом с Этельредом. Больше она его никому не уступит.

Это будет нелегко. Последние слова Этельреда недвусмысленно говорили о его намерении установить над ней строгое руководство. Ей необходимо идти к своей цели без спешки, шаг за шагом.

Начнет она со своих придворных и с леди Эльгивы. Можно было понять, что влекло Этельреда или любого другого мужчину к этой женщине. Была в ней некая прелесть, не оставляющая равнодушными если и не сердца мужчин, то их чресла точно. Ее пухлые губы были подобны бутону розы, кожа — белая, как молоко, а специально скроенный слишком тесным лиф ее платья туго охватывал грудь, подчеркивая ее. И вся Эльгива, как и эта уловка швеи, соткана из хитростей и обмана. В ней нет ничего искреннего, и Эмма задавалась вопросом, не добавляет ли ей и это привлекательности?

Что еще, кроме внимания, Эльгива получает от короля? Несомненно, ему ничего не стоит осыпать ее подарками, но неужто это все, чего хочет Эльгива? Полученные ею драгоценности у Эммы не вызывали зависти, поскольку сама она не желала подарков от короля. Чего она действительно от него хотела — это подлинного признания ее королевского достоинства, что для нее дороже золота и серебра.

Также у нее не было особого желания изгонять Эльгиву из постели короля теперь, когда она была беременна. Однако она была решительно настроена лишить ее места подле короля, ибо это место она впредь намеревалась занимать сама, по крайней мере на людях, если и не наедине с ним. Она должна позаботиться о том, чтобы Эльгива не позволяла себе лишнего.

Эльгива провела беспокойную ночь на неудобном монастырском тюфяке и проснулась в скверном настроении под непрекращающийся шум дождя, льющегося на соломенную крышу у нее над головой. Ее сон то и дело прерывали сопение и храп других женщин, разместившихся с ней в одной комнате, и колокольный звон, созывающий монахинь на ночные молитвы. Не выспавшаяся, с тяжелой головой, она поеживалась, пока Гроя укладывала ее волосы при свете шипящей свечи в предрассветном сумраке.

— Господи Боже, — простонала Эльгива, — еще целый день ехать по грязи, в холоде и сырости. Почему бы королю на Пасху не остаться в Бате?

— Вы могли бы остаться здесь, миледи, в монастыре, — деликатно предложила ей Гроя, — пока не изменится погода. Раньше или позже дождь закончится.

Эльгива снова поежилась и обратила на старуху сердитый взгляд.

— Поскольку королева сегодня едет в Винчестер, — резко возразила ей Эльгива, — то и я не могу просить дозволения остаться здесь, даже если бы была в силах выдержать монастырскую жизнь еще один день. А я не в силах, сама знаешь.

Ей претил строгий распорядок, которому подчинялась жизнь в монастыре. Она ненавидела, когда ей говорили, что она должна делать и когда. Все это Гроя прекрасно знала и сама. Кроме того, она не решилась бы так далеко отпустить от себя короля. При дворе немало хорошеньких женщин, которые могут завладеть его вниманием и занять ее место, если ее не будет рядом, чтобы их отгонять.

Не прошло и часа, как королевская чета со всей свитой, после проведенного в тишине монастырского завтрака, состоявшего из хлеба и небольшого количества эля, была готова отправиться в Винчестер, до которого был день пути. Эльгива поплотнее закуталась в свою накидку, которая, правда, еще была влажной после вчерашнего переезда. Когда она с другими женщинами стояла в узкой монастырской передней, одна из сестер отозвала ее в сторону.

— Королева велит вам ехать вместе с ней в фургоне ее величества, — сказала она.

Возможности ответить она не получила, и спустя некоторое время Эльгива уже сидела в одиночестве в громоздком фургоне, ожидая появления королевы и сопровождающих ее дам. К ее радости, несмотря на сырую погоду, занавеси были раздвинуты, впуская внутрь свет и свежий воздух вместе с каплями дождя. Она готова была терпеть сырость, лишь бы не находится в замкнутом пространстве.

Интересно, это короля она должна благодарить за такой знак внимания?

Радуясь крыше над головой и уюту подушек, она все же предпочла бы ехать под дождем рядом с королем, чем часами беседовать с женой своего любовника. К счастью, здесь будут и другие дамы, и она сможет избежать разговора с Эммой с глазу на глаз, который мог бы оказаться неловким. К тому же, если только король не признался во всем своей жене, поддавшись уместному в Великий пост покаянию, Эмма вряд ли знает наверняка о взаимоотношениях Эльгивы с ним.

Тем не менее ее нервы натянулись, когда напротив нее уселась дама, облаченная в знакомый синий плащ Эммы с меховой опушкой и надвинутым на лицо капюшоном. Тревога Эльгивы еще более возросла, когда, сотрясаясь, фургон со скрипом тронулся с места, и она поняла, что ей придется ехать наедине с супругой Этельреда. Она медленно и глубоко вздохнула. Значит, это устроил не Этельред. Эмма явно затеяла это со скрытым намерением, и теперь Эльгиве не оставалось ничего другого, как напряженно сидеть, дрожа от озноба и ожидая, когда все раскроется.

Однако Эмма ничего не сказала, даже не поздоровалась. Молчание становилось все более тягостным, и Эльгивой овладела недоброе предчувствие. Что бы она сделала, окажись сейчас на месте Эммы? Как бы она избавилась от соперницы, если бы владела всеми возможностями и властью королевы?

Существует множество способов устранить человека. Правда, делать это нужно осторожно и под покровом тайны. Ни одна королева не станет марать собственные руки кровью врага, хотя…

Она помнила рассказы о вдовствующей королеве и человеке, которому она заплатила, чтобы избавиться от своего пасынка, сводного брата Этельреда — короля Эдварда. Эльгива присмотрелась к женщине, расположившейся в полумраке напротив. Королева ли это, в самом деле, сидит безмолвно и неподвижно, с лицом и фигурой, скрытыми под одеждой? Или, может, это кто-то другой? Возможно, это закутанный в плащ убийца с сильными руками, которые, зажав ей рот, не позволят закричать и пригвоздят к подушкам? И что же ей делать?

Винчестер, графство Гемпшир

Этельстан приближался ко дворцу во главе своего небольшого отряда с чувством удовлетворения после хорошо выполненной работы. Сигнальные посты между Винчестером и побережьем были проинспектированы и приведены в готовность ввиду наступающего лета. Если датчане нападут на южное побережье Гемпшира в следующие шесть месяцев, весть достигнет короля в течение часа с помощью сигнальных костров.

В комнате, которую он делил с Экбертом, Этельстан застал его сидящим на кровати. Их младший брат Эдвард стоял на коленях на полу у ног Экберта. Эдвард склонился над шлемом с лоскутом шерстяной ткани в руке. Рядом стояла плошка с растопленным пчелиным воском. Он натирал наносник шлема с таким усердием, которое, вне всякого сомнения, лишит мальчика сил уже через несколько минут.

— Что у нас тут происходит? — спросил Этельстан, сбросив мокрый плащ и потрепав волосы Эдварда. — Ты наконец пристроил нашего бездельника к полезному делу, да, Экберт?

— Я не бездельник! — возразил Эдвард, прекратив работу и подняв к Этельстану возмущенное лицо. — Пока тебя не было, меня произвели в королевские виночерпии. Отец сказал, что скоро у меня будут собственные доспехи и что я должен научиться уходу за ними. Экберт разрешил мне потренироваться на его шлеме.

Услышав это, Этельстан поднял брови и обменялся улыбкой с Экбертом. Королевские гвардейцы должны были сами начищать свои доспехи — занятие скучное и утомительное, и Экберт постоянно ворчал по этому поводу.

— Что ж, это очень великодушно со стороны Экберта, — сказал Этельстан. — Можешь попрактиковаться и на моих латах тоже, если хочешь.

Он стащил с себя шлем и кольчугу и сложил их на сундук, стоявший в изножье его кровати. Судя по тому, что Эдвард, радостно кивнув, продолжил чистку, эта работа ему еще не успела прискучить.

— Что еще у вас здесь нового? — спросил Этельстан.

— Следующая по важности новость — после назначения этелинга Эдварда на должность королевского виночерпия — была получена прошлой ночью от посыльного. Королева Эмма, похоже, беременна.

Стягивавший грязные сапоги Этельстан на мгновение замер, но глаз не поднял.

— Правда, что ли? — проворчал он.

Эта весть не должна бы его удивить, ведь она — жена короля. Она спит с ним вместе. Она за этим сюда и приехала. Он слишком энергично отбросил сапог на пол.

— Королевская чета со свитой находится в пути сюда даже сейчас, — продолжал Экберт, — так как король собирается раздавать милостыню беднякам Винчестера завтра, в чистый четверг. Эдвард, — распорядился он, — принеси Этельстану что-нибудь поесть. Следующая трапеза еще нескоро, а он, должно быть, голоден.

— Но ведь пост, — воспротивился тот. — Кладовая наверняка закрыта.

— Ты королевский виночерпий, — заметил ему Экберт. — Используй свое новое положение, чтобы добыть брату хотя бы кусок хлеба и немного эля.

Подняв Эдварда на ноги, он подтолкнул его в спину, и парень поспешил прочь из комнаты.

Экберт подождал, пока Эдвард не ушел достаточно далеко, затем сказал:

— Ты ведь осознаешь, что это все меняет, не так ли? Если у королевы родится сын, она захочет, чтобы он унаследовал престол, и она будет давить на короля, пока он не согласится на это. За нас некому замолвить словечко, некому отстаивать наши интересы перед королем.

Этельстан нахмурил лоб. Опасения Экберта казались ему несколько преждевременными.

— С чего ты взял, что король вообще станет слушать Эмму? — спросил он. — Он месяцами просто не обращал на нее внимания.

— Если он и не обращал на нее внимания, Этельстан, то это потому, что она не была беременна. А теперь, когда она понесла, ее влияние непременно усилится. Если Эмма сумеет завоевать для себя и своего ребенка место рядом с королем, то что останется нам?

Этельстан представил себе Эмму, свернувшуюся калачиком на кровати рядом с его отцом, голую и белокожую, с округлившимся животом, в котором рос его ребенок. Помотав головой, чтобы отогнать непрошеное видение, он швырнул на пол второй сапог.

— Хорошо, Экберт, пусть ты прав. Давай допустим, только лишь в качестве предположения, что ребенок родился, и это мальчик. Давай даже представим, что король согласился назвать его своим преемником. И что с того? Наш отец, по всей видимости, не собирается помирать в обозримом будущем, а к тому времени, когда эта прискорбная неизбежность произойдет, может случиться великое множество событий, которые в корне изменят течение наших жизней.

Экберт подался вперед, упершись локтями в колени, и устремил на брата внимательный взгляд.

— А в течение тех лет, что отделяют день сегодняшний от этого неопределенного будущего, — сказал он, — ты, я и остальные наши братья будем сражаться и проливать свою кровь, чтобы защитить нашу страну от датчан. А затем мы должны будем вручить ее сыну Эммы?

— Бог мой, мы даже не знаем, родится у Эммы сын или дочь! — Он в бессильном раздражении вперил в брата гневный взгляд. — Ну, а какое решение проблемы с нерожденным ребенком Эммы предлагаешь ты? — спросил он. — Может, мы его должны утопить сразу после родов? Или, может, нам попытаться утопить королеву, прежде чем она кого-нибудь родит?

Экберт вскинул руки с раскрытыми ладонями.

— У меня нет решения, — сказал он, тоже раздражаясь. — Я только… Черт побери! Он уже старик! Мало ему, что ли, сыновей? Или не хватало потаскух? Зачем ему было лезть под юбку к этой королеве?

Этельстан горько хохотнул.

— А ты бы смог удержаться на его месте? — спросил он.

Он бы точно не смог.

— Некоторые смогли бы! Эдмунд смог бы, если бы был женат на Эмме. Он ее ненавидит.

В его словах была доля правды. Инстинктивная неприязнь к ней у Эдмунда возникла мгновенно и была основана — насколько понял Этельстан — лишь на том, что она жена Этельреда и королева.

— Эдмунд прагматик, — сказал он. — Если жениться на той или иной женщине и уложить ее в постель будет в его интересах, он это сделает, независимо от того, нравится она ему или нет. Даже если бы это была Эмма. То же можно сказать и о тебе.

— Наверное, я не стал бы с ней спать, — проворчал Экберт, — если бы для развлечений у меня была леди Эльгива.

— Правда? И ты по собственному желанию ограничился бы одной женщиной, имея в своем распоряжении двух?

Откинувшись на кровать, Экберт застонал.

— Нет, я не ограничился бы! Признаю твою правоту. Но, Матерь Божья, что же нам делать?

— Ничего, — сказал Этельстан. — Ничего здесь не поделаешь. Выбрось этого ребенка из головы, Экберт. Когда он родится, подрастет и научится держать в руках меч, тогда давай вернемся к этому разговору.

Экберт ушел, и Этельстан принялся расхаживать по комнате, беспокойно обдумывая новость, услышанную от брата. Он уже не в первый раз мысленно возвращался к предсказанию судьбы, которое сделала прорицательница у древнего кромлеха, — о том, что королевство никогда не будет принадлежать ему. Правда, она не смогла сказать ему, кто следующим наденет корону Англии на свою голову. «Корона окутана тьмой», — сказала она тогда. Что это может значить? Что будет много соискателей на престол? Или то, что преемник Этельреда еще не родился? Если он снова разыщет ее через год, после того как у Эммы родится ребенок, будет ли ее ответ иным?

Этельстан нахмурил лоб. В действительности он не верил в то, что она ему сказала, и все же ее пророчество не давало ему покоя, преследуя так же, как и образ белокожей златовласой Эммы, лежащей в объятиях его отца.

Дорога в Винчестер, графство Гемпшир

Эльгива затаила дыхание, пока таинственный человек напротив нее снимал с головы капюшон, и облегченно вздохнула, увидев, что перед ней Эмма, взирающая на нее из полумрака, а не какой-нибудь безжалостный нормандский головорез. Фургон покатился по разбитой грязной дороге, и Эльгива снова почувствовала себя неуютно под строгим взглядом Эммы. Напряженное лицо королевы казалось нездоровым. Она явно собиралась сказать что-то неприятное, и Эльгива пожалела, что находится здесь, а не где-либо еще.

— Мне сообщили, — наконец заговорила Эмма, — что вы пользуетесь изрядной благосклонностью короля.

Эльгива слегка распрямила спину. Что ж, она ожидала большего, Эмма явно прощупывала почву. Возможно, она не знает наверняка о свиданиях Эльгивы с королем, если только Этельред сам не рассказал ей о них. По ее спине пробежал холодок дурного предчувствия. Мог ли король сознаться королеве в своем прегрешении? Откашлявшись, она сказала:

— Бог даровал мне способность сочинять истории, миледи. Мои рассказы, похоже, доставляют королю удовольствие.

— Ах, Эльгива, — сказала Эмма, вздохнув, — вы и вправду горазды сочинять истории.

Она сложила руки на коленях и оценивающе взглянула на Эльгиву.

— Кроме таланта вы также наделены красотой. Не приходится удивляться тому, что король ценит ваши… услуги. Я надеюсь, его вознаграждения оставляют вас удовлетворенной.

Эльгива скромно потупила взор.

— Удовольствие короля — мое единственное вознаграждение, — сказала она. — Другого мне и не требуется.

Она подняла глаза на Эмму, целомудренно — как ей самой это представлялось — улыбнувшись.

Эмма тоже улыбнулась, и ее улыбка была такой милой, что Эльгива ей почти поверила, впрочем, не вполне.

— Тем не менее, — сказала Эмма, — у всех нас есть тайные желания. Интересно, о чем ваши потаенные мечты?

— Ничего такого не приходит на ум, миледи, — сказала Эльгива, с простодушным выражением лица.

— Неужели? — Эмма склонила голову набок. — А мне говорили, что когда-то вы рассчитывали стать супругой Этельреда.

Светло-зеленые глаза Эммы буквально пригвоздили Эльгиву к сиденью, и она не могла отвести взгляд в сторону. Кто из них двоих, гадала она, моргнет первой?

— Мой отец прочил мне это почетное место, — сказала она. — Я ни о чем подобном не помышляла, миледи, уверяю вас.

Эмма выразительно приподняла бровь.

— Не нужно доказывать мне свою невинность, Эльгива, — сказала она. — Свое мнение на этот счет я уже составила.

Эльгива продолжала изображать предельную безучастность. Она прекрасно поняла скрытый смысл слов Эммы, но скорее бы умерла, чем показала бы это. Она ждала, что будет дальше.

— Я хочу кое-что вам сегодня объяснить, — резко заявила Эмма, — так как стремлюсь в этом вопросе к полной ясности между нами.

Она слегка наклонилась вперед, и теперь ее лицо оказалось совсем рядом с лицом Эльгивы.

— Я законная жена Этельреда и королева, — сказала она, столь тщательно произнося слова, что ее нормандский акцент совершенно улетучился. — Я никогда не отступлюсь, ни добровольно, ни по принуждению. Король никогда ни на кого меня не променяет. Какие бы вы ни питали надежды, сударыня, вы никогда не будете супругой Этельреда.

Эльгива вдруг ощутила приступ сочувствия по отношению к Эмме, поскольку она, конечно же, ошибалась. Если она и дальше будет оставаться бездетной, ничто не сможет удержать Этельреда от развода с ней.

— Моя единственная надежда, миледи, — оставаться у вас в услужении и угождать вам, — сказала она. — Надеюсь, вы не сомневаетесь в моей преданности вам. Я ежедневно молю Бога о вашем здоровье и благословении вашего союза с королем детьми.

Эмма захохотала, но неожиданный толчок фургона прервал ее смех, отбросив ее спиной на подушки.

— В таком случае вам будет приятно узнать, что ваши молитвы не остались без ответа, Эльгива, так как я действительно получила такое благословение. И сейчас я беременна.

Меньше всего Эльгтва ожидала услышать такое, и поначалу она лишь потрясенно глядела на королеву. Как же этой нормандской суке удалось забеременеть? Она была заперта в своем монастыре долгие месяцы, и даже до того король уделял своей жене мало внимания. Она лично об этом заботилась. Взяв себя в руки, она одарила Эмму улыбкой.

— Это прекрасная новость, миледи, — сказала она. — Я, право, очень рада ее слышать. Да и кто был бы не рад?

Эмма опять вскинула бровь.

— Полагаю, очень многие, — сказала она как будто сама себе и затем прибавила: — В связи с этим мне нужно произвести кое-какие перемены в своей свите. Я хочу, чтобы рядом со мной находились женщины, имеющие опыт обращения с детьми и принимавшие роды. Мне жаль удалять от себя кого-либо из моих придворных дам, но это придется сделать, чтобы освободить место другим. Поскольку вы, Эльгива, пока еще девушка, боюсь, у вас нет опыта и знаний, которые мне потребуются в ближайшие месяцы. Я решила, что вы вернетесь в свое поместье в Мерсии.

Фургон снова покачнулся, и Эльгиву замутило, хотя причина была не в тряске. Она попыталась облизнуть губы, прежде чем ответить Эмме, но во рту у нее вдруг пересохло. Так вот, значит, как Эмма избавится от соперницы. Способ заслуживает всякой похвалы — необременительный, бескровный и безболезненный. Эмма не понесет никакой ответственности, что бы ни случилось с Эльгивой, когда на нее обрушится гнев ее отца после такого изгнания.

Знает ли король о намерении Эммы?

Она подозревала, что не знает. С беременностью Эммы, по окончании Великого поста, Этельреду понадобится женщина, и Эльгива совсем не желала быть отосланной тогда, когда ее услуги, как выразилась Эмма, безусловно, будут востребованы.

— Вы очень добры, миледи, — сказала она. — Однако, думаю, с учетом явного недоверия ко мне с вашей стороны, будет лучше, если я не поеду с вами во дворец. Моему брату Вульфу, который сегодня составляет королю компанию в дороге, в Винчестере принадлежит дом. Он позаботится обо мне, пока за мной не приедет отец.

Эмма на мгновение растерялась, и Эльгиве это доставило удовольствие. «Нет уж, миледи, — подумала она, — не все будет так, как хочется вам».

— Как вам угодно, — сказала Эмма.

Это было не совсем то, чего хотела Эльгива, но пока сойдет и так. Они тряслись дальше по дороге в Винчестер, то подбрасывавшей их вверх, то заставлявшей валиться набок, что сулило им долгое и отнюдь не безмятежное путешествие.

«И беременность, — подумала Эльгива, разглядывая усталое лицо Эммы, — очень на него похожа и полна опасностей, как для матери, так и для ребенка». Множество причин может привести к преждевременным родам и к смерти новорожденного. Очень много причин. Королева, возможно, и выиграла этот маленький бой, но, пока она не родит здорового жизнеспособного мальчика, их война не будет окончена.

Глава 18

Пасхальное воскресенье 1003 г. Винчестер, графство Гемпшир

Пока король находился в Бате, армия рабочих занималась дворцом в Винчестере, и к Пасхе его свежевыкрашенный, с отремонтированной кровлей большой зал ослеплял великолепием. Резной растительный орнамент, замысловато оплетающий огромные дубовые колонны и потолочные балки, был заново вызолочен и теперь сиял при свете факелов. Между колонн свисали длинные шелковые вымпелы, похожие на золотистые и белые облака. Столы для пасхального пира были покрыты льняными скатертями и украшены цветами. А королевский стол, стоящий на помосте, сверкал золотой парчой.

Эмма, сидевшая рядом с Этельредом на пасхальном пиру, перебирала на тарелке медово-сладкие финики, начиненные миндальными орехами, и жалела, что у нее нет аппетита для того, чтобы насладиться этим роскошным застольем. Множество разнообразных сыров, нарезанные тонкими ломтями угри, паштет в форме колокольни Нью-Минстера, четыре вида рыбы следовали за огромными блюдами с бараниной, тушеной с луком, и бобами. Наконец, павлины, зажаренные на вертелах до золотисто-коричневого цвета, с раскрытыми веером хвостовыми перьями, были чинно внесены и поставлены на столы.

Теперь, когда все было съедено, Эмма смотрела на блистательное собрание роскошно одетых мужчин и женщин. Вялые от пресыщения, с кубками в руках они разбредались небольшими группами, а вино и медовуха продолжали литься рекой. Стоявший позади Эммы виночерпий короля, юный Эдвард, отнесся к своим новым обязанностям со всей серьезностью и не пролил ни единой капли за все время трапезы.

Ее собственным виночерпием была внучка элдормена Эльфрика Хильда, тоненькая юная красавица одиннадцати лет от роду, только вчера принятая в свиту Эммы. Ее мать умерла от чумы, когда Хильда была еще младенцем, а о ее отце, сыне Эльфрика, элдормен ничего не сообщил, кроме того что его нет. Видя, что этот разговор вызывает у него горестные мысли, Эмма не стала продолжать расспросы. Хильда оказалась послушной, услужливой и охотно осваивающей придворные порядки девушкой. «От нее будет толк в королевской свите», — решила Эмма.

Эмма пила вино из кубка, наполняемого Хильдой слишком расторопно, и сожалела о том, что ребенок у нее под сердцем лишил ее удовольствия, которое ей могли бы доставить еда и питье. В частности, вино, недавно полученный дар ее брата Ричарда, оставляло в ее горле горькое послевкусие. Но она все же его пила, так как ей нужна была смелость, которую оно ей придавало.

Король сегодня был в торжественно-строгом настроении, что не очень соответствовало празднику весеннего возрождения природы. Во время трапезы им, в общем, не о чем было говорить, и ей подумалось, что то же самое было и год назад во время пасхального пира, когда она впервые сидела за праздничным столом с недружелюбно взирающим на нее супругом.

Впрочем, были и отличия, напомнила она себе, помимо ее беременности. Сегодня Эльфедж, епископ Винчестера, сидел справа от нее, и его содержательные и умные высказывания резко контрастировали с угрюмым молчанием короля. А в толпе внизу теперь большинство лиц были ей знакомы. Она видела, как они, перемещаясь по залу, собираются в небольшие группы, и даже могла догадаться, о чем они говорят. Они, скорее всего, обсуждают ее будущего ребенка.

Она положила ладонь на слегка вздувшийся живот, как бы защищая дитя от опасностей внешнего мира. В эту минуту она заметила Этельстана, стоявшего с другими мужчинами, среди которых были и его братья, Эдмунд и Экберт. Он, казалось, почувствовал ее взгляд и, подняв глаза, кивнул ей. Она улыбнулась. Как всегда, ей стало немного светлее на душе от его присутствия. Эмма скучала по нему во время своего долгого изматывающего пребывания в Уэруэлле. Она скучала по их долгим прогулкам верхом и необременительным беседам, скучала по тому, как он, склонив голову в ее сторону, слушал ее рассказы о Нормандии, скучала по тому, как он со страстным выражением лица говорил о будущем королевства.

Эмма невыносимо скучала по нему короткими зимними днями, а длинными ночами ей не давали покоя воспоминания о единственном поцелуе. Часто она, преклонив колена в темноте церкви, роптала на Бога за то, что связал ее с отцом, а не с сыном. Почему, вопрошала она, ей суждено родить зачатого в страхе и страдании ребенка, вместо дитя, зачатого в любви и доверии?

Если Бог ей и отвечал, она не слышала ответа.

Она закусила губу, отхлебнула вина и перевела взгляд на менестреля, который начал свое представление для собравшихся. Она не смела дольше задерживаться взглядом или мыслью на старшем сыне короля.

Пресыщенный роскошными яствами и крепкими напитками, Этельред отстраненно взирал на гостей. Впрочем, когда он увидел, что его старшие сыновья вовлечены в разговор с отпрысками Эльфхельма и их друзьями-северянами, на его лице отобразилось недовольство. Все еще существующая связь между его сыновьями и аристократами Мерсии вполне может стать опасной, если он не найдет способа ее прервать. И какие дела держат самого Эльфхельма на севере, когда он должен быть здесь, на пасхальном пиру?

Затем его взгляд наткнулся на Эльгиву, и его недовольство возросло. Она мило беседовала с двумя вельможами из Мерсии, которые поддерживали ее кандидатуру во время обсуждения его будущей женитьбы. Их поддержка, вероятно, была оплачена золотом ее отца. Интересно, какое сейчас влияние имеет элдормен Эльфхельм и, как следствие, Эльгива на северных землевладельцев? Он не дурак и видит жажду власти Эльгивы. Это их семейная черта, которая присуща всем отпрыскам ее отца. Он без труда мог представить, в какой роли Эльфхельм использовал свою дочь: как вестника, шпиона, любовницу короля. В роли последней она вполне его устраивала, но недавно епископы вынудили его отказаться от нее. Но раз она оказывала услуги шлюхи ему, она также могла их оказывать и кому-нибудь другому, а это могло привести к таким альянсам, об опасности которых не хотелось даже думать. Что, желал бы он знать, его сыновья обсуждают с родичами Эльгивы?

Он должен держать девчонку в узде. Нельзя ей позволить уйти из-под его контроля. Проблема состояла в том, что Эмма, чье влияние возросло благодаря ребенку в ее чреве, уволила ее. Это нельзя так оставлять. Он не сможет сдерживать амбиции Эльгивы, если она не будет у него под рукой.

Необходимо уговорить Эмму вернуть девчонку. Хотя вмешиваться в дела свиты королевы ниже его достоинства, но иного выхода у него нет. Здесь ему не обойтись без содействия со стороны Эммы. Боже мой, ему, похоже, придется задабривать свою жену! Чего ему будет это стоить?

Он взял вяленое яблоко с блюда, стоящего перед ним, и, слегка склонившись в сторону Эммы, сказал:

— Мне нужно поговорить с вами о леди Эльгиве.

Эмма напряглась. Что ж, он знал, что это будет нелегкий разговор. Он аккуратно разрезал яблоко на дольки и первую протянул Эмме, терпеливо ожидая, когда она ее возьмет.

— Вы понимаете, — спросил он, — зачем нам нужно, чтобы леди Эльгива находилась здесь, в Винчестере?

Она откусила от яблока, и ее гладкий лоб рассекла маленькая задумчивая морщинка.

— Вы опасаетесь брачного союза, который может уменьшить преданность ваших северных вассалов? — предположила она.

Итак, она осознает опасность. Он снова забыл, насколько она сообразительна и что у нее также есть свои способы быть в курсе происходящего.

— Скажу более, — продолжил он негромко, дав ей еще один кусок яблока, — боюсь, ваш брат выдал вас за короля, осажденного со всех сторон. С востока нам угрожают датчане. Вожди ирландских кланов терзают наши западные границы, захватывая скот и золото, когда им это удается. Воеводы, подчиняющиеся королю скоттов, захватили бы наши северные приграничные земли вплоть до Йорвика, если бы только у них была такая возможность. Мои собственные вельможи своенравны, их преданность друг другу крепче, чем данная мне клятва верности. А поскольку мои дочери пока слишком юны, чтобы привязать к себе наиболее влиятельных элдорменов, я вынужден пользоваться менее… — он замолчал, подыскивая наиболее подходящее слово, — традиционными способами, чтобы держать в повиновении тех из них, кто наиболее склонен к тому, чтобы войти в сговор против меня.

Эмма посмотрела ему прямо в глаза с серьезным выражением лица.

— Какими бы ни были политические затруднения, милорд, — сказала она, — вам не пристало держать возле себя сразу двух женщин. Год назад я стала вашей женой, тем не менее, леди Нортгемптон претендует на то, что должно принадлежать мне.

Она отложила дольку яблока и аккуратно вытерла пальцы краем скатерти.

— Я слишком долго мирилась с притязаниями этой дамы, но больше мириться не намерена. Я не потерплю соперницу в своей свите.

Этельред обдумал ее слова. Неужели Эмма, никогда не добивавшаяся его внимания как супруга, ревновала его к Эльгиве? Он решил, что дело, видимо, в этом. Бывает так, что, хотя и не сильно дорожишь чем-либо, тем не менее не можешь допустить, чтобы кто-то другой предъявил на это свои права. Женщины — существа слабые, полагал он, и посему болезненно переживают этот тяжкий грех.

— Я не считаю Эльгиву вашей соперницей, — сказал он, надеясь ее смягчить.

— Меня волнует то, кем ее считают остальные, — ответила она. — Ваше внимание к ней во время пребывания в Бате не осталось незамеченным, уверяю вас. Будучи вашей королевой и, Бог даст, матерью вашего сына, я должна находиться рядом с вами. Я, а не Эльгива.

Этельред в раздражении крепче сжал яблоко и нож, осторожно отрезая новый ломтик. Если бы он так же надежно мог держать в руках и свою своенравную королеву! Соглашаясь жениться на сестре Ричарда, он надеялся получить покорную супругу, согласную на то, чтобы ею руководили во всех вопросах. Он надеялся получить молодую жену, которая будет с благодарностью принимать его благосклонность и кротко соглашаться исполнять любые его желания.

Эмма совсем не была такой. Но тем не менее он был не в состоянии избавиться от этой королевы, и в его свите нашлось бы немало таких, кто охотно согласился бы со всем, что она сейчас ему сказала, если бы он дал им такую возможность. Церковники обожали ее, что его чрезвычайно раздражало, и чем выше она поднималась в их глазах, тем ниже падал он. Если что-нибудь случится с ребенком Эммы, или нападут датчане, или случится неурожай, или разразится мор, вину за это возложат на него. Они объявят это Божьей карой за его распутство.

Таким образом, если он желал, чтобы действия Эльгивы и ее родни находились под его надзором, ему придется смягчить свою королеву, предложив ей компромисс. Ему это было не очень по душе, но иного выхода он не видел.

Он положил на стол левую руку ладонью вверх и выразительно взглянул на Эмму. Она вопросительно подняла бровь, но свою ладонь в его вложила.

— Я обещаю вам, миледи, — сказал он, сжимая пальцы, — при каждом появлении на людях, будь то в церкви или во дворце, вы будете рядом со мной. Со своей стороны вы должны будете сделать так, чтобы Эльгива находилась рядом с вами.

Эмма подумала над словами короля, взвешивая все за и против. Даже если она согласится на его предложение, у нее не будет уверенности в том, что он выполнит свое обещание. И потом, дело ведь в Эльгиве. У нее нет желания оставлять эту даму в своей свите, но если она откажет королю, это повлечет за собой определенные последствия. Теперь уже она знала его достаточно хорошо, чтобы это понимать, и ей не хотелось думать о том, какие формы могут принять его ответные репрессии.

Итак, понимая, что она, возможно, заключает сделку с дьяволом, Эмма кивнула, соглашаясь. Иного выбора она все равно не видела. Король поднял ее ладонь, чтобы запечатлеть поцелуй на ее перстне, а она перевела взгляд на толпу внизу помоста. Эльгива тоже была там, и от ее холодной улыбки у Эммы зашевелился тонкий пушок на тыльной стороне шеи.

— Давайте выпьем за наше соглашение, — услышала она слова короля.

Он распорядился, чтобы их кубки наполнили, но после того, как они выпили, Эмма поставила кубок на стол и отодвинула подальше от себя.

— Я вижу, что ваш ребенок не очень склонен к вину, милорд, — сказала она.

— В таком случае, сударыня, — ответил он, — вы должны дать ему доброй английской медовухи.

Через несколько часов Эмма лежала в темной спальне, окутанная тесной пеленой сновидений. Она скакала без седла на Энжи вдоль побережья близ Фекана в самый разгар лета. В лицо ей дул горячий ветер, а сверху припекало солнце, его жар поднимался видимыми волнами от белого песка. Все ее тело под одеждой было мокрым от пота, мокрые скользкие бедра липли к лошадиной шкуре. Ее ноги болели от попыток совладать с мчащимся рваным галопом животным, и вдруг песок под ногами лошади обратился в камень. Каждый удар копытом отдавался болью, которая, передаваясь через ее напряженные ноги, доходила до самого сердца. Мучительная агония нарастала, пока Эмма не почувствовала, что умирает. Она хотела закричать, позвать на помощь, но она не могла выдавить из себя ни звука из страха, который подобно удавке стягивал ее горло.

Краем сознания она понимала, что все это лишь ночной кошмар, и усилием воли ей удалось открыть глаза. Ослепительно-яркое сновидение сменилось тьмой, сгустившейся под пологом кровати, но жгучие волны боли продолжали пронзать ее тело, и мучительный вопль, теснившийся у нее в горле, наконец прорвался наружу.

Непроизвольно она сжалась в комок, обхватив руками живот. Ребенок появлялся на свет слишком рано. Она позвала Маргот и затем ощутила, что с нее сорвали одеяла. Сильные руки схватили ее за плечи — Маргот была здесь, она повелительным тоном произносила ее имя.

— Тужьтесь, Эмма! Вы не можете спасти ребенка, вы меня слышите? Вы ничего не можете сделать, чтобы сохранить ребенка. Теперь он принадлежит Создателю. Вы должны спасти себя. Если хотите жить, тужьтесь!

Впоследствии ей это все вспоминалось как продолжение того кошмара — острый запах крови и приступы боли, которые нарастали, стихали, опять нарастали внутри ее чрева, и так снова и снова. С помощью Уаймарк, поддерживавшей ее сзади, и Маргот, орудовавшей между ее голых окровавленных бедер, Эмма, напрягая все свои силы, наконец освободилась от крошечного бремени, которое носила в себе так недолго.

Избавленная от острой боли, но опустошенная и страдающая, Эмма отрешенно лежала, пока ее дамы за ней ухаживали. Только увидев, как Уаймарк понесла маленький сверток к двери, она очнулась.

— Подождите, — окликнула она.

Она не могла избавиться от своего младенца, словно это был какой-то мусор.

— Пошлите за отцом Мартином. Я хочу, чтобы он благословил дитя.

Его нельзя было крестить, но она могла отпустить его к Создателю, благословив.

— Утром мы похороним его во дворе собора.

Этот ребенок — он такой крохотный, и его некому было защитить, кроме нее. И она не справилась с этой задачей.

Эмма обернулась к Маргот, чье лицо видела сквозь дрожащую пелену слез, которые вытирала тыльной стороной ладоней.

— Что я делала не так? — спросила она. — Чем я навредила ребенку?

Маргот села на край кровати и взяла Эмму за руку.

— Вы ничего не сделали, — сказала она мягко. — Не вините себя.

— Но я виню! Я сказала королю, что буду ненавидеть этого ребенка, потому что он от него. — Вспомнив это, она закрыла глаза. — Это не так. Вы были правы. Я бы любила этого ребенка, но Бог наказал меня за мои злые слова.

Но она призналась не во всем. Она не сказала, как она роптала на Бога за то, что связал ее с мужчиной, к которому она не чувствовала ни любви, ни уважения. В глубине души она желала своему мужу смерти. Но, услышав ее, Бог вместо него забрал ребенка.

Повернув к себе лицо Эммы, Маргот заставила ее посмотреть себе в глаза, глаза человека, который ее любил столько, сколько она себя помнила.

— Я не верю, — сказала Маргот. — Не верю в Бога, который наказывает нерожденных детей за опрометчивые слова их матерей. И вы не должны. Думаете, Бог не видит, что у вас в сердце? Несомненно, Ему было известно, что вы любили этого ребенка. Мы никогда не узнаем, почему мы утратили это невинное существо, и мы не должны сомневаться в мудрости Божьего промысла. Мы должны лишь благодарить Его за ваше благополучное избавление и молиться, чтобы вы снова понесли под сердцем в ближайшее время.

Но Бог действительно прочел ее сердце, найдя там злонамеренность. Она взглянула на крохотный узелок, который все еще держала в руках Уаймарк, и мучительная боль утраты снова навалилась на нее. Что теперь будет? Что, если она больше никогда не забеременеет? А если забеременеет, то вдруг у нее будут рождаться только мертвые дети? Тогда ее жизнь станет совершенно бесполезной.

Она уткнулась лицом в подушку, чтобы задушить свои слезы, а через мгновение почувствовала, как ей на голову легла ласковая ладонь, и услышала утешающий голос Маргот.

— Теперь вы не должны сдерживать свою скорбь, миледи, — прошептала Маргот. — И, умоляю вас, отпустите это дитя. Не нужно держаться за него, даже в своем сердце. У вас еще будут другие дети.

— А что, если не будет?

Она оплакивала свое дитя, но не его утрата ее ужасала. Она боялась нависшего над ней, подобно черной туче, будущего. И она не знала, как избавиться от этого страха.

— У вас еще будут дети, — сказала Маргот, и в ее голосе звучала такая обнадеживающая уверенность, словно это был уже свершившийся факт.

Обернувшись к ней, Эмма посмотрела в знакомое лицо, морщины на котором казались более глубокими, чем обычно, в поисках поддержки. Для Маргот эта ночь тоже стала долгой и изматывающей, но ее карие глаза оставались ясными, и в их глубине не было и тени сомнения.

— Как вы можете быть в этом уверены? — прошептала Эмма.

— Потому что нет причин для того, чтобы было иначе, — сказала старушка, взяв ладонь Эммы в свои руки и сжимая ее. — Говорю так, поскольку сама потеряла троих детей, одного за другим, рожденных до срока. И тем не менее шестеро моих сыновей выросли и стали взрослыми мужчинами. Ваша мать точно так же лишилась троих детей. Вы разве не знали этого?

Эмма покачала головой. Она была младшей в семье. Все, что ей было известно о деторождении, сводилось к родам Джудит, когда она подарила Ричарду сына, столь быстрым, что даже Маргот пришла в изумление. Теперь она улыбалась.

— Не нужно чуда, миледи, чтобы вы вновь забеременели, если только этого будет желать король. Чудом будет, если вы не забеременеете.

Если только этого будет желать король. А что же до ее желания отдаваться королю? Это было ее обязанностью, налагаемой на нее церковными и мирскими законами, но думать об этом ей было невыносимо. По крайней мере сейчас. Благодаря этому ребенку она получила немного почтения, которое заслуживала. Теперь все потеряно.

Оцепенелая от усталости, с которой не желала бороться, Эмма закрыла глаза. Она чувствовала себя так, словно упала в глубокий колодец и не могла убедить себя в том, что у нее хватит сил и желания выбраться наверх.

В пасхальное воскресенье рыночная площадь Винчестера бурлила торговой жизнью. Жители близлежащих деревень стекались на весеннюю ярмарку, чтобы отпраздновать окончание зимы, и площадь была полна покупателей, продавцов и толпящихся зевак. В палатках торговцев, стоящих по сторонам площади, были разложены товары, привезенные как из близкого Лондона, так и из далекого Константинополя.

К полудню Эльгива, сопровождаемая несколькими стражниками своего брата, уже изрядно потолкалась среди рыночного народа. Хотя ярко светило солнце, с юга налетал прохладный ветерок, пробираясь под ее плащ. Эльгива продрогла до костей, но дело было не в ветре.

Она послала Грою во дворец, разузнать новости о королеве, и по ее подсчетам Гроя давно уже должна была вернуться. Любые слухи, касающиеся Эммы, будут разлетаться по дворцу со скоростью лесного пожара. Грое нужно было лишь пройтись неподалеку от хлебных печей или котлов с кипящей едой, чтобы получить все интересующие ее сведения. Так где же она?

Эльгива нервно теребила в пальцах отрез шелковой ткани с золотой нитью, не обращая внимания на энергичную болтовню продавца. Может, что-то случилось? Она взяла в руки кусок красного шелка и заметила, что продавец, высокий худой мужчина с горбатым носом и глазами ястреба, наблюдает за ней с чрезмерным вниманием. Ее руки так сильно тряслись, что по ткани расходилась рябь, и она отложила ее, боясь, что купец заметит, в каком возбужденном состоянии она пребывает. Через минуту она увидела спешащую к ней со стороны дворца Грою.

— Отложите эту ткань для меня, — сказала она торговцу, указывая на отрез шелка с самой милой улыбкой из своего арсенала. Она слишком долго тут задержалась, и, если теперь уйдет без покупки, это вызовет подозрения. — Я позже за ней пришлю.

Сделав знак, чтобы подручные ее брата держались в нескольких шагах позади нее, Эльгива схватила Грою за руку и пошла в направлении улицы, на которой стоял дом Вульфа.

— Что слышно? — потребовала она отчета.

— Ребенка больше нет, миледи, — прошептала Гроя.

Значит, сработало. Она глубоко, с облегчением вздохнула. Ребенок мертв, и она не единственная в королевстве, кто обрадуется этой новости.

— А что с королевой? — спросила она.

Гроя покачала головой.

— Мне не удалось ничего узнать о королеве, кроме того что она потеряла ребенка. Король с сыновьями уехал сегодня на охоту, так что можно предположить, что она в относительной безопасности. Может пройти несколько дней, прежде чем мы узнаем, причинило ли ей снадобье какой-либо вред.

— А если причинило? — спросила Эльгива. — Смогут ли заподозрить, что дело в вине?

— Нет, — прошептала Гроя. — Новая прислужница королевы за столом была слишком опьянена придворным блеском, чтобы заметить, что я делала возле бутыли. А если и возникнут подозрения, невозможно будет определить, кто за это в ответе. При дворе много таких, кто не горит желанием видеть новорожденного сына королевы, в том числе собственные сыновья короля. Не сомневайтесь, никто не будет задавать лишних вопросов по поводу выкидыша, да и сильно горевать тоже.

— Тогда, значит, все обернулось так удачно, как мы только могли надеяться, — сказала Эльгива. — Ты сделала все как нельзя лучше.

— Я слышала еще кое-что, — самодовольным тоном сказала Гроя. — Вас снова призовут в свиту королевы, возможно, уже сегодня.

Эльгива слегка замедлила шаг.

— Это, должно быть, король постарался.

Она заметила, как он за ней вчера наблюдал, когда она была так мила с Вульфгетом и Леофвином. Она решила заставить его ревновать и, очевидно, достигла своей цели.

— Он по-прежнему вас вожделеет, — заметила Гроя.

Разумеется, он ее вожделеет. В этом она никогда не сомневалась. Он желает, чтобы она вернулась во дворец, и Эмма ничего с этим поделать не сможет.

Как скоро восходящая звезда королевы закатилась с потерей ее ребенка, и как быстро теперь снова взойдет ее звезда!

Установилась теплая и ясная весенняя погода, и на склонах пологих холмов Уэссекса овцы и коровы паслись на молодых сочных травах. Цветущие пролески покрыли ковром луга по берегам реки, и казалось, что на эти земли снизошла Божья благодать. К ночи собирались грозовые тучи и проливали на землю свою живительную влагу, а с утра природа снова купалась в солнечных лучах. Так прошел апрель, и, поскольку ветер не приносил корабли-драконы из суровых северных стран, у подданных Этельреда зародилась надежда, что в этом году королевство избегнет пожаров и разорения.

Однако для Эммы прекрасные весенние дни стали едва ли не адом. Ей казалось, что она одна живет в середине черной тучи. Ее тело быстро поправилось после выкидыша, но сердце по-прежнему было омрачено болью утраты. Каждое утро она просыпалась в отчаянии и с предчувствием беды, которой ей не удастся избегнуть, и ее, словно капкан, сжимала апатия. Ее почти не интересовало все то, что требовало от нее внимания. Запросы о руководстве, приходящие от Хью из Эксетера, оставались без рассмотрения, письма от матери и братьев — без ответа. Большую часть времени она проводила в своих покоях, теперь узница по собственной воле, а не воле Этельреда. Даже дети были не в состоянии пробудить ее от этой летаргии. Она не находила в себе сил принимать участие в их играх, быть их наперсницей и утешительницей. Вместо нее теперь Хильда, сама еще совсем дитя, присматривала за ними.

Порой ей на глаза попадался Этельстан в окружении своих братьев и придворных, и иногда он встречался с ней взглядом. Выражение его лица во время этих кратких встреч всегда было серьезным, и если в нем и было какое-то скрытое значение, она не в состоянии была его уловить. Он никогда не предпринимал попыток заговорить с ней и ни разу не посылал ей сообщений, и у Эммы возникло ощущение, будто товарищеские отношения, которые возникли между ними, были в какой-то иной жизни. Ребенок, которого она носила под сердцем так недолго, разделил их, как ей казалось, невидимой стеной, и это лишь усугубляло ее отчаяние.

Она мало видела короля, если не считать вечерних трапез в большом зале, где она занимала свое место за столом на помосте рядом с ним. Оставаясь верной данному слову, она рядом с собой поместила Эльгиву. Если Эмма и замечала, что Эльгива не так довольна своим привилегированным положением, как раньше, поскольку король существенно охладел к этой даме, то Эмму это мало волновало. Она испытывала такую изматывающую тоску в своем сердце по утраченному ребенку, что почти не обращала внимания на настроения и переживания остальных придворных короля. Она безучастно отвечала на расспросы короля о своем здоровье и с ужасом думала о его возможном возвращении в ее ложе, понимая, что рано или поздно это может случиться. Ближе к лету Этельред послал собственного лекаря, чтобы тот осмотрел Эмму, и он, невзирая на протесты Маргот, пустил ей кровь, после чего объявил, что она достаточно здорова, чтобы удовлетворить желания своего супруга.

В тот вечер Эмма готовилась к посещению своей спальни королем, но, к ее удивлению и облегчению, он не пришел. Вместо того он прислал ей весть о том, что в течение недели двор переедет в Лондон и что она должна быть готова в путешествию. Она понимала, что это приказ, но все же не видела для себя никакой возможности исполнить его. Она передала Этельреду, что еще недостаточно окрепла для столь утомительного пути, и просила разрешения остаться в Винчестере. Затем в горячке неопределенности она ожидала ответа от короля. Она придала своему обращению форму просьбы, но как его воспримет Этельред, зависело только от его настроения в ту минуту, когда он будет его читать. Написанный наскоро ответ она получила на восковой табличке. Она не сразу смогла разобрать, что на ней значилось.

«Я удовлетворяю вашу просьбу, но большего от меня не требуйте, ибо вы слишком долго пренебрегали своими обязанностями перед королем. Мое терпение на исходе».

Итак, она отвоевала себе немного времени, возможно, месяц, но не больше. Ей и этому следует радоваться.

Почти сразу же после того, как король со двором покинул Винчестер, ясную солнечную погоду сменил нескончаемый дождь. Под его влиянием общее настроение в покоях королевы стало столь же унылым и апатичным, как и сама Эмма, и она не находила в себе сил что-либо менять. Явно уязвленная тем, что король оставил ее здесь, Эльгива была угрюма и раздражена, она не сдерживалась в выражениях по адресу каждого, кто ей не угодил. Слуги шептались о злом духе, чьи козни привели к смерти нерожденного ребенка. Встревоженная этими слухами, Уаймарк настояла на том, чтобы Эмма носила на себе все янтарные украшения, которыми владеет, так как янтарь обладает силой, прогоняющей зло. Маргот также искала возможность прогнать проклятие, которое тяготело над королевой, подкладывая ей под подушку розмарин, чтобы Эмме снились добрые сны. Но тень безысходности, окутавшая Эмму словно саван, не желала отступать.

В конце концов Эмму из пучины отчаяния вывел юный Эдвард. Лихорадка не позволила ему отправиться вместе с отцом в Лондон, и в течение недели после отъезда короля состояние мальчика ухудшалось. Эмма распорядилась, чтобы слуги перенесли Эдварда в ее собственную комнату, где они с Маргот могли бы за ним ухаживать, и незаметно дни ее наполнились смыслом. Час за часом она просиживала у постели Эдварда, прикладывая к его пылающей коже холодные компрессы, вливая в его потрескавшиеся губы приготовленный Маргот настой ивовой коры и баюкая объятого жаром мальчика рассказами о Нормандии. Но состояние Эдварда не улучшалось, и сердце Эммы разрывалось от его страданий. Она послала нарочного в Лондон с вестью о том, что Эдвард очень плох, после чего дни напролет ожидала возвращения Этельреда.

Поздним вечером одного майского дня прибыл королевский поезд. «Наконец-то приехал король», — решила Эмма. Она бросила взгляд на погруженный во тьму угол, где Маргот, дежурившая долгими ночными часами, сидела, подремывая. Вся остальная ее прислуга уже разошлась на ночлег, и Эмма не видела оснований их вызывать. Слуги короля позаботятся о нем, и к тому же он, возможно, не сразу придет проведать сына.

Эдвард лежал без одежды под льняной простыней, и Эмма беспрерывно обмывала его лицо и верх туловища прохладной водой в надежде остудить горячку, ввергающую его в бред. Ему коротко обрезали волосы, чтобы было удобнее за ним ухаживать, и теперь он выглядел значительно моложе своих одиннадцати лет. Он стонал во сне, и в ту минуту, когда она взяла его горячую ладонь в свою, в комнату проскользнул слуга и шепотом сообщил, что лорд Этельстан просит позволения увидеть своего брата.

Услышав это, Эмма вздрогнула, но тут же ее сердце наполнилось радостью, как будто с ее плеч свалился тяжкий груз. Она приказала слуге вести этелинга в ее комнату и принялась ждать, стараясь не обращать внимания на дрожь, охватившую все ее тело. Было великое множество вещей, о которых Эмма страстно желала рассказать Этельстану. С каждым днем все больше и больше становилось невысказанных слов, но все эти слова были совершенно запретными, и она была обречена молчать и дальше. Но даже то, что он просто будет рядом, уже принесет ей утешение.

Она встала, как только он вошел в комнату, и в тусклом свете пламени свечей она впитывала его образ: копну светлых волос, поразительно темные брови, широкий рот, бороду медового цвета, строгие голубые глаза.

Этельстан встал перед ней, и, встретив его взгляд, Эмма прочла в нем ту же серьезность, холодную и отчужденную, с которой он привечал ее каждый раз с тех пор, как она вернулась ко двору. Она остудила ее подобно дуновению зимнего ветра. Он жестом предложил ей садиться и, пододвинув табурет к ее стулу, сел рядом.

— Отец получил ваше послание, но дела не отпускают его из Лондона. Он прислал меня, выяснить, в каком Эдвард состоянии.

Этельстан неуклюже прикоснулся тыльной стороной ладони к щеке брата.

— Господи, какой же он горячий!

— Я боюсь за него, — прошептала она, разглядывая лицо Эдварда, что она делала дни напролет, надеясь уловить признаки улучшения.

Но их не было. Иссушенный горячкой, с заострившимся из-за недостаточного питания носом, он едва ли теперь был похож на того загорелого мальчика, который ездил с ними верхом по берегу реки Итчен прошлым летом.

— Моя сестра часто болела лихорадкой, но я не припомню, чтобы она так страдала. Эдвард жалуется на боли в руках и ногах и на жжение в горле. Что бы мы ни делали, ничто не приносит ему облегчения.

Взглянув на Этельстана, она увидела, как омрачилось его лицо. Ее слова вселили в него тревогу за брата, и ей было больно оттого, что ей приходится доносить до него столь горестные вести. И все же пусть лучше знает, что может случиться в ближайшем будущем.

— Мой отец, — сказал он, по-прежнему не отрывая глаз от брата, — велел епископу и всему лондонскому духовенству возносить молитвы о его выздоровлении. Эдвард, ты слышишь? Весь Лондон сейчас молится за тебя.

Она тоже молилась за Эдварда, но ее молитвы исходили из ожесточенного горем сердца, и Бог на них не отвечал.

— Наверное, Господь услышит их, — сказала она. — Меня он не слышит.

Обида, загнанная вместе с горькими слезами вглубь сердца, вдруг прорвалась наружу.

— Почему Бог так жесток? — возроптала она, в бессилии ударяя сжатыми кулаками по своим коленям.

Ей хотелось рыдать, но она не доставит Богу такой радости.

— Почему он наказывает безвинных детей за грехи других?

Этельстан услышал отчаяние в ее голосе, и у него сжалось сердце. Она — жена его отца, и посему он заставлял себя относиться к ней со строгим почтением, не выказывая ни жалости, ни сочувствия. Но сейчас ему это было не под силу. Горестный взгляд ее красных от усталости глаз был прикован к Эдварду, но ему пришло на ум, что она могла также думать и о своем потерянном ребенке. Если Бог жесток, то Эмма — такая же жертва его жестокости, как и бедный Эдвард. Она утратила собственное дитя и теперь живет в страхе потерять мальчика, которого приняла как собственного сына.

Он подыскивал слова, которые могли бы ее утешить, но что он мог знать о помыслах Бога? Он воин, а не церковник. Его долг — сражаться, а с делами божественными пусть разбираются священники. Только как можно сражаться и побеждать, если на то нет воли Всемогущего? Как хотя бы распознать вмешательство провидения в мире, погруженном во мрак и страдание?

Однако Эмма сейчас нуждалась в утешении, каким бы неуклюжим оно ни было.

— Мы — инструменты мщения или милосердия в руках Божьих, так ведь? — мягко спросил он Эмму и взял ее ладонь в свою. — И если вы ищете руку провидения в болезни Эдварда, то взгляните на руки, которые облегчают его страдания и заботятся о нем с материнской лаской.

Впрочем, ее это не сильно успокоило. Она покачала головой, выдернула свою руку и вновь принялась ухаживать за Эдвардом. Лицо его брата теперь не горело румянцем, а было неестественно бледным в дрожащем свете огонька свечи. А если Эдвард умрет? Он никогда особенно не задумывался о смерти, хотя слышал великое множество проповедей, в которых красноречиво изображалась судьба смертных. Тем не менее ему трудно было примириться с мыслью о том, что Эдвард может уйти, ведь он всего лишь мальчик. Казалось невозможным, что он может умереть. И все же дети, даже дети королей, умирают. Его собственный отец был единственным из трех братьев, кто дожил до зрелых лет.

Непрошенными в его сознании возникли слова прорицательницы из Солтфорда. Она предсказала, что ему не суждено унаследовать королевство своего отца. Он не мог понять, как такое может случиться, если только он не умрет раньше отца. Может, она именно это пыталась донести до его сведения? Может, в этом состоит воля Божья, его судьба, так же, как и судьба Эдварда?

Он энергично потер лицо ладонями, стремясь прогнать эти жуткие мысли. И в это же мгновение Эмма негромко вскрикнула. Открыв глаза, он увидел, что она, подавшись вперед, положила ладони на грудь Эдварду.

— В чем дело? — требовательно спросил он, каменея от дурных предчувствий.

— Я не знаю! — воскликнула она. — Что-то случилось. Маргот!

В мгновение ока из тени появилась пожилая нормандская матрона и отогнала их от кровати. Она склонилась над Эдвардом, приблизив свое ухо к его рту, затем коснулась пальцами его шеи. Этельстан затаил дыхание.

Боже праведный, неужели его мысли о смерти привлекли ее к брату?

Когда старая нянька позвала слугу и, обернувшись к Эмме, положила руки на плечи королеве, по его спине пробежал холодок. Этельстан закрыл глаза и сквозь туман скорби и отчаяния слушал, как старуха что-то тараторит на нормандском диалекте французского. И хотя он не понял ни слова, он знал, что Эдвард умер.

Тяжело вздохнув, он открыл глаза и увидел перед собой Эмму, чье лицо светилось от радости. Она взяла его за руку.

— Горячка отступила, милорд, — сказала она. — Господь в конце концов услышал наши молитвы.

Он посмотрел мимо нее туда, где лежал Эдвард, который крепко спал, несмотря на то, что женщины принялись менять его мокрую смятую постель.

— Неужели это правда? — спросил он, не веря своим ушам. — Могла ли так быстро отступить его болезнь?

— Ему еще далеко до выздоровления, — прошептала Эмма, — но Маргот говорит, что теперь он пойдет на поправку.

Она улыбнулась, однако в глазах у нее стояли слезы.

— Возможно, он услышал вас, когда вы с ним заговорили, и ваш голос вернул его нам. Он ради вас готов на все. Вы его герой, вы знаете об этом?

Этельстан покачал головой, гадая, что еще Эмме известно об Эдварде, что не известно ему. Она все еще сжимала его руки, а он, в свою очередь, совсем не хотел, чтобы она их отпустила. Ему хотелось привлечь ее к себе и заключить в объятия, как будто он имел на это право. Но такого права у него не было, и сознание этого было причиной его мучений, поэтому он высвободился, нахмурившись.

— Моей заслуги в этом нет, — сказал он. — Его спасла ваша забота, и так я и сообщу отцу.

Он снова взглянул на кровать.

— Утром я выезжаю в Лондон. Могу я еще раз повидаться с ним перед отъездом?

— Конечно, — ответила она. — Но, возможно, он будет спать, когда вы придете. Почему бы вам не послать весть с нарочным вашему отцу? Эдварду пошло бы на пользу, если бы вы какое-то время, пусть и недолго, побыли рядом.

— Я не могу остаться. Король велел мне возвращаться в Лондон завтра.

Этельстан видел, что его резкий ответ ранил ее, но не в его силах было притупить острие навсегда разделившей их, словно клинок меча, обязанности повиноваться.

— Да, конечно, милорд, — сказала она сдержанно. — Тогда желаю вам спокойной ночи.

Кивнув ей, он быстро вышел из комнаты. Ему невыносимо хотелось остаться, но это было бы воистину непоправимой ошибкой.

Как только Этельстан ушел, Эмма ощутила такую пустоту и холод, словно была колоколом, который лишили языка. Она страстно желала бежать за ним, оказаться в его объятиях, ощущать тепло и силу его рук, снова почувствовать утешение от его прикосновения. Но ей не было места в объятиях Этельстана, так как он ей не муж и никогда им не будет.

Тут же рядом с ней выросла Маргот, уговаривая ее лечь поспать, но было еще кое-что, что она должна была перед этим сделать. Поплотнее закутавшись в шаль, она позвала слугу с факелом и пошла за ним через несколько переходов в маленькую часовню, которую обустроила первая жена Этельреда. Эмме здесь не очень нравилось, так как та была не намного больше обычной кладовой, и здесь не было ничего, что приносило бы отдохновение измученной душе. Тем не менее сегодня она сюда пришла и, опустившись на колени перед алтарем, зашептала благодарственную молитву за спасенную жизнь Эдварда, прося у Господа прощения за свои сомнения и грехи. А еще она дала обет. Более она не будет уклоняться от исполнения обязанностей супруги Этельреда и его королевы и скрепит свое сердце от искушений.

Глава 19

Июнь 1003 г. Винчестер, графство Гемпшир

Король возвращался в Винчестер во главе длинного поезда прислуги, и знойное солнце усугубляло его и без того скверное настроение. В течение месяца, проведенного в лондонском дворце епископа, он был вынужден вести монашескую жизнь, и, чтобы сделать его пребывание там совсем невыносимым, верховное духовенство беспрерывно отчитывало его за невыполнение супружеского долга перед королевой. Впрочем, скоро он это поправит. Ему не терпелось уложить ее в постель, ведь она слишком долго его к себе не подпускала.

Уже начинались сумерки, когда он спешился во дворе замка и сунул вожжи в руки конюху. В зале его уже ожидал ужин, но сначала он должен был уладить кое-какое дело с королевой. По пути в ее покои короля окружила небольшая толпа просителей, каждый из которых чего-то от него добивался, но, даже если бы он и мог разобрать, что они там лопочут, сейчас их просьбы его мало интересовали. Пока Этельред проталкивался сквозь них, какой-то сообразительный молодчик сунул ему в руку кусок пергамента, который король сжал в ладони и тут же про него забыл.

Он целеустремленно шагал в покои королевы, поднялся по лестнице и распахнул дверь в ее комнату. Эмма со своим духовником сидела за столом, усыпанным письмами. По другую его сторону расположилась группа женщин, которые оживленно щебетали, пока не увидели короля. Замолчав, они стали делать реверансы.

— Убирайтесь, — проворчал он.

Эмма тоже поднялась и кивнула священнику, который, вскочив, собирал со стола свитки.

— Оставьте это, — приказал Этельред.

Комната быстро опустела, и король обернулся к Эмме. Она стояла перед ним, не смутившись, и, подняв свой волевой подбородок, глядела на него с любопытством.

То дело, которое было у него к ней, сотрет с ее лица это самодовольное выражение, но пока оно подождет. Схватив Эмму за руку, он потащил ее в соседнюю спальню.

— Не надо притворяться, что вы не понимаете, зачем я здесь, — прорычал он, толкая ее к кровати, скрытой за вычурными занавесями полога. Он не потрудился расспросить ее о здоровье, ибо не желал слышать отговорок. Прошлый раз, когда он снизошел до близости с ней, она оказывала ему сопротивление. Сегодня он этого не потерпит.

Он с удовлетворением наблюдал, как она сбрасывает с себя платье и сорочку. Выронив кусок пергамента, который у него был в ладони, он снял ремень, рубаху, штаны. Снова обернувшись к Эмме, он сам удивился, как быстро его возбудила ее нагота, ее белые бедра, покорно разведенные в стороны, чтобы принять его в себя. Он не стал попусту тратить время и быстро и энергично пролил в нее свое семя. После этого, уставший, он лежал на ней, раскинувшись и наслаждясь ощущением и запахом женской плоти. Затем он приподнялся на локтях и заглянул ей в лицо.

В спальне царил полумрак, лишь одна масляная лампа, свисающая на цепях около двери, лила на кровать свой тусклый свет. Впрочем, сейчас и этого было достаточно.

Эмма зашевелилась под ним, пытаясь столкнуть его с себя.

— Можно мне встать, милорд?

— Нет, сударыня, мы с вами еще не закончили.

Ее светлая коса растрепалась во время соития, и теперь он теребил ее длинный локон, рассеянно наматывая его на палец и глядя ей в лицо.

— Расскажите мне, что вам известно о новом союзе вашего брата с королем датчан.

Устремленный на него взгляд был простодушен, как у младенца.

— Мне ничего не известно, — сказала она. — Брат меня не посвящает в свои секреты.

Приподняв бровь, он обдумал ее ответ. Это вполне могло быть правдой. Его соглядатаи не доносили ему о письмах, в которых говорилось бы о сговоре со Свеном Вилобородым. И все же он не верил ей до конца.

— Значит, ваш брат недобросовестен, — сказал он, потянув за прядь ее волос так, что она поморщилась, — поскольку он действительно ведет переговоры со Свеном.

— Возможно, они обсуждают какие-то торговые отношения…

— Даже если и так, — сказал он и дернул сильнее, чтобы убедиться, что она слушает его внимательно, — чем, по вашему мнению, они могут торговать друг с другом? Я вам скажу. Бедными англичанами, которых схватили в их домах, чтобы продать в рабство, серебром и прочей добычей, награбленной в английских городах.

Также оставалась определенная возможность того, что Свен пожелает отомстить за смерть своей сестры в день святого Брайса. В Лондоне епископы прожужжали ему все уши о вероятности возмездия со стороны короля датчан, и, хотя он не придавал этому особого значения, его собственный страх перед расплатой беспокоил его подобно ноющей, незаживающей ране.

Эмма под ним извивалась, тщетно пытаясь ослабить причиняемую ей королем боль.

— Прекратите, — прошипела она.

Но он и не собирался прекращать. Он накрутил на пальцы другой руки золотистый локон и также потянул. Она бы впилась в него ногтями как кошка, если бы он предусмотрительно не прижал ее руки к бокам.

— Земные страдания сулят награду на Небесах, правда ведь? — спросил он. — Будьте смиренны перед превратностями жизни, сударыня, и они вам покажутся не столь тягостными. Я вам уже говорил об этом раньше.

— Скажите мне, чего вы добиваетесь, — произнесла она сквозь стиснутые зубы.

Он улыбнулся, но натяжения не ослабил. Чтобы сломить Эмму, ему понадобится гораздо большее усилие, но он в конце концов подчинит ее себе; желательно, чтобы это произошло до того, как ее живот вновь округлится.

— Я хочу, чтобы вы не забывали о том, что вы — королева Англии, а не инструмент в руках герцога Нормандского, — сказал он. — Вы напишете своему брату и напомните ему о данных мне обещаниях. Было бы печально, если бы он ввязался в союз, о котором вы больше, чем кто-либо другой, можете пожалеть. Вы меня понимаете?

К ее глазам подступали слезы, но она не заплакала. Она была тверда. Даже испытывая боль, Эмма не плакала.

— Я поняла, — выдавила она из себя.

— Хорошо. Надеюсь увидеть это письмо завтра же.

Чтобы она не забыла об этом задании, он сдавил зубами нежную кожу у нее под ухом. Она вздрогнула, и он осклабился. Его королева, в отличие от Эльгивы, не была склонна к сексуальным причудам.

Он изрядно скучал по Эльгиве, но при дворе было достаточно женщин, которые могли его развлечь.

Скатившись со своей жены, он с интересом стал наблюдать, как она, соскользнув с кровати, прошагала через комнату подальше от него.

— А что это были за письма, которые вы изучали со священником? — спросил он.

— Они от моего управляющего в Эксетере.

— Принесите их мне. И зажгите свечи. Здесь слишком темно.

Эмма зажгла от лампы тонкую свечку и с ее помощью разожгла одну за другой все свечи в комнате.

— Вы не спросили о своем больном сыне, — заметила она ему.

— Что с ним? — Король потянулся к бутыли, стоявшей рядом с кроватью, и налил себе вина. — Его лихорадка прошла, разве нет?

Опрокинув в себя вино, он налил еще.

— Он быстро устает. Я беспокоюсь о нем.

Король промычал. О детях должна беспокоиться она, а не он.

— На следующей неделе он поедет в Хедингтон с остальными, — сказал он. — Там за ним будут хорошо присматривать. Принесите мне те свитки.

Эмма принесла и принялась одеваться, пока король просматривал один свиток за другим, сидя на кровати и потягивая второй, потом третий кубок вина. Это были отчеты от ее управляющего, как она и сказала, а также обращения от множества землевладельцев Девоншира, призывающих Эмму посетить свои владения на юго-западе.

Разумеется, они хотели, чтобы она объехала свои личные владения с королевской процессией. В конце концов, именно аристократы юга прочили ее в жены королю вместо Эльгивы. Теперь они стремились подлизаться к ней, заполучить ее к себе в гости и ублажать в надежде закрепить ее королевское покровительство. Несколько месяцев назад он получил письмо от одного своего тэна из Девоншира, в котором говорилось о точно такой же поездке. Тогда он не стал обдумывать этот вопрос. «Однако теперь, — подумал он, вертя кубок в руках и размышляя над этой идеей, — все изменилось».

Если герцог Ричард заключил соглашение с королем Свеном, тогда в течение следующих четырех месяцев южное английское побережье на всем своем протяжении будет подвержено опасности нападения кораблей из-за Ла-Манша, а английский флот слишком мал, чтобы патрулировать всю береговую линию. В таком случае почему бы ему не использовать Эмму в качестве щита, прикрывающего западные графства? Если он поместит ее в Девоншире и позаботится о том, чтобы ее брату это стало известно, Ричард, несомненно, постарается защитить Эмму и ее землевладения, настаивая, чтобы его датские союзники нанесли свой удар дальше на востоке. Таким образом, ему придется оборонять лишь половину побережья. И это замечательно.

Отбросив свитки на кровать, Этельред принялся одеваться.

— Вы совершите объезд своих землевладений, — приказал он ей. — Южные лорды не поймут, если вы им откажете. Я дам вам в сопровождение элдормена Эльфрика и его подручных. И, думаю, вы захотите сделать остановку в какой-нибудь церкви по пути и помолиться о скорейшем наступлении беременности.

Он пристально смотрел ей в лицо, пока она обдумывала его слова, и испуг, который Этельред уловил, его позабавил. Эмма хотела ребенка. Не послушание заставило ее сегодня развести перед ним ноги, а надежда, что она вновь от него зачнет. Сын ей обеспечит больше земель, больше денег из королевской мошны и даже еще больше поддержки от епископов, чем у нее уже есть. Как только у Эммы появится сын, она станет силой, с которой придется считаться, чего чертовы попы, похоже, не способны понять. Что ж, едва ли они могут рассчитывать на его близость с ней, если ее здесь не будет, и это даст ему возможность искать удовольствия на стороне. И Эмме придется еще немного подождать ребенка.

Она ничего не ответила на его предложение и, отвернувшись от него, стала заплетать волосы в косу, ловко перебирая пальцами. Он натянул штаны и рубаху, после чего заметил маленький свиток, валяющийся на полу. Король неохотно подобрал его и быстро пробежал глазами начертанные на нем строки.

И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей [13].

Он окаменел. Угроза в этих словах была так же осязаема, как удар по телу. Боже мой, что за безумец сунул ему это?

Этельред попытался припомнить лица, которые его окружали во дворе замка, но он слишком мало уделил внимания тому сброду. Он снова прочел злобные слова — проклятие Господом Каина. Его сознание трепетало от страха перед заключенной в них угрозой, и он ощутил, к своему ужасу, как его охватывает зловещий холод.

Он догадывался, что предвещает этот холод, но он, должно быть, ошибся. Он освободился от мстительного призрака своего брата, когда избавился от датчан, задумавших уничтожить его. Привидение оставило его в покое! Оно не может вернуться, чтобы снова его преследовать. Даже сам Бог не может быть так жесток!

Король попытался скрепить тело и душу перед охватывающим его паническим страхом, но нарастающий холод неумолимо сжимал его, словно в тисках, ледяными щупальцами проникая внутрь и обвивая его сердце. Свиток вывалился из его ладоней, взгляд его округлившихся глаз не отпускала клубящаяся и затягивающая в себя пустота. Свет в комнате померк, и на короля из темноты устремил гневный взор вздрагивающий, словно пламя на ветру, образ его брата, наполняя его душу ужасом.

Только на этот раз он не позволил цепенящему страху завладеть собой. В сердце его, подобно раздуваемому угольку, разгоралась ярость. Она побуждала его наброситься на жуткий лик, превращая свой страх и гнев в неистовую вспышку, которая, словно удар молнии, испепелит это исчадие ада, загоняя его назад в преисподнюю. Он силился разорвать невидимые путы, но чары не отступали, будто ледяным саркофагом сковывая его тело.

— Почему? — взвыл он, выдавливая это слово из глубин своего сердца. — Говори, черт тебя возьми! Чего ты от меня хочешь?

Ответа не последовало, и, сдавленно чертыхаясь, ценой неимоверного усилия воли Этельред размахнулся и швырнул кубок с вином в лицо своему брату. Призрак Эдварда остался там же, где и был, и лишь безмолвно взирал на него пустыми глазами, пока время, казалось, совсем остановило свое течение.

В эти бесконечные секунды Этельред ощутил, как на него наваливается невыносимая усталость, грудь сдавила холодная тяжесть, словно камень опустился на нее. Он снова попытался закрыть глаза, но не мог оторваться от окровавленного лика Эдварда, пока тень в конце концов не отступила, и спальня снова наполнилась теплом и светом.

Наконец, отпущенный призраком брата, Этельред повалился на кровать и зарыдал.

Замерев, Эмма переводила свой взгляд с плачущего супруга на красное пятно на стене, где разбился кубок, и обратно. Целая вечность, казалось, прошла, пока она так стояла, ошеломленная и объятая ужасом, глядя, как король борется с некоей невидимой угрозой, мгновенно ввергшей его в безумие.

Она выдохнула, осознав, что, какое бы наваждение не овладело им, теперь уже оно отступило, поскольку даже рыдания короля затихли. Тем не менее она не сделала навстречу ему ни шагу. Память о его мелочной жестокости была еще слишком свежа, и она не могла знать наверняка, не обернется ли его ярость против нее. Она так и стояла неподвижно, не зная, что делать дальше.

— Мне холодно, — прошептал он.

Прозвучавшая в словах королях мольба, которую она не могла оставить без внимания, вытолкнула ее из оцепенения. Подхватив свою мантию, она направилась к супругу и обернула его плечи шерстяной тканью с мехом.

— Милорд, боюсь, вы нездоровы, — сказала она.

Лицо его стало мертвенно-бледным, как размягченная солнечным теплом восковая свеча.

— Сожгите, — прошептал он.

Она нахмурилась. Что сжечь? Она взглянула на пергаментные свитки, разбросанные по кровати вокруг него.

— Письмо, — сказал он, указывая на что-то, лежащее на полу рядом с ним. — Сожгите!

Тогда она заметила клочок пергамента величиной с ладонь. Стал ли он причиной его безумия? Неужели такая мелочь могла помрачить рассудок короля? Она подняла пергамент с пола, едва сдерживаясь, чтобы не развернуть его и прочесть, но Этельред пристально следил за ней острым, как стальной клинок, взглядом. Она послушно сунула письмо в пламя лампы.

— Что это? — спросила она.

— Не ваше дело. Просто делайте, что вам велено, черт возьми, — сказал он заплетающимся от вина языком.

Эмма наблюдала за горящим пергаментом, понимая, что он, возможно, содержит ключ к пониманию того, чем является Этельред, король Англии, и она с горечью уронила последний кусочек в лампу, глядя, как он превращается в золу.

Она услышала вздох короля и обернулась, чтобы взглянуть на него. Краски вернулись к его лицу, но печать усталости по-прежнему лежала на нем. У него был нездоровый, изможденный вид, под глазами чернели круги. Эмма знала, что ему мало доводилось спать, и она не в первый раз задавалась вопросом, что за кошмары тревожат его по ночам. Сбросив ее мантию, он медленно поднялся, как будто его все еще обременял непосильный груз.

— Завтра, — произнес он вяло, — вы передадите мне письмо вашему брату и начнете готовиться к поездке в Эксетер.

После этого, медленно и тяжело ступая, он оставил ее, а она продолжала стоять, прислушиваясь к звуку его удаляющихся шагов.

Удостоверившись, что король ушел, она, дрожа, прошла к стулу, села и, сложив перед собой ладони, стала размышлять о том, чему стала свидетелем. Она мало что знала о мужчинах, поскольку всю жизнь прожила в мире женщин. Но постепенно она начинала понимать этого жесткого и грубого человека, которым был ее супруг и король. И чем лучше она его узнавала, тем больше она его боялась.

Правда, ее страх, несомненно, ничто по сравнению с его ужасом. Этельред, казалось, боялся каждого. То, что он не доверял ей, Эмму не удивляло. Она была чужестранкой, и, несмотря на данные ею клятвы, он не мог быть уверенным в ее лояльности до тех пор, пока она не родит ему сына, а возможно, даже и после этого. Но Этельред боялся своих советников и своих собственных сыновей. В частности, Этельстана он воспринимал как грозного и опасного соперника. Может, в том послании, которое она сожгла, было какое-то предостережение касательно Этельстана? Ей в это трудно было поверить. У Этельстана чистые помыслы, и, несомненно, у короля есть множество врагов, которые могли бы представлять для него опасность.

Должен ли каждый правитель держаться на расстоянии от тех, кто его окружает, даже от тех, кому ему следовало бы доверять? Или, возможно, есть что-то в самом Этельреде, заставляющее его сохранять обособленное положение? Ей казалось, что существует какой-то разлом в душе этого короля, от которого исходит, подобно зловещему облаку, его подозрительность, словно ядом отравляя его сознание, а ведь общеизвестно, что, когда король нездоров, страдает все королевство.

Подобно холодному туману, в сознание Эммы непрошенными вползали рассказы о смерти брата Этельреда. Короля убили, и со дня его гибели на Англию пало проклятие, выразившееся в череде бед. Если Этельред нес на себе вину, вольно или невольно, за смерть своего предшественника и, следовательно, за те несчастья, которые нависли угрозой над государством, то сколько же у него должно быть врагов! А поскольку она была с ним связана душой и телом и ее судьба неразрывна с его судьбой, то они были и ее врагами также на всю оставшуюся жизнь.

Она закрыла лицо ладонями, и ей казалось, что страх короля все еще витает в комнате, окутывая ее подобно удушающему туману.

Все последние приготовления для переселения королевы в Эксетер были совершены. Утром предшествовавшего отъезду королевы дня придворные дамы Эммы в дикой спешке перебирали ее гардероб, споря между собой, что может понадобиться в дороге. Сидящая рядом за рабочим столом Эмма погрузилась в изучение карты, которую для нее отыскал отец Мартин, положив ладони на ее гладкую поверхность. Карта была составлена по заказу короля Альфреда более ста лет назад, чтобы отобразить королевские владения в Уэссексе. Указательным пальцем она вела линию от Винчестера в Эксетер, раздумывая о расстоянии, которое она должна будет преодолеть в следующие недели. Однако, заметив королевское поместье Корф, обозначенное близ южного побережья, где брат Этельреда, король Эдвард, нашел свою смерть, Эмма прервала продвижение по карте.

Она уставилась на красный кружок. Что в действительности произошло в ночь, когда был убит Эдвард? Никого не покарали, не была выплачена вира за жизнь короля-помазанника. А теперь шептались, что у новой гробницы Эдварда в Шафтсбери начали твориться чудеса: хромой мальчик пошел, слепая женщина прозрела. Появились рассказы о том, что святой мученик Эдвард является во снах тем, кто его знал при жизни, предупреждая, что виновные в его смерти должны понести расплату, чтобы Англия избегла нависшего над ней рока.

Епископ Винчестера накануне читал проповедь, в которой призывал всех каяться и раздавать милостыню во искупление своих грехов, какими бы незначительными они ни были. Она наблюдала за тем, как с каменным лицом король слушал голос, исходящий с кафедры. Он ни разу не моргнул, ни один мускул на его лице не сказал о том, что сердце его было тронуто. Но после он попросил ее сделать по пути остановку в Шафтсбери и помолиться у гробницы Эдварда. Он выдал ей кошель золота, чтобы она пожертвовала его монастырю от имени короля и его покойной матери, королевы Эльфрит.

Это заставило Эмму вновь задуматься, не причастен ли король к смерти своего брата. Если верить тому, что говорили в народе, именно королева Эльфрит подстроила убийство Эдварда с тем, чтобы на трон взошел ее собственный сын. Но Этельред тогда был ребенком, всего десяти или одиннадцати лет от роду. Безусловно, он не мог участвовать в этом ужасном заговоре.

И все же что-то, некий неназываемый ужас терзал короля. Она не могла забыть мучительный вопль короля, когда он стоял в ее спальне, обездвиженный какой-то враждебной силой, невидимой ей. Она не осмелилась спрашивать о ней ни тогда, ни после. Каждую ночь, когда он приходил к ней в постель, король казался даже более расстроенным, более молчаливым и более угрюмым, чем раньше. Эмма делала то, что от нее требовалось, а затем он уходил, но воспоминание об этом странном, жутком случае висело между ними подобно кинжалу с блестящим клинком, чье острие был нацелено в ее горло.

Ей не терпелось уехать из Винчестера, от короля со всеми его тайнами, от всей горечи их взаимоотношений. Скорее бы наступило завтра.

Когда вошел слуга и объявил, что лорд Этельстан желает получить аудиенцию, ее сердце исполнилось радости. Он не приехал вместе с королем из Лондона, и она отчаянно желала повидаться с ним до отъезда. «Не введи меня во искушение», — молилась она про себя, изображая на лице вежливость и протягивая ему руку.

— Добро пожаловать, милорд, — промолвила она.

Он склонился, чтобы поцеловать массивное золотое кольцо, свидетельствующее о том, что она — собственность короля, но, несмотря на приветственную улыбку на устах, его взгляд оставался суровым. Эмма тут же поняла: что-то случилось. Она указала ему на стул и обвела комнату взглядом. Эльгива, которая, стоя на коленях на полу, укладывала платья в сундук, быстро отвернулась, будто бы для того, чтобы не мешать королеве и Этельстану. Но Эмма знала, что Эльгива запоминает каждое слово, произнесенное в этих комнатах, и подозревала ее в том, что она доносит обо всем королю. Кто бы еще мог проявлять столь живой интерес ко всему, что происходит в покоях королевы?

Но она не осмелилась нарушить дворцовый этикет и отослать свою свиту, чтобы поговорить с Этельстаном наедине. Как бы сильно ей этого ни хотелось, это возбудило бы подозрения, которые ей ни к чему. Она выбросила Эльгиву из головы и сосредоточила все свое внимание на Этельстане.

Он не стал присаживаться, пальцами поглаживая карту, разложенную на столе. Кивком головы он указал на нее. Улыбка сошла с его лица.

— Вы не можете ехать в Эксетер, — сказал он резко, словно отдавая ей приказ.

Эмма смущенно на него взглянула.

— Это распоряжение короля? — спросила она.

— Нет, это совет друга. Вы должны отказаться от этой идеи, миледи. Это слишком опасное для вас путешествие, лучше даже не думать о нем.

Она ощутила сильное волнение в этих словах, видела его в глазах Этельстана, но не в состоянии была его понять.

— Благодарю вас за участие, милорд, — возразила она, — но, вне всякого сомнения, путешествие, которое я намереваюсь совершить, не таит в себе серьезной опасности. Король лично уверил меня в том, что…

— Я знаю, что говорит король, — резко оборвал он ее. — Я только что от него. Он либо слеп и не видит опасности, либо ему все равно, не знаю, что именно. Поэтому вы должны меня послушать! Миледи, датчане нанесут удар этим летом. Свен Вилобородый жаждет отомстить за резню на день святого Брайса, и с каждым часом вероятность того, что следующий прилив принесет к нашим берегам корабли-драконы, возрастает.

Сердце Эммы объял холод при упоминании дня святого Брайса. Весть о расправе Этельреда над датчанами разошлась по Европе, вызвав возмущение даже у Папы Римского. Ее брат, архиепископ Роберт, прислал королю ноту протеста, а в письме к ней вопрошал, почему она не употребила все свое влияние на Этельреда, чтобы предотвратить столь омерзительное деяние. Ее мать проявила больше осмотрительности. В ее послании, спрятанном в узком кожаном чехле Псалтыря, говорилось: «Какой же христианин станет жечь невинных женщин и детей?» Эмма не могла оправдать короля и даже не пыталась оправдать саму себя. Ей следовало бы знать о его намерениях, следовало посоветоваться с ним, образумить его. И в этом заключалось ее поражение, пятно на ее совести.

Как и все остальные в Англии, она ожидала мести со стороны короля датчан. С тех пор, как с приходом весны открылся навигационный сезон, они все ждали удара молота возмездия. До сих пор оно их не настигло, а поскольку люди не могут жить в постоянном ожидании кары, они отогнали от себя страх перед Свеном, отмахнувшись от него, как не вспоминают о зимнем плаще в знойные летние дни. Король утверждал, что своим нападением в день святого Брайса он избавил Англию от внутренней опоры Свена, и на то, чтобы подготовить свой ответный удар, ему понадобятся годы. Тем не менее Этельстан явно придерживался иной точки зрения.

— Откуда вы знаете, что Свен придет? — спросила она. — Вы получили какие-либо предсказания на этот счет?

— Нет, у меня нет доказательств!

Он в отчаянии хлопнул ладонью по столу.

— Но я чувствую это, ощущаю всем телом. Не знаю, как это объяснить. Могу лишь сказать, что знаю об этом. Свен придет.

Взглянув ему в лицо, она прочла на нем страх и тревогу. На ее затылке забегали мурашки. Глупо было уповать на то, что Англия избежит мщения Свена. У ее брата были веские причины бояться противодействия свирепому вождю викингов. Несомненно, Свен придет.

— Но даже если я поверю в вашу правоту, — возразила она, — из этого не следует, что Свен нападет на Эксетер. Несомненно, побережье близ Эксетера будет самым безопасным местом. Город хорошо защищен, а земли округа были разграблены только два года назад. У ее несчастных жителей мало что осталось.

— Свен думает не только о добыче, разве вы не понимаете? У него счеты с моим отцом. Нет возможности знать наверняка, куда придется его удар, но удар будет. Ваш брат Ричард сообщал вам хоть что-нибудь, что можно расценить как предупреждение?

Она удивленно взглянула на него.

— Нет, милорд. Он мне ничего не написал. Я получила послание только от матери, в котором она сообщает, что свадьба моей сестры с графом Блуа состоится после Иванова дня.

Нахмурив лоб, она попыталась припомнить все, что ей написала мать.

— В конце июня оба моих брата сопроводят молодоженов в герцогство Блуа, граничащее с Нормандией на юге.

Взгляд Этельстана стал жестким после этих слов.

— Значит, герцога Ричарда и архиепископа не будет на побережье несколько недель после Иванова дня, — произнес он задумчиво. — На месте Свена, если бы я хотел напасть на южные берега Англии, я сделал бы это именно тогда.

— Но зачем атаковать южное побережье? Почему не ударить по восточным графствам, обращенным к Северному морю?

Эмма опустила взгляд на карту перед собой, показывая пальцем на пустое место над Уэссексом, на котором значилось «Восточная Англия».

— Болотный край, вы хотите сказать? — Подумав, Этельстан отрицательно покачал головой. — Свен жаждет мести. Он направит свой удар на Уэссекс, миледи, поскольку Уэссекс — сердце государства Этельреда. Он нападет на наш южный берег, — сказал он и, склонившись над картой, провел пальцем по ее нижнему краю. — Здесь, возможно, неподалеку от Певенси. — Он ткнул пальцем возле королевской резиденции в Беддингеме. — Или здесь, в Эксетере. — Его палец скользнул к крепости, которая служила конечным пунктом ее путешествия. — Свен поведет свои корабли к южному берегу Дании, вдоль побережья Фрисландии и оттуда в Нормандию. Когда ветер станет попутным, он направит свои драккары через Ла-Манш. — Этельстан поднял на нее глаза. — Если ваши братья в это время будут далеко на юге своей страны, как они смогут помешать флоту Свена затаиться в северных гаванях Нормандии?

Эмма задумалась над его словами, пытаясь точно припомнить, что ей писала мать в своем последнем письме. Может ли быть так, что сообщение о свадьбе Матильды и решении брата посетить Блуа было скрытым предупреждением? Вдруг ее осенила леденящая душу мысль. Не является ли намерение ее братьев ехать в Блуа умышленным, чтобы потом утверждать, будто они не ведали о действиях Свена? Чтобы закрыть глаза на то, что пираты воспользуются нормандскими гаванями? Безусловно, решение Ричарда сопровождать пару в поездке на юг не содержало в себе ничего иного, кроме желания укрепить союз, к которому он давно стремился. К тому же Ричард знал, что она будет в Эксетере. Она писала ему, что отправится в свои личные землевладения, зная, что он одобрит ее решение взять на себя ответственность за свою собственность.

Нет. Этельстан, должно быть, ошибся насчет места, куда будет направлен удар Свена. Он гадает, как те священники, которые предсказывали конец света в последние годы предыдущего тысячелетия. Они предрекали, что море вскипит, земля начнет трескаться, а горы рухнут. Однако ничего подобного не произошло. Жизнь текла так, как и прежде.

— Вы не можете знать этого наверняка, милорд, — сказала она негромко. — Это не более, чем предположение. Что же мы должны делать — спрятаться за стенами городов на следующие два месяца в страхе перед датчанами?

— Нет, миледи, — ответил он ей. — Но если вы видите на горизонте тучи и вспышки молнии, вы не станете взбираться на самое высокое дерево, которое окажется поблизости, чтобы наблюдать за приближающейся бурей! Вы не должны ехать в Эксетер или любой другой город, доступный для атаки датской армии!

Она вздохнула, негодуя на его настырность.

— Я уже сделала все приготовления, милорд, и я поеду в Эксетер. Мои обязанности требуют от меня этого. — Эмма улыбнулась, стремясь разрядить тяжелую атмосферу. — Если вам от этого станет легче, я пообещаю вам не влезать на деревья во время грозы.

Этельстан метнул на нее сердитый взгляд.

— А что, если я прав, миледи, а вы ошибаетесь?

— Как только замечу драккар, я вскочу на лошадь и брошусь наутек. Это вас устроит?

— А если корабли придут ночью, что тогда?

— Несомненно, будут дозоры. Элдормен Эльфрик об этом позаботится.

Неожиданно Этельстан оттолкнулся от стола в бессильном волнении. Но что она могла поделать? Она не могла уступить его мольбе после того, как король приказал ей ехать. И, Бог свидетель, она нестерпимо желала уехать отсюда, как бы велик ни был риск.

Он снова положил ладони на стол, разделяющий их, и склонился так, что его лицо оказалось совсем рядом с ее лицом.

— Если вы должны ехать в Эксетер, тогда я буду просить короля, чтобы он послал меня с вами. — Понизив голос до шепота, Этельстан продолжил: — Я никому не доверю вашу жизнь. Вы меня понимаете?

Она его прекрасно поняла. Она также достаточно хорошо понимала свое собственное сердце, чтобы знать: если они окажутся вдвоем, вдали от глаз и ушей двора, Этельстан будет представлять для нее опасность значительно большую, чем Свен Вилобородый.

— Благодарю вас, милорд, — сказала она мягко, — но я запрещаю вам это делать. Пообещайте мне, что не нарушите мой запрет.

Голос Эммы дрогнул, ей очень хотелось дотронуться до него, положить на его ладонь свою руку, чтобы смягчить свои слова. Но она не могла.

— Ваш отец — человек подозрительный, милорд. Он кругом видит врагов. Он и так уже не доверяет мне. Кто знает, какой злой умысел он может узреть в вашей просьбе? — Она выпрямилась. — Благодарю вас, милорд Этельстан, что сообщили мне о своих опасениях, — сказала она громко. — Можете не сомневаться, я обдумаю их должным образом.

Эмма взглянула на него с ободряющей улыбкой, глазами моля его уйти.

После секундного замешательства он поклонился и удалился из комнаты. Она смотрела ему вослед, ожидая, когда успокоится сердцебиение. В комнате снова зашумели голоса, и она была рада этому негромкому гомону, подобному шуму омывающего берег прибоя. Она дрожала, будто шла вдоль жуткого обрыва, остро осознавая, что один неверный шаг отправит ее в бездну.

Она заметила, что Эльгива устремила на нее взгляд, полный любопытства. Что она слышала? О чем догадывалась? Вздохнув, Эмма снова обратилась к карте, но в ту же минуту появилась ее служанка, что-то сжимавшая в руках.

— Лорд Этельстан велел мне передать это вам, — сказала девушка. — Он сказал, что вы должны заботиться о его остроте и всегда держать при себе.

Это был вложенный в ножны скрамасакс[14] с рукоятью, сделанной из гладкой выбеленной кости. Взяв его в руки, Эмма выдвинула лезвие из ножен. В отличие от изящного ножа, которым она пользовалась за столом, этот клинок был настоящим оружием, хоть и лишенный украшений, но все равно прекрасный в своей грубой простоте. Широкое тяжелое лезвие, заточенное с одной стороны, сходилось к смертоносному острию. На ножнах не было петли, чтобы привесить его к ремню, и Эмма поняла, что это оружие нужно прятать где-то на себе — засовывать в гетры или вкладывать в голенище сапога.

Она была уверена, что ей он не понадобится. Но она сделает то, о чем ее просил Этельстан, хотя бы только для того, чтобы всегда носить с собой то, что принадлежало ему. «По крайней мере, — невесело подумала она, — никто не сочтет его любовным талисманом».

Глава 20

Июнь 1003 г. Миддлтон, графство Дорсет

Деревушка Миддлтон расположилась среди зеленых склонов невысоких южных холмов между Винчестером и Эксетером. «В самой настоящей, забытой Богом глуши», — подумала Эльгива, стоя рядом с Гроей и глядя вниз на село с дороги, которая вела к поросшей березами вершине возвышающегося над ним холма. С этой высокой точки было видно деревню, монастырь, шатры королевы и более ничего, кроме полей, леса и овец.

Она с отвращением покачала головой.

— Никогда не прощу отцу того, что заставил меня сопровождать королеву в этой отвратительной поездке по ее владениям, — проворчала она. — Он мог бы меня от этого избавить. Я была послушной дочерью и не заслужила такого наказания.

— Потерпите немного, дорогая моя, — проворковала Гроя. — В конце концов вы будете вознаграждены. Каждый шаг приближает вас к короне.

Это стало уже привычным ответом Грои на все, что злило Эльгиву. Но она все же не понимала, каким образом участие в королевской процессии Эммы принесет ей пользу, и сегодня это ей было менее очевидно, чем когда-либо ранее. Раньше процессия хотя бы останавливалась в оживленных ярмарочных городках — Ромси, Уилтоне, Шафтсбери, где было на что взглянуть помимо церкви и монастыря. Миддлтон, между тем, был зеленой пустыней.

Гроя снова двинулась по дороге, поднимающейся по пологому склону, и Эльгива пошла за ней следом, по-прежнему погруженная в свои мысли. Сообщая отцу о том, что королева собирается совершить этот объезд, она молила его найти возможность освободить ее от обязанности ехать вместе с ней. Эльгива утверждала, что, если ее заставят посетить каждую захудалую церковь и монашескую обитель на пути между Винчестером и Эксетером, она попросту сойдет с ума.

Но отец передал ей свое веление сопровождать Эмму и отмечать каждого, представляющего хоть какую-то важность, с кем будет встречаться королева, сообщая их имена его слугам, которые будут тенью следовать за процессией. Таким образом, когда королева со свитой добиралась до конечного пункта дневного пути, Эльгива в сопровождении одной лишь Грои ускользала незамеченной после общей трапезы. Кто-то из подручных отца разыскивал ее в церкви, или на рыночной площади, или у святого источника и внимательно выслушивал все, что она ему говорила.

Однако в последние два дня посланник не появлялся, и сегодня, поскольку здесь не было многолюдного рынка, она не смогла придумать ничего лучшего, чем уйти подальше от шатров в надежде, что приспешник ее отца найдет их.

Ей было невдомек, почему отец проявляет такой острый интерес к действиям Эммы. Ее злило то, что ей приходится выполнять его скучные предписания, даже не зная их цели, тем более что, насколько ей это представлялось, поступки королевы не имели никакой важности.

Эмма, по наблюдениям Эльгивы, в пути разговаривала со своими спутниками, особенно с элдорменом Эльфриком, который вел их процессию. Останавливаясь в церквях, она явно беседовала с Богом, склоняя голову в фарисейских молитвах. Единственным человеком, с которым она совещалась, была настоятельница монастыря в Шафтсбери, где в прошлое воскресенье две женщины провели некоторое время за закрытыми дверями.

Эльгива не могла знать наверняка, что они обсуждали, однако догадывалась, что из рук в руки перешла щедрая сумма денег, поскольку, когда аббатиса прощалась с королевой, на лице ее сияла широкая улыбка.

Эмма, несомненно, пыталась задобрить Бога молитвами и золотом, надеясь, что он заставит ее чрево вновь округлиться. И если королева ожидает, что это произойдет вдали от любовного внимания ее супруга, значит, ее вера и вправду велика.

Они добрались до вершины холма, где на лужайке стояла небольшая часовня, сложенная из серого камня, скрепленного раствором. Из-за нее им навстречу выскользнул мужчина, одетый в темно-зеленый плащ. Солнечный свет пятнами ложился на его подвижную фигуру, пока он к ним приближался. Эльгива его не признала, но он поднял руку, показывая надетый на указательный палец перстень ее отца. Кивнув Грое, которая должна была наблюдать, не появятся ли посторонние, Эльгива обернулась к нарочному.

Лицо мужчины, стоявшего перед ней, было привлекательным — смуглое от солнца, скуластое, с ясными проницательными глазами. Волнистые каштановые волосы были коротко острижены, борода была ухоженной. Под плащом угадывались широкие плечи, но к талии его торс сужался, туго перехваченный широким черным ремнем.

— Вы принесли мне вести от отца? — спросила его Эльгива.

— Он передает вам привет, миледи. Он надеется, что вы отслужите мессу за его здравие у гробницы святого Эдварда и что вы еще не сошли с ума от молитв.

Эльгива фыркнула от такой шутки отца.

— И это все, что вы мне должны сказать? Вы хотя бы расскажите мне, где он находится!

Незнакомец пожал плечами.

— Когда я разговаривал с ним в последний раз, он был в Винчестере с королем, но это было несколько дней тому назад.

Нахмурив лоб, Эльгива задумалась о том, что мог замышлять ее отец. Собирался ли он предпринять какие-либо действия против королевы или просто желал знать, с кем она встречается и кто на нее оказывает влияние?

Она вздохнула, все еще раздражаясь на своего отца, и стала разглядывать стоящего перед ней мужчину. Он отличался от остальных нарочных, посланных ее отцом. То были обычные слуги, едва смеющие поднять голову, чтобы взглянуть на нее. Этот же смотрел на нее ленивым взглядом, а его губы искривила самодовольная усмешка. По ее представлению, он был ненамного старше ее самой, и она считала его слишком молодым для того, чтобы иметь столь высокое мнение о себе.

— Как вас зовут, молодой человек? — поинтересовалась она.

— Элрик, миледи. Мои землевладения находятся в Западной Мерсии, и ваш отец и братья хорошо меня знают.

Значит, он был человеком, занимающим определенное положение. Она смотрела, как он слегка поклонился ей, не сводя с нее взгляда, будто считал себя ей ровней. Воистину, он был дерзок. Тем не менее он ей нравился. Он самоуверен, а для привлекательного мужчины это не такая уж плохая черта.

— У меня мало новостей для вас, — сказала она.

— Ваш отец хочет знать все о повседневном распорядке королевы, — подсказал он ей.

Эльгива недоверчиво приподняла бровь.

— А вы запомните все, что я вам расскажу? — спросила она.

— С большим удовольствием, миледи, — сказал он медоточивым голосом.

«Поет соловьем», — подумала Эльгива. Элрик окинул ее оценивающим взглядом, а она, проскользнув мимо него, пошла к деревьям, чтобы он не заметил, какое удовольствие ей доставил его жадный взгляд.

— Ну, ладно, — начала она, стараясь отогнать от себя мысли о нем и сосредоточиться. — Каждое утро начинается с омовения сразу же после рассвета, после чего следуют молитва и завтрак. К тому времени, когда королева готова продолжить путь, шатры уже разобраны и их везут к месту следующей остановки. По большей части мы едем небыстрым шагом, но вперед высылают курьеров, и они в каждом городе, через который будет проезжать королева, объявляют о ее скором прибытии.

Пока она описывала их распорядок, ее вдруг осенила мысль, что именно Эмма получает в ходе своей процессии. Она обращает на свою сторону народ Англии! В каждом селе и каждом городке она осыпает встречающие ее толпы зевак монетами, выкрикивая им приветствия. И это глупое простонародье, черт бы его побрал, наверное, боготворит ее за это! С какой бы подозрительностью они ни относились к Этельреду, свою молодую и красивую королеву они будут любить.

Эльгива остановилась и, закрыв глаза, стала вспоминать прибытие Эммы в Миддлтон и радостные возгласы толпы. Она почувствовала, что Элрик подошел к ней сзади, хотя и не прикоснулся. По крайней мере, он не настолько нагл.

— Скажите моему отцу, — резко заговорила она, — что, по-моему, королева сделала щедрый дар монастырю в Шафтсбери. Скажите ему, что ее любят не только монашки, но и горожане, встречающие ее. Скажите ему, чтобы он был осторожен, если он что-то замышляет против королевы. Вы сможете это все запомнить?

— Да, миледи.

Он едва прошептал это, поскольку сейчас его рот был возле ее уха. У Эльгивы перехватило дыхание от его близости, затем она, обернувшись, протянула руку, показывая этим, что разговор окончен. Но ладонь Эльгивы дрожала, когда он, сжав ее, поднес к своим губам, еще раз окинув девушку взглядом.

Поцеловав ее перстень, он повернул ее руку ладонью вверх и запечатлел на ней долгий поцелуй, который обжег Эльгиву, словно раскаленное железо. Через мгновение он уже уходил прочь, и его плащ растворился в зелени кустарника позади лужайки. Она с минуту постояла, пытаясь отдышаться и успокоить сердцебиение.

Элрик. Она улыбнулась, произнося его имя. Этот человек чего-то стоит.

Возвращаясь к шатрам, она заставила себя думать об Эмме, наконец доводя до своего сознания правду. Этельред никогда не избавится от своей королевы. В первый год, пока Эмму воспринимали иностранкой и ей только предстояло доказать, что она способна произвести на свет ребенка, еще существовала определенная возможность для этого. Теперь уже такой возможности не было.

Эльгива смотрела себе под ноги, стараясь не наступать на россыпи овечьего помета. К чему ей теперь следует стремиться? Должна ли она довольствоваться браком с кем-то из тэнов Этельреда, она, которой была предречена корона? От этой мысли у нее сжались кулаки. Нет, она на это не пойдет. Во всяком случае, пока у короля есть сыновья, которым предстоит жениться.

Ей следует соблазнить одного из этелингов с тем, чтобы он на ней женился. Разумеется, она бы предпочла Этельстана, но он околдован королевой. Ей не нужен мужчина, который готов ради женщины идти на любое безумство, если только этой женщиной является не она. Нет, Этельстан уже отрезанный ломоть, но у Этельреда много других сыновей. Если ей и вправду судьбой предначертано стать королевой, значит, нужно найти возможность претворить это предсказание в жизнь.

— Гроя, — сказала она, замедлив шаг, чтобы служанка ее нагнала. — Что бы ты сказала об Экберте в качестве моего мужа?

— Он будет… — она запнулась, подыскивая подходящее слово, — уступчивым, миледи. Но станет ли он когда-нибудь королем?

— Ты права, — неспешно произнесла Эльгива, поджав губы. — Он будет уступчивым, но он не наследник, во всяком случае сейчас. Однако, став его женой, я смогу пробудить в нем честолюбие, которого сейчас он не проявляет. — Улыбнувшись, она взяла Грою под руку. — Когда мы вернемся в Винчестер, я уделю юному Экберту особое внимание.

Правда, яркий и живой образ Элрика не выходил из ее головы. Она надеялась, что еще неоднократно его увидит, прежде чем вернется в Винчестер.

Винчестер, графство Гемпшир

Король Этельред восседал на своем искусно изукрашенном резьбой и яркой росписью троне в большом зале дворца в Винчестере, взирая на вельмож, съехавшихся со всех уголков его королевства с тем, чтобы стать свидетелями происходящего при дворе. Большинство он знал по имени и имел общее представление, сколько доходов в виде налога на имущество они ему приносят. «Они как дети, — подумал он, — которых иной раз нужно усмирять, иной раз пригрозить, а иногда и наказать». Он издает указы, чтобы защитить их друг от друга, и собирает с них подати, чтобы защитить их от внешнего врага. И при этом они считают его слабым из-за того, что вот уже несколько лет он оплачивает мирную жизнь золотом, а не кровью англичан. Он ничуть не сомневался в том, что, если бы появился блистательный полководец и бросил ему вызов за право обладания короной, обещая повести их на битву с неприятелем, многие из его тэнов изменили бы ему.

Занятый этими тягостными думами, Этельред заметил, как от толпы в дальнем конце зала отделился его старший сын и направился к помосту. Когда Этельстан подошел к трону и преклонил колено перед отцом, волосы молодого человека вспыхнули золотом и на его правом плече засияла чеканная серебряная застежка в свете косого солнечного луча, упавшего на него сквозь высокое окно дворца. «Он уже не юнец, — заметил про себя Этельред. — Своенравный, самоуверенный, прямодушный — да, но уже не юнец».

Прищурившись, он глядел на сына, пытаясь понять выражение его лица. Ему удалось прочесть на нем тревогу. По крайней мере, это он понял наверняка.

Кивнув, он велел сыну говорить, и Этельстан, поднявшись, подошел к отцу сбоку и повернулся так, чтобы все могли слышать его слова.

— Я буду говорить о нашем враге, Свене Вилобородом, которому ныне подвластны Дания и Норвегия и который жаждет присоединить к своим северным владениям и Англию. — Его голос, ясный и громкий, как набатный колокол, эхом разнесся по залу. — Не исключено, что прямо сейчас Свен собирает свои корабли-драконы в каком-нибудь нормандском порту, готовя нападение на нас. Он пересечет Ла-Манш, чтобы грабить наши земли и насиловать наших женщин, так как им движет месть за смерть сестры.

Этельстан замолчал, и Этельред видел, что его сын завладел вниманием каждого в этом зале, так как все здесь боялись грядущего нападения датчан.

— Будем ли мы, — продолжил Этельстан, — как это уже бывало много раз, подобно стаду безропотных овец, в страхе ждать удара и молиться, чтобы Бог нас миловал…

Он снова сделал паузу и, казалось, стал немного выше, расправив плечи, словно видя перед собой врага.

— Нет, мы не станем дожидаться, когда придут корабли-драконы. Я предлагаю послать наши суда в Нормандию и, отыскав флот викингов, уничтожить его до того, как он пересечет Ла-Манш. Давайте подожжем их драккары, как сигнальные костры, выведем их из строя, чтобы они не смогли нас атаковать.

Зал загудел от множества голосов, и тогда заговорил крупный феодал из Кента.

— И кто же возглавит такое предприятие? — спросил он напрямик.

— Нас трое, — ответил Этельстан, и Экберт с Эдмундом, выйдя из толпы, встали рядом с ним.

Теперь по залу прошелся глухой ропот, нарастая подобно усиливающемуся ветру.

Этельред беззвучно выругался, быстро оценив вероятность успешного осуществления этого плана и сочтя его неразумным. Он основывался на том предположении, что корабли Свена окажутся в нормандской гавани и тогда будут уничтожены. Однако можно было привести большое количество доводов против этой затеи.

С другой стороны, если это предприятие каким-то чудом увенчается успехом, ему придется иметь дело с соискателем на трон в лице своего старшего сына. Да и разве Этельстан не бросает ему вызов, делая столь возмутительное предложение пред его двором и советниками? Но, уже обдумывая, что противопоставить дерзновенному заявлению своего сына, он ощутил гнетущее незримое присутствие своего покойного брата. Холодная враждебность Эдварда змеей выползала ему навстречу откуда-то из тени, пока освещенный солнечным лучом Этельстан, стоя перед троном, взирал на него ликом Эдварда.

«Все это козни брата», — осознал Этельред, Эдвард использует действия сына короля для своей мести. Он теперь отовсюду ощущал исходящую от своего брата угрозу, такую же зловещую, как тишина перед раскатом грома, и Этельред собрался с духом перед ее лицом. Наконец он понял, словно кто-то шепнул ему на ухо, чего от него хотел его брат в качестве искупления за его грех. Но это была слишком большая жертва. Даже бесчеловечная мстительность Эдварда не заставит его это сделать.

Этельред резко поднялся на ноги и, возвысив голос так, чтобы его было слышно во всех углах зала, ответил на вызов Этельстана:

— Я не пошлю своих сыновей или сыновей других мужей на столь рискованное и необдуманное задание. Его опасности во много раз превышают возможные выгоды, и оно не стоит рассмотрения ни сейчас, ни потом. — Он вперил в Этельстана надменный взор, не допускающий возражений. — Больше говорить тут не о чем.

Этельред сошел с помоста, отчаянно желая избежать любопытных взглядов и стряхнуть с себя вдруг охвативший его озноб. Даже не глядя, он знал, что тень потянулась за ним следом. Эдвард не сжалится над ним, но, Бог свидетель, выкуп, который требует его брат, слишком велик. Он его не заплатит, пусть проклятая тень брата делает все, что ей угодно.

Ошеломленный Этельстан глядел в спину уходящему отцу. Король не пожелал выслушать взвешенные доводы, а с презрением отверг его предложение.

И тогда он спросил он себя: а могло ли быть иначе? Отец всегда пренебрегал его советами. Даже пожалованный ему королем меч Оффы был только лишь попыткой успокоить его, будто он хнычущий младенец, которого можно отвлечь игрушкой.

Отвернувшись от пустого трона, он стал протискиваться сквозь толпу в зале, а Экберт с Эдмундом пошли за ним следом.

— Что ты собираешься делать? — поинтересовался Экберт.

— Теперь, когда король унизил меня перед всем своим двором? — ответил он вопросом. — Собираюсь уехать, конечно же. Какой у меня еще есть выбор?

Экберт быстро обогнал Этельстана, встав на его пути.

— Ты не можешь покинуть двор без его разрешения! — возразил он.

— А вот и поглядим, — сказал Этельстан, оттолкнув брата в сторону.

— Ты ведь не собираешься сжечь флот датчан в одиночку.

Это сказал Эдмунд. Этельстан хохотнул.

— Без указа с печатью короля я не властен мобилизовать флот. Нет, кораблям Свена я не представляю угрозы. Я буду ждать вестей о катастрофе в своем поместье в Нортоне.

Его землевладения находились в полудне пути от Эксетера, и если, упаси Бог, датские войска обрушат удар именно туда, он хотя бы сможет увезти Эмму подальше от опасности.

Вдруг его путь снова преградил брат, на этот раз Эдмунд.

— Держись от нее подальше, — сказал он тихим голосом.

Лицо его стало предостерегающе грозным.

— Она не стоит того, чтобы ты из-за нее рисковал собой.

Не было нужды спрашивать, кого он имел в виду. Эдмунд презирал Эмму, и, если бы с ней что-нибудь случилось, он скорее радовался бы, чем скорбел.

В это мгновение Этельстан ощутил, что те слабые оковы, которые сдерживали его ярость — на отца, на датчан, даже на самого Бога, — пали. Он рванулся к горлу Эдмунда, но его руки тут же кто-то схватил сзади.

— Прекрати! — прошипел ему на ухо Экберт. — Мы на твоей стороне, глупец. Ты рискуешь потерей собственности и титулов, если уедешь.

— Если датчане нападут, — возразил Этельстан, стряхивая с себя руки брата, — у короля возникнут значительно более серьезные неприятности, чем сын, пожелавший противостоять врагам вопреки его воле.

Этельстан быстрым шагом покинул своих братьев. Он и так уже потратил драгоценное время, пытаясь убедить отца нанести Вилобородому упреждающий удар. До Иванова дня оставалось меньше недели, и датский флот уже, возможно, готовится пересечь Ла-Манш, поэтому больше времени терять нельзя. До Эксетера он мог добраться за пять дней, если вовсю гнать лошадей. Ощущение нависшей над ними беды было как никогда прежде сильным. Что бы в итоге ни произошло, он должен быть в это время рядом с Эммой или умереть, пытаясь к ней прорваться.

Миддлтон, графство Дорсет

В воскресный день Эмма стояла на коленях перед маленьким алтарем в церкви Святой Екатерины, что возвышалась на холме близ монастыря в Миддлтоне. Служба окончилась, но она задержалась, чтобы еще немного помолиться в одиночестве в торжественной тишине храма. Золотистый утренний свет сочился сквозь толстое желтое стекло окошка позади алтаря, воздух был насыщен густым сладким ароматом ладана, на время отогнавшим запах сырости, въевшийся в выбеленные стены и устланный тростником земляной пол.

Окончив молитву, Эмма поднялась на ноги и обнаружила, что в церкви кроме нее также остался элдормен Эльфрик. Он встал подле нее и поклонился ей со степенной учтивостью.

— Миледи, — промолвил он тихо, — могу ли я с вами поговорить?

— Что случилось, милорд? — спросила она, усаживаясь на одну из скамей, расставленных под стенами. Она подала знак Уаймарк, ожидавшей у дверей, и вскоре они с Эльфриком остались одни в тишине храма.

— Присаживайтесь, прошу вас, — обратилась она к старцу.

Он опустился на скамью рядом с ней с челом еще более иссеченным морщинами, чем обычно. Высокий и сухопарый, этот седовласый старик напоминал Эмме ее собственного отца. Его лицо становилось таким же дружелюбным, когда он обращал на нее свой взгляд, а на губах играла добродушная улыбка. Ее воспоминания из детства об отце так тесно связались с этим человеком, что она уже не могла не питать к нему дочернего почтения.

Глядя на нее с серьезной важностью, он сцепил ладони, положив их на складки своего коричневого плаща.

— Вы знаете моего негодного сына, миледи? — начал он.

— Вашего сына? — переспросила она удивленно. — Нет, милорд, лишь то, что вы мне рассказывали в Уэруэлле… что вы лишились его вскоре после смерти матери Хильды.

— Да, лишился его, — сказал он, кивая. — Так оно и есть. Но это не вся правда.

Эмму это не удивило. Ей часто приходилось довольствоваться полуправдой при дворе короля. Однако она ничего не сказала, продолжая внимательно смотреть на старика, опустившего взгляд на свои сильные жилистые руки, покоящиеся на коленях.

— Сына я лишился, хотя он и не умер, — сказал он, снова глядя на Эмму.

Затем он поведал ей печальную историю о своем своенравном сыне, который после смерти молодой жены, оставив малолетнюю дочь на попечение своих родителей, исчез в неизвестном направлении, невзирая на протесты отца.

— Мы думал, что он тоже умер, возможно, вместе со многими другими пал в бою с датчанами при Молдоне в девятьсот девяносто первом году. Потом, через год после Молдона, когда Свен Вилобородый напал на Кент, король призвал ополчение, чтобы противостоять захватчикам, и я должен был вести флотилию, чтобы отрезать датчанам пути отступления после сражения.

Он замолчал и потер ладонью лоб, как будто почувствовав боль от нахлынувших воспоминаний.

— Вечером накануне того дня, когда мы должны были устроить засаду, пока неприятель стоял лагерем на берегу Темзы, в мою палатку явился мой сын, живой и невредимый. Для меня это было подобно воскрешению Лазаря из мертвых, так как я считал Эльфгара погребенным в топях Молдона. До сего дня я так и не знаю, что из рассказанного им мне в ту ночь — о том, как его захватили в плен викинги, и о том, как он неоднократно пытался бежать, — правда, а что ложь. Я не заковал его в цепи, поскольку тогда еще не знал, что он переметнулся на службу к Вилобородому.

Он взглянул на нее, и глаза его были полны скорби.

— Говорят, король датчан обладает даром порабощать людские сердца. Думаю, так оно и есть.

Эмма вспомнила властный оценивающий взгляд Свена Вилобородого, который он в нее когда-то вперил. Она не могла бы сказать, как он воздействует на его прислужников. В нее он вселил один лишь страх.

Эльфрик продолжил свой рассказ.

— Потом мой сын вновь исчез в ночи, и, хотя я с отрядом отправился по его следу, к рассвету он уже оповестил врага о наших намерениях, и вражеский флот ускользнул. Нам удалось поджечь лишь один корабль-дракон. Весь экипаж был истреблен, кроме одного человека. Предателя, Эльфгара. Моего сына.

Сглотнув, Эмма заставила себя задать вопрос, хоть и боялась ответа, который могла услышать.

— Какая кара его постигла?

— Король, движимый благосклонностью, которую питал ко мне, даровал моему сыну жизнь. Но они выкололи ему глаза и избили до полусмерти. Уже почти десять лет за ним ухаживают братья в монастыре Марии Магдалины, что близ Эксетера, но за минувшие годы я его так ни разу и не видел, боясь навлечь на себя гнев короля.

Он замолчал, и в его глазах, когда он встретил ее взгляд, блестели слезы.

— Я хотел бы снова встретиться с сыном, миледи, и воссоединить его с дочерью, если он изъявит такое желание. Хильде ничего не известно об измене отца, но пришло время ей об этом узнать. Я предпочел бы, чтобы она услышала об этом от меня, чем от кого-то другого. И когда узнает правду… — его глаза наполнились мольбой, — думаю, ей понадобится утешение.

Эмма подумала о Хильде, которая часто сидела у постели больного Эдварда, рассказами отвлекая его от боли.

— Я поддержу Хильду, — сказала она, — и помогу ей советом, если это потребуется.

Старец ничего не сказал, лишь поцеловал ей руку. Глядя ему вослед, она задумалась о его желании, несмотря на риск навлечь на себя гнев короля, разыскать вероломного сына, который своими позорными деяниями бросил тень бесчестья на доброе имя отца.

Если бы кто-то из сыновей короля совершил столь бездумный и ошибочный поступок, вряд ли он мог бы рассчитывать на прощение отца.

Глава 21

Июнь 1003 г. Эксетер, графство Девоншир

В Иванов день Этельстан наблюдал с городской стены за въездом королевы Англии Эммы в королевскую крепость Эксетер. День выдался солнечным, и, когда Эмма приблизилась к вельможам, ожидавшим ее снаружи южных ворот, колокола всех церквей Эксетера разом зазвонили, и толпы зевак возбужденно загудели.

Этельстан подумал, что на памяти живущих ничего подобного в Эксетере еще не было. По крайней мере, со времен короля Этельстана около восьмидесяти лет назад здесь не видели такого собрания священников, воинов, знати и придворных дам, въезжающих через ворота в город, обнесенный стенами, построенными еще римлянами, мимо кафедрального собора и далее, в цитадель на вершине холма. Епископы Кредитона и Шерборна, соперничающие друг с другом великолепием своих алых шелковых мантий, ехали по бокам королевы. А позади нее отполированные до блеска доспехи и шлем элдормена Эльфрика затмевали своим сиянием не только убранство духовных владык, но даже отблески солнца на их тонзурах.

Этельстан едва обратил на них внимание, так как его взгляд был прикован к Эмме, одетой в искрящееся синее атласное платье. Ее шелковую мантию, также синюю, но более темного оттенка, отделанную белым шелком, скрепляла на правом плече инкрустированная жемчугом золотая брошь. Ее голову покрывала тонкая шелковая ткань, придавленная венцом чеканного золота. Сидя верхом на своей великолепной белой лошади, Эмма выглядела потрясающе. Казалось, каждый, кто ее сейчас видел, не мог ее не полюбить.

Но, даже глядя на то, как королева медленно пробирается по улицам Эксетера, он ни на минуту не забывал об угрозе, которую представлял Свен Вилобородый и его корабли-драконы. Со своего наблюдательного поста Этельстан видел реку Экс, несущую свои воды мимо городских стен в пролив Ла-Манш. То и дело его взгляд притягивал холм на юго-востоке, на вершине которого среди остатков крепости, построенной давно канувшими в лету народами, был сложен сигнальный костер. Как только корабли датских викингов будут замечены на горизонте, костер запылает. Но пока сообщающего о тревоге огня на холме видно не было. Это чуть-чуть успокоило Этельстана.

Оба его товарища, одетых, как и он, в серые плащи из мягкой шерсти, прикрывающие их кольчуги, были у него в услужении со времени их общего детства. Кивнув, он велел им продолжать наблюдение, после чего покинул их и, протиснувшись сквозь людскую толчею, спустился со стены. Он стороной обошел Рыночную улицу, запруженную толпами, следующими за королевой, пробравшись вдоль стены к западным воротам, где его ожидал конь под присмотром старика, которому тяжесть звонкой серебряной монеты была милее, чем созерцание королевской процессии.

Этельстан вскочил в седло и, пришпорив, направил своего скакуна через ворота прочь из Эксетера и от Эммы. Он размышлял, не попытаться ли с ней увидеться прямо сейчас, подождав ее рядом с Хью, когда наместник королевы будет приветствовать ее в цитадели в центре города. Ему многое нужно было ей сказать, ведь в прошлый раз они расстались некрасиво, и это была всецело его вина. Она простит его, если он попросит у нее прощения, Этельстан в этом не сомневался. Но сейчас было не место и не время просить прощения. Он должен проявить терпение, поскольку ныне она принадлежит другим — тэнам и их супругам, духовным владыкам, тем, кто ищет высочайшего покровительства ее величества. Он не будет добиваться от нее публичной аудиенции. На примере последнего, катастрофического для него разговора с королем он усвоил, что подобное поведение неразумно. Ему следует затаиться до времени и дождаться удобного случая поговорить с ней наедине.

И что он ей скажет, когда они встретятся, кроме слов извинения? Откроет ли он ей все то, что было у него на сердце? Нет, ведь было бы жестокостью обременять ее всем этим. Разве она до сих пор не достаточно претерпела? Дурно с ней обращающийся супруг, мертворожденный ребенок, страх перед теми ужасами, что могут принести датчане…

Станет ли он также обременять ее признанием в любви? Сегодня ее приветствовали жители Эксетера, радуясь своей королеве, пораженные одним лишь ее видом. Нет, ей не требуется бремя еще и его любви. Правда, он мог бы предложить ей свои услуги. Он мог бы стать ее слугой, если бы она только позволила. Он бы ее охранял и защищал, делая все, что в его силах, и ничего не прося взамен.

Он пришпорил коня, направляясь на север в свои землевладения в Нортоне. Но скоро он вернется и принесет ей свою клятву, если она этого пожелает.

Спустя несколько дней под угрюмым серым небом Эмма стояла на башне цитадели, которая должна была стать ее домом в следующие два месяца.

Она бы предпочла келью в обители Святого Николая на городской окраине, но настойчивые предостережения Этельстана о возможной атаке датчан убедили ее быть благоразумной. Здесь, на вершине огромной кроваво-красной скалы, она будет защищена камнем, деревом и головокружительной высотой от любой опасности. «Кроме ветра», — кисло заметила она, когда тонкий шелк ее покрывала закрутился вокруг лица.

Откинув вуаль назад, она стала осматривать расстилающуюся перед ней местность. Город был окружен холмами, на юге между ними петляла река Экс. От городских ворот, ведущих к реке, пролегала прямая Рыночная улица, изобилующая лавками и жилыми постройками. С одной ее стороны над крытыми соломой жилищами возвышались стены кафедрального собора. Краснокирпичный силуэт церкви отчетливо выделялся на фоне зелени окружавшей ее площади и примыкавших к ней полей. С этой высоты ей были видны трое больших ворот в высоких городских стенах римской постройки. Четвертые, северные ворота находились у нее за спиной, и, как ей поведал Хью, когда городские ворота заперты, остается лишь один вход в город — потайная дверь, точное расположение которой знали немногие. Хью объяснил, что дверь ведет в туннель, проходящий под городской стеной.

В случае нападения на Эксетер защитники крепости могли выбраться через потайной ход за стены города, чтобы ударить неприятелю в спину. Однако в последний раз он использовался, — как сказал Хью, осклабившись, — предыдущим наместником, который через подземный туннель ходил на свидания к своей любовнице в Нортгейт. Этим его вылазкам пришел конец, когда в одну из ночей его, на радость стражам цитадели, встретила возле потайной двери жена с хлыстом в руках.

Эмме подумалось, что ход едва ли можно назвать потайным, если даже жена наместника знала о нем. Тем не менее ей устроили экскурсию по всей крепости, и ей не удалось распознать вход в туннель.

Она прошла мимо стражника, бесстрастно взиравшего в сторону моря, и остановилась, глядя вниз на деревянную лестницу, ведущую во двор цитадели. Он разительно отличался от тихой королевской территории в Винчестере. Здесь не было дворца, укромно окруженного холмами Гемпшира, роскошь которого была обеспечена шестьюдесятью годами мирной жизни и процветания. Это была крепость на краю королевства Этельреда, почти полностью лишенная украшений и удобств, опрятности и тишины. Пространство внизу было переполнено солдатами, слугами, лошадьми с повозками, а в маленькую калитку рядом с главными воротами нескончаемым потоком шли торговцы. Хью приспособил свои собственные апартаменты для нее, но помимо Эммы с ее придворными дамами под тростниковой крышей обширного дворца также нашли себе приют курятник, небольшой загон для овец, почти опустошенные уже зерновые закрома. Кроме того, полуподвал был населен таким разношерстным сбродом, что Эмма вообще старалась об этом не думать. Вероятно, там был сокрыт и вход в потайной туннель.

Осторожно ступая по каменистой тропе, ведущей к дворцу, Эмма подошла к крыльцу перед деревянными дверями. За ними ее уже ожидала Уаймарк с парой чистых кожаных туфель в руках и таким сияющим выражением лица, что Эмма не смогла не улыбнуться. Причиной радости Уаймарк был Хью, в этом не было сомнений. Она присутствовала при их воссоединении и видела трудно скрываемую страсть во взглядах, которыми они обменивались. Она отослала их обоих с поручением, которое выдумала на ходу, только лишь для того, чтобы дать им возможность немного побыть наедине, и теперь Уаймарк светилась от счастья.

Эмма уже собиралась завести разговор о чувствах Уаймарк к Хью, как вдруг закричал стражник у ворот крепости. Массивные ворота распахнулись, и в крепость въехала кавалькада всадников, но внимание Эммы всецело поглотил человек во главе отряда.

Ничто в его облачении не указывало на то, что он старший этелинг и наследник короны, так как одет он был просто: на плечах развевался тонкий серый шерстяной плащ, а голову венчало лишь золото его собственных волос. Но при этом от него исходила властность, которую безошибочно ощущал каждый, кто его видел, понимая, что перед ним наследник королевской крови.

Что ж, она знала, что Этельстан приедет, и он приехал. Всей душой она уповала на то, что он этого не сделает. Она была не готова встретиться с ним, поскольку не могла изобразить безразличие к нему, так же как Уаймарк, не могла притвориться равнодушной к Хью. Она боялась, что каждое сказанное ею слово, каждый поступок, каждый ее взгляд не остаются незамеченными и принимаются к сведению. Если она позволит Этельстану предстать перед собой, много ли пройдет времени до того, как об этом узнает король?

У Этельреда и так уже натянутые отношения с сыновьями, они стали таковыми со дня их свадьбы. Разве не ее обязанность — не допускать раздоров в королевстве и попытаться примирить отца и сына, если это возможно? Однако, если у короля закрадутся подозрения о ее чувствах к Этельстану, ее усилия лишь вызовут дальнейшие разногласия между ними.

Ей придется отослать Этельстана от себя подальше, и нужно сделать это таким образом, чтобы он больше не стремился встретиться с ней.

— Отыщите Хью, — велела она Уаймарк.

Упершись обеими руками в стол перед собой, Этельстан устремил гневный взгляд на управляющего Эммы. Старший сын короля не привык, чтобы кто-то вставал у него на пути, и это ему не понравилось. Кроме того, приехав сюда, он рассчитывал на дружескую поддержку Хью и уж меньше всего ожидал противодействия осуществлению своих желаний от этого человека.

— Откуда вы можете знать, что королева не желает меня видеть? — вопрошал он. — Вы ведь даже не сообщили ей о том, что я здесь.

— Ей известно, что вы здесь. Она велела мне вам сказать, — поскольку она уверена, что вы ей желаете передать привет от короля, — что она благодарна за вашу учтивость. Она надеется, что вы понимаете веские причины, по которым она вынуждена отказать вам в аудиенции, и просит, чтобы те вести, которые вы доставили ей от короля, вы передали ей через меня. Также она просила меня поручить вам, когда вы вернетесь в Винчестер, передать привет от послушной и любящей жены вашему отцу королю.

Не без труда Этельстану удалось удержать в себя в руках. Они с Хью когда-то пили вместе эль в королевском замке, обменивались солеными шутками, отстаивая долгие часы ночных дозоров у дворца в Винчестере. На лице Хью всегда отражалась каждая его мысль, и то, что теперь оно стало совершенно непроницаемым, говорило Этельстану о многом. Сейчас Хью был рупором королевы и более ничем. Он скажет лишь то, что ему велели сказать. И что бы Этельстан ни сделал, не применяя насилия, это ничего не изменит. Во дворце города королевы ее приказы имеют больший вес, чем воля наследника престола.

Официальное приветствие Хью было рассчитано на всех, кто мог его слышать, но Этельстан все же уловил в нем скрытое послание, которое остудило его, подобно ушату ледяной воды. Эмма принимала его не как друг, а как супруга короля. Это само по себе воздвигало между ними стену не менее толстую, чем крепостная стена Эксетера. Она не хотела слышать от него никаких клятв.

«По крайней мере, при посторонних», — сказал он себе. И по каким-то причинам, о которых он мог лишь догадываться, она не желала подвергать себя опасности и встречаться с ним наедине.

Боялась ли она того, что он мог ей сказать? Или боялась того, что другие могли бы о ней сказать? Войдя в зал дворца, он внимательно отметил, кто там присутствовал. Помещение оказалось не очень большим. Пожалуй, большой зал в Винчестере вместил бы в себя три таких. Здесь находилось около тридцати человек, и громкий гомон разговоров стих до негромкого бормотания, как только он сюда вошел.

Большой зал дворца всегда был благодатной почвой для распространения слухов и сплетен. Все, что он тут скажет, скорее всего, будет повторено, и не исключено, что прямо на ухо королю. Что до него самого, то ему на это было наплевать, но он должен думать об Эмме. Ясно, она хотела, чтобы он уехал, сразу же вернулся в Винчестер. Угрожал ли ей отец каким-то образом?

Мог ли и в самом деле король опасаться, что его жена, которую он не желает, проявит благосклонность к его сыну, на которого он не обращает внимания? Отец был как раз из тех, кто не мог правильно оценить опасность, человеком, который шарахался от теней. Тем не менее Этельстан всегда должен иметь в виду благополучие королевы. Он должен облечь свой ответ ей в такие же осторожные слова, в которые она заключила свое послание.

Он энергично кивнул Хью.

— Передайте королеве, что я прошу у нее прощения за свой неожиданный приезд сегодня, равно как и за все прочие мои необдуманные действия. Она, я уверен, сможет припомнить много таковых. Мой отец передает уверения… — Этельстан не удержался от горькой ухмылки, — в том, что это лето будет и далее мирным. Я, несомненно, передам ему привет королевы, когда его увижу.

Это не случится в ближайшее время, но тем, кто его сейчас слышит, знать об этом не обязательно.

— Вы уже начали ремонт городских стен согласно моему распоряжению? — спросил он.

Он должен, по крайней мере, позаботиться о том, чтобы городские укрепления были неуязвимы для атак неприятеля.

— Мы сегодня начали работы, милорд, — ответил Хью.

— Хорошо, — сказал Этельстан. — Есть еще одно дело. Насколько я понимаю, лорд Эльфрик прибыл с королевой в Эксетер. Вы можете прислать его в мое имение в Нортоне через четыре дня?

— Лорд Эльфрик сегодня рано утром отправился в Торвертон по своим делам. К ночи, впрочем, он должен вернуться, и тогда я ему передам вашу волю, — сказал Хью и, встав со своего стула, поклонился с почтением.

Кивнув ему в ответ, Этельстан вышел из дворца. Теперь королева будет знать, где его можно найти, и, если ей нужно будет ему что-либо сообщить, или предостеречь, или передать свое прощение, она сможет это сделать.

Одетая в простой черный плащ, с заплетенными в скромную косу пышными локонами, с льняным платком на голове, Эльгива стояла в тени у дверей в соборе Святой Марии, делая вид, что молится. Посланник ее отца сегодня опаздывал. Ожидая его здесь всю службу, она замерзла и чувствовала себя неуютно. Ее ноги болели после долгого стояния на твердом каменном полу, и каждой клеткой своего тела она ощущала сырость, сочившуюся сквозь стену, у которой она находилась. Перед ней стояла тихая и сосредоточенная Гроя, закрывая ее от любопытных взглядов и сквозняка, идущего от открытых дверей. Впрочем, присутствие Грои мало ее утешало. Ей бы хотелось, чтобы рядом с ней был привлекательный тэн ее отца с его нескромным взглядом и самоуверенной улыбкой. Он через Грою передал, что встреча состоится здесь, и теперь раздражение и злость Эльгивы росли по мере того, как время шло, а он все не появлялся.

У дверей церкви собралась толпа из священников и прихожан, которые пытались выйти наружу, в то время как группа паломников направлялась внутрь храма. Несчастные паломники, стеная и рыдая, потянулись друг за другом к алтарю. Многих болезнь или религиозное рвение заставляли ползти на коленях, иные хромали на костылях, а одного внесли на носилках. Все они жаждали прощения или чудесного исцеления, или и того и другого одновременно. Они подходили и клали руки на камень, который, как утверждала молва, был взят на могиле Девы Марии и вмурован в пол перед алтарем, когда эта церковь строилась. Один из прежних королей Уэссекса, то ли Альфред, то ли Этельстан, точно она не помнила, купил его и поместил здесь. По слухам, неисчислимое множество людей исцелились от своих хворей, просто прикоснувшись к камню, и ищущие избавления и умиротворения шли сюда нескончаемой чередой.

Сейчас умиротворенности здесь не было и близко. Пронзительный гомон, издаваемый паломниками, действовал Эльгиве на нервы, и только она решила, что посланник ее отца может катиться к черту, как от толпы у входа в церковь отделилась фигура в темно-зеленом одеянии и, подойдя, встала позади нее.

— Что нового, миледи?

Она узнала этот голос, и по ее спине пробежала дрожь сладкого предчувствия. Но ожидание в церкви и паломники испортили ей настроение, и успокоить ее теперь было нелегко.

— Вы опоздали, — сказала она шипящим шепотом. — Почему вы заставили меня так долго ждать?

— Простите меня. Я выполнял задание, и меня задержали.

Теперь она уловила его запах, этот возбуждающий мужской аромат кожи, лошадей и пота. Тепло его тела немного отогнало холод каменный стены позади нее, но в его голосе было недостаточно раскаяния, чтобы она смягчилась.

— Больше никогда не заставляйте меня ждать, — резко сказала она. — Мое время дороже любых ваших поручений.

Сложив перед собой ладони, она склонила голову, притворяясь, будто молится на тот случай, если кто-нибудь будет на нее смотреть.

— Миледи… — Это было сказано с глубоким медленным вздохом. — Для меня нет ничего важнее тех недолгих минут, которые я провожу в вашем обществе.

Стоящая рядом Гроя фыркнула. Эльгива бросила на нее сердитый взгляд.

— Оставь нас ненадолго, — велела она пожилой служанке. — Не вмешивайся не в свои дела.

Гроя отошла, и Элрик увлек Эльгиву в темный угол, где они встали у стены, скрытые от посторонних глаз толстой каменной колонной.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что задумывает мой отец, — зашептала она. — Мне надоело выполнять задания, цели которых мне не ясны.

— Я бы рассказал вам, если бы мог, — прошептал он в ответ. — Но я и сам не знаю. Я лишь уставший посланник. Какие у вас для меня новости?

Он подошел к ней сзади так близко, что касался ее тела своим. Она осторожно прислонилась к его твердой жаркой плоти. Затем она ощутила, как он приподнял край ее платка и его палец стал нежно ласкать ей шею сзади. Она ахнула от удивления и вздохнула от удовольствия. Безусловно, он позволял себе слишком много, но почему бы ей не получить некоторое вознаграждение за те утомительные часы, которые она провела, ожидая его?

— Мои новости следующие, — сказала она шепотом, — лорд Этельстан вчера добивался встречи с королевой, но она отказалась принять его.

Щека нарочного прикоснулась к ее щеке, приятно царапая ее кожу бородой.

— Вы его видели? — спросил он.

Теперь его губы скользнули по ее шее, и она повернула голову в сторону, чтобы ему было удобнее, вздрогнув, когда его язык коснулся ее уха.

— Нет, не видела, — сказала она, придав своему голосу оттенок недовольства. — Я бы с радостью провела немного времени с этелингом, но, увы, мне не повезло.

Его ладонь скользнула к ней под плащ, и он принялся ласкать ее грудь сквозь ткань платья.

— Я заставлю вас забыть об этой неудаче, миледи, если вы мне только позволите, — прошептал он.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответила она голосом, прерывающимся от сладостной муки, причиняемой его прикосновением.

Прошло уже много времени с тех пор, как король допускал ее в свою постель, но даже тогда не бывало ничего похожего на то, что происходило сейчас. Больше всего ей хотелось бы сбежать с этим парнем, который, похоже, знал, как обращаться с женским телом, но она боялась забеременеть от такого типа, как он.

— У меня есть еще кое-какие новости, — сказала она. — Вы желаете их узнать?

— Я в вашем распоряжении, — уверил он ее.

Ах, как ей хотелось этим воспользоваться! Но не сегодня.

— Элдормен Эльфрик поедет завтра в Нортон к этелингу, — прошептала она.

Ладонь, охватившая ее грудь, замерла.

— А что королева? Она едет в Нортон?

— Нет, — сказала она, прижимаясь к нему и радуясь, что его рука снова занялась ею. — Не еду и я. Правда, по велению королевы Эльфрик берет с собой свою внучку и Уаймарк. Я уверена, что кто-то из них повезет этелингу послание от королевы.

— Вы думаете, что королева готовит с ним свидание?

Эльгива не думала, что это возможно. Если бы Эмма хотела встретиться с Этельстаном, она сделала бы это вчера. Было бы глупостью с ее стороны пытаться устроить тайную встречу, когда вокруг нее столько людей. Разумеется, если только королева и этелинг действительно не планировали вместе сбежать…

Открыв глаза, Эльгива уставилась невидящим взглядом вглубь церкви. Так, может, ее отец и надеялся на то, чтобы поймать королеву с ее пасынком? Она попыталась обмозговать это, но ладонь нарочного, оставив ее грудь, двинулась ниже, медленно и рассеянно лаская ее, и она уже не могла сосредоточиться ни на чем ином, кроме ощущений, порождаемых его пальцами. Она засунула руку под плащ и вернула его ладонь назад на свою грудь.

— Я не могу знать, — сказала она вкрадчиво, — какое сообщение королева пошлет этелингу. Завтра она отправляется в поместье лорда Эдвига, где проведет две ночи.

— Кто будет ее сопровождать?

Он ущипнул губами нежную кожу под ее ухом, затем, подняв подол ее плаща, просунул под него ладонь и возбужденно прижал ее к своей отвердевшей плоти.

— Все ее придворные поедут с ней, а большой вооруженный отряд из крепости будет осуществлять их охрану, — прошептала она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно.

Теперь он гладил ее обеими руками под плащом, одна была занята ее грудью, в то время, как другой он энергично действовал у нее между бедер. Она бы повалилась на колени, как какой-нибудь паломник, если бы он не прижимал ее крепко к себе. Она трепетала в его руках, и ее стоны тонули в горестных возгласах молящихся.

— Таким образом, с ней будет много людей, а не несколько доверенных лиц.

Эльгива задержала дыхание и, преодолевая сладостную слабость, постаралась сосредоточиться на его словах.

— Так утверждает ее управляющий, — сказала она, слегка покачав головой, чтобы та прояснилась. Почему его так интересует количество людей, которые будут сопровождать Эмму?

— Если вам станет известно, что она собирается покинуть городские стены с малочисленной охраной… — обе его ладони ласкали ее грудь, его пальцы были так нежны, — вы должны будете сообщить мне об этом незамедлительно. Вам нельзя будет ждать даже одного часа.

По ее телу пробежала дрожь, но на этот раз от страха.

— Вы передали отцу мое предупреждение? — спросила она. — Вы сказали ему, чтобы был осторожным в своих замыслах против королевы?

Он поцеловал ее шею сзади, но теперь уже его ласки не могли ее отвлечь, и Эльгива нетерпеливо ожидала его ответа.

— Я передал ему ваши слова, миледи. Ваш отец велит вам выполнять все его распоряжения и довериться его мудрости. Каждый раз, когда королева будет выезжать из города, сообщайте об этом в гостиницу на Рыночной улице, сразу за воротами цитадели. Вы найдете меня там в любое время дня или ночи, если у вас будет что мне сообщить.

Он нежно ущипнул ее ухо.

— Или по другой причине.

Ласково погладив ее зад, он твердо поставил ее на ноги и исчез. Эльгива склонила голову над молитвенно сложенными ладонями. Уверения ее отца не особенно ее успокоили, а его приказы вызывали у нее раздражение. И тем не менее встреча с тэном Элриком, несомненно, стоила долгого ожидания.

Элдормен Эльфрик и его подручные провели в Нортоне, поместье Этельстана, неделю. Когда они вернулись в Эксетер, Эмма, не теряя времени впустую, увлекла Уаймарк за собой. Они вместе вышли на крепостную стену, где Эмма могла быть уверена, что никто их не подслушает.

— Лорд Этельстан велел мне передать вам, что он не вернется в Винчестер, — сказала Уаймарк. — Он желает приехать сюда, где мог бы принести вам пользу. Также мне поручено сказать вам, что его не беспокоит, что может подумать его отец и какие приказы он может отдать.

— Но его должно это беспокоить! — возмутилась Эмма. — Опасно пренебрегать приказами короля.

Или его подозрениями. Святая Богоматерь, она боялась за Этельстана, боялась того, во что могла вылиться возрастающая напряженность между отцом и сыном.

— Его беспокоит только лишь угроза, которая исходит от датчан, — продолжила Уаймарк. — И он боится за вашу безопасность. Он бы усилил вашу гвардию, увеличив ее число за счет своих подчиненных. — Уаймарк хмуро взглянула на Эмму. — Возможно, он прав.

Эмма покачала головой. Она также опасалась датчан, но Этельстан уже организовал починку городских стен и проводил учения охраняющего крепость гарнизона. Что он мог бы сделать тут помимо этого?

Нет, в опасности окажется как раз таки Этельстан, если подозрительность отца обратится на сына.

— На чем вы с ним остановились? — спросила она Уаймарк.

— Он велел мне передать вам, что если вы хотите, чтобы он вернулся в Винчестер, то вы также должны туда вернуться. Он будет здесь не позже, чем через неделю, чтобы обсудить это с вами.

От этого известия она чуть не зарыдала. Она страстно хотела увидеть Этельстана, это желание заставляло ее ежедневно на коленях молить у Бога прощения. Именно по этой причине она не могла позволить ему находиться рядом с собой.

— Он только зря потратит время, — сказала Эмма, — так как я не стану с ним встречаться.

Может, и не в ее силах предотвратить вражду между Этельредом и его сыном, но она не будет той искрой, от которой разгорится ее пламя.

Глава 22

Июль 1003 г. Эксетер, графство Девоншир

В середине июля в Эксетере проходила ярмарка, и однажды утром Эльгива пробиралась среди беспорядочно расставленных на Рыночной улице торговых палаток. Вместе с Гроей и стражником из крепости она быстро обогнула скотный двор и загоны для домашней птицы, где травили медведей и проходили петушиные бои, миновала прилавки, на которых были разложены шапки и ленты местного производства рядом с мехами из Норвегии и кожаными изделиями из Испании. Она с отвращением подметила, что многие продавцы предлагали купить куклы, обладающие сходством с королевой.

Популярность Эммы в Эксетере, казалось, росла день ото дня. Церковники почитали ее чуть ли не святой за то, что она пожаловала в дар собору величественное серебряное распятие. Простые горожане полюбили ее за серебро, которое пригоршнями швыряли в толпу ее стражники, когда бы она ни появилась вне стен крепости.

Эльгива надеялась, что ее предостережения, которые она повторяла при каждой встрече с Элриком, чьи проворные руки ее неизменно восхищали, убедили отца отказаться от любых планов, какие бы он ни замышлял. Она боялась того, что могло бы последовать за какими-либо действиями ее отца против королевы.

Подумывая о приобретении янтарного ожерелья, Эльгива взглянула на стоящего в тени южных ворот Элрика, увлеченного беседой с двумя другими мужчинами. Один из них, коренастый малый с жидкими светлыми волосами, свисающими по сторонам искривленного неприятной гримасой лица, был ей незнаком. Но второй, одетый в черный плащ с капюшоном, неожиданно повернулся, и она с изумлением узнала в нем своего брата Вульфа.

Она невольно двинулась к компании, но они тут же исчезли в тени ворот. «Интересно, — подумала она, — что мой брат делает в Эксетере? Почему он не разыскал меня?» Не вызывало сомнений, что он находился тут по заданию их отца, но по какому именно? И что это за сомнительный тип, который был с ним?

Слишком много загадок, а загадки Эльгива не любила. Вульф, должно быть, — часть замысла отца, в чем бы тот ни состоял. Когда она в следующий раз увидит Элрика, она потребует встречи с братом и добьется от Вульфа признания в том, что намеревался сделать отец.

Эмма стояла в дверях крохотного деревянного строения, которое служило крепостной часовней. В этом тихом месте повседневный гвалт крепости отступал, и она всегда находила в ее стенах отдохновение. Как всегда, ее взгляд был прикован к лампаде, свисающей на цепи возле алтаря: ее пламя трепетало, словно звезда, сошедшая на землю. Однако, как только ее глаза привыкли к полумраку, она различила под лампадой коленопреклоненную тонкую фигурку с молитвенно опущенной головой.

Опять Хильда. Эмма часто встречала здесь девочку с тех пор, как ее дед Эльфрик, покинув Эксетер, уехал на север. Эмма жалела Хильду, явно скорбящую о своем отце, о котором она так поздно узнала, отце, который, если верить Эльфрику, не желал видеть своего ребенка.

Эмма ласково положила ладонь девочке на плечо. Хильда тут же вскочила на ноги. Потом, увидев, кто перед ней, снова опустилась на одно колено.

— Миледи, — прошептала она.

Помня о данном Эльфрику в Миддлтонском аббатстве обещании, Эмма сказала:

— Бремя нести легче, если оно разделено, Хильда. Если хочешь поговорить со мной, я тебя слушаю.

Девочка ничего не ответила, лишь одинокая слезинка скатилась по ее щеке, и она вытерла ее пальцами.

— Пойдем, — сказала Эмма, взяв ее руку, — присядем ненадолго.

Она подвела ее к низкой деревянной скамье, и они уселись на нее рядом, рука в руке, глядя на умиротворяющий огонек в алтарной лампаде.

Они сидели молча, поскольку Хильда, казалось, была не в состоянии говорить. В конец концов Эмма сказала:

— Если бы я была девочкой, которой отец запретил с ним видеться, то, думаю, я разрывалась бы между печалью и злостью.

Этим небольшим намеком она помогла Хильде преодолеть смущение.

— Я ему совсем не нужна, — сказала она тихим, сдавленным голосом. — Он — мой отец, мы с ним одна кровь, но он не хочет меня видеть. Он меня ненавидит, а я не знаю почему.

— Ах, Хильда! — вздохнула Эмма, обнимая девочку за худенькие плечи. — Он не ненавидит тебя. Просто ты — часть жизни, от которой он отказался много лет назад. Наверное, он считает, что для вас обоих будет лучше, если ваши жизни и дальше будут раздельными.

— Для меня это не лучше, — сказала Хильда голосом, прерывающимся от усилия сдержать слезы. — Это наказание, но я не совершила никакого преступления.

— Нет, конечно, не совершала, — успокаивающе сказала ей Эмма.

А вот отец Хильды совершил очень серьезное преступление. Дитя было еще слишком простодушно, чтобы понять: Эльфгара, даже ослепленного и униженного, могли счесть угрозой для короля. Этот человек был заклеймен как предатель, и любой, кто соприкасался с ним, даже сейчас, навлекал на себя подозрение.

Запрещая своей дочери видеться с собой, Эльфгар делал то малое, что было в его власти, для ее безопасности.

— Твой отец заботиться о твоем будущем, Хильда, — сказала она девочке. — Из-за его прошлых деяний ваше родство не может принести тебе пользы, скорее, даже навредит тебе. Я полагаю, что он запретил тебе встречаться с собой, потому что видит в этом свой долг.

— А разве не мой долг — проведать отца, который болен и лишен свободы? Разве не этого от нас требует Бог? Почитать отца своего? Заботиться о немощных?

На лице девочки отразилось страдание. Эмма понимала, что она должна отвечать взвешенными доводами разума, объяснить Хильде, что в данном случае дело было не в воле Бога, а в воле короля. Однако она сомневалась, что Хильда прислушается к ее объяснениям, и едва ли ее можно было винить за это. Отца девочки, к которому она так страстно стремилась, содержали всего в нескольких часах пути отсюда, но при этом ей было велено держаться от него подальше.

Даже самой Эмме это казалось несправедливым. Хильде едва исполнилось двенадцать лет, по сути, она еще ребенок. Что плохого в том, что она проведет хотя бы час наедине со своим отцом? А если все обустроить осмотрительно, кто об этом узнает?

В ее голове начал складываться план, и она улыбнулась Хильде.

— На днях, — сказала она, — я, наверное, поеду верхом в Торвертон, в монастырь Марии Магдалины. Ты можешь поехать со мной и еще несколькими людьми. Возможно, даже Маргот захочет поехать, поскольку эта обитель, насколько мне известно, славится своими лекарями. Я, конечно, не могу тебе пообещать, что мы сможем уговорить твоего отца с тобой повидаться, когда туда приедем. Но мы можем попытаться.

Хильда подняла взгляд на Эмму, и ее лицо засветилось таким же ясным светом, как и пламя в лампаде у алтаря.

— Ах, миледи, это правда?

— Да, но теперь послушай меня. Это будет нашим секретом. Сегодня вечером я сообщу об этом Хью, но ты должна вести себя так, будто ничего об этом не знаешь. Ты сможешь?

— Да, миледи.

— Хорошо. Теперь иди во дворец. Скоро будут накрывать на столы, и тебя хватятся.

Оставшись в церкви одна, Эмма задумалась о том, что она знала об отце Хильды. Этот человек предал собственного отца и пошел против своего короля. Когда его принудили выбрать суверена между Этельредом и Свеном, он выбрал Свена. Почему? Что подвигло благородного человека сделать такой выбор?

Она решила, что, пожалуй, стоит потратить время, чтобы узнать ответ на этот вопрос. Возможно, не только Хильде будет полезно посетить монастырь Марии Магдалины.

В тот вечер Эльгива вполуха слушала скучный ежевечерний отчет Хью о назначенных на следующий день посетителях Эммы. Эльгива стала слушать внимательнее лишь тогда, когда Эмма высказала свое несогласие.

— Я хочу отдохнуть один день, Хью, — сказала Эмма. — Я уже выслушала столько жалоб и просьб в последний месяц, что у меня от них трещит голова.

Хью начал было возражать, но она заставила его замолчать, подняв руку.

— Нет, я так решила. Мне нужен день отдыха за пределами города в обществе моих придворных дам и небольшого отряда стражи. Это не обязательно должно быть завтра и вообще на этой неделе, но в ближайшее время. Вы должны это согласовать. Так что посмотрите в ваше расписание и скажите мне, когда это будет возможно.

Хью назвал день, до которого была еще целая неделя, и Эмма удовлетворенно кивнула. Эльгива прикусила губу. Это как раз то, что ожидал услышать посланник ее отца уже не одну неделю.

«Вам нельзя будет ждать даже одного часа», — предупредил ее Элрик. Но она не могла просто так отправиться на прогулку за пределы крепости, особенно вечером, чтобы ее не остановили и не начали задавать вопросы. Возможно, ей удастся подкупить привратника, чтобы выпустил ее из дворца, но потом ей придется пройти мимо сотни или более того стражников, расквартированных в палатках с расставленными повсюду дозорами. Ей ни за что не удастся добраться даже до ворот. Нет. Пытаться сделать это сейчас бесполезно. Ей следует дождаться утра.

Задолго до рассвета, пока королева и ее придворные еще спали, Эльгива поднялась с кровати, которую делила с Гроей. Дрожа от предрассветной свежести, она натянула на себя старое серое платье и шаль, небрежно накинула платок Грои на заплетенные в косы волосы, схватила нож, которым пользовалась за столом, и беззвучно выскользнула из спальни королевы.

Отворачиваясь от нормандского гвардейца, она пробормотала приветствие по-франкски — одну из немногих известных ей фраз. В зале уже сновали слуги, расставляя столы и скамьи для завтрака. Эльгива ухватила кувшин со стола. Если ее спросят, то она несет эль для королевы. Но пока она торопливо спускалась по ступеням из дворцового зала, никто не обратил на нее ни малейшего внимания.

Внизу лестницы она оставила кувшин за деревянными бочками, затем пошла по краю узкого внутреннего двора, пробираясь позади глиняных печей, испускающих приятное тепло и свет во тьме, поскольку кухонные служки уже их затапливали. Она миновала очаги, над которыми грелись котелки с водой для утреннего омовения королевы, обогнула голубятню и подошла к воротам, выводящим из двора цитадели.

Тут она остановилась, ясно понимая, что окажется в неловком положении, если ее заметят среди этого скопления вооруженных гвардейцев. Однако она решила, что предрассветная тьма, рассеиваемая лишь пламенем костров и факелов, послужит ей прикрытием, если она будет действовать быстро. Не поднимая глаз, она целеустремленно двинулась по дорожке, пролегавшей вдоль крепостной стены, держась подальше от солдатских палаток, сторонясь несущих ведра воды или охапки дров людей, проходя мимо ям, у которых стояла шеренга добродушно чертыхающихся на холод и друг на друга мужчин, справляющих малую нужду. Никто с ней не заговорил и даже не оглянулся на нее. Возле ворот она подошла к дежурившему дородному привратнику.

— Я по поручению королевы, — сказала она. — Скоро вернусь.

Она вложила ему в ладонь серебряную монету.

— Вы узнаете меня, когда я буду возвращаться, и впустите?

— Я не забуду твоего лица, милашка, — ответил он, сладострастно на нее косясь. — Хочешь, пойду с тобой, чтобы защитить, если что?

Увернувшись от его лап, она помахала ему рукой. «А кто меня защитит от него?» — подумала Эльгива.

Перед ней, через дорогу, находилась нужная ей гостиница, и она направилась к широкой деревянной двери, еще закрытой после ночи. На пороге она задержалась. Вдруг она почувствовала себя словно бы нагой, ведь впервые в жизни ее никто не сопровождал. От мысли о том, чтобы в одиночку войти туда, где, возможно, нашли себе приют самые грубые представители рода людского, у нее по спине пробежал холодок. Но если она хочет отыскать Элрика и сообщить ему свои вести, у нее нет иного пути.

Услыхав голос у себя за спиной, она подскочила на месте и схватилась за узкий нож за своим поясом. Но это оказался Элрик, и на его лице было написано удивление.

— А я думал, вы везде ходите с той старой каргой, — сказал он. — Вы пришли сами из крепости, миледи?

— Это не имеет значения, — резко ответила она, все еще приходя в себя. — Ровно через неделю королева поедет за город в сопровождении только своих придворных дам и небольшого отряда гвардейцев.

— Наконец-то, — пробормотал он. — Королева направляется…

— Я не знаю. Она желает покинуть город незамеченной, значит, скорее всего, выедет через северные ворота, поскольку они ближе всего к крепости. Какое направление она выберет дальше, я сказать не могу.

Заметив, что он бросил быстрый взгляд направо, она разглядела в густой тени свеса крыши гостиницы того крупного светловолосого незнакомца, который был с ним на рынке. Сейчас он был достаточно близко, чтобы слышать их разговор. Элрик кивнул ему, и незнакомец скрылся в темноте.

— Я хочу знать, что происходит, — сказала Эльгива свистящим шепотом. — Я хочу знать, кто этот человек, и хочу знать, что здесь, в Эксетере, делает мой брат.

Пока она говорила это, Элрик обошел ее и постучал в дверь гостиницы. Дверь открыл мальчик, в котором она узнала слугу своих братьев. Твердой рукой Элрик подтолкнул ее вперед.

— Скажи господину, что с ним желает поговорить его сестра, — сказал Элрик.

Мальчик бегом пересек переднюю и скрылся за портьерами.

— Мой брат здесь? — спросила Эльгива.

До нее доносились приглушенные мужские голоса из помещения, отделенного от передней ширмами.

— Ваш брат со своими подручными остановился в этой гостинице, — сказал он, оттащив ее в сторону, пока мимо них шла вереница слуг, несущих блюда с холодным мясом и хлебом.

Она ощутила тепло ладони Элрика на своей руке, но он отстранился от нее, как только, раздвинув портьеры, появился ее брат.

Вульфа, должно быть, подняли с постели. С заспанными глазами он завязывал свои штаны, и на нем не было ни рубахи, ни башмаков.

— Ты принесла мне новости? — спросил он. Затем, помрачнев, добавил: — Почему ты пришла одна, дурочка? Что, если тебя хватятся?

— Королева не станет меня искать до тех пор, пока не усядется за стол для завтрака после утренней молитвы.

Он увлек ее в комнату, которая была немногим больше, чем альков. Здесь, кроме деревянного сундука и неприбранной кровати, не было другой мебели. С постели на Эльгиву смотрела хорошенькая темноволосая девушка. Вульф отсыпал шлюхе несколько монет и мотнул головой. Когда она вышла, он обернулся к Эльгиве.

— Рассказывай, — распорядился он.

Пока он одевался, она повторила ему все свои известия, а когда закончила, схватила его за рукав.

— Что ты тут делаешь, кроме того что спишь с потаскухами? — спросила она требовательно. — Что вы задумали с отцом? Я сделала все, о чем меня просили, и мне уже надоело выполнять задания, цель которых мне не ясна. Расскажи мне, что происходит.

Нахмурившись, Вульф стряхнул ее руку.

— Отец не посвящает меня в свои замыслы.

— Но тебе должно быть что-то известно, — настаивала она.

— У меня есть кое-какие догадки, — сказал он, — но ничего более.

— Расскажи мне тогда о своих догадках.

— Не расскажу, — рявкнул он. — Чем меньше ты знаешь о его планах, тем меньше тебе угрожает опасность, если что-то пойдет не так.

Боже праведный! Эти мужчины со своими секретами ее просто бесили!

Правда, она не проявила перед ним своего раздражения. Вульфа всегда легче было склонить на свою сторону льстивыми речами, а не руганью. К тому же у него скверный характер, он быстро выходит из себя, а она впервые была без Грои, и защитить ее было некому.

— Вульф, — сказала она вкрадчиво, следуя за братом, прошедшим в другой угол комнаты за своим ремнем. — Как же я смогу избежать опасности, если не знаю, в чем она заключается?

Но терпение Вульфа неожиданно оборвалось, и, обернувшись, он ударил ее тыльной стороной ладони до того, как она успела увернуться.

Глаза ее наполнились слезами, и она выругалась в его адрес, но он не обратил внимания на ее проклятья.

— А теперь, — сказал он, хватая ее за руку, — закрой рот и слушай меня внимательно. Ты не должна сопровождать королеву, когда она выедет из города. Сошлись на слабость, нездоровье, сделай все, что угодно, но не сопровождай королеву. Жди меня у крепости и будь готова к долгому переезду. И никому ни слова об этом.

— А что же будет, когда королева вернется и не застанет меня?

— Это не твое дело.

Она уже собралась возражать, но Вульф снова поднял руку, и она быстро закрыла рот.

Он подтолкнул ее к двери.

— Я сказал все, что тебе нужно знать! Теперь возвращайся, пока тебя не хватились!

Распахнув дверь, он позвал Элрика. В следующую минуту, не обращая внимания на поток ее вопросов и протестов, Элрик повел ее по улице к воротам замка, где и оставил.

Разозленная грубым обращением с собой, Эльгива сердито смотрела в спину уходящему посланнику, но он так и не оглянулся. В конце концов, ей не оставалось ничего другого, как прошмыгнуть мимо привратника и направиться во дворец, проклиная по пути всех мужчин на белом свете.

Глава 23

Август 1003 г. Эксетер, графство Девоншир

Утренний туман первого понедельника августа рассеялся, и наступил день невероятной красоты. Высоко в голубом небе проносились облака, подгоняемые, словно пух, южным ветром, волнующим водную гладь реки Экс и треплющим навесы над прилавками на рынке. Церковные колокола только отзвонили третий час после восхода солнца, когда королева с небольшой группой сопровождающих выехала за ворота крепости и направилась по улице, ведущей к северным воротам в городской стене.

У Эммы было легко на сердце, пока она наслаждалась необыкновенно красивым днем и неожиданным отсутствием Эльгивы, пожаловавшейся на недомогание и просившей ее оставить. Без Эльгивы эта поездка в монастырь Марии Магдалины вполне могла остаться тайной.

Помимо самой Эммы только Хильда и Хью знали о цели сегодняшнего путешествия, что, впрочем, не прибавляло спокойствия последнему. Эмма еще не отошла от нагоняя, который получила от Хью, когда открыла ему свое намерение отвезти Хильду на свидание с ее отцом.

— Безумием было бы даже приблизиться к убежищу известного изменника, — отчитывал он ее. — Если королю станет известно…

— Король ничего не узнает, — настаивала она на своем. — А если даже это случится, то скажем, что мы набрели на монастырь случайно во время верховой прогулки. Никто в нашей компании, кроме вас, Хильды и меня, не узнает, что монастырь был целью нашего пути с самого начала.

— Миледи, — сказал Хью примирительно, явно переходя к иной тактике, — если вы хотите, чтобы Хильда встретилась со своим отцом, пошлите девочку со мной. Для вас нет никакой необходимости появляться вблизи монастыря Марии Магдалины.

Она не стала с ним спорить, поскольку он все равно не понял бы, зачем ей самой нужно поговорить с Эльфгаром — попытаться разобраться, что заставило сына Эльфрика стать изменником.

— Я повезу Хильду в монастырь Марии Магдалины, — сказала она тоном, не допускающим возражений.

Хью бессильно вскинул руки.

— Позвольте мне хотя бы послать настоятелю оповещение. Я знаю его и доверяю ему. Возможно, он придумает, как избежать того, чтобы ваше прибытие к его воротам превратилось в зрелище, которое соберет зевак со всей округи.

Этим утром Хью возглавлял их небольшой отряд, а рядом с ним ехала Уаймарк. Сразу за ними следовала Эмма вместе с отцом Мартином, задумчиво наблюдающим за парой впереди. За то время, что они провели в Эксетере, и Уаймарк, и Хью внутренне расцвели, и Эмма задавала себе вопрос: не выльется ли это во что-то большее в последующие месяцы? Не помолвлены ли они? Не исключено. И если бы Уаймарк попросила ее позволения остаться в Эксетере, когда двор королевы вернется в Винчестер, Эмме пришлось бы нелегко.

Глядя на Хью, который, склонившись к Уаймарк, говорил ей что-то такое, что вызывало у нее приступы хохота, Эмма вспомнила времена, когда они с Этельстаном исследовали тропки близ Винчестера, а Уаймарк и Хью вместе с младшими этелингами ехали впереди на приличном расстоянии.

Эмма не знала, о чем тогда говорили эти двое, но могла предположить, что это было что-то подобное происходящему между нею и Этельстаном. Они лучше узнавали мысли и чувства друг друга. Именно тогда он ей многое поведал о людях, истории и традициях королевства.

В свою очередь, она рассказывала ему о Нормандии, о честолюбивых планах ее брата, связанных с будущим герцогства, о заключенных с помощью сестер союзах, которые должны помочь им осуществиться.

Никаких подобных откровений не бывало между нею и королем. Все, что их связывало, касалось постели, и, как ни крути, эта связь была неудачной. Возможно, ей мешала ее молодость? Возможно, будь она на десять лет старше, король прислушивался бы к ее советам? Едва ли. Этельред женился на ней исключительно из политических соображений и терпел свой брак с женой-иностранкой, как терпят отвратительное, но необходимое лекарство. Ему не было дела ни до ее мыслей, ни, как оказалось, до нее самой. Она приехала в Англию, надеясь на то, что сыграет здесь роль миротворца, который станет связующим звеном между ее мужем и братом. Однако все плоды ее посредничества свелись к негодованию ее брата по поводу резни датчан в день святого Брайса и гневу Этельреда из-за возможного союза Ричарда со Свеном Вилобородым.

Насколько другой стала бы ее жизнь, если бы королем был Этельстан, а не его отец! Насколько другой стала бы жизнь в королевстве! Не случилось бы массового избиения невинных, и народ не трясся бы от страха перед местью датчан. В стране был бы король, не боящийся теней, слухов и собственных сыновей.

Миновав по пути несколько малых деревень, они наконец въехали по отлогому склону на вершину холма. Отсюда Эмме был виден деревянный частокол, окружающий соломенные кровли строений, фруктовый сад, ухоженные овощные грядки, а над всем этим возвышалась небольшая каменная церковь. Позади поселения ветер волновал золотые хлеба. На дальнем краю поля медленно двигалась темная шеренга, и за ней уже не было высоких колосьев пшеницы.

— Монастырь Марии Магдалины перед вами, миледи, — выкрикнул Хью.

Эмма взглянула на Хильду, не сводящую глаз с монастырских стен. Лицо ее светилось надеждой. Сейчас она пожалела, что не нашла возможности поговорить с Хильдой во время их недолгого пути, дабы предупредить девочку о том, что предстоящий разговор с отцом может оказаться совсем не тем, чего она желала.

Внутри монастырского частокола их встретили двое монахов, и в одном из них Эмма узнала настоятеля, которого ей представили в тот день, когда она приехала в Эксетер.

— Аббат Освальд, — обратилась она к высокорослому настоятелю, — я надеюсь, вы не будете возражать, если мы воспользуемся на какое-то время вашим гостеприимством.

— Добро пожаловать, миледи, — сказал он, низко поклонившись. — Но я должен попросить вашего прощения за плохой прием. Сегодня мы начали уборку урожая пшеницы, и все работники нынче в поле, поэтому остались только мы с братом Редвальдом, чтобы вас встретить.

«Вот, значит, как, — подумала Эмма. — Этот хитрый аббат сделал так, чтобы к моему приезду в монастыре никого не было и слухи о моем прибытии не разошлись за его пределы». Она улыбнулась ему и брату Редвальду, худощавому коротышке с черепом гладким, как речной валун. В ответ монах с узким и морщинистым от старости лицом смотрел на нее добродушным взглядом.

— Думаю, мы не станем вам большой обузой, — ответила она и добавила, кивнув на Уаймарк и Маргот: — Мои спутницы хотели бы взглянуть на ваши посадки. Что касается меня, то я желаю посмотреть, где вы содержите немощных.

— Брат Редвальд знает каждое растение в нашем саду, — сказал аббат, — и может сообщить их названия на латыни, английском и французском и рассказать об их использовании. Он охотно проведет экскурсию для дам.

Низкорослый монах повел обеих женщин по дорожке между фруктовым садом и длинной каменной церковью Святой Марии Магдалины.

Эмма обернулась к Освальду.

— Как поживает лорд Эльфгар?

— Он слаб умом и телом, — сказал он. — Это его дочь?

— Это Хильда, — ответила Эмма. — Она очень хочет повидать отца.

Эмма склонилась к ней, положив ей руку на плечо.

— Эмма, прежде чем ты пойдешь к своему отцу, с ним поговорю я. Ты потерпишь еще немного?

Кивнув, Хильда осталась с Хью, а Эмма последовала за аббатом Освальдом через опустевший холл монастыря. Затем, миновав внутренний двор, они пришли к гостевым покоям.

— Не могу поручиться, что Эльфгар будет говорить с вами разумно, — сказал настоятель Эмме, пока они шли. — И будет ли вообще говорить. Я не знаю, что вы от него хотите услышать, но вы должны понимать, что, хотя его тело и слабо, его воля крепка, и, к сожалению, вынужден отметить, злонамеренна. Что бы вы ни рассчитывали получить от беседы с ним, едва ли он пойдет вам навстречу.

— Я понимаю, — сказала она. — А его телесные хвори? Чем он страдает?

— Несколько месяцев назад его поразила тяжкая болезнь. Левая часть тела с тех пор у него расслаблена, и он не может поднять руку. Но такой удар не обязательно приводит к смерти. Я знал людей, которые поправлялись после него, особенно если была сильна их воля победить хворь и вернуться к здоровой жизни. Но Эльфгар не желает жить. Только смерть может принести ему избавление, и с каждым днем он становится все слабее.

Эмме эта болезнь была знакома. Она сразила управляющего ее отца, и он утратил способность говорить и двигаться. Невзирая на все усилия лучших лекарей, не прошло и недели, как он умер.

— Его речь ухудшилась?

— Он может говорить, но мы не всегда понимаем его.

Настоятель остановился перед закрытой дверью, взявшись за щеколду.

— Вы готовы?

Эмма положила ладонь ему на руку.

— Пока я буду беседовать с Эльфгаром, сделайте, пожалуйста, все, что в ваших силах, чтобы подготовить Хильду к разговору с отцом. Вы, как никто другой, можете помочь ей понять, чем он болен и с чем она будет иметь дело, когда увидит его.

— Я все сделаю, миледи, — заверил он ее.

— Тогда ступайте, — велела она. — А я возьму быка за рога.

Комната Эльфгара была чуть больше монашеской кельи, стены прикрывали простые гобелены без рисунка. «Слепцу, — подумала она, — не нужны украшения». У противоположной стены располагалась занавешенная кровать с табуретами по обе стороны, на каждом из которых стояло по маленькому подносу с глиняной бутылью и чашкой. Единственное узкое окно с распахнутым настежь дубовым ставнем выходило во фруктовый сад, и душистый летний ветерок наполнял комнату ароматом зреющих яблок.

Шагнув в комнату, Эмма четко увидела изуродованное лицо на подушках в тени полога кровати. Перечеркнутые шрамами глазницы запали так глубоко, что голова Эльфгара напоминала череп, а белые волосы и борода лишь усиливали впечатление, что перед ней мертвец. Обложенный подушками и укутанный мехами, хотя день был довольно теплым, он не подал виду, что заметил ее появление в комнате. Эмме пришло в голову, что всю оставшуюся жизнь запах яблок будет воскрешать в ее памяти костлявое лицо, которое она видела сейчас перед собой.

— Благослови вас бог, Эльфгар, — поприветствовала она его. — Меня зовут Эмма.

Он ничего ей не ответил, и она глядела в лишенное глаз лицо со страхом. Кто мог бы сказать, спит этот человек или бодрствует? Подойдя к кровати, она пододвинула табурет поближе. Он громко скрипнул по полу, но Эльфгар по-прежнему оставался недвижим. Усевшись, Эмма уставилась на него. Она не знала, что еще сказать. Разговор окажется бессмысленным, если говорить будет только она.

— Я привезла сюда, в монастырь, вашу дочь Хильду, — заговорила она. — Она желает повидаться с вами. Но мне бы хотелось немного с вами побеседовать, прежде чем вы с ней встретитесь.

Она вгляделась в неподвижное лицо, в толстые прямые белые брови над рубцами, где когда-то были глаза, морщинистый лоб и щеки, в бледную сероватую кожу, в перекошенный на одну сторону рот. Это было лицо из ночного кошмара, и ее сердце сжалось от ужаса и жалости.

— Я знаю, что вы не желаете со мной говорить, — начала она и тут же замолчала, заметив, что уголок его губ исказила презрительная ухмылка.

— Вы тщеславно полагаете, что можете читать мои мысли?

Его голос был подобен скрежету камней друг о друга, а дыхание было затрудненным, словно невидимая рука сдавливала его горло. Однако и слова, хоть и были произнесены нечетко, и его язык ей были понятны. Язык этот представлял собой причудливую смесь английского с датским. Не это ли имел в виду настоятель, говоря, что они не всегда понимают Эльфгара? Для человека, которых не знает оба языка, его речь могла бы показаться набором бессмысленных гортанных слов.

— Я не могу читать ваши мысли, — ответила она ему по-датски. — Если бы могла, мне вовсе не было бы необходимости с вами говорить, не так ли?

Что-то отдаленно напоминающее смех слетело с его неулыбающихся губ.

— Королю известно, что его королева владеет языком его врагов?

Эмма ничего не ответила. Этельред не знал, что она говорит на языке своей матери. В эту тайну она не посвящала никого, кроме Этельстана.

— Ну что ж, миледи, — вновь заговорил он, не дождавшись ответа. — Мой отец мне много о вас рассказывал, но я так и не смог понять, чего вы хотите от меня? Несомненно, чего-то большего, чем просто посмотреть на дело рук вашего супруга.

Лучше бы она никогда не видела этого обезображенного лица. То, что Этельред был ответственен за эти увечья, служило ярчайшим напоминанием о том, каким безжалостным может быть правосудие короля.

— Я хочу понять, почему вы изменили своему королю и перешли в услужение к Свену Вилобородому, — сказала она.

— А вы как думаете, миледи? — прохрипел он. — Я выбрал лучшего из двоих.

Она нахмурила лоб.

— И как вы осуществили этот выбор? — спросила она. — Что вам было известно о них обоих?

— О, я достаточно хорошо знаю Этельреда, — презрительно бросил он. — Мы росли вместе, я и он, ведь мы почти ровесники. Я старше его менее чем на год.

Эмма опешила. Она никогда не считала своего супруга молодым, но по сравнению с Эльфгаром, с его сединами и старческим лицом, Этельред казался полным сил.

— Я воспитывался при дворе короля Эдгара, — продолжал он, — где я был в услужении у Этельреда, играл в игры, которые выбирал он, даже учился по тем же книгам. Когда этелинга ловили за какой-нибудь проказой, наказание доставалось мне. Королю Эдгару ничего об этом известно не было, этим занималась королева. Она бы не позволила, чтобы ее любимчика били.

Он снова усмехнулся, и выражение его исковерканного лица стало еще более жутким.

— Я жаловался своему отцу, но Этельред был всегда ему ближе. Когда старый король умер, Этельред обратился за наставлениями именно к моему отцу. А когда король Эдвард скоропостижно скончался, мой легковерный отец первым поклялся в том, что Этельред к этому не причастен, хотя я и твердил ему обратное.

У Эммы екнуло сердце. Что-то подобное она и боялась услышать.

— Этельред тогда был всего лишь ребенком, — прошептала она. — Разумеется, он не мог участвовать в заговоре против короля Эдварда.

— О да, но он знал об этом. Если бы он желал того, то смог бы найти возможность предостеречь Эдварда. Но он этого не сделал, потому что боялся своей матери. Он признался во всем мне, когда уже было слишком поздно. А потом Этельред был коронован, и таким образом он узнал цену короны. Этот человек всему знает цену, так как он хитер во всем, когда дело доходит до серебра. Разве он не купил преданность моего собственного отца, даровав ему земли и полномочия? Разве он не покупает мир с викингами раз за разом? Но над ним висит проклятие, как и над всеми, кто следует за ним. Да, Этельред купил себе корону, но это не сделало его по-настоящему королем.

Эмма закрыла глаза. Этельред, возможно, и вправду заслужил проклятия, но, в отличие от Эльфгара, она не могла заставить себя возложить вину за убийство короля на ребенка. Равно как не могла она согласиться с тем, как Эльфгар оценивал собственного отца. Эльфрика она знала как великодушного и честного человека. Да, он верен Этельреду, но причиной тому его почтение, а не алчность. И она своими глазами видела его любовь к Эльфгару и скорбь о нем.

Она снова взглянула в ужасное лицо перед собой и не нашла в себе сил вменить этому человеку в вину его ненависть. Виновным в ней был Этельред, и, вымолив жизнь своему сыну, Эльфрик обрек его на жалкое существование.

— Если Этельред — не настоящий король, почему же вы тогда сражались за него при Молдоне? — спросила она его.

— Я сражался не за Этельреда. Мы шли в бой под знаменами эрла Биртнота. Это был великий воин и полководец. Правда, на его месте должен был быть король. Это тело Этельреда должны были изрубить на куски, окрасив воду под гатью его кровью. Король тогда был молод и полон сил, только недавно встретил свое двадцать четвертое лето. Но он послал старика рубиться насмерть с викингами. — Правый угол его рта снова искривился. — Этельред всегда слишком высоко ценил свою жизнь, чтобы подвергать ее опасности в бою.

Эмма ничего не сказала, лишь покачав головой. Ненависть Эльфгара к Этельреду не позволяла ему понять ответственность, возложенную на короля. Если бы король был убит при Молдоне, что стало бы с королевством? В тот год старший сын короля был еще младенцем. Если бы на престол был возведен ребенок, то непрекращавшиеся десять лет междоусобные распри, предшествовавшие убийству Эдварда, повторились бы снова. В каких бы грехах ни был повинен Этельред, а их, видимо, было немало, относить к ним поражение под Молдоном не следует.

— Расскажите мне, что вы знаете о Свене, — спросила она, поскольку на этот вопрос она действительно желала услышать ответ.

— Хотите знать своего врага, да? — спросил он голосом, слабеющим от напряжения, которого ему стоила речь. — В таком случае, вы, королева Эмма, мудры, несмотря на свои молодые годы.

Он замолчал, тяжело дыша, и она положила свою ладонь на лежащую на мехах безжизненную руку.

— Я вас утомила, — сказала она. — Простите меня. Отдохните немного, поговорим позже.

— Нет, я расскажу вам то, что вы желаете знать, поскольку судьба моей дочери в ваших руках. — Эльфгар судорожно вдохнул. — Я бороздил моря со Свеном, воевал с ним бок о бок и знаю его как бесстрашного, умного полководца, в котором сочетаются храбрость и честь. Он понимает людей и знает, как ими управлять. — Он снова замолчал, чтобы набрать в легкие воздуха. — Более того, Свен обращается к своим вельможам за советом и принимает их слова к сведению, прежде чем начинает действовать. В отличие от короля Этельреда, который не слушает никого.

Этот упрек в адрес Этельреда был справедливым. Ей ли его отрицать?

— Король Свен так же безжалостен, как и Этельред? — спросила она, размеренно произнося слова.

Она уже составила свое мнение на этот счет. Свен отвоевал корону в жестокой схватке со своим собственным отцом. Но она хотела услышать, что ей ответит Эльфгар.

— Всякий король безжалостен. Другого способа править не существует. Но у Свена безжалостность сочетается со справедливостью. И по этой причине, миледи, он не успокоится, пока его сестра и те датчане, которые были умерщвлены по приказу Этельреда в день святого Брайса, не будут отмщены. Вся Англия еще пожалеет об этом омерзительном деянии.

Он поднял ладонь здоровой руки указательным пальцем вверх.

— Помяните мои слова: Свен пронесется по этой стране огненным смерчем, уничтожая всех, кто встанет у него на пути, пока не получит корону Англии. И еще вы должны знать кое-что. На севере многие проклянут Этельреда и будут рады Свену.

Уронив руку, он мучительно пытался отдышаться. У Эммы было такое чувство, будто с ней разговаривает сама смерть. Она неотрывно глядела на лицо на подушках, черным провалом рта хватавшее воздух. Прав ли он в том, что северяне будут рады Свену? Если это так, то, если Свен бросит свои войска на Англию, армии двух безжалостных королей сойдутся в смертельном бою и эта земля умоется кровью.

Эмма поднялась на ноги и, обойдя кровать, налила воды в чашку. Она собиралась напоить его, но, почувствовав ее рядом с собой, Эльфгар самостоятельно взял чашку в руку.

— Поскольку я королева Этельреда, — промолвила она тихо, безрадостно глядя на льющийся через окно свет, — проклинающие короля также проклянут и меня.

С ним ее связывала клятва, и у нее не было выхода, какое будущее ей не ждало.

— Если вы, миледи, благоразумны, вы вернетесь к своему брату, пока это еще возможно. А когда поедете, заберите с собой и мою дочь, так как тут она не будет в безопасности.

— Вы хотите, чтобы я стала клятвопреступницей? — спросила она.

— Почему бы и нет? Не вы первая и не вы последняя, уверяю вас.

Почему бы и нет?

«Потому что я королева, — сказала она себе. — И преступив клятву, данную своему королю, какие бы недостатки и грехи за ним ни числились бы, я растопчу свою честь и превращу свою жизнь в жалкое существование, как у этого несчастного».

Солнце уже склонялось к горизонту, когда королева и ее свита двинулись в Эксетер в сопровождении брата Редвальда, который обещал показать Маргот место, где та могла бы пополнить свои запасы полевого шалфея. Отца Мартина и Хильду решили оставить в монастыре, так как Хильда хотела побыть с отцом до тех пор, пока Эмма не соберется возвращаться в Винчестер.

В дороге Эмма перебирала в уме то, что услышала от Эльфгара. Он считал правдой все, что говорил ей, но насколько ясным было его восприятие, искаженное ненавистью к Этельреду? Его враждебность была настолько очевидной, что она до сих пор ее ощущала почти физически. Он вынашивал ее десять лет, пока наконец она не поглотила его целиком. «А Этельред, — подумала она, — так же поглощен своим страхом перед врагами».

Сколько всего было этих врагов?

Несомненно, Свен, король Дании, — один из них, и он не менее жесток, чем Этельред, король Англии. В утверждение Эльфгара о том, что Свен не успокоится, пока не заполучит корону Англии, Эмма охотно верила, и в этой связи она задумалась над советом Эльфгара. «Вы вернетесь к своему брату, пока не поздно», — сказал он ей. Но она не могла оставить Англию. В день своего замужества и коронации она получила два кольца: одно связало ее с королем, второе — с Англией, наложив на нее обязанности королевы. Она не могла отказаться от них, не уронив своей чести.

Пока ей не оставалось ничего другого, как уповать на то, что Эльфгар переоценил могущество Свена. В том, что Свен придет, она не сомневалась. Этельстан также утверждал, что это лишь вопрос времени, и у нее возникло гнетущее предчувствие, что время это подходит к концу. Правда, понадобится много серебра, людей, оружия и кораблей, чтобы отвоевать корону у короля Англии. Настолько ли Свен богат? Серебро и вправду перетекало из городов и монастырей Англии на датские корабли-драконы и на них пересекало Северное море, но для столь масштабной авантюры его понадобилось бы очень много.

«Или, возможно, — размышляла Эмма, — понадобится только обещание серебра».

Свену нужно будет лишь поклясться, что в конце похода наемников ждут великие богатства, и они добровольно за ним последуют.

Погруженная в свои безрадостные размышления, Эмма не замечала остающиеся позади мили их дороги. Они уже отъехали от монастыря на приличное расстояние, когда брат Редвальд остановил их кавалькаду в узкой долине меж двух холмов. Спереди дорога делала крутой поворот влево и скрывалась из виду.

— Место, где растет шалфей, находится на обратном склоне этого холма, — сказал брат Редвальд, кивая на холм справа от себя.

Узкая тропка, едва заметная в сплошном ряду кустарника, растущего вдоль дороги, уходила наверх по склону.

— Поезжайте с ним, — обратилась она к Маргот и Уаймарк, — и нарвите этой полезной травы.

Оглянувшись, она посмотрела туда, где на некотором удалении дубовые ветви смыкались над дорогой, прикрывая ее своим пологом от солнца.

— Мы будем вас ждать вон там, в тени.

Когда монах-коротышка и обе женщины направили своих лошадей по тропинке, Эмма и ее свита отъехали назад, в тенистое укрытие. Королева спешилась, и Хью дал знак шести гвардейцам также слезть со своих коней. Эмма принялась расхаживать, разминая ноги, и он протянул ей флягу с водой.

— Боюсь, — сказал он, — что ваш разговор с отцом Хильды не был удачным.

Она сделала долгий глоток из фляги и вернула ее Хью. Ей не хотелось говорить о зловещих предсказаниях Эльфгара. На ее плечи вдруг тяжким грузом навалилась ответственность за тех людей, которые приехали с ней из Нормандии. Как она сможет их защитить от ярости Свена, когда он ударит по этим землям, словно молот по наковальне? «Никого, — подумала она, — не пощадят». Ей тяжко было осознавать, какая судьба ей уготована. И теперь сам собой вставал вопрос: предполагал ли ее брат возможность такого поворота событий? «Ты, Эмма, имеешь для этого способности», — говорила ей мать. Возможно ли, что надвигающееся столкновение было причиной того, что ее, а не Матильду выбрали для брака за Этельредом?

— Когда меня посылали в эту страну, чтобы стать королевой, — сказала она Хью, — я полагала, что стану залогом мира. Но теперь мне кажется, что я была принесена в жертву и мой брат знал об этом.

Она ощутила на себе взгляд Хью, он будто пытался прочесть ее мысли.

— Эльфгар говорил с вами о Свене, не так ли?

Эмма кивнула, глядя на деревья, аркой сомкнувшие свои ветви у них над головой, заслоняя небо.

— Ни один человек, моя королева, не может заглянуть в будущее, я полагаю, — сказал он. — Ни Эльфгар, ни ваш брат, ни лорд Этельстан, ни даже епископы, еще недавно предрекавшие конец света, что, как выяснилось позже, было ошибкой. Истинный пророк говорит «Не бойся!», и его слову мы должны верить. — Криво усмехнувшись, Хью прибавил: — Сделав все, чтобы наши стены были крепки, а наши мечи остры.

Неожиданно улыбка сошла с его лица, и он поднял руку. Тогда и Эмма услышала звук, который он уловил раньше, — к ним приближались всадники, пока скрытые от их глаз резким изгибом дороги впереди и зарослями кустарника вдоль нее.

— На коня, миледи, — сказал Хью, торопливо помогая ей сесть в седло.

Гвардейцы тоже вскочили в седла, и, едва они успели окружить Эмму, обнажив мечи, на них из-за поворота выехала запряженная двумя лошадьми повозка. Телега быстро катилась под гору, а спереди и сзади ее сопровождали по два всадника. Передний всадник, высокий темноволосый человек в зеленом плаще, выкрикнул приказ своим товарищам и, взявшись за уздечку одной из запряженных лошадей, остановил повозку как раз перед тенистым навесом ветвей, где стоял Хью со сверкающим в правой руке клинком.

— Милорд, — обратился к нему передний всадник, — в чем дело? Мы честные люди, а не бандиты, и вам нет нужды обнажать свои мечи. На этой дороге редко кого встретишь, и, если бы у вас тоже была телега, мы бы здесь не разъехались.

Поджав губы, он оценил ширину дороги.

— Боюсь, сдать назад у нас не получится, но если вы построите своих лошадей цепью по обочине, я думаю, вы мимо нас проедете. Попробуем?

Хью быстро обдумал создавшуюся ситуацию, взглянув на дорогу и прикинув ширину повозки. Эмма сочла, что ничего другого им не остается, поскольку в этом месте ряд кустарника был слишком густым, чтобы сквозь него пробрались всадники, освобождая дорогу, а последний перекресток, который она припоминала, остался далеко у них за спиной. Телега, явно тяжело нагруженная и накрытая возвышающимися горбом кожаными покрывалами, врезалась колесами в колею и могла двигаться только в одном направлении — вперед. Очевидно, придя к такому же умозаключению, Хью кивнул.

Гвардейцы Эммы вложили свои мечи в ножны, и Хью построил их в линию у края узкой дороги. Эмма, пристраивая Энжи позади чалого коня Хью, заметила, что никто из встречных всадников даже мельком на нее не взглянул, при этом неотрывно следя за ее телохранителями. Это ей показалось очень странным, поскольку она привыкла к тому, что сельский люд с любопытством на нее глазел, как на невиданное существо, вдруг спустившееся с небес. Правда, сегодня она была одета просто, напомнила она себе, стараясь отогнать дурное предчувствие, пока протискивалась мимо повозки и далее мимо наездников.

Эмма уже почти миновала заднего всадника, как вдруг он, наклонившись, схватил ее вожжи и сильно дернул их на себя, едва не вырвав из рук королевы, и она закричала от неожиданности и испуга.

Энжи встала на дыбы, но всадник удержал вожжи, и Эмме не удалось освободить свою лошадь. Она заметила, как Хью выхватил свой меч и бросился ей на помощь. Энжи снова встала на дыбы, вертясь от испуга, и Эмма увидела трех вооруженных мужчин, вылезших из-под брезента повозки. Они набросились на ее нормандских гвардейцев, зажатых между телегой и кустами на обочине, не имевших возможности развернуть своих коней. Эмма скорее ощутила, чем увидела, что сильно натягивающая ее вожжи рука вдруг ослабела, и рванулась в сторону, услыхав, как Хью крикнул ей:

— Бегите, миледи!

Эмма сильно ударила Энжи пятками в бока, и кобыла помчалась вперед, прочь от водоворота из лошадей и людей.

Впереди уходила вверх тропинка, по которой уехала Уаймарк с остальными, но Эмма проскакала мимо. Она не хотела привести погоню к старому монаху и своим дамам. Вместо этого она ринулась вперед по дороге, на всем скаку следуя за ее поворотом. Дорога шла вверх, и она продолжала пришпоривать лошадь, уверенная в том, что ей удастся оторваться от любых преследователей. Въехав на вершину холма, Эмма увидела, что с обратной его стороны к ней быстро приближаются трое всадников, и у нее отлегло от сердца.

Несомненно, они ее защитят. Она остановила Энжи, собираясь обратиться к ним за помощью, когда передний всадник вдруг показался ей знакомым, и у нее сперло дыхание.

Она знала его, и теперь ей стало ясно, что скачущие к ней наездники помощи ей не окажут.

Развернув свою кобылу, Эмма дико озиралась в поисках пути отступления. Но по обочинам дороги рос такой густой кустарник, что сквозь него могли бы прошмыгнуть лишь заяц или белка. Единственной ее возможностью оставался просвет в изгороди и узкая тропка, по которой Уаймарк и Маргот уехали на противоположный склон холма. Но как только Энжи подчинилась ее безмолвному приказу, рванувшись назад по дороге, из-за поворота показались двое всадников. Один из них был в темно-зеленом плаще, и Эмма поняла, что пропала.

Она снова натянула вожжи и, наклонившись вперед, похлопала взмыленное дрожащее животное по крупу, шепча ей ободряющие слова. Затем она медленно развернулась лицом к трем наездникам, преградившим ей путь к отступлению. Ее взгляд уперся в пронзительные черные глаза Свена Вилобородого.

Глава 24

Август 1003 г. Эксетер, графство Девоншир

Эльгива, нервничая, расхаживала взад-вперед по спальне королевы, от окна к кровати и обратно. Ей не терпелось уйти отсюда, покинуть Эксетер, как обещал Вульф, но ее братец, черт бы его побрал, все никак не появлялся, чтобы забрать ее. Назначенный для этого час давно уже миновал.

— Где этот дурак? — вопрошала она Грою, которая, не поднимая глаз, продолжала подшивать кромку длинного отреза красной шелковой ткани, свешивающейся с ее коленей кровавым шлейфом. — Наверняка забавляется с той своей потаскухой? Что мне делать, если вернется королева? Как я ей все это объясню?

Она махнула рукой в сторону кровати Эммы, где лежал небольшой ларец и три сумки с вещами, которые Гроя собрала им в дорогу.

— Он придет, — ответила Гроя таким раздражающе спокойным голосом, что Эльгиве захотелось ее придушить.

Эльгива беззвучно выругалась в адрес старухи, которая своей безмятежностью выводила ее из себя, и в адрес Вульфа, который заставлял ее так долго ждать. Ей хотелось завыть от безысходности, но в это же мгновение ее осенила внезапная мысль, от которой ей сделалось дурно. А вдруг что-то пошло не так? Что, если планы ее отца были раскрыты и ее брата схватили гвардейцы короля?

Дикий вопль снаружи, к которому тут же присоединились другие голоса, повторяя его снова и снова, заставили ее быстро подбежать к окну. Сердце ее замерло, поскольку она ожидала увидеть там своего брата, закованного в цепи. Но она увидела, как люди во дворе бросились к воротам крепости, натягивая на бегу шлемы, их кольчуги сияли под ярким солнцем. Протискиваясь сквозь толпы охваченных паникой горожан, стремящихся проникнуть в цитадель, гвардейцы столь же отчаянно пробирались в обратном направлении. Кое-кто из горожан был вооружен мечами. Женщины несли детей и узлы.

Во дворце кто-то так пронзительно завизжал, что у Эльгивы мурашки побежали по коже. К первому крику один за другим присоединялись другие, как будто гуси загоготали при виде хищника, и она прижала к ушам ладони, чтобы не слышать невыносимого шума. Гроя поднялась на ноги и теперь стояла рядом с ней у открытого оконного ставня, забыв о тихо упавшем на пол алом шелке.

Над вершиной отдаленного холма над сигнальным костром в голубом безветренном небе отвесно поднимался черный столб дыма. Отсюда Эльгиве не были видны городские стены и река, но в этом не было необходимости. У подобного переполоха могла быть только одна причина.

Датчане в конце концов пришли и атаковали Эксетер. Какие бы ни были планы у ее отца, теперь на них был поставлен крест.

Она подумала об Эмме, которая за пределами городских стен была сейчас в безопасности со своим нормандским управляющим. Хью увидит дым костров и уведет королеву в какое-нибудь надежное убежище, в то время как Эльгива, которая надеялась сбежать сегодня из этого отвратительного города, вполне могла погибнуть в его кроваво-красных стенах.

Поместье Этельмера, недалеко от Эксетера, графство Девоншир

Этельстан сидел за столом в замке тэна своего отца Этельмера. Он довольно неохотно ехал на это собрание вельмож из западных графств. Однако Этельмер твердо настоял на том, чтобы он встретился с этими людьми, утверждая, что наследнику престола и обширных королевских землевладений в графствах Девон и Сомерсет будет полезно укрепить связи с людьми, которые в будущем станут его вассалами.

— Король занят делами в Винчестере и Лондоне, — сказал Этельмер, — но он также король Эксетера и Тотнеса, Лидфорда и Дорчестера. Встреча со старшим этелингом только укрепит поддержку трона.

Таким образом, он приехал сюда два дня назад, в это прекрасное поместье, находящееся всего на расстоянии часа езды от его собственных обширных владений в Нортоне, и с каждым прошедшим часом ему становилось все более не по себе. Дело было не только в том, что он не хотел уезжать так далеко от Эксетера, в то время как опасность вторжения датских войск была по-прежнему очень велика, хотя и этого было вполне достаточно, чтобы потерять покой. Но он чувствовал также скрываемое недовольство среди собравшихся, и вместе с тем бурные проявления почтения приводили Этельстана в замешательство.

Заключительный пир, начавшийся в полдень, подошел к концу, и собравшиеся за столами сидели, подремывая после съеденного и выпитого. Посередине комнаты свое место занял менестрель и начал песню, которую каждый из присутствующих, по мнению Этельстана, слышал неоднократно. Это была древняя сага, которую редко исполняли от начала до конца за один раз. Сегодня менестрель начал с описания стареющего угрюмого короля, ведущего войну со смертельным врагом. Затем, явно не без умысла, певец замедлил свой речитатив и перескочил к строкам, рисующим храброго героя повествования. С ритмичной назидательностью он пел о людях, принуждающих молодого воина оказать помощь бессильному правителю. И когда менестрель пропел стихи о намерении Беовульфа взять на себя руководство боем с чудовищным супостатом, Этельстан ощутил на себе пристальный взгляд десятка пар глаз.

Ни слова не было сказано о неспособности его отца защитить страну от опустошительных набегов викингов или о разорительных податях, которые собравшиеся за столом Этельмера платили, чтобы откупиться от пиратов. Но при этом здесь, в этом замке, его окружали наиболее могущественные лорды юго-запада, и это место древней поэмы было прозрачным намеком на то, что он должен бросить вызов своему пожилому отцу.

«Их позиция ясна», — подумал Этельстан. И если он последует их призыву и станет оспаривать у своего отца право занять трон, поддержат ли эти же самые люди его вызов королю, который вцепится в корону изо всех сил, достойных мифического чудовища? Хватит ли у них мужества пойти за сыном, невзирая на клятвы, которые они принесли отцу?

Внимание Этельстана привлекло оживление в зале, и он увидел подручного Этельмера, бегом направившегося к помосту.

— Сигнальные костры зажжены, господа! — выкрикнул он еще до того, как добежал до стола. — Со стороны Эксетера!

Словно при пожаре, зал наполнился диким шумом, и все в нем пришло в беспорядочное движение: люди опрокидывали скамьи, звали своих слуг, орали, чтобы им подавали коней. Этельстан ринулся напролом сквозь толпу мечущихся людей. Во главе своего личного отряда он вбежал на конюшню и нашел там своих скакунов уже оседланными и взнузданными. Спустя считанные минуты они уже мчались в Нортон, где Этельстан намеревался забрать остальных своих подчиненных и отправиться на помощь защитникам Эксетера. И по пути он горячо молился, чтобы Хью успел отослать Эмму на север, подальше от греха.

Неподалеку от монастыря Марии Магдалины, графство Девоншир

Эмма вперила гневный взор в лицо сидящего на крепкой английской лошади всадника. На нем была алая рубаха из тонкого льна, отороченная куньим мехом темно-коричневая мантия была скреплена серебряной брошью на плече. Его можно было бы принять за состоятельного английского тэна, если бы она не знала этого человека с узким лицом. Эмме оно было знакомо, как была знакома густая грива белых волос и белоснежная борода, разделенная надвое и заплетенная в косы.

Узнал ли он ее? Неужели она наткнулась на датские войска, продвигающиеся вглубь страны и зачищающие малые дороги для вывоза награбленного на вьючных животных? Она попыталась успокоить дыхание, унять дрожь в руках, нащупывая нож у себя за поясом.

— Скажи королеве, — распорядился Свен Вилобородый по-датски, — что мы не причиним ей вреда.

Значит, он знает, кто она, и эта встреча не случайна. Она постаралась, чтобы ее лицо ничего не выражало, когда к ней сзади подъехал всадник в зеленом плаще и, вырвав из ее рук вожжи и выхватив узкий нож с ее пояса, заговорил с ней по-франкски, повторяя заверения Свена о том, что ей ничего не грозит.

Таким образом, это было подготовленное и выполненное с безжалостной точностью нападение. Однако ее преимущество, каким бы малым оно ни было, заключалось в том, что они не догадывались, что она знает датский язык. Не спуская глаз со Свена, она заговорила по-франкски с его приспешником.

— Мой брат когда-то проявил по отношению к вам глубокое почтение, Свен Вилобородый, в своем герцогском замке в Фекане, — сказала она. — Я требую, чтобы вы меня отпустили из уважения к моему брату Ричарду. Я вам не враг.

— Да, леди, вы не враг, — ответил ей Свен, выслушав перевод. — Тем не менее вы дорогого стоите. Посмотрим, сколько согласится заплатить король за ваше освобождение. На его месте я бы и полкоролевства отдал, чтобы вернуть такую жену, как вы, в целости и сохранности.

Он улыбнулся, ожидая, что она ответит на его учтивость. Эмма выслушала перевод, но ничего не ответила. Неужто он так нагл, что потребует половину королевства в качестве выкупа за нее? А если и вправду потребует, то каков будет ответ Этельреда?

У нее не было времени подумать над этим вопросом. Свен собственноручно взял ее вожжи и отвел ее лошадь к тому месту, где викинги напали на ее нормандских телохранителей. Другой всадник ехал слева от нее, и Эмма увидела, что это не мужчина, а высокий тощий подросток, видимо, лет двенадцати-тринадцати от роду. Копна рыжих волос была подвязана тесьмой, обнажая широкий лоб над огромными глазами такого же темного цвета, как у Вилобородого. Встретившись с ней взглядом, он оценивал Эмму со степенной важностью, заставившей ее усомниться в его юности. Она вспомнила, как Свен похвалялся своими сыновьями перед ее братом. Этот парень, значит, один из них. Подмастерье убийцы и грабителя. В первую очередь отец научит его пьянящей свирепости. Возможно, он уже и познал ее. Скорее всего, он освоился на палубе корабля-дракона с тех пор, как научился ходить. Стоит ли удивляться тому, что в его взгляде уже сквозила опытность и привычка повелевать.

Они обогнули поворот дороги, и Эмму затошнило от ударившего ей в нос острого запаха крови. Зная, что впереди ее ожидают еще большие ужасы, она скрепила сердце. Она не имела права показывать этим мужчинам свою женскую слабость. Когда они подъехали ближе к тому месту, где ветви деревьев бросали тень на дорогу, Эмма стиснула зубы, чтобы не закричать.

Ее личные телохранители, шесть нормандцев, которые приплыли с ней из-за Ла-Манша, были изрублены, как мясные туши. Их окровавленные тела без доспехов и оружия были брошены на дно телеги.

Со смешанным чувством облегчения и страха она отметила, что Хью пока жив. Не ожидает ли его судьба страшнее смерти? Он сидел на обочине со связанными спереди руками, вся правая часть его тела была окровавлена. Опустившийся перед ним на колени датчанин обтирал рану на руке Хью и перевязывал ее полосой льняной ткани.

— Не вздумай истечь кровью до того, как проведешь нас в крепость, — услышала Эмма его ворчание по-датски.

Остальные викинги, деловито облачаясь в кольчуги и шлемы ее нормандских телохранителей, одобрили его шутку взрывом смеха.

Она видела, как взгляд Хью остановился сначала на ней, затем на Свене, и от Эммы не укрылось, как быстро изменилось выражение лица ее управляющего. Да, он знал Свена. Хью был в Фекане в то Рождество, когда к ним заявился датский король. Хью снова посмотрел на нее, но она отвела взгляд в сторону. Она не могла видеть ярость и смятение в его глазах.

Эмма была виновата в случившемся, потому что настояла, чтобы они выехали за пределы крепости со столь малочисленной охраной. Виновата она, но платить за ее ошибку приходится всем.

Ее подмывало оглядеть холм в поисках Уаймарк и Маргот, но она не осмелилась. Она молилась, чтобы они где-нибудь спрятались понадежнее, чтобы беда обошла их стороной. Ей не хотелось даже думать о том, что с ними сделает Свен, мстящий за жестокость, с которой расправились с его сестрой и ее семьей, если они попадут к нему в руки.

— Каковы потери? — потребовал Свен ответа.

— Один, Сигурд. Он принял смерть достойно.

— Достойнее было бы ему остаться в живых, сейчас каждый человек на счету. Бросьте телегу, — распорядился Свен, — и поторапливайтесь в Эксетер. Могу поручиться, что корабли к тому времени уже будут замечены и сигнальные костры зажжены.

Он кивнул головой в сторону Хью.

— Он может сидеть в седле?

— Да, милорд, — ответил викинг. — Хальфдан! Помоги мне погрузить эту падаль на лошадь.

Когда Хью посадили на лошадь, Свен подъехал к нему, и они оказались лицом к лицу.

— Есть скрытый вход в Эксетер, — сказал Свен, и человек в зеленом перевел его слова на франкский. — Ты проведешь этих людей через те потайные ворота.

Эмма старалась, чтобы ее лицо ничего не выражало, но в ее голове бурно кипели мысли. Так вот, значит, зачем они пощадили Хью. Крепость Эксетера, прекрасно защищенную, тщательно подготовленную Хью и Этельстаном к тому, чтобы устоять под ударами датских викингов, можно взять без особого труда, если хотя бы небольшой отряд проникнет внутрь и откроет ворота основным силам врага. У Свена, должно быть, были в Эксетере лазутчики, пронюхавшие о существовании потайного туннеля.

— Проход, о котором вы говорите, — ответил Хью, — закрыт изнутри.

— Замки можно взломать, — возразил Свен, осклабившись. — Иногда ваш Бог творит чудеса. Возможно, ты станешь свидетелем одного из них.

Улыбка сошла с его лица.

— Ты будешь исполнять все приказы, которые тебе отдадут эти люди. Если я узнаю, что ты предал их словом, делом или хотя бы взглядом, твоя королева, хотя мы и сохраним ей жизнь ради выкупа, не вернется нетронутой. Ты меня понял?

Окровавленные и распухшие губы Хью искривила презрительная усмешка.

— Даже Свен Вилобородый не настолько безумен, чтобы причинить вред королеве Этельреда и сестре герцога Ричарда, — сказал он, и в его голосе звучало презрение. — В мире не найдется места, где вы смогли бы спрятаться от их мести.

— Причинить вред? — переспросил Свен, и на этот раз его губы исказила язвительная ухмылка. — Нет, я не причиню ей вреда. Но мы можем поразвлечься вместе, я и она. Как думаешь, отличная будет шутка, если Этельред, выкупив свою жену, обнаружит, что у нее во чреве мой ребенок?

Эмма снова ощутила подступающую тошноту, а Хью ответил Свену потоком нормандских ругательств в его адрес.

— Я все равно пропала! — крикнула она Хью по-бретонски, на языке, который, как она надеялась, понимал только он. — Не помогай им…

Свен молниеносно обернулся к ней и ударил ее по лицу с такой силой, что у нее зазвенело в ушах. Хью, даже будучи связанным, пустил своего коня на Свена, но двое викингов, стащив его с седла, обрушили на Хью град ударов, пока он не затих. Эмма потрясенно за этим наблюдала, лишь смутно ощущая у себя во рту вкус крови.

— Хальфдан, — рявкнул Свен, — ты и мальчик поедете со мной в устье Оттера, там сядем на корабль. Остальные сами знают, что нужно делать. Гисли, если нормандец выживет, привези его на корабль, мы его еще используем.

Затем он повел Эмму мимо телеги с ее ужасающим грузом. Юноша и еще один викинг последовали за ними.

Эмма постаралась не позволить ужасу и гневу, пылающим в ее сознании, ослепить себя, заставляя себя мыслить разумно и спокойно. Она знала, куда ее повезут, — к устью реки Оттер, где их подберет корабль. Оттер течет на востоке, он находится на полпути к реке Сид. Она помнила, что переправлялась через нее по дороге в Эксетер. Вероятно, понадобится не один час, чтобы добраться до ее устья.

Ей нужно найти возможность сбежать до того, как они доберутся до ожидающего их корабля. Ей не на кого рассчитывать, кроме себя самой, так как вряд ли к ней придет помощь. Даже если каким-то чудом Хью удастся сбежать от викингов, у него мало шансов собрать отряд для ее спасения. Если только гарнизон Эксетера не одолеет датчан и не сожжет их корабли. Но такой ход событий маловероятен, и, если уцелеет хотя бы один драккар, он придет в устье Оттера за Свеном.

Нет, на помощь надеяться не приходится.

Свен повел их бодрым ровным аллюром. Пока они ехали, Эмма мельком оценивала коней своих захватчиков. Крепкие, приспособленные для перевозки тяжелых грузов, они были не так быстры и не так вышколены, как ее Энжи. Если дело дойдет до погони, то преимущество будет на ее стороне. Сейчас, находясь между Свеном, который крепко держал в руке веревку, привязанную к уздечке ее кобылы, и его сыном, Эмма едва ли могла рассчитывать вырваться на свободу. Правда, им предстоял долгий путь, прежде чем они достигнут берега. Все, что ей нужно, — это чтобы они потеряли бдительность хотя бы на мгновение. А если ей не удастся сбежать, тогда она найдет применение подарку Этельстана, надежно спрятанному у нее в голенище сапога.

Она шепотом вознесла Богоматери три молитвы: одну за себя, одну за жителей Эксетера и одну за всю Англию. Глаза при этом она держала открытыми, а голову высоко поднятой, ожидая возможности совершить побег.

1003 год от Р. Х.

В этот год Эксетер был разрушен по вине француза Хью, которого королева назначила там своим управляющим. И с его помощью враг овладел городом и взял там богатую добычу. Англосаксонские хроники

Глава 25

Август 1003 г. Эксетер, графство Девоншир

Эльгивой овладевал панический страх, пока она наблюдала, как перепуганные жители Эксетера заполняют крепость. Они уже раньше все это видели и хорошо знали, что их ожидает, если город не устоит: грабеж, насилие, убийства.

Она бросилась прочь от окна.

— Мне нужно выбираться отсюда! — закричала она Грое. — Я не останусь здесь, чтобы меня изнасиловал и зарубил какой-нибудь датский дикарь.

— Нет, миледи, — сказала ей Гроя. — Я вас сама убью прежде, чем позволю такому случиться.

Эльгива в ужасе уставилась на нее. Глаза Грои горели огнем на ее сморщенном лице, и Эльгива поверила в то, что старуха и вправду убьет ее, если до этого дойдет дело. Однако эта мысль не принесла ей утешения. Позади нее с грохотом распахнулась дверь, и она завопила, но быстро вошедший в комнату человек оказался Вульфом.

— У нас времени в обрез, — сказал он, схватив Эльгиву за руку и подталкивая ее к двери. — Идем, за городом нас ждут люди с лошадьми.

— Как мы проберемся сквозь толчею во дворе? — спросила Эльгива, пока Гроя укутывала ее плащом.

— Не проберемся. Есть другой путь из крепости. Поторапливайся!

— Подожди!

Эльгива подхватила маленький ларец, в который были сложены ее драгоценности, прежде чем Вульф выгнал ее и следующую за ней по пятам Грою из комнаты.

Вульф повел их в зал дворца, прокладывая путь среди плотной толпы женщин и детей, ищущих здесь спасения. «Бедолаги, — подумала Эльгива, — думают, что смогут спрятаться в каком-нибудь укромном углу». Это будет их последнее убежище, этот бастион, возвышающийся над городом на высокой красной горе.

Даже следуя за Вульфом, петляющим между группами перепуганных мещан и облаченных в доспехи мужчин, пытающихся организовать порядок в хаотичной толпе, Эльгива тряслась от страха. Она не может остаться здесь, прижиматься спиной к стене, в то время как викинги внизу штурмуют городские укрепления. Здесь даже не будет возможности понять, как протекает битва, придется лишь догадываться по доносящимся снизу звукам, и, если удача не будет сопутствовать обороняющимся, отсюда не выйти. С ужасающей неизбежностью смерть накроет дворец могучей волной, пришедшей с моря.

Спустившись с лестницы, Вульф резко завернул в одну из трех широких арок, ведущих в полуподвал, и здесь остановился. Хотя во обширном хозяйственном помещении царил полумрак, все же было видно, что оно забито под завязку.

В последние недели землевладельцы со всей округи выплатили королеве подати. Эльгива разглядела загон, где в дальнем углу, пытаясь спрятаться, жалось полтора десятка овец. Они блеяли и вздрагивали в тревоге. «Совсем как перепуганные женщины наверху», — подумала Эльгива. Прямо перед ней, поставленные одна на другую, почти до потолочных балок высились бочки разнообразных размеров, содержащие, по всей видимости, вино, соль, мед, сыры. Рядом грудились стопки мешков, наполненные пшеницей и ячменем. Дальше лежали канаты из сыромятной кожи, аккуратно смотанные и уложенные, а возле них — тюки шерсти, наваленные кучей едва ли не до потолка. Перед ней стояло два десятка ящиков с восковыми свечами, длиной с ее руку и толщиной, в два раза ее превосходящей.

— Куда нам теперь идти? — спросила она.

— Есть проход под северной стеной, — ответил ей Вульф. — Он где-то здесь, на этом складе.

Он бросился вперед. но Эльгива осталась на месте. Вонь овечьего помета и шерсти резала ей глаза и ударяла в нос. Она глядела на Вульфа, который протискивался между бочками и мешками с зерном и с силой топал ногой по доскам пола, пробираясь вперед.

— Он где-то под нами, — сказал он.

— Но он может быть где угодно, — возразила ему Эльгива.

Гроя пробиралась между ящиками со свечами, с кряхтеньем их двигая и всматриваясь в пол.

— Что, если он под бочками или завален тюками шерсти? У нас нет времени двигать их с места на место.

Оглушительные крики и плач все так же наполняли дворец, и Эльгива поставила свой ларец с драгоценностями на какой-то ящик, чтобы ладонями зажать себе уши и не слышать этих воплей отчаяния.

— Управляющий Эммы не дурак, — сказал Вульф, и, подойдя к ней и нахмурив лоб, стал осматривать огромное складское помещение. — Дверь должна быть скрыта, но доступна.

Эльгива проследила за его взглядом, направленным туда, где друг к другу, блея, жались овцы.

— Овцы? — спросила она недоверчиво.

— Овцы, — подтвердил он, резко кивнув.

Оглядевшись вокруг, он подхватил пустой мешок, валявшийся в углу. Затем, заставив разбежаться в стороны охваченную паникой отару, перескочил через невысокий плетень, огораживающий загон. Временная овчарня была устлана толстым слоем грязной соломы, и, пробираясь к дальней стенке загона, Вульф сапогом отшвыривал ее в стороны. Но нигде не было ничего похожего на вход в потайной туннель. Не оставляя тщетных попыток, он двинулся вдоль западной стенки. Пройдя несколько шагов, он сел на корточки и принялся мешковиной расчищать перед собой пол, на котором показалось большое железное кольцо. Слегка привстав, он потянул за него, и часть деревянного пола поднялась.

Крышка лаза была сделана из толстых дубовых досок, слишком тяжелых для одного человека. Эльгива вслед за Гроей перелезла через плетень, пока Вульф расчищал второе железное кольцо. Вместе, напрягая все свои силы, они смогли сдвинуть крышку в сторону.

Перед ними открылась уходящая в темноту лестница.

Эльгива замерла, уставившись вниз. Давняя боязнь тесных темных помещений диким зверем вцепилась в ее сердце. Она не могла туда спуститься. Если она сойдет в эту темную дыру, земля ее проглотит и пути назад ей уже не будет. Плененная чревом горы, она не сможет дышать, не сможет видеть. Там, цепляясь пальцами за каменные стены, хватая ртом воздух, она умрет. Лучше уж умереть от руки викинга.

Вульф выбежал из склада и тут же вернулся с факелом в руке. Подняв ларец с драгоценностями, Гроя протянула его Эльгиве.

— Нет, — сказала она, качая головой и отпихивая от себя шкатулку. — Я не спущусь вниз. В этом нет необходимости. Захватчиков остановят. Они не войдут в городские ворота. Вульф, ты защитишь меня, и мы все будем в безопасности.

Но брат схватил ее за руку и сдавил, словно в тисках, заставляя Эльгиву извиваться от боли.

— Меня здесь не будет, чтобы тебя защищать, Эльгива, — прошипел он, приблизив к ее лицу свое. — Я ухожу, как приказал мне отец. Нравится тебе это или нет, но ты пойдешь со мной.

Эльгива попыталась попятиться от зияющей темноты под ногами, но Вульф держал ее крепко.

— Гроя! — рявкнул он. — Помогай. Мы должны торопиться.

Эльгива почувствовала, как Гроя стала толкать ее сзади, а Вульф, по-прежнему сжимая ее руку, спустился на первые две ступени вниз, в темноту лаза.

— Я боюсь, — захныкала она, пытаясь вырвать свою руку.

— Дышите, миледи, — зашептала ей на ухо Гроя. — Вы должны делать медленные глубокие вдохи. Встаньте на верхнюю ступень и позвольте вашему брату свести вас вниз по лестнице. Я пойду сразу за вами. Ничего плохого с вами не случится, я обещаю.

Но Эльгива продолжала упираться, глядя в узкую темную дыру, на стены, которые, казалось, сходились, сужая проход, а брат по-прежнему тянул ее за руку.

— Эльгива, — сказал Вульф, свирепея, — спускайся, или я заберу Грою и оставлю тебя здесь!

Положив руку ей на плечо, Гроя снова зашептала:

— Смотрите неотрывно на факел, моя дорогая. Смотрите на огонь и больше ни на что другое.

Испытывая тошноту и дрожа всем телом, она, согнувшись, заставила себя сесть на верхнюю ступень. Ей пришлось закрыть рот ладонью и сильно сглатывать, чтобы ее не вырвало. Затем, обернувшись, она ухватилась за юбку Грои.

— Ты же не закроешь лаз за собой? — спросила ее Эльгива. — Мы сможем вернуться?

— Я не смогу закрыть его, миледи, — успокоила ее Гроя. — Крышка слишком тяжелая. Но нам не придется возвращаться, моя дорогая. Впереди выход, поверьте мне. Смотрите на свет и идите за своим братом. Вы же хорошая девочка.

Вульф снова дернул ее за руку, стаскивая вниз, в темноту.

Она вдохнула поглубже, словно собиралась нырнуть в воду, но ее легкие сразу же исторгли воздух. Затем, когда она уже была в проходе, ее чуть не вырвало от запаха плесени и гнили. Свободной рукой она хваталась за шершавые мокрые стены, пытаясь замедлить погружение во мрак. Спотыкаясь и шарахаясь, Эльгива, с трудом сдерживала охватывающий ее ужас и отчаянно сопротивлялась брату, неумолимо стаскивающему ее за руку вниз по скользким неровным ступеням. Чертыхаясь, Вульф бранил ее за то, что она идет слишком медленно, в то время как сзади на нее лился потоком утешающий голос Грои. Но с каждым шагом вниз их голоса становились все тише, а шум в ушах нарастал и отдавался эхом.

Она постаралась сделать так, как ей говорила Гроя, — наблюдать за огнем факела. Но смотреть на яркий свет в темноте было больно, и она закрыла глаза, защищаясь от нестерпимого сияния. И тогда перед ее взором появилось другое помещение, еще более тесное, чем этот нескончаемый туннель, и еще более темное, и она снова была ребенком, лежащим на спине, не имевшим возможности ни пошевелиться, ни даже вдохнуть. Это было невыносимо; Эльгива открыла глаза, чтобы избавиться от этого кошмара, и снова очутилась в туннеле позади силуэта Вульфа, темного на фоне света факела.

Стены прохода изогнулись влево, и она ощутила, как они шевелятся, сдвигаясь навстречу друг другу. Она слышала дыхание камня, живого и злокозненного. Теперь, заманив Эльгиву в свою пасть, он не даст ей сбежать. Почему остальные этого не замечают?

Она задыхалась, не в силах втолкнуть в легкие даже немного воздуха, и ее грудь сдавил ужас. Она должна вернуться, ползти, если понадобится, но ей необходимо выбраться из этой тесноты. Задыхаясь, она вырвала руку из кулака Вульфа и, упершись ладонями в стену, попыталась развернуться, но поскользнувшись, повалилась на брата боком. Что-то загремело, стены закачались, и мир с шипением погрузился во мрак. Вопль, теснившийся у нее в горле, вырвался наружу, и она кричала и кричала, пока удар ладони не заставил ее замолчать.

— Дура!

Голос Вульфа был таким же твердокаменным, как стена туннеля.

— Клянусь, я брошу тебя здесь, если ты не заткнешься и не пойдешь вперед!

Обхватив ее запястье, он снова настойчиво потащил ее вниз. Теперь Эльгива ничего не видела и хныкала от беспомощности перед своим братом и своим страхом. Эта темнота, как и камень, была живая, она била ее своими крыльями, словно стая посланников преисподней.

Она умрет здесь, но она не хочет умирать. Она завыла, и Вульф дернул ее за руку.

— Заткнись! — прорычал он, и Эльгива снова получила удар по лицу.

Затем он потащил ее с такой силой, что у Эльгивы подломились колени и она сползла по стене вниз. Всхлипывая и скорчившись, она сидела на ступеньке, не в состоянии бороться с объявшим ее ужасом. Она слышала ругань брата; вдруг раздался такой звук, будто где-то скреблись мыши, и она снова заорала. Сверху на нее навалился камень, стремясь раздавить ее, размозжить под собой. Она подняла лицо, и тьма высосала из нее воздух, подобно суккубу, безжалостно прижав свою черную пасть к ее губам. Эльгива хотела отбиться от нее, но тьма была слишком сильна. Она беззвучно накрыла ее, будто волна, и все исчезло.

Поместье Нортон, графство Девоншир

Приведя свой отряд во внутренний двор замка, Этельстан крикнул, чтобы привели свежих коней и сообщили ему новости.

— Милорд, — сказал конюх, принимая его коня, — одна придворная дама королевы только что приехала и спрашивала вас. Она в ужасном состоянии, ее отвели в замок.

Этельстан побежал, боясь сам не зная чего, но вскоре уже увидел спешащую ему навстречу Уаймарк. Ее забрызганное грязью платье и спутанные волосы свидетельствовали о напряженной скачке, а ужас, застывший на ее лице, говорил о чем-то намного более страшном. Подскочив, он схватил ее за плечи. Ее безудержно трясло, а по лицу, размывая грязь, текли слезы.

— Что случилось? — требовательно спросил он. — Вы ранены?

— Нет, не ранена, — прохрипела она в ответ. — Милорд, прошу вас, мне нужно поговорить с вами наедине.

Ему передалось ее волнение. Этельстан увлек ее прочь от взглядов, которые украдкой бросали на них слуги, занятые подготовкой к отъезду во дворе перед замком.

— Королева? — спросил он, страшась ответа.

Эмма, должно быть, мертва, ведь в противном случае Уаймарк никогда бы ее не оставила. Это была даже не мысль, а тень, черная, как жерло преисподней, накрывающее мраком весь мир вокруг.

— Они ее схватили. Я не знаю, сколько их. Там была засада, и мы не могли ей помочь. Он хочет половину королевства.

Ее голос повышался с каждой фразой, которая извергалась из нее без связи с предыдущей, и, наконец, она зарыдала от чрезмерного волнения.

— Вы должны освободить ее, милорд, как можно быстрее. Он грозил изнасиловать ее. Вы должны ехать прямо сейчас. Больше ей некому помочь. Нельзя терять времени.

Этельстан встряхнул ее.

— Кто захватил королеву?

Уаймарк взглянула на него, ее рот был открыт от ужаса и смятения.

— Вилобородый.

Он потрясенно уставился на нее, не веря своим ушам. Значит, жива, но в руках у мстительного Свена Вилобородого. Опустившаяся на него тьма сгустилась.

Этельстан подробно ее расспросил, помня о бегущих драгоценных минутах. Он велел слуге привести сопровождавшего королеву монаха, и вместе они рассказали ему все, что слышали, пока лежали, спрятавшись за густо переплетенными кустами, обрамлявшими узкий проезд, где викинги напали на гвардейцев королевы.

— Вы точно слышали, что он говорил о реке Оттер? — спросил он брата Редвальда.

— Я не могу быть полностью уверен, что он имел в виду реку, — в смятении ответил низкорослый монах, — поскольку он говорил на языке викингов. Но я слышал слово «оттер». Или что-то очень похожее на «оттер».

Этельстан задумался над его словами. Не было никакого сомнения, что Вилобородый отправится к морю, так как это его единственный путь отступления. Скорее всего, корабль будет ждать его где-то на побережье. Устье реки Оттер — вполне подходящее место. Обращенная к морю гряда красных скал послужит запоминающимся ориентиром для моряка, не очень хорошо знающего южное побережье. А неглубокие гроты, испещряющие высокий и узкий скалистый отрог, ограждающий восточный берег Оттера, предоставят защиту и укрытие для любого, кто хотел бы остаться незамеченным населением округи.

Но что, если брат Редвальд ослышался?

Тогда он будет искать их не там, и Эмма пропадет. Она пропадет в любом случае, если она не придет ей на помощь вовремя. Возможно, он уже опоздал, но попытаться все равно обязан.

— Сколько их? — спросил Этельстан.

— Вилобородый и еще двое, — ответил ему инок. — Все остальные отправились в Эксетер.

Да, это похоже на правду. Не нужно много людей, чтобы охранять королеву, если предполагать, что попытки освободить ее предприниматься не будут. Правда, Свена ждут большие сюрпризы, если он недооценивает, на что способна Эмма. Боже, как же он надеялся, что она не станет делать ничего такого, что может подвергнуть ее еще большей опасности!

Этельстан сразу отдал все необходимые распоряжения, и его подчиненные действовали так, как были обучены: быстро, эффективно и без лишних слов.

Он обернулся к Уаймарк, которая стояла, опершись о стену. С накинутым кое-как на плечи плащом и ладонями, прижатыми к лицу, она являла собою отчаяние во плоти.

— Оставайтесь здесь, пока не получите от меня вестей. Никому ни слова о случившемся.

В считанные минуты он направил отряд численностью в двадцать человек в осажденный город и распорядился, чтобы королю послали почтового голубя с известием о нападении на Эксетер. Шесть человек он оставил для охраны замка и поселян, которые собрались здесь в поисках убежища, заметив сигнальные костры. Затем он вскочил в седло своего скакуна и с тремя ближайшими соратниками ветром полетел к устью реки Оттер.

Эксетер, графство Девоншир

Открыв глаза, Эльгива увидела перед собой Грою, пристально всматривающуюся ей в лицо. Свет был тусклым, но она смогла различить над головой Грои стропила и прокопченную соломенную кровлю. Она лежала на грязном деревянном полу, а ее голова покоилась на коленях Грои. Значит, гора не рухнула на них. Им удалось выбраться из туннеля, который, как она боялась, должен был стать их могилой.

— Где мы? — спросила Эльгива.

В ее ушах звучал приглушенный гул, голова кружилась. Ей мало что было видно, поскольку в помещении, где они находились, не было открытых окон и иных источников света, кроме того, что сочился под свесы крыши.

— Это амбар кузнеца-оружейника за городскими воротами, — сказала Гроя. — Потайная дверь вон там… — она указала на стену, — ведет в туннель.

Эльгива села. Мир закачался, и ей пришлось закрыть глаза и вдохнуть несколько раз поглубже, после чего в ее голове немного прояснилось. Обернувшись, она поискала глазами потайную дверь, но доски стены были так плотно подогнаны, а свет был столь скудным, что она ничего не обнаружила. Помещение было уставлено многочисленными деревянными ящиками, заполненными железными чушками, мотками проволоки и разнообразными предметами, предназначения которых она не знала.

— Где мой брат? — спросила Эльгива.

— Он вышел на улицу, посмотреть, свободен ли путь. Выпейте это.

Гроя сунула ей в руки чашку, с которой стекали капли воды. Эльгива сделал несколько глотков, опасаясь, что из-за ее тошноты и головокружения им придется вернуться назад. Но после она почувствовала себя лучше. Через минуту отворилась входная дверь, и в нее проскользнул Вульф. Вдруг до нее дошло, что гул в ее ушах, подобный морскому прибою, был отдаленными криками людей.

— Они грабят и жгут дома за пределами городских стен, — сказал ее брат. — Скоро они будут здесь. Времени у нас мало.

Поставив Эльгиву на ноги, он взял ларец и сунул его в руки сестре. Затем он повел ее к двери и дальше, на улицу, где она зажмурилась от яркого предвечернего света. Вульф побежал по улочке, петляющей среди жилищ небольшого поселения за пределами северных ворот. Эльгиву он тащил за собой, а за ней следовала Гроя.

Эльгиве было странно видеть объятые тишиной покинутые дома, словно населенные призраками. Должно быть, отсюда все бежали под укрытие городских стен или ушли в глухие леса при первых сигналах тревоги. Но оставшиеся дворняги рычали и лаяли на них, а некоторым пришлось отведать меча Вульфа, после чего они с воем удирали. Потом они наткнулись на лежащего старика. На его теле не было видно крови. «Возможно, он умер от испуга», — подумала Эльгива. Она и сама готова была присягнуть, что враг ужасен.

Наконец они добрались до конца улицы, где дома заканчивались, и ее брат остановился, чтобы осмотреть окраину — широкий луг, который, видимо, служил местным рыночной площадью. За лугом начинался лес.

— Мои люди с лошадьми будут ждать нас среди деревьев, где-то около реки, — прошептал Вульф. — Немного отдышитесь, и побежим туда.

Эльгива глубоко вдохнула, но воздух был полон гари. Боже, как же ей хочется быть подальше отсюда! Но сперва им предстоит пересечь широкое открытое пространство. Сколько им понадобится времени на это, если они будут бежать со всех ног? Если викинги их заметят, они бросятся за ними следом, словно гончие за лисицей. Вульф недолго сможет от них отбиваться.

В ее ушах громко шумела кровь. Вокруг них все заволакивало дымом, накатывавшим волнами из домов, которые горели у них за спиной, и рядом с ней, облокотившись на деревянную стену, задыхалась и кашляла Гроя. Раздавшиеся где-то рядом крики дали им знать, что грабители уже близко. Эльгиву охватил панический страх. В этом поселении нет ничего ценного, ничто здесь не могло отвлечь и задержать викингов. Что, если они ее найдут и схватят? Как она сможет спастись?

Она сможет откупиться драгоценностями. Нет, они просто отберут их, а ее убьют, или что-нибудь хуже того. Тогда она предложит им сведения. Она может показать им потайной вход в крепость. Несомненно, он стоит ее жизни. А еще она пообещает им серебра. Отец заплатит за ее благополучное возвращение больше, чем они могли бы выручить, продав ее в рабство. Вульф схватил ее за руку.

— Сейчас! — прошептал он, кивая Грое поверх головы Эльгивы.

Он рванул на луг и потянул за собой сестру.

Эльгива бежала так быстро, как только могла, но ей мешали ее пышные юбки, поскольку одну ее руку сжимал Вульф, а другой она держала ларец с драгоценностями. В отчаянии она выдернула руку из пальцев Вульфа, чтобы подобрать повыше путающуюся в ногах льняную ткань. Она не сводила глаз с деревьев на краю поля, не глядя под ноги, и в конце концов, споткнувшись о кочку, растянулась на траве. Ларец упал, подскочил и раскрылся, рассыпая вокруг разноцветные каменья. Встав на колени, Эльгива принялась собирать их, и в эту минуту она заметила, что Гроя осталась далеко позади. Оглянувшись, Эльгива увидела, что старуха остановилась и, прижав руки к груди, пытается отдышаться.

Кто-то должен помочь Грое, иначе викинги ее заметят раньше, чем она сможет пересечь поле. Эльгива взглянула на драгоценности в своей ладони, на убегающего прочь Вульфа, не подозревающего, что она упала, на Грою далеко позади себя, на дом у края луга, огонь в котором уже подбирался к соломенной крыше.

Она не может вернуться, это слишком опасно. Да Гроя и не ждет от нее этого. Гроя велела бы ей бежать, спасать себя.

Эльгива поднялась и, прижав к груди драгоценности, помчалась вслед на Вульфом.

Когда она добежала до края леса и укрылась в нем, он уже стоял там, шумно дыша после быстрого бега, качал головой и глядел ей за спину.

— Бедная старая ведьма, — проворчал он. — Похоже, она влипла.

Эльгива оглянулась.

Гроя повалилась на колени, а из крайнего дома вышли двое викингов. Они ринулись к старухе, но Гроя их не видела, потому что ее взгляд был прикован к деревьям, в тени которых скрылись Вульф с Эльгивой. Это были огромные воины, рослые и широкоплечие, одетые в кольчуги, их головы облегали кожаные шлемы. Оба были вооружены топорами с длинной рукоятью.

Когда они добрались до Грои, один из них сильно ее толкнул, отчего она упала вперед на руки. Задрав ее юбки, он бросился на нее, как кобель, вонзаясь раз за разом. Закончив, он отстранился и стал наблюдать за сменившим его напарником.

Все длилось не более минуты. Эльгива твердила себе, что теперь они оставят Грою в покое. Почему бы и нет? Безвредная, она не стоит того, чтобы убивать ее. Но, как только второй отвалился от нее, первый высоко поднял свой топор. В это мгновение, прежде чем лезвие обрушилось вниз, Эльгива увидела, как оно сверкнуло на солнце, словно драгоценный камень.

Графство Девоншир

Захватчики Эммы неуклонно вели ее на юго-восток. Свен ехал справа от нее, и веревка, привязанная к узде ее кобылы, была крепко намотана на луку его седла. Его сын, Кнут, как называл его Свен, держался слева от нее, а третий конвоир, Хальфдан, замыкал кавалькаду.

Они уже немало проехали, когда Эмма увидела зловещую пелену дыма, поднимающуюся на западе в небо. Черное облако медленно разрасталось и, ширясь, поглотило солнце. Эмма поняла, что стены Эксетера, должно быть, не сдержали врага.

Викинги Свена, похоже, обнаружили тайный ход и открыли городские ворота изнутри, и резня, произошедшая на узкой дороге между холмами в этот полдень, получила свое продолжение на улицах Эксетера. Это горькое знание разожгло в ее сердце пожар ненависти к датскому королю, ярость, доведенную до белого каления ее бессилием хоть чем-нибудь воспрепятствовать кровавой бойне.

Она не прекращала ожидать удобного случая для побега, но чем больше миль оставалось за спиной, тем сильнее становилось ее отчаяние. Только чудо могло помочь ей сбежать. Захватчики бдительно за ней следили, а юноша, Кнут, похоже, вообще не сводил с нее глаз.

Эмма не могла определить, сколько они уже проехали, но чем темнее становилось небо, тем ближе они были к побережью. На вершине невысокого холма Свен остановил своего коня и весь отряд и стал осматривать горизонт. Проследив за его взглядом, Эмма увидела, что дальше дорога уходит почти прямо на юг, и там, вдали, предположила она, под сгрудившимися облаками лежит берег Ла-Манша. Другая дорога, ýже первой, вела вниз по склону холма налево, проходила через небольшую деревню и затем, пересекая луг с пасущимися овцами, скрывалась в густом сосновом лесу.

Она с надеждой всматривалась в поисках хоть кого-нибудь, кто мог бы прийти ей на помощь, но вокруг не было видно ни единой живой души. Вероятно, решила она, как только загорелись сигнальные костры, люди, схватив все, что могли унести с собой, залезли в норы, как кролики в грозу. Сейчас они, должно быть, сидят в укрытии, ожидая, когда пройдет буря. Все, что они оставили, станет добычей грабителей.

Свен указал на поселок внизу.

— В той деревне, вероятно, найдется еда, — сказал он своим товарищам. — Нам предстоит долгая ночь, так что идите, посмотрите, что там можно взять. Не задерживайтесь. Я с леди поеду вперед.

Юноша и третий викинг развернули коней в направлении деревни, а Свен пустил своего коня по дороге на юг, потянув за собой Энжи на веревке. «Теперь, — подумала Эмма, — самое лучшее время для побега». Она взглянула на мощный торс Свена. Что и говорить, этот человек внушал трепет, но она сочла, что быстрота и выучка ее лошади дадут ей преимущество, если ей только удастся сбежать.

Все же она колебалась. Если ее попытка не увенчается успехом, другой такой возможности у нее уже не будет. Она украдкой разглядывала своего конвоира, а ножны спрятанного в сапог охотничьего ножа, казалось, жгли ее голень раскаленным железом. Она бы не осмелилась на него напасть, так как Свен больше ее, сильнее и лучше вооружен: он одолел бы ее в одно мгновение.

Нет, решила она, обдумывая каждое свое движение, ей нужно сделать ставку на остроту своего ножа, быстроту и неожиданность. Свен не будет ожидать от нее попытки побега, так как, по правде говоря, бежать ей было некуда. Она могла положиться только на то, что ее лошадь резвее, чем конь Свена, и ей удастся оторваться от него в лесу. В любом случае, это лучше того, что ожидает ее в конце этой дороги.

У Эммы пересохло во рту, пока она медленно скользила дрожащей рукой вниз по ноге и наконец сжала рукоять в кулаке. Затем, осторожно замедлив шаг своей кобылы, она молниеносным движением выхватила нож и полоснула им по туго натянутой веревке. С криком Свен рванулся к ней, но она развернула лошадь влево и быстро увеличила разрыв между ними. Посылая свою кобылу в карьер, Эмма склонилась к ее шее, направляя Энжи в сторону дороги на восток. Ее нормандская лошадь, преследуемая не столь горячим конем Свена, мчалась так, будто за ней гнался сам дьявол.

Глава 26

Август 1003 г. Бишопс Уолтем

— Хотя вы меня об этом и не просили, мой король, я все же хотел бы дать вам совет по поводу вашего старшего сына.

Этельреду не очень понравился осуждающий тон, которым заговорил с ним епископ Эльфедж, и он напряженно сменил позу, сидя в своем кресле. Они в Эльфеджем беседовали в резиденции епископа, расположенной в нескольких часах езды от Винчестера. Зал во дворце был не особенно велик, но осторожный епископ позаботился о том, чтобы их разговор никто не подслушал, расположившись подальше очага, вокруг которого расселись его слуги и егеря.

Охота в этот день удалась на славу, последовавший за ней пир был не менее хорош, и, хотя королю не приходилось надеяться на плотские забавы, он пребывал в приятном расслаблении благодаря гостеприимству епископа. Тем не менее он догадывался, что Эльфедж намерен обсудить нечто более важное, чем сегодняшнюю дикую погоню и оленя, которого они в результате загнали.

— Я полагал, что вы меня пригласили сюда ради охоты, а не с тем, чтобы давать мне непрошенные советы, — проворчал он.

— Когда я вижу, что совет нужен, я его даю, — ответил Эльфедж. — Просили его или нет.

Этельред взглянул на человека, который давал ему советы, обычно непрошенные, вот уже половину его жизни. Время жалело Эльфеджа, или, лучше сказать, Бог ему покровительствовал, и он выглядел значительно моложе своих пятидесяти лет, из которых уже около двадцати служил епископом. Его голову с выбритой тонзурой венчала густая каштановая шевелюра, а его гладкий лоб не был изборожден морщинами. Под орлиным носом на его губах, обрамленных короткой темной бородой, обычно играла доброжелательная улыбка, а карие проницательные глаза светились острым умом. Эти глаза сейчас пристально глядели на Этельреда, словно пытаясь рассмотреть его душу, и король отвел взгляд в сторону.

Жизнь этого епископа была озарена божественным светом. Какое он имел право судить человека, живущего в тени преисподней?

— Итак, вы желаете объяснить, как мне следует обращаться со своим сыном, — пробормотал он. — На каком основании, епископ? Сколько у вас самого сыновей?

— Им несть числа, милорд, ибо епископ — отец всей своей пастве. И даже королю.

Этельред потянулся к наполненному медовухой кубку и сделал долгий глоток. В этом и состояла беда со всеми епископами, а с этим особенно. Эльфедж полагал, что его сан дает ему право совать свой нос в королевские дела, которые, вне всякого сомнения, его не касались. Впрочем, епископ имел право высказать свое мнение, находясь в собственном дворце, и даже король, хотя бы из вежливости, должен его выслушать.

— Продолжайте, — сказал он.

— До меня дошли слухи, что Этельстан будет наказан за то, что покинул двор без вашего дозволения. Я понимаю, вы должны держать его в подчинении, но я вам настоятельно советую быть снисходительным. Его отъезд, я полагаю, был отчасти его вызовом.

— Вызовом? — Этельред едва не захохотал. — Из-за того, что я не одобрил его безумную идею переплыть Ла-Манш и сжечь воображаемый датский флот?

— Из-за того, что вы проявили к нему презрение на глазах всего двора. Он ваш наследник, милорд, и если вы не будете относиться к нему с уважением, то и вельможи в этом королевстве тоже не станут. Вы разрушаете его будущее.

— Вам нет нужды волноваться о его будущем, — фыркнул Этельред. Как раз сейчас он закладывал его фундамент. — Разве ваши попы-шпионы не доложили вам, что он делает на западе?

— Они сообщают мне, что он был занят ремонтом стен Эксетера, укрепляя защитные сооружения города на случай нападения…

— Чьего нападения? Датчане атаковали Эксетер два года назад, но не смогли взять его. Вы полагаете, они станут снова пытаться, надеясь на иной результат? Если они вообще ударят, то это будет намного восточнее, а там мои войска будут их ожидать. — Этельред снова приложился к своему кубку. — Ладно, допустим, Этельстан устраняет повреждения, нанесенные стенам города при последнем штурме, но главная его цель состоит не в этом. Там он заключает союзы, склоняет на свою сторону людей в западных графствах, уверяя их в том, что однажды он станет лучшим королем, чем я. — Он хмуро взглянул на Эльфеджа. — Его грехи, епископ, — гордость и честолюбие. Он считает, что может безнаказанно противиться воле своего отца и короля. Помяните мое слово: если я не буду постоянно его одергивать, придет день, и этот молокосос замахнется на мою корону.

Лицо Эльфеджа вытянулось от изумления.

«В этом-то, — подумал Этельред, — и заключается слабость Эльфеджа. Его собственная святость мешает ему увидеть грязные намерения других».

— Я думаю, вы его оговариваете, милорд, — возразил Эльфедж. — Я часто беседовал с Этельстаном…

Но Этельред уже его не слушал. Его внимание отвлек королевский посланник, который, войдя в зал, опустился перед ним на колено.

— В чем дело?

— Я приехал из Винчестера, милорд. С почтовым голубем из королевского поместья в Нортоне мы получили весть о том, что датский флот подошел к Эксетеру.

Король потрясенно уставился на курьера. Это невозможно. Он ведь был совершенно уверен, что Эксетеру из всех городов побережья меньше всего грозит опасность нападения викингов. Эмма собственноручно написала письмо брату, что отправится в свои личные землевладения. Несомненно, герцог Нормандии потребовал от своих союзников-мародеров не трогать пристанище сестры.

— К Эксетеру? — переспросил он, не веря своим ушам. — От управляющего королевы приходили какие-либо известия?

— Нет, милорд, до моего отъезда из Винчестера не приходили.

Этельред отпустил его, ощущая на себе тяжелый взгляд епископа.

— Это король Свен, как думаете? — спросил епископ.

Свен, король Дании, еще не отомстивший за смерть своей сестры. Само его имя витало в воздухе, как проклятье. Но он не мог в это поверить.

— Любой вождь викингов, который в состоянии снарядить драккар, может с горсткой таких же, как он, отправиться пиратствовать. Скорее всего, там полдюжины кораблей отчаянных мародеров, готовых грабить все, что подвернется под руку. Будем надеяться, что мой самонадеянный сын справился с задачей, за которую брался, и эти викинги расшибут себе лбы о городские стены. Так или иначе, — сказал он, поднимаясь, и сделал сигнал факелоносцу, — желаю вам спокойной ночи, так как на рассвете я должен возвращаться в Винчестер.

Эльфедж тоже встал, и теперь его гладкий лоб омрачала тревога.

— Но если это Свен… — начал он.

— Если это Свен, то он нас не пожалеет. Он заставит нас истекать сначала кровью, потом золотом.

«Если Свен ворвется в Эксетер, — подумал Этельред мрачно, — там он найдет английскую королеву».

— Молите небеса без устали, епископ, чтобы это было не так.

Глава 27

Графство Девоншир

Эмма не сводила глаз с дороги в том месте, где она выходила из деревни, затем, пересекая луг, скрывалась в лесу. Она мчалась туда во весь опор, и ветер ударял ей в лицо. Блея от страха, в разные стороны от нее разбегались овцы. Чувствуя, что Свен отстает, она возликовала. Прошептав молитву Богородице, она выкрикивала ободряющие слова кобыле.

Теперь деревушка была слева от нее, и Эмма направила свою кобылу наискось к дороге за последним домом поселения. Еще немного, и она завоюет свободу. Но, приближаясь к своей цели, она заметила еще одного всадника, вылетевшего из деревни с намерением преградить ей путь. Это был сын Свена. В отличие от своего отца он прекрасно управлял конем, его гибкий стан, казалось, слился со скакуном в одно целое.

Не сбавляя скорости, она отклонилась вправо, в сторону от утоптанной дороги, и теперь направлялась прямо к лесу через луг. Если она сможет опередить его, то шанс уйти у нее останется, поскольку ее лошадь быстрее. Деревья уже маячили прямо перед ней, и, притормаживая Энжи перед тем, как въехать под их сень, Эмма заметила, что юноша направил своего коня с дороги вслед за ней.

А потом она оказалась под деревьями, пригибая голову пониже, чтобы несущиеся навстречу ветки не выбили ей глаза или вовсе не лишили жизни. Она доверила Энжи выбирать дорогу, но кобыла вдруг резко остановилась перед скалистым обрывом, и Эмма громко закричала в отчаянии. Далеко внизу в глубоком ущелье бурлила речка. Она не стала тратить время на то, чтобы оценить расстояние, а соскочила с седла. Схватившись за узду, она повела Энжи к крутому краю, но внезапно рядом с ней вырос юноша, и тонкие длинные пальцы сомкнулись у нее на запястье.

Она вырвала руку и обернулась к нему, угрожая ножом.

— Ты меня отпустишь!

Он опешил, но, как ей показалось, больше от того, что она заговорила с ним по-датски, чем от страха перед блеснувшим в ее руке лезвием.

Очевидно, он почувствовал, что у нее нет ни воли, ни навыка, чтобы нанести ему смертельный удар. Возможно, он просто был безрассудным. Она лишь запомнила, что мгновение они пристально смотрели друга на друга, застыв, словно каменные изваяния. Затем, когда Эмма повернулась, чтобы броситься вниз, юноша схватил ее за руку, которой она держала нож, и рванул назад, отчего она, потеряв равновесие, на него повалилась. Придя в себя, она стала извиваться и лягаться, тщетно пытаясь высвободиться из его немилосердного захвата. Медленно и без видимого усилия, что привело ее в бешенство, он разжал ее пальцы на рукояти ножа и отбросил его в сторону.

Эмма продолжала ему сопротивляться, даже более остервенело, чем прежде, но он оттащил ее от скалистого края и, невзирая на ее непрекращающуюся борьбу, наконец схватил за обе руки и встряхнул так, что застучали зубы.

— Хватит! — крикнул он на нее.

Он тряхнул ее еще раз, и ей пришлось прекратить упираться, так как ее одолевали слабость и головокружение от бессильной ярости. Она заглянула ему в лицо, в его темные глаза, в которых увидела не презрение, как она ожидала, а сочувствие.

— Вы проиграли этот бой, леди, — сказал он. — Вам не удастся сбежать. Это была смелая попытка, но все уже кончено.

Любые надежды, которые теплились в ее сердце, испарились, когда появились Свен с Хальфданом. Быстро спешившись, Свен шагнул к ней с каменным лицом. Интуитивно она почувствовала, что он сейчас ее ударит, и она не желала снова испытать на себе силу его ярости.

Когда он поднял руку, она разразилась проклятиями по-датски, подкрепив их угрозой:

— Если вы меня ударите, — сказала она, — тогда в следующий раз, когда у меня в руках будет нож, я перережу вам горло.

Свен опустил руку и, взглянув на нее с удивлением, ухмыльнулся своему сыну:

— Всесильные боги! Она ругается, как девка из борделя в Хедебю[15].

Когда он вновь обернулся к Эмме, его улыбка увяла.

— Я был дураком, забыв о вашем происхождении, миледи. Я больше не подниму на вас руку, но я также позабочусь, чтобы ничего острее вашего языка у вас не появилось. Позвольте мне, — произнес он с нарочитым поклоном, — помочь вам сесть в седло.

Ей не хотелось, чтобы он к ней прикасался, но, избежав удара, она решила больше не искушать судьбу. Она ласково заговорила с Энжи, дрожащей от напряжения после их безрезультатной попытки обрести свободу. Их путешествие продолжилось тем же порядком, что и прежде, только теперь Эмму объяло беспросветное отчаяние.

Они перешли реку Оттер вброд возле еще одной обезлюдевшей деревни, затем продолжили путь по дороге, ведущей вдоль восточного берега реки. Дорога постепенно шла в гору, и вскоре они уже ехали по вершине холма. Эмма устремила взгляд на юг и увидела, что гребень холма заворачивает в сторону запада, словно согнутый палец. Внизу, подобно кусочкам разбитого зеркала, в свете угасающего дня сверкала дельта Оттера, но ее красота не произвела на Эмму никакого впечатления. Сейчас она была слепа ко всему, кроме осознания того, что ее прежняя жизнь подходит к концу.

Они приехали к морю. Был слышен шум накатывающих на берег волн, в воздухе ощущался запах соли. Эмма знала, что где-то поблизости расположены солеварни — крошечные лачуги, где морскую воду вываривают, чтобы получить драгоценные белые кристаллы. На складе под Эксетерской крепостью много такой соли, ссыпанной в огромные бочки. Правда, подумала она, возможно, их уже перевезли на корабли-драконы Вилобородого. Так или иначе, солевары наверняка разбежались по укрытиям, как только загорелись сигнальные костры. Сейчас на берегу не окажется никого, кто мог бы прийти на помощь плененной королеве.

В ясном вечернем небе только над берегом висела угрожающая полоса туч. Над головой сияла почти полная луна, и время было уже позднее. Наступил конец этого дня, конец суши и пока что конец их путешествия, что едва ли могло радовать Эмму. В самом деле ей хотелось бы просто продолжать ехать до тех пор, пока и она, и Энжи не свалились бы от изнеможения. Но вместо этого ее сейчас заставят спешиться и ожидать участи, уготовленной ей захватчиками.

Они ехали дальше, и, когда их взорам открылось море, она стала вглядываться в водную гладь в поисках корабля, но так ничего и не обнаружила. Наверное, святая Дева Мария услышала ее молитвы, и корабль не пришел.

Викинг-охранник уже спешился, и теперь он подходил к высокому холмику, который оказался накрытой кожами кучей дров и хвороста, готовой к поджогу. С помощью кремня и куска железа он вскоре высек искру, и пламя костра взметнулось в вечернее небо.

— Отведи леди вниз, на берег, — приказал Свен сыну. — Если рядом с ней будут лошади, ей может снова взбрести в голову попытаться сбежать.

Парень повел ее по узкой, круто понижающейся тропке, ведущей на берег.

Эмма мельком взглянула назад, где викинг-охранник снимал с лошадей сбрую. Ее они заберут с собой на корабль. За уздечки с серебряными кольцами и ремнями тисненой кожи дали бы хорошую цену на рынке в Руане. Нет сомнений, Свен жалел, что не может забрать с собой также и ее кобылу. Энжи трясла головой и ржала вслед уходящей Эмме, но юноша тянул ее за руку вперед, и ей пришлось отвернуться, чтобы смотреть себе под ноги.

На берегу она забилась в расщелину в скале, чтобы укрыться от пронизывающего ветра, который дул с суши в сторону моря. Но все равно ей было холодно, она была истощена и пала духом. Она угрюмо глядела на темные волны, и через некоторое время там появилась светящаяся точка. Ее слабая надежда на то, что корабль за ними не придет, погасла, как огонек на ветру.

Этельстан вел свой отряд по западному берегу Оттера, когда на вдающемся в русло реки мысе вспыхнул сигнальный костер. Вскоре после этого он увидел ответный огонек в море, мигнувший и скрывшийся за поднявшимися волнами. Там был корабль-дракон, медленно идущий к берегу.

Значит, они приехали туда, куда надо. Где-то с другой стороны мутной дельты Эмму в плену держал Свен. Он не отдаст ее без боя.

Этельстан остановил своих подчиненных.

— Не забывайте, Вилобородый для нас более ценен живым, а не мертвым, — обратился к ним Этельстан. — Нам нужен он, и нам нужна королева, оба в целости и сохранности. Со Свеном не меньше двух человек, возможно, больше. Чтобы управиться без потерь, нам следует действовать быстро, ибо, если мы задержимся на берегу до того, как к нему подойдет корабль, мы покойники.

— Всем все понятно? Мне нужен Свен живым, — повторил Этельстан.

Трое воинов недовольно пробурчали о своем согласии. Они проехали верхом много миль, задыхаясь от едкого дыма горящего Эксетера, и Этельстан понимал, что его приказ брать Свена живым вызвал у них раздражение. Но Свен — ценный трофей, за него можно будет купить для Англии мир на последующие десятилетия. Само собой разумеется, это при условии их победы в предстоящей схватке.

Сжав щит и выхватив меч из ножен, Этельстан послал коня вперед, наискосок через грязное мелководье дельты. Впереди виднелся широкий берег Ла-Манша, где на круглых гладких камнях сиял лунный свет. Когда они ступили на гальку, шум конских копыт, вероятно, встревожил викингов, так как, проехав дальше, Этельстан увидел двух человек с мечами, обращенными ему навстречу. Еще две фигуры удалялись от них вдоль берега, медленно и прерывисто, поскольку одна из них — очевидно, это была Эмма, — явно сопротивлялась. «Молодец, — подумал он, — не уступай ему без боя ни одного шага вперед».

Взглянув в сторону моря, он увидел огонек корабля, поднимающийся и опускающийся по мере того, как весла судна боролись с отливом. Тридцать викингов прыгнут за борт и ринутся к берегу, как только корабль доберется до мелководья, но из-за отлива и встречного ветра они продвигались не быстро. Пока еще есть время.

Этельстан сосредоточился на тех двоих с мечами, что теперь отстояли друг от друга на расстоянии нескольких шагов, отбросив назад плащи и широко расставив ноги, готовые вступить в бой. Тот, что стоял ближе к воде, с белой бородой, был высок и устрашающе широкоплеч. Вилобородый. Второй, который был моложе и еще крупнее, внезапно с рыком бросился им навстречу, словно намереваясь перехватить всадников до того, как они приблизятся к его напарнику. Он поднял меч двумя руками, и, когда один из подручных Этельстана рванулся к нему, викинг нанес удар, но не всаднику, а коню. Падая на гальку, животное громко заржало в агонии, подминая под себя наездника.

Обогнув упавшего коня с его седоком, Этельстан тут же о них забыл, поскольку все свое внимание сосредоточил на Свене Вилобородом. Он бесчисленное множество раз представлял себе встречу с ним, месяцами думал об этом больше, чем обо всем прочем. Самым большим его желанием было перехитрить, превзойти в тактике, превозмочь умелыми маневрами этого датского пирата, назвавшегося королем. Вероятно, Этельстан не одолел бы этого викинга в поединке, но если ему удастся какое-то время его сдерживать, он со своим помощником в конце концов, возможно, разоружит его. Не исключено, что Свен не дорожит своей жизнью, но у него есть два козыря, которых нет у Вилобородого, — его щит и его ярость.

Он видел, как меч короля датчан сверкнул лунным светом, и развернул коня, чтобы избежать рубящего удара сверху вниз. Прежде чем Свен смог снова поднять свой меч, Этельстан, выпрыгнув из седла, обрушился на своего противника, с силой ударив щитом по правой руке короля. Свен захрипел и попятился, но устоял. Оттолкнувшись от своего врага, Этельстан согнул ноги в коленях, готовясь щитом и мечом отразить следующий удар. Отбив его щитом, он сразу же сделал выпад с намерением обезоружить противника, но не убить его. Свен легко увернулся от его атаки, и они снова обменялись ударами, и их было так много, что Этельстан ощутил, как устали его руки, которые парировали и делали выпады, пока он уклонялся и взмахивал мечом, защищаясь от закаленного в боях воина, чья воля была нацелена исключительно на убийство.

Эмма, отчаянно стремясь вырваться из рук Кнута, словно тисками сжавшего ее запястье, бросилась на гальку и удивилась тому, что уловка принесла ей успех. Освободившись на мгновение, она вскочила на ноги и метнулась в ту сторону, где на берегу кипела схватка. Один из всадников лежал на земле, но двое других наносили удары огромному викингу. Третий, который был обращен к ней спиной, двигался с изящным проворством, и ей показалось, что он не столько атакует Свена, сколько отражает непрекращающиеся удары его меча. Едва она успела это осознать, как Кнут с проклятиями толкнул ее сзади, и она повалилась на берег ничком. Схватив подвернувшийся под руку гладкий камень величиной с кулак, она ударила им юнца в ухо, когда тот поднял ее на ноги, и, снова вырвавшись, кинулась к схватившимся в поединке воинам.

Она уже почти добежала до одной из лошадей, когда Кнут снова ее толкнул наземь, да так сильно, что у нее перехватило дыхание. Он тоже повалился на нее, но уже через мгновение встал и дернул ее руку так резко, что она закричала от боли.

Затем раздался еще один крик, и оба, Эмма и ее захватчик, взглянули в ту сторону, откуда он исходил.

Обезоруженный король викингов прижимался спиной к скале, а двое в кольчугах, стоя перед ним, приставили острия своих мечей к его горлу. Третий бежал по гальке ей навстречу, и она увидела, что это Этельстан. Это он кричал, и теперь он стоял в нескольких шагах от них, угрожая мечом Кнуту. Юноша потянулся было к эфесу своего собственного меча, но клинок Этельстана коснулся его груди, и Кнут замер.

— Скажите парню, — велел он Эмме, — что, если он вас не отпустит, король умрет. Пусть это делает сейчас же, или Свен умрет. Немедленно!

Эмма перевела его слова, но Кнут уже смотрел мимо Этельстана, на своего отца. Она увидела отчаяние на лице юноши, будто тот пытался понять, чего Свен от него хочет.

— Немедленно! — повторил Этельстан, и Кнут оттолкнул Эмму от себя, в руки ее спасителю.

Она почувствовала себя мячом, который один игрок бросает другому, только игра эта была смертельная. На галечном пляже лежали двое сокрушенных бойцов, истекая кровью, и она вдруг с ужасом осознала, что сейчас мертвых может стать больше, так как хор возгласов, доносящихся с корабля-дракона, заставил всех обратить на него взгляды.

Два десятка викингов, рвущихся прийти на помощь своему вождю, бросились в темную бурлящую воду, борясь с отливом. Однако доспехи и оружие тянули их на дно, и Эмма видела, как нескольких человек накрыли волны. Тем не менее другие продолжали продвигаться к берегу вместе с неумолимо приближающимся кораблем.

Хотя Этельстан и прижал Свена к стене, время его стремительно истекало.

Правда, он не обратил внимания на подходящих викингов, и вдруг до нее дошло, что викинги не станут нападать, пока у горла безоружного Свена находится меч. Этельстан отобрал у Кнута оружие и, подтолкнув, направил к отцу, а она в это время с ухающим в груди сердцем побежала за лошадьми. Их жизни сейчас были в руках Этельстана. Что он собирается делать дальше?

Полдюжины викингов ступили на гальку. Безупречно вышколенные, они, едва выйдя из воды, мокрые и растрепанные, словно в неосознанном порыве сразу же сформировали стену из щитов. Свену оставалось только кивнуть, и они бы двинулись в атаку.

Эмма придвинулась ближе к Этельстану.

— Что дальше? — спросила она.

— Теперь я буду торговаться за наши жизни, — ответил он Эмме. — Говорите от моего имени так, чтобы все слышали.

Она кивнула.

— Я сохраню вам жизнь, Свен, король Дании, — пророкотал Этельстан, и Эмма перевела его слова на датский. — Но в обмен я требую, чтобы вы даровали королеве свободу. Вы позволите нам беспрепятственно увезти ее в Винчестер. И вы поклянетесь в этом всеми богами, которых чтите.

Свен склонил голову набок, пристально глядя на Эмму. Она перевела взгляд со Свена на Этельстана, который все еще держал меч направленным Кнуту в сердце. Ей следовало сказать Этельстану, что этот парень, сын Свена, мог бы стать ценным заложником.

Тем не менее она ничего не сказала, поскольку не желала использовать мальчика так же, как использовали ее.

Тянулись долгие секунды, а Свен все не отвечал. Сердце Эммы тяжело колотилось в груди. Свен мог приказать своим бойцам схватить ее и убить ее спасителей, но это стоило бы ему собственной жизни и жизни его сына. Едва ли он готов был заплатить такую цену. Но что, если он солжет? Что, если он пообещает их отпустить, а затем направит на них своих людей? Но затем она вспомнила слова Эльфгара о Свене: «В нем сочетаются храбрость и честь». Если это так, то Свен сдержит свое слово. И все же опасность оставалась.

Наконец, король викингов прокричал так, чтобы его слышали все подчиненные:

— Клянусь Одином, хозяином Вальгаллы, и Христом, владыкой небес, что никто не причинит вреда англичанам и их королеве! Они могут идти, куда пожелают, и мои моряки не станут преследовать их и хватать, это я им обещаю!

Эмма кивнула Этельстану. Он опустил меч и салютовал королю. А затем, как будто они были боевыми товарищами, а не заклятыми врагами, викинги помогли англичанам взвалить их погибшего соратника на коня.

Прежде чем они отправились на север, Эмма еще раз взглянула на берег. Кнут стоял на галечном пляже, спиной к морю и обратив к ней свое лицо. Он просто неподвижно стоял и смотрел на нее непостижимыми темными глазами.

— Что такое? — спросил Этельстан, несомненно, опасаясь, не предприняли ли викинги чего-либо подозрительного.

— Ничего, — сказала она, неотрывно глядя в глаза сыну Свена в надежде разгадать его мысли. — Как вы думаете, викинги теперь оставят нас в покое?

— Если вы имеете в виду, сдержит ли Свен свое слово и позволит ли нам беспрепятственно вернуться в Винчестер, — то да. А если вы имели в виду, отведет ли он свои драккары от наших берегов, то на это нет ни малейшей надежды, — ответил Этельстан. — По крайней мере, пока мой отец — король Англии.

Глава 28

Август 1003 г. Домик этелинга неподалеку от дельты реки Оттер, графство Девоншир

Этельстан сунул еще одно полено в очаг, согревая остывшее к утру помещение. За стенами охотничьей сторожки — его тайного убежища — рассветное небо начинало сереть над полями и близлежащим лесом. Он этого не видел, но слышал утренние песни птиц, ощущал едва уловимую перемену в воздухе, предшествующую восходу солнца. Вскоре кухонная прислуга, пастухи и конюхи начнут свои дневные хлопоты, но тут его никто не побеспокоит, пока он их не призовет.

На кровати в другом конце комнаты под мехами спала Эмма. Он не сводил с нее глаз все те часы, пока было темно, невзирая на усталость. Сам он уснуть так и не смог, беспрерывно прокручивая в уме события этой долгой ночи и предвидя страшную расплату, которую, скорее всего, принесет с собой наступающий день. Он скорбел о своем погибшем соратнике Эдсиге, который теперь покоился в монастыре в Оттертоне. Он оставил братии серебра, чтобы они вознесли молитвы за упокой его души, похоронили в святой земле и навсегда забыли, что здесь был некий аристократ со своими товарищами. Затем он отослал Эдмера и Эльфмера с вестью для Уаймарк, что Эмма цела и невредима.

И что же дальше? Вряд ли рассвет принесет радостные известия, когда Свен и его воинство мародерствуют в западных графствах. Свен лишился главного трофея, но он найдет возможность отомстить и наполнить свои драккары серебром. Он боялся, что Эксетер — это только начало. Шпионы Свена, вероятно, сообщили ему, что войска короля плохо подготовлены к нападению, что и подтвердится на деле.

Этельстан оперся затылком о стену позади себя и уставился невидящими глазами на едва освещенные огнем очага потолочные балки. Если бы он вчера взял с собой больше людей, смог бы он тогда захватить Свена? Вряд ли. Ему помешал не недостаток людей, а несвоевременность. Он пришел на побережье слишком поздно. Он смог бы пленить Свена только в том случае, если бы это было угодно Богу, но Бог распорядился иначе. Вероятно, церковники правы и народ Англии покаран за свои грехи.

При всем при этом, он полагал, что Свен не обошелся без помощи со стороны англичан. В противном случае, откуда он мог знать, что Эмма покинет город лишь с небольшой охраной? Откуда он мог знать, где ее ждать? Кто-то из окружения Эммы, должно быть, предоставил эти сведения Свену или его агентам, и, если он это сделал единожды, он это может сделать еще раз.

Эмма зашевелилась на кровати, и он перевел взгляд на нее, отчасти надеясь, что он ее не побеспокоил, и в то же время желая, чтобы она проснулась и он смог бы поделиться с ней своими размышлениями. Вчера вечером они поговорили совсем недолго. Он увез ее сюда, настолько далеко и от побережья, и от Эксетера, насколько было возможно в течение двух-трех часов. Она расспрашивала его о своих придворных, и он мог ее уверить лишь в том, что Уаймарк в безопасности в его замке и что Маргот, скорее всего, укрылась в монастыре Марии Магдалины. Больше он ей ничего определенного сказать не мог, поскольку не знал наверняка, какая участь постигла Эксетер, хотя и опасался, что наихудшая. После этого она молчала до конца их поездки, ни разу не пожаловавшись на то, что он гнал их лошадей так быстро, как только мог, чтобы добраться до этого пристанища.

Однако, когда она оказалась здесь, источник ее внутренних сил, который помог ей выдержать все бесконечные испытания того дня, в конце концов иссяк. Она безутешно рыдала, обвиняя во всем себя: в смерти телохранителей, пытавшихся ее защитить, а также мужчин, женщин и детей, которые, несомненно, погибли в Эксетере; винила себя за то, что так легкомысленно покинула крепость с малочисленной охраной.

Этельстану хотелось утешить ее, он пытался обнять ее, но она вырвалась, как дикая кошка. Ему не оставалось ничего другого, как отойти в сторону, стать безмолвным свидетелем ее самобичевания и отчаяния и дожидаться, когда буря утихнет. Наконец, ее ярость иссякла, и она, поддавшись усталости, погрузилась в глубокий сон.

Он наклонился вперед, спрятав лицо в ладонях. Вина за все лежала не на королеве, а на Свене, короле Дании. И вместе со Свеном — на Этельреде, короле Англии, из-за кровавой бойни, которую он учинил в прошлом ноябре и которая привела викингов к берегам Англии. Ричард, брат Эммы, также сыграл в этом свою роль, искусно уклоняясь от своих союзнических обязательств. Время его поездки к южным границам, открывшей путь датскому флоту в его северные порты, безусловно, было выбрано не случайно. В сравнении с деяниями столь могущественных игроков роль Эммы в этой трагедии не имела большого значения.

Открыв глаза, Эмма услышала пение птиц. Она поморгала. Ночной кошмар, в котором были Свен и Эксетер, кровь и ужас, был так правдоподобен, но все же вот она, в целости и сохранности, в Англии, в теплой постели, в комнате, привычно пахнущей горящими в очаге дровами.

Она поискала глазами Этельстана и увидела его рядом, с лицом, спрятанным в ладонях, как будто он молился. Она вспомнила прошедшую ночь, как он пытался ее утешить, а она на него злилась. Такая ярость была бы к лицу мужчине. Мужчина может дать выход своей злости в свирепости, может швырять вещи, драться, даже убить своего неприятеля. Однако леди и в особенности королева всегда должна оставаться невозмутимой. Королева обязана превращать свое чувство вины в молитву, а свою злость сосредоточить на острие иглы для вышивания. Той ночью она была далека от такого поведения. Как этот человек, которого она любит, посмотрит на нее после того, как она на него набрасывалась, словно умалишенная? И простит ли он и все другие ей ту катастрофу, которая постигла Эксетер по ее вине? Она почувствовала, как слезы снова наполняют глаза при этой мысли, но она сразу же их вытерла. Сегодня она будет держать себя в руках. Сегодня она снова будет королевой.

— Милорд, — сказала она, садясь на постели.

Подняв голову, он опустился на колено возле кровати.

— Как себя чувствует моя королева? — прошептал он и, потянувшись, взял ее руку.

Она ощутила тепло его грубой ладони, когда он поднес ее пальцы к губам и поцеловал. Это легчайшее прикосновение влажных губ к ее тонкой коже сказало ей, что, с чем бы ей не пришлось столкнуться вне этих стен, здесь она прощена.

— Я снова стала собой, — уверила она его. — Но, боже мой, как бы я хотела вернуться в прошлое и по-другому прожить вчерашний день! Все было бы иначе.

Этельстан сел на кровать, сжимая ее ладонь.

— Даже если бы вы и могли это сделать, — сказал он, пристально глядя ей в глаза, — неизвестно еще, было бы сейчас лучше. Возможно, что нет. Свен Вилобородый — грозный противник. То, что произошло вчера, — скорее всего, один из множества планов, которые он заготовил для нападения на Эксетер и захвата королевы. Никто не скажет наверняка, как бы все обернулось, если бы вы, или я, или Хью, или любой другой из вашего окружения действовал бы иначе. Будьте благодарны, как благодарен я, что вы невредимы, вы здесь, а не в трюме корабля-дракона Свена.

Эмма взглянула на него с удивлением. То, что он отказывался возложить на нее хоть какую-то вину, для нее явилось почти чудом. Но, даже изумляясь великодушию его слов, она не могла не содрогнуться, вспомнив, какой опасности он подвергал себя вчера вечером. Знал бы Свен, что в его руках была не только королева Этельреда, но и старший этелинг…

— Милорд, — сказала она, — я благодарна вам за спасение моей жизни, и я благодарна Богу, что он направлял вас и хранил. И вы правы в том, что все могло закончиться гораздо хуже. Если бы вас захватили, или ранили, или убили…

Он коснулся кончиками пальцев ее губ.

— Давайте порадуемся тому, что есть, и не будем понапрасну сокрушаться о тех бедах, которые могли бы произойти, но не произошли.

Эмма покачала головой.

— Это легче сделать, когда не о чем сожалеть.

— Сожаления бесплодны, Эмма. Они всегда держат в прошлом. Но лучше смотреть в будущее, пытаться изменить то, что можно исправить, чем оплакивать то, что изменить уже нельзя.

Она задумалась над словами Этельстана, рассматривая его лицо: широкие скулы, волевой квадратный подбородок со светлой, коротко остриженной бородой, голубые глаза, которые сейчас глядели на нее, не мигая.

Хотя это было лицо молодого человека, в его твердом взгляде читался острый, как бритва, ум.

— Ваш взор всегда обращен в будущее, — сказала она ему. — Похоже, в последние месяцы вы обрели особый дар предвидения. Вы знали, что будет делать Свен, и приняли меры, чтобы помешать ему осуществить свои планы. Если бы только ваш отец прислушался к вам, если бы я только… — Она запнулась. — Ах, я опять принялась сожалеть о прошедшем. Это потому, наверное, что я не хочу думать о своем будущем.

Связанная с человеком, которого она не могла любить, которому не могла даже доверять, в своем будущем она могла прозреть лишь неудовлетворенность и печаль.

— Чего вам бояться в будущем, миледи? — спросил он, и его голос, потеряв теплоту, стал твердым. — Вашему положению королевы ничего не грозит. Вы вернетесь к двору короля, в его постель, и родите ему детей, как и подобает королеве.

Эмма слышала горечь в его словах, и ее сердце сжалось. Этот человек, который ей ничем не обязан, рисковал всем — своей жизнью, своей честью ради нее. Как же она могла это оставить без ответа? Разве она не может ради него набраться смелости и сказать правду хотя бы сейчас?

Он бы ушел, но она схватила его за руку и, соскользнув с кровати, встала перед ним.

— А вы и вправду думаете, что я желаю того будущего, которое вы описали? — спросила она. — Вы думаете, я не отбросила бы корону прочь от себя, если бы этим я могла, сохранив свою честь, получить в свои руки нечто такое, что мне дороже всего на свете?

Эмма ощутила, как непрошенные слезы наполняют ее глаза, но ей уже было все равно. Сейчас в ней говорила не королева, а женщина.

— Вы думаете, я не просыпаюсь по ночам, изнемогая от желания того, что мне никогда не будет позволено? Каждый новый день я начинаю, проклиная судьбу за то, что связала меня с отцом, но не с сыном!

Наконец она сказала это вслух, произнесла то, чего нельзя было произносить. Но она не жалела о сказанном, чего бы это ей ни стоило. На лице Этельстана отразилась неуверенность, как будто он ожидал, что сейчас она откажется от своих слов. Но Эмма лишь глядела на него полными слез глазами, и он неистово привлек ее к себе. Она упала в его объятия, как обученный сокол бросается на приманку, не думая ни о прошлом, ни о будущем, забыв, что праведно, а что грешно. Она отдала себя так полно, как никогда раньше, — инстинкту, властному позыву страсти и наслаждению.

Глава 29

Эксмур, графство Сомерсет

Эльгива откинула голову назад, и ее темные волосы расстилались позади нее. Обнаженная, она стояла по шею в прохладной воде озера, и было так приятно смыть с себя дорожную пыль после знойного дня. Чудесно было уже хотя бы то, что она осталась жива.

Она бросила взгляд на своего брата, который сидел у воды, привалившись спиной к валуну. Вульф глядел на деревья, не обращая на нее внимания. Настроение его было скверным. Он возражал против того, чтобы она искупалась, но Эльгива настояла на своем, и в отместку он казнил ее своим угрюмым молчанием. Теперь, когда Гроя погибла, он был вынужден сопровождать сестру, и это ему не нравилось. Правда, ей это нравилось не более, чем ему, и она также была в дурном настроении.

В конце концов, она тосковала. Гроя была ее нянькой, ее наперсницей, ее добровольной рабыней, и теперь ее нет. Безусловно, в этом не было ее вины. Она не спасла бы Грою, даже если бы попыталась. Она только подвергла бы опасности себя, чего Гроя не одобрила бы. Разве она не обещала собственноручно убить Эльгиву прежде, чем к ней прикоснется викинг? Гроя приказала бы ей убегать.

Однако теперь она скучала по несчастной. Как мог Вульф быть таким черствым, когда она раздавлена горем?

Они провели в седле почти всю ночь, пока Вульф не решил наконец, исходя из одному ему известных соображений, что теперь они вне опасности и могут стать лагерем. Его подручные сторожили лошадей, а он сторожил ее.

— Почему ты не идешь купаться? — крикнула она ему, надеясь развеять его мрачное настроение. — Здесь глубоко. Ты, должно быть, так же пропотел и запылился, как и я, и мы уж наверняка далеко отъехали от Эксетера, чтобы бояться викингов. Скорее всего, мы уже в другом графстве. Даже если викинги пошли на север этой же дорогой, они движутся не так быстро, как мы.

— У датчан есть разведчики, Эльгива, — сказал он хмуро, — которые перемещаются еще быстрее, чем мы. И это не увеселительная прогулка.

— А я этого и не говорила, — огрызнулась она, раздраженная его справедливым замечанием. — Но у меня, вероятно, уже не будет возможности помыться по пути в Винчестер. А поскольку я почти ничего не ела, совсем мало спала и общество мне составляют грязные мужланы и угрюмый брат, я буду использовать любую подвернувшуюся возможность побаловать себя.

Сварливость Вульфа ее утомила.

— Подай мне плащ, — сказала она, выходя из воды.

Он бросил ей свернутый плащ. Накинув его себе на плечи, Эльгива уселась рядом с братом.

— Через сколько дней мы доберемся до Винчестера? — спросила она.

— Мы едем не в Винчестер, — ответил он ей.

Эльгива строго на него посмотрела. Он говорил, что их отец в Винчестере, и она, соответственно, предполагала, что они там с ним встретятся. Король с сыновьями будет во дворце, а у нее было дело к этелингу Экберту, хотя он об этом еще не знал.

— Само собой, мы едем в Винчестер, — сказала она. — Куда же нам еще ехать?

— Мне велено сопроводить тебя в Нортгемптон, в Альдеборн, где ты будешь в безопасности.

— Я не хочу ехать в Альдеборн, — возмутилась она. — Разумеется, в королевском городе я буду в не меньшей безопасности.

— Если викинги нападут на Винчестер, тебе снова придется бежать. В Альдеборне будет безопаснее.

Она ошеломленно на него уставилась.

— Несомненно, они не будут пытаться разграбить Винчестер. Он слишком хорошо защищен.

— Эксетер тоже был хорошо защищен, — сказал Вульф.

Она хмыкнула.

— Мы пока не знаем наверняка, что случилось с Эксетером. Пираты, возможно, были разбиты и отступили на свои корабли.

Эльгиве не хотелось вспоминать Эксетер. Она желала бы полностью вычеркнуть из памяти вчерашний день с его криками, ужасом, с ее последним взглядом на Грою. Она поморщилась, словно ощутив физическую боль. Ей было невыносимо думать о Грое.

— Викинги сожгли Эксетер, Эльгива, — сказал Вульф, едко усмехнувшись. — Зарево в небе прошлой ночью — это был отблеск городского пожара.

Она вгляделась в его лицо, так похожее на ее собственное чертами и цветом кожи. Но при этом в нем появилось что-то новое, чего она не замечала раньше. Он постарел с весны, вокруг глаз легли черные тени.

— Ты знаешь что-то такое, чего не говоришь мне, — сказала Эльгива. — Что тебя так тяготит?

Он нахмурился.

— В стране хозяйничает датская армия, — ответил ей Вульф. — Этого разве мало для беспокойства?

— Вульф, — сказала она, ласково положив руку на его колено, — почему ты не доверяешь мне свои тайны?

Глядя на ладонь Эльгивы на своем колене, он склонил к сестре голову и, приподняв бровь, ответил:

— Я говорю тебе все, дорогая сестрица, что считаю необходимым. Сейчас у меня одни догадки, но ими я ни с кем не делюсь.

Вульф аккуратно убрал ее ладонь со своей ноги и бросил ей на колени.

Ясно было, что он не намерен ей уступать, но и сдаваться она пока не собиралась. Эльгива бесхитростно опустила вниз руку, которой придерживала спереди плащ, обнажая розовый сосок округлой груди. Вульф проследил взглядом за ее движением, и она, чуть выгнув спину, без слов пригласила ее поласкать. Будучи детьми, они часто забавлялись этой игрой, приносившей ей сладости и подарки от благодарного старшего брата, пока однажды Гроя их не поймала на горячем и не устроила Вульфу приличную взбучку. С тех пор как они оба повзрослели, она уже не осмеливалась так открыто его дразнить. Но сегодня она отчаянно хотела выведать, что у него на уме.

— Ты ничем не рискуешь, если расскажешь мне, — сказала она. — И ты знаешь, что я не откажу тебе ни в чем, чего бы ты ни попросил.

Он перевел взгляд с груди Эльгивы на ее лицо, и его губы искривила холодная усмешка. Медленно обняв ее, Вульф притянул сестру к себе, а затем ущипнул ее сосок с такой силой, что она вскрикнула, и, пока она безуспешно пыталась освободиться, плащ свалился с ее плеч.

— У меня нет желания участвовать в твоих детских играх, Эльгива, — прорычал он. — Оставаясь здесь, мы сильно рискуем, и ты, моя маленькая шлюшка, не добьешься своего так просто. А когда мне что-нибудь от тебя будет нужно, я возьму это сам, захочешь ли ты того или нет.

Отпустив ее сосок, он схватил ее голову обеими руками и стал ее грубо целовать, насилуя языком, несмотря на все ее попытки отпихнуть его от себя. Когда он наконец ее отпустил, она прошипела:

— Ты ублюдок.

— Это твои нежности, прелесть моя? — сказал он, поднимаясь. — Оставь их для короля. На этом закончим наш разговор. Одевайся и возвращайся в лагерь. Или я тебя разгорячил? Может, прислать тебе кого-нибудь из моих парней, чтобы он продолжил? Или, может, тебе одного будет мало? Не сомневаюсь, они все с радостью согласятся.

Она плюнула в его сторону, и он хрипло расхохотался, прежде чем исчезнуть среди деревьев. Одевшись, она села на теплый камень и задумалась, потирая кончиками пальцев разболевшуюся грудь. Можно было ожидать от него такой реакции, жестокость была ему присуща. Эльгива довольно часто становилась свидетелем ее проявления, но на сестру он направлял ее редко, а когда это все же случалось, Гроя всегда была рядом, защищая ее. Она воспринимала эту защиту как должное, но Грои больше нет, и теперь она с трудом узнавала Вульфа. Ей следует осмотрительней обращаться со своим братом.

Хмуро глядя на водную гладь, она гадала, что может его беспокоить. В чем мог быть замешан их отец, чего он не сообщал даже своим сыновьям? Размышляя над этим вопросом, она заметила какое-то движение под деревьями с другой стороны озерца и, вспомнив слова Вульфа о датских лазутчиках, замерла, готовая вскочить на ноги и бежать. Но между деревьями пробирался не викинг. На освещенную солнцем траву осторожно шагнул белоснежный олень и склонил увенчанную массивными рогами голову к воде. За ним вышли три лани со шкурами обычной расцветки и тоже направились к берегу, чтобы напиться. В сравнении с ними белый олень казался призраком, пришельцем из иных миров. Эльгива даже не смогла бы сказать с уверенностью, что он материален.

Она затаила дыхание. Гроя рассказывала о том, что подобные существа бывают, но Эльгива никогда не думала, что сама увидит одно из них. «Белый олень, — говорила ей Гроя, — предвестник того, что мир скоро изменится. Такое знамение дано увидеть очень немногим».

У Эльгивы по спине пробежал холодок. Несомненно, это было послание лично ей, и она должна его истолковать. В привычном ей мире назревают перемены, которые могут преобразить ее жизнь. «Но будут они к лучшему или худшему?» — спрашивала она себя. Было ли это обещанием или предостережением?

Она закрыла глаза, но перед ее внутренним взором блеснул солнечный луч, отраженный лезвием топора, затем брызнула кровь, когда оно достигло своей цели. Эльгива с усилием распахнула глаза.

Поляна на противоположном берегу была пуста.

Глава 30

Август 1003 г. Домик этелинга неподалеку от дельты реки Оттер, графство Девоншир

— Мы не можем здесь оставаться, — услышала Эмма слова, произнесенные шепотом у ее уха, понимая, что это правда, но все же от них отмахиваясь.

Она повернулась лицом к Этельстану и прильнула к его губам, а их ноги распутно сплелись под льняным покрывалом.

— Неужели мы не можем побыть здесь еще одну ночь? — взмолилась она.

Забыв о существовании времени, они посвятили любви несколько дневных часов, и ей хотелось еще. Никто не догадывался, где она находится, никто даже не знал, жива ли она. Если она еще немного задержится, ни перед кем, кроме самой себя, ей за это отвечать не придется.

Но, едва об этом подумав, Эмма уже знала, что их время подошло к концу и что есть другие, перед кем она должна будет ответить. Нежно смахнув локон с ее лица, Этельстан поцеловал ее. Так недолго длились их объятия, а потом он мягко от нее отстранился и сел на кровати.

— Нам нужны люди, оружие и надежное убежище, — сказал он. — Поедем, думаю, в Сомерсет, в Уотчет.

Он нахмурил лоб, и Эмма поняла, что его мысли унеслись далеко от нее.

— Укрепления там в хорошем состоянии, — продолжил Этельстан. — Там мы можем собрать войско.

Она тоже села и озадаченно на него посмотрела. Ее начинали терзать смутные подозрения.

— Войско? — спросила она. — Ты что, собираешься повести армию против Свена? Ты думаешь, что он не пойдет на восток, вдоль побережья?

Этельстан засмеялся, и в этом грубом хохоте совершенно отсутствовало веселье.

— Мне нет дела до того, чем сейчас занят Свен. Он может жечь и грабить, где ему заблагорассудится. Пусть мой отец велит своим элдорменам бросить против викингов те силы, которые они смогут собрать, и остановить их, если сумеют.

Пристально глядя на Эмму, он протянул руку и погладил большим пальцем ее по щеке.

— У армии, которую я возглавлю, будут совершенно иные цели.

С возрастающим чувством тревоги она поймала его руку.

— Что ты задумал? — потребовала она ответа.

Он снова прикоснулся к ее губам своими.

— Я — старший из этелингов и наследник короля, который, к сожалению, не в состоянии защитить свою страну. Сама королева разделила со мной постель, возможно, даже понесла от меня ребенка.

Этельстан нежно погладил ее мягкий живот, но его отсутствующий взгляд говорил о том, что мысли его далеко и он видит перед собой нечто недоступное ее взору.

— Если я потребую у отца освободить престол, лорды западных графств меня поддержат. Полагаю, за ними последуют и другие.

Эмма глядела на него, ошеломленная тем, что в его голове могла созреть подобная идея.

Но значит, и она в этом виновна. У него не возникло бы столь амбициозного стремления, если бы между ними не произошло то, что произошло под покрывалом, до сих пор их объединяющим. Она отдала ему свое тело, свою любовь, полагая, что за этот грех отвечать будет лишь она одна. Ей следовало бы знать с самого начала, что он этим не удовлетворится. Он вознамерился захватить корону и полагает, что, поскольку он имеет Эмму на своей стороне, ему осталось лишь протянуть руку и взять ее.

Пока она подыскивала слова, чтобы выразить свой ужас, Этельстан взял ее ладонь в свою руку.

— Не бойся, Эмма, — сказал он. — Я найду для тебя пристанище, где ты будешь под надежной защитой, где ни Свен, ни мой отец тебя не тронут. А потом, когда я взойду на престол в Винчестере, ты воссядешь рядом со мной.

Отдернув ладонь, она обхватила себя руками, дрожа не от холода, а от страха, который, как ей казалось, леденил ее тело изнутри.

— Ты и вправду это сделаешь? — промолвила Эмма, стараясь придать своему голосу спокойствие, которого она вовсе не испытывала. — Ты бросишь вызов отцу, ты готов вашей междоусобицей привести королевство на грань катастрофы?

Этельстан хотел что-то сказать, но она ему не позволила, так как теперь перед ее глазами одна другую сменяли ужасающие картины возможного будущего.

— Нет, выслушай меня! Неужели ты не понимаешь, к чему это может привести? Даже если ты победишь в этом предательском противостоянии, что дальше? Ты готов запятнать руки кровью своего отца? Думаешь, витенагемот провозгласит тебя королем, если епископы объявят тебя убийцей?

— Я ничего не говорил об убийстве! — отмахнулся он от ее доводов. — До этого дело не дойдет.

— Только этим и может все закончиться! Даже если твой отец потерпит поражение в тысяче сражений с тобой, он никогда не отступится и не склонит перед тобой голову! Кто из королей твоего рода так поступал? Вы, как два оленя в лесу, когда молодой самец бросает вызов старому, сойдетесь в смертельной схватке за верховенство. И на поддержку кого из тэнов ты надеешься в своих притязаниях на королевский престол? Элдорменов, которые обязаны всеми своими владениями и властью твоему отцу? Своих братьев, обязанных ему своими жизнями? Все они связаны клятвой, данной твоему отцу, Этельстан, не тебе! — Обхватив его лицо ладонями, она посмотрела ему в глаза твердым взглядом. — И я тоже связана клятвами с ним, а не с тобой, — спокойно сказала она.

Этельстан взял ее за руки и отвел их от своего лица.

— Ты сегодня нарушила одну из них, о моя королева, — заметил он холодным тоном.

Эмма читала на его лице, как гнев, отчаяние и страсть боролись в его сердце, и она осознала, каким безрассудством было с ее стороны приехать сюда с ним. Их судьбы были подобны двум рекам, несущим воды в одну и ту же сторону параллельно друг другу, — им не суждено встретиться и слиться в единый поток. Но не в ее власти было исправить то, что было сделано, как он сам ей недавно сказал. Они были близки, и она этого изменить уже не могла. Теперь она должна попытаться исправить хотя бы будущее.

— Твой упрек справедлив, — сказала она, освобождая руки, чтобы подхватить свою сорочку, лежавшую возле подушки.

Сбросив с себя покрывало, она встала с низкой кровати и, повернувшись к нему спиной, принялась одеваться. Правда, унять дрожь во всем теле Эмме было не под силу. Тот пожар междоусобицы, в который Этельстан хотел ввергнуть все королевство, ужасал ее больше, чем угроза, которую являл собой Свен Вилобородый.

— Я не пытаюсь тебя упрекать, — сказал он полным боли голосом. — Ради бога, Эмма!

Полуодетая, она обошла кровать, встав перед ним. Теперь она хладнокровно взяла себя в руки, ибо слишком многое было поставлено на карту, чтобы позволить себе сделать неверный шаг.

— Я свершила смертный грех, — сказала она, — и я готова его искупить. Я приму любое наказание, посланное мне Богом, но не стану усугублять свой грех, поощряя тебя в твоем безумии. Вся Англия содрогнется от ужасающих бед, если ты не отступишься от своих замыслов.

Она упала перед ним на колени и взяла его за руки.

— Умоляю тебя, Этельстан, не преступай клятву, данную тобою отцу. Ты — наследник Этельреда и однажды, бесспорно, будешь коронован и станешь править Англией. Но пока твое время еще не пришло. Ты должен быть терпелив. Молю тебя, жди.

Сжав ее ладони в своих, он смотрел на нее сверху вниз с такой нежностью, что она едва не заплакала.

— И, если я сделаю так, как ты просишь, — сказал он столь рассудительно и трезво, будто выступал на королевском совете, — если я стану ждать, когда мне достанется корона, могу ли я быть уверен в том, что вообще когда-либо ее получу? Сейчас викинги пускают нам кровь. Все будет так же, как во дни короля Альфреда, когда год за годом летние ветры, как чуму, приносили на нашу землю драккары, полные пиратов. Деревни будут разорены, плодородные поля вытоптаны, тучные стада уничтожены. Даже великий Альфред не в силах был воспрепятствовать грабежу, пока не подкупил их землями для поселения. Но мой отец — не Альфред! У него нет ничего, чем он мог бы умилостивить Свена Вилобородого.

Он покачал головой, а ее глаза снова наполнились слезами, ведь он был прав насчет своего отца, насчет викингов, прав во всем, за исключением способа, которым он намеревался избавить королевство от этих бед.

— И ты собираешься усугубить страдание твоего народа, заставив его выбирать между отцом и сыном, заставив людей калечить и убивать друг друга, собираешься опустошить страну собственной армией, которая для своего пропитания отберет у людей все то, что не успели расхитить викинги? Сколько достойных людей поляжет от меча? Сколько женщин и детей умрут от голода из-за того, что ты восстал против собственного отца?

Ее слова, словно уколы острых стрел, заставили его вскочить с кровати. Отбросив ее молящие руки, он прошагал мимо нее и, наполнив кубок вином, осушил его залпом. Ее слепая преданность его отцу приводила Этельстана в ярость. Зол он был и на себя, за то, что посвятил ее в свой план, который только начал складываться у него в уме. Ему следовало просто отвезти ее в какую-либо крепость и держать ее там до тех пор, когда все будет окончено. Такое обращение не было чем-то новым для королей, в том числе в Уэссексе, и неважно, была ли выбрана в невесты девушка, замужняя женщина или монахиня. И в таком поведении были свои преимущества. Даже Эмма не усомнилась бы в его справедливости, если бы за его спиной стояла армия, а голову венчала корона.

Но почему она сейчас этого не понимает? Он знал, она его любит. Разве она не отдалась ему, отбросив ту холодную сдержанность, которая так долго их разделяла? Для него их соитие явилось не завершением, но началом, новым союзом, разрывающим все предыдущие связи.

Однако Эмма, судя по всему, смотрела на это иначе. Он поставил свой кубок и принялся надевать рубаху и штаны.

— И что же мне, по-твоему, делать, — спросил он натянуто, — пока я буду ждать своего часа?

Она поднялась, но не сделала ни шагу, чтобы сократить зияющую между ними пропасть.

— Мне нет нужды тебе говорить это, Этельстан, — мягко промолвила Эмма. — Ты и сам уже знаешь.

— Да, знаю, — едко ухмыльнулся он, превращая свою сдерживаемую до сих пор бессильную злость в ядовитый сарказм. — Разве я не делаю это вот уже два года? Моя роль — послушно сидеть у престола своего отца и смотреть, как он уводит в спальню женщину, которую я люблю. А потом я развлекаюсь тем, что представляю, как он лапает и тискает ее белую грудь, а его отвердевший член нежно лобзает…

— Прекрати!

В ее пристальном взгляде, обращенном на него, не было стыда, на что он рассчитывал, но был гнев.

— С тебя хватит, да, моя королева? — Налив себе вина, он поднял кубок, салютуя ей. — Ну так и с меня тоже.

Осушив кубок, Этельстан швырнул его на пол, но этим его ярость не исчерпалась.

— Твой гнев неуместен, Этельстан, — сказала она ледяным тоном. — Ни ты, ни я не вольны повлиять на разделяющую нас судьбу. Взяв меня в жены, твой отец ни на что, принадлежащее тебе, не покусился. Но Свен лишит тебя всего, если ты ему позволишь. Он — твой истинный враг. Стань правой рукой отца в борьбе с викингами, Этельстан, и ты завоюешь право на престол.

Их спор пошел по второму кругу. Она не желала признать того, что Этельред не доверяет никому, кроме себя.

— Мой отец меня не слушает! — прокричал он, с ожесточенной четкостью произнося каждое слово, как будто он мог заставить ее понять и принять сказанное им и покончить наконец с этим. — Он обращается со мной, как с ребенком!

— Твой отец, — мягко возразила она, — тебя боится.

Вздрогнув от услышанного, он пристально на нее посмотрел. Его удивление, видимо, было написано на лице, так как она медленно кивнула.

— Твой отец получил корону после убийства его брата. Думаешь, он не боится, что Бог его покарает? Ты чувствуешь тьму у него на сердце, вижу ее и я. Он не может спать, Этельстан! Он боится за свою жизнь и поэтому боится даже тебя. — Она горько засмеялась, и смех ее был подобен рыданию. — И, если судить по тому, что ты мне сегодня сказал, он правильно делает, что боится. Но я и сейчас не верю в то, что ты способен на такое предательство. Ты можешь осуждать отца в глубине своего сердца, можешь даже презирать его, но руку на него ты не поднимешь. Любимый мой, невзирая на свой гнев, ты должен убедить его, что не преступишь данной ему клятвы. Неужели ты не видишь, что он, наверное, проверяет тебя, желая убедиться, что ты достоин его доверия?

— Ты бредишь, Эмма, — сказал он, взъерошив свои волосы пятерней.

Она ведь женщина, нормандка. Что она может знать о том, что происходит в изощренном уме его отца?

— Тебе кажется, что мой отец мудр, дальновиден и хитер, а не тщеславен, распутен и жесток.

— В твоем отце есть все это, мой милый.

Он едва не расхохотался, но она продолжала:

— Посуди сам, Этельстан. Ты уже член его совета. Ты показал отвагу и преданность, когда в прошлом году заслонил его от лезвия викинга, завоевав его благосклонность. И что же ты делаешь дальше? Ты отчитываешь его за его действия в день святого Брайса. Да, правота была на твоей стороне, но ты выбрал для этого неудачное время и слова. — Эмма грустно улыбнулась. — Боюсь, я вела себя не лучше. Тогда я еще плохо его знала и высказала свои мысли прямо, без всякой дипломатии.

Он заметил тень страдания, промелькнувшую в ее глазах. Если она откровенно говорила с его отцом, то Этельред наверняка ее за это покарал. «Еще одно темное пятно легло на душу отца», — подумал Этельстан, но Эмма еще не закончила.

— Потом на глазах всего двора, ни с кем не посоветовавшись, ты учил его, как вести себя со Свеном. Да, мне рассказали об этом. Ты унизил его перед всеми. И после того, как он тебя отчитал, ты развернулся и удалился, не получив его разрешения. Странно ли, Этельстан, что после всего он относится к тебе с опаской и недоверием?

— Допустим, ты права, — спросил он, — как я тогда смогу изменить его мнение о себе?

— Уж точно не силой оружия, — сказала Эмма спокойно, подойдя к нему и положив руку ему на плечо.

— И не тем, что соблазнил его жену?

Этельстан привлек ее к себе, и она обхватила его шею. На секунду они прижались друг к другу. На секунду она снова принадлежала ему.

— Если я сделаю так, как ты говоришь, Эмма, — прошептал он ей на ухо, — если буду исполнять роль хорошего сына, склоняя голову перед волей отца, что тогда будет с нами?

Она отступила на шаг и взглянула на него глазами, в которых блеснули непролитые слезы.

— Какую бы роль ты ни принял, Этельстан, нас не будет.

Эмма выскользнула бы из его объятий, но он не хотел ее выпускать.

— А если ты уже понесла, что тогда?

Она промолчала, но ответ Этельстан прочел в ее глазах. Тогда он ее отпустил, и она стремительно от него отвернулась.

— Я должна вернуться в Винчестер как можно быстрее. Тем более если я понесла.

Ей нужно, чтобы член Этельреда оказался между ее ног, и, если у нее будет ребенок, все подумают, что он от Этельреда.

Этельстану так захотелось схватить ее и встряхнуть, что он не решился подойти к ней ближе, ведь он — не его отец, и ему не доставит удовольствия причинять ей боль. Он хотел, чтобы Эмма пришла к нему по собственной воле, вложила в его ладони свои и отдала ему свои тело и душу. Но он знал, что она не может, так как уже отдала себя другому.

И тогда перед Этельстаном открылась вся полнота правды о себе самом: ему не так нужна была корона отца, как его женщина. Но Эмма ясно дала ему понять, что, пока жив его отец, она не будет ему принадлежать.

Глава 31

Август 1003 г. Обитель Святого Эгидия, Сидбери, графство Девоншир

Как бы ни стремилась Эмма поскорее вернуться в Винчестер, сначала она должна была забрать тех людей из своей свиты, кто остался жив, так как она не могла бросить их на произвол судьбы, когда в стране хозяйничали викинги. В сопровождении Этельстана она отправилась в находящуюся неподалеку обитель Святого Эгидия и оттуда послала нарочных к Уаймарк и отцу Мартину. В обители она встретила тех, кто выжил после разграбления Эксетера, беженцев, нашедших убежище за стенами монастыря. Они рассказали об уничтожении города, и многие уверяли, что город никогда бы не пал, если бы не измена управляющего королевы. «Это нормандец Хью, — говорили они, — сдал город викингам».

Проникнув в город, пираты принялись грабить дома, церкви, лавки и склады, забирать серебро у королевских чеканщиков монет. Они убивали каждого, кто оказывал им сопротивление, подожгли Эксетер и вымещали свою злобу даже на окружающих город стенах, превратив их едва ли не в груду камней. Когда викинги возвращались на свои корабли, нормандца Хью заметили среди них. Говорили, что он предал Эксетер и покинул разоренный город.

С болью в сердце слушала Эмма эти рассказы. Она оглядывала изможденные лица спасшихся людей в поисках знакомых, тех, кто в июне приехал с ней из Винчестера, но среди них были только чужие. Ей ничего не удалось выяснить об Эльгиве и Грое, и чем больше она узнавала о свершившихся ужасах, тем меньше у нее оставалось надежды на то, что они выжили.

На четвертый день после падения Эксетера Эмма и ее свита спешно выехали в Винчестер, подгоняемые слухами о приближающихся захватчиках. Корабли викингов ушли в море, но никто не знал, где они появятся в следующий раз. По настоянию Эммы и она, и ее придворные дамы облачились в простые плащи монашек обители Святого Эгидия. В сопровождении Этельстана и двух десятков его подчиненных они держали путь по мощеным королевским дорогам, становясь лагерем там, где их заставала ночь, — всегда затаившись в стороне от дороги, с суровыми стражниками в кольчугах, стоявшими на часах до утра.

В эти одинокие ночные часы Эмма побеседовала с каждым из своей свиты, и они ей поведали о тех событиях, свидетелем которых сама она не была. Она узнала о том, как Уаймарк и Маргот, спрятавшись, слушали, что происходило на той злополучной дороге близ монастыря Марии Магдалины, о том, как они, когда все стихло, вышли из укрытия и обнаружили телегу с ужасающим грузом.

Маргот настояла, чтобы Уаймарк с братом Редвальдом не мешкая отправились в Нортон на поиски этелинга, а она осталась ждать подмоги рядом с телами погибших на той безлюдной дороге. Маргот сопроводила их тела обратно в монастырь Марии Магдалины, где отец Мартин позаботился о том, чтобы их погребли в святой земле.

Уаймарк рассказала, как, страшно волнуясь, ждала вестей об Эмме и сообщений о судьбе Эксетера. Ее голос дрогнул, когда она заговорила о возвращении личной гвардии Этельстана, принесшей ей известие о быстром падении Эксетера, но они ничего не смогли сообщить ей о Хью. Уаймарк рыдала на груди у Эммы, и королева плакала вместе с ней о человеке, которого они обе ценили и которому доверяли, которого Уаймарк в конце концов полюбила. Эмме казалось, что они дожили до времен, когда любви уже нет места. Любовь должна быть отброшена, затоптана, сожжена, а в сердце останется лишь пустота, заполненная ненавистью и страхом или, в лучшем случае, хладнокровно заключенными временными союзами. Ее собственная любовь к утраченному ребенку, к Этельстану, даже к ее нормандской родне ничего ей не приносила, кроме боли. Любовь живет в каком-то ином мире. Возможно, она вновь обретет ее после смерти, но здесь искать любовь было неразумно, полагала она.

Отец Мартин рассказал об Эльфгаре, отце Хильды, не проявившем ни удивления, ни удовлетворения, когда он узнал, что викинги вторглись в королевство. «Приход Свена, — сказал Эльфгар, — был так же неизбежен, как смена времен года». Подобно древнему прорицателю, он предрек, что Этельред и его сыновья будут изгнаны из страны.

Эмма вздрогнула, услышав это, и шепотом помолилась, чтобы это зловещее предсказание не осуществилось. «Ни один человек не может заглянуть в будущее», — уверял ее Хью. Но ведь во все времена были пророки, способные прозреть грядущие события. Она вспомнила слова, которые безумно вопил сжимавший нож датчанин, пытавшийся убить Этельреда. «Смерть королю! Смерть совету!» Теперь она уже не знала, были его слова лишь бредом, как утверждал Этельстан, или чем-то более страшным. Может, они были предсказанием? Сейчас армия викингов грозила королю и народу Англии суровыми испытаниями. Эмма снова прошептала молитву, прося защиты и милосердия.

Наконец отец Мартин рассказал ей о Хильде, страдающей оттого, что отец не позволил ей остаться рядом с собой, сказав, что она ничего для него не значит. Услышав это, Эмма снова задалась вопросом: может ли в таком мире существовать любовь?

Сама она никому не рассказывала о тех часах, которые провела в плену у короля викингов, кроме тех, кто знал о ее пленении и побеге, тех, кто никогда не раскроет ее тайны. Эмма верила, что они не проговорятся об этом ни одной живой душе, поскольку знали, что, если пойдут слухи о ее похищении, все сочтут, что она была осквернена своими захватчиками и более не может считаться женой, достойной короля-христианина. Что касается часов, проведенных в объятиях сына своего супруга, — эту тайну она похоронила в своем сердце.

На шестой день после отъезда из обители Святого Эгидия королева и ее свита прибыли в аббатство Уэруэлл, от которого до стен Винчестера оставалось десять миль. Там они отдохнули и пообедали, и Эмму с помощью монашек одели и убрали соответствующим образом для встречи с королем. Вечером августовского дня в лучах заходящего солнца она вернулась в Винчестер, где ее ждал Этельред со своим двором.

Глава 32

Август 1003 г. Винчестер, графство Гемпшир

Сидя на троне в большом зале дворца, Этельред с нетерпением, которое трудно было скрыть, наблюдал за приближающейся к нему Эммой. Эта церемония была не более чем формальностью, так как накануне он получил весть о том, что королева цела и невредима и направляется в Винчестер. Молитвы о благополучном возвращении королевы из Эксетера заменил гимн Te Deum[16], и с той минуты, как она ступила на городские улицы, во всех церквях ударили в колокола, оглашая округу радостным перезвоном.

Правда, только что перед этим пришло известие с юга о том, что Дорчестер разграблен и сожжен. Королевство было в осаде, и серьезность угрозы угнетала сердце Этельреда. Совет был созван, его члены разбрелись небольшими группами, возбужденно обсуждая создавшееся положение. Этельред встал, чтобы торжественно поприветствовать свою королеву. Она была облачена в черное, как ночное небо, платье из тонкого льна. Единственными украшениями были серебряная кайма на подоле и изящная серебряная вышивка на вуали, покрывающей ее светлые волосы.

На ее груди лежал тонкий серебряный крест. У Эммы был утомленный дорóгой вид, но она так же блистала красотой, как и раньше. Ее лицо, казалось, светилось на фоне темных складок одежды, но глаза покраснели, как будто она плакала.

У Эммы было достаточно причин для слез и траура. Ее пребывание в Эксетере, которым Этельред рассчитывал сдержать викингов от нападения на ее землевладения, закончилось катастрофой в связи с изменой ее управляющего-нормандца.

Король помрачнел, ибо нападение на Эксетер до сих пор его озадачивало. Он предполагал, что Ричард оградит владения Эммы от посягательств Свена, и теперь он задавался вопросом: не происходит ли нечто такое, чего он не учел? Однако сейчас было не время размышлять над этой проблемой.

Этельред поцеловал Эмму в лоб, но излишне затягивать церемониал приветствия он не имел никакого желания.

— Вы устали, миледи, — сказал он. — Сейчас вы пойдете отдыхать, а утром мы поговорим. В своих молитвах просите Бога благословить то, чем мы будем заняты этим вечером.

Он ожидал, что Эмма удалится, но она посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде промелькнуло что-то такое, чего король понять не смог. Было ли это злостью? Страхом? Обидой? Затем все исчезло, и она покорно преклонила перед ним колено.

— Как вам угодно, милорд, — сказала она.

Нахмурившись, Этельред смотрел, как она уходит из зала. Что-то в ней изменилось. Она всегда была для него тайной за семью печатями, но сейчас словно всего на одно мгновение отдернули в сторону пелену и сразу же вернули на место. Король сел, злясь на то, что она лишила его покоя одним лишь взглядом. Она смутила его, черт бы ее побрал, когда ему нужно быть предельно рассудительным для рассмотрения более важных вопросов. Викинги атаковали на западе, пока он готовился к их высадке на востоке, и теперь нужно решать, что с этим делать.

Этельред перевел взгляд на Этельстана, шагнувшего к престолу в окружении полудюжины своих соратников. Король дал знак собравшимся вельможам, чтобы они рассаживались. Он не стал бы тратить попусту время на бесполезные церемонии, но желал, чтобы весь двор видел прием, который заслужил его сын-упрямец.

Эмма шла в свои покои быстрым шагом. Снова ей придется стать узницей в стенах замка, и она не знала, выдержит ли она это. В последние три месяца она отведала вкус свободы и ответственности. В Эксетере она управляла двором, советуясь и принимая решения. Как она сможет снова довольствоваться мелочными вопросами, на которые здесь распространялась ее власть? Внизу, в тронном зале, король и его советники решают судьбы королевства, в то время как ей придется преклонять колени в молчаливой молитве в своих покоях.

Когда Эмма подошла к своим апартаментам, у нее созрело решение. Она не позволит обращаться с собой как с драгоценным украшением, которое кладут в темную шкатулку и прячут подальше. Она не позволит устранять себя от вопросов, касающихся двора и короля. И если супруг запретит ей присутствовать на своем совете, она найдет иную возможность быть в курсе принимаемых там решений.

Она поманила к себе Хильду и отошла с ней в сторону от остальных придворных дам.

— Вернись в тронный зал, — приказала ей Эмма, — и смешайся со слугами, которые подают напитки и закуски королевским советникам. Запоминай все, что будут говорить государственные мужи, а затем расскажешь мне обо всем, что слышала и видела. Ты меня поняла?

Девочка посмотрела на нее совершенно бесхитростным взглядом. Воистину, она была идеальной маленькой шпионкой.

— Да, миледи.

Повернувшись, она собралась уйти, но Эмма взяла ее за руку, так как у королевы было еще одно задание для девочки, которое нужно было выполнить этим вечером.

— Когда закончится заседание, ты должна разыскать элдормена Эльфхельма. Ты его знаешь?

Хильда кивнула.

— Приведи его ко мне. Ничего не говори про Эксетер, Хильда, даже если он будет расспрашивать. Я хочу, чтобы он от меня лично услышал то немногое, что известно об Эльгиве. Тебе все понятно?

Девочка кивнула еще раз. Эмма с тяжелым сердцем смотрела ей вслед. Ей будет больно сообщать лорду Эльфхельму, что его дочь оставили в разграбляемом Эксетере. О постигшей ее участи никто ничего не знал, но все догадывались, что с ней могло случиться. Тем не менее это ее долг, и его исполнения не избежать. «Долг, — подумала она, — плата за то, чтобы быть королевой». И не в первый уже раз она с горечью вспомнила страдание в глазах Этельстана, когда она отказала ему в поддержке его притязаний на корону. И в этом тоже состоял ее долг. До конца своей жизни она будет связана долгом и будет платить эту цену снова и снова.

Этельред всматривался в привлекательное лицо своего старшего сына — под светлой шевелюрой бросались в глаза густые темные брови, борода также стала темнее и гуще. Сходство молодого человека с его покойным дядей с новой силой поразило Этельреда. В глазах Этельстана он видел ту же горделивую решимость и ту дерзкую непокорность, которая одновременно и выводила его из себя, и восхищала. Такой сын наполнял отцовское сердце гордостью, но и опасениями тоже.

Мальчишка слишком высокого о себе мнения. Несомненно, он будет просить прощения за то, что покинул Винчестер без разрешения, но в глазах его нет и тени раскаяния. Он делает то, что ему заблагорассудится, полагая, что ему все сойдет с рук. Но сегодня прощения не будет. Он получит наказание, которое его научит подлинному смирению, если и не раскаянию.

— Мне сообщили, — начал он степенно, — что ты руководил управляющим королевы в подготовке Эксетера к обороне. Это правда?

Этельстан нахмурился, словно пытался уяснить себе суть вопроса. Однако ответ его последовал без запинки:

— Да, это правда. Я советовался с…

— Тем не менее, — оборвал его король, — несмотря на все ваши усилия, Эксетер пал. До нас дошли вести, что город полностью разрушен, многие погибли. Как ты, непосредственно занимавшийся его укреплением, объяснишь эту трагедию?

В глазах Этельстана что-то промелькнуло: тень то ли неуверенности, то ли смущения, но вскоре она исчезла.

— Я не могу это объяснить, милорд, — ответил он.

— Ты не можешь это объяснить, — повторил Этельред осуждающим тоном, хотя ответ сына его вполне устроил. — Ты не хочешь признать того, что процветающий город пал по причине твоей несостоятельности, хотя все свидетельствует против тебя. Неужели ты так слеп, что не видишь собственной вины?

Она замолчал, позволяя своему вопросу эхом облететь весь притихший зал, чтобы недовольство короля запечатлелось в сознании каждого из присутствующих. Никто не промолвил ни слова, даже не шелохнулся, а губы Этельстана сжались в угрюмую линию.

Да, у его сына достаточно ума, чтобы понимать, когда нужно промолчать, ибо, что бы он сейчас ни сказал, ему не удастся сохранить свое лицо.

— Раз так, — продолжил Этельред, словно кнутом бичуя коленопреклоненного пред ним молокососа, — то, покинув двор без моего позволения, ты, вероятно, вернулся, чтобы сообщить мне некие важные сведения. Может, ты назовешь мне число вражеских кораблей?

Не дожидаясь ответа, он стал метать свои вопросы, словно ножи, каждый последующий громче предыдущего.

— Какова численность армии? Кто ее возглавляет? Каково ее вооружение? Ну, Этельстан, что ты мне можешь сообщить, чтобы укрепить мои позиции?

Этельстан ощутил, что его щеки пылают от унижения. Кроме молчания, ему нечем было ответить на нападки отца. Он знал, что Эксетер пал из-за того, что Хью заставили провести неприятеля в крепость. Также он знал, что флот к берегам Англии привел Вилобородый. Но он не мог этого сказать, не бросив тень на королеву. Малейший намек на похищение ее Вилобородым даст отцу основание развестись с ней. Как бы Этельстан ни был рад такому исходу, для Эммы он неприемлем. Эмма останется королевой и хранительницей мира, и она не откажется ни от одной из этих своих ролей даже ради любви к нему. Она потребовала, чтобы он поклялся молчать, и он такую клятву ей дал. Теперь он должен оставаться ей верен, чего бы это ему ни стоило.

Взглянув в лицо отцу, Этельстан прочел на нем триумф. Боже, он просто дурак! Его ум должен быть озабочен защитой королевства, а он сидит перед ним, любуясь собой, и травит собственного сына ради своего извращенного удовольствия.

— Я не могу предоставить вам сведений о вражеской армии, милорд, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Это была капитуляция, и он это понимал. Отец снова победил его в своей любимой игре. В этих стычках за верховенство Этельред всегда его одолевал. Если Эмма была права и отец его боится, он пока не видел признаков этого.

— Уповаю на милосердие короля, — сказал он, но взгляда не опустил.

Пусть отец прочтет в его глазах гнев. Какое ему дело?

— Сегодня я выслушаю своих советников по вопросу угрозы со стороны викингов, — сказал Этельред. — Поскольку тебе нечего мне сообщить, садись. — Его голос стал язвительным. — И не нужно высказывать свое мнение без спросу. Это понятно?

Этельстан прошел к скамье, клокоча от злости. Он обвел взглядом зал, примечая, кто сегодня здесь присутствует. Его братья, Экберт и Эдмунд, глядели на него с другой стороны комнаты. О чем думал Эдмунд, по его лицу понять было невозможно, а Экберт выразил ему свое сочувствие взглядом, и Этельстан скривился в ответ. Его братья знали, каково оно — быть мишенью для отцовской ярости.

Рядом с королем собрались все четверо его элдорменов вместе со своими подручными и слугами. Бледный и изможденный, старый Эльфрик из Гемпшира избегал его взгляда. Рядом с ним со своим обычным строгим выражением лица сидел Леофвин из Хвикки. Оба они были старой гвардией, даже старше его отца. Они постараются дать дельные советы, и отец их пропустит мимо ушей.

Третий элдормен, сухопарый Годвин из Линдсея, нервно теребящий толстый перстень, слишком массивный для его женоподобных рук символ занимаемой им должности, вряд ли мог сказать что-либо ценное. Рядом с ним сидел бодрый здоровяк Эльфхельм из Нортумбрии.

Боже мой, Эльфхельм захочет узнать вести об Эльгиве! Он беззвучно выругался. Хоть бы не ему пришлось сказать ее отцу о том, что Эльгива была брошена в захваченном врагами Эксетере.

Этельстан подал знак слуге принести ему медовухи. Он не видел причин, чтобы сегодня не напиться. Короля не интересует его мнение, и это при том, что число собравшихся сегодня советников было недопустимо малым. Должны присутствовать еще пять элдорменов, но его отец решил оставить эти посты вакантными, потому что его благоразумие заставляло его сомневаться в каждом, кто мог бросить ему вызов. Король стремился к тому, чтобы его вельможи оставались слабыми, а богатство и власть были сосредоточены в его руках, и отменно в этом преуспел.

Сейчас королю и его элдорменам грозил лютый враг в лице Вилобородого, хотя они пока еще и не понимали масштаба своих неприятностей. Этельстан не верил в то, что они смогут победить в противостоянии с датским королем. Также была велика вероятность того, что один или более из них тайно поддерживают Свена. Догадывается ли об этом его отец?

Конечно, догадывается. Его отец подозревает всех и каждого.

После череды бесконечных молитв вестовой из Дорчестера встал перед советниками и сообщил свои новости. Их было чрезвычайно мало. Город подвергся нападению и был подожжен. Неприятель ударил ночью, и курьер не имел представления ни о том, кто его возглавлял, ни о том, какова возможная численность вражеской армии. За этим сообщением последовал спор, двинутся ли пираты от Дорчестера в глубь страны или вернутся на свои корабли-драконы и высадятся далее на побережье.

Этельстан знаком приказал вновь наполнить его кубок.

Следующий спор касался численности войск, которые следовало собрать. Затем стали обсуждать, кто должен возглавить армию, после чего принялись препираться о том, какие графства должны выставить воинов.

Спустя три часа Этельстан уже осушил пять кубков, и совет пришел к важному итогу: сегодня они не смогут ничего решить. Король заявил, что у них еще будет достаточно времени, чтобы решить, какие следует предпринять меры, когда пираты сделают свой следующий шаг.

Этельстан тоже подвел итог. Он решил, что напился допьяна и что его это вполне устраивает. Это давало ему основание отмахнуться от расспросов его братьев и избежать разговора с Эльфхельмом. Ни на кого не обращая внимания, он, пошатываясь, направился к свои покои. Добравшись наконец до своей комнаты, он повалился на кровать не раздеваясь.

Всю ночь его тревожил сон, в котором Эмма стояла посреди разрушенных, обугленных пожаром городских стен.

Пока королевский совет заседал в тронном зале, в женской половине Эмма со своей свитой поужинала в молчании. Уныние, которое принесли с собой с юга путники, казалось, накрыло комнату гнетущим туманом, не было привычной суматохи, которая всегда сопровождает прибытие после долгого пути. Оглядываясь, Эмма отметила, что и распаковывать особенно нечего. Украшения, платье, мебель — все осталось там. Но не это было самым грустным. Ее сердце сжималось при мысли о тех, кто принял смерть от рук пиратов Свена, и о тех многих, кто пропал без вести. «Не может быть, что они все мертвы», — старалась она себя убедить. Кто-то из них смог сбежать, кто-то — спрятаться, кто-то — купить себе жизнь.

Она подозвала к себе служанку с кухни, которая, возможно, что-то знала.

— Есть какие-нибудь вести из Эксетера, Эбба? — спросила королева.

— О да, миледи! — ответила Эбба, и ее красное широкое лицо светилось от сознания собственной важности. — Весь Эксетер сгорел дотла, все его жители мертвы. Дорчестер также сожжен, и только Божьей милостью нас не зарубили в наших кроватях. Отшельник, что проповедует у Олд-Минстерского собора сказал, что викинги убьют нас всех, что это Божья…

Подняв руку, Эмма заставила ее замолчать, ругая себя, поскольку от болтовни кухарки было больше вреда, чем пользы.

— Кто тебе сказал, что Дорчестер сожжен? — спросила она.

— Вечером с юга приехал вестовой с донесением для короля. Он пришел в кухню перекусить и выпить эля и сказал, что Дорчестер горит.

Эмма нахмурила лоб. Значит, Свен Вилобородый взял уже два города, оба хорошо защищенные толстыми стенами. Видимо, армия его велика. Хватит ли у него дерзости осадить Винчестер? Она боялась, что хватит, и, оглядевшись, поняла, что не только она этого боится. Она заметила, как дрожит кубок с вином в руке Уаймарк, и даже Маргот стала мертвенно бледной.

— Мы не должны впадать в отчаяние, — заявила королева.

Она также была напугана, но не думала, что Винчестер может быть разрушен. В это невозможно поверить.

— Несомненно, вскоре король поведет войско против захватчиков и отгонит их назад к кораблям.

А что будет с ней? Что, если король отошлет ее для ее собственной безопасности, скажем, в Хедингтон, к своим детям? Она сложила руки у себя на животе, где уже, возможно, жил ее ребенок. Ее проблема была незначительной в сравнении с чудовищностью угрозы, исходящей от армии викингов, но все же ей нужно определиться, что с ней делать. Уже прошла неделя с тех пор, как она была близка с Этельстаном, и у нее оставалось совсем немного времени, если она хочет, чтобы через девять месяцев ее ребенок был признан отпрыском Этельреда. Она должна найти возможность оказаться в постели короля.

Интересно, какая фаворитка сейчас спит с ним? И как Эмме ее вытеснить? Этельреду покажется странным, если она вдруг начнет страстно стремиться в его объятия, так что ей нужно проявить терпение. Время пока еще есть. Он сказал, что поговорит с ней утром. Когда он к ней придет, она должна быть покорной и уступчивой. Она должна утешить и отвлечь его от тягостных забот. Она должна заманить его в свою постель.

А может ли она представить, что на его месте другой?

Тут решительность Эммы немного остыла. Отец — не сын, и никогда им не станет. Однако что же ей остается делать? Она должна быть женой человеку, за которого вышла замуж, и не нужно забывать, что он король и ее судьба в его руках.

Следующие несколько часов среди женщин журчал разговор, словно вода в ручье, которая, коснувшись одной темы, словно речного камня, тут же текла к другой. Эмма обратила внимание, что только Уаймарк, погруженная в молчаливую печаль, не участвует в беседе. Никто не смог бы ничего сказать или сделать такого, что утешило бы ее, и Эмма опасалась, что утрата Хью — а она не сомневалась, что он либо мертв, либо пленен викингами, — еще долго будет тяжелым камнем давить на сердце Уаймарк. Она сопереживала своей подруге и снова задавалась вопросом: осталось ли в этом мире место для любви? Было уже очень поздно, когда вернулась Хильда с лордом Эльфхельмом, следующим за ней.

Эмма отослала всех придворных дам спать и осталась один на один с отцом Эльгивы.

С этим человеком было нелегко иметь дело, нелегко было даже просто смотреть на него. Его лицо, покрытое морщинами и рубцами, отличалось крупными неправильными чертами — таким лицом хорошо пугать малых детей. Непокорная грива черных волос достигала плеч, а густую бороду прошивали серебряные нити седины. Эмму всегда поражало, что у подобного человека могли появиться три таких миловидных отпрыска, как Эльгива и ее братья.

Телосложением он напоминал медведя и имел задиристый характер, ни перед кем не тушуясь, даже перед королем. Да что там, она неоднократно замечала, как он смотрит на Этельреда с легким презрением во взгляде, и она подозревала, что ее супруг терпит это, потому что иного выбора у него нет. Богатый землями и серебром, Эльфхельм был самым могущественным из элдорменов короля. К тому же он был человеком, внушающим страх одним лишь взглядом.

Сейчас он глядел на нее сквозь полуопущенные веки. Эмма сжала ладони, страдая от того горя, которое вызовет ее весть.

— Милорд Эльфхельм, — начала она, — сегодня мне придется сообщить вам горькие новости. Меня глубоко печалит то, что ваша дочь находилась в крепости Эксетера, когда город был атакован неприятелем. С ней была Гроя, и я не перестаю надеяться и молиться, чтобы им удалось сбежать, но их судьба мне неизвестна.

Эмма с жалостью взглянула Эльфхельма, ожидая увидеть скорбь элдормена, но, к ее изумлению, ничего подобного не заметила. Его твердый как гранит лик не выразил ни тревоги, ни печали, ни даже удивления. Ей не удалось прочесть на нем ровным счетом ничего. Может ли человек, даже столь черствый, как этот, быть таким стоиком? Неужели ему безразлична его дочь?

— Лучше молитесь о чем-нибудь другом, миледи, — сказал он скучающим голосом, — поскольку с моей дочерью все в порядке.

Теперь Эмма взглянула на него с удивлением и вспыхнувшей надеждой. Если Эльгиве удалось сбежать из захваченного Эксетера, возможно, она вывела с собой и других.

— Значит, она спаслась? Она не пострадала?

— О нет, викинги не изнасиловали ее, и, думаю, я должен быть за это благодарным Богу. Если не считать того, что перед этим около года она была подстилкой короля, — прорычал он, — в то время как должна была находиться под вашей защитой.

Он, должно быть, заметил, как она вздрогнула от удивления, так как его бровь приподнялась.

— Вы думали, я не знаю? И после того, как король избавился от нее, вы думаете, я снова доверю ее вашей заботе, не приняв мер для ее безопасности? Я не настолько глуп, миледи. Мои люди следили за вами повсюду в Эксетере, и мой сын неустанно бдел, чтобы оградить ее там от любых посягательств. Когда сигнальные костры загорелись, он увез ее подальше, пока вы, как мне сообщили, пребывали в безопасности за пределами города.

Глаза элдормена блеснули холодной враждебностью, но лицо его так и осталось непроницаемым.

— Вы слышали о судьбе Грои? Она погибла от удара боевого топора викинга. — Он обнажил свои зубы, но это не было улыбкой. — Еще что-нибудь хотите узнать, миледи?

Эмма безмолвно на него взирала, потрясенная его словами настолько, что не в состоянии была что-либо сказать. Не дождавшись от нее ответа, он, поклонившись, удалился. Глядя ему вослед, она все никак не могла прийти в себя.

Как он, должно быть, ее ненавидит! Эмма знала, что Эльгива питает к ней враждебность. Теперь до нее дошло — и она должна была понять это уже давно, — что и Эльфхельм ей враг. И гораздо более опасный, чем кто-либо из его детей.

Глава 33

Август 1003 г. Винчестер, графство Гемпшир

На следующий день рассвета не было. Тяжелые черные тучи заволокли небо, и проливной дождь превратил дворы замка и все улицы в Винчестере в вязкие потоки грязи. Этельред вместе со своей облаченной в траур королевой повел торжественную процессию, состоявшую из элдорменов, церковников, вельмож и их жен, а также всех городских жителей, которые смогли прийти, несмотря на ужасную погоду, от ступеней дворца вниз, по обсаженной деревьями улице, к Олд-Минстерскому собору. Внутри самого большого храма в Англии, под огромной золотой ракой святого Свитина епископ Эльфедж вознес вместе с ними молитвы об избавлении.

Этельред в отчаянии взирал на великолепный, усеянный драгоценными камнями, золотой с серебром ковчег, который по распоряжению его отца был изготовлен для мощей святого Свитина. Король Эдгар по прозвищу Миролюбивый — так звали его отца. Он чтил бога и Церковь, и его правление было отмечено миром и процветанием, а не постоянной угрозой пожара войны.

Пытаясь следовать примеру отца, Этельред жаловал епископам Церкви Христа земли и деньги, назначал на высшие духовные посты способных людей. Он даже выстроил высокую каменную колокольню, шестнадцать колоколов которой сейчас звонили в знак скорби о его погибших подданных. Но Бог отвергал все его подношения и оставался глух к его мольбам. Слишком тяжек был его грех, слишком пронзителен голос его брата по ту сторону могилы.

Вокруг царил дурманящий запах ладана, слышались вздохи и причитания прихожан, молящихся об избавлении. Спрятав лицо в ладонях, Этельред силился изгнать отчаяние из сердца и головы. Бесспорно, такой поток мольбы и скорби не мог не достичь ушей Всевышнего.

Он молил о помиловании, пока монотонное пение духовенства на латыни взмывало ввысь и опускалось, как прилив и отлив в море. Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. «Отец наш, пребывающий на Небесах, да святится имя Твое».

Король представил собственного отца, восседающего рядом с Богом в небесном сиянии, поднявшим руки, чтобы укротить бурю, нависшую над королевством его сына. Разве это не было знамением? Разве это не было символом прощения Бога?

В утешающих словах молитвы «Отче наш» ему слышалось обещание, что все будет хорошо, и, присоединив свой голос к хору молящихся, Этельред в конце концов преодолел страх и уныние. На сердце у него посветлело, ибо если Бог его простил, то стоит ли ему бояться датских пиратов и окровавленных призраков в ночи?

У выхода из собора его поджидал промокший до нитки и забрызганный грязью курьер. Этельред взглянул на него, и его сердце объяли дурные предчувствия. Этот несчастный не мог принести ему плохие вести, ведь он же молился! Они все молились.

— Ну?

— Сюда идет армия викингов, милорд, три тысячи воинов ведет сам король датчан.

Торжественный настрой этого утра был уничтожен, словно ударом молнии. Волна ропота прокатилась по толпе позади Этельреда, и он, желая узнать все, нетерпеливо поднял руку, требуя тишины.

— Они переправились через Стауэр? — потребовал он ответа.

— Да, милорд, сегодня рано утром.

Это значило, что через четыре дня армия Свена будет у городских ворот. Отпустив вестового, он, пока прихожане в панике разбегались из собора, направился ко дворцу. Теперь ему придется рассчитывать только на себя, поскольку Бог окончательно от него отвернулся.

Вернувшись, король незамедлительно призвал советников в свои личные покои. Велев принести ему карты, Этельред в окружении своих вельмож стал изучать расстеленные на высоком столе куски пергамента. Указательным пальцем он ткнул в Дорчестер, но мысль о продвижении Свена жгла его сознание раскаленным добела железом, мешая ему сосредоточиться. Снизошедший на него в церкви покой заменило нарастающее предчувствие гибели.

— Вилобородый со своей армией, — промолвил он, — станет под стенами нашего города через несколько дней, если только мы не найдем возможность его остановить.

Даже сейчас ему было трудно поверить в то, что скоро в его дверь может постучаться столь чудовищная трагедия.

— Предложите им побольше золота, — проворчал элдормен Леофвин, — и они живо уберутся на свои корабли.

Он сложил руки на груди с таким видом, будто теперь проблема была улажена.

— Думаете, они еще не награбили золота и серебра на развалинах Эксетера и Дорчестера? — хмуро возразил ему Этельред. — О нет, им нужно кое-что помимо наших богатств. Они хотят наброситься на нас, как стая голодных волков, и пожирать нас заживо. Они разрушат все прекрасное и ценное в этой стране. В Эксетере они камня на камне не оставили. Если мы их не остановим, Винчестер ждет та же участь.

В их взглядах сквозило неверие. Они до сих пор не понимали размаха пришедшей к ним беды.

— Мой отец прав.

Эти слова произнес Этельстан, и Этельред взглянул на него с удивлением, поскольку это было совсем не то, что он обычно говорил.

— Вилобородый жаждет мести за смерть своей сестры и ее семейства. Он уже вклинился своей армией в Дорсет глубже, чем когда-либо прежде. Мы должны собрать войско столь же многочисленное, как и датское, и завязать с ними бой до того, как они подойдут к городским воротам.

После этого все загомонили, но Этельред их уже не слушал. Корона на его голове вдруг стала свинцово-тяжелой, в висках пульсировала пронзительная боль. А за ней последовал леденящий ужас, сопровождающий появление молчаливого призрака его брата.

Он не видел Эдварда, но чувствовал на себе его пронзительный торжествующий взгляд, устремленный из сумрака. Может, его привел сюда омерзительный запах страха? Бесспорно, ужас смерти было последним, что испытал Эдвард на этой земле. Может, его тень теперь жаждет обонять этот запах над телом пока еще живого брата?

Плечи короля одеревенели, сопротивляясь боли, которая от головы острием опускалась в шею, боли, которую, он не сомневался, нес пагубный взгляд его брата. Прочтенные им несколько месяцев назад слова, начертанные на клочке пергамента, снова возникли перед его глазами, терзая своим гибельным посланием.

И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей.

Кто написал эти слова? Был ли он здесь, один из его советников, может, даже его собственный сын? «Сколько среди них таких, — думал он, беспокойно переводя взгляд с одного лица на другое, — кто бросится на меч, чтобы защитить меня? Сколько среди них тех, кто хотя бы опечалится, если я умру? Возможно, Эльфрик», — решил он, взглянув на давнего друга своего отца. Что касается остальных, он не сомневался, что они быстро перебегут на сторону Свена, как только он сам будет повержен.

Сегодня его знать будет требовать, чтобы Этельред повел их в битву со Свеном, но он не доверит им свою жизнь.

Он не может верить никому из них.

Когда дождь наконец закончился и засияло солнце, Эмма вышла в сад немного отдохнуть. Почти все утро она руководила слугами, перебиравшими несчетное множество вещей, которые нужно было подготовить к переезду на тот случай, если викинги нападут на город. Серебряные подсвечники, золотые блюда и потиры, драгоценные камни, украшения для волос, расшитые каменьями платья и мантии, меховые накидки, манускрипты с прекрасными иллюстрациями — все королевское имущество нужно было описать и упаковать.

Эмма радовалась возможности отвлечься от мыслей о том, что должно происходить сейчас в покоях короля, — заседание совета, на который она не была приглашена. Более того, она так и не побеседовала с королем, несмотря на его обещание увидеться с ней утром. Вести с юга расстроили привычное течение жизни, и Эмма не знала, вернется ли та когда-либо в свое прежнее русло. Острая потребность поговорить с Этельредом, чтобы исподволь заманить его в свою постель, раздражающе действовала на и без того уже натянутые нервы.

Сегодня утром в соборе она прочла ужас в глазах своего супруга, узнавшего, что его лютый враг хозяйничает в стране. Пожалуй, страх Этельреда перед Вилобородым был столь огромен, что уже не смог бы усилиться, даже если бы у того вдруг выросли рога и хвост, а она не верила в мудрость его решений, когда он был напуган. Именно страх толкнул его совершить неразумное и позорное истребление датчан в день святого Брайса. Теперь, когда из рук Этельреда ускользал контроль за происходящими событиями, она со страхом гадала, какова будет его реакция. Вряд ли он сможет трезво оценить создавшееся положение и едва ли станет слушать советы, и тем более от нее.

Эмма была погружена в эти размышления, когда увидела, как в ворота вошел Этельстан и направился к ней. Он взял ее руку, чтобы поцеловать ее перстень, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы даже на мгновение не сжать его пальцы. Именно она установила между ними границы и теперь не могла их нарушить, как бы ей того ни хотелось.

— Какое решение принято? — спросила она.

Он кратко ей изложил план сражения Этельреда.

— Вы были правы насчет страхов моего отца, — сказал он. — Я думаю, он одержим. Он никому не доверяет, даже своим элдорменам, за исключением Эльфрика. Полагаю, он боится доверить вести армию кому-то другому, считая, что тот вместе с солдатами без боя перейдет на сторону Вилобородого. Вся надежда короля на те войска, которые сможет мобилизовать Эльфрик в Гемпшире и Уилтшире в течение двух-трех дней.

— Есть ли у него основания для недоверия своим вельможам?

— Разумеется, есть. Элдормены доверяют своему королю не более, чем он им. Но, Боже милостивый, если Эльфрик наткнется на викингов и потерпит поражение…

— Но Эльфрик хороший военачальник, — возразила она. — И предан вашему отцу.

Этельстан нетерпеливо отмахнулся от ее доводов.

— Меня беспокоит не степень его преданности. Эльфрику придется противостоять трехтысячной орде закаленных в боях воинов, в то время как наши силы будут набраны из крестьян и городских обывателей, малоопытных в военном деле и с бог знает каким вооружением и доспехами. Смогут ли они дать отпор викингам? Скорее всего, будет просто избиение, и все потому, что мы не подготовились ко встрече со столь многочисленной армией противника. Отец настаивает, чтобы его личная гвардия, воины, которые действительно могут сражаться, оставалась в резерве здесь, в Винчестере, на последнем рубеже обороны. Он не прав. Лучше было бы бросить как можно больше искушенных, хорошо вооруженных бойцов в первую атаку, а не дробить наши силы. И было бы очень хорошо, если бы армию повел в бой король или хотя бы шел бок о бок с Эльфриком. Присутствие короля укрепило бы волю наших воинов.

— Вы ему все это говорили? — спросила Эмма.

— Он бы не стал меня слушать! Я предложил ему усилить войско Эльфрика моей личной гвардией, но король и этого мне не разрешил. Экберт, мой брат, пойдет с Эльфриком. Мне приказано оставаться здесь и готовить город к обороне в наказание за провал в Эксетере.

Эмма понимала, какую досаду, должно быть, в нем вызывает решение отца. Достаточно было уже того, что вину за поражение Эксетера возложили на его плечи, и теперь, когда его брат отправляется сражаться, он вынужден оставаться в тылу. Правда, она была рада, что он останется. Если суждено случиться самому страшному, она бы хотела, чтобы он был рядом.

— Если король назначил вас для нашей защиты, — заявила она твердо, — значит, он принял хотя бы одно верное решение.

— Вы ошибаетесь, — возразил он ей так, будто уже потерпел полное поражение. — Нет ничего в этом верного. Эмма, послушайте меня. — Он взял ее за руку. — Вы должны прямо сейчас уехать из города, потому что лишь Богу известно, что может произойти в эти дни. Поезжайте в Лондон и подготовьте корабль, чтобы вы могли отправиться к брату и укрыться у него в Нормандии, если викинги одержат победу. У вас нет никаких причин оставаться здесь.

В его глазах Эмма прочла пылкую мольбу, но, прежде чем она смогла придумать ответ, в саду появился дворецкий короля Хьюберт и спешно направился к ним. Внутренне сжавшись, она выдернула руку из ладони Этельстана, но трудно было сказать, что успел увидеть дворецкий. Хьюберт, чей длинный острый нос делал его похожим на крысу или ласку, обратился к Этельстану.

— Милорд, — промолвил он. — Король требует вашего присутствия в своих покоях.

На безбородом лице дворецкого, обрамленном каштановой шевелюрой, не проявилось и намека на то, что он заметил что-либо неуместное между королевой и сыном короля.

— Сейчас приду, — ответил ему Этельстан и обернулся к Эмме. — Подумайте над тем, что я вам сказал, миледи. А потом действуйте, умоляю вас.

Он ушел, а в ее ушах все еще звучала его мольба.

Уехать из города. Укрыться в Нормандии.

Этельстан не первый советовал ей бежать. Сын Эльфрика, несчастный слепой Эльфгар говорил ей то же самое.

Можно было представить, что ждало их в ближайшем будущем. Резня на дороге неподалеку от монастыря Марии Магдалины покажется мелочью в сравнении с грядущей кровавой бойней.

Эмма прикрыла рот дрожащими ладонями, подумав о Грое и многих других, кто сложил свои головы среди руин Эксетера и Дорчестера, городов, чьи стены не устояли перед натиском викингов. Стоит ли надеяться, что Винчестер ожидает иная доля?

Она боялась того, что грядет. Боже праведный, ей хотелось бежать, сесть на корабль и пересечь Ла-Манш! Ее гнали собственный страх и ярость датского короля. Однако она понимала, какой прием ее ожидает в Нормандии. Мать, избравшая ее на роль королевы, станет презирать ее за слабость.

И будет права. Место королевы здесь, как бы велика ни была опасность. Не исключено, что она уже несет под сердцем ребенка, сына принца королевской крови, который в будущем, возможно, станет править королевством. У него будет право по рождению претендовать на трон. Она не увезет его отсюда.

Она положила ладонь на живот, на тонкую зеленую льняную ткань своего платья. Она помолилась, чтобы ей хватило смелости и чтобы она была беременна от Этельстана.

Было уже совсем поздно, когда, призванная наконец королем, Эмма вошла в его спальню. Этельред сидел за длинным столом. Вокруг него всюду стояли подсвечники с горящими свечами, а перед ним — бутыль и кубок. Хьюберт, его дворецкий, также сидел за столом, корпел над каким-то государственным документом. Он исподтишка бросил на нее крысиный взгляд, от которого у Эммы мурашки побежали по коже.

Король совершенно не обращал на нее внимания, и она так и стояла в ожидании его милости, закутавшись в теплый плащ, наброшенный на льняную ночную рубашку, с замерзшими в тонких туфлях ногами. Эмма чувствовала себя неуютно в его покоях, в этом оплоте монаршего всевластия. Она никогда не входила в апартаменты Этельреда без приглашения.

Сегодня ее подняли с постели, чтобы она предстала перед ним, и это было впервые.

Эмму снова охватила неприятная дрожь, и холодок прополз по коже, несмотря на плащ, надетый на рубашку. Она бросила тревожный взгляд в противоположный конец комнаты, куда не доходил свет пламени свечей. Колеблющийся сумрак приковал ее внимание, ей казалось, что она чувствует там какое-то движение всякий раз, когда прямо не смотрела в темноту.

«Это всего лишь игра света и тени, — уверяла она себя, — или сквозняк шевелит тяжелые портьеры, развешенные там от стены до стены». За темной тканью скрывались сундуки и ларцы с личными сокровищами короля. О его богатствах ходили легенды, вызывая зависть у тех, кто хотел бы их захватить, если бы мог.

Эмма взглянула на короля, охваченная неожиданным приливом сочувствия к этому человеку, осажденному, как ему казалось, врагами со всех сторон, что заставляло его относиться с подозрительностью даже к собственным сыновьям. Он, видимо, ощутил на себе ее взгляд, так как именно в это мгновение поднял голову и посмотрел на Эмму запавшими глазами, и ей показалось, что морщины на его лице стали глубже, чем были еще утром. Но это тоже было, вероятно, игрой света трепещущего пламени, поскольку и тени в комнате вздрогнули и вытянулись, подобно живым существам, когда дворецкий, взяв свечу со стола, запечатал только что написанное письмо капающим воском.

Король дал знак, чтобы тот удалился, и Хьюберт, поклонившись, собрал писчие принадлежности и выскользнул из комнаты. Он тайком бросил взгляд на Эмму, прежде чем за ним со стоном закрылась тяжелая дубовая дверь, оставляя ее наедине с королем и зловещими тенями, подступающими из темных углов. Эмму снова охватило недоброе предчувствие.

Этельред залпом допил то, что было у него в кубке, и медленно поднялся. Он был облачен в вышитую ночную рубаху из тонкого белого льна и накинутую поверх нее плотную темную шерстяную мантию. Она не услышала от него никакого приветствия и приглашения сесть. Вид его был грозен.

— Я написал вашему брату о том, — начал Этельред, — что Свен Вилобородый напал на Эксетер, хотя и не сомневаюсь в том, что Ричард уже знает об этом. Более того, ему, возможно, сообщили еще до того, как все произошло.

Он выжидающе на нее взглянул, словно поощряя ее возразить ему. Эмма хотела сказать ему, что он ошибается, уверить его, что Ричард ничего не мог знать о намерениях Вилобородого. Правда, она и сама не была в этом до конца уверена. Действительно, ее брат мог закрыть глаза на корабли викингов, собирающиеся у его северного побережья. То же самое предполагал и Этельстан, и мысль о том, что это вполне возможно, не давала ей покоя все лето. Но даже если Ричард и вправду знал о планах Вилобородого, она не представляла, как бы он смог им воспрепятствовать.

Ей нечего было ответить королю, и, видя это, он осклабился жестокой, холодной улыбкой.

— Вам не кажется любопытным, — продолжил он, — что викинги атаковали город, принадлежащий вам, миледи? Я размышлял над этим и пришел к заключению, что Вилобородый покушался скорее на королеву Англии, нежели на ее короля.

Он задумчиво на нее глядел, ожидая ее реакции на такое предположение. Эмма изобразила замешательство, но от этого взгляда в жилах ее стыла кровь, а слова кололи подобно острому клинку. Знал ли Этельред о тех часах, что она провела в плену у Вилобородого? Сообщал ли король в письме Ричарду о том, что собирается избавиться от нее?

— Я не знаю, о чем вы говорите, милорд, — ответила она, с трудом шевеля внезапно высохшими губами.

— Совершенно не знаете? — спросил он, удивленно вскинув брови и недоверчиво ухмыляясь.

Этельред медленно подошел к ней, взял ее левую руку своей широкой ладонью и принялся теребить кольцо на ее среднем пальце, символизирующее их брачный союз.

— Что касается меня, — продолжил он, — то я не могу не задаться вопросом, не обещал ли ваш брат вашу руку кому-либо, прежде чем вы стали моей супругой?

Король уставился на нее своими бледно-голубыми глазами в ожидании ответа, но она была так поражена его словами, что лишь глядела на него в изумлении.

— У Свена Вилобородого двое сыновей, — заговорил он вновь. — Может, вы были обещаны одному из них, Эмма, а затем разорвали помолвку, когда мои посланники сделали более выгодное предложение?

— Нет, милорд, — возмутилась она. — Ни я, ни мой брат никаких подобных обещаний не давали, уверяю вас.

Он улыбнулся, но улыбка его была холодна.

— Тогда, возможно, сам король Дании завоевал ваше… восхищение, давайте назовем это так. Я спрашивал вас в первую брачную ночь, непорочны ли вы, и, хотя и поверил вашим уверениям в том, что вы невинны, теперь я вынужден в этом усомниться. Может быть, вы были благосклонны к Свену Вилобородому до того, как ваш брат пообещал мне вашу руку? Может, я купил бывшую в употреблении вещь? Свен разоряет ваши земли, Эмма, не мои. Не месть ли это отвергнутого любовника?

Первым ее порывом было дать ему пощечину, но ей удалось сдержать свое негодование. Это говорил страх Этельреда. Он, словно жестоко затравленное бессловесное животное, лягал все, до чего мог дотянуться. Если она даст ему повод причинить ей боль, он ухватится за него с безумным упоением. Сейчас она не имеет права терять голову, поскольку всецело пребывает в его власти. Освободив свою ладонь, она произнесла ледяным тоном:

— Я была девственна, когда выходила за вас замуж, мой король, и не была ни с кем помолвлена до того, как вы получили мою руку. Что касается выбора Свеном Вилобородым цели для своего нападения, то я не берусь судить о том, что у него на уме. Несомненно, он смотрит на весь Уэссекс как на собственность короля.

Эмма обхватила себя руками. В комнате было прохладно, а от недружелюбной улыбки короля становилось еще холоднее.

— Тем не менее, — возразил король, — разорение Эксетера, боюсь, отрицательно скажется на ваших доходах, и я сообщил об этом вашему брату. Вам стоит посоветоваться с ним относительно дополнительной материальной поддержки, поскольку вы мало будете получать со своих владений в Эксетере до тех пор, пока не будет восстановлено все то, что было разрушено. Я обещаю, что вы ничего не получите от меня до тех пор, пока не исполните ту обязанность, ради которой были, девственницей или нет, сюда присланы. Итак?

Он махнул рукой в сторону кровати.

Эмма смотрела на него с возмущением. Этот человек буквально с первого дня их семейной жизни не стеснялся выставлять напоказ сперва одну, а потом и других своих любовниц. А теперь, основываясь лишь на собственных порочных домыслах, считает ее шлюхой. Она его презирает. Она не желает, чтобы он прикасался к ней, не желает даже слышать его. То сочувствие, которое у нее было к нему, теперь улетучилось, и больше всего она хотела поскорее от него уйти.

— А вы не боитесь милорд, — произнесла она с таким холодным презрением, на какое только была способна, — что я оскверню вашу святую постель?

Может, после этого он ее ударит и вышвырнет вон. Но она не увидела в его глазах злобы. Там был лишь холодный расчет и, к ее изумлению, что-то вроде мрачного веселья.

— Вы правы, — ответил он. — Зачем осквернять мою кровать нормандской шлюхой? Кровать не нужна, чтобы вы исполнили свою роль королевской подстилки.

Схватив ее за руку, он толкнул ее к длинному столу. Эмма на мгновение опешила. Затем безжалостно нажимая ей на затылок, он принудил ее склонить голову. Она непроизвольно уперлась руками в твердую древесину, но сопротивляться ему у нее недоставало сил, и ей не оставалось ничего иного, как повернуть лицо в сторону, чтобы не удариться им о стол.

— Если хотите, я могу позвать слуг, чтобы они держали вас, — прошептал он ей на ухо, — или можете выполнить свой долг, как хорошая жена. Что вы выберете? Я жду ответа.

Он требовал у нее ответа, подумала Эмма, потому что жаждал полного ее подчинения своей воле. Абсолютная власть над другими предельно возбуждала Этельреда.

— Исполню свой долг, — выдавила она сквозь сжатые зубы.

Эмма почувствовала, что он поднял ей подол, открывая ее теплую плоть холодному воздуху комнаты. Войдя в нее, он, взявшись ладонями за ее бедра, сильно прижал Эмму к себе. Вцепившись пальцами в край стола, она смотрела, как вздрагивает свеча с каждым мощным толчком.

Закончив, он обтерся краем ее подола, а она так и лежала, потрясенная и униженная.

— Завтра вечером вы придете сюда, и мы повторим все то же самое, — сказал он ей. — И будем продолжать до тех пор, пока вы не сообщите мне, что забеременели. Уходите.

Она оттолкнулась от стола и поправила юбки, но уйти не спешила. Она не доставит ему удовольствия своим поспешным отступлением и не покажет, что боится его. Бросив на него гневный взгляд, она прошла к двери, горделиво подняв подбородок.

— Эмма.

Голос короля задержал ее прежде, чем она успела открыть дверь и избавить себя от его невыносимого присутствия.

Эмма не обернулась, чтобы взглянуть на него, для этого у нее уже не было сил.

— Держитесь подальше от моего сына, — сказал он.

Она услышала, что он вновь наполняет свой кубок.

— Вы меня поняли?

Вот оно что. Значит, это не было наказанием за мнимое свидание с королем Дании много лет тому назад. Это было беспощадное воображаемое единоборство короля со своим сыном. Насколько он догадывался о ее чувствах к Этельстану или его чувствах к Эмме? Бесспорно, если бы он знал правду, его кара была бы гораздо более жестокой.

— Вы меня поняли? — повторил он уже резче.

— Да, милорд, — отозвалась она.

Следующие три вечера Эмма посещала своего супруга в его спальне, после чего возвращалась в свою кровать и сворачивалась калачиком, молясь, чтобы в ее чреве уцелела новая жизнь. На четвертое утро, проснувшись, она обнаружила на своей простыне пятна крови. Значит, ребенка не будет, и с измученным сердцем она тайком оплакивала эту потерю.

1003 год от Р. Х.

Тогда было собрано большое войско, готовое двинуться против неприятеля, и элдормен Эльфрик должен был его повести. Однако, приблизившись ко вражескому войску, он притворился нездоровым, и его начало рвать… Видя, что они не готовы к схватке и отступают, Свен повел свою армию в Уилтон, и викинги разграбили и сожгли этот город. Англосаксонские хроники

Глава 34

Винчестер, графство Гемпшир

Семь дней город Винчестер прожил в оковах страха и ожидания трагедии. Над юго-западной частью горизонта на фоне беспросветно-серого неба выделялась узкая полоса густого желто-коричневого дыма — там захватчики жгли каждый поселок, каждую деревню, каждый хутор, встречающийся у них на пути. Неиссякающий поток беженцев приносил вести о неуклонном продвижении викингов на север.

В самом Винчестере почти не осталось боеспособных мужчин, так как большинство их, взяв в руки оружие, ушли, ведомые элдорменом Эльфриком, защитить отечество от супостата. Оставшиеся по очереди дежурили на городских стенах, высматривая признаки появления армии захватчиков. Всякая торговля прекратилась: лавочники и ремесленники закрыли свои двери. На мельницах за городскими стенами никого не осталось, и вскоре дала о себе знать нехватка хлеба. Лишь огромные жернова замковой мельницы продолжали вращаться с раннего утра до поздней ночи. В полдень замковые ворота растворялись настежь, и слуги раздавали муку горожанам, выстроившимся в очередь, которая тянулась мимо Олд-Минстерского собора через ворота Святого Фомы и до самой Рыночной улицы. В двух больших церквях и в аббатстве Святой Марии монахи и монашки безостановочно молили Небеса о милосердии.

На восьмой день после взятия викингами Дорчестера судьба Винчестера решилась на поле неподалеку от городка Уилтон. Через два дня после того, как сошлись противоборствующие армии, Экберт рассказал Этельстану и Эдмунду о том, что там произошло и чему он лично был свидетелем.

— Вскоре после полудня мы подошли достаточно близко, чтобы увидеть вражескую армию, — говорил ослабевший Экберт, лежа на кровати, и Этельстан придвинул свой стул поближе, чтобы лучше его слышать. — Боже мой, мы стали так близко, что видели лица этих свирепых подонков!

Он несколько раз сглотнул, прежде чем продолжить повествование.

— Воины в обоих лагерях неистово рвались в бой, задирая друг друга оскорблениями и проклятиями. Ни мы, ни они слов не понимали, но смысл и без того был совершенно ясен.

Экберт попытался изобразить улыбку, но у него вышла лишь перекошенная гримаса.

— Надеюсь, ты запомнил парочку датских ругательств, — сказал ему Эдмунд. — Скоро они нам пригодятся.

Смех Экберта сменился стоном.

Этельстан, которому не терпелось услышать продолжение рассказа, рыкнул на Эдмунда:

— Не мешай ему. Что было дальше?

— Еще утром мы сделали остановку, чтобы бойцы могли подкрепиться. Эльфрик созвал всех своих полководцев — нас была дюжина или около того — разделить с ним завтрак. Я заставил себя съесть немного хлеба с мясом, и во время трапезы он изложил нам свой план предстоящей битвы и отдал всем приказы. Каждый из нас знал, что ему делать, где ставить своих бойцов… мы все знали. Но возможности выполнить приказы у нас так и не появилось.

Экберт уставился в противоположную стену, как будто там, прямо перед собой, снова видел события того дня. На лбу у него заблестели капли пота.

— Мы еще не встали на позиции, — продолжал Экберт, — и я все еще был в седле, когда понял, что происходит что-то не то. Викинги уже построились стеной, ударяя мечами о щиты, готовые ринуться в бой. Этот звук была как гром, только этот гром звучал прямо в моей голове. Я закрыл глаза от боли, но она не отступала. Открыв глаза, я увидел в нескольких шагах от себя Эльфрика. Он стоял на земле на четвереньках в окружении своих тэнов, и его мучительно рвало.

Он зажмурил глаза, прикрыв лицо широкой ладонью.

— Я так и сидел с этими ужасными раскатами в голове, молча на него глядя. Все мое нутро словно сжалось, голова кружилась. Потом я увидел Осрика, посланного вести с викингами переговоры, он ехал, а затем повалился, будто сраженный невидимой стрелой. Мои страдания усилились до такой степени, что я желал только одного — спешиться до того, как тоже упаду. Я спустился на землю, и меня начало рвать, а руки тряслись так, что я не мог держать в них вожжи. Боже, голова и живот болели так сильно, что я был бы рад, если бы меч викинга положил этому конец.

Этельстан посмотрел на своего изможденного брата. Экберт до сих пор не поправился, хотя события, о которых он рассказывал, произошли два дня назад.

— Говорят, — медленно произнес Этельстан, — что Эльфрик испугался викингов.

Этельстану не хотелось обременять брата этими слухами, но он понимал, что раньше или позже тот все равно об этом узнает. Экберт выругался.

— Даже в том ужасном состоянии я слышал, как люди вокруг меня ворчали, называя меня жалким трусом. — Он вздохнул. — По правде говоря, именно таким, я, должно быть, и казался со стороны. — Экберт сел на кровати и схватил Этельстана за руку ослабевшими пальцами. — Мне было страшно, Этельстан, — прошептал Экберт. — Тут слухи не лгут. Но не страх лишил меня сил, клянусь тебе! Это было каким-то проклятием, какая-то языческая магия опускала нас на колени. Не знаю, как они это сделали. — Он запнулся и снова откинулся на подушки. — Я даже не знаю, что было потом. Остальное ты сам мне расскажешь.

— Около десяти человек пострадали так же, как ты, — сказал Этельстан. — Ты, Эльфрик, Осрик, Эдрик, Бритвольд, Лифинг. Как видишь, все полководцы. А когда полководец болен, вся армия небоеспособна. Не осталось никого, кто мог бы взять на себя командование, и все войско отступило. Викинги победили в этом сражении, не поднимая меча.

— Здесь наверняка дело в измене, — уверенно заявил Эдмунд. — Датский лазутчик пробрался в наш лагерь и отравил еду или питье.

— Но с того времени, как мы ели, прошло уже несколько часов, — возразил ему Экберт. — Несомненно, яд подействовал бы раньше.

Этельстан ничего не сказал, так как ответов на эти вопросы у него не было. Он не сомневался, что некая сила помогает королю Дании. Правда, он не знал, была ли это поддержка Бога, людей или дьявола. Он вздохнул в смятении и унынии. Они потерпели поражение, с этим не поспоришь, но в конце концов все вышло не так уж и плохо.

Он сообщил брату об остальных событиях, которым Экберт уже не был свидетелем, поскольку в бреду лежал в крытом фургоне, возвращающемся в Винчестер.

Обезглавленное многочисленное войско Эльфрика вынуждено было отступать. Некоторые ополченцы разошлись по своим домам и крестьянских усадьбам, но большинство все же осталось в строю и направилось в королевскую столицу.

— Викинги сначала набросились на Уилтон, затем на Солсбери. Там они разграбили дома и лавки и захватили большое количество серебра в мастерских чеканщиков и на складах. Эта добыча, похоже, их удовлетворила, — сухо повествовал Этельстан. — Они не стали предпринимать попыток осадить Винчестер. За это нам следует благодарить остатки войска Эльфрика, примкнувшие к нам на стенах, где мы готовились к обороне города. Видя это, викинги обошли Винчестер стороной и по берегу Эйвона ушли на юг. Мы послали людей по их следам и, я полагаю, скоро получим известие о том, что викинги погрузились на корабли и убрались восвояси.

— Значит, нашему отцу не придется платить, чтобы они оставили нас в покое, — предположил Эдмунд.

— Если бы мы дали им еще серебра, — прорычал Этельстан, — их корабли пошли бы ко дну от его тяжести.

Взглянув на Эдмунда, он увидел в его глазах отражение своего собственного страха.

— Викинги не оставят нас в покое надолго. И ты, и я — мы оба знаем, на что Вилобородый потратит награбленные сокровища.

Эдмунд кивнул.

— Он построит новые корабли-драконы и наймет новых людей.

— А потом, — угрюмо подытожил Этельстан, — он вернется.

Глава 35

Сентябрь 1003 г. Поместье Альдеборн, графство Нортгемптоншир

Именно элдормен Эльфхельм принес весть о разграблении Дорчестера, Уилтона и Солсбери своим сыновьям и дочери в Нортгемптоншир. Эльгива наблюдала за приездом отца, стоя в дверях большого зала. Вульф стоял справа от нее, а старший брат — Уфгет — слева. Осенний день выдался прохладным. Она протянула положенную при встрече чашу эля отцу, который, спешившись, подошел к ступеням крыльца.

Она не видела его с весны и теперь была поражена тем, как он постарел. Действительно ли ее отец так состарился, гадала она, или это обострились ее чувства? С тех пор как ей явился белый олень, все словно стало другим — более старым, темным, даже страшным. Было ли это даром того призрачного оленя? Если да, то она с радостью бы его вернула.

Эльгива распорядилась, чтобы накрыли стол, и, когда отец сел подкрепиться мясом и элем, все трое его детей стали внимательно его слушать.

— Это значит, — заключила Эльгива, выслушав рассказ отца о внезапной болезни Эльфрика и отступлении английской армии, — что викинги навсегда покинули наш берег?

С тех пор как она вернулась из Эксетера, братья держали ее взаперти внутри частокола, опасаясь датских пиратов. Всякий раз, когда Эльгива выходила за пределы ограды, чтобы съездить в соседний Нортгемптон или поохотиться в их собственных лесных угодьях, ее сопровождала вооруженная охрана и непременно один из братьев. Братья ей уже надоели до смерти.

— Это значит только то, что они покинули наш берег. Пока, — ответил отец. — Тот, кто думает, что они исчезли навсегда, — либо мечтатель, либо полный дурак.

— И к какой категории вы отнесете нашего любезного короля? — спросил его Уфгет.

Протянув свою кружку Эльгиве, он жестом приказал наполнить ее элем вновь, как будто она была всего лишь служанкой. Ее бесили заносчивые манеры старшего брата, хотя справедливости ради нужно отметить, что так же он себя вел и со всеми прочими женщинами. Как будто смысл существования всего женского рода заключался лишь в том, чтобы ему прислуживать. Она налила в кружку эля, но при этом беззвучно выругалась.

Уфгет, откинувшись на спинку стула с полной до краев кружкой, ожидал ответа отца на свою колкость.

— Этельред и мечтатель, и дурак, как ты сам знаешь, — проворчал его отец. — Первый раз ты это увидел два года назад в Камберленде, не так ли? Тогда флот попал в шторм и не смог в назначенное время встретиться с сухопутными войсками, и вся кампания потерпела крах. Она вылилась в пустую трату средств и времени, и все потому, что у Этельреда нет ни дальновидности, чтобы предусмотреть возможные препятствия, ни ума, чтобы к ним подготовиться. А из-за его невероятного невезения постоянно что-нибудь идет не по плану, и в результате — катастрофа. Это повторяется раз за разом. Случай под Уилтоном лишь свежайший тому пример. Не приходится удивляться, что наш король не стремится воевать. Вместо этого он молится, рыдает и мечтает, что все закончится благополучно. Но он не может своими мечтами прогнать викингов. Следующим летом они снова на нас нападут, в этом нет никаких сомнений. Вопрос лишь в том — где.

— Они ведь не нападут на нас здесь, правда? — спросила Эльгива.

Ей хотелось, чтобы ее страхи развеяли. Но, даже если они и придут, поднявшись по реке Нэн из бухты Уош, или по суше двинутся на север из Уэссекса, обязательно зажгут сигнальные костры. У них будет время сбежать.

— Не бойся, — уверил ее отец. — Нигде поблизости они не нападут.

Эльгива заметила, как отец переглянулся с Уфгетом, так быстро, что она даже засомневалась, было ли это в действительности.

— Вы так в этом уверены, милорд, — сказал Вульф.

Отец пожал плечами.

— Свен не станет заходить так далеко в глубь суши, если только он не безумец или если он не готов бросить вызов Этельреду, претендуя на владение всем королевством. Он не сумасшедший, и я не думаю, что у него хватит кораблей и воинов, чтобы захватить всю Англию.

Эльгива потрясенно на него уставилась.

— Вы полагаете, он этого желает? — спросила она. — Вы полагаете, он хочет сесть на трон Англии, помимо Дании и Норвегии?

Эта мысль ее ужаснула. Если это правда, то спрятаться от бойни будет негде. В королевстве не останется безопасного уголка. Боже милостивый, отец, скорее всего, для ее же блага запрет ее в каком-нибудь монастыре, где она и сойдет с ума.

Отец пренебрежительно махнул рукой.

— Не утруждай свою голову этим, дочь моя, — ответил он. — Я вместе с твоими братьями позабочусь о твоей безопасности, что бы ни случилось.

Эльгива фыркнула.

— Мои братья заботятся обо мне уже несколько недель кряду, и я нахожу это невыносимо скучным. Надеюсь, викинги останутся у себя дома. Буду молиться, чтоб их флот, если Вилобородый снова задумает отправиться к нашим берегам, исчез в налетевшем шторме.

— Ты уж нас извини, Эльгива, — сказал Вульф, — если мы не станем уповать на то, что твои призывы будут услышаны. По моим наблюдениям, ты не очень-то усердна в своих мольбах.

Эльгива ничего ему не ответила. Она в действительности не верила в силу молитвы. Какое Богу дело до того, что смертные вытворяют друг с другом? Едва ли то, что происходит в этом мире — плохое ли, хорошее, — как-то его касается. И разве не одному и тому же Богу молятся все христиане? Неужели от Всевышнего ожидают, что он примет сторону той или иной воюющей армии, карая и милуя в зависимости от количества вознесенным Небесам молитв? Такое представление о Боге мог выдумать лишь какой-нибудь самонадеянный мужчина, наподобие ее брата Уфгета, который уже основал аббатство с одной-единственной целью — чтобы там молились во спасение его бессмертной души. Видимо, он уверовал в то, что это обеспечит ему место в Царстве Небесном при том, что на земле он будет нарушать все десять заповедей.

Сама Эльгива совершенно не стремилась попасть в рай. Сейчас она намного сильнее стремилась узнать, что происходит теперь, когда опасность со стороны викингов миновала, во дворце Этельреда.

— Что слышно о королеве? — спросила она отца. — Она спрашивала обо мне?

— Она была весьма рада узнать о твоем благополучном побеге из Эксетера, — ответил ей отец. — Она думала, что ты погибла.

Он обратил требовательный взгляд на Вульфа.

— Я хочу узнать больше о событиях того дня, — сказал он. — Жду от тебя исчерпывающего отчета.

Тон его был ледяным, и Эльгива сейчас не завидовала своему брату. Ему придется признаться, что он задержался, развлекаясь со своей потаскухой. Впрочем, это его проблемы.

— Велела королева мне явиться? — поинтересовалась она у отца. — Я должна вернуться ко двору?

Ей страстно хотелось вернуться в Винчестер, убраться прочь от удушающей скуки отцовского поместья. Она могла поклясться, что сам замок с каждым днем понемногу становится все теснее.

— Королева не велела тебе явиться, — сказал он. — И, по правде сказать, там сейчас мало интересного для тебя. Леди Эмма скорбит о тех, кто погиб в Эксетере. В ее свите сейчас совсем мало женщин, поскольку больше она не может себе позволить. Ее доходы резко сократились из-за того, что армия Свена разграбила и сожгла ее землевладения в Эксетере. Ходят слухи, что она обратилась к своему брату Ричарду, прося о финансовой помощи. Более того, она лишилась благосклонности короля. Он обращается с ней с холодной вежливостью и не позволяет ей присутствовать на заседаниях своего совета.

Эльгива задумчиво теребила маленькую ложечку для соли. Если Эмма вновь наскучила Этельреду, значит, ее возвращение ко двору становится еще более желательным. Она может влиять на короля так, как ее отцу никогда не удастся. К тому же там будут этелинги, а она не оставляла надежды проникнуть в постель к Экберту.

Решительно сложив руки перед собой на столе, Эльгива подалась вперед.

— У меня нет больше сил жить вдали от двора, — сказала она отцу. — Если у королевы не найдется для меня места в ее свите, дом брата в Винчестере меня вполне устроит. Вы ведь наверняка будете с королем праздновать святки, и я смогла бы…

— Меня не будет при дворе короля на святки, — прервал ее отец. — Естественно, он хотел бы, чтобы я был там. Он хочет, чтобы все элдормены были возле него, но я и так все лето ходил перед ним на задних лапках и не вижу необходимости продолжать это делать еще и зимой. Он пропускает мои советы мимо ушей, и я не намерен тратить время дальше.

— Тогда тем более мне нужно вернуться в Винчестер, — настаивала Эльгива. — Король оказывал покровительство мне в прошлом, и я, может быть…

— Ты, девочка моя, — прорычал Эльфхельм и, перегнувшись через стол, схватил ее за руку так сильно, что она вскрикнула от боли и обиды, — отныне не будешь так щедра в своей благодарности за покровительство короля. Мне хорошо известно, как именно тебе покровительствовал король, и как ты, будто сучка в период течки, его поощряла. Возможно, я изменю свое отношение, когда это будет выгодно, но пока нам это ничего не принесло, и я положу этому конец. Я об этом сам позабочусь! Твоей старухи няни больше нет, чтобы сводничать для тебя, а меня провести тебе так легко не удастся.

Он отшвырнул ее руку, и Эльгива, сморщившись, стала растирать запястье. Пока отец делал долгий глоток эля из своей кружки, а затем обтирал рот тыльной стороной ладони, все хранили молчание.

— В любом случае, король не будет с тобой путаться, — сказал он, отрыгнув. — Епископы крепко в него вцепились и смогли его убедить в том, что целомудренный правитель скорее получит благословение свыше. Королева — единственная женщина, чью спальню он теперь посещает.

— Помнится, вы говорили, что он прохладно к ней относится, — проворчала Эльгива.

— Да, прохладно, — прорычал он. — Но это не мешает ему ее трахать. Он ненавидел свою первую жену, но при этом прижил от нее дюжину детей. Боже сохрани, чтобы и эта оказалось такой же плодовитой.

— Король не будет жить вечно, — сказал Вульф. — Нам следует втираться в доверие к его сыновьям.

Эльгива считала эту мысль правильной, но поостереглась сейчас высказывать свое мнение вслух. Отец напился и уже был далеко не в том состоянии, когда его можно склонить на свою сторону ласковыми словами и улыбками. Сейчас она могла лишь сидеть и слушать в надежде, что узнает что-нибудь для себя полезное.

— Король держит расходы своих старших сыновей в собственных руках, — заплетающимся языком проговорил Эльфхельм, тупо глядя в свою кружку с элем. — Он взял их поместья и доходы под собственное управление, и даже более того — его шпионы следят за ними. Теперь они и шагу ступить не могут, чтобы король об этом не узнал.

— Значит, он подозревает их в измене? — удивленно спросил Уфгет.

Эльфхельм хохотнул.

— А кого он не подозревает? Пока, — сказал он, протыкая ножом очередной ломоть мяса, — мы будем терпеливо ждать. Мы будем наблюдать и слушать. Ты… — он ткнул ножом в сторону Уфгета, — поедешь на святки в Йорвик. Там нужно будет уладить кое-какие дела. А ты… — Эльфхельм указал ножом на Вульфа, — останешься здесь, со мной, и мы вместе будем охранять наше самое ценное имущество.

Затем Эльгива увидела, что нож отца устремился в ее сторону.

— А ты будешь вести тихий и уединенный образ жизни. И радуйся, что тебе не приходится считать каждый пенни, как королеве Этельреда. И если я поймаю тебя на заигрываниях с любым мужчиной, неважно, с кем именно, я собственноручно обрею тебе голову и одену во власяницу.

Эльгива в ужасе на него вытаращилась.

— Чем я заслужила такую участь? — вскрикнула она.

— Меня заботит лишь то, что ты должна делать, — ответил ей отец. — И я не позволю тебе сделать ничего такого, что может расстроить мои планы. Теперь отправляйся в свои покои. Мне нужно кое-что обсудить с сыновьями.

Он пьяно махнул ножом на дверь, но Эльгива не пошевелилась. Она ощущала, как ей в голову яростным штормом бросается кровь, сметая всякие остатки осторожности.

— Нет, отец, у меня есть кое-какие вопросы, которые мне нужно обсудить с вами, — прошипела она, наклоняясь над столом. — Я хочу знать, как вы использовали вести о королеве, которые я вам поставляла во время той проклятой поездки по Уэссексу. Я хочу знать, о чем мой брат разговаривал с датским головорезом в переулке Эксетера. Но больше всего я хочу знать, какое будущее вы мне предопределили без моего ведома.

Эльфхельм застыл с открытым ртом, и мясной сок стекал ему на бороду. Но сильный удар по лицу она получила от своего брата Уфгета. Пока она не опомнилась, он схватил ее за руку и стащил со скамьи.

— Ты слишком много болтаешь языком, девочка, — рыкнул он, — и вообще много себе позволяешь! — Уфгет тряхнул ее с такой силой, что у нее все поплыло перед глазами. — На этот раз ты зашла слишком далеко. Ты закроешь рот и будешь делать то, что тебе велят. Убирайся!

Он отпихнул ее, и Эльгива, слетев с помоста, повалилась на твердый каменный пол. Какое-то время она лежала, ожидая, когда комната прекратит вертеться у нее перед глазами, и оценивая свои увечья. Бедро и локоть, на которые она приземлилась, саднили, а во рту ощущался вкус крови. Она видела, что Вульф мельком на нее взглянул, но не сделал даже попытки помочь ей. Он был слишком труслив, чтобы пойти против своего старшего брата.

Отец на нее даже не посмотрел, а Уфгет уже про нее забыл. Медленно поднявшись, она, прихрамывая, пошла к двери, поддерживая ушибленную руку другой.

Уфгет не посмел бы ее тронуть, если бы была жива Гроя. Все они боялись старухи, боялись ее знаний и снадобий, понимая, что Гроя отомстит всякому, кто обидит ее любимицу.

Что ж, у нее нет знаний и умений Грои, но она найдет возможность заставить их ответить. Эльгива еще не знала, как она это сделает и сколько у нее на это уйдет времени, но однажды они заплатят за свое пренебрежение к ней. Пусть хранят свои планы в тайне. Пусть держат на привязи, как собаку. Но у их породистой суки норовистый характер, и однажды, к своему огорчению, они узнают, что она может укусить.

Октябрь 1003 г. Винчестер, графство Гемпшир

У Эммы создавалось впечатление, что даже сами стены дворца пропитались отчужденным отношением короля к ней. У нее было мало друзей среди знати, и даже слуги обращались с ней с холодной вежливостью, которую ей было трудно переносить.

Как и король, они возлагали на нее ответственность за нападение датских захватчиков, как будто она, словно магнит, неодолимо притягивала к себе пиратов. Вокруг Эммы шептались, будто это ее нормандец-управляющий Хью собственноручно открыл ворота Эксетера викингам, а посему вина за разрушение города лежит непосредственно на совести Эммы. Прошлогодняя резня в день святого Брайса, начатая по приказу короля, была забыта. Теперь во всем винили заморскую королеву.

И вследствие этого она была им чужой. Король никогда не искал ее общества и почти не заговаривал с ней, даже во время ее ежевечерних визитов в его спальню, где она удовлетворяла плотские аппетиты короля. Эмма понимала, что исполнять эту особенно омерзительную обязанность — ее долг жены и королевы, но всякий раз она себя чувствовала оскверненной, поскольку в их соитиях ни одна из сторон не проявляла ни тепла, ни нежности. Ей казалось, что они мало отличаются от животных, которых закрыли в одном загоне лишь с целью совокупления.

Однако, несмотря на холодное отношение к ней Этельреда, она его часто видела, поскольку у нее не было собственного отдельного двора, как в первый год ее замужества. Понимая, что король был бы только рад, если бы она не выходила из своих покоев, Эмма не упускала ни единой возможности сопровождать Этельреда, куда бы он ни направлялся. Она посещала вместе с ним церковь и ежедневно выезжала на охоту. Эмма сидела рядом с ним за столом и редко уходила до того, как король сам отправлялся в свои покои. Она переносила его ледяное презрение со стоическим терпением, постоянно помня о том, что она — дочь герцога Нормандии и королева Англии, и это укрепляло ее сердце перед лицом короля.

Эмма также часто встречала Этельстана, но принимала меры, чтобы никогда не оставаться с ним наедине. Одного его взгляда было по-прежнему достаточно, чтобы ее сердце замирало, но она все лучше овладевала искусством скрывать свои мысли и чувства. Предупреждение короля, касающееся его сыновей, все еще звучало у нее в голове, и она не даст ему повода подозревать ее в особенном отношении к Этельстану — и ради себя самой, и ради этелинга. Напротив, с теми немногими, кого Эмма могла считать своими друзьями при дворе, в частности с Эльфриком и епископом Эльфеджем, она укрепляла отношения. Будучи ее союзниками, они сообщали ей вести о происходящем в королевстве, которых лишал ее король своим надменным молчанием. С их помощью ей удавалось держать руку на пульсе жизни страны от Кентербери до Йорвика и от Лондона до Эксетера.

И все же это было безрадостное существование, и к концу сентября Эмма с нетерпением ожидала возвращения детей короля из Оксфордшира. Она была не настолько глупа, чтобы надеяться на то, что их присутствие растопит лед в отношении к ней со стороны короля и двора, но дети хотя бы ее отвлекут. Так оно и случилось.

Путники прибыли небольшой группой ближе к вечеру. Находясь в своих покоях с Уаймарк, Маргот и отцом Мартином, Эмма диктовала письмо брату в Руан. Церкви и монастыри в Эксетере и округе отчаянно нуждались в денежных средствах, чтобы начать работы по устранению разрушений и, что более важно, для предоставления пищи и крова многочисленным потерпевшим от рук викингов. Они обращались к ней за помощью, но ей нечего было им предложить.

Обдумывая, в какие слова облечь свою просьбу Ричарду, Эмма услышала за дверью какой-то переполох, а через мгновение она распахнулась настежь, и на Эмму налетели дети, словно стайка скворцов. Четырехлетняя Вульфа тут же потребовала, чтобы ее посадили на колени, а две ее старшие сестры настаивали, чтобы Эмма разрешила их спор о том, кто из них больше вырос за лето. Едва она ответила, что Эльфа, кажется, немного выше своей старшей сестры, как Эдгар, которому исполнилось десять, сунул Эмме под нос свой новый нож, чтобы она его оценила. Он воинственно предложил проверить остроту его лезвия, отрезав золотистый локон Эльфы. В ответ он получил возмущение и слезы своей сестры, спрятавшейся у Эммы за спиной.

— Спрячь свой кинжал в ножны, Эдгар! — воскликнула Эмма, пока Уаймарк занимала Эльфу и Эдит шкатулкой, наполненной шелковыми лентами. — Теперь, — продолжила она, усаживая Вульфу поудобнее на своем колене, — покажи мне рукоять своего ножа. Что там изображено?

— Это дракон, — охотно ответил он, отстегивая ремень и протягивая его со вложенным в ножны кинжалом так, чтобы Эмма могла им полюбоваться. — Смотрите, как его тело обвивает всю рукоять. И глядите, у него из пасти идет огонь. Я называю его огненным драконом.

— Очень красиво, — сказала Эмма, проводя пальцами по искусно сделанной серебряной вставке, изображающей дракона. — Кто же тебе сделал такой королевский подарок?

— Мне его подарил Эдвард, когда мы уезжали из дворца в Хедингтоне, — ответил мальчик. — У кузнеца там в особой комнате много ящиков с оружием, которое когда-то принадлежало моему дяде и дедушке. Он дал этот нож Эдварду, когда мы туда приехали, но Эдвард сказал, что ему кинжал не нужен, и отдал его мне. Еще у меня есть щит. Могу его вам показать. Хотите, я его принесу?

— Я взгляну на него завтра, — сказала Эмма.

Сообщение Эдгара о том, какую щедрость проявил его брат, вселило в нее смутное беспокойство. Когда это мальчишке не был нужен нож, тем более такой красивый и дорогой, как этот?

— А где же Эдвард? Он пошел искать своих старших братьев?

— Нет, — ответил Эдгар, хмурясь. — Няня сразу отвела его в кровать. Он теперь всегда уставший. Он больше не играет со мной. — Затем он просиял. — Но он говорит, что я стану виночерпием короля, потому что ему теперь трудно долго стоять.

Эмма с тревогой попыталась вспомнить, когда в последний раз видела Эдварда. Это было, кажется, в июне, и он тогда еще не вполне выздоровел после болезни, приковавшей его к постели весной. Неужели он не поправился за летние месяцы? Она бросила взгляд на Маргот, которая, все поняв, кивнула и выскользнула из комнаты. Маргот проведает мальчика, и Эмма не сомневалась, что старая нянька найдет средство от донимавшей мальчика хвори, какой бы она ни была.

Но вскоре выяснилось, что у Маргот нет снадобья, чтобы восстановить здоровье юного этелинга. Позже в тот же день Эмма сидела у его постели, взяв его руку в свою, и ее одолевали мрачные предчувствия. В нем словно угасал огонек жизни; она чувствовала, что пройдет немного времени — и он потухнет окончательно.

Глава 36

Апрель 1004 г. Винчестер, графство Гемпшир

Всю зиму и начало весны Маргот пыталась найти лекарство против недуга Эдварда. Она растирала его грудь отваром руты и столетника, и от этого, казалось, боль в груди ненадолго отступала. Мазь, приготовленная из полыни и чистеца, помогала снять боли в коленях и суставах пальцев. Эль с добавлением пастернака должен был прибавить ему сил и избавить мальчика от мучительных головных болей, но его воздействие сводилось лишь к тому, что Эдвард мог уснуть.

Присланный королем врач настаивал на кровопускании, но эта мера явно принесла больше вреда, нежели пользы. Если раньше Эдвард мог немного ходить по комнате, то после этой процедуры две недели не мог даже сесть на постели и уже никогда не окреп настолько, чтобы встать с кровати. Всю осень и святки он провел в своей комнате под присмотром королевы и ее придворных дам.

Эмма проводила у его постели ежедневно по часу, развлекая его историями, которые помнила из своего детства. Иногда она приносила с собой лиру и пела ему, объясняя после смысл слов, хотя чаще музыка его убаюкивала, и мальчик засыпал. Но постепенно его силы угасали, и Эмма с болью в сердце следила за его увяданием.

Король редко захаживал в комнату своего больного сына, и такое его безразличие к мальчику Эмму возмущало. Однажды, в конце весны, когда по соломенной крыше барабанил унылый дождь, она горько жаловалась на это Уаймарк и Маргот. В то утро едва слышным голосом Эдвард сообщил ей, что отец бывает у него столь редко, потому что не любит его.

— Я сказала ему, чтобы он никогда не сомневался в том, что отец любит его. Король, сказала я ему, должен заботиться о каждом в своем королевстве и посему не может распоряжаться своим временем так, как ему того хотелось бы.

Она встала и подошла к окну. Сквозь его толстые зеленоватые стекла апрельский дождливый день лил в комнату свой блеклый свет. Уже много дней кряду они не видели солнца, и Эмме начинало казаться, что, как и у нее на сердце, в небе никогда не прояснится.

— Я не понимаю, — промолвила она тихо. — Почему король так черств с мальчиком? Неужто ему невдомек, что его сын умирает? Этельстан проведывает брата почти ежедневно, а отец ребенка не может уделить ему хотя бы несколько минут в неделю. Сердце разрывается смотреть на то, как мальчику не хватает отца.

Эмма отвернулась от окна с его мертвенным светом и встретилась взглядом с беременной Уаймарк, неожиданно поднявшей глаза от рукоделия. На ее челе лежала печать скорби. Эмма прикусила язык, жалея, что не может забрать назад свои слова. У ребенка Уаймарк отца не будет. Теперь они уже все примирились с мыслью, что Хью, должно быть, погиб от рук викингов. И даже если ему удалось избежать такой судьбы, вряд ли он когда-либо вернется в Англию.

— Думаю, — сказала Маргот, — что в этом случае вы несправедливы по отношению к королю.

Она перебирала стопку платьев, принадлежавших Эдит, в поисках тех, которые можно ушить для младших дочерей короля.

— Что вы имеете в виду? — спросила ее Эмма.

Маргот задумчиво на нее взглянула.

— Я не говорю, что одобряю отношение короля к своему больному сыну, — ответила она. — Мне не следовало бы рассуждать о смерти ребенка, но я думаю, миледи, в этом нет ничего удивительного. Король ограждает себя от боли расставания с Эдвардом тем, что отдаляется от него. Думаю, ему невыносимо видеть день за днем затянувшееся угасание мальчика. Уход за больными — не мужское дело, и, если человека никто этому не научил, он и знать не будет, что делать в таких обстоятельствах.

— Никто не просит его ухаживать за мальчиком, — горько возразила Эмма. — Проявил бы всего лишь отцовскую любовь.

— А что он знает о ней? — спросила ее Маргот. — Его собственный отец умер, когда он был еще совсем ребенком.

Это заставило Эмму призадуматься, ведь в словах Маргот была доля правды.

Король Эдгар умер, когда Этельред был еще совсем юным, всего лишь шести или семи лет от роду. Что этот человек мог сейчас вспомнить об отцовской любви? И опять она не могла не сравнивать поведение короля и его старшего сына, и сравнение было не в пользу первого. Проявлению любви к своему ребенку не нужно учиться. Как и сострадание и нежность, она живет в сердце и душе каждого человека. Если семена подобных чувств и были когда-либо в сознании ее супруга, она полагала, что они не были взращены, но увяли и погибли.

Она положила ладонь себе на живот, где снова зародилась новая жизнь. Она надеялась родить королю ребенка в начале следующего года, но не ждала, что этот дар вызовет у него много радости. Едва ли он проявит к ее ребенку больше привязанности, чем к остальным своим детям, а возможно, даже меньше из-за своего презрения к его матери.

От этой мысли у Эммы пробежали мурашки по телу, и она отошла от окна и принялась ходить взад-вперед, плотнее укутавшись в шаль.

А что же она? Будет ли она любить это дитя меньше, раз его зачал Этельред, а не Этельстан? С внезапным приступом боли она вспомнила горечь утраты своего едва зародившегося ребенка, которого она лишилась чуть больше года назад. Боль по-прежнему была остра, и она ясно осознала, что не имеет значения, кто отец. Ребенок будет ее собственным, и она отдаст ему всю любовь, на которое способно ее сердце.

В конце концов именно Эмма оказалась у постели Эдварда утром того дня в конце июня, когда мальчик сделал свой последний вдох. Она пришла в спальню Эдварда ночью, после того как ее разбудил своим плачем недельный младенец Уаймарк. Эмме не спалось. Эдварда она застала в бреду. На рассвете она попыталась его разбудить и не смогла, после чего позвала отца Мартина, чтобы тот соборовал мальчика, и послала королю весть о том, что его сын при смерти. А потом она держала его маленькую ладонь в своей, пока та не стала холодной.

Ради Эдварда ей хотелось, чтобы король был здесь и попрощался с сыном, но Этельред вместе с тремя старшими этелингами уехал в порт Саутгемптона встречать вновь назначенного архиепископа Вульфстана, вернувшегося из Рима, где он был рукоположен. Она надеялась, что Вульфстан не приедет с ними в Винчестер, хотя бы пока. Архиепископ, чья грива белоснежных волос и пронзительный взгляд как нельзя лучше сочетались с его пламенными проповедями, едва ли смог бы утешить скорбящее семейство. И хотя для Эдварда, чье безжизненное тело лежало сейчас в Олд-Минстерском соборе, с руками, сложенными на груди, и горящими в изголовье и в ногах свечами, это уже не имело значения, для Эммы повелительные манеры Вульфстана были бы сейчас невыносимы.

Вместе с Маргот и Хильдой она стояла у гроба, а монашки из аббатства Святой Марии нараспев читали молитвы за упокой души в одном из боковых приделов собора. Еще раньше, когда она омывала истощенные ноги и руки, некогда бывшие такими подвижными, она оплакивала мальчика, который стал ее первым другом при дворе. Эдвард отнесся к ней если и не как к матери, то как к старшей сестре, и свои слезы Эмма лила не только о нем, но и о себе. Теперь, когда она слушала высокие голоса монашек, глаза ее были сухими. Было тяжело видеть страдания мальчика, и сейчас для него самое худшее осталось позади.

Пока она молилась, толстые дубовые двери собора отворились, и, обернувшись, Эмма увидела одетого в плащ короля, шедшего по нефу. На фоне светлого дверного проема выделялся его темный силуэт. Он пришел без сопровождения, и Эмма подумала, что он, видимо, велел остальным ждать за дверями, чтобы у него была возможность побыть немного наедине со своим сыном. Полагая, что и ее присутствие тоже будет нежелательным, она подала знак своим дамам удалиться.

Однако, прежде чем она успела ускользнуть, Этельред окликнул ее по имени. Удивившись, она подошла к королю и увидела, что его глаза, устремленные на тело сына, блестят от слез. Она коснулась его руки, выражая свое сочувствие. Какие бы разногласия их не разделяли, их объединила скорбь по этому ребенку.

Какое-то время они стояли рядом молча, пока пение монашек на латыни эхом разносилось по огромному храму. Наконец король заговорил.

— Я в долгу перед вами, миледи, — промолвил он, глядя не на нее, а на лицо Эдварда, такое белое и застывшее, словно оно было высечено в мраморе, — за вашу заботу о моем сыне.

Слыша такие слова, она не могла не вспомнить о его черствости к мальчику, его нежелании прийти к Эдварду, когда тому так нужны были хоть какие-то проявления отцовской любви. Что проку теперь от его показной скорби, когда его сын об этом уже не узнает? Но ничего этого она не сказала вслух. Даже по отношению к Этельреду она не могла быть так жестокой.

— Ему нужна была материнская забота, — сказала она несколько суше, чем намеревалась, — а его сестры еще слишком юны, чтобы заменить ему мать. Эту обязанность я охотно взяла на себя, поскольку Эдвард мне стал как младший брат, которого у меня не было.

Так и не взглянув на нее, король обратил свой взор в темный угол сбоку алтаря. Эмма проследила за его взглядом, но не увидела там ничего, кроме теней, то разраставшихся, то сжимавшихся в свете колеблющегося пламени свечей.

— И все же, — продолжил он, не отводя глаз от сумрака теней, — не у каждой женщины сердце достаточно доброе, чтобы принять ребенка, который ей не родной.

Эмма внимательно посмотрела ему в лицо и увидела в его глазах некое чувство, смысла которого определить не смогла. Ей хотелось бы заглянуть в его мысли, прочесть воспоминания, которые хранило его сознание.

Говорил ли он о своей матери, приказавшей убить другого Эдварда, сводного брата Этельреда, чтобы к нему перешла корона?

Она поежилась, как будто ее шеи сзади коснулась холодная сталь. До сих пор у нее нет собственных детей, которые в ее сердце заняли бы больше места, чем дети ее мужа. Сможет ли она когда-либо в будущем подстроить убийство одного из сыновей короля ради восхождения своего собственного? Одна лишь мысль о том, чтобы запятнать свою душу кровью ради обретения короны, привела ее в ужас.

Следом за этой в ее сознание вползла еще более страшная мысль. А дети Этельреда не увидят в ее ребенке угрозу своей власти? Если бы ей пришлось поднять руку на детей Этельреда, чтобы защитить своего ребенка, смогла бы она это сделать? «Господи Боже, — взмолилась она беззвучно, — никогда не посылай мне такого ужасного испытания».

Голос короля вернул ее к действительности.

— Вам делает честь, миледи, что вы проявили сострадание к этому ребенку, — сказал он, следуя своим размышлениям. — Да наградит вас Бог своим собственным.

Эмма замерла в нерешительности.

Может быть, сейчас, когда он скорбит о смерти сына, сказать ему, что она уже беременна? Будет ли у нее более благоприятный случай?

По крайней мере, в эту минуту между ними воцарилось согласие.

— Милорд, — заговорила она, ощущая себя словно на краю темной бездны, — я уже беременна. Надеюсь, что рожу вам сына еще до конца зимы.

Она ожидала его ответа, все еще не до конца уверенная, что сказала об этом в нужное время. На его лице не отразилось ни удивления, ни радости, ни удовлетворения. Он даже не взглянул на нее.

— Если это будет мальчик, — произнес он, — мы назовем его Эдвардом.

Король вновь направил взгляд на трепещущие тени.

— Теперь оставьте меня. Мне нужно побыть одному.

Эмма на мгновение уставилась на него, изумленная тем, как легко этот человек заменил одного сына другим. Она собралась было уйти, но остановилась, увидев Этельстана, стоящего в дверях. С каменным лицом он наблюдал за ней. В его глазах она прочла, что он слышал обещание отца назвать дитя, которое Эмма носила под сердцем, Эдвардом, и от этого между ними разверзлась бездна, которую уже никто из них не сможет одолеть.

Он холодно сверкнул на нее глазами, прежде чем отвести взгляд в сторону.

Она быстро проскользнула мимо него, прижав руку к сердцу и ясно понимая, что, возможно, вынашивает соперника Этельстана в стремлении к короне Англии.

Этельред глядел на восковое лицо своего мертвого ребенка и размышлял, не покарал ли Бог его сына за грехи отца? Или просто у Эдварда была такая судьба — покинуть этот мир столь рано?

Как король и отец он сделал все что мог, чтобы оградить своих детей от того зла, которое несли им враги. Но были в жизни и иные опасности, которые ни объяснить, ни постичь человек не в состоянии. Эдвард таял у него на глазах, и не в его власти было это предотвратить, хотя он и король.

Он взглянул на тени позади гроба, чувствуя, что там его брат, другой Эдвард, затаился в сумраке наподобие большой хищной птицы. Боже, как он его ненавидит! Он тошнотворно смердит могилой, забивая медовый запах горящих свечей. Это вонь его собственного вечного проклятия.

Его охватил страх перед злобным призраком, кожа покрылась липкой испариной. Но при том, что душа короля трепетала, в нем поднималась ожесточенная ярость. Что делал фантом его брата здесь, рядом с бездыханным телом ребенка, ни в каких преступлениях не повинного? Неужели мертвый король, у которого так и не родился собственный сын, пришел сюда упиться горем отца? Или его привлек запах разложения?

Или, может, убиенный Эдвард пришел забрать душу этого мальчика, носившего его имя?

Его лицо исказила гримаса, и, когда в груди Этельреда стала разрастаться знакомая мучительная тяжесть, он под гнетом страха и боли повалился на колени. Король закрыл глаза, объятый дурманящей вялостью. Но все же он боролся с охватывающим его оцепенением, надеясь отыскать способ навсегда усмирить неприкаянный дух своего брата. Можно ли заключить с умершим сделку? Мог ли он предложить выкуп за избавление от бесконечно преследующего его ужаса?

Проведя языком по запекшимся губам, король взялся за простой деревянный крест, стоявший у гроба.

— Я посвящу тебе сына, — зашептал он, — другого Эдварда. Он будет твоим наследником, твоим этелингом. Клянусь в этом крестом нашего Спасителя. Тебе достаточно этого? Ты оставишь меня в покое, править королевством?

Затаив дыхание, Этельред всматривался в сумрак в ожидании знака, что эта клятва избавила его от безжалостной мстительности брата, но тень рассеялась, омерзительная вонь гниения улетучилась, и он не слышал ничего, кроме монотонного пения монашек.

Сделав глубокий вдох, король еще раз взглянул в лицо своего мертвого сына и позавидовал Эдварду в том, что он предстанет перед Богом невинным. Ему была неведома подозрительность, его не изъедали черви ненависти и страха.

Из уважения к королевскому семейству архиепископ Вульфстан отложил свой приезд в Винчестер на несколько недель, а когда он наконец прибыл, торжества были отменены. Он провел при дворе короля целый месяц, так как его отъезду мешали дожди, не прекращавшиеся всю весну, угрожая продолжиться и летом. Урожай обещал быть скудным, и люди жили в постоянном страхе перед викингами, которые могли вернуться и отнять у них то малое, что еще оставалось.

В конце концов в начале июня, невзирая на непогоду, архиепископ собрался выехать в Йорвик. Его свита, состоявшая из дюжины церковников, полусотни личных телохранителей и трех старших сыновей короля со своими вооруженными отрядами, была достойна духовного владыки — вероятно, самого влиятельного среди духовенства во всей Англии.

Этельстан, который должен был поехать во главе процессии, под проливным дождем ожидал вместе с братьями приказа о выезде. Он был рад удалиться от надоевшей тесноты двора Винчестера, желая встретиться с жителями северных графств. В частности, он хотел оценить настроения и лояльность народа Нортумбрии по отношению к его отцу и к Вульфстану, их новому духовному пастырю.

Сейчас вся свита ожидала архиепископа, который прощался с монаршей четой на крыльце дворца. Этельстан, чей взгляд непреодолимо влекла к себе королева, видел, как Вульфстан, благословляя, поднял руки над головами венценосной пары. Эмма была одета в черное, поскольку после Эксетера носила только этот цвет. Правда, сегодня ее наряд оттенял яркий блеск толстых золотых браслетов на запястьях — несомненно, подаренных его отцом, ожидающим рождения ребенка.

Официально об этом пока не было объявлено, и случайный наблюдатель, безусловно, не смог бы догадаться о ее беременности. Эмма была по-прежнему высока и поразительно стройна, а кожа ее была такой светлой, что, казалось, светилась изнутри. Нет, причина заключалась в отношении к ней короля. Даже сейчас Этельред стоял, поддерживая ее под руку, заявляя о своих правах на нее, словно она была какой-то давно принадлежащей ему собственностью, ценность которой для него открылась только сейчас. И действительно, Этельстан заметил перемену в отношении своего отца к королеве в ту самую минуту, когда она пыталась его утешить, объявив, что скоро родит ему ребенка вместо умершего Эдварда.

Если Богу будет угодно, то уже зимой Эмма осуществит свое заветное желание. «Интересно, — думал Этельстан, — сколько раз она для достижения этой цели стремилась в омерзительные объятия отца?» Она не делала тайны из ежевечерних посещений большой кровати короля. Этельстан и сам не раз видел, как она, бледная как привидение, в темные ночные часы шла по узкому коридору от двери короля. Он приходил в бешенство, думая об этом, но не мог выкинуть эти воспоминания из головы. Время и расстояние сделают невозможное возможным. Что касается его собственных планов, то сейчас он последует не так давно данному ему Эммой совету. Он будет терпеливо ждать и делать все от него зависящее, чтобы завоевать доверие отца, готовясь однажды взять бразды правления государством в свои руки. Отец не будет жить вечно.

1004 год от Р. Х.

В этот год флот Свена пришел в Норвич, разграбил и сжег весь город… Не прошло и трех недель после разорения Норвича, как враги появились в Тэтфорде и, оставшись там на ночь, разрушили и сожгли этот город. Англосаксонские хроники

Глава 37

Сентябрь 1004 г. Поместье Альдеборн, графство Нортгемптоншир

Эльгива в тревожном ожидании стояла перед отцом, и холодный сквозняк теребил подол ее шерстяного платья. Уже много недель подряд приходили лишь дурные известия: скверная погода, скудные урожаи и разрушительные налеты викингов на восточное побережье. Ее сознание оцепенело от страха, так как деревянный частокол отца представлялся ей смехотворной преградой для боевых топоров викингов. Жуткие слухи, приходящие из Восточной Англии — о сожженных городах и их жителях, закованных в цепи и уведенных на корабли-драконы, — так явственно вызывали в памяти Эльгивы тот черный день в Эксетере, что она снова чувствовала запах гари и слышала пронзительные вопли объятых страхом людей.

Несомненно, на этот раз отец отошлет ее подальше от датской армии, которая, если верить слухам, двигалась прямо к ним.

Он взглянул на нее покрасневшими глазами, и тогда она заметила возле него на столе бутыль и полупустой кубок. Что бы он ни собирался ей сказать, ему пришлось для этого укрепить дух крепким спиртным. Затаив дыхание, она ждала.

— У меня новости о твоей королеве, — произнес он медленно. — О твоей леди Эмме.

Эльгива ожидала не этого. Что нового он мог ей рассказать об Эмме? Вместе с королем и двором она защищена высокими стенами королевской крепости от всякой угрозы, исходящей от викингов.

— И? — сказала она.

— Вскоре она пополнит коллекцию нашего короля еще одним сопляком. Правда, теперь это будет нормандский сопляк. — Он взялся за кубок. — Если у его братьев есть мозги в голове, они убьют его еще до того, как он научится ходить.

Эльгива бросила на него сердитый взгляд. Подобная весть когда-то причинила бы ей страдание, но сейчас она не имела ни малейшего значения.

— Какое мне дело до королевы и ее ребенка? — бросила она. — Еще до конца года я, скорее всего, погибну от руки какого-нибудь грязного викинга.

Он ошеломленно на нее посмотрел.

— Ты их так боишься? — спросил он. — Вот и зря.

— Это почему же? — ответила она вопросом. — А вы не боитесь?

Эльфхельм сделал жест рукой, в которой держал кубок, словно отмахиваясь от ее слов.

— Они провалятся в топи задолго до того, как доберутся до нас.

Впрочем, его пьяные уверения ее не особенно успокоили.

Следующие несколько недель, по мере того как неприятель приближался, ее страх усиливался. Он стал неотлучным спутником Эльгивы, особенно темными зловещими ночами, когда она просыпалась от кошмаров, полных крови и огня, в которых ее преследовал образ Грои с открытым в беззвучном крике ртом.

Наконец, до них дошли известия о великой битве между викингами и войсками Восточной Англии. Обороняющиеся понесли страшные потери, но в конце концов сумели изгнать захватчиков из страны. На этот раз.

Эльгиве мало что удалось узнать помимо этого, поскольку ее отец был чрезвычайно скуп в том, что касалось новостей. Чтобы узнать все в подробностях, ей пришлось ждать до ноября, когда, к ее удивлению и радости, у их ворот объявился Этельстан с двумя своими младшими братьями, возвращавшийся из Йорвика на юг, в Оксфордшир.

Во время трапезы, состоящей из жареного мяса кабана и похлебки из бобов и овощей, Эльгива разглядывала этелингов. Жизнь подвергла их суровым испытаниям со времени последнего их визита в дом ее отца, но превратности войны и даже смерть младшего брата не оставили на них следа. Этельстан по-прежнему обладал властными манерами, только теперь они стали значительно ярче выражены, чем раньше. Даже ее отец и братья, казалось, слегка стушевались в его присутствии, как будто интуитивно ощутили в нем врожденную способность повелевать — помимо тех полномочий, которыми его наделяло положение наследника короны.

Эдмунд, как ей показалось, остался почти таким же. Он всегда был глуповатым малым, значительно более темноволосым, чем его братья, и совершенно непохожим на Этельреда. Его кожа, как и раньше, была смуглой, а борода — черной.

Больше всех изменился Экберт, но Эльгива не знала наверняка, сулят ли ей эти перемены что-либо хорошее. Отрастив светлую, довольно жидкую бороденку, он утратил свою улыбчивость и щенячью энергичность. Теперь его лицо выражало задумчивую собранность, вызывавшую у нее обеспокоенность. Она по-прежнему надеялась женить его на себе, и он подошел бы для этого намного лучше, если бы думал поменьше.

Голос Этельстана, отвечающего на расспросы отца Эльгивы, привлек ее внимание.

— Войска в атаку на Норвич и Тэтфорд вел сам Свен Вилобородый, — сказал этелинг. — Он не смог устоять перед соблазном получить серебро с их монетных дворов.

— Полагаете, ему было известно о монетных дворах? — спросил Эльфхельм будто между делом, не отвлекаясь от своего куска мяса.

— Обратите внимание, на какие города нападает Вилобородый, — ответил ему Этельстан. — Норвич и Тэтфорд в этом году, Эксетер, Дорчестер, Уилтон и Солсбери прошлым летом. В каждом из них были монетные дворы моего отца. Вилобородый знал наверняка, в каких городах захватит больше всего сокровищ. Вопрос в том, откуда он это знал?

Откинувшись на спинку стула, он взглянул на элдормена. Наблюдавшая за ними обоими Эльгива почувствовала, что настроение за столом едва уловимо изменилась. Она заметила, как на виске отца начала пульсировать жилка, а она знала по своему опыту, что это значило — напряжение, волнение, злость. Опасность. Рядом с ней весь натянулся Вульф, чей взгляд метался от отца к Этельстану и обратно. Костяшки кулака, в котором он сжимал маленький нож, побелели.

— Вилобородый, — неспешно начал ее отец, теперь пристально глядя на Этельстана, — для многих в Данелаге[17] герой. Они там скорее датчане, чем англичане, и подвиги Вилобородого воспеваются во многих песнях, которые звучат в каждом доме севернее Хамбера. В Нортумбрии достаточно людей, да и в Мерсии тоже, которые с радостью предоставили бы ему любые сведения об искомом английском серебре. Новому архиепископу вашего отца в Йорвике придется потрудится чтобы привести этот народ, бóльшая часть которого — потомки викингов, в подчинение законам вашего отца.

— Несомненно, без посторонней помощи архиепископ не справится.

Это заговорил Экберт, медленно произнося слова, как будто выбирая их с большой осторожностью.

— У вас как у элдормена Нортумбрии есть все возможности эту помощь ему оказать. Ведь ваш сын Уфгет приложил немало усилий для того, чтобы его хорошо знали землевладельцы и даже простые граждане. Можем ли мы считать, что он укрепляет их преданность Уэссексу на тот случай, если Вилобородый когда-либо предъявит претензии на корону моего отца?

Сердце Эльгивы забилось в бешеном ритме. Ей не удавалось узнать, чем занимается ее брат в Йорвике. И теперь она снова задавалась вопросом: какие планы вынашивает отец вместе с ее братьями?

— Да, мой сын там находится по моему распоряжению, — беспечно ответил Эльфхельм. — Следит за ситуацией, скажем так. — Он метнул взгляд на Этельстана. — Когда придет время, при условии, что оно вообще придет, нам нужно будет знать, кому мы можем доверять. Боюсь, некоторых нужно будет переубедить.

Этельстан не сводил с элдормена взгляда, выискивая малейшие признаки беспокойства, но так ничего и не увидел. На лице этого человека ничего нельзя было прочесть. Экберт безупречно сыграл свою роль, намекнув на связи семейства Эльфхельма с сочувствующими Свену Вилобородому жителями Нортумбрии, но старик так себя и не выдал.

Не исключено, что таких связей и не было, но Этельстан видел и слышал за время своего пребывания в Йорвике достаточно, чтобы в этом усомниться. Все трое чувствовали это — угрожающее молчание среди собравшихся воцарялось везде, куда бы они ни пришли. Оно длилось всего несколько мгновений, но враждебность оставалась, подобно дурному запаху.

Йорвик был городом, полным тайн и людей с неопределенным подданством. Это было идеальное место для поиска того, кто помог Вилобородому, так как кто-то ему помогал похитить королеву прошлым летом. Народ на севере своенравный, а этот человек, Эльфхельм, таил обиду на короля, как бы искусно ее не скрывал. Эльфхельм был уверен, что король женится на его дочери, и этот брачный союз усилил бы его личное влияние и авторитет. И когда король женился на Эмме, а Эльгиву сделал своей любовницей, он никак не выразил своего возмущения. Он, видимо, полагал, что получит за свою щедрость вознаграждение, но король совершил нечто невероятное. Взяв девушку, он ничего не дал взамен. Она также ничего не получила, и надежды Эльфхельма не оправдались.

Как, должно быть, архиепископ Вульфстан распекал короля за его амуры с Эльгивой! Этельстан многое бы отдал за то, чтобы быть там и это слышать. В то время он мало об этом думал. Однако в Йорвике архиепископ предупредил его, что Эльфхельм, возможно, будет стремиться мстить, и объяснил за что. Только тогда Этельстан осознал глубину ненависти этого человека к его отцу, и все постепенно стало на свои места.

Кто-то из окружения королевы в Эксетере ставил Вилобородого в известность обо всех ее перемещениях. Это могла быть Эльгива или ее служанка Гроя. Кто-то снабжал короля викингов и его подручных лошадьми, прятал и кормил их.

У Эльфхельма двое сыновей, которые могли все это осуществить, пока их отец оставался при дворе. Много улик указывало на Эльфхельма и его родичей как на помощников Вилобородого, но все же Этельстан не мог обвинить никого из них в неверности королю, не мог он также назвать ни одного конкретного примера измены. Ничего доказать он не мог. Ему следовало выжидать.

Он кивнул Эльфхельму.

— Вы правы в том, что некоторым нужно напомнить о клятвах, данных своему законному королю. Было бы благоразумно, я полагаю, помочь вам в этом, укрепив связи между монархом Уэссекса и элдорменом Нортумбрии. Я поговорю со своим отцом.

Этельстан умышленно ни словом не обмолвился о том, каким именно образом эти связи должны быть укреплены. Пусть Эльфхельм думает, что в будущем возможен брачный союз. По крайней мере, его это удержит от решительных шагов по сближению с Вилобородым. Приманка в виде брака даст им немного времени. Возможно, ему даже удастся уговорить отца сделать какой-либо примирительный жест в отношении Эльфхельма.

Обернувшись к Эльгиве, он улыбнулся.

— Я надеюсь, вы через месяц приедете вместе с вашим отцом на рождественский витенагемот в Оксфордшир, — сказал он достаточно громко, чтобы и Эльфхельм его услышал тоже.

Она обернулась к нему с неуверенной улыбкой.

— Я тоже на это надеюсь, — ответила она, — ведь я все лето просидела тут под замкóм из-за угрозы нападения викингов. Но я не знаю, разрешит ли отец мне поехать.

В ее кротком ответе прозвучал лишь намек на недовольство, и скромное выражение, приличествующее послушной дочери, не покинуло ее лица. Этельстан едва не рассмеялся, поскольку Эльгива была не более послушной, чем дикая кошка, и об этом знали все сидящие за столом.

— Тогда мы с братьями будем надеяться, что ваш отец украсит наш рождественский пир своим самым прекрасным сокровищем, — сказал Этельстан.

Девушка бросила на отца взгляд, и Этельстан тоже посмотрел на элдормена, ожидая от него ответа. Но лицо Эльфхельма оставалось таким же темным и непроницаемым, как морская стихия.

Глава 38

Декабрь 1004 г. Хедингтон, графство Оксфордшир

Эльгива пустила свою лошадь на мост, перекинутый через реку Черуэлл, следуя за братом, который вел их маленький отряд к королевскому дворцу. Всадники должны были проезжать по узкому мосту по одному, и, когда Эльгива доехала до его середины, ее нервная лошадь встряхнула головой и дернулась в сторону, испугавшись бурлящего внизу полноводного потока. Пытаясь усмирить животное и не дать ему расшибиться о деревянные перила, Эльгива увидела, что волны едва не захлестывают доски под ней, и тихо выругала свою лошадь. В конце концов ей удалось переехать на противоположную сторону, и там она выругалась уже в адрес брата, который, ухмыльнувшись, лишь посоветовал ей привыкать.

«И он прав», — подумала Эльгива. Ей придется ездить по этому чертовому мосту каждый раз, когда она захочет посетить королевский прием во дворце. В том, что ее поселили в монастыре, а не в апартаментах королевы, как ей и положено, виноват отец. Эмма, несомненно, охотно бы ее приняла, если бы отец ее об этом попросил, но он не делал секрета из своего желания строго за ней следить. Очевидно, отец предпочитал, чтобы она утонула, пытаясь пересечь реку, чем оставить ее без присмотра во дворце Этельреда.

Этим утром она слышала его распоряжение, отданное Вульфу и его пяти подручным: сопроводить Эльгиву непосредственно до дверей апартаментов королевы и неотлучно с ней оставаться. Она бы оскорбилась, если бы и вправду хоть на секунду поверила, что они смогут выполнить этот приказ. Однако мужчин не допускали в покои к беременной королеве. А позже, когда в большом зале дворца начнется пир, будет нетрудно затеряться в толпе. Что касается служанки, которая тащилась позади Эльгивы на ослике, она отсыпала ей достаточно серебра, чтобы девушка не забывала, чьи интересы для нее на первом месте.

Какое-то время они ехали по берегу реки, и вскоре плащ Эльгивы оказался полностью забрызган грязью. Боже, как ей надоела грязь! От нее некуда было деться, она была даже неизбежней, чем дождь, который в эту минуту превратился в легкую изморось. Уезжая из Нортгемптона шесть дней назад, она думала, что на юге ее встретит солнце или там хотя бы не будет нескончаемого дождя. Но скверная погода сопровождала их всю дорогу, и поездка заняла на два дня больше, чем должна была. Сырым было лето, такой же выдалась и осень, и, казалось, вся Англия превратилась в одно сплошное болото.

Сквозь туманную пелену Эльгива взглянула на тэна своего отца — Элрика, который ехал сбоку от нее. С тех пор как она его видела в последний раз — в то утро, когда он оставил ее у ворот крепости, — прошел год. Теперь его волосы были коротко острижены, а борода сбрита, поэтому выглядел он совершенно иначе, совсем не так привлекательно, как раньше. Его отношение к ней сегодня также было иным. Он отнесся к ней с холодной внимательностью, не имеющей ничего общего с теми пьянящими ухаживаниями, которыми он потчевал ее в Девоншире. Даже сейчас он не смотрел на нее, и Эльгива гадала, какое ужасное наказание посулил ее отец всякому мужчине, который станет засматриваться на его дочь.

Она устремила свой взгляд мимо Элрика на скопление разноцветных шатров и палаток, словно грибы, выросших на лугах королевского поместья. В них разместилась прислуга участников королевского совета, и Эльгива заметила флаг своего отца среди группы палаток на возвышении, в месте, выбранном для свиты наиболее могущественных элдорменов короля.

Раскисшая дорога заворачивала и уводила по склону вверх, и, когда их кавалькада подъезжала ко дворцу, на них из ворот кинулась свора лающих собак, а за ними следовал отряд всадников, которые обращали мало внимания на рассыпающихся в стороны людей. Эльгива узнала короля по развевающемуся за плечами шафранному плащу, заметила светлые кудри Этельстана и седеющую шевелюру своего отца. Она взглянула на Вульфа, хмуро взирающего на всадников. Бесспорно, он предпочел бы возбуждение охоты скуке ожидания под дверью королевы.

И поделом. Он заслужил такую же незавидную участь, как у нее. Когда он минутой позже помогал ей спешиться, она уныло на него взглянула, и он ответил ей тем же. Потом она взошла по ступеням к покоям королевы.

К ее удивлению, у стражников, стоявших у дверей королевы, на мундирах были нашиты гербы короля. Тогда она вспомнила, что нормандская прислуга королевы осталась лежать среди руин Эксетера. Теперь свиту и прислугу королеве придется набирать из англичан. Насколько преданы они будут своей нормандской госпоже?

Сбросив грязный плащ на руки своей мужской свиты, Эльгива шагнула в разгороженные ширмами апартаменты королевы и вздохнула с облегчением. Весь последний год она была под постоянным надзором со стороны отца и братьев или их соглядатаев. Здесь, вероятно, также есть шпионы, но они, по крайней мере, не донесут обо всем ее отцу.

Эльгива окинула взглядом комнату, освещенную множеством свечей и огнем в очаге посередине, дым которого струился под потолок, собираясь там облаком среди кровельных балок. В помещении было даже больше людей, чем она ожидала увидеть. На королевский призыв явиться на витенагемот в Хедингтоне собрались все знатные вельможи королевства, и все их жены и дочери, должно быть, размещались в этих апартаментах. «Все, кроме леди Эльгивы из Нортгемптона», — подумала она с горечью.

Женщины стояли группами по пять-шесть человек, за юбки некоторых держались малыши, у служанок на руках были младенцы. Все они беседовали вполголоса, за исключением расположившегося на полу кружка визжащих девочек, где у трех дочерей короля был собственный маленький двор.

Сделав знак служанке, чтобы она шла впереди и расчищала путь, Эльгива стала пробираться через комнату. Она миновала большие пяльцы, установленные у стены, у которых женщины занимались вышивкой: одни — усердно работая иголками, другие — с ленивой скукой, которую Эльгива испытывала и сама каждый раз, когда занималась подобным рукоделием.

Некоторых она знала, но было много и незнакомых лиц, что говорило о том, насколько она отдалилась от скрытых нитей влияния вокруг престола. Это нужно было исправлять.

Наконец Эльгива нашла королеву в дальнем углу помещения, где высокая ширма ограждала ее от жара огня в очаге и создавала некое подобие уединенности. Она сперва даже не узнала Эмму, чье лицо, которое Эльгива всегда считала слишком узким и бледным, округлилось и зарумянилось — от духоты в комнате, предположила она. Под глазами королевы лежали темные круги усталости, а улыбка, с которой она обернулась к Эльгиве, выглядела натянутой.

Эльгива не много знала о беременности, но если она подразумевала такой вид — обрюзгший и изможденный, — то Эльгива предпочла бы вообще ее избежать. Королева полулежала на кровати, подпертая подушками и валиками. Перед своей госпожой на полу сидела Маргот, держа на коленях ноги Эммы и энергично растирая ее опухшие икры и лодыжки. Рядом на низкой скамеечке сидела Уаймарк и грудью кормила младенца.

Она уставилась на ребенка в немом изумлении. Эльгива не знала о том, что Уаймарк родила, не слышала даже, чтобы она вышла замуж. Кто же отец ребенка в таком случае? Неужели кто-то из этелингов? Она продолжала над этим размышлять, склонив перед королевой колено.

— Добро пожаловать, Эльгива, — сказала Эмма. — Я так хотела увидеть вас, чтобы убедиться в том, что вы целой и невредимой вышли из ужасающих событий прошлого года в Эксетере.

Эмма замолчала, когда из-за ширмы показалась Хильда, поднося Эльгиве чашу вина.

— Благодарю, — сказала она, приняв вино и усаживаясь на табурет рядом с Эммой.

— Правда, мы все пострадали, — продолжила королева, разглядывая Эльгиву, — потеряв погибших от рук викингов. Смерть Грои наверняка стала для вас страшной болью. Мы скорбим о ней и поминаем ее в своих ежедневных молитвах.

Эльгива не знала, что на это ответить. Не поклонявшаяся Богу Эммы Гроя едва ли была бы благодарна королеве за ее молитвы. И вообще, она не питала симпатий к королеве и не остановилась перед убийством еще не родившегося ребенка Эммы. Продолжала бы Эмма молиться за ее душу, если бы знала об этом?

Она изобразила на лице скорбь, хотя и правда скорбела о Грое. Эльгива все еще была слишком зла на нее за то, что та позволила двум мерзким викингам себя настигнуть.

— Да, мы все скорбим об утратах, — пробормотала она. — Даже король лишился ребенка, который был ему дорог. — Эльгива придала своему лицу серьезное выражение. — Но вы, миледи, скоро подарите ему другого сына, я верю в это. Я вижу, много людей приехало разделить с вами радость и помочь вам при родах.

Она устремила на Эмму полный ожидания взгляд. Сейчас королева должна была пригласить и ее присутствовать при родах.

Эмма улыбнулась.

— Боюсь, что вокруг меня даже больше дам, чем нужно, — ответила она. — И гораздо больше, чем мне того хотелось бы. Король позволил мне подыскать уединенное убежище для родов, и я вскоре этим займусь.

— Да, действительно.

Шанс Эльгивы получить место в свите королевы стремительно от нее ускользал.

— Однако будет ли для вас, миледи, благоразумным путешествовать в таком положении? — спросила она королеву. — Я сама несколько дней провела в дороге, и каждая миля пути давалась с большим трудом. Дороги превратились в топи, а реки выходят из берегов. Переправа через Черуэлл сегодня представляла немалую трудность. Несомненно, даже небольшая поездка в вашем состоянии, миледи, будет слишком опасна и для вас, и для вашего ребенка.

Как странно, ей приходится заботиться о безопасности своего заклятого врага!

Эмма слегка склонила голову, словно размышляя над словами Эльгивы.

— Возможно, вы правы, — промолвила она. — Я обдумаю ваш совет.

Она устроилась поудобнее на подушках, и было ясно, что разговор на тему ее родов окончен.

— Боюсь, Эльгива, вы опоздали к открытию витенагемота, но большой пир для гостей назначен на завтра, и вы приехали как раз вовремя, чтобы на нем присутствовать. И, поскольку вы уже здесь, то должны с нами сегодня пообедать.

— С превеликим удовольствием, благодарю вас.

Хотя Эльгиву и не прогнали явно, но это было совсем не то приглашение, на которое она рассчитывала. Она скрыла свое недовольство за чашей вина, глядя, как Эмма снова откинулась на подушки и закрыла глаза.

Возможно, год назад она и была в крайней нужде, но теперь, когда она была готова родить королю ребенка, ее положение, очевидно, значительно укрепилось. На запястьях Эммы красовались золотые браслеты, а шею охватывало золотое ожерелье, инкрустированное гранатами. Вышивка на ее платье также была золотой, а манжеты ее рукавов были обильно усеяны драгоценными каменьями. Из-под кровати виднелись отороченные мехом башмаки. А приняв во внимание огромное количество дам, которых Эмма разместила в своих апартаментах, можно было сделать заключение о ее внушительном богатстве.

Качнув вино в чаше, Эльгива уставилась на рубиновую жидкость. Пусть Эмма сейчас торжествует победу, но даже рождение сына мало что ей даст в конце концов. Ее ребенок никогда не унаследует корону своего отца — слишком много старших братьев встанут у него на пути. Когда король умрет, один из его старших сыновей будет претендовать на трон. Малолетний король и овдовевшая королева никому не будут нужны, и Эмма в лучшем случае окажется в каком-нибудь монастыре, будет управлять кучкой монашек.

Она снова взглянула на Эмму и смутилась, обнаружив на себе пристальный взгляд светло-зеленых глаз.

— Может, вы мне расскажите, — произнесла королева, — что с вами случилось в тот день в Эксетере? Я ведь так до сих пор и не знаю, как вам удалось бежать оттуда, в то время как многие, и даже Гроя, не смогли этого сделать.

Это было завуалированное обвинение, и Эльгива ощутила тревогу, вонзившуюся в сердце, как лезвие крохотного ножа. Она опустила глаза, чтобы избежать пронзительного взгляда Эммы.

— Гроя тоже смогла покинуть город, только она была слишком стара, чтобы бежать, а викинги гнались за нами по пятам. Она велела мне убегать, даже если не будет за мной поспевать.

Эльгива сильно сжала руки у себя на коленях. Именно так все и было, правда ведь? Гроя крикнула ей, приказала бежать, чтобы ее тоже не схватили.

— Что вы хотели бы узнать, миледи? — спросила она почти шепотом. — Мне больно об этом вспоминать.

— Тогда не будем о гибели Грои, — сказала Эмма. — Расскажите мне, как вы спаслись.

Вульф ей уже объяснил, что нужно говорить, если ее будут спрашивать, поэтому ложь полилась из нее без запинки. Она ни словом не обмолвилась о тайном проходе под крепостью и о скрытом входе, который они, убегая, оставили позади себя открытым. Этим входом, как до нее дошло позже, должно быть, воспользовались викинги, чтобы проникнуть в самое сердце Эксетера. Управляющего Эммы Хью будут вечно винить за это, но, поскольку он наверняка мертв, ему все равно. Вместо этого Эльгива изложила историю о том, как они выскользнули через северные ворота Эксетера до того, как стражники их закрыли, снабжая свой рассказ запомнившимися ей подлинными подробностями: криками людей и вонью гари.

Слушая повествование Эльгивы о побеге из Эксетера, Эмма неотрывно глядела ей в лицо, на котором отображались скорбь и боль, а глаза молодой женщины блестели от слез. Однако Эмма заподозрила, что за горестным выражением лица скрывались иные мысли, хотя какие именно — ей оставалось лишь догадываться.

Тем не менее в одном она была уверена: не королю и не королеве, не своему семейству со слугами предана Эльгива. Она не стремится к богатству, любви и даже счастью. Эльгива жаждет власти и предана лишь самой себе. Несомненно, она хочет присутствовать при будущих родах, но лишь затем, чтобы отвоевать себе место среди сильных мира сего, на которое Эльгива, в чем она сама уверена, имеет полное право.

У Эммы не было ни малейшего намерения удовлетворять ее желание. Это все равно что намотать себе на запястье гадюку. Ей, конечно же, со временем придется найти для Эльгивы место, поскольку король желает держать ее в узде, чтобы ее отец не использовал дочь для заключения каких-либо опасных союзов. Но еще несколько месяцев ничего не изменят.

Когда Эльгива окончила свой рассказ и придвинулась ближе к Уаймарк, Маргот села на стул рядом с Эммой.

— Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем, что в действительности случилось в тот день в Эксетере, — прошептала она.

— Нам всем есть что скрывать об этом дне, не правда ли? — спросила ее Эмма.

И ей больше всех остальных. Теперь она редко видела Этельстана, но при каждой их встрече ее сердце снова разрывалось на части. В его взгляде не было тепла, когда он на нее смотрел, и, бесспорно, он раскаялся в том, что когда-то ее любил. Но она по-прежнему его любила и не могла вырвать его из своего сердца. Совершенный с ним грех, в котором она до сих пор не исповедалась, лежал пятном на ее душе, так как она не находила в себе сил в нем раскаяться.

— Однако Эльгива дала вам ценный совет, — сказала Маргот, — предложив вам остаться здесь до родов.

Эмма вздохнула. Они с Маргот уже спорили об этом раньше.

— Я не хочу давать жизнь своему ребенку среди толпы незнакомцев, — сказала Эмма. — Разве королева не имеет право на уединение во время родов?

— Ребенок, которого вы произведете на свет, — ответила ей Маргот, — будет принадлежать им в той же степени, что и вам. У них есть право присутствовать. Кроме того, поездка в ваше поместье в Айслипе, хоть и короткая, подвергает и вас, и ребенка излишнему риску, особенно сейчас, когда дороги такие скверные.

Эмма не стала спорить. Маргот права. Долг королевы состоит в том, чтобы оказать придворным дамам эту честь — присутствовать при родах. Тем не менее поместье в Айслипе, хотя она там никогда не была, представлялось ей надежным убежищем и тихой гаванью, и с крайней неохотой она отказалась от этой мысли.

Глава 39

Декабрь 1004 г. Хедингтон, графство Оксфордшир

Две сотни мужчин и женщин собрались в большом зале королевского дворца в день пиршества. До Рождества оставалась еще неделя, и яства, которые подавали в этот вечер, были постными и скромными в сравнении с тем, что будет в день праздника. Тем не менее потолочные балки и закрытые ставнями окна были украшены ветками падуба, сосны и плетями плюща, а в очаге трещал огонь. Огромные подсвечники с толстыми свечами наполняли воздух своим ароматом и заливали помещение ярким светом.

Ведя королеву под руку к помосту, Этельред одобрительно на нее посмотрел. На ней было праздничное платье темно-зеленого цвета. Ее волосы покрывала полупрозрачная ткань с золотыми нитями, а торжественное выражение лица соответствовало случаю, хотя она и не догадывалась о той важной роли, которую ей предстояло сыграть.

Он взошел с ней по ступеням, затем обернулся, чтобы взглянуть на собравшуюся перед ним знать. Этих людей он возвысил, дав им положение и власть, но при этом, глядя в их лица, он едва не впадал в отчаяние. Все они чего-то от него требовали, они бы высосали даже кровь из его жил, если бы могли. Он, словно дуб, зараженный омелой, поддерживал на своих ветвях паразитов, которые в конце концов вытянут из него все жизненные соки.

А вместо благодарности они составляют против него заговоры. О да, он знает об их предательстве! Его осведомители держат его в курсе их замыслов и планов. Он не может никому доверять, и меньше всего — своим сыновьям. Они в сговоре с Эльфхельмом из Нортумбрии, встречались с ним в его замке, чтобы заручиться его поддержкой, когда Этельстан захватит трон.

Конечно, они это отрицают. Они возмущенно все опровергают, и Этельстан громче и энергичнее остальных, заявляя, что они стремятся лишь поддержать своего короля и отца.

«Я прошу вас пойти навстречу Эльфхельму, — сказал ему Этельстан, — прислушайтесь к его советам. Найдите возможность проявить свое благоволение к нему. Если вы этого не сделаете, то посеете семена собственной погибели».

Таким образом, ему приходится выслушивать угрозы из уст родного сына. Он был снисходителен к этелингу, терпел его дерзкие высказывания и деяния гораздо дольше, чем от него можно было бы ожидать, но теперь он положит этому конец. Он сбросит с себя паразитов, стремящихся повалить его, и выполнит клятву, данную мстительному призраку своего мертвого брата.

Король поднял руки, и гул голосов в большом зале стих сначала до негромкого ропота, а потом наступила полная тишина. Неожиданно он со всей остротой ощутил силу своей власти, осознавая, что лишь он из всех собравшихся здесь знает, что произойдет в следующую минуту. Даже Эмма, сидевшая сейчас рядом с ним, — даже она не имела ни малейшего представления о том, что сейчас должно случиться.

Снизу на него взирали застывшие в ожидании лица, а он стоял на помосте, словно собираясь читать молитву. Архиепископ Кентерберийский, который обычно произносил общую молитву, ждал от короля знака начинать и был озадачен тем, что его все нет. Этелинги стояли группой внизу, прямо перед ним, на почетном месте. Находясь ближе всех к королю, за исключением королевы, они также молча глядели на него и ждали.

Этельред взял пергаментный свиток из рук чиновника, стоявшего позади него. Он собственноручно написал в нем текст, поскольку хотел, чтобы, кроме него, никто не знал о его содержании. Сжимая свернутый свиток левой рукой, он обернулся к королеве и, нежно взяв ее за руку, помог подняться.

— Королева Эмма, — объявил он так, чтобы его было слышно во всех отдаленных углах зала, — сестра Ричарда, герцога Нормандии, скоро родит мне ребенка. Я желаю сегодня услышать от каждого в этом зале торжественную клятву верности этому ребенку, — если это будет мальчик, — как моему преемнику на троне королевства.

Слова короля прозвучали в ушах Эммы подобно громовому раскату, и в это мгновение она была рада, что его рука поддерживает ее локоть. Если бы он не сжал крепко ее руку, она точно не устояла бы на ногах.

С его помощью и собрав всю свою силу воли, она смогла удержать себя в руках, услышав его заявление. Ни один мускул на ее лице, сохранившем серьезное спокойное выражение, не дрогнул.

А люди, собравшиеся внизу, даже не пытались обуздать свое потрясение и возмущение. В зале зазвучали удивленные и негодующие возгласы. Кто-то у ширмы в дальнем углу прокричал проклятие, но не королю, а Эмме. Даже церковники явно опешили, а архиепископ Кентерберийский взирал на нее с грозным выражением на лице.

Вся эта суматоха накатила на нее подобно высокой волне, и она, стиснув зубы, делала один глубокий вдох за другим, чтобы унять свой страх. Она взглянула на сыновей короля, стоявших так близко, что до них можно было дотянуться рукой. Эмма обратила взгляд на Этельстана в поисках сочувствия, но в ответном взгляде увидела лишь удивление и недоумение. Стоявший рядом с ним Эдмунд взирал на нее с ненавистью.

«Боже милостивый! — подумала она. — Что за демон внушил эту мысль Этельреду?» Каждый в этом зале подумает, что это влияние Эммы, будто она смогла убедить его в том, что ее сын, сын законной королевы, имеет больше прав на престол, чем его сыновья от первой, некоронованной супруги. Они ведь не видят ничего, кроме того что лежит на поверхности. Не видят того, что Этельред одним этим шагом создал между ней и любым из присутствующих здесь непреодолимую преграду, столь же надежную, как если бы поместил ее в монастырь на уединенном острове в море. Обиды, заговоры и интриги, которые клубились вокруг дворца и короля, теперь обрушатся всей своей злобой на королеву и ее ребенка.

— Мне нужно сесть, — прошептала она Этельреду.

Он кивнул, поддерживая ее, пока она усаживалась. Казалось, его совсем не смутил тот переполох, который вызвали его слова. Так же невозмутимо он подозвал к себе архиепископа и вручил ему свиток. Король снял золотой крест, который на золотой цепи висел на его шее, и устремил взгляд на старшего сына.

Этельстан замер в нерешительности, и Эмма, затаив дыхание, наблюдала, как отец и сын вперили друг в друга яростные взгляды, разделенные пропастью, которая, казалось, расширялась прямо на глазах. Наконец Этельстан шагнул вперед и взял крест в правую руку. Но, прежде чем он начал произносить свою клятву, Этельред взял его левую руку и положил ее на круглый живот Эммы. Она ощутила, как ребенок внутри толкнулся, и увидела, как лицо Этельстана покраснело. Но он не взглянул на нее, а неотрывно смотрел на отца, громко повторяя клятву, которую читал для него архиепископ.

Она едва не рыдала от горечи и разочарования. Этельстан знал ее как никто другой здесь, но даже он, должно быть, думал, что она это все подстроила, что она — его враг. Никто в этом зале не поверил бы, что Этельред делает это не по наущению своей королевы.

Один за другим люди подходили и приносили свою клятву, одной рукой взявшись за крест, другую положив ей на живот. Она смотрела в лица этелингов, пока они отрекались от своего врожденного права в пользу еще не появившегося на свет брата: Экберт со взглядом, полным возмущения; Эдмунд, в глазах которого безошибочно читалась испепеляющая ненависть; сбитые с толку Эдрид и Эдвиг; и самый младший, одиннадцатилетний Эдгар, съежившийся после приказа отца говорить громче, чтобы всем было слышно.

После этого она перестала следить за происходящим. Сперва она смотрела по сторонам, разглядывая присутствующих мужчин и женщин, чтобы как-то отвлечься от череды людей, по большей части сердитых, проходивших мимо нее. Эльгива стояла недалеко от помоста вместе со своим братом Вульфом. За ее спиной был человек, черты лица которого Эмме показались знакомыми, но его имя ей вспомнить не удалось. Гладковыбритый и привлекательный, он выглядел достаточно безобидно, и тем не менее что-то в его внешности вызывало у нее сильную тревогу. Причина беспокойства Эммы ускользала от ее понимания, и, отчаявшись, она бросила биться над этой загадкой.

Она мысленно унеслась прочь отсюда, через Ла-Манш, в Фекан, в огромную церковь, которая стояла недалеко от замка ее отца. Ей было пять лет, и мать ввела ее в боковой придел, где велела положить руку на мраморный постамент, на котором когда-то стоял ангел.

Он появился там в год рождения Эммы и оставил после себя след ноги на камне. С тех пор след еще более углубился от многочисленных прикосновений благоговеющих прихожан.

Если даже мрамор истирается от прикосновений рук, то что же говорить о женщине? Появится ли у нее синяк на животе после этой церемонии? А что будет с ребенком? Не приведет ли враждебность, которую она ощущала, словно горячий ветер, к тому, что он родится уродцем?

Неожиданно перед ней замаячило лицо элдормена Эльфхельма. Его черные и холодные змеиные глаза глядели на нее с нескрываемой ненавистью. В это мгновение Эмма осознала, что ей нужно отсюда уехать. Она не станет рожать своего ребенка среди врагов. «Завтра, — пообещала Эмма себе, — я уеду в Айслип».

Следующим утром Этельстан стоял на берегу разлившейся реки Черуэлл рядом с Эдмундом и Экбертом, глядя, как его отец ведет Эмму на ожидающий ее корабль. День выдался мрачным, на небе низко висели тучи, угрожающие дождем. Несмотря на то, что королева была уже на сносях, ее походка была твердой, а спина прямой.

Элдормен Эльфрик, которого она попросила сопровождать ее в короткой поездке в Айслип, стоял одной ногой на деревянной пристани, а другой — на планшире «Троицы» и протягивал руку, чтобы помочь королеве взойти на борт. Схватившись за его руку, она шагнула на палубу и осторожно прошла к небольшому укрытию посреди судна, даже не взглянув на своего мужа на прощание.

«Это и к лучшему», — подумал Этельстан, поскольку король отвернулся сразу же, как только передал жену другому, словно она была каким-то грузом. Этельред уже шел назад, к толпе своих тэнов и их жен, пришедших с ним на берег. Он шел легким шагом человека, который только что избавился от тяжкого бремени.

А Этельстан наблюдал, как придворные дамы и слуги, которые последуют за королевой, погружались на меньшие суда для короткого путешествия вверх по течению. Наконец, команда «Троицы» отвела судно от залитого водой причала на глубокое русло реки.

Стоявший рядом Эдмунд отвернулся и сплюнул.

— Ну, вот мы и избавились от нее, — проворчал он. — Она, должно быть, опоила чем-то короля, чтобы настроить против нас. Если она умрет, рожая своего нормандского щенка, вы от меня слез не дождетесь.

Этельстан стиснул зубы, но защищать Эмму перед Эдмундом уже не стал. К тому же в этом Эдмунд вполне мог быть прав. Вполне возможно, что Эмма убедила их отца лишить наследства своих старших сыновей, чтобы благодаря своему ребенку обрести власть.

— Молись, чтобы у нее были только дочери, — пробормотал Экберт.

— Даже если у нее родится сын, — снова напомнил братьям Этельстан, — для нас особого вреда от этого не будет. Наш отец пока еще крепок, он будет носить корону, скорее всего, долгие годы и еще сто раз может изменить свое решение о преемнике.

— Если его не постигнет несчастный случай, — мрачно заметил Эдмунд. — Святой король Эдвард принял раннюю мученическую смерть, которую не мог предвидеть.

Этельстан фыркнул.

— Не думаешь ли ты, что кучка английской знати скинет нашего отца, чтобы посадить на трон младенца? — насмешливо спросил он. — У Эммы мало сторонников, и ни одного из них я не могу представить поднявшим руку на короля.

— Не нужно недооценивать честолюбивых матерей, — прорычал Эдмунд.

Этельстан метнул на него строгий взгляд. Сила, вознесшая их отца на престол, всегда была покрыта пеленой таинственности, но народная молва возлагала вину на вдовствующую королеву. Верил ли в это Эдмунд?

— Также не забывай, — задумчиво добавил Экберт, — что у Эммы есть сторонники по ту сторону Ла-Манша. Если умрет король, то именно ее брат возьмется за ее дела. Ты сам говорил, что он, возможно, лишь пешка в руках викингов. Кто знает, какие у герцога Ричарда заготовлены планы на тот случай, если нашего отца постигнет преждевременная смерть?

Эдмунд промычал, соглашаясь.

— Не удивлюсь, если узнаю, что золото Ричарда уже нашло свой путь в сундуки некоторых наших северных землевладельцев. Ходят слухи, что он жаждет видеть Англию под властью Дании и Нормандии.

— Но это же смешно! — возразил Этельстан. — Ваши доводы один другому противоречат. Невозможно одновременно утверждать, что королева стремится посадить на трон своего нерожденного ребенка и что брат собирается использовать ее в интересах иностранных сил, которые первым делом ее же ребенка и убьют. И вы полагаете, что она все это замышляет при живом муже, будучи королевой Англии?

Экберт пожал плечами.

— Мы лишь рассматриваем возможные варианты, — сказал он. — Да, они кажутся нелепыми, но нынешнего короля посадили на трон события, значительно менее предсказуемые. Кто мог предположить, когда родился наш отец, что однажды он воссядет на трон? Он был третьим сыном молодого здорового короля. И при этом наш отец сначала из третьего сына превратился во второго, а затем и в короля — всего за каких-то несколько лет.

— У сына Эммы, если она когда-нибудь родит сына, будет семеро старших братьев, — ответил на это Этельстан.

— Шестеро, — возразил ему Экберт. — Ты забыл, что Эдвард уже умер.

Этельстан вздрогнул. Смерть Эдварда была все еще свежей раной.

— Если заявление отца, сделанное им вчера вечером, останется в силе, — не согласился Эдмунд, — у сына Эммы будет больше прав на корону, чем у любого из нас.

— Без настоящих сторонников, кроме королевы-вдовы, — повторил Этельстан, — не считая ваших воображаемых нормандских марионеток где-то там на севере.

— А что ты скажешь об элдормене Эльфрике? — спросил Эдмунд. — Несомненно, честь не позволит ему преступить данную вчера клятву, но найдутся другие, кто последует его примеру.

Этельстан устремил взгляд на реку и на корабль, который вот-вот минует излучину и скроется из виду. Насколько сильна преданность Эльфрика? Кому он сейчас более лоялен, королю или Эмме?

— Люди верны своим клятвам, — сказал он, — до тех пор пока им это выгодно. В чем будет выгода тэнов Этельреда, если они посадят на трон младенца? Англии нужен сильный король, такой, который сможет защитить ее берега от налетов викингов.

— А зачем тогда отец потребовал, чтобы мы клялись в верности ребенку Эммы, если это было не по ее наущению? — спросил его Экберт. Он покачал головой. — Я видел, как он на нее смотрит. Отец не любит ее, значит, он это делал не из любви. Думаю, она его околдовала.

— Что бы его к этому ни побудило, — негромко сказал Эдмунд, в то время как все трое, повернувшись, направились ко дворцу, — эта клятва помешает тебе, Этельстан, привлечь на свою сторону союзников, если ты заявишь свои претензии на трон. Тебе будет нелегко собрать людей под свои знамена.

— Я тоже так думаю, — отозвался Этельстан, — и могу поспорить, что нам не нужно искать других объяснений для вчерашних клятв. Король мне не доверяет, и я не знаю, как вернуть его расположение. Тем не менее, пока я владею мечом Оффы, я могу предъявить свои права на трон. Если будет необходимость, я подниму этот меч на любого, кто станет угрожать Англии, даже если это будет сам король.

Когда они подошли к воротам частокола, на и без того уже раскисшую землю полился проливной дождь. Однако Этельстан его почти не замечал, его мысли перенеслись к кольцу древних камней, где прозвучали слова прорицательницы.

Мечом ты, наверное, владеть будешь, но скипетр не получишь.

Действительно, ему был пожалован меч Оффы, как она и предрекла, но с того зимнего дня, когда она предсказала его будущее, многое изменилось. Может быть, его судьба также изменилась?

Неожиданно он осознал, что это необходимо выяснить. На юге есть люди, готовые сражаться за него, если он решит взойти на трон. Братья тоже его поддержат, невзирая на данную ребенку Эммы клятву. А если у Эммы родится дочь, или если викинги нападут весной и вся Англия сплотится вокруг короля, или если ему удастся вернуть доверие отца, тогда необходимость в мятеже отпадет. В конце концов скипетр окажется у него в руках даже без необходимости обнажать меч, чтобы его получить.

Распрощавшись со своими братьями, Этельстан направился в свои покои, но он уже был полон решимости не позже, чем через час, выехать на королевскую дорогу, ведущую в Солтфорд.

Пока гребцы отводили «Троицу» от причала, Эмма так и не обернулась, чтобы взглянуть на удаляющийся берег. Там не было никого, кто пожалел бы о ее отъезде, и она испытывала лишь облегчение оттого, что покинула Хедингтон со всей его враждебностью.

Однако разлившаяся река, бурая вода которой пенилась и бурлила за бортами судна, не давала надежды на то, что это короткое путешествие окажется легким и приятным. Быстрое течение неслось им навстречу, а в отдалении виднелась темная пелена, опускающаяся от туч к горизонту. Видимо, скоро они попадут под проливной дождь.

Она сидела в палатке, установленной посреди палубы, в которой она могла укрыться от дождя, опустив перед собой ее полы. Но плащ Эммы уже был влажным от тумана и брызг речной воды, а кроме того, ей не хотелось плыть, ничего не видя вокруг. Лучше уж промокнуть и замерзнуть, чем страдать от тошноты в духоте. Маргот, похоже, совершенно не беспокоила качка, и она уже, кажется, задремала в их импровизированном укрытии.

Эмма поплотнее закуталась в плащ, когда сильное течение, захватив корму, неожиданно подбросило их судно. Ребенок внутри у нее толкнулся, как будто выражая свое неудовольствие трудностями водного пути, и Эмма поняла по шевелению своего живота, что ее плод переворачивается. Спина болела все утро, болела и сейчас, и, несмотря на свежий ветер, она ощущала сонливую вялость. Эмма поерзала на скамье, но из попытки как-то подстроиться под ритм трясущегося и вздрагивающего судна ничего не вышло.

Борясь с рекой и ругая сильное встречное течение и ветер, гребцы силой своих рук продвигали судно вперед. Приступ острой боли в спине снова заставил ее искать удобное положение на подушках. Несмотря на качку, Маргот начала тихо всхрапывать в противоположном углу палатки.

Выглядывая на проплывающие мимо пейзажи, Эмма совсем потеряла счет времени. По обе стороны из воды поднимались ясени, поскольку река разлилась далеко за пределы своих берегов. «Так, должно быть, выглядят болота», — подумала она. Мир затопила вода, и земля, которая должна быть по-зимнему бурой, теперь блестела в тусклом свете пасмурного дня, куда бы Эмма ни посмотрела. Она сочла бы такое состояние природы красивым, если бы оно не сулило голод по весне.

— О Пресвятая Дева, — прошептала она начало молитвы о милосердии.

Но, прежде чем она смогла продолжить молитву, корабль, наконец начавший продвигаться вперед плавно, вдруг поднялся и затем резко упал, как будто невидимая рука подняла его нос из воды и потом отпустила. Этот неожиданный толчок встряхнул ей нутро, и тошнота подступила к горлу Эммы. Маргот, вздрогнув, проснулась, перекрестилась и устроилась, чтобы спать дальше.

Эмма тяжело сглотнула, пытаясь утихомирить свой желудок. Она снова попыталась подстроиться под ритм работающих веслами гребцов, но не преуспела в этом. Судно металось из стороны в сторону и вставало на дыбы, будто на него нападало речное чудовище. Что-то с громким скрежетом царапнуло его обшивку, отчего сердце Эммы оборвалось, и тут же на него обрушился дождь, косой колючий ливень, заставивший Эмму сжаться.

Боль в спине становилась невыносимой, превращаясь в яростные спазмы, пронзающие ее живот, принуждающие ее скрючиваться и хватать ртом воздух. Она ощутила, что между ног у нее стало мокро, и вспомнила другой раз, когда, проснувшись, обнаружила себя скользкой от крови. Все повторялось. Боже праведный, это случилось снова!

Она громко закричала от страха и боли, и в то же мгновение рука Маргот легла ей на локоть.

— Что такое? — тревожно спросила она.

— У меня пошла кровь, — прошептала Эмма, всхлипывая. — У меня выкидыш, как в прошлый раз.

Но Маргот уже энергично действовала под плащом Эммы среди подушек.

— Нет, миледи, это не кровь. Это вышли воды. Сейчас появится ребенок.

Сжимая рукав Маргот, Эмма сцепила зубы от пронзающей ее боли.

— Но ведь еще слишком рано! — возразила она.

— Да, ну что ж, — пробормотала Маргот, — Бог рассудил по-другому.

Слух Эммы, с детства натренированный улавливать малейшие изменения в голосе старушки, уловил тревожные нотки, которые ей бы не хотелось слышать. Это наполнило ее сердце холодом страха. Когда боль немного отступила, она вдохнула, чтобы задать вопрос, но Маргот принялась водить руками по ее вздувшемуся животу, как будто пытаясь что-то сообщить ребенку с помощью неведомого языка прикосновений.

— Ребенок все еще слишком высоко, — сказала она и, поджав губы, строго взглянула Эмме в глаза. — Не стану вам лгать, миледи. Вам предстоит очень усердно поработать, чтобы ребенок появился на свет. Положимся на помощь Богородицы и возблагодарим Бога за то, что вы молоды и сильны.

Сильна! Она вовсе не ощущала себя сильной. Она чувствовала слабость и страх. Ей хотелось, чтобы Уаймарк и Хильда были сейчас рядом, хотелось оказаться под защитой толстых стен. Как ей это удастся на корабле, под ледяным дождем, в окружении грубых мужланов? Все шло не так, как надо.

Маргот обернулась, чтобы опустить полы и не позволить дождю залить палатку, и Эмма бы этому воспротивилась, но ее сотряс новый приступ, и она, закрыв глаза, сосредоточенно пережидала мучительную боль внутри.

— Но почему так больно? Почему так рано? — вопрошала Эмма, стиснув зубы, а страх все ширился и креп в ее сердце. — Роды Уаймарк не так начинались.

— Каждые роды отличаются от других, — ответила ей Маргот. — У Уаймарк все произошло в срок, и родовые пути были раскрыты, когда отошли воды. Вам повезло меньше. — Она принялась разминать Эмме спину. — Расслабляйтесь между приступами, девочка моя. Вам понадобятся все ваши силы, чтобы все получилось.

Эмму охватывал панический страх с каждой новой родовой схваткой. Ей хотелось, чтобы боль прекратилась, хотелось избежать этого испытания. Слишком тяжело. Бог отвернулся от нее, и она осознала с ужасающей ясностью, что ей приходит конец. Ребенок умрет, и она умрет тоже.

— Мне страшно! — закричала она, вцепившись в руку старой няньки.

— Конечно, вам страшно, — успокаивающе согласилась с ней Маргот. — Каждой женщине страшно, когда приходит ее время. Но вы не должны забывать о том, кто вы. — Обхватив лицо Эммы обеими ладонями, она пронзительно взглянула ей в глаза. — Вы — дочь Ричарда Нормандского. Вы — королева всей Англии. В ваших венах, детка, течет кровь викингов. Неужели вы позволите страху одолеть вас?

Глядя в карие глаза, которым Эмма доверяла всю жизнь, она не увидела там и следа беспокойства, только твердую решимость. То, что сказала Маргот, правда. Ей следует помнить о том, кто она и почему избрана для этой роли. Если она позволит своему страху захватить себя, значит, она не выполнит долг королевы, долг дочери и, что хуже всего, долг матери. Второй раз она этого допустить не может. Она не может допустить, чтобы еще один ее ребенок умер. Она будет бороться. Если ей суждено умереть, так тому и быть. Но она не даст своему ребенку погибнуть внутри себя.

— Что я должна делать?

— Вам нужно ходить, чтобы плод принял правильное положение. Но здесь вы не можете этого сделать. Как только мы прибудем в Айслип…

— Я не хочу ждать до Айслипа, — прервала ее Эмма. — Сейчас! Я буду ходить сейчас.

Чем раньше она начнет ходить, тем раньше ребенок появится на свет. Она по-прежнему боялась того, что ее ожидает впереди, но она хотела, чтобы это закончилось как можно скорее.

— Вы не можете ходить под дождем по залитой водой палубе! — решительно возразила Маргот. — Еще, чего доброго, свалитесь за борт и утонете.

— Мы не в открытом море, — сказала ей Эмма и с трудом поднялась на ноги, вцепившись в подпорку посередине палатки. — Все равно не могу сидеть на месте. Боль будет легче терпеть, если двигаться, правда ведь? Позовите на помощь лорда Эльфрика.

— Но, миледи…

— Мне нужно двигаться, Маргот! — вскрикнула она, когда на нее накатила очередная волна боли. — Умоляю, приведите Эльфрика!

Весь следующий час, вцепившись одной рукой в надежное крепкое плечо Эльфрика, а другой ухватившись за рею со сложенным парусом, Эмма делала шесть шатких шагов вперед по вздымающейся палубе и шесть в обратном направлении. Дождь хлестал ее лицо, промокший плащ и юбки затрудняли движение. Всякий раз, когда приступ родовых схваток усиливался и у Эммы от боли подкашивались ноги, она, остановившись, приваливалась к могучему торсу элдормена. Каждую новую волну она переносила, страдая молча и напоминая себе, что она королева Англии и знает свой долг. Никто не услышит ее крика, даже гребцы, которые бросали на нее тревожные взгляды, налегая на весла. Все свое внимание Эмма обратила внутрь себя, и, подобно зверю, который отгрызает себе лапу, чтобы вырваться из капкана, она терпела боль и холод, дождь и качку корабля.

Все, что было за пределами ее тела, для нее исчезло, осталась одна цель — вытолкнуть свое дитя на свет Божий.

Наконец судно пришвартовали к причалу Айслипа, и Эмма, поддерживаемая Маргот и Эльфриком, увязая в грязи, двинулась к замку, впрочем, даже не замечая его спасительных стен. С нее стащили мокрые одежды, укутали в толстые теплые простыни и поместили бы на кровать, но она отказалась ложиться. Подгоняемая неутихающей болью, она продолжала ходить. Иногда, в редкие минуты облегчения, она отдыхала, повиснув на Маргот или ком-нибудь другом из присутствующих, успевая даже задремать. Иногда она падала на расстеленные наскоро на деревянном полу шкуры и стояла на четвереньках, словно животное, пока потребность ходить снова не поднимала ее на ноги.

Так проходил час за часом, но дитя все не появлялось.

Глава 40

Декабрь 1004 г. Неподалеку от Солтфорда, графство Оксфордшир

Этельстану понадобилось почти два дня, чтобы добраться до Солтфорда по дорогам, превратившимся в болото от нескончаемого проливного дождя. Свет едва пробивался сквозь плотные серые тучи, когда он подъехал к вершине холма с менгиром, но в эту минуту дождь немного успокоился.

Своих спутников он оставил в Солтфорде и теперь, спешившись, смотрел на кольцо камней, вкопанных на поляне внизу. Она стояла посреди круга, подняв на него лицо, закутанная во множество шалей и платков и освещенная скудным светом костерка, трещавшего в каменном очаге у ее ног. Она не сдвинулась с места, просто продолжая ждать, и, как и в прошлый раз, он почувствовал, что ждет она именно его.

Этельстан повел своего коня вниз по пологому склону в рощу, где привязал его к ветке дуба на опушке. На другой стороне раскисшей поляны он заметил коричневый плетень, обмазанный глиной, окружавший стены ее хижины, скрытой среди деревьев. Соломенная крыша наполовину поросла мохом, и все ее жилище требовало безотлагательного ремонта.

Шагнув в просвет между двумя гигантскими камнями, Этельстан вошел в кольцо, отчасти ожидая услышать раскат грома. Однако, напротив, его встретила абсолютная тишина, более зловещая, чем любые звуки.

Он поклонился женщине, не отводившей от него взгляда, в котором не было и намека на гостеприимство.

— Зачем ты явился, сын короля? — спросила она приглушенным голосом. — Неужели ты так заблудился, что я должна указать тебе путь?

Неожиданно он осознал, что именно за этим он к ней и явился. Он заблудился. Как будто перед ним было множество дорог, и он нуждался в подсказке, чтобы решить, какую из них выбрать.

— Думаю, матушка, — отозвался он, — что каждый, кто вас ищет, в каком-то смысле заблудился. — Взглянув на ее хижину, он покачал головой. — Неужели в эти дни к вам больше никто не приходит? Похоже, вы не готовы к зимним холодам.

— Люди помогают, чем могут, — ответила она. — Но в этом году довольно мало посетителей.

Он вытащил кошелек из-за пояса и протянул ей, но она не шелохнулась, чтобы взять его.

— Когда-то вы мне объявили, — произнес он, явственно припоминая каждое слово, сказанное ею в прошлый раз, — что в моей руке достаточно силы, чтобы владеть мечом Оффы, но скипетра я не получу. Теперь я пришел просить вас, чтобы вы еще раз прочли мое будущее и сказали, не окрепла ли моя рука настолько, чтобы владеть и скипетром.

Она продолжала стоять неподвижно, пристально глядя ему в глаза. Затем она сдвинула платок, закрывавший ее лицо, и Этельстан наконец увидел его. С удивлением он осознал, что она вовсе не старуха, как он думал. Кожа ее лба и щек оказалась гладкой, хотя и не по-саксонски смуглой. «Должно быть, она из Древнего Народа, который здесь обитал до того, как из-за моря пришли первые саксонцы», — решил он. Вопреки его предположению, она была почти одного с ним возраста, и у него даже возникло подозрение, что это другая женщина. Но голос был тот же. Хотя он и слышал его всего один раз, спутать его с другим он не смог бы.

— Если ты надеешься подкупом заставить меня говорить тебе приятное, то зря тратишь деньги, — сказала она ему. — Я говорю только правду, какой бы она ни была. Серебром этого не изменить.

— Тогда возьмите серебро, леди, — сказал Этельстан, — и говорите мне вашу правду взамен, поскольку я на распутье и не знаю, какую дорогу выбрать.

Ворожея протянула руку, и Этельстан опустил на нее кошелек. Затем, стянув рукавицу, раскрыл перед ней свою ладонь. Но она, взявшись за нее своей рукой, посмотрела ему прямо в глаза, как будто могла заглянуть через них в самую его душу и прочесть там все, что ему было предначертано судьбой.

Потом, закрыв глаза, она какое-то время стояла, не шелохнувшись, сжимая своими тонкими холодными пальцами его ладонь. Наконец она заговорила, и ее голос, глубокий и сильный, как и в прошлый раз, отозвался эхом во всем его существе, проникая в кровь и кости.

— В твоих руках будут и меч, и щит, — промолвила она. — Но корона и скипетр останутся для тебя недосягаемыми. Ибо тот, кто возьмет в руку скипетр, сначала должен взять руку королевы Англии.

Этельстан вздрогнул, услышав эти слова. Сомнение и надежда обуревали его в одно и то же время. Он пытался вырвать руку королевы у своего отца, но потерпел в этом неудачу. Что, если он попробует еще раз? Добьется ли он успеха?

Женщина перед ним открыла глаза и устремила на него пристальный взгляд. В нем Этельстан прочел печаль и безмерное сочувствие.

— Трудная дорога предстоит сыновьям Этельреда, — прошептала она. — Всем, кроме одного.

Глава 41

Декабрь 1004 г. Айслип, графство Оксфордшир

Для королевы и ее свиты две ночи в замке Айслипа пролетели незамеченными, так как все это время они прожили в нескончаемых сумерках, озаренных пламенем факелов, пока Эмма пыталась родить ребенка, который все никак не хотел появляться на свет.

В эти часы агонии Эмму одолевала все бóльшая усталость. Поддерживаемая женщинами, которым сильнее всего доверяла, она вышагивала бесконечные мили по комнате, вперед и назад, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться от боли, превратившей ее существование в один сплошной кошмар. Пережив, как ей казалось, целую вечность мучений, она хотела только их конца, даже если бы это значило умереть. Наконец, не имея больше сил ходить, она позволила отвести себя на кровать.

— Я хочу видеть отца Мартина, — прошептала она Маргот, когда внутри снова стала нарастать волна боли, — пусть отпустит мои грехи.

Но Маргот, стиснув ладонь Эммы, как будто этим могла воскресить в ней силы, возразила:

— Вы еще не закончили свое дело, миледи. Ребенок скоро появится. Я не позволю вам сдаться.

Боль снова сжала Эмму в своих тисках, и она вцепилась в старческую руку и громко закричала. Когда приступ прошел, она выдавила усталую улыбку для своей пожилой няньки.

— Верно, Маргот, — сказала она, — но я боюсь просить высшие силы о помощи.

Родовые муки отступили на минуту, и Эмма закрыла глаза. Когда она их вновь открыла, рядом с ней стоял священник, осеняя ее лоб крестным знамением.

Схватив его ладонь, она сжала ее, когда схватки возобновились. Его рука, теплая и крепкая, помогла ей пережить еще один приступ.

— Я должна исповедоваться в тяжком грехе, — сказала она едва слышным голосом.

Священнику пришлось поднести ухо к ее рту, чтобы разобрать ее слова.

— Не волнуйтесь, миледи, — сказал он, перекрестив ей губы. — Я уже отпустил все ваши грехи. Нет надобности об этом говорить.

Она с благодарностью улыбнулась. Теперь ей лишь остается молить о прощении своего ребенка, которого она так и не смогла родить, так как, несмотря на все старания Маргот и ее собственную решимость, сил у нее почти не осталось. Она снова закрыла глаза, но сон ее в очередной раз оборвался приступом.

Теперь рядом с ней были Маргот и Уаймарк, и Эмма, вцепившись в их руки, кричала, пытаясь вытолкнуть из себя боль.

— Да, вы должны тужиться, — произнесла Маргот таким же хриплым голосом, как и у нее самой. — Давайте! Уже скоро!

Они стащили ее с кровати и усадили на стул для родов, и из какого-то тайника внутри нее, о существовании которого Эмма даже не подозревала, неожиданно пришли свежие силы. Сжимая руку Уаймарк, она тужилась, поощряемая Маргот. Ей казалось, что время, так долго не двигавшееся с места, теперь полетело, когда она последним невероятным усилием наконец вытолкнула на свет Божий свое дитя. Она услышала плач младенца, и голос Маргот, словно донесшийся откуда-то издалека, вернул Эмму из окутывающего ее тумана бессилия.

— У вас сын.

В следующую минуту Эмме в руки вложили крохотный сверток, издающий пронзительный писк, и она сквозь пелену слез глядела на это маленькое чудо — ребенка. Ей уже несколько раз доводилось видеть новорожденных, но этот был вопиюще мал, как ей показалось. При этом он выглядел достаточно энергичным, краснолицым и яростно вопил из-за того, что его вытолкнули в этот незнакомый ему мир.

— Он выживет? — спросила она озабоченно.

— Он очень маленький, ничего не скажешь, — отозвалась Маргот. — Но легкие у него в порядке, и на вид он вполне здоров. У кормилицы он быстро поправится, миледи.

— Никаких кормилиц, — прошептала Эмма. — Я сама его буду кормить.

Она никому не доверит заботу о собственном сыне, так как все ее будущее завист от него. Он объявлен преемником короля, и врагов у него тьма. Ее задача — защитить его и подготовить к той роли, которую ему предстоит сыграть.

Эмма коснулась макушки младенца легким поцелуем, а затем восхищенно наблюдала, как он, найдя губами ее грудь, принялся сосать.

— Ты самое прекрасное существо из всех, каких я когда-либо видела.

Она вздохнула и поняла, что ее уже переполняет ошеломляющей силы любовь к нему. В свете этой любви Эмма по-иному взглянула на деспотическое требование клятвы в Хедингтоне.

Пока она была беременной и беспомощной, попытка Этельреда ослабить своих предполагаемых врагов, объявив своего будущего сына преемником, представлялась Эмме мечом, приставленным к ее горлу. Но теперь она — мать единственного сына Этельреда, рожденного коронованной супругой. Теперь у нее будет больше власти, чем она могла надеяться, и, вне всякого сомнения, больше, чем Этельред рассчитывал ее дать. Эмма не просила его об этом, и все же семена будущего были вложены в ее ладони. Ее задача теперь — взрастить их ради своего сына.

— Нужно сообщить об этом брату, — сказала Эмма Уаймарк.

Она должна послать ему весточку о том, что у нее родился сын, наследник английского трона. Если она попросит, Ричард пришлет ей еще гвардейцев, солдат, преданных ей лично.

— И оповестите короля о том, что Господь и его жена подарили ему еще одного сына.

Глава 42

Январь 1005 г. Хедингтон, Оксфордшир

В день Богоявления на состоявшейся в Хедингтонском дворце торжественной церемонии королевскому двору в первый раз был показан этелинг Эдвард, сын короля Этельреда II и королевы Эммы. В большом зале дворца толпились епископы и аббаты, самые верные тэны короля, их жены и дети, а также их прислуга. Все сгорали от нетерпения увидеть молодую королеву и ее ребенка, которого Этельред объявил своим преемником.

Леди Эльгива, как и подобало дочери могущественного элдормена Нортумбрии, стояла у стола прямо у монаршего престола, с братьями и отцом. Она смотрела на царственную чету, поражаясь показной сплоченности королевского семейства. Она не сомневалась в том, что в этом зале не найдется никого, кто мог бы в нее поверить, но зрелище впечатляло.

Королева стояла по правую руку от короля, а за ней торжественно выстроились три дочери Этельреда. Старшая, Эдит, дерзко взирала на собравшихся в зале вельмож, приподняв одну бровь, словно оценивая каждого из них. Эльфгифа явно скучала, борясь с зевотой. Вульфхильда вертелась на месте, то и дело с любопытством вытягивая шею вперед, чтобы посмотреть на младенца у Эммы на руках.

По левую руку короля стояли шестеро его сыновей, такие же серьезные, как и сами король с королевой, выстроившись по старшинству и положению — Этельстан, Экберт, Эдмунд, Эдрид, Эдвиг и Эдгар. Все они, каждый по-своему, были красивыми парнями. Но всех детей короля, одетых в отороченные соболями неяркие наряды, затмевала королева Эмма, сияющая, словно солнце, в свете пламени факелов.

На ней было узкое платье из золотой парчи, расшитое серебряной нитью и украшенное драгоценными каменьями, обрамляющими вырез у горла и длинные, собранные в складки рукава. Платье тесно охватывало ставшую снова тонкой талию королевы и натягивалось на груди так туго, что Эльгива вдруг осознала: Эмма сама кормит своего ребенка. На голове королевы мерцало длинное бледно-желтое покрывало, а поверх него была надета тонкая золотая корона, усеянная жемчугами. Это был подарок короля, Эльгива не сомневалась. Также он пожаловал Эмме земли — помимо того что он даровал своему новорожденному сыну. И все это будет в распоряжении Эммы.

Эльгива отвела взгляд от короны Эммы и стала разглядывать ребенка — закутанный в одеяло, расшитое золотой нитью, уснувший на руках матери малыш был так мал, что больше напоминал куклу.

— Я думаю, — прошептала Эльгива своему отцу, пока все остальные читали «Отче наш» на латыни, — старшим этелеингам не стоит опасаться этого младенца. Он, похоже, отдаст Богу душу от легкого ветерка.

— Может, он и немощен, — мрачно возразил ей отец, — но у всех нас появилась весомая причина для опасений, так как королева доказала свою способность произвести на свет живого ребенка, к тому же сына. Если она родит Этельреду еще шестерых сыновей, однажды мы проснемся и обнаружим себя втянутыми в междоусобную войну наследников престола. И нам всем тогда придется выбирать, чью сторону принять, и последний из этелингов, оставшийся в живых, станет королем.

— Ну, бесспорно, победит не этот, — сказала Эльгива свистящим шепотом, снова поднимая глаза на крохотного младенца в руках Эммы.

— Вероятно. Но могут появиться и другие дети, и даже больной сын может стать пешкой в этой королевской игре. Многое зависит от того, кого королева сможет привлечь сейчас на свою сторону. Взгляни на нее. Она купается в золоте, и не все оно получено от Этельреда.

Эльгива снова обратила свой взгляд на королеву. При дворе всем было известно, что ее золотое платье — нормандской работы, и это лишь часть того, что прислали из Нормандии несколько месяцев назад, когда королева в первый раз объявила о своей беременности.

— Держу пари, — продолжал Эльфхельм, — Ричард Нормандский настроен видеть сына Эммы на английском троне. Теперь, когда ее ребенок объявлен преемником короля Этельреда, он, скорее всего, пришлет ей еще больше подарков. На золото своего брата королева сможет купить преданность многих.

— Но люди по-прежнему винят ее управляющего за разорение Эксетера, — возразила Эльгива.

Такие разговоры она слыхала от монашек того жалкого монастыря, где ей приходилось ночевать, и, если уж и до монашек дошли эти слухи, значит, об этом судачат повсюду.

— Это пошатнуло ее репутацию. Она уже не так любима народом, как раньше.

— Народ всегда будет ее любить, — шепнул Вульф, склонившись к ее уху, — пока она молода, красива и мать этелинга.

Эльгива фыркнула.

— Я бы лучше была женой этелинга, чем матерью хныкающего младенца вроде этого.

Она перевела взгляд с Эммы и ее ребенка туда, где по левую руку от короля стоял Этельстан.

— Старший сын короля по-прежнему владеет мечом Оффы, не так ли? До тех пор пока этот символ королевской благосклонности в его руках, он может использовать его, чтобы сплотить вокруг себя соратников, даже тех, кто еще недавно клялся в верности его сводному брату-младенцу.

На этот раз фыркнул отец Эльгивы.

— Меч Оффы может иметь некоторое влияние, но, когда придет время, определять, кому быть следующим королем Англии, будет сильная рука человека, сжимающая этот меч. И ты, девочка, лучше выкинь из головы идею выйти замуж за этелинга, поскольку Этельред не позволит никому из своих сыновей жениться, пока он жив. Король, возможно, глуп, но не настолько. И когда тебе придет время выходить замуж, то решать, за кого именно, буду я, а не ты.

Эльгива прикусила губу, внезапно ощутив тревогу. Если то, что сказал ее отец, правда, значит, ее мечтам о престоле не суждено осуществиться. Она не может ждать смерти Этельреда, чтобы выйти замуж. До этого могут пройти еще долгие годы, и кому она будет нужна, когда станет слишком старой, чтобы родить детей? Она боялась, что у отца вообще никого нет на примете. Он — элдормен Нортумбрии. Единственный по-настоящему выгодный для него союз возможен лишь с сыном короля, а если эта возможность для нее потеряна, то ничего не остается, кроме как… Эльгива метнула на него быстрый взгляд исподтишка. Он ведь не запрет ее в монастыре, правда? Она убьет себя, если он это сделает.

Она снова взглянула на сверкающую золотом Эмму, баюкающую на руках своего младенца, и давняя зависть Эльгивы к королеве вспыхнула с новой силой. В длинном списке лиц, которые однажды сполна хлебнут мести Эльгивы, списке, включающем ее отца, братьев и даже короля с сыновьями, королева Эмма значилась в самом начале.

Стоя в окружении своего семейства, Этельред сдерживал свое нетерпение, пока Вульфстан бубнил слова благословения, казавшегося бесконечным. Пышная церемония была идеей архиепископа, на которую его вдохновила недавняя поездка в Рим, где в раззолоченных палатах Папы Римского он осознал важность ритуала. Безусловно, Вульфстан был прав. Семейству Этельреда было важно явить себя миру в единстве и сплоченности. Однако молитвам вовсе не обязательно длиться так долго.

Он мельком взглянул на младенца, заснувшего на руках у Эммы, единственного члена семьи, который сейчас был действительно доволен жизнью. Остальные лишь делали хорошую мину при плохой игре. Именно этого он от них требовал, и у них не было иного выбора, кроме как подчиниться его воле. Он даже отдал свои распоряжения о том, как они должны быть одеты. Пусть сегодня блещет королева со своим сыном. Что в этом плохого?

Бесспорно, ребенок, которого родила ему Эмма, давал ему в руки сразу два козыря — сына, который напомнил герцогу Нормандскому о его обязанностях перед сестрой, и наследника, чтобы его собственные сыновья беспокоились о своем будущем.

Это уже неплохо. Но он никак не мог предвидеть того, как Эмма будет относиться к своему ребенку. Его предыдущая жена, родив младенца, отдавала его на попечение другим, после чего мало им интересовалась. То, что Эмма решила его выкармливать самостоятельно, тревожило Этельреда. Это привяжет ее к сыну, создаст между ними узы, которые могут впоследствии оказаться опасными. Ему нужно будет отослать ребенка, возможно, в школу одного из крупнейших аббатств, подальше от влияния королевы и ревнивых старших братьев. Может быть, мальчик научится молиться так усердно, что добьется от Бога иного ответа, нежели следующие одна за другой беды.

Он сердито сверкнул глазами на бормочущего Вульфстана, который, видимо, истолковал его взгляд правильно, поскольку тут же громким голосом подытожил свою проповедь.

Когда гости расселись за праздничными столами, король окинул собравшихся придворных с неким подобием удовлетворения на лице. Сейчас его подданные радовались тому, что набьют свои желудки за его столом.

Даже воинственный упрямец Эльфхельм из Нортумбрии молча согласился на все предложения короля на заседании витенагемота. Разруха, которую принесли с собой викинги летом и осенью, будет забыта к следующей весне, и этот недавно появившийся на свет младенец Эдвард, посвященный своему мученику дяде, вполне может стать символом возрождения Англии.

Этельред уселся перед блюдом с мясом, но, подняв кубок, чтобы присоединиться к здравице в честь королевы и новорожденного сына, ощутил, как его руку пронзает холод, а сердце вдруг болезненно обмерло. С тревогой поставив кубок на стол, он увидел, как на некотором отдалении перед ним воздух, будто водную гладь, взволновала рябь, из которой к нему стал приближаться его брат, и каждая рана на его теле зияла окровавленной пастью.

«Значит, он все еще меня преследует», — подумал король, прижав ладонь к груди, чтобы унять гулко бьющееся сердце. Безумием с его стороны было верить в то, что он может заключить сделку с покойником.

Заставив себя взглянуть в пылающие глаза брата, король тихо проклял порабощающий его страх. Теперь ему стало совершенно ясно, что убиенный Эдвард никогда не удовлетворится ни золотой ракой, ни даже посвященным ему сыном короля. «Око за око», — говорится в Библии. Корона за корону. Его брат и его Бог требуют от него виры, и на меньшее не согласны. Не будет ни прощения, ни мира, пока он не откажется от власти, которая не должна ему принадлежать.

И этого он никогда не сделает.

Он никогда не отдаст корону — ни своим сыновьям, ни королю викингов, который жаждет его уничтожить. Он будет сопротивляться до последнего вдоха, и какой бы ужас не вселял в него подлый дух мертвого брата, он будет сопротивляться и ему тоже.

С искаженным лицом король уставился в сверкающие глаза призрака и возликовал, когда привидение отвело взгляд, будто отступая перед его неповиновением.

Но затем он в испуге осознал, что мученически умерщвленный Эдвард обратил свой лик на этелингов, на каждого по очереди. И в этом яростном взгляде можно было прочесть приговор, злой рок, нависший над сыновьями короля. Этельред видел это, знал, что это значит, и ощущал, как его душу пронзает черное отчаяние и жестокая жгучая ярость.

Этельстан, вытерпев испытание церемонией, а затем трапезой в тесном кругу со своим отцом, покинул стол сразу же, как только позволил этикет. Он прошел в дальний угол зала, как только королевский сказитель начал свою песнь, привлекая к себе внимание гостей. Ему нужно было подумать.

Тщательно подготовленная демонстрация сплоченности семьи, которой потребовал отец, вызвала у него крайнюю досаду. Хотелось бы ему знать, какие планы зреют в голове отца по поводу его детей и королевства. Он сомневался в способности отца предвидеть будущее. А в последнее время он стал сомневаться и в королеве.

Он взглянул на нее из своего полутемного угла. Ее младенец проснулся, но вместо того, чтобы передать его няньке, Эмма продолжала держать его на руках. Она выглядела с ним, как Мадонна с новорожденным Христом, и то, с какой любовью она смотрела на своего сына, уязвило Этельстана в самое сердце. Когда-то именно так она смотрела на него. Но это уже в прошлом. То, что Эмма испытывала к нему раньше, теперь смыто приливом материнской любви к Эдварду. Только слепой не заметил бы, что ее дитя заменило ей весь белый свет. Есть ли такой мужчина, который мог бы претендовать на место в ее сердце, когда оно заполнено любовью к сыну — сыну, который мог быть его собственным?

Господи помилуй, он все еще ее любил. Он обещал себе вырвать ее из своего сердца, но, похоже, он вожделеет мать еще больше, чем когда-то бездетную жену. Нежность, которую немногим было позволено увидеть, теперь была открыта всем, кто имел глаза.

Пока он глядел на нее, она легко касалась губами виска младенца и гладила кончиками пальцев его щечку. Он видел, как она рассмеялась, когда Эдвард, выпростав ручку из пеленки, схватил ее палец.

И в это мгновение в его ушах прозвучали слова прорицательницы: «Тот, кто возьмет в руку скипетр, сначала должен взять руку королевы Англии».

Этельстан, широко раскрыв глаза, созерцал мать и ребенка, сжимающего ее палец.

«Трудная дорога предстоит сыновьям Этельреда. Всем, кроме одного».

Так значит, Эдвард — тот сын, чья судьба не окутана сумраком?

Нет! Он не мог в это поверить. Не может того быть, что все шесть сыновей Этельреда отойдут в сторону или умрут, а этот ребенок Эммы станет королем!

И все же ему не удавалось забыть зловещие слова. Повернувшись спиной к своему семейству и пирующим гостям, Этельстан вышел из зала.

Эмма видела, как Этельстан сошел с помоста, видела, как он некоторое время стоял в одиночестве и наблюдал за ней из полутемного угла, видела, как он повернулся и направился к двери. Она не могла бы сказать, что его расстроило, но, когда он вышел из зала, у нее заныло сердце.

Правда, они никогда не были по-настоящему привязаны друг к другу. Они свершили великий грех, но то, что она по-прежнему чувствовала к нему, нельзя было ни высказать вслух, ни воплотить в жизнь. Никогда. И не потому, что она королева Этельреда, а потому, что она мать Эдварда. Клятва, которую она давала Этельреду, ничто в сравнении с невидимыми узами, соединяющими ее с этим младенцем. Он — ее сокровище, ее настоящее и будущее, ее начало и конец.

Все ее счастье было сосредоточено в тельце, которое она держала на своих руках. И теперь она, подобно Этельреду, никому не доверяла, не из страха за свою собственную жизнь, а ради безопасности этого ребенка, нуждающегося в ее опеке и любви, чтобы выжить. Она должна защитить его, сберечь его будущее.

Тогда Эмма вспомнила свою собственную мать, то, какой бессердечной и жестокой она ее считала из-за того, что та послала младшую дочь в ужасную страну, в холодную постель к злобному королю. «Ты единственная, Эмма, которая на это способна», — сказала тогда ей Гуннора. И Эмма думала, что никогда не сможет простить свою мать.

Но сейчас Эмма понимала, что Гуннора сделала то, что сделала бы каждая истинно любящая мать: она дала своему ребенку возможность осуществить свое лучшее, свое высшее предназначение.

То же самое она должна сделать и для своего сына. Какие бы жертвы ни пришлось принести, какие бы союзы ни пришлось заключить, она пойдет на все. Ибо она — Эмма, королева Англии, и она дала Англии сына, который станет ее королем.

Примечания

1

Элдормен — наместник, представитель короля в провинции. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Фекан — город-порт на севере Франции.

3

Франкия, Франкское королевство — средневековое государство в Центральной и Западной Европе.

4

Драккар — «корабль-дракон», «длинный корабль», боевое судно викингов.

5

Этелинг — принц королевской крови, наследник престола.

6

Витенагемот — «собрание мудрецов», совет знати и духовенства при короле в средневековой Англии.

7

Хнефатафл, тафл — настольная игра скандинавского происхождения. Была популярна в средневековой Англии до распространения шахмат.

8

Менгир — простейший мегалит: грубо обработанный камень, установленный вертикально.

9

Оффа — король Мерсии и восточной Англии VIII века.

10

Майское дерево — украшенный цветами шест, вокруг которого кружатся первого мая в Англии.

11

Тэн — представитель знати в средневековой Англии, получающей земельные наделы за военную службу.

12

День покаяния — первый день Великого поста у католиков и англиканцев.

13

Бытие 4:11.

14

Скрамасакс — короткий меч с односторонней заточкой.

15

Хедебю — торговый центр датских викингов.

16

Te Deum laudamus — «Тебя, Бога, хвалим» (лат.), христианский гимн.

17

Данелаг — область в северо-восточной части Англии, захваченная в IX в. викингами и отвоеванная в X в. англосаксонскими королями, но сохранившая скандинавское право и обычаи.

Content

Патриция Брейсвелл
Корона для миледи

От автора

Благодарности

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Примечания