МОСКВА НА ЛИНИИ ФРОНТА

Авторы-составители

А.Ю. Бондаренко, Н.Н. Ефимов

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Прах героев неприкосновенен!

Маршал Советского Союза Дмитрий Тимофеевич Язов

В декабре 2011 года мы отметили 70-ю годовщину разгрома немецко-фашистских войск под Москвой. Этот юбилей стал праздником народов не только России, но и всех стран, некогда входивших в состав Советского Союза.

Потерпев неудачу в попытке с ходу прорваться к Москве, гитлеровское командование осенью 1941 года начало активную подготовку к новому наступлению, главной целью которого по-прежнему оставалась советская столица. В подписанной 6 сентября 1941 года директиве на проведение операции под кодовым названием «Тайфун» Гитлер рассматривал это наступление как завершающий удар объединенной Европы по Советской России.

Однако этим планам не суждено было сбыться. В конце октября наступательный порыв немецко-фашистских войск иссяк. Тогда Гитлер срочно прилетает в ставку группы армий «Центр», чтобы лично разобраться, почему происходит пробуксовка его планов. В результате началась переброска дополнительных сил и средств на московское направление с других участков фронта и из Германии. 16 ноября наступление на Москву возобновилось, но и эта попытка овладеть советской столицей, как известно, закончилась провалом.

Гитлеровские войска были остановлены на подступах к Москве, а затем в результате начатого 5–6 декабря контрнаступления отброшены на 100–250 километров. Под Москвой тогда были разбиты 11 танковых, 4 моторизованные и 23 пехотные немецкие дивизии. Своих постов лишились 35 генералов вермахта, в том числе фельдмаршалы Браухич, Бок, генерал-полковник Гудериан. Таковы бесспорные исторические факты.

Благодаря беспримерной стойкости и героизму советских бойцов и командиров, полководческому искусству наших военачальников враг у стен Москвы был остановлен и повернут вспять.

Глава 1.

БОЙЦЫ ВСПОМИНАЮТ

Александр БОНДАРЕНКО.

«ОГНЕННЫЙ НШ»

22 июня 1941 года на митинге в Военной академии имени Фрунзе выступал председатель ЦК Компартии Германии Вильгельм Пик, соратник легендарного Эрнста Тельмана. Но слушатели академии встретили его, мягко говоря, прохладно, и аплодисментов не было… После митинга все они — боевые командиры, прошедшие Карельский перешеек, Дальний Восток, Испанию, — подали рапорта, чтобы воевать с Германией. Уезжали на фронт почти сразу. А вот майора Семена Лавровича Спиридонова ожидала иная судьба: спустя пять дней он был назначен начальником штаба 250-го зенитного артиллерийского полка, входившего в состав 1-го корпуса Московской зоны противовоздушной обороны.

Многим еще казалось, что война далеко и враг до Москвы не долетит, однако столица укреплялась самым серьезным образом. В состав 250-го полка входили пять дивизионов по пять батарей среднего калибра — всего сто орудий, дивизион малого калибра, прожекторный батальон… Таких полков под Москвой было семь. Шесть прикрывали основные направления — западное, северо-западное, восточное, а один расположился непосредственно в городе. В Москве также было два зенитно-пулеметных полка, два полка аэростатов заграждения. Еще существовала система ВНОС — воздушного наблюдения, оповещения и связи — сотни постов, разбросанных до самой Вязьмы и даже дальше… На внешнем поясе обороны стояли полки 6-го истребительного корпуса — порядка шестисот истребителей.

250-й полк охранял восточное направление — Иваново, Реутово, Гольяново…

Попытка первого налета на Москву была предпринята уже в ночь на 22 июля. Противник шел тремя эшелонами. Сначала его встретила истребительная авиация, потом поставила заслон зенитная артиллерия. Было подбито около тридцати самолетов. Несколько бомбардировщиков оказались в зоне ответственности 250-го полка и были обстреляны. В ту ночь майор Спиридонов находился на КП, управлял боем, организовывал взаимодействие.

Затем интенсивность налетов стала возрастать с каждым днем. Противник менял тактику действий — направление подлета, высоту. Семену Лавровичу приходилось постоянно заниматься расчетами и перерасчетами, чтобы бомбардировщики всегда были встречены огнем.

О появлении противника докладывали посты ВНОС, они выдавали все данные. Потом, когда самолеты появлялись, расчет делался по ПУАЗО — прибору управления зенитно-артиллерийским огнем, и тогда стреляли уже по целям. Самолет находился в зоне досягаемости зенитного огня минут десять — двенадцать, нужно было успеть провести все расчеты и манипуляции с орудием и техникой… Ведь в ПВО одной отваги мало — нужна еще и математика. Необходима также основательная физическая закалка: снаряд весил 16 килограммов.

Ночью, когда приближающегося противника не было видно, «ставили стенку» — непрерывный заградительный огонь. Для этого начштаба должен был заранее произвести расчеты, передать их на батареи, определить точки открытия огня по соответствующей команде. «Стенка» — это фактически непроходимо. Одновременно стреляют до двадцати пяти, а то и больше батарей. Каждое орудие производит выстрел через две-три минуты, а бывает, что и ежеминутно.

Но как бы ни были хорошо подготовлены зенитчики, учиться приходилось постоянно — особенно во время первых налетов. Было однажды, что днем над Москвой на высоте 16 километров появился разведчик, «Юнкере». Возможность стрельбы зенитной артиллерии — 10 километров. Однако со всех сторон был открыт огонь!

Спиридонов тогда как раз оказался на одной из батарей:

— Посмотрите в прибор! — заорал он. — Какая высота? Чего же вы лупите?! Прекратить огонь!

Батарея умолкла, но самолет продолжал ходить кругами в недостижимой высоте, и по нему стреляла вся Москва. Этот обстрел стоил зенитчикам нескольких тысяч снарядов…

Потом бои стали непрерывными, потому как налеты происходили каждый день. Но преодолеть противовоздушную оборону Москвы немцам фактически не удавалось — прорывались только единичные машины. Максимально, кажется, одновременно прошли пять бомбардировщиков — и один из них был сбит прямо над центром, упал на Свердловской площади. Бомбили в основном окраины — лишь бы сбросить груз. Хотя одна бомба угодила в Вахтанговский театр, другая — точнехонько в здание ЦК ВКП(б) на Старой площади. Но и эти бомбы не принесли особого вреда.

После 30 сентября воздушные налеты на Москву начались со всех направлений, и тревога ежедневно объявлялась по пять-шесть раз. Пушки раскалялись до такой степени, что солдаты окунали шинели в воду и накрывали ими стволы для охлаждения — иначе снаряд мог разорваться прямо в канале или «казеннике».

Начштаба зенитного полка — не кабинетный работник. Ему обязательно нужно было бывать в подразделениях — в том числе и во время боя. Семен Лаврович взял себе за правило во время каждого боя посещать по нескольку батарей — поэтому его за глаза называли «огненный НШ». В подразделения он приезжал проверить, насколько правильно подготовлены данные для стрельбы, как действуют расчеты, руководят боем командиры. В поездках случалось всякое: и застревал, и по дорогам плутал, и под бомбежки попадал, да так, что один раз от близкого разрыва из машины выбросило… Но ничего, Бог миловал.

— 16 октября, когда в Москве началась паника, мы получили задачу никого из города не выпускать, сделать заслон, — вспоминает генерал-лейтенант в отставке Семен Лаврович Спиридонов. — Наши солдаты, милиция встали на шоссе, останавливали машины, даже сбрасывали их в кювет… Нужно было решительно остановить бегство, прекратить панику. Кстати, какая-то мудрая голова именно тогда ввела нашему полку позывной «Труба» вместо прежнего «Сокола». «“Труба”, второй слушает!» — так я должен был отвечать по телефону. Но тут и так «труба» была — морально! Я не выдержал, позвонил начальнику штаба корпуса Ершовичу: «Что вы делаете?! Смените нам позывной, немедленно!» Сменили.

Уничтожить Москву с воздуха немцы не смогли. Перед гитлеровскими воздушными пиратами оказались бессильными защитники неба Лондона, Варшавы, Белграда… В то же время бомбы союзников разрушали Берлин. А наши зенитчики, авиаторы, прожектористы воистину сотворили чудо…

Между тем гитлеровцы приблизились к советской столице, и началось массированное наступление на город. В ноябре, когда создалась угроза прорыва неприятельских войск к Москве, ее штурма или окружения, зенитным орудиям пришлось опустить стволы параллельно земле — они были выставлены на передовые позиции на всех направлениях, вести по наступающим огонь прямой наводкой. Истребители 6-го корпуса также получили приказ работать по наземному противнику…

Сравнивать зенитки с противотанковыми пушками невозможно. Эти мощные орудия расщелкивали броню, как скорлупу, зато и сами из-за своей громоздкости были очень уязвимы на поле боя.

Потом по приказу Верховного Главнокомандующего с позиций было снято еще сто орудий, из которых организовали так называемые зенитно-артиллерийские группы. Их выставили на Волоколамское и Рогачевское направления. Можно было бы сказать — в полосу обороны 16-й армии, да только никакой обороны там не было…

Семен Лаврович формировал одну из таких групп. У орудий были переделаны прицелы, и их отвезли на Волоколамское направление — за 75–80 километров от Москвы. А через некоторое время стало известно, что эта группа попала в окружение.

Ночью 20 или 21 ноября Спиридонов был вызван к генерал-лейтенанту Михаилу Степановичу Громадину, командовавшему Московской зоной обороны, — на улицу Кирова, 33. Москва была на осадном положении, пропуска у майора не было. Первого милиционера, остановившего машину, удалось уговорить пропустить. Второго же под пистолетом усадили на переднее сиденье и заставили сопровождать.

В штабе Семену Лавровичу поручили принять командование окруженной группой. Под свое начало он получил передвижную радиостанцию, пулеметный взвод, группу автоматчиков, автомобили с горючим и продовольствием — набралось порядка пятнадцати машин, и поутру повел этот караван навстречу немцам, туда, откуда шли остатки разбитых наших подразделений. Так как сплошной линии фронта уже не существовало, то к ночи добрались. Отдыхать, разумеется, не пришлось. Приняв доклады от командиров, Спиридонов побывал в штабе находившейся рядом 133-й стрелковой дивизии, познакомился с генералом Шевцовым, обговорил с ним вопросы взаимодействия… Выяснил, что здесь же находятся остатки 26-й дивизии, курсанты Московского пехотного училища. Появился еще и командир кавалерийской дивизии — высокий красавец генерал, со своим адъютантом, но… без дивизии.

Поутру Спиридонов направился на огневые позиции — орудия были расставлены по отдельности. Моментально вникая в курс дела, он приказывал одним командирам нанести по противнику упреждающий удар, другим — улучшить инженерное оборудование позиции… Одна из зенитных пушек вообще оказалась без расчета — его расстреляли снайперы, укрывшиеся в недальнем леске. Нужно было срочно эвакуировать с опасного места орудие, заменить расчет…

А потом в районе Клусова в атаку пошли немецкие танки, и прямо на глазах у начштаба зенитчики метким своим огнем разбили пять машин. Гитлеровцы в ответ стали забрасывать орудийные позиции минометными минами, разбили одну из зениток, но вновь атаковать не решились.

Оборону на этом рубеже держали дней десять… В один из них разведчики сообщили, что неподалеку немцы собрали большой склад различного имущества, очевидно, подвозимого из Германии. Конечно, возник соблазн все уничтожить внезапным огневым налетом, но ведь зенитчики с закрытых позиций не стреляют, такого опыта у них просто нет. Помог командующий артиллерией 133-й дивизии, сделал расчеты, и двенадцать пушек нанесли по складу сокрушительный залп.

Еще некоторое время провоевав в окружении, группа — остатки пехотной дивизии, курсанты и зенитчики — вырвалась из теперь уже плотного кольца, прикрываемая опять-таки огнем мощных зенитных орудий. Майор Спиридонов был тогда награжден орденом Красного Знамени…

9 мая 1945 года, в 22 часа, небо Москвы озарилось тридцатью залпами небывалого салюта тысячи зенитных орудий. Ста орудиями командовал тогда командир дивизии полковник Семен Спиридонов.

— Всего было десять «точек», то есть — огневых позиций; моя — в районе Малых Котлов, в южной части Москвы, — вспоминает Семен Лаврович. — С центрального пункта командующий передает: «Внима-а-ание!», и ты тоже — «Внима-а-ание!»… «Огонь!» И надо, чтобы все грянули враз, без единого срыва. Все тридцать залпов. Кстати, на самом деле орудий-то было не тысяча — были еще 24 кремлевские, они из Кремля палили…

Позади у тридцатичетырехлетнего комдива была служба на Западном, Центральном, Северо-западном фронтах; на груди — ряд боевых орденов (генерал-лейтенант С.Л. Спиридонов был награжден орденом Ленина, пятью орденами Красного Знамени, орденом Жукова, орденами Отечественной войны 1-й степени и Красной Звезды); впереди у него были 1-й Дальневосточный фронт, выполнение интернациональной миссии в Китае, служба в штабах Московского округа ПВО и Войск противовоздушной обороны страны, командование корпусом…

В 1963 году, когда происходило очередное сокращение армии — знаменитые хрущевские «миллион двести», — генерал Спиридонов категорически выступил против досрочного увольнения офицеров, которым не хватало нескольких месяцев службы до полной выслуги, а также не разрешал переводить на дальние «точки» военнослужащих предпенсионного возраста. Это привело к конфликту с руководством… И тогда Семен Лаврович списался в запас по болезни. Но и после увольнения, до самой «перестройки», он занимал ответственный пост в Министерстве автомобильного транспорта, где решал задачи в интересах Вооруженных Сил.

Генерал-лейтенант Семен Лаврович Спиридонов ушел из жизни в 2003 году, в возрасте 92-х лет.

Александр БОНДАРЕНКО.

ОСОБИСТ ИЗ 16-й АРМИИ

Судьба Ивана Лаврентьевича Устинова сложилась достаточно необычным образом. В 1938 году, 18-летним юношей, закончившим фельдшерско-акушерскую школу, он был назначен начальником санитарно-медицинской службы исправительно-трудового лагеря на Северном Урале. Но через год его призвали в армию и направили в Свердловское военно-пехотное училище, позднее переведенное в город Камышлов. Училище он окончил 10 июня 1941 года, а по выпуску получил назначение, о котором тогда мечтали многие: в Западный Особый военный округ. 18 июня он уже был в Минске, в штабе ЗапОВО, и там ему в тот же день приказали отправляться в Могилев, на курсы военных разведчиков. Там Устинов проучился всего три дня…

— 22 июня все мы, слушатели курсов, получили предписание с приказом немедленно убыть в действующие войска — в соответствующие части и соединения. Лично мне было приказано отправиться в Белосток, в 6-ю кавалерийскую дивизию. С первых часов войны она уже вела тяжелые бои в районе государственной границы.

— Так вы же не кавалерист…

— До дивизии мне все равно доехать не удалось. События развивались столь стремительно, что в тот же день на станции Осиповичи поезд, на котором я ехал, был разбит во время бомбежки. Вскоре уже вблизи Минска мне, с остатками отступающей части, пришлось вступить в бой с диверсионно-разведывательным отрядом противника. Затем вместе с разрозненными частями Красной армии я дошел до Могилева, где вновь прибывшими воинскими частями создавалась полоса оборонительных сооружений. Там же действовал пункт сбора офицеров — тогда они назывались командирами, отставших от своих частей в ходе боевых действий.

— Так что вам была прямая дорога на этот сборный пункт?

Разумеется. Думал, меня тут же пошлют в бой, но я получил приказание выехать в Смоленск, в распоряжение командования 16-й армии, которая тогда еще только разворачивалась… Прибыл в Смоленск, попал под ночную бомбардировку, — а вот штаба армии там не оказалось. К счастью, я встретился с двумя старшими командирами, вместе с которыми и добрался до штаба, который располагался в лесах, в одном из районов области. Там со мной по очереди побеседовали несколько работников штаба, в том числе и начальник особого отдела полковник Василий Степанович Шилин. Военная контрразведка тогда еще именовалась 3-м управлением Наркомата обороны, так что особый отдел входил в структуру штаба армии. Полковник сказал, что намерен назначить меня на должность оперуполномоченного. Что мне было ответить? Война, выбирать не приходилось. Так что 7 июля был подписан соответствующий приказ, после чего началась моя работа в боевых условиях.

— То есть учиться всему пришлось уже по ходу дела?

— Конечно. Прикрепили меня к капитану Ивану Степановичу Харитонову, старшему оперуполномоченному, опытному профессионалу, и он меня начал таскать по командировкам — в дивизии, в бой. Показывал, как в бою организовать работу, как с работниками полкового звена встречаться, как вербовать агентов в боевой обстановке и оформлять это… К тому же — разъяснял правовые основы предстоящей мне работы, методы и тактические приемы ведения контрразведки. Но и самому мне приходилось тогда выступать в роли преподавателя! Учить военному делу сотрудников военной контрразведки. Во вновь формирующиеся части и соединения обычно присылали бывших сотрудников территориальных органов внутренних дел — «гражданских», так сказать, контрразведчиков. Из пистолета, конечно, стрелять они умели, но от пистолета в бою толку мало. Мне, как выпускнику пехотного училища, пришлось обучать их обращению с серьезным оружием — винтовкой, автоматом, ручным пулеметом, приемам борьбы с танками с помощью гранат и бутылок с зажигательной смесью, другим армейским премудростям.

— К тому же вы сами непосредственно участвовали в боях?

— А как же, постоянно… В один из дней мне было поручено выехать на железнодорожную станцию Кардымово, под Смоленск. В числе прочих заданий нужно было допросить трех раненых пленных немецких офицеров, находившихся в нашем госпитале. Кстати, в то время гуманное отношение к пленным с нашей стороны соблюдалось неукоснительно — раненые были размещены в отдельной палате, с новыми постельными принадлежностями, им была оказана необходимая медицинская помощь…

С восходом солнца со всех сторон началась стрельба, станцию стала бомбить немецкая авиация. Противник стал окружать станцию — попытки отразить его наступление малыми силами ничего не дали… Тогда госпиталю было приказано вывозить раненых через ближний лес в сторону Днепра; обороняющиеся части и подразделения с боем отходили в том же направлении. Отстреливаясь, группа военнослужащих, в которой находился и я, переправилась через речку и углубилась в лес. За ним оказалось поле, буквально заполненное бегущими солдатами и гражданскими людьми, среди которых было много женщин с детьми. С воем проносились на низких высотах немецкие самолеты, стрелявшие из пулеметов и сбрасывавшие бомбы… Это был ад, людей охватила паника! С большим трудом мне удалось сформировать группу из 10–15 военнослужащих и попытаться прорваться из окружения в сторону лесистой местности…

К ночи мы достигли Днепра в районе Соловьевской переправы. Она бездействовала, так как находилась под непрерывным артиллерийским обстрелом и авиационной бомбежкой. Мы решили вплавь добраться до другого берега Днепра, что и было сделано под градом пуль и разрывами снарядов. На том берегу увидели наших военнослужащих, которые отрывали окопы…

Вот какие бои тогда были!

— Да уж, такое просто жутко представить! Очевидно, в такой обстановке было уже не до оперативной работы?

— Вы ошибаетесь! Командование все время давало нам поручения: там разберись, тут наведи порядок… Прав у военной контрразведки всегда было больше, чем у командиров. Но и оперативные вопросы тоже приходилось решать, поверьте!

А в сентябре, под Вязьмой, я вновь оказался в окружении — была окружена не только наша, но и соседние 19-я и 20-я армии. С остатками артиллерийской части мы заняли оборону в лесу… Несмотря на ожесточенное сопротивление, противник окружил нас плотным кольцом. Попытки прорваться на отдельных направлениях оказались напрасными и привели лишь к значительным людским потерям и напрасному расходу оставшихся боеприпасов. От бомбовых ударов и артиллерийско-минометного огня весь лесной массив был превращен в бурелом, заваленный ранеными и трупами… К тому же противник, не прекращая своего нажима на окруженных, выставил на возвышенных местах автомашины с громкоговорителями и стал призывать к прекращению сопротивления и добровольной сдаче в плен. Призывы перемежались трансляцией патефонных записей советских песен… И некоторые бойцы, я это видел, поднимали руки и шли в сторону немцев…

— Иван Лаврентьевич, вы в это время — как бы поточнее сформулировать — в каком качестве выступали?

— Все командование было убито, и я громко объявил находившимся вокруг военнослужащим, что я — представитель военной контрразведки, приказываю прекратить панику, и что тех, кто попытается сдаться в плен, я самолично расстреляю на месте. Такое мое «пламенное» выступление возымело действие. Удалось объединить вокруг себя довольно значительную группу лиц, готовых пойти на прорыв окружения. И тут появляются пятеро военнослужащих, все в плащ-палатках. Один из них заявил, что он — бригадный комиссар Николай Алексеевич Лебедев; он откинул плащ, и я увидел петлицы с «ромбами» и орден Красного Знамени. Лебедев спросил, что мы намерены делать. Отвечаю: организовать прорыв окружения. Тогда бригадный комиссар, как старший по званию, объявил себя командиром отряда, меня назначил своим заместителем и начальником штаба, и приказал начать подготовку прорыва. Боеспособных в нашем отряде оказалось порядка пятисот человек. Их разделили на взвода и роты, и начали подготовку к прорыву.

— Серьезный отряд — почти два батальона… А вы, заместитель его командира, тогда еще лейтенантом были?

— Нет, мне уже следующее воинское звание присвоили — старший лейтенант. Но хоть и зам командира, я все же, с разрешения Лебедева, решил произвести разведку наиболее целесообразного направления предстоящего прорыва… Взял с собой двух наиболее боеспособных — так мне казалось — бойцов, солдата и сержанта, и мы осторожно двинулись вперед, в сторону обороны противника. Вскоре обнаружили в топкой низине брошенные автомашины и другую нашу технику; замаскировались, стали наблюдать оттуда за позициями противника. Вдруг сержант, находившийся позади, начал кричать немцам, что хочет сдаться в плен. А те, не разбираясь, сразу открыли огонь в нашу сторону. Завязался бой. Силы были явно неравны. Нас, оставшихся двух разведчиков, спасла брошенная боевая техника, под прикрытием которой удавалось вести огонь по немцам, которые время от времени предлагали нам сдаться.

— А что этот сержант?

— Сержанта, как предателя, пришлось «вывести в расход», иного варианта не было! В подобных условиях реальное время, как и всегда, исчисляется минутами, но психологически представляется неимоверно длинным. Патроны в автоматах уже кончались, из имевшихся пяти гранат Ф-1, «лимонок», четыре уже были израсходованы. Решил оставить себе один патрон и одну гранату, чтобы использовать их в случае непосредственной угрозы попасть в плен… В подобных ситуациях мозг работает быстро, без жалостных ноток в мыслях; единственное, о чем я действительно сожалел, это что я не выполнил задание и что никто не узнает обстоятельств и места моей гибели, и стану я «без вести пропавшим». Мелькнула мысль: спрятать партийный билет и удостоверение сотрудника военной контрразведки в надежде, что, может быть, кто-нибудь потом их найдет — немых свидетелей места моей гибели. Однако делать этого, к счастью, не пришлось — обстановка резко изменилась. Услышав шум боя, бригадный комиссар Лебедев решил воспользоваться этим отвлекающим обстоятельством и отдал приказ о начале атаки… Вскоре мы с бойцом смогли присоединиться к своим.

— На этот раз вам удалось прорваться?

— Вроде бы удалось… При этом были даже уничтожены два немецких танка, самоходная артиллерийская установка, освобождена стоявшая на нашем пути деревня. Радость победы после пережитых мук и страданий была безмерна, но она оказалась преждевременной: разведчики сообщили о приближении и развертывании новых мобильных групп противника.

— И вновь пришлось пробиваться?

— Да, в течение ночи немцы трижды преграждали нам путь на восток, и каждый раз открытой атакой, с использованием только стрелкового оружия и гранат — ничего же иного у нас не было — отряд преодолевал ожесточенное сопротивление неприятеля. К великому сожалению, из-за отсутствия каких-либо механизированных или конных средств передвижения мы были вынуждены оставлять на поле боя не только тела погибших, но и многих раненых, которые не могли передвигаться сами… Только к рассвету следующего дня, пройдя с боями не менее 15 километров, отряд достиг леса, где остановился на кратковременный отдых. Подсчитали потери.

— Ваш отряд очень сильно уменьшился?

— Убитых было много, не всем, очевидно, удалось прорваться через порядки гитлеровцев в ходе ночного боя, но зато к нам примкнуло немало других военнослужащих, выходивших из окружения. Так что в отряде опять-таки насчитывалось порядка пятисот человек, причем в основном это был командный состав… Вскоре наши разведчики сообщили, что тут вокруг одни немцы и что фронт находился в районе Можайска, а мы, как оказалось, в глубоком тылу противника — южнее Вязьмы. Так что еще двадцать суток мы выходили к своим, почти постоянно вели бои. Многие погибли, а раненых мы по деревням рассовывали… Удалось установить связь с одним из партизанских отрядов — партизаны передавали нам информацию об оперативной обстановке, помогали продовольствием. За несколько дней до окончания пути Лебедев тяжело заболел и его пришлось нести на носилках.

— Так что можно сказать, что вам тогда приходилось выполнять только командирские обязанности?

— Нет, не только. Известно было, что немцы — абвер — под видом выходцев из окружения забрасывали своих разведчиков, диверсантов… Вербовали они и наших бойцов, которые смалодушничали и сдались в плен, опрашивали их, наскоро инструктировали и с определенным заданием посылали в боевые подразделения Красной армии… Так что приходилось на ходу проверять все наше «пополнение»: кто такие, чем дышат, как и почему от своей части отстали. К нашему счастью, агентов не было.

— Куда же вы в конце концов вышли?

— К знаменитому селу Бородино — туда, где 26 августа 1812 года проходила знаменитая Бородинская битва. Там по всему полю памятники стояли! Село выглядело чистым, с хорошо отстроенными домами. Местные жители, особенно женщины, встретили нас тревожными взглядами. У многих на глаза навертывались слезы — вид наш, вероятно, не мог вызвать иных эмоций. Нас быстро разместили по домам, начали приносить продукты…

— То есть в конце концов вы получили возможность отдохнуть… Это же сколько времени вы не выходили из боя?

— Да какой там отдых! Не успел я поесть, как ко мне прибежал боец, находившийся в охранении, и доложил, что со стороны возвышенности, примерно в километре от деревни, появилась колонна немецких танков. И опять отряду была дана команда построиться и приготовиться к отражению танковой атаки. Спешно принялись сооружать на историческом поле окопы, хотя и сознавали, что для гитлеровцев мы не представляем никакой реальной угрозы. Но не отдавать же Бородинское поле врагу просто так!

Тут со стороны Можайского направления неожиданно послышался гул автомашин. В Бородино въехали воинские части какого-то соединения Красной армии и стали разворачиваться в боевой порядок; артиллерия начала подготовку к бою. Как я потом узнал, это была 32-я стрелковая дивизия под командованием полковника Виктора Ивановича Полосухина, которая только что, 27 сентября, была введена в состав действующей армии.

К нашей позиции подъехали автомобили, и полковник — командир полка, прибывшего с Урала, — спросил, кто мы такие. Я объяснил. Тот посмотрел, сколько нас есть и в каком мы виде, и сказал, чтобы мы шли в Дорохово, на сборный пункт, а его полк займет оборону… Я привел свой отряд в Дорохово — нас оказалось 72 человека: десять — рядовые и сержанты, остальные — командиры. И подполковники тут были, и майоры…

— А вы — только старший лейтенант? Почему же они вам подчинялись?

— Настолько, видимо, был велик авторитет военной контрразведки. Все относились ко мне с уважением, а прощались — со слезами… Кстати, начальник сборного пункта от имени командования объявил мне благодарность за умелые действия в тылу противника и вывод отряда из окружения. Затем мне была предложена должность начальника штаба вновь сформированного стрелкового полка, которому предстояло действовать в Подмосковье. Поблагодарив за доверие, я попросил доложить в штаб 16-й армии и полковнику Шилину, начальнику контрразведки армии, о моем прибытии — и только после этого принимать решение о моем назначении. Кстати, в то время пока мы выходили из окружения, военная контрразведка из 3-го управления Наркомата обороны, в Управление особых отделов НКВД СССР — то есть уже в совсем другое ведомство.

Вскоре я вновь был вызван к начальнику сборного пункта, который передал мне приказ срочно прибыть в штаб 16-й армии.

— Где он тогда дислоцировался?

— В Волоколамске. И вот, приезжаю туда на попутной машине — а бомбежка страшная была! — вижу, около дома стоит солдат, часовой. Понятно, штаб там. Спрыгиваю с машины, захожу во двор — и тут же оказываюсь перед командующим армией генерал-лейтенантом Рокоссовским. Как положено, представляюсь командующему и встаю рядом с его адъютантом, который в это время уговаривал Константина Константиновича уйти в земляное укрытие, сооруженное во дворе. А вокруг все буквально трясется, бомбежка просто невероятная… Рокоссовский молча слушал адъютанта, а потом вдруг говорит: «Как я могу идти в щель, если тут солдат стоит?!»

Все-таки зачем командующему нужно было делить опасность с солдатом-часовым? В конце концов, у всех на войне свои обязанности, а потому и свои условия несения службы…

— Мне трудно предположить, какими мотивами он тогда руководствовался… Многим из нас, длительное время находившимся в боевых условиях, порой просто осточертевало каждый раз укрываться во время налетов авиации противника. Но мне кажется, Рокоссовский тогда просто демонстрировал выдержку, смелость, чтобы придать подчиненным уверенность в стабильности боевой обстановки… А вообще, могу вам сказать, что в периоды нахождения под постоянной смертельной угрозой временами наступает какое-то внутреннее притупление остроты восприятия опасности, однако при этом не теряется самообладание, адекватная оценка обстановки и продолжается нормальное выполнение служебных обязанностей.

— Но имел ли право командующий армией вот так рисковать?

— На войне никогда не знаешь, где тебя «достанет». Вот я, вскоре после возвращения в 16-ю армию, был командирован в район Клина для выяснения причин задержки прибытия одного из артиллерийских полков и принятия мер по ускорению его продвижения к назначенному месту дислокации. Как оказалось, задержка была связана с разрушением на одном из участков маршрута железной дороги. К моему приезду полк уже был на месте, штаб его разместился в отдельном деревянном доме на окраине Клина.

Немцы, по-видимому, обнаружили развертывание полка и нанесли по нему бомбовый удар. В качестве бомбоубежища офицеры штаба использовали подвал, находившийся, соответственно, под полом этого дома. Я хотел спуститься туда вместе со всеми, да только места там для меня не нашлось — все было забито народом, так что я встал у печи, по другую сторону от лаза в подвал… И вдруг я слышу буквально над собой свистяще-завывающий звук падающей бомбы! Через мгновение бомба, пробив крышу и потолок, попала точно в этот лаз и взорвалась в подвале! Меня завалило обломками, я получил сильный удар по голове, все тело ломило — но я был жив, а все те, кто спрятался в убежище, — погибли…

— Судьба!

— И я о том же. Не угадаешь!

— Иван Лаврентьевич, непосредственно в битве под Москвой вам уже приходилось исполнять обязанности сотрудника военной контрразведки — а не командовать подразделениями и так далее?

— Да, конечно! Это были сложные, ответственные и очень многогранные обязанности. Ведь в те тяжелые времена военная контрразведка обладала расширенными правами, имела доступ к широкому кругу информации, обеспечивала сохранение военной и государственной тайны, непосредственно участвовала в реализации намеченных планов. Несмотря на разницу в воинских званиях, военные контрразведчики на равных с командным составом решали возложенные на них задачи, оказывали активную помощь командирам и политработникам, взаимодействовали с подразделениями военной разведки, комендатурами, территориальными органами НКВД и милиции. Под их пристальным вниманием находилась охрана баз, тыловых частей армии и фронта в целом.

— А если более конкретно: о непосредственно вашей работе в войсках — в частях и соединениях армии?

— А непосредственно в войсках… Нужно было решать в боевой обстановке основные вопросы негласной оперативной работы — скажу так, создания условий для вскрытия и пресечения любых негативных проявлений, прежде всего панических настроений, измены Родине, перехода на сторону противника. Как вы знаете, в 1941-м такое, к сожалению, бывало нередко.

В постоянной проработке находились в первую очередь вопросы борьбы со спецслужбами противника, которые забрасывали в наш тыл свою агентуру, разведывательно-диверсионные и террористические группы, одетые в советскую военную форму и с документами советских военнослужащих, в том числе и сотрудников госбезопасности… Эти вопросы надо было решать не в кабинетных условиях, а в боевой обстановке, в окопах и землянках, в лесных и других укрытиях, разрабатывать правдоподобные легенды, сохранять конспирацию и в то же время нести равный с командирами груз ответственности за решение конкретных боевых задач.

Поэтому от оперативного работника требовались не только профессиональные качества командира-единоначальника, но и прежде всего — постоянная аналитическая работа по поиску надежных негласных помощников и методов установления доверительных отношений, изысканию способов обеспечения необходимой конспирации. Этот, далеко не полный, объем работы требовал документального оформления, отчетности, в том числе и по вопросам боевых действий.

Такими мы были в те далекие времена. Немало было и ошибок, так как многое приходилось решать впервые, к тому же — в сложной боевой обстановке. На ошибках учились, жили с постоянным стремлением совершенствовать свою работу в пределах законности и нравственности.

— Вы можете рассказать о какой-либо контрразведывательной операции, которую лично вам пришлось проводить в период Московской битвы?

— Конечно! Как вам известно, Московская битва завершилась 20 апреля 1942 года. В ходе нее наша 16-я армия во главе с генералом Рокоссовским успешно провела оборонительную операцию, а затем перешла в наступление и освободила города Истра и Сухиничи. Здесь, в Сухиничах, и произошла трагедия с командующим. Линия фронта тут проходила в непосредственной близости от города, его непрерывно обстреливала артиллерия и бомбила гитлеровская авиация.

И вот, когда 8 марта Константин Константинович сидел в своем кабинете, рядом с домом разорвался шальной немецкий снаряд. Осколок влетел в окно, ранил генерала в грудь, пробил ему легкие… Начальник особого отдела армии мне говорит: «Из Москвы вылетел санитарный самолет, организуйте эвакуацию и обеспечьте безопасность командующего». Поехал я к указанному месту, куда скорее привезли Рокоссовского. Он в тяжелом положении был — кровотечение сильнейшее, дышал с трудом… Когда прилетел самолет, я решил проверить его. Ведь был случай в 1941-м, что немцы перехватили информацию и захватили одного командующего. И тут мне сразу бросилось в глаза, что трое врачей какие-то… ну не совсем белые, и по-русски говорят с акцентом! Самолет задержали, мы приготовились к худшему… Через полчаса мне звонят: «Все в порядке, отправляй самолет! Это испанцы, республиканцы-эмигранты, — они создали тут свой санитарный отряд». Заранее предупредить не могли!

Рокоссовского благополучно прооперировали, после излечения он был назначен командующим войсками Сталинградского фронта, а к нам пришел Иван Христофорович Баграмян…

— Тут даже и не представишь, как вам пришлось понервничать — и какие могли быть последствия, если бы что оказалось не так… Иван Лаврентьевич, вы можете подвести какие-то итоги работы военных контрразведчиков во время битвы за Москву?

— В Московской битве повсеместно активно действовали органы военной контрразведки, о чем, к сожалению, большинство военных, в том числе и известных командующих, не нашли места объективно рассказать в своих мемуарах. А ведь только в боях под Москвой военная контрразведка потеряла убитыми более ста оперативных сотрудников; многие чекисты были ранены, были и пропавшие без вести. Память об этих людях должна сохраниться!

Генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов, недавно отметивший свое девяностолетие, живет в Москве. После окончания Великой Отечественной войны он продолжил службу в органах государственной безопасности и в 1970–1974 годах был начальником 3-го управления КГБ при Совете Министров СССР (военная контрразведка) — то есть главным советским военным контрразведчиком.

Александр БОНДАРЕНКО.

«ЗАПОЛНИТЬ СТРОЙ, ДВИЖЕНИЕ ПРОДОЛЖИТЬ»

Нельзя равнодушно смотреть на фотографии, сделанные в первые месяцы Великой Отечественной войны. На пожелтевших от времени снимках навсегда остались молодыми бойцы и командиры, принявшие первые удары врага и еще не знающие, что впереди — четыре года войны. Немногим из них, улыбавшимся вопреки боли первых потерь в объектив фотоаппарата, суждено было дойти до Победы и возвратиться домой…

7 ноября 1941 года, когда гитлеровские войска находились у стен Москвы, в советской столице, на Красной площади, состоялся традиционный военный парад, посвященный 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции — главному тогдашнему празднику. Для страны и ее Вооруженных Сил, для наших союзников и друзей, для всего мира, не покорившегося фашизму, этот парад значил, пожалуй, больше, чем выигранное сражение. Он лучше всяких заверений доказал, что Красная армия сохранила свой высокий моральный дух и боевой потенциал, что советский народ верит в свою победу. А если так, то враг непременно будет разбит!

Прямо с парада многие из его участников ушли на передовые позиции. Что ожидало этих бойцов? Как сложились их судьбы? Сказать трудно… Ведь, к сожалению, подавляющего большинства участников парада 1941 года уже нет с нами — даже и тех, которые вернулись с войны и дожили до глубокой старости. Но остались их воспоминания, сохранились записи их рассказов.

Полковник Кирилл Владимирович Осипов, в 1941-м — командир отделения 1-го Московского артиллерийского училища им. Красина:

— Когда началась война, я был студентом 2-го курса, и нас по комсомольскому набору направили в военное училище, где готовили командиров подразделений гвардейских реактивных минометов — «катюш».

При подготовке к параду я был седьмым в первой шеренге, готовил нас лично начальник училища полковник Юрий Петрович Бажанов, будущий маршал артиллерии. Наша строевая выучка была не очень важная, и нужно было найти оптимальное решение. Сперва хотели, чтобы мы прошли с карабинами на руку — не получилось. Потом — с карабинами на плечо… В конечном итоге карабины взяли за спину.

На параде мы стояли перед Историческим музеем. Было темно, света никакого не было, и все запудрено чистым белым снегом. Снег шел сильный, и наши каски постепенно обрастали наледью, похожей на нимбы у святых…

На следующий после парада день наше училище было эвакуировано в Горький, оттуда — в Миасс. В январе 1942 года я, в составе первого выпуска, отправился на фронт. Воевал под Воронежем, Брянском, в Сталинграде — «от звонка до звонка», был севернее Курской дуги. В сентябре 1944-го меня, как имеющего боевой опыт, направили преподавателем тактики в родное училище — теперь уже гвардейское, Краснознаменное, ордена Красной Звезды. Вместе с училищем я участвовал в Параде Победы на Красной площади — 24 июня 1945 года.

Потом служил на Дальнем Востоке и шестнадцать лет — в прославленной гвардейской Кантемировской дивизии, в составе которой двадцать три раза выходил на парад на Красную площадь: парады тогда проводились дважды в год, на 7 ноября и 9 мая, День Победы.

Старшина 1-й статьи Вилен Борисович Золотарев:

— В 1941-м мне не было еще и 14 лет, я окончил шесть классов средней школы. Но я был хорошо физически подготовлен, занимался борьбой и боксом, так что 30 июня, добавив себе еще два года, вступил в истребительный батальон, который вскоре вошел в состав истребительно-диверсионного полка особого назначения НКВД СССР.

6 ноября в 9 часов вечера у нас прошла двухчасовая тренировка по строевой подготовке на набережной Москвы-реки, у Крымского моста. 7-го, часа в четыре — полпятого утра, наш сводный батальон прибыл к Сретенским воротам, откуда потом пошел на Красную площадь, возглавив колонну истребительных и рабочих батальонов.

Ну а 9 ноября наша группа из двадцати шести человек ушла за линию фронта… Тогда мы взорвали два склада с авиационными боеприпасами, а один — с горючим. В результате немецкие самолеты на этом участке фронта неделю не могли подняться в воздух.

Чуть позже нашей группе удалось захватить документы, подписанные главнокомандующим сухопутными войсками Германии фельдмаршалом фон Браухичем. За это все бойцы группы были награждены орденами Красного Знамени, а командир, младший лейтенант Гладков — орденом Ленина.

В 1942 году я был ранен, и так затем получилось, что после госпиталя оказался на Балтийском флоте, воевал на торпедном катере рулевым-сигнальщиком.

Капитан Валентин Михайлович Антипов, в 1941 году — курсант 1-го Московского артиллерийского училища имени Красина:

— В самые тяжелые для Москвы дни наш дивизион был выведен на огневые позиции в Серебряном Бору, для отражения противника на ближних подступах к городу. Но 29 октября мы были с позиций сняты и начали подготовку к параду, хотя и не знали, для чего это делается.

Утром 7 ноября под оркестр мы вышли на Хорошевское шоссе. Народу на улицах было немного, но встречали нас исключительно хорошо… Нас проинструктировали, как вести себя при различных осложнениях: могли ведь начать бомбить, мог произойти теракт… В этом случае следовало, что называется, заполнять строй и продолжать движение. Парадный марш прекращать было нельзя.

На Красной площади к нам подъехал принимавший парад маршал Буденный: «Здравствуйте, славные артиллеристы!» Настроение было торжественное — этот парад воодушевил всех нас. Мы почувствовали, что мы победим. Прошли очень красиво, может, даже лучше всех — личному составу нашего батальона была объявлена благодарность Верховного.

В конце того же 1941 года я был отправлен на Юго-западный фронт. Участвовал во многих боях, дошел до Берлина. Моя самая высокая фронтовая должность — командир батареи. По-моему, именно на ротных и батарейных командирах тогда все и держалось…

За форсирование Вислы я был представлен к званию Героя Советского Союза — мы переправились первыми, с разведчиками, и долго удерживали плацдарм. Но я получил орден Ленина — высшую государственную награду.

Капитан Семен Меерович Ногинский рассказывает:

— О том, что началась война, я узнал, находясь на вахте: был тогда старшим водолазом в МосгорОСВОДе — то есть городском отделении Общества спасения на водах… Конечно, все мы — водолазы, матросы, мотористы — просились на фронт. Но нас направили в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения войск НКВД. Здесь пришлось не только учиться подрывному делу, стрелять, бросать финский нож, но и выполнять оперативные задания. Несли службу в Москве, вылавливали диверсантов. Мы также заложили тол в подвалы ГУМа и здания Совета Министров, подготовили их к взрыву. Если бы немец вошел в город, мы должны были оборонять Кремль с наружной стороны…

7 ноября нас подняли в четыре часа ночи и сообщили, что идем на Красную площадь. Погода была ненастная, шел снег. Но когда начался парад, то и снег, кажется, приутих, и светлее стало…

Сразу с парада нас на машинах отправили за Клин, где пришлось минировать и взрывать дороги. Вскоре я был ранен легко, а потом, в 1943-м, тяжело — тогда я уже служил в органах и выполнял особое задание…

Полковник Виктор Петрович Иванов, в 1941 году — лейтенант, командир взвода 1-го Московского артиллерийского училища имени Красина, вспоминал:

— 11 июля 1941 года я окончил 3-е Ленинградское артиллерийское училище и в числе сорока его выпускников был направлен в 1-е Московское артиллерийское училище. Мы должны были готовить командиров подразделений «катюш», но так как сами ничего этого не знали, то сначала выучили нас. Техника была совершенно секретная, поэтому мы без записей, под охраной, изучали материальную часть БМ-13, правила стрельбы — а потом передавали эти знания курсантам. Курсантов приходилось переучивать: они начинали учебу как артиллеристы-ствольники.

29 октября начальник училища сообщил командирам, что по приказу Военного совета Московской зоны обороны мы будем готовиться к прохождению торжественным маршем перед москвичами у Крымского моста… Учеба совмещалась с усиленной строевой подготовкой — до четырех-пяти часов в день. Командиров вооружили шашками. Я раньше такого оружия и в руки-то никогда не брал, но командир нашей 1-й батареи был кавалерист, он учил, как с шашкой обращаться.

7 ноября нас подняли в четыре утра, после завтрака училище построили при развернутом Боевом Знамени, и только тогда полковник Бажанов сказал, что мы идем на парад на Красную площадь и что мы будем этот парад открывать. По традиции — кстати, еще дореволюционной, — парад всегда открывали военно-учебные заведения, а тогда в Москве, кроме нашего училища, никаких других военных училищ уже не было.

На площадь мы пришли примерно без четверти восемь. Когда зажгли прожектора, на Мавзолее появился Верховный Главнокомандующий — Иосиф Виссарионович Сталин. Он был в шинели и шапке-ушанке, мне это было хорошо видно. Известные кадры, когда потом показывали его речь и он был в фуражке, сняты были позже, а на площади Сталина никто тогда не снимал…

Во время войны я четырежды подавал рапорт с просьбой направить меня на фронт, но меня не отпускали до октября 1944-го… Затем я был определен начальником штаба дивизиона 17-й гвардейской минометной бригады на 1-й Прибалтийский фронт, но под конец войны меня опять затребовали в училище. Так что на Параде Победы на Красной площади 24 июня 1945 года я был в училищном строю — капитаном и кавалером ордена Отечественной войны 1-й степени.

Александр БОНДАРЕНКО.

ЗАБЛУДИВШИЕСЯ… KB

Об этом случае, произошедшем на параде 7 ноября 1941 года, мне рассказал генерал-майор в отставке Николай Андреевич Колосов, с которым мы дружили, несмотря на немалую разницу в возрасте.

Впоследствии — первый директор Музея-панорамы «Бородинская битва», Николай Андреевич во время Великой Отечественной войны был комиссаром Управления формирования и укомплектования бронетанковых войск РККА, затем возглавлял политотдел танкового корпуса… 7 ноября 1941 года он был комиссаром танковой группы парада. Командовал этой группой заместитель начальника Главного автобронетанкового управления Герой Советского Союза генерал-лейтенант В.А. Мишулин.

Итак, вот что рассказывал Николай Андреевич Колосов:

— Главным ядром участвовавших в параде танковых сил была 31-я бригада полковника Андрея Григорьевича Кравченко, впоследствии — дважды Героя Советского Союза, командарма 6-й танковой армии, генерал-полковника танковых войск. В этой бригаде было порядка полусотни тридцатьчетверок. На парад также был выведен батальон — десять боевых машин — тяжелых танков KB, то есть «Климент Ворошилов». Дивизия НКВД имени Дзержинского представила батальон «бэтушек» — танков БТ, которые шли, в общем-то, для количества и, насколько мне помнится, на фронт потом отправлены не были. Еще было некоторое число легких танков Т-60, а всего набиралось порядка двухсот единиц бронетехники…

Управление танковой группой парада было организовано следующим образом: штаб находился в помещении Моссовета; выпускающая группа, в которой довелось быть и мне, — возле Исторического музея. Напротив, с другой стороны площади, у храма Василия Блаженного, были сосредоточены эвакосредства — тягачи, ремонтные «летучки». Там, у собора, находилась и группа, как бы принимающая танки. Это было самое ответственное подразделение.

Не буду пересказывать весь ход парада — это все описано не один раз… В конце концов настал и наш черед. Зарокотали двигатели, по брусчатке загромыхали траки. С волнением смотрели мы на прохождение боевых машин, понимая, что вскоре они станут серьезным подспорьем для защитников столицы.

Марш танков и, соответственно, парад заключали тяжелые KB, которые шли повзводно — по две машины в ряд… Вот уже и последний взвод миновал Мавзолей. Мы спокойно вздохнули — все прошло должным образом. Но лишь только мы собрались покинуть свой пост, как увидали, что со стороны храма в нашу сторону движутся… два KB! Остановить идущую по-боевому, то есть с закрытыми люками, бронированную машину — дело непростое. Тем более в условиях, когда снегопад до минимума ограничил и без того очень небольшие секторы обзора механика-водителя и командира. Все же совместными усилиями мы смогли задержать этот взвод почти против самой гостиницы «Москва».

Что же произошло?

Как я сказал, танки в конце площади встречала группа приема. Конечно, к концу парада все изрядно намерзлись и промокли на такой погоде. Когда показались последние боевые машины, то один из офицеров группы не придумал ничего лучше, как поторопить последние экипажи, чтобы скорее освобождали площадь. В руке у него, как положено, были два флажка, белый и красный, и он махнул ими по ходу движения — мол, ребята, поторапливайтесь!

Ребята опытные все бы так и поняли, но командиром взвода был лейтенант, который только что окончил училище. Он принял команду буквально — как учили. А «по науке» сигнал двумя сложенными флажками означал «все кругом». Хотя лейтенант и удивился, но по молодости решил: раз командуют, значит так и надо, и продублировал команду экипажу второго танка…

К счастью, высокие лица, находившиеся на трибуне Мавзолея, уже успели ее покинуть, а все остальные гости парада очевидно решили, что так все и должно быть… Происшествие осталось без последствий.

Глава 2.

ЛЮДИ И СОБЫТИЯ

Геннадий МИРАНОВИЧ.

РОЖДЕНИЕ ГВАРДИИ

Передо мной — воистину уникальный снимок. Как молодцевато, с каким достоинством держатся запечатленные на ней далеко уже не молодые люди! Какой откровенной гордостью светятся их лица. А какая выправка, какая стать! Одно слово — гвардейцы. Впрочем, если быть более точным, запечатленные на ней полковники в отставке Василий Андреевич Громов и Георгий Иванович Минин не просто гвардейцы — им выпала честь пройти фронтовыми дорогами под Боевым Знаменем прославленной 1-й гвардейской стрелковой дивизии, преобразованной затем в 1-й гвардейский механизированный корпус имени Героя Советского Союза И.Н. Руссиянова. Затем уже многие годы они возглавляли Совет ветеранов-руссияновцев — их еще называли первогвардейцами…

Летом 1941-го гитлеровцы выбрали, как им казалось, кратчайший — «наполеоновский» — путь к Москве: через Смоленск. В боях на этом пути, ставших как бы «предисловием» к Московской битве, и родилась славная Советская гвардия. Об этом наш рассказ.

«Двадцатишестидневные бои за г. Ельня под Смоленском закончились разгромом дивизии СС, 15-й пехотной дивизии, 17-й мотодивизии, 10-й танковой дивизии, 137, 178, 292, 268-й пехотных дивизий противника. Остатки дивизий противника поспешно отходят в западном направлении. Наши войска заняли г. Ельня» — таким было сообщение Совинформбюро от 8 сентября 1941 года о завершении одной из первых наступательных операций советских войск в Великой Отечественной войне, проведенной под руководством командующего Резервным фронтом генерала армии Г.К. Жукова.

Между тем точнее было бы, наверное, сказать не двадцатишести-, а пятидесятидневных боях, потому что они на этом направлении шли с 18 июля по 5 сентября. И какие бои! Вот свидетельства из немецких источников:

22 июля командир 46-го танкового корпуса генерал Фитингоф докладывает Гудериану «о контрнаступлении русских на Ельню, которое ведется с юга, востока и севера при очень сильной артиллерийской поддержке». При этом генерал констатирует: «Все попытки продвинуться через реку Ужа северо-западнее Ельни были безуспешными».

10-я танковая дивизия генерала Шааля (та самая, которая потом была разгромлена вместе с упомянутыми выше) уничтожила «в течение одного дня 50 танков противника, но была остановлена у хорошо оборудованных позиций русских…». И снова констатация печального для генерала факта: «Дивизия потеряла не менее одной трети своих танков».

Дивизия СС «Рейх», находившаяся севернее Ельни, «захватила 1100 пленных, но с рубежа Ельня — Дорогобуж не смогла больше продвинуться…»

А это — строки из дневника старшего политрука 100-й стрелковой дивизии П.И. Мартынова, обнаруженного полковником в отставке Мининым в архиве Совета ветеранов-первогвардейцев:

«8 августа. Иду со вторым батальоном 85-го стрелкового полка. При рекогносцировке пришлось зарывать разложившиеся немецкие трупы. Все равно запах остался…

11.00 — наступление. Комбат лично повел батальон в атаку. Несмотря на ураганный минометный огонь, высота 238.8 взята. Перевязал много раненых. Младший лейтенант обижается, что ранен и не убил ни одного фашиста. Интенсивный огонь с обеих сторон. У. (видимо, Ушаково — населенный пункт у шоссе Ельня — Дорогобуж, шесть раз переходивший из рук в руки. — Г.М.) и “пупок” — высотка залиты кровью…»

Из записки командования Резервного фронта начальнику Генерального штаба Красной армии от 14 сентября 1941 года:

«24-я армия в результате двухмесячных боев за Ельню и особенно в период с «30.8.41 г. по 12.9.41 г. имеет большие потери и некомплект в личном составе.

По докладу военного совета 24-й армии по состоянию на 12.9.41 г., 24-я армия имеет некомплект 30 000 человек активных бойцов (стрелков, пулеметчиков и минометчиков)».

В целом же, по разным оценкам, в боях за Ельню только убитыми Красная армия потеряла до 20 тысяч человек. Примерно такие же потери были у немцев.

Жестокие, кровопролитные бои требовали твердого руководства войсками. И за это, судя по документам, жестко спрашивалось с командиров всех степеней.

Из приказа командующего Резервным фронтом генерала армии Жукова командующему 24-й армией генерал-майору Ракутину:

«…2. Ввиду выявившейся слабости комрот и комбатов ударные роты и батальоны вести в атаку лично командирам и комиссарам дивизий, полков и особо отобранным лицам старшего и высшего комсостава и комиссарам. На ударные взводы отобрать особых храбрецов из командиров и политработников, которые себя проявили в боях, и всех желающих отличиться перед Родиной.

3. Еще раз предупреждаю командование 103-й сд о преступном отношении к выполнению приказов и особо предупреждаю: если в течение 4 августа противник не будет разбит и дивизия не выйдет в назначенный район, командование будет арестовано и предано суду военного Трибунала…»

Уроки этой операции окажутся полезными не только для командиров тактического звена, о чем свидетельствует, например, такая запись, появившаяся после ее завершения в блокноте будущего Маршала Победы: «Теперь я гораздо лучше осмыслил все то, чем должен владеть командующий для выполнения возложенных на него задач».

18 сентября 1941 года, через десять дней после сообщения Совинформбюро о занятии нашими войсками Ельни, выйдет приказ № 308, подписанный Народным комиссаром обороны СССР И. Сталиным и начальником Генерального штаба Красной армии Маршалом Советского Союза Б. Шапошниковым, которым особо отличившиеся в Ельнинской операции 100-я (командир генерал-майор И.Н. Руссиянов), 127-я (генерал-майор Н.А. Гаген), 153-я (генерал-майор А.З. Акименкр) и 161-я (полковник П.Ф. Москвитин) стрелковые дивизии будут переименованы в гвардейские — 1,2,3 и 4-ю соответственно. В приказе будет также проанализировано, «почему этим нашим стрелковым дивизиям удалось бить врага и гнать перед собой хваленые немецкие войска».

В ноябре 41-го в 1-ю гвардейскую бригаду будет преобразована отличившаяся в боях под Мценском 4-я отдельная танковая бригада полковника М.Е. Катукова. В ходе дальнейших сражений гвардейскими станут многие части и соединения других родов войск. 11 общевойсковых и танковых армий, 39 стрелковых, 7 кавалерийских, 12 танковых, 9 механизированных, 13 авиационных и воздушно-десантных корпусов, 128 стрелковых, 17 кавалерийских, 6 артиллерийских, 6 зенитно-артиллерийских, 47 авиационных и 15 воздушно-десантных дивизий, 15 стрелковых, 8 воздушно-десантных, 42 мотострелковые и механизированные, 68 танковых бригад плюс десятки подводных лодок и надводных кораблей ВМФ, части и соединения авиации ПВО — таков далеко не полный кадровый состав имела советская гвардия к концу войны.

Стоявшая же первой в этом почетном списке 100-я ордена Ленина стрелковая дивизия была одним из старейших соединений Красной армии (день начала ее формирования — 1 ноября 1923 года). Она участвовала в освободительном походе войск Украинского и Белорусского фронтов в 39-м. Штурмовала линию Маннергейма в 40-м. И уже на четвертый день Великой Отечественной ее батальоны встали на пути танковых колонн Гудериана, рвавшихся к Минску. Только на подступах к столице Белоруссии, по данным Центрального архива Министерства обороны, бойцы Руссиянова уничтожили 101 вражеский танк, 13 бронемашин, 61 мотоцикл, десятки автомашин разных марок, 23 орудия, сбили 20 самолетов, разгромили танковый и четыре пехотных полка гитлеровцев. Именно здесь против фашистских танков были применены бутылки с бензином и стеклянные солдатские фляги — способ борьбы с бронетехникой, испытанный, как известно, сначала бойцами республиканской армии Испании, затем — нашими в боях с белофиннами.

День Победы 1-й гвардейский механизированный корпус, развернутый потом на базе этой легендарной дивизии, встретил в австрийских Альпах. А после войны он был снова преобразован — теперь уже в 100-ю гвардейскую мотострелковую дивизию. В военном городке близ Тбилиси, где она стояла, гвардейцы своими руками соорудили добротный мемориальный комплекс.

Ну а потом, с развалом СССР, когда многие наши прославленные дивизии, что называется, канули в Лету, было не до мемориалов. Сотой, можно сказать, в то время еще повезло: ее всего-навсего передислоцировали в Забайкалье, в ту самую гремевшую когда-то Песчанку, где служил юный Леонид Брежнев. Но не зря говорят, что даже переезд семьи приравнивается к пожару… От музея мало что осталось.

Затем дивизию преобразовали в гвардейский Венский орденов Ленина и Кутузова II степени окружной учебный центр имени Героя Советского Союза генерал-лейтенанта И.Н. Руссиянова — это была одна из крупнейших «учебок» Российской армии.

Что осталось от этого центра сейчас, после всесокрушающих «сердюковских» реформ, сказать уже не могу. Но вместе со славными именами первых гвардейских частей ушли и их славные боевые традиции. А ведь традиции — неотъемлемые слагаемые боеготовности любых вооруженных сил.

Анатолий ЦВЕТКОВ, профессор Академии ФСБ России.

СУДЬБА ГЕНЕРАЛА РАКУТИНА

Проходит время, и, к сожалению, не только постепенно уходят из жизни фронтовики, но и стираются из нашей памяти их славные имена. Наш рассказ — об одном из героев битвы за Москву генерал-майоре Константине Ивановиче Ракутине, командующем 24-й армией. Очень хотелось бы, чтобы имя этого замечательного человека не было забыто ни москвичами, ни сотрудниками Пограничных органов ФСБ России — наследниками славных советских Погранвойск.

В ряды Красной армии Костя Ракутин, 17-летний паренек из владимирской деревни Новинки, пришел в тревожном 1919 году. Член Арзамасского горкома комсомола, он быстро освоил азы солдатской науки и был определен в отряд чекистов, который принимал участие в ликвидации мятежа на Тамбовщине. Затем командовал взводом и ротой 474-го полка 53-й дивизии — освобождал от белополяков Белоруссию, форсировал Неман, довел своих бойцов почти до Варшавы… В 1921 году Ракутин был назначен помощником командира роты 5-го Читинского полка Народно-революционной армии Дальневосточной Республики. Прямо с парада, проведенного для поднятия боевого духа войск, он со своими бойцами отправился под Волочаевку, превращенную противником в крупный узел сопротивления. На третьи сутки штурма населенный пункт был взят.

«Как с взятием Перекопа был нанесен сокрушительный удар врангелевщине, удар на юге, так и под Волочаевкой был нанесен окончательный удар белогвардейщине и интервенции», — писала газета «Известия» 14 февраля 1922 года.

Невообразимо уставший, с отмороженными пальцами, в изорванном обмундировании, Константин Ракутин принял за этот бой из рук главкома Василия Блюхера, будущего маршала, именной револьвер.

Вскоре, как бывшего чекиста, Ракутина направляют в Никольско-Уссурийский погранотряд — комендантом Бикинского пограничного участка. Боевая закалка как нельзя лучше пригодилась ему в охране Государственной границы — ив борьбе с диверсантами и контрабандистами, и в организации боевой и политической подготовки личного состава комендатуры.

А потом Константин Иванович был назначен комендантом Охотского отдельного пограничного участка. Здесь он не только был старшим пограничным начальником, но и стал депутатом городского Совета, заместителем председателя исполкома. Заметный след в его деятельности в Охотске оставила операция по разгрому крупной банды белогвардейцев в Оймяконе под предводительством Винокурова. Опираясь на помощь местного населения, Ракутин организовал смелый рейд к логову банды, который завершился ее полным разгромом и пленением главаря. Сейчас в этих местах одна из пограничных застав, а также улица в городе Охотске носят имя Константина Ивановича Ракутина.

Восемь лет службы на дальневосточной границе, полных тревог и опасностей, привели Ракутина в Москву, в Высшую пограничную школу — единственное в то время учебное заведение по переподготовке командного состава Пограничных войск. Потом — снова граница, руководство Харьковским пограничным училищем, учеба в Военной академии имени М.В. Фрунзе, которая сыграла большую роль в становлении Ракутина как пограничного начальника с широким оперативным кругозором и хорошей общевойсковой подготовкой.

После участия в боевых действиях советско-финляндской войны и недолгого пребывания в должности начальника штаба Северо-западного пограничного округа Константин Иванович в июле 1940 года был назначен начальником войск Прибалтийского пограничного округа. На этом посту он встретил Великую Отечественную войну.

Мужественно сражались с гитлеровцами воины 6, 8, 10 и 12-го пограничных отрядов, отбивая многочисленные атаки фашистов… Уже в июле Ракутин принял под свое командование 31-ю общевойсковую армию, а вскоре — 24-ю армию Резервного фронта, которым командовал генерал армии Жуков. С 30 июля эта армия приняла участие в знаменитом Смоленском сражении.

Его апогеем явилась Ельнинская наступательная операция 30 августа — 8 сентября 1941 года, и в этих боях основную роль сыграла 24-я армия. Как предвестник неизбежной грядущей Победы прозвучало на весь мир в те суровые осенние дни сообщение Совинформбюро: «Многодневные напряженные бои за город Ельню под Смоленском закончились разгромом дивизии СС, 15, 137, 178, 292, 268-й пехотных дивизий противника. Остатки дивизий противника поспешно отходят в западном направлении, наши войска заняли город Ельню».

В Ельнинской наступательной операции была разгромлена крупная группировка рвавшихся к Москве вражеских войск, освобождена часть оккупированной территории. Именно тогда четыре дивизии, входившие в состав 24-й армии — 100, 127, 153 и 167-я, — были удостоены гвардейского наименования. Через несколько дней стала гвардейской и 107-я стрелковая дивизия. Так родилась Советская гвардия — и ее родоначальником по праву можно назвать генерал-майора Константина Ивановича Ракутина…

Гвардия возрождалась в невероятно трудное время. До сих пор малоизвестно, что приказ наркома обороны № 308 о переименовании первых четырех дивизий в гвардейские, подписанный И.В. Сталиным и Б.М. Шапошниковым 18 сентября 1941 года, в войска не рассылался. Казалось бы, гвардия для того и воссоздавалась, чтобы ее примером вдохновить других. Но… Имена стрелковых дивизий, первыми получивших звание гвардейских, были впервые перечислены в специальном сообщении наркома обороны только 17 ноября 1941 года — с этого момента и определился окончательно их статус.

Однако командарм Ракутин до этого дня не дожил…

30 сентября, оправившись от ударов советских войск в Смоленском сражении, немецко-фашистские войска перешли в генеральное наступление на Москву, начав операцию «Тайфун».

24-я армия генерала Ракутина, оборонявшаяся юго-западнее Вязьмы, крупного узла железных и шоссейных дорог, вместе с соседями — 20-й и 43-й армиями — приняла на себя сильнейший удар противника и под натиском превосходящих сил стала отходить на восток. Командарм поставил дивизиям задачи по удержанию промежуточных рубежей обороны и стал готовить контрудар силами 100-й и частью сил 107-й стрелковых дивизий в направлении Ключики, чтобы не дать прорваться группировке противника на левом фланге армии. Однако контрудар, предпринятый ограниченными силами при слабой огневой поддержке, желаемых результатов не принес. Ввиду угрозы полного окружения армии, отсутствия боеприпасов и горючего, нарушения управления войсками генерал Ракутин, согласовав свое решение с командованием фронта, приказал дивизиям самостоятельно выходить на Можайский оборонительный рубеж — в 80 километрах восточнее Вязьмы. Несколько суток войска армии вели тяжелые оборонительные бои с наседавшим противником. Часть из них сумела вместе с войсками 43-й армии организованно отойти на указанный рубеж, другая — вместе с соединениями 20-й армии — попала в окружение.

Сам генерал Ракутин, как говорили немногие уцелевшие очевидцы, во время отхода возглавил отряд около ста человек из комендантской роты и роты связи и с боями прорывался из района Большого Веригова на восток, откуда доносились отзвуки артиллерийской канонады. Казалось, что еще одно небольшое усилие — и они вырвутся из окружения. Но высланная вперед разведка донесла, что гитлеровцы прочно прикрыли пехотными частями рубеж Полднево — Малая Калпита. Особенно крупные силы они сосредоточили на рубеже железной дороги Брянск — Вязьма и на подступах к населенным пунктам Кислово, Мытишино, Дуденки.

Ракутин принял решение: на рассвете 8 октября сбить внезапной атакой фашистские заслоны на рубеже Хватов завод — Путьково и выйти в район Вешки. Фашисты, не ожидавшие такого удара, поначалу даже не оказали сопротивления. Но потом, немного оправившись и получив подкрепление, они перешли в контратаку… Завязалась рукопашная схватка. Группе бойцов во главе с командармом удалось уничтожить до двух десятков гитлеровцев и прорваться в небольшую рощу севернее деревни Горки. Отсюда, едва переведя дыхание, они вновь устремились вперед. Осталось преодолеть грунтовую дорогу между населенными пунктами Михали и Андрианы, которую прикрывали фашистская пехота и патрули на мотоциклах.

У наших бойцов оставалось в магазинах винтовок и автоматов по нескольку патронов и с десяток гранат. С криком «За Родину!» они бросились на последний прорыв. Впереди, увлекая за собой бойцов, бежал с автоматом наперевес командарм…

Преодолена размокшая грунтовая дорога, впереди — спасительная опушка леса. Но тут ударили вражеские орудия и пулеметы. Цепочка атакующих бойцов разорвалась. Среди тех, кто упал и больше не поднялся, был командарм Ракутин, до последних секунд своей жизни не выпустивший из рук боевое оружие…

…Летят годы, все дальше уходят от нас события Великой Отечественной войны. Солдатские шинели надели уже правнуки героев — тех, кто хоть на какое-то время, но остановил врага на рубежах своих пограничных застав, кто заслужил гвардейское звание в ожесточенных боях, кто отстоял Москву и Ленинград, выстоял в Сталинграде и на Курской дуге, дошел до Берлина… Память о героях живет в сердцах сегодняшних воинов, всех россиян, считающих себя патриотами своего Отечества. Хочется верить, что не будет забыт и командарм Константин Иванович Ракутин — генерал наших славных Пограничных войск, навсегда оставшийся сорокалетним.

Виталий МОРОЗ.

КАК УКРОЩАЛИ «ТАЙФУН»

В августе 1941 года, осознав, что захватить Москву с ходу не удастся, верховное командование вермахта приказало группе армий «Центр» временно перейти к обороне и приступило к тщательной разработке отдельной наступательной операции с целью захвата русской столицы. Общий замысел этой операции, получившей кодовое наименование «Тайфун», и план ее подготовки были доведены до войск директивой № 35 от 6 сентября 1941 года. Предусматривались три мощных удара танковыми группировками из районов Духовщины, Рославля и Шостки в восточном и северо-восточном направлениях с задачей расчленить Западный, Резервный и Брянский фронты, окружить и уничтожить их войска, а затем, не ослабляя давления с фронта, охватить Москву с севера и юга танковыми клиньями.

Захват Москвы был главной стратегической задачей 1941 года, и Берлин сосредоточивал восточнее Смоленска в полосе армий «Центр» все, чем располагал. А это более 74 дивизий, в том числе 14 танковых и 8 моторизованных. Соединений слаженных, хорошо обученных, богатых боевым опытом, опьяненных победами. В направлении русской столицы готовились наступать каждый третий немецкий пехотинец, каждые два из трех танковых экипажей, все летчики 2-го воздушного флота Германии.

Разыгрывать «Тайфун» гитлеровцы начали 30 сентября на брянском и 2 октября — на вяземском направлениях. Несмотря на упорное сопротивление наших войск, их контрудары, у немцев все получалось по плану. 4 октября враг ворвался в Спас-Деменск и Киров, 5 октября — в Юхнов, а 7-го прорвался к Вязьме. Это едва ли не самые горькие, самые трагические страницы истории Великой Отечественной войны. Значительная часть боеспособных войск Западного (командующий генерал-полковник И.С. Конев) и Резервного (командующий Маршал Советского Союза С.М. Буденный) фронтов оказалась в окружении. И хотя они еще целую неделю, до 13 октября, сражались, сковав своими действиями 28 вражеских дивизий, для противника путь к Москве был практически открыт до самого Можайска. Ведь и войска Брянского фронта (командующий генерал-лейтенант А.И. Еременко) под угрозой оперативного окружения тоже были вынуждены отойти. Этот фронт в ноябре пришлось на время расформировать.

Можайская линия обороны общей протяженностью 230 километров создавалась заблаговременно — еще с июля 1941 года. Общая глубина этого оборонительного рубежа достигала 120–130 километров. К его оборудованию привлекались сотни тысяч жителей столицы и Подмосковья, в основном женщины. И все же главная полоса обороны из полевых и долговременных укреплений к началу октября готовой не была. Трагедия под Вязьмой вынудила Ставку Верховного Главнокомандования спешно формировать специальную саперную армию из 54 батальонов. Всего было построено 296 дотов, 535 дзотов, 170 километров противотанковых рвов, 95 километров эскарпов… Однако к моменту выхода немецких войск к Можайской линии обороны — а случилось это 10 октября — оборудовано было менее половины запланированных огневых точек.

Тем не менее Можайская линия обороны сыграла важнейшую роль в замедлении темпов наступления врага. Войска 5-й ударной армии, занимавшие боевой участок Можайского укрепленного района, сдерживали противника с 12 до 19 октября, Волоколамского укрепрайона (16-я армия) — до 25 октября, Малоярославецкого (43-я армия) — с 10 по 19 октября.

Надо ли говорить, сколь огромное значение выигранное у врага время имело для генерала армии Г.К. Жукова, отозванного Ставкой из Ленинграда и 10 октября в 17 часов назначенного командующим Западным фронтом, который включил в себя и войска Резервного.

Обстановка на подступах к Москве между тем осложнялась. 14 октября немцы ворвались в Калинин. Из войск правого крыла Западного фронта пришлось создавать Калининский фронт под командованием генерал-полковника И.С. Конева. Хотя южнее Москвы 2-я танковая армия гитлеровцев не смогла взять Тулу, понесла крупные потери, немцы по-прежнему имели значительный перевес в силах над нашими войсками.

15–18 ноября после перегруппировки и короткой передышки гитлеровцы возобновили реализацию «Тайфуна». Главные удары наносились на Клин, Рогачево — в обход Москвы с севера и на Тулу, Каширу — в обход Москвы с юга. Но обстановка у стен нашей столицы уже существенно изменилась. Враг выдыхался, а советские войска, оборонявшие столицу, пополнялись резервами, крепли. Переброшенные к Москве новые части, в том числе из Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии, не направлялись сразу же, практически с ходу, как это бывало раньше, в бой. Они применялись расчетливо, только для перелома ситуации, срыва установленных разведкой намерений врага.

В те дни страна, весь мир узнали не меркнущие и в XXI веке имена И.В. Панфилова, А.П. Белобородова, Л.М. Доватора, М.Е. Катукова и многих других военачальников.

Фронты, живой стеной прикрывшие столицу, конечно же постоянно ощущали суровое мужество города, взятого под защиту. Москва, переведенная на осадное положение, по существу представляла собой отдельный фронт — Московскую зону обороны. Город готовился к любому повороту событий. Он отправил сотни тысяч своих сыновей и дочерей в действующую армию по мобилизации, формировал дивизии народного ополчения, истребительные батальоны, ремонтно-восстановительные полки, тысячи добровольных пожарных команд. Москвичи и москвички строили оборонительные рубежи и в Подмосковье, и в черте города — по Окружной железной дороге, Садовому и Бульварному кольцам. Притихшей, настороженной, ощетинившейся надолбами, противотанковыми ежами, с баррикадами и колючей проволокой на улицах и проспектах, с зенитными расчетами на площадях и крышах нынешнюю красавицу-Москву уже и представить трудно. Отрядив квалифицированных рабочих вместе со станками на восток, фронтовая Москва тем не менее чего только не производила. От самолетов, танков, реактивных систем залпового огня, моторов до автоматов и всего спектра боеприпасов. Москва, в 27 километрах от которой находился враг, оставалась действующей столицей. Тут проводились все торжества, к которым советские люди привыкли. Тут состоялся тот самый ноябрьский военный парад, который привел Гитлера в бешенство. Город не покидал Верховный Главнокомандующий. Такой столицей гордились.

Убедившись, что охватить Москву клиньями с севера и юга не удастся, гитлеровцы 1 декабря нанесли массированный удар в самом центре Западного фронта, по кратчайшему направлению к нашей столице — вдоль Минского шоссе. В районе Наро-Фоминска им удалось прорвать оборону советских войск и выйти в тыл 5-й армии. Высочайшую распорядительность в тех условиях проявил Г.К. Жуков. Контрударом частей 5-й и 33-й армий противника удалось остановить и стабилизировать положение. К тому времени стало окончательно ясно: враг исчерпал наступательные возможности. Он потерял под Москвой убитыми и ранеными тысячи солдат и офицеров, сотни танков, орудий и самолетов. Моральный дух гитлеровцев подрывала и зима с лютыми морозами и бездорожьем.

Крайне важно было уловить тот самый день, а то и час, когда для наступления у врага уже не было сил, а для организации обороны на захваченных рубежах — времени. Ставка Верховного Главнокомандования, Генеральный штаб, командующий Западным фронтом генерал армии Г.К. Жуков этот момент установили точно. Паузу считали недопустимой. План контрнаступления готовился сутки.

5–6 декабря 1941 года войска Западного, Калининского и правого крыла Юго-западного фронта (командующий Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко, затем генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко) перешли в контрнаступление. 8 декабря Гитлер подписал директиву о переходе к обороне по всему советско-германскому фронту.

Газеты, радио о контрнаступлении наших войск под Москвой, первых крупных победах сообщили лишь 13 декабря. Надо ли говорить, с каким внутренним торжеством, неописуемой радостью советские люди воспринимали освобождение Истры, Солнечногорска, Клина, Калинина, Волоколамска… Миф о непобедимости гитлеровской орды был развеян. Немец отступал, немец показывал пятки. Впервые с начала Второй мировой войны. «Тайфун», разработанный по высшим канонам немецкого оперативного искусства, подкрепленный материальными ресурсами всей Европы, обернулся мировым конфузом. До нашей победы в войне было еще очень далеко, враг был в состоянии зализать первые раны, но Москва, героически выстояв, одних отрезвила, окончательно убедила в авантюрности самой идеи блицкрига на советских просторах, других укрепила духовно, перед третьими в новых красках раскрыла характер русского человека, который, в равной степени обладая мужеством и военным талантом, Отечество свое никогда никому не уступит.

Анна ПОТЕХИНА, Игорь ЦЫРЕНДОРЖИЕВ, старший военный прокурор отдела Главной военной прокуратуры

НЕ ВИНОВЕН!

Ни одну битву, стратегическую операцию — не только, разумеется, в годы Великой Отечественной войны — нельзя воспринимать как чреду каких-то феерических успехов, некий единый порыв всех и каждого. Ведь были и поражения, были и ошибки, и предательство, и глупость… Нередко случалось так, что за ошибки своего командования бойцам приходилось расплачиваться кровью, а командирам — за ошибки военно-политического руководства страны — званиями, свободой, а то и самой жизнью.

Тяжелой оказалась судьба участника битвы за Москву генерал-майора Петра Петровича Собенникова. Его блистательная карьера от прапорщика Русской армии до советского генерала рухнула за один день. Но он сумел отстоять свою честь, доказать свою невиновность. Вернувшись после суда на фронт полковником, лишенным боевых наград, он не только вскоре был восстановлен в прежнем звании, но и стал к концу войны генерал-лейтенантом.

Петр Петрович Собенников родился 13 июля 1894 года; окончил Николаевское кавалерийское училище, участвовал в Первой мировой войне. В 1918 году вступил в Красную армию, воевал на фронтах Гражданской войны. Окончил Военно-академические курсы высшего начсостава РККА и Курсы усовершенствования высшего начальствующего состава РККА, служил на различных командных и штабных должностях. С февраля 1939-го преподавал общую тактику в Военной академии им. М.В. Фрунзе, а в 1940 году стал заместителем генерального инспектора кавалерии Красной армии.

В марте 1941 года Петр Собенников был назначен командующим 8-й армией Прибалтийского Особого военного округа, который с началом войны был преобразован в Северо-западный фронт. 8-я армия генерал-майора Собенникова по сравнению с другими являлась, пожалуй, наиболее подготовленной к отражению атак противника. Помимо стрелковых корпусов (10-го и 11-го), 9-й противотанковой артиллерийской бригады и ряда частей усиления она включала в себя 12-й механизированный корпус — ударную силу не только армии, но и фронта.

Поэтому, когда перед командованием Северо-западного фронта Ставка поставила задачу о нанесения контрудара по войскам прорвавшегося противника на шяуляйском направлении, в нем непосредственное участие приняли войска генерала Собенникова. 23–25 июня 1941 года 12-й механизированный корпус 8-й армии с частью сил 3-го механизированного корпуса 11-й армии нанес юго-западнее Шяуляя контрудар по соединениям 4-й танковой группы противника, в результате которого продвижение противника было задержано на несколько дней.

Успешная организация генералом Собенниковым боевых действий в первые дни была замечена Ставкой. 3 июля 1941 года его назначили командующим Северо-западным фронтом.

В это время шел сбор и доукомплектование потрепанных частей фронта, прибытие и сосредоточение новых соединений и частей из резерва Ставки с занятием рубежей обороны, объединение частей, уже находившихся, например, в укрепленных районах и их перегруппировка… Были и неразбериха, и поспешные несогласованные действия, в том числе и на фронтовом уровне управления войсками.

В частности, особую озабоченность генерала Собенникова вызывала боеготовность 34-й армии, входящей в состав фронта. Ее командование было недостаточно готово к управлению подчиненными войсками, поскольку начальником штаба армии являлся бывший начальник Главмилиции, а начальником штаба тыла — бывший пожарный. Усугубляла ситуацию и плохая связь между частями. Во время боевых действий командующий фронтом был вынужден отдавать распоряжения войскам 34-й армии открытым текстом по аппарату «Морзе», поскольку другие виды связи отсутствовали.

Генералом Собенниковым были приняты все исчерпывающие меры по руководству войсками фронта, в том числе пополнению соединений 34-й армии личным составом, вооружением, средствами связи, а также включению в ее состав дополнительных боевых частей.

Под его непосредственным руководством в условиях значительного превосходства немецких войск в личном составе и технике 14–18 июля 1941 года войсками фронта был успешно осуществлен контрудар под Сольцами. В результате удалось отбросить противника на 40 км и разгромить тылы его 56-го моторизованного корпуса, тем самым на некоторое время ликвидировав угрозу прорыва к Новгороду.

В результате организованной и проведенной Собенниковым в августе 1941 года активной наступательной операции на Старую Руссу войска фронта, в первую очередь 34-й армии, продвинулись почти на 40 км в глубину немецкой обороны, что в определенной степени вынудило немецкое командование 15 августа 1941 года прекратить дальнейшее наступление группы армий «Центр» на Москву, немедленно передать группе армий «Север» один танковый корпус. Кроме того, командующий группой армий «Север» был вынужден остановить продвижение 41-го и 56-го моторизованных корпусов на Ленинград и направить их на помощь 10-му армейскому корпусу, подвергшемуся удару Северо-западного фронта. Вследствие переброски противником на старорусское направление значительных подвижных сил 34-я армия была вынуждена отходить под ударами превосходящих немецких войск.

Из-за неудачи 34-й армии последовали репрессии в отношении командного состава этого объединения. В сентябре 1941 года без суда и следствия был расстрелян начальник артиллерии 34-й армии генерал-майор Василий Гончаров, предан суду военного трибунала и расстрелян командующий 34-й армией генерал-майор Кузьма Качанов. Впоследствии после войны эти офицеры были реабилитированы. Пострадал тогда и Петр Собенников: его сняли с должности комфронта и назначили командующим 43-й армией Резервного фронта.

Генерал Собенников вступил в командование 43-й армией 5 сентября 1941 года. К тому времени это объединение уже понесло значительные потери вооружения, техники и личного состава… Положение было тяжелым, о чем командарм докладывал руководству фронта. Тем не менее ему удалось добиться пополнения соединений и частей армии недостающим вооружением и частично личным составом.

2 октября 1941 года к операции германских войск «Тайфун» в полосе 43-й армии противник имел четырехкратное превосходство, а на направлении главного удара в личном составе — в 5 раз, в артиллерии — в 13 раз, в танках — в 14 раз.

Полученный около 22 часов 3 октября 1941 года приказ командующего фронтом восстановить положение на реке Снопот, которую к тому времени уже форсировали немецкие войска, выполнить не представилось возможным из-за натиска превосходящих сил противника. 4 октября 1941 года была утрачена связь со 113-й дивизией, а на следующей день и с другими соединениями. В этих условиях Собенников лично выезжал в 149-ю дивизию и со штабом армии занимался сбором рассеянных частей и организацией противотанковой обороны. На основные пути отхода им были высланы группы из числа офицеров штаба, работников политотдела и сотрудников особого отдела. В результате принятых мер на некоторое время удалось задержать противника.

Лишь 6 октября 1941 года, с опозданием на двое-трое суток, Ставкой Верховного Главнокомандования было принято решение об отводе войск Резервного и Брянского фронтов. Нанести запланированный контрудар 43-я армия не смогла вследствие превосходства противника в личном составе, вооружении и боевой технике, а выполнить приказ командующего фронтом о восстановлении обороны не имела возможности, поскольку к тому времени противник продвинулся значительно дальше указанного командующим фронтом рубежа.

Главный удар противника был нанесен по войскам 43-й армии Резервного фронта 7 октября 1941 года. Он был направлен в сторону Вязьмы для окружения основных сил Западного и Резервного фронтов. В непрерывных боях армия генерала Собенникова несла тяжелые потери. Соединения Резервного фронта, в том числе 43-й армии, под ударами превосходящих немецких сил были вынуждены отступать.

Спустя 9 дней — 16 октября 1941 года — последовал арест генерала Собенникова. Следователи пытались доказать его принадлежность к военно-фашистскому заговору, якобы существовавшему и вскрытому в РККА в 1937–1938 годах. Первоначально ему было предъявлено обвинение в совершении преступлений, предусмотренных ст.ст. 58–16 и 58–11 УК РСФСР (измена родине и участие в контрреволюционной организации). По версии следствия, все неудачи Красной армии в первые месяцы Великой Отечественной войны можно было объяснить только предательством. Однако подкрепить обвинение реальными фактами не получалось, поскольку следствие не располагало хоть какими-нибудь объективными доказательствами изменнического поведения Собенникова. Поэтому дополнительно к указанному обвинению притянули его неудачное руководство оборонительными боями возглавляемого им Северо-западного фронта, а затем 43-й армии Резервного фронта, квалифицировав это как воинское преступление, которое предусматривало уголовную ответственность «за самовольное отступление начальника от данных ему для боя распоряжений, совершенное не в целях способствования неприятелю, но вопреки военным правилам», т.е. по п. «б» ст. 193–21 УК РСФСР.

В ходе следствия были допрошены только четыре военнослужащих младшего начальствующего состава соединений 43-й армии Резервного фронта, которые каких-либо сведений о преступных действиях генерал-майора Собенникова не привели, а дали показания о недостатках при организации обороны на отдельных участках фронта. В силу своего должностного положения и отсутствия необходимого опыта и знаний, а также из-за их нахождения во время боев далеко от Собенникова дать объективную оценку его действиям как военачальника они не могли.

Лица, которые могли подтвердить или опровергнуть показания Собенникова о его невиновности, не были установлены и допрошены. Документы, подтверждающие или опровергающие виновность осужденного в содеянном, к материалам уголовного дела не приобщены и судом не исследовались.

Надо сказать, что и расследование дела проводилось с существенными нарушениями закона. В частности, арест Собенникова был произведен 16 октября 1941 года, а с постановлением об избрании меры пресечения в виде содержания под стражей арестованный был ознакомлен только 8 ноября.

При этом, согласно протоколам, имеющимся в уголовном деле, допросы Собенникова проводились еще до возбуждения уголовного дела — 10, 13 октября 1941 года. Допрос по существу обвинения не проводился, Собенников был допрошен только лишь о своей биографии, круге знакомых и характере взаимоотношений с ними. В период с 8 ноября по 31 декабря 1941 года по делу не проведено ни одного следственного действия.

Изучая уголовное дело генерала Собенникова, становишься свидетелем того, с каким достоинством и честью он вел себя во время следствия.

Генерал Собенников отверг обвинение в участии в антисоветском военном заговоре и проведении вредительской работы, направленной на поражение Красной армии в войне, признав лишь, что «благодаря его преступной деятельности противнику удалось рассеять части 43-й армии и совершить прорыв». В судебном заседании 6 февраля 1942 года Собенников пояснял, что как командующий Северо-западным фронтом, а затем 43-й армией он ответственен за все поражения, которые понесли его части, что в ходе следствия ему пришлось «воевать» со следователем за каждую формулировку в своих показаниях. Все недостатки в управлении войсками Северо-западного фронта и 43-й армии, по его словам, имели место, но не были вызваны предательством и трусостью с его стороны или кого-либо из его подчиненных, а явились результатом наступления превосходящих сил немецких войск, беспрерывной бомбежки авиации противника.

Приговором суда Петр Петрович был оправдан в части его обвинения в совершении контрреволюционных преступлений и признан виновным по п. «б» ст. 193–21 УК РСФСР. Его осудили на 5 лет лишения свободы с лишением государственных наград: ордена Красного Знамени и юбилейной медали «XX лет РККА», а также воинского звания генерал-майор.

На следующий после вынесения приговора день, рассмотрев ходатайство осужденного о помиловании, Президиум Верховного Совета СССР счел возможным освободить Собенникова от отбывания наказания со снятием судимости. Он был лишен вышеуказанных наград, понижен в воинском звании до полковника и направлен на фронт с формулировкой «для использования на низшей военной работе».

С апреля по сентябрь 1942 года Собенников был прикомандирован к группе Маршала Советского Союза К.Е. Ворошилова, а затем вплоть до 1945 года воевал в составе Брянского, Центрального, Белорусского и 2-го Белорусского фронтов. В апреле 1943 года восстановлен в звании генерал-майора, а в феврале 1944 года стал генерал-лейтенантом. Завершил войну в Берлине в должности заместителя командующего 3-й армией 2-го Белорусского фронта. За мужество и воинское искусство его наградили орденами Ленина, Суворова II степени, Кутузова II степени, Богдана Хмельницкого I степени, Отечественной войны I степени, двумя орденами Красного Знамени, медалями «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией».

После войны генерал-лейтенант П.П. Собенников командовал объединением, был заместителем командующего войсками военного округа. Затем сначала заместителем начальника, а в 1955–1959 годах — начальником Высших офицерских курсов «Выстрел». Умер 14 августа 1960 года, так и не дожив до официальной реабилитации.

Рассмотрев материалы дела П.П. Собенникова по надзорному представлению заместителя Генерального прокурора Российской Федерации — Главного военного прокурора С.Н. Фридинского, Президиум Верховного суда Российской Федерации нашел вынесенное в 1942 году судебное решение подлежащим отмене ввиду несоответствия выводов суда, изложенных в приговоре, фактическим обстоятельствам уголовного дела, установленным судом первой инстанции, и отменил неправосудный приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 6 февраля 1942 года в отношении Собенникова, а уголовное дело прекратил за отсутствием в деянии состава преступления. Петр Петрович Собенников реабилитирован. Спустя 68 лет.

Владимир ЛОТА.

«ПЛАН “ЗЕТ” ОТМЕНЯЕТСЯ НАВСЕГДА»

В начале октября 1941 года началось наступление немцев на Москву. Эта крупнейшая операция Великой Отечественной войны имела кодовое название «Тайфун». Гитлер планировал захватить советскую столицу до наступления зимних холодов. Он считал, что с падением Москвы война с Россией будет завершена.

В сражении под Москвой советские войска впервые развеяли миф о несокрушимости гитлеровских армий. В той битве особую роль сыграла отечественная военная разведка. Она помогла разгадать гитлеровский план захвата Москвы…

Темной сентябрьской ночью немецкий бомбардировщик «Юнкерс-88» приближался к Москве. Командир самолета капитан Месеершмидт вел свою боевую машину к советской столице. Он уже не первый раз выполнял подобное задание на Восточном фронте. Ночные полеты были безопаснее дневных. По команде Мессершмидта члены экипажа сбрасывали авиационные бомбы на русские объекты, которые были даже не видны с высоты полета. После бомбежки «Ю-88» возвращался на базу. На такое завершение очередного задания капитан рассчитывал и в этот раз, находясь за штурвалом своего бомбардировщика, быстро приближавшегося к Москве…

Но бомбардировщику Ю-88 не повезло. В районе Голицыно самолет попал под огонь зениток и был подбит. Весь экипаж погиб. В живых остался только капитан. Раненый Мессершмидт успел покинуть горящий бомбардировщик и раскрыть свой парашют. Он надеялся на лучшее…

Летчик приземлился в огороде одного из колхозных дворов. Такого гостя местные крестьяне не ждали. Обеспокоенные стрельбой зенитной батареи и светом прожекторов, несколько мужиков, которых еще не успели призвать в армию, стояли около дома, где располагался сельсовет. Они и задержали немецкого парашютиста. Через день он был доставлен в Москву. Действовало строгое распоряжение — всех военнопленных передавать в распоряжение Разведуправления Красной армии. Так капитан Мессершмидт попал в руки советской военной разведки.

Немецкому летчику была оказана необходимая медицинская помощь. После этого начались допросы. Во время первого обыска у немца была изъята записная книжка, которая заинтересовала представителей военной разведки. Некоторые записи в ней были сделаны непонятными для переводчика знаками. Оказалось, что это стенографическая скоропись. В Разведуправлении нашелся сотрудник, который взялся расшифровать эти значки. Им оказался лейтенант Виктор Бочкарев, который из Голицыне доставлял пленного в Москву. До войны он окончил Украинский институт лингвистического образования. Изучал немецкую стенографию. Расшифровав первые фразы, Бочкарев понял, что в записной книжке зафиксированы важные данные. Видимо, они были записаны на каком-то совещании, которое могло представить интерес для советской разведки.

Бочкарев несколько часов расшифровывал записи капитана Мессершмидта. Из стенограммы удалось установить, что немцы готовятся 1–2 октября начать наступление на Москву. Это была важная информация. Она дополнялась перечнем номеров авиационных частей немецкой армии, которые должны были обеспечивать наступление немецких войск на советскую столицу в составе группы армий «Центр». Командовал этой группой фельдмаршал Федор фон Бок.

В ходе дополнительных допросов немец сообщил много других полезных сведений, которые в обобщенном виде были доложены начальником военной разведки Верховному Главнокомандующему И.В. Сталину.

Данные, которые были получены в середине сентября от пленного фашистского летчика, подтверждались другими источниками. Они добывались многочисленными разведывательно-диверсионными группами, действовавшими в тылу противника на Украине, в Белоруссии и в уже захваченных немцами российских городах. Важная информация поступала от агентов Разведуправления, антифашистов, которые находились в Берлине, Париже, Лондоне, Женеве, Токио, Вашингтоне и в столицах других государств…

Война застала советскую военную разведку не в лучшей ее форме. В 1936–1938 годах Разведуправление Красной армии было подвергнуто «чистке», в результате которой военная разведка была значительно ослаблена. О масштабах репрессий против военных разведчиков можно судить по скупым цифрам доклада начальника РУ Красной армии И. Проскурова. Этот доклад был сделан 25 мая 1940 года. Он предназначался наркому обороны и комиссии ЦК ВКП(б). Проскуров, Герой Советского Союза, честный и принципиальный генерал, докладывал: «Последние два года были периодом чистки агентурных управлений и разведорганов от чуждых и враждебных элементов. За эти годы органами НКВД арестовано свыше 200 человек, заменен весь руководящий состав до начальников отделов включительно. За время моего командования только из центрального аппарата и подчиненных ему частей отчислено по различным политическим причинам и деловым соображениям 365 человек. Принято 326 человек, абсолютное большинство из которых без разведывательной подготовки». Через несколько месяцев И. Проскуров также будет репрессирован. По военной разведке был нанесен уничтожающий удар. Последствия этой «чистки» несколько лет не позволяли в полном объеме восстановить качество работы Разведуправления Красной армии, в которое накануне войны пришли молодые офицеры. Они были артиллеристами, химиками, летчиками, военными моряками. Обучаясь в военных академиях и училищах, эти люди получили хорошую теоретическую подготовку, но не имели опыта практической разведывательной работы. Немногие оставшиеся в Разведуправлении ветераны помогали новичкам осваивать премудрости агентурной профессии. Разведуправление, не один раз обезглавленное и обескровленное акциями по борьбе с «врагами народа», подобно сказочному Фениксу, постепенно оживало и восстанавливало свои силы.

В 1940-м и в первой половине 1941 года призрак страха все еще бродил по этажам Разведуправления Красной армии. Боязнь попасть в списки «врагов народа» сковывала инициативу не только рядовых разведчиков, но и руководителей военной разведки. С 1935-го по август 1940 года сменилось шесть начальников Разведуправления Красной армии. Были репрессированы Я. Берзин, С. Урицкий, С. Гендин, А. Орлов, И. Проскуров. В конце 1940 года начальником Разведуправления был назначен генерал-лейтенант Филипп Голиков.

В это же время военная разведка решала одну из своих самых главных задач — добывала сведения о приготовлениях Германии к войне против Советского Союза. Несмотря на репрессии, за рубежом сохранился важнейший элемент разведки — ее источники. За один предвоенный год военная разведка получила от них более 300 донесений, которые свидетельствовали о подготовке Гитлера к войне на Востоке. В течение первой половины 1941 года военные разведчики добыли неопровержимые доказательства и о направлениях главных ударов германских войск. Захват Москвы был главной задачей группы армий «Центр». Можно сказать, что битва за Москву началась 22 июня 1941 года…

Сведения о замыслах германского военного командования добывали военные разведчики, действовавшие в Берлине, Женеве, Риме, Токио, Варшаве, Париже, Лондоне и в других городах. Одним из них был генерал-майор Василий Тупиков, военный атташе СССР в Германии.

Тупиков отправлялся в Берлин в начале января 1941 года. Вечером 7 января, накануне убытия в командировку, его принял начальник Разведуправления генерал-лейтенант Голиков. Он определил своему резиденту в Германии первоочередные задачи. Первым пунктом в приказе на командировку было записано: «Установить группировку германских войск в северных и в скандинавских странах, на западном фронте и востоке Германии против СССР. Точно установить состав каждой группировки, номера армейских групп, армий, корпусов, дивизий и полков всех родов войск, их дислокацию, места расположения штабов, фамилии командующих и начальников штабов армейских групп, армий, армейских корпусов, а также танковых и моторизованных корпусов и воздушных соединений».

Генерал Голиков понимал, что германские войска за время войны в Западной Европе приобрели значительный опыт ведения боевых действий. Этого опыта не было у советских командиров и офицеров Генерального штаба. Именно поэтому начальник военной разведки просил Туликова добыть документальные сведения о боевом составе ударных германских армий, корпусов и дивизий, оперативной и тактической плотности боевых порядков, норм насыщения их средствами усиления. Интересовала военную разведку и организация взаимодействия родов войск, особенно боевое применение танковых и моторизованных частей и соединений во взаимодействии с авиацией и пехотой.

В. Тупиков, которому был присвоен оперативный псевдоним «Арнольд», приложил немало сил, чтобы выполнить приказ начальника Разведуправления. Он активизировал работу с агентами «Альта», «Ариец», «Гейнц», «Хира». Они начали передавать важные сведения о вооруженных силах Германии, о планах германского командования по ведению войны на Западном фронте. Через несколько дней после прибытия в Берлин «Арнольд» восстановил связь с «Альтой», важнейшим агентом военной разведки в Берлине. 13 января Тупиков докладывал в Центр: «Провел встречу с Альтой, которая передала объемный материал, касающийся многих политических и военных вопросов…»

Под псевдонимом «Альта» с военной разведкой сотрудничала Ильза Штебе. До начала войны она работала журналисткой в Варшаве, в 1939 году возвратилась в Берлин, где с начала 1940 года стала сотрудником отдела пропаганды министерства иностранных дел Германии. Именно эта мужественная женщина добыла сведения о готовящемся нападении Германии на Советский Союз. В сентябре 1942 года она была арестована гестапо и 14 декабря того же года приговорена имперским судом к смертной казни. Вместе с ней был арестован и казнен «Ариец», второй ценнейший источник военной разведки в Германии.

«Альта» и «Ариец» были надежными источниками информации, они были знакомы с политиками и военными, которые занимали высокие посты в окружении Гитлера. В марте 1941 года «Альта» передала В. Туликову сведения о том, что срок нападения Германии на Советский Союз назначен на 15 июня.

Резидент военной разведки в Берлине был наблюдательным разведчиком и тонким аналитиком. На основе имевшихся в его распоряжении данных он докладывал в Центр: «Качественное состояние вооруженных сил Германии по признакам морально-политическим, обученности и оснащенности сейчас пребывает в зените, и рассчитывать, что оно продержится на таком уровне долгое время, у руководителей рейха нет оснований, так как уже теперь чувствуется, что наметившиеся осложнения, намекающие на затяжку войны, вызывают острую нервозность среди широких слоев германского населения…»

16 июня 1941 года Арнольд вновь срочно докладывает в Центр: «Ариец еще раз сообщает о выступлении против нас и назначает якобы установленный срок 22–25 июня. Бывший посол в Варшаве Мольтке и пресс-атташе Бали получили назначение в отдел пропаганды при штабе восточного фронта. Пропагандистские материалы для русских областей заготовлены. Финляндия и Румыния готовы выступить одновременно с Германией».

Напряженно работали в предвоенный период и резидентуры военной разведки в Италии, Японии, Великобритании, Болгарии, Польше, Румынии, Швейцарии и в некоторых других странах.

Из Румынии советский разведчик К. Велкиш, действовавший под псевдонимом «ABC», 4 мая сообщал: «Если раньше для нападения на СССР предусматривалась дата 15 мая, то в связи с Югославией срок перенесен на середину июня. Сначала удар будет нанесен авиацией по железнодорожным узлам, шоссейным дорогам и аэродромам. Авиация СССР в приграничной полосе будет быстро уничтожена, т.к. место дислокации авиачастей немцам точно известно. Затем будут двинуты бронемеханизированные части. Красная армия будет разбита в четыре недели…»

В Лондоне действовала еще одна группа советских военных разведчиков, которыми руководил военный атташе СССР в Великобритании генерал-майор И.А. Скляров. За один только предвоенный год Скляров и подчиненные ему офицеры направили в Центр 1638 листов телеграфных донесений, большая часть из которых содержала сведения о подготовке Германии к войне против СССР, о наращивании объемов военного производства в Германии, о переговорах немцев с руководителями Финляндии, Румынии, Италии и Венгрии.

В резидентуре И. Склярова было несколько опытных разведчиков. Одному из них, полковнику С. Кремеру, удалось установить дружеские отношения с полковником Франтишеком Моравцем. Этот офицер имел широкие возможности по добыванию сведений о германской армии, дислокации дивизий и корпусов, их боевом составе, вооружении, перемещении на европейском театре войны. Количество и качество сведений, которые передал советской военной разведке Ф. Моравец в 1941–1945 годах, трудно переоценить. Его можно только условно сравнить с легендарным агентом Рудольфом Реслером, который сотрудничал в 1942–1943 годах с резидентурой военной разведки «Дора» в Швейцарии.

Ф. Моравец был руководителем чехословацкого разведывательного бюро в Лондоне. Кремер, который привлек чешского офицера к сотрудничеству с советской военной разведкой, даже не мог представить себе, что он завербовал не одного агента, которому присвоил псевдоним «Барон», а всю разведывательную сеть чехословацкой разведки, которая действовала в Германии, Польше, Румынии, Болгарии, Франции и в других странах, оккупированных Германией. Руководили этой тайной сетью 11 офицеров — подчиненных Барона. Количество информации, которую передал Ф. Моравец полковнику С. Кремеру, а позже — генерал-майору И. Склярову, было значительным. Поэтому разведчики с первых же дней сотрудничества договорились встречаться 1-го, 10-го и 30-го числа каждого месяца. О качестве сведений чешского полковника можно судить только по одному заданию, которое генерал-майор И. Скляров получил из Москвы: «Прошу срочно установить через Барона, какими самолетами, в каком количестве вооружены 1, 2, 4 и 5 воздушные флоты Германии. Сколько и каких самолетов выпускает германская промышленность в месяц. Сколько и каких самолетов находится в резерве. Какие имеются запасы горючего, добыча в месяц и месячное потребление…»

«Борьба с врагами» в Разведуправлении Красной армии, словно ржавчина, подорвала доверие к сведениям, которые добывались за пределами страны. Бывали случаи, когда важные донесения военных разведчиков рассматривались как дезинформация противника. Такая участь постигла многие сообщения Рихарда Зорге. Его донесения из Японии не все и не всегда докладывались наркому обороны. В настоящее время уже хорошо известно, что разведдонесения Зорге были точны, поступали своевременно и вскрывали важнейшие стратегические замыслы германского командования.

Важнейшие сведения содержались в одном из последних донесений Зорге, поступившем 14 сентября 1941 года. Разведчик сообщал: «По данным секретаря кабинета министров Одзаки, японское правительство решило не выступать в текущем году против СССР, однако вооруженные силы будут оставлены в Маньчжурии на случай выступления весной будущего года при условии поражения СССР к тому времени. После 15 сентября советский Дальний Восток можно считать гарантированным от угрозы нападения со стороны Японии…»

Подобные сведения о планах японского руководства поступали в Москву и от советского военного разведчика «Мориса», действовавшего в США. В июле — августе 1941 года он направил в Центр 6 донесений, в которых точно отражались динамика германо-японских переговоров о перспективах вступления Японии в войну против СССР и окончательное решение японского кабинета. 7 августа 1941 года «Морис» докладывал, что, по оценке высокопоставленных японских дипломатов, «не может быть и речи о японском выступлении против СССР до тех пор, пока Германия не добьется решающих побед на фронте».

Сведения Зорге и «Мориса», настоящее имя которого до сих пор по известным причинам сохраняется в тайне, позволили Ставке принять важное решение о переброске части сибирских и среднеазиатских дивизий на Западное направление, в том числе и под Москву. Они сыграли важную роль в срыве гитлеровского плана «Тайфун»…

В военной разведке всегда работали настоящие патриоты. На основе донесений В. Туликова, И. Склярова, Г. Кегеля, К. Велкиша, Р. Зорге, «Мориса» и других разведчиков только за один предвоенный год было подготовлено 31 спецсообщение. В некоторых из них прямо говорилось о подготовке Германии к войне против СССР. Эти документы предназначались для Сталина, Молотова, Ворошилова, Тимошенко, Берии, Жукова и для других первых лиц государства.

К сожалению, иногда Ф. Голиков в докладах Сталину делал выводы, которые строились на «фундаментальном» предсказании вождя о том, что Гитлер в 1941 году не нападет на СССР. 20 марта 1941 года Голиков докладывал Сталину меморандум «Варианты боевых действий германской армии против СССР». В этом документе излагался детальный план замысла Гитлера по ведению войны на Востоке, что было подтверждено после изучения захваченных архивных документов Третьего рейха. Однако Голиков сделал выводы, которые были прямо противоположны добытым военной разведкой сведениям. Он утверждал, что «на основании всех приведенных выше высказываний и возможных вариантов действий… наиболее возможным сроком начала военных действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, немецкой разведки».

Почему Ф. Голиков сделал подобные выводы?

В конце сентября 2001 года мне довелось встретиться с генерал-полковником Анатолием Георгиевичем Павловым. Он был участником битвы под Москвой, многие годы занимался агентурной военной разведкой, был заместителем начальника Главного разведывательного управления. Мы обсуждали проблемы деятельности военной разведки в 1941 году. Вполне естественно, я попросил Анатолия Георгиевича высказать свою точку зрения о позиции Голикова, которую он занял во время доклада Сталину 20 марта 1941 года.

— Сталин, нарком обороны Тимошенко и начальник Генерального штаба Жуков были в курсе того, что Германия готовится к войне против СССР, — сказал Павлов. — Такая информация поступала к руководству страны из наших посольств, от агентурных источников НКВД. Все важные донесения источников Разведуправления Красной армии также докладывались первым лицам государства.

Подумав, генерал-полковник Павлов продолжил:

— Выводы Голикова — это угодничество. И, конечно, страх за свою судьбу. В его памяти, видимо, были еще свежи воспоминания о судьбах всех его предшественников на посту начальника военной разведки. Поступок Голикова — тяжелый урок для разведки…

Трудно сказать, что думал об этом сам Голиков. Но через некоторое время он, видимо, понял, какую серьезную ошибку допустил 20 марта 1941 года. Через месяц, когда в Разведуправление Красной армии поступили новые неопровержимые доказательства о подготовке немцев к войне против СССР, Голиков действовал иначе. 9 мая 1941 года начальник военной разведки докладывал наркому обороны СССР С.К. Тимошенко и начальнику Генерального штаба Г.К. Жукову материалы, подготовленные военным атташе СССР в Берлине генерал-майором В. Тупиковым. В том докладе, который назывался «О планах германского нападения на СССР», давалась объективная оценка группировки германских войск и указывались направления их ударов при нападении на СССР.

Были и другие важные спецсообщения военной разведки высшему военно-политическому руководству страны.

Разведуправление Красной армии почти точно установило группировку немецких войск вдоль советской границы. По данным военной разведки, к 22 июня 1941 года против СССР были сосредоточены 191 дивизия и отдельная бригада. В захваченных после войны документах немецкого генерального штаба указано, что против СССР в начальный период войны было брошено 199 дивизий и отдельных бригад. Военная разведка достаточно полно и своевременно вскрыла подготовку Германии к нападению на СССР и регулярно информировала руководство страны о динамике наращивания сил вторжения и возможных сроках начала агрессии.

Военное искусство — это теория и практика подготовки и ведения военных действий на суше, море и в воздухе. Особую роль в этом ратном искусстве играет разведка. Она не заменяет военную мощь государства, но многократно усиливает ее. Своевременно добывая точные сведения, разведка расширяет представление политического руководства страны о реальных событиях, происходящих в мире, позволяет добиваться успехов на дипломатических переговорах, не допускать военных конфликтов и выигрывать войны. В этом ее дорогостоящее предназначение.

Далеко не каждый офицер может командовать полком или дивизией. Далеко не каждый генерал может руководить военной разведкой. Ф. Голиков это понял и с первых же дней войны просился на фронт, был в итоге назначен командующим 10-й армией, которая успешно сражалась под Москвой.

Накануне и в ходе битвы под Москвой Ставка Верховного Главнокомандования получила от военной разведки значительный объем информации, которая позволила точно определить основной замысел фельдмаршала фон Бока в операции по захвату советской столицы. На этот раз данные военной разведки были полностью учтены.

Трудно в полной мере оценить вклад военных разведчиков в подготовку разгрома немецко-фашистских захватчиков под Москвой. Для этого лучше всего вспомнить оценку, которую дал военным разведчикам Маршал Советского Союза Г.К. Жуков. Она пережила время и полностью соответствует тому, что было. В своих воспоминаниях он писал, что хорошо организованная разведка, глубокий и всесторонний анализ обстановки позволили Генеральному штабу Красной армии и командованию Западного фронта своевременно вскрыть замысел врага на новое наступление и в соответствии с этим построить оборону. «Ударному плану противника, — вспоминал Г.К. Жуков, — мы противопоставили глубокую эшелонированную оборону, оснащенную достаточным количеством противотанковых и инженерных средств. Здесь же, на самых опасных направлениях, сосредоточились все наши основные танковые части…»

Командующий группой немецких армий «Центр» фельдмаршал Федор фон Бок был потомственным военным. Его прадед служил в армии Фридриха II, дед сражался в наполеоновские времена под Иеной, отец командовал дивизией. В 17 лет фон Бок получил первое офицерское звание и к 1941 году стал фельдмаршалом германской армии. Самолюбивый фон Бок принимал участие в разработке плана войны Германии против СССР, был рьяным сторонником операции «Барбаросса». Именно ему, фон Боку, Гитлер поручил взятие Москвы.

7 сентября 1941 года фельдмаршал фон Бок, который вел дневник на протяжении всей войны, сделал в нем такую запись: «Согласно директиве фюрера, наконец исполняется мое давнее желание: начать наступление против главных русских сил».

16 сентября в Берлине был утвержден план немецкого наступления на Москву, который получил кодовое название «Тайфун». Такое наименование придумал сам Гитлер. Фюрер считал, что армии под командованием фон Бока должны, подобно тайфуну, уничтожить силы Брянского, Западного, Калининского и Резервного фронтов русских и расчистить дорогу на Москву. Захват Москвы, полагал Гитлер, приведет к полному поражению России и окончанию войны на Востоке.

Первое наступление на Москву началось именно в те сроки, как и было записано в личной книжке германского летчика, сбитого в районе Голицыне. На московском стратегическом направлении немецкое командование сосредоточило свои лучшие силы. Гитлер в приказе по Восточному фронту отмечал: «Создана, наконец, предпосылка к последнему огромному удару, который еще до наступления зимы должен привести к уничтожению врага…»

Москва стала прифронтовым городом. Многие Наркоматы и главные управления уже были переведены в другие города Советского Союза. Разведуправление Красной армии тоже было переведено в Куйбышев, но в Москве продолжали работать Государственный комитет обороны, И.В. Сталин. В столице находились начальник военной разведки и несколько офицеров европейского отдела Разведуправления. Они отвечали за организацию и ведение разведки во всех странах Западной и Восточной Европы, оккупированных немецкими войсками. Возглавлял отдел полковник Иван Большаков. Его заместителем был полковой комиссар Леонид Эпштейн, старшим помощником начальника отдела был военинженер 2-го ранга Константин Леонтьев. На связи у Леонтьева, до начала войны, находился ценнейший агент, который работал в германском посольстве в Москве. В Разведуправлении он числился под условным шифром «ХВЦ». На самом деле его звали Герхард Кегель. С июня 1940-го по июнь 1941 года Кегель передал Леонтьеву 20 донесений, в которых говорилось о планах германского руководства по подготовке войны против СССР. Бесстрашный антифашист Кегель 15 июня 1941 года сообщил о том, что в немецком посольстве твердо убеждены, что Германия стоит «перед нападением на СССР в течение ближайших дней. По данным советника Шибера, нападение произойдет 23 или 24 июня. Имеется приказ, чтобы тяжелая артиллерия к 19 июня была переброшена из Кракова к границам СССР».

21 июня Герхард Кегель вызвал на экстренную встречу советского разведчика и сообщил ему, что «война начнется в ближайшие 48 часов». Вечером в 19 часов того же 21 июня, рискуя жизнью, он еще раз вызывает Леонтьева на встречу и докладывает, что «посольство утром получило указание уничтожить все секретные бумаги. Всем сотрудникам посольства приказано до утра 22 июня запаковать все свои вещи и сдать их в посольство, самим также находиться в здании посольства…»

В тот же вечер начальник военной разведки направил Сталину, Молотову и Тимошенко еще одно спецсообщение, в котором было изложено сообщение Герхарда Кегеля о том, что в германском посольстве «все считают, что наступающей ночью начнется война…»

Сотрудники отдела полковника Большакова в ночь с 21 на 22 июня все остались на своих рабочих местах. На рассвете 22 июня радист резидентуры военной разведки в Берлине направил в Москву радиограмму, в которой было всего одно слово: «ГРОЗА!» Это был условный сигнал, которым радист сообщал о начале войны Германии против СССР…

Битва под Москвой стала труднейшим испытанием для советского Генерального штаба, командующих фронтами, для командиров и солдат, которые сражались с врагом на бескрайних просторах Подмосковья и прилегающих к нему областей. Московское сражение было самым серьезным экзаменом на профессиональную зрелость и для отечественной военной разведки, которая не имела права на ошибку»

Гитлеровские дивизии приближались к Москве. 19 октября Государственный Комитет Обороны ввел в Москве и прилегающих к ней районах осадное положение. За день до этого полковник Большаков пригласил в свой кабинет, который располагался на втором этаже здания Разведуправления в Знаменском переулке, полкового комиссара Л. Эпштейна, военинженера К. Леонтьева, капитана М. Полякову и еще четверых сотрудников отдела. Большаков сообщил офицерам, что в Разведуправлении разработан секретный «План “Z”», предусматривающий создание пяти нелегальных резидентур военной разведки, которые будут действовать в Москве в случае ее захвата фашистами. В состав каждой резидентуры входило несколько человек из наиболее надежных и проверенных москвичей — рабочих, инженеров, учителей, артистов. В одну из групп входила Анна Серова — сотрудница киностудии «Мосфильм», в другую нелегальную резидентуру согласилась вступить работница Центрального телеграфа Нина Короленко. В третьей группе был артист Московского цирка Карандаш. Группу «Центр» было поручено возглавить капитану М. Поляковой, одному из самых опытных разведчиков европейского отдела. Резидентуру «Запад» должен был возглавить старший лейтенант С. Куроедов. Группой «Север» было поручено командовать старшему лейтенанту П. Романенко.

Москвичи самоотверженно готовились защищать свой любимый город. Страна и ее Красная армия были полны решимости на подступах к нашей столице показать твердость духа и силу своего оружия.

После совещания у полковника Большакова «План “Зет”» был введен в действие. Военные разведчики М. Полякова, В. Бочкарев, С. Куроедов, П. Романенко, В. Медведев, В. Роттер были готовы к работе в чрезвычайных условиях.

В таких условиях уже несколько месяцев действовали разведывательные отделы всех фронтов. С первых дней войны готовились и направлялись в тыл к противнику разведывательно-диверсионные группы. Разведывательными органами Западного фронта только с 1 июля по 1 августа были переброшены в тыл противника около 500 разведчиков, 17 партизанских отрядов, 29 разведывательно-диверсионных групп. Когда в конце июля группа армий «Центр», рвавшаяся к Москве, перешла к временной обороне, военная разведка активно добывала сведения о силах фельдмаршала фон Бока и его планах перехода в новое наступление.

В августе в тыл к немцам был направлен парашютно-десантный отряд во главе с И.Ф. Ширинкиным. В отряд входили 27 человек. С 7 сентября по 1 ноября разведчики успешно действовали в Смоленской, Витебской, Псковской и Новгородской областях. После возвращения с задания командование отряда докладывало о проделанной в тылу врага работе командующему фронтом Г.К. Жукову. О действиях отряда в ноябре 1941 года писала газета «Комсомольская правда».

В ноябре 1941 года в тылу у немцев в районе Наро-Фоминска действовал и разведывательный отряд, которым командовал Б. Крайнов. В составе этого отряда было несколько девушек — студенток московских вузов. Среди них была и Вера Волошина, бывшая студентка Московского института советской кооперации. Ночью в районе деревни Головково отряд столкнулся с немцами. Вера Волошина отвлекла противника на себя, давая другим членам группы возвратиться на базу и передать командованию добытую ценную разведывательную информацию. Бой был неравным. Разведчица была ранена и захвачена гитлеровцами. Допросы и пытки не сломили ее волю, и она ничего не выдала немцам. Многие годы о судьбе Веры Волошиной ничего не было известно. В восьмидесятых годах ее судьбой заинтересовались студенты института, которые нашли очевидцев казни отважной разведчицы. Благодаря настойчивым усилиям сотрудника Московского университета потребительской кооперации полковника запаса Н. Анохина и директора музея этого высшего учебного заведения Антонины Булгаковой в 1994 году Указом Президента РФ Вере Волошиной было присвоено звание Героя России (посмертно). Студенты университета установили в деревне Крюково памятник Вере Волошиной. Имя этой отважной разведчицы присвоено одному из судов Азовского морского пароходства и малой планете.

На протяжении всей Московской битвы в тылу врага действовали разведывательные отряды и группы «Огонь», «Ястреб», «Абрам», «Игорь», «Профессор», «Бравый», «Рябчик», «Смелый» и многие другие. Бойцы этих разведотрядов смело уходили в тыл противника и добывали сведения, которые позволяли своевременно раскрывать планы фон Бока, Гудериана, Клюге и других немецких полководцев.

В битве под Москвой отличилась и отечественная радиоразведка. В сентябре 1941 года из Ташкента в Москву был переброшен 490-й радиодивизион. Он станет радиодивизионом «Осназ» Ставки Верховного Главнокомандования. Дивизион успешно выполнял задачи по разведке немецкой бомбардировочной авиации, устанавливал, с каких аэродромов какие самолеты и в каком количестве поднимались в воздух для совершения налетов на Москву и другие крупные промышленные центры. С первых же дней командование дивизиона имело прямую связь со штабом ПВО и за один-два часа предупреждало о возможных налетах немецкой авиации. Так что бомбардировщик Ю-88, которым управлял капитан Мессершмидт, неслучайно попал под обстрел советских зенитчиков. О его маршруте они были предупреждены заранее…

В ноябре — декабре 1941 года все попытки немцев прорвать стратегическую оборону советских войск оказались безуспешными. Ни с запада, ни с юга немцам не удалось ворваться в Москву. В начале декабря силы Западного, Калининского и Юго-западного фронтов перешли в контрнаступление. Началась наступательная операция советских войск, в которой военная разведка продолжала активно добывать сведения о замыслах противника. В битве под Москвой военные разведчики не только добывали сведения о противнике, но и активно вели диверсионную работу в глубоком тылу.

В одном из архивных документов разведотдела Западного фронта говорится, что в тыл к немцам «были направлены 71 диверсионная группа и отряд общим количеством 1194 человека». В указаниях разведотдела Калининского фронта на завершающем этапе битвы за Москву говорилось: «Путем резкой активизации диверсий сократить до минимума перевозки войск и грузов противника по важным магистралям и особенно на Смоленском направлении с тем, чтобы помочь передовым частям, перешедшим в наступление на этом участке фронта…» Подготовкой к работе во вражеском тылу юношей и девушек из Москвы, Смоленска, Ярославля и других городов занимался разведотдел Западного фронта, который имел условное наименование «Войсковая часть 9903». Командовал этой частью майор А.К. Спрогис. В отряде Спрогиса проходили подготовку Зоя Космодемьянская, Вера Волошина, Федор Горбач, Константин Пахомов, Павел Кирьянов.

«В период битвы под Москвой, — вспоминал генерал армии С.М. Штеменко, который в 1941 году был заместителем начальника направления оперативного управления Генерального штаба, — мы знали, например, о противнике достаточно много, чтобы точно определить замысел, характер и направления его действий. Нам была известна степень напряжения сил немецко-фашистских войск на всем фронте их наступления. Поэтому советское Верховное Главнокомандование приняло решение на переход в контрнаступление под Москвой в наиболее подходящий для этого момент…». Сломив сопротивление армий фельдмаршала фон Бока, в начале января 1942 года советские войска нанесли им сокрушительное поражение.

Битва под Москвой продолжалась 203 дня. На огромном пространстве, по размерам равном территории Франции, которую немцы завоевали всего за неполных два месяца, советские генералы Г.К. Жуков, К.К. Рокоссовский, И.С. Конев, А.И. Белов, Л.А. Говоров укротили фельдмаршала фон Бока, Гудериана, Гепнера, Штрауса и других полководцев Третьего рейха. После провала операции «Тайфун» Гитлер отправил фельдмаршала фон Бока в отставку.

Военная разведка во время битвы под Москвой успешно выполнила одну из своих главных задач. После этого разгрома немцев Верховный Главнокомандующий впервые изменил свое отношение к Разведуправлению Красной армии и его сотрудникам.

В феврале 1942 года полковник Большаков проводил очередное совещание с офицерами европейского отдела Разведуправления Красной армии. Совещание было коротким. Полковник дал краткую характеристику ситуации, сложившейся после разгрома немцев под Москвой, и объявил, что «План “Зет”» отменяется. Когда кто-то из офицеров спросил, на какое время отменяется этот план, Большаков громко и внятно уточнил: «План “Зет” отменяется навсегда!»

Присутствовавшие на совещании Л. Эпштейн, К. Леонтьев, М. Полякова и другие офицеры поняли, что в Великой Отечественной войне наступает новый этап. Они еще не знали, как будут развиваться события на советско-германском фронте, не предполагали, что после поражения под Москвой Гитлер прикажет гестапо выявить и уничтожить все разведывательные организации советской военной разведки в Германии, Италии, Польше, Франции, Болгарии, Чехословакии, Бельгии и других странах. Будут арестованы и казнены многие советские разведчики, уничтожена резидентура Ш. Радо, действовавшая в нейтральной Швейцарии…

В битве под Москвой советская военная разведка приобрела значительный опыт. Стало ясно, что структура Разведуправления не в полной мере соответствует тем жестким условиям, которые предъявляет к разведке война. 31 января 1942 года комиссар И. Ильичев подготовил докладную записку в Государственный Комитет Обороны с предложением провести реорганизацию Разведывательного управления Красной армии, усилить его материальную базу. В течение 1942 года организационная структура военной разведки изменялась дважды.

В октябре 1942 года исполнилась первая годовщина начала битвы под Москвой. Она прошла незаметно. До победы над нацистской Германией еще было далеко. Но в конце октября произошло событие, которое, возможно, каким-то образом было связано с этой годовщиной. Народный комиссар обороны СССР И.В. Сталин подписал постановление ГКО о создании Главного разведывательного управления. Конечно, такое решение прежде всего было продиктовано условиями войны. Но этим постановлением Главное разведывательное управление выделялось из состава Генерального штаба и подчинялось народному комиссару обороны. Сталин стал лично курировать ведение военной агентурной разведки как за границей, так и на временно оккупированной гитлеровцами советской территории…

…В 1956 году подполковник Виктор Бочкарев работал старшим помощником военного атташе СССР в Австрии. В мае он выехал на автомашине из Вены в Зальцбург для выполнения важного задания. На дороге, ближе к Зальцбургу, Бочкарев сделал остановку и направился к местному ресторану, чтобы пообедать. В это же время на парковке недалеко от машины Бочкарева остановилась автомашина, которая двигалась по шоссе из Зальцбурга в Вену. Из нее вышел пожилой мужчина, который тоже направился в ресторан. Когда подполковник Бочкарев остановился у дверей в ресторанчик, он обратил внимание на незнакомца, который прибыл из Зальцбурга. Тот тоже посмотрел на Бочкарева, который был одет в добротный костюм и был похож на местного австрийца. Незнакомец быстро подошел к Бочкареву, поздоровался с ним и сказал, что в 1941 году они встречались в Москве.

— Я — Мессершмидт. Капитан Мессершмидт, — настойчиво напоминал Бочкареву незнакомец. — Вы меня не узнаете? Мы с вами беседовали в Москве в сентябре 1941 года.

Бочкарев посмотрел на незнакомца. Около него стоял бывший капитан германских военно-воздушных сил Ганс Мессершмидт. В это трудно было поверить, но это было действительно так! Бочкарев узнал командира Ю-88 несмотря на то что после тех встреч в Разведуправлении Красной армии прошло около пятнадцати лет.

Подполковник Бочкарев улыбнулся и сказал, что, возможно, они где-то и встречались.

Через несколько минут старший помощник советского военного атташе мчался по трассе в Зальцбург. Герр Мессершмидт ехал в противоположном направлении. На этот раз они расстались навсегда. Они уже не были врагами, но в тот майский день каждый из них, видимо, думал о том, как удивительно мал тот самый мир, в котором они живут…

Глава 3.

ЗА СТРОКОЙ ДОКУМЕНТА

ПЕРВЫЕ УРОКИ ВОЙНЫ

Представляем документ, датированный 25 сентября 1941 года, — доклад «Некоторые выводы из опыта первых трех месяцев войны и характер ближнего боя» генерал-лейтенанта С.А. Калинина Военному совету Западного фронта, в котором подведены итоги первых месяцев боев Красной армии с немецко-фашистскими захватчиками.

Комментарии к документу подготовлены доктором исторических наук Михаилом Мягковым (Институт всеобщей истории РАН), специалистом по Московской битве.

Германская армия:

1. Сильные стороны врага:

Стойкость в обороне. Даже мелкие группы иногда прочно удерживают местность, применяя маневр по фронту и из глубины. Искусное использование местности, наблюдательных пунктов, способность быстро превращать их в опорные пункты. Хорошее взаимодействие основных родов войск в наступлении. При этом главную роль играют авиация и танки, работающие строго в интересах пехоты, иногда повторяя по несколько раз свою работу по требованию последней. Сильный минометный огонь и, видимо, хорошая обеспеченность минометами, насыщенность автоматического огня.

2. Слабые стороны врага:

Основное, что определяет все рода войск, особенно пехоту, — это боязнь потерь. Явление это резко выражено, оно заставило германское командование отступить от классических форм ведения операции и боя. Но об этом ниже. Неспособность наступления на подготовленную оборону. Это, по-видимому, связано с недостатком артиллерии. Боязнь ночных действий, боязнь штыка и, как следствие, не применяют контратак. Небрежность в службе обеспечения — это, по-видимому, результат самомнения.

3. Как вывод, немецкая тактика и стратегия приспособились к этим конкретным условиям. Наступление ведется на широком фронте, обычно робко, за огневой завесой. Танки также двигаются скачками, ведя с остановок огонь по рубежам. Если нарываются на сопротивление — останавливаются. Иногда делают повторную попытку, но и эта попытка ведется без настойчивости, обычно достаточно вывести из строя 3–5 танков, чтобы последовал окончательный отказ от наступления в данном направлении. Вообще лобовых атак немцы избегают, излюбленные: фланг-стык.

Зато там, где нет достаточного сопротивления, двигаются в быстром темпе до тех пор, пока не встречаются с сопротивлением. При этом немцы не боятся за фланги и в обнаруженный пустырь продвигают возможно больше сил с последующим распространением в стороны, чем завершается окружение остающихся в промежутках наших частей. По-видимому, немцев не смущает и то обстоятельство, что это движение в пустыри выводит их к цели окружными путями с затратой значительно большего времени.

4. Примерно с первых чисел августа отчетливо выявилось поведение немцев, которое выражается формулой: стратегически — наступать, тактически — обороняться. На всем Западном фронте с начала августа ни разу не было сосредоточения крупных сил и не сделано попытки прорваться на московском направлении по образцам войны 1914–1917 гг. Попытки под Ярцево, Ельней, Брянском не могут равняться ни по сосредоточению войск, ни по настойчивости ни с одной крупной операцией периода Первой мировой войны.

5. Оборона также резко отличается от прошлого. Оборона состоит из отдельных опорных пунктов, занятых небольшим числом бойцов, но с большим сосредоточением огня автоматов и минометов на наиболее важных направлениях с резервами в глубине. Во многих случаях немцы не вели упорной обороны передней полосы, а при появлении наших танков часто бросали все и убегали, уступая 5–6 км глубины. После чего вступали в дело оставленные в тылу автоматчики «кукушки». Характерным примером является ввод резервов в один или оба фланга, — то, что у нас в военной литературе называлось «рубить под корень». Обычно сперва появлялась на флангах группа мотоциклистов… Затем появляются танки 10–20 штук, мотопехота. Немцы широко применяют ловушки, сознательно заманивая в них, особенно когда заметили прибытие свежей части — еще не обстрелянной. Иногда заманивают довольно далеко. Я подозреваю, что умышленно бросают кое-что из вооружения, чтобы у наших частей усилилось впечатление о победе, — а на деле настал самый опасный момент.

6. Сила немцев в огне, и они это знают и используют его на всю мощь. Маневрирование огнем поставлено хорошо. В целях корректировки по-новому применили показ целей ракетами, трассирующими пулями, «кукушками», оставленными в тылу, и при всем при этом стрельба немцев не является меткой. До штыка дело не доводится. Мы приняли это как боязнь. В основном это верно. Но не надо забывать, что это может проявляться сознательно. Известный всем генерал Людендорф в своих воспоминаниях в нескольких местах ругает себя за то, что весь 1914 и 1915 гг. войны они очень много дрались. Не считались с потерями, и тогда он уже рекомендовал не доводить дело с русскими до штыкового удара, в котором численное превосходство последних в конце концов возьмет верх. Эти его советы, по-видимому, восприняты армией.

7. Большую роль во всех видах боя немцы уделили устрашению. Напугать, исходя из правила: кто испугался, тот наполовину побежден. Это отчетливо выявилось во всех приемах боя и даже в конструкции и окраске орудий, танков, самолетов. Для этого выбирается самый подходящий момент, обычно под вечер, когда перипетиями дневного боя нервы накалены, появляются группы самолетов, танков, отдельных автоматчиков на флангах и в тылу, и все это начинает отчаянную стрельбу, часто бесцельную. Спокойные войска могли бы радоваться, видя, как зря расходуются снаряды. Однако на уставших в дневном бою это иногда действует плохо. А тут еще случайно или умышленно диверсантами перережутся провода, и связь перестает действовать. В такие минуты даже крепкие нервы начинают сдавать.

С целью устрашения немецкая авиация сбрасывала на голову пехоты пустые консервные банки, железнодорожные костыли и гайки, обрубки рельс, иногда применяя пикирование с сильным воем, но не сбрасывая никаких бомб. То же самое по-своему делали танки. Беспорядочно стреляя по рубежам, подходили к нашей обороне, и если нашими передовыми частями не проявлялось стойкости, тогда танки смело бросались вперед, за ними мотопехота, и все их старание направлялось на нанесение возможно больших потерь. Для устрашения применяется даже такое на первый взгляд невинное средство, как ракеты. Ночью пускают их с разных мест и в разных направлениях. При этом иногда кричат — «русс, уходи, окружим». Воскрешение азиатской тактики.

8. По ночам, особенно когда замечают признаки подготовки к ночному бою, немцы жгут деревни, выбрасывают массу осветительных ракет и время от времени открывают огонь из автоматов и минометов.

Окопы роют небрежно. Это яма пол или три четверти метра глубиной, в которой можно, вытянувшись, лечь. На дне солома, колхозное одеяло или большая шаль — вот и все. Бруствер совсем не рассчитывается на то, чтобы его не пробила пуля, просто маленькая насыпь — бугорок слегка замаскированный. В местах, где фронт на несколько дней стабилизировался, находили окопы полного профиля с козырьками, минированные поля, заранее подготовленные проволочные заграждения… использовались танки, свои и захваченные наши, как доты… но все это на главных направлениях — сплошного фронта нет. Минометы располагаются обычно непосредственно за домом, сараем, за группой деревьев, в овраге. Обнаружить их является весьма трудным делом. Обычная картина — огня много, а откуда он ведется, не видно, целей нет. Наша артиллерия вынуждена стрелять по площадям. Нет целей для авиационной бомбардировки. Однако такой порядок в большинстве оказывался устойчивым. Требуется хорошая организация наступления, чтобы проломить его.

Вывод:

Немецкая армия искусно ведет ближний бой, сознавая, что в массовом огне их главная сила. В основном германская армия продолжает верить в свое превосходство. В плен сдаются, когда некуда деться. Дерутся упорно, применяя маневр. Когда имеют успех — смело его используют, а в обороне сами очень чувствительны к флангам и тылу. Как только создалась угроза — уходят, не дожидаясь окружения. Быстрота маневра — по-видимому, результат доктрины. Надо думать, что все делается по частному почину, в том числе и частичный отход. Но есть уже признаки боязни зарываться вперед. Было много случаев, когда немцы останавливались перед призраком. Появляется осторожность, а за ней следуют бессилие и страх. Это и будет момент заката славы германской армии.

Войска Западного фронта:

1. Сильные стороны: преданность Социалистической Ро-дине, безоговорочное доверие советской власти и высокая сознательность. Эти чудесные качества выявились положительно во всех родах войск. Массовые случаи невиданного героизма, самопожертвования. Бой в окружении, бой в тылу врага, выход целых частей, групп и одиночных бойцов из окружения. Отрезанные группы бойцов не складывают оружия, а иногда целыми месяцами пробиваются к своим, продолжая священную войну в тылу. Ничего подобного не знала старая армия.

Сильная артиллерия — она не раз срывала наступление противника. Сейчас нет возможности установить точно, но, вероятно, две трети всех потерь немцы несут от огня нашей артиллерии. Храбрость пехоты и особенно старшего звена начсостава. Редки случаи, когда он покидал поле боя после первого ранения. Ожесточенно дерется пехота, это подтверждает тот факт, что более 70 процентов потерь падает на тяжелораненых. Упорство в обороне. Хорошее использование местности, умелая маскировка. Все это заставляет немцев идти ощупью, выбрасывать массу металла зря по площадям, при этом часто никем не занятым.

2. Слабые стороны: на них я вынужден остановиться с большей подробностью для того, чтобы многие недостатки исправить в ходе войны.

Из всех видов боевой подготовки наиболее слабой оказалась строевая выучка. Наши программы мирного времени да и уставы явно недооценивали значения строевой подготовки.

Ее роль на войне значительно выше, чем мы предполагали. Мы много лишних потерь понесли, много упустили возможностей из-за недостаточной строевой выучки, строевой дисциплины.

На всем театре Западного фронта я ни разу не видел движения колонны в ногу. Обычно часть в походе представляет собой гнусную картину. Вместо строя — толпа, никем не управляемая… При появлении даже отдельных самолетов колонна самостоятельно разбегается… сбор идет медленно и не на свои места…

Мы допустили очень большую погрешность, много умничали, выдумывали хитрые вещи, а такие средства управления, как свисток, забыли… О дисциплине у нас говорит каждый школьник, каждый боец понимает ее необходимость и может на эту тему умную вещь сказать, а дисциплины нет… У нас и программы всегда на первый план выдвигают знание, а профессиональных навыков, чтобы все, что касается строя, приемов с оружием, владения оружием, было доведено до автоматизма, чтобы была выработана такая привычка, при которой любое строевое построение, любой прием с оружием был бы выполняем без работы мозга, нет… Надо у командиров и бойцов привить эту чудесную силу привычки. Легче будет. Это не воскрешение павловских времен, я хочу только, чтобы не было забыто суворовское правило. Он, как известно, не был сторонником павловской муштры, но был очень строг к боевому строю. Как встать, как идти, как атаковать и все строевые перестроения он проделывал бесконечное количество раз, чтобы добиться четкости, гибкости строя. В старой армии место в строю почиталось священным, а еще ранее — его не покидали и при разрыве снарядов. Значение это и сейчас имеет очень большое. Приучим к строгости строя, к сохранению своего места в боевом порядке — нам не надо будет затрачивать тех усилий, какие затрачивает командир во время боя на то, чтобы удержать людей на позиции.

Строевые занятия рассматривать как первую и наиболее важную часть тактики. Строевые занятия должны вестись ежедневно и не попутно, а с выделением для этого специальных часов… Переделать строевой устав.

3. В стрелковой подготовке у нас выявились те же недостатки, что и в строевой. Главное — нет твердых навыков во владении оружием. Особенно плохо владеют автоматической винтовкой. Красноармейцы легко бросают ее и почти всегда готовы заменить ее на 50-летнюю старушку, на нашу трехлинейную винтовку. А немцы, наоборот, любят нашу автоматическую винтовку. Главное, за что она не пользуется должным уважением у красноармейцев, — это потребность в ее большом уходе. Как только загрязнится патронник, она не выбрасывает гильзы; при помощи руки отрывается закраина гильзы, и тогда надо доставать шомпол. Я лично находил несколько автоматических винтовок, брошенных на поле боя с обломанной закраиной гильзы.

Меткость огня нашей пехоты неплохая, но в этой войне винтовка и пулемет объявили заговор молчания. Тенденция к росту артиллерийского огня выявилась еще в прошедшие войны, но то, что мы видим в этой войне, превзошло все ожидания. Для стрелкового оружия одного боекомплекта хватает на 20 дней боя (100 патронов на 20 дней), или 5 патронов в день на одну винтовку. В то время как дивизионная артиллерия расходует от 3 до 20 боекомплектов за 20 дней боя. С увеличением калибра растет расход снарядов. Так, 76-миллиметровая дивизионная пушка расходует за 20 дней — 3,2 б/к, 122-мм — 7,2 б/к. Война из-за укрытия. В этом виден упадок военного искусства. Обстрелянные красноармейцы, идя в бой, не запасаются патронами. Они знают, что до них дело не дойдет.

Как вывод по огневому делу надо считать: стрельбе в спокойных условиях наша пехота обучена хорошо… Сноровистости во владении оружием совершенно недостаточно…

4. Тактика: наша военная литература, уставы, наставления, инструкции по военному делу являются передовыми, и в целом опыт войны подтвердил их жизненность. Недостатки наши проистекают от слабого знания уставов и плохого выполнения их. От уставной разнузданности. Каждый сам себе авторитет.

Наибольшие недостатки выявились у нас в управлении войсками, особенно в первый период. Штабы всех степеней располагались далеко от войск. Больше почему-то заботясь о безопасности и связи с высшим штабом, чем об управлении войсками. Линии связи длинны, ненадежны, а все, даже хорошие мероприятия, запаздывают. Если бы штаб 19-й сд управлял как следует, а генерал Котельников был бы ближе к войскам, не было бы ельнинской занозы, приковавшей к себе внимание на 26 дней двух фронтов.

Августовская катастрофа 22-й армии обязана исключительно плохому управлению. При этом штаб за всю десятидневную операцию не допускал к себе противника ближе, чем на два десятка километров, и может «гордиться», что, растеряв всю армию, не имеет потерь в штабе. Командарм т. Ершаков в эти критические дни не был в штабе, он с членом Военного совета на месте руководил войсками, организовывал выход из окружения. Чем помог ему его штаб: прорыв противника через Западную Двину у Ивашково и у Железово обязан тем же причинам.

Артиллеристы далеко располагаются со своими командными пунктами и вследствие этого — стрельба по площадям. Мелкие огневые точки противника безнаказанно сидят в щелях и наносят огромные потери героической пехоте. В общем, я повторяю, что артиллерия у нас сильнее, чем у противника, но тем не менее на ее совести лежит не одна сотня лишних потерь. По вине артиллерии 89-й сд упущена была победа 24 июля на реке Вопь у Капыровщина.

В бою решающее влияние на устойчивость войск имеет наличие командира. Даже в хороших войсках, как только выбыл командир, сейчас же намечается тенденция к отходу. Войска значительно лучше себя чувствуют в бою, если видят перед собой командира. В этом нового ничего нет, однако новым является все то, что хорошо забыто…

Все еще много у нас фронтальных атак, мы еще недостаточно научились бить противника его же методами. Искать фланги, стыки, промежутки, врываться в глубину расположения противника и выходить на его тылы. Слабости противника достаточно выявились, надо по ним и ударять. Он боится ночи — значит, она наш союзник; он боится штыка — навязывай ему, но так, чтобы не истечь самому кровью, пока донесешь до противника штык. «Воюют не числом, а уменьем», — говаривал Суворов. Мы часто по воробьям бьем из пушки. Перед отдельными автоматчиками развертываем батальон, несем потери, теряем время, а враг уходит.

Не без успеха войсками применяется следующий тактический прием. Известно, что немцы в огромном большинстве случаев открывают огонь из всех своих средств по первым появившимся бойцам. Так вот, используя эту слабость, части 152-й сд под Ярцево высылали на участке батальона взвод для разведки боем, держали для сковывания противника с фронта один-два взвода, а остальными силами проникали во фланг и добивались победы.

Противник отходя оставляет для действия в нашем тылу мелкие группы одиночек с автоматами; причем эти автоматчики ведут себя смирно, пока продолжается отход, но как только начинается контратака, все в тылу заговорит. Это особенно тяжело действовало на уставшие войска или еще не обстрелянные. Особенно плохо, когда не оказывалось нужной глубины. Война выявила необходимость резервов в батальоне, полку, дивизии. Перед Бородино Кутузов сказал: «Генерал, сохранивший резерв, непобежден». Это правильно и для наших дней. В этом вопросе мы допустили ошибку, изгнав из устава понятие резерва, а на занятиях наказывали тех, кто забывал поставить задачу второму эшелону. Мы все в мирное время были умнее Наполеона, все заранее хотели предвидеть — не вышло.

Решающее значение имеет организация взаимодействия. Это все знают, но плохо делают. Главное, у войск никогда не оказывается нужного времени. Надо схему взаимодействия упростить, приблизить дивизион к батальону. Надо помнить, что артиллерия стреляет далеко, но не издалека. Танкистов также приблизить к пехоте. Кроме этого, все рода войск должны помнить, что они работают на пехоту, в интересах ее и что, если их работу не использует пехота, работа пропадет даром. В основу ближнего боя пехоты положить стремительность. Оправдалось уставное требование. Артогонь противника равносилен команде «Вперед»… Обстрелянные войска это знают…

Хорошая ориентировка и знание абсолютно всеми бойцами своей задачи имеют особое значение в ближнем бою… Инициатива, активность играют выдающуюся роль: раз ворвался в расположение врага, вызвал его замешательство — не давай опомниться. Великие полководцы — Суворов, Ганнибал — в эти минуты боя накаляли солдат до экстаза. Поражай со всей силой, со всей энергией, противник тоже не спит, упустишь — сам погибнешь. В ближнем бою пехота встретится с танками противника — не надо бояться. Практика показала, что хорошая пехота страшнее танкам, чем они ей. Связка гранат, бутылка с горючей смесью, меткий огонь — все против танка. А если ничего этого нет, ложись в первую канаву, в траву, просто на землю, только не бежать. Танкист мелкую цель плохо видит. Бой в окопе, в лесу, в деревне, в городе — везде будут свои особенности, но всюду нужно крайнее напряжение сил. Чем более стесненная обстановка, тем больше изворотливости. Больше самостоятельности, главное, на ближайшее время, больше наносить потерь.

5. Великие Луки, Гомель, Киев — игра в поддавки. Если приграничное сражение — результат неожиданности, ошибка ЗапОВО и ПрибОВО в выносе развертывания к границе, то в последующем было время для принятия плана в соответствии с большим, гениальным решением готовить линию отпора на рубеже Осташков, Дорогобуж, Рославль. По этой линии рубеж можно было протянуть до Черного моря. На этой линии при условии вывода войск на нее сохраненными мы были бы сильнее немца.

Удерживая Ленинград, Москву, Донбасс, мы сохраняем шансы на победу…

6. Война выявила целый ряд организационных ошибок. Вначале пехота оказалась перегруженной техникой. Вкрапление минометов в пехотные подразделения оказалось нежизненным. Ротный миномет постигла та же участь, что и пулемет «максим» в конце Первой мировой войны, — солдаты запрещали пулемету стрелять. «Не дразни немца», — кричали они. Такие же случаи мы имеем сейчас с ротным минометом. Массирование их в отдельном подразделении, полку во всех отношениях предпочтительнее.

Штабы сильно раздуты. Их уже немного сократили, но к этому делу мы подходим очень робко. Скорее согласимся дивизию расформировать, чем вычеркнуть из штатов штаба должность одного делопроизводителя. А сколько дублирования! Еще более чудовищные формы приняла охрана штабов. Помимо штатных частей, привлекаются подразделения от войск. Я уже не говорю о том, что части, охраняющие штабы, держатся в полном комплекте, когда в ротах не остается и по 10 человек. Утверждаю, что, кроме пользы, ничего не будет, если сократим еще все штабы на 30–35 процентов…

Начальствующий состав в основной своей массе выявил чудесные качества преданности, любви к Родине, беззаветной храбрости и геройства. Это золотой фонд страны, особенно старшее звено. Однако и по начсоставу много вопросов недоработано.

Прежде всего, слаба строевая выучка и нет любви к строю. Очень легко смешиваются с общей массой, и командира не видно… Были случаи, когда отдельные командиры уходили от своих подразделений, оставляя красноармейцев на волю случая. В первый период войны срывание знаков различия, петлиц приняло широкие размеры. Даже часть старшего комсостава была подвержена этому позорному явлению. Много полезного было сделано после финской кампании, но не все успело внедриться. Что нужно сделать?

а) Повысить строевую выучку, внешний вид командира, привить любовь к строю, повысить требовательность. Для этого в училища послать старых унтеров.

б) Я считаю, что мы допустили ошибку, переделав петлицы командиров на защитный цвет. Наши знаки различия мирного времени не отличались яркостью. На 300–400 метров их не видно ни простым глазом, ни в бинокль. Зато командир для своих войск был бы лучше виден, а устойчивость войск… обуславливается наличием командира. Я бы увеличил яркость в одежде командира.

в) Политсостав ведет себя героически, и он правильно нашел свое место в бою. В большинстве случаев политсостав является лучшим помощником в бою, берет на себя наиболее опасные участки и личным примером воодушевляет войска… Зато в штабах нет достойного дела для комиссаров. Считаю, что не оправдано назначение комиссаров в отделы. Во всех штабах, начиная от дивизии и заканчивая штабом фронта, надо оставить одного комиссара штаба для всего управления…

г) Ввести в Дисциплинарный устав статью, по которой начсостав, снявший петлицы и знаки различия, тем самым перешел в разряд рядовых, что и отдается приказом непосредственного начальника.

д) Установить на время войны сокращенные сроки выслуги для получения очередного воинского звания: для среднего начсостава в три раза, для старшего — в два; за выдающиеся заслуги в боях очередное воинское звание может быть присвоено независимо от срока.

е) Установить высшую награду — дважды Герой — герой героев, дающую право после войны на бесплатную квартиру в любом месте Советского Союза и оклад содержания в случае его нетрудоспособности или желания выйти в отставку. Вот, на мой взгляд, те предварительные уроки, которые можно извлечь из опыта первых трех месяцев войны.

Генерал-лейтенант С. Калинин.

24 сентября 1941 г.

* * *

Комментарий историка

В августе 1941 года генерал-лейтенанту С.А. Калинину было поручено Военным советом Западного фронта представить доклад по опыту боевых действий первых трех месяцев войны. 25 сентября такой документ был подготовлен. Естественно, что материал адресовался только высшему командному звену. Он оставался засекреченным и спустя долгие годы после войны. Доклад генерала Калинина помогает нам почувствовать весь драматизм первых месяцев войны. Но было бы нелишним предварить его несколькими краткими комментариями.

С.А. Калинин достаточно четко выделил особенности тактики немецких частей и соединений в начальный период боевых действий — организацию ими ударов во фланг и тыл, создание ловушек, четкое взаимодействие пехоты, танков и авиации. В то же время генерал — возможно, ранее, чем кто-либо другой в РККА, — отметил появившуюся у германского командования осторожность, нежелание зарываться далеко вперед. И этот факт, основанный на противоречиях между руководством вермахта и группы армий «Центр», действительно имел место, что подтверждается немецкими документами. Так, уже 15 июля командующий сухопутными войсками вермахта фон Браухич в телефонном разговоре с командующим группы армий «Центр» фон Боком указал: «Не может быть и речи о дальнейшем продвижении танков на восток после овладения районом Смоленска. Русские дерутся не так, как французы, они не чувствительны на флангах. Поэтому основным является не овладение пространством, а уничтожение сил русских…»

Весьма интересны замечания генерала Калинина относительно способов окружения немцами частей Красной армии. К сожалению, эти выводы не были тогда в должной мере восприняты командованием фронта. Накануне германского наступления на Москву основная масса советских войск на западном направлении прикрывала кратчайший путь к советской столице — шоссе Москва — Минск. Противник же, группа армий «Центр», основной удар нанес по нашим флангам, в частности, из районов Духовщины и Рославля, а затем вышел в тылы Западного и Резервного фронтов.

В докладе делается также ряд обобщений стратегического характера, обращающих на себя особое внимание. Калинин отмечает, в частности, ошибки командования Западного и Прибалтийского особых военных округов в вопросе развертывания к границе, и говорит, что было время исправить их в соответствии с «большим, гениальным решением» строить оборону по линии Осташков, Дорогобуж, Рославль, где боеспособные войска РККА были бы сильнее немцев. Необходимо заметить, что такой вариант линии обороны действительно был разработан перед самой войной. В соответствии со схемой стратегического развертывания войск, подготовленной в Генеральном штабе 15 мая 1941 года, рубеж обороны предполагалось строить от Осташкова на Трубчевск.

Ряд предложений, относящихся к улучшению подготовки войск, ведения боя, являются дельными и на тот момент очень своевременными. Сейчас трудно сказать, насколько полно ими воспользовалось командование Западного фронта, а через него, возможно, и высшее военное руководство страны. Но факт остается фактом — некоторые последующие приказы Генштаба и Наркомата обороны содержат те же положения, что и доклад генерала. Это касается директив Генштаба и НКО об организации взаимодействия родов войск, установлении на фронте сокращенного срока выслуги очередного воинского звания и т.д.

Итак, шел четвертый месяц войны. В предыдущих боях Красная армия понесла огромные потери. Но испытания на этом не закончились. Впереди были новые неудачи — катастрофа под Вязьмой, эвакуация Донбасса, выход немцев на ближайшие подступы к Москве. Тем не менее Красная армия выдержала испытание на прочность. Она доказала, что способна учиться на ошибках, какими бы фатальными они ни казались… До начала контрнаступления Красной армии от стен советской столицы, 5 декабря 1941 года, оставалось всего два с небольшим месяца.

Михаил МЯГКОВ.

ТАК СРАЖАЛИСЬ МОСКОВСКИЕ ЧЕКИСТЫ

Неизвестность порождает легенды, домыслы и сплетни. Долгое время почти все материалы, имевшие отношение к органам государственной безопасности, находились под строгим секретом. Но теперь постепенно раскрываются отдельные страницы, свидетельствующие о героизме, мужестве и самоотверженности «бойцов невидимого фронта».

Пресс-служба Управления Федеральной службы безопасности по городу Москве и Московской области обнародовала недавно рассекреченный уникальный документ, позволяющий расширить представления о событиях, происходивших в период сражения у стен столицы нашей Родины:

«Отчет об агентурно-оперативной работе Управления НКГБ г. Москвы и Московской области за время Великой Отечественной войны». Помеченный грифом «Совершенно секретно», он был направлен наркому Государственной безопасности СССР и начальнику 2-го управления (контрразведка) НКГБ.

Документ публикуется в сокращении.

«В соответствии с решением Государственного Комитета Обороны в июле 1941 года во всех районах г. Москвы и Московской области Управлением были сформированы истребительные батальоны численностью в 28 500 человек.

В октябре 1941 года, когда противник продвигался к Москве, 23 городских истребительных батальона и 8 батальонов пригородных районов были сведены в полки и переданы в распоряжение командования Московского военного округа.

Личный состав остальных батальонов стал базой для созданной под Москвой специальной школы подрывников и мотострелкового полка Управления НКВД, а в районах, подвергавшихся оккупации, составил ядро местных партизанских отрядов.

Лучшая часть личного состава истребительных батальонов, прошедшая специальную подготовку в школе, возглавляемая оперативным составом Управления, была направлена в ноябре — декабре 1941 года в захваченные противником районы Московской области для выполнения специальных заданий по истреблению оккупантов, дезорганизации их тыла и помощи местным партизанским отрядам.

Всего в этот период были подготовлены к переброске 7540 человек, 5429 из которых перешли линию фронта и действовали в тылу врага. В короткий срок они истребили 2014 солдат и офицеров противника, взяли в плен 3 офицеров и уничтожили 30 танков и бронемашин, 64 грузовых и 15 штабных автомашин и 27 мотоциклов. За этот же период было взорвано 5 мостов, минировано 11 дорог, повреждено 400 линий телеграфно-телефонной связи.

Кроме того, в период наступления частей Красной армии в Подмосковье (декабрь 1941 — январь 1942 года) специальными группами, которые возглавляли чекисты, было освобождено от войск противника 14 населенных пунктов.

Важнейшая операция, в которой участвовали диверсионно-истребительные отряды Управления, была проведена в ночном бою в конце ноября 1941 года по разгрому штаба 12-го армейского корпуса немцев в Угодском Заводе.

Уполномоченные 4-го отдела Управления при секторах охраны тыла имели на связи 1090 агентов и осведомителей, выполнявших задания в тылу противника. В их числе было 218 агентов — содержателей явочных квартир. Разведывательные данные, получаемые через эту агентуру, принесли значительную пользу командованию Красной армии.

В частности, с помощью агентуры партизанских отрядов был установлен аэродром противника близ деревни Ватутино Можайского района. На основании этих данных советская авиация разбомбила этот аэродром, на котором было уничтожено 40 самолетов. По тем же данным, были подвергнуты бомбардировке штаб армейского соединения, артиллерийский склад, радиостанция и военный госпиталь противника в гор. Можайске.

Работа агентуры способствовала также успешной подготовке налета объединенного отряда на штаб 12-го армейского корпуса немцев в Угодском Заводе. Разведывательные данные успешно использовались командованием 5-й, 16-й и 43-й армий, а также 17-й и 415-й стрелковых дивизий Красной армии.

Партизаны оказали помощь бойцам и командирам Красной армии, выходившим из окружения. Только партизанами Высокинического и Угодско-Заводского отрядов выведено из окружения около 2000 бойцов и офицеров частей 33-й и 43-й армий.

После изгнания немецко-фашистских войск из районов Московской области оперативный состав 4-го отдела Управления провел значительную работу по выполнению директивы НКВД Союза ССР о насаждении нелегальных резидентур и специальных групп в районах северо-западного, западного и юго-западного направлений, находившихся под угрозой возможной повторной оккупации.

В ходе этой работы было создано 15 нелегальных резидентур с задачей ведения военно-политической разведки по заданиям центра. В состав этих резидентур были подобраны 75 агентов и осведомителей, проверенных на выполнении специальных заданий в тылу врага. Все эти резидентуры были снабжены рациями.

137 резидентур с общим числом в 652 человека были подготовлены для ведения военно-политической разведки с последующей передачей сведений через специальных связников.

33 резидентуры были созданы для ведения контрразведывательной работы: для выявления агентуры противника и вражеских пособников в случае повторной оккупации районов. Кроме того, 55 резидентур было подготовлено для выполнения диверсионных и террористических заданий в тылу врага.

В западном, юго-западном и северо-западном направлениях (от г. Москвы и до границ области) были созданы 4 агентурные дороги с общим количеством в 21 явочную квартиру.

В 1942 и 1943 годах Управлением была осуществлена переброска в тыл противника, в районы Смоленской области и Белоруссии, 15 специальных групп с разведывательными и диверсионными заданиями. Всего в этих группах участвовали 142 человека. Они действовали в районе Ярцево — Сафонове, Вязьма — Гжатск, Борисов — Смолевичи, Могилев — Шклов — Быхов, Смоленск — Рудня, Починок — Рославль и др.

Указанными группами были уничтожены и повреждены 27 паровозов, 366 вагонов и платформ с живой силой и техникой противника, 31 цистерна с горючим, 122 танка, 64 орудия разных калибров, 12 бронемашин, 67 грузовых, легковых автомашин и тягачей.

Участники диверсионных групп взорвали 8 мостов, вырезали 1050 метров телефонно-телеграфного кабеля, подорвали подземный кабель прямой связи штаба центральной армейской группировки противника со штаб-квартирой Гитлера, взорвали продовольственный склад противника, истребили свыше 3 тысяч немецких солдат и офицеров, расстреляли 6 предателей.

Тогда же в тыл противника были переброшены 11 квалифицированных агентов с задачей ведения военно-политической разведки, внедрения в разведывательные и административные органы противника.

Из агентурных комбинаций, проведенных в тот период, заслуживает внимания радиоигра «Находка», осуществленная оперативным составом Управления с Катынской разведывательной школой противника.

По плану, утвержденному Наркоматом, были перевербованы 2 агента-парашютиста противника, завязавшие радиосвязь со школой. В результате радиоигры Катынская школа прислала двух своих агентов-связников с новыми заданиями, деньгами и питанием для рации, на которой работали перевербованные нами парашютисты. Оба эти агента были арестованы.

Всего, по неполным данным, в результате боевой деятельности партизанских отрядов, диверсионных и разведывательных групп 4-го отдела Управления в 1941–1943 годах противнику был нанесен следующий урон:

1. Истреблены свыше 7 тысяч солдат и офицеров противника, в том числе: 162 средних и старших офицера и 5 высших чинов германской армии. Взяты в плен 4 офицера.

2. Расстреляны 32 предателя и изменника Родины.

3. Уничтожено: самолетов — 4;

танков и бронемашин — 193;

автомашин — 411;

орудий разных калибров — 83;

паровозов — 29;

вагонов — 366;

цистерн с горючим — 31;

складов с боеприпасами, горючим и продовольствием — 8;

штабов противника — 3;

4. Взорвано мостов — 25;

5. Минировано дорог — 98;

6. Вырезано телеграфно-телефонного кабеля — около 55 тысяч метров.

7. Сожжено 1 волостное управление, 1 гараж, 2 смолоку-ренных завода.

Начальник управления НКГБ г. Москвы и Моск. обл. генерал-лейтенант Блинов».

«ПО ПЯТАМ УХОДЯЩЕГО ПРОТИВНИКА»

Это — уникальные документы о действиях чекистов в дни битвы за Москву зимой 1941–1942 года. В отчетах, с которых только недавно был снят гриф «Совершенно секретно», сохранилась неприкрытая, неприукрашенная правда войны.

Начальнику Куйбышевского районного отдела НКВД г. Москвы старшему лейтенанту госбезопасности тов. Павлову

Командированная Вами специальная группа под командованием т. Морозова А.В., приданная 82-му Краснознаменному артиллерийскому полку, работала в районе Дорохово, Калань, Крымское.

Группой произведена следующая работа: 1. 20/XI–41 г. группой было вывезено орудие, оставленное на территории, занятой немцами. В этой операции особо отличился т. Бурмистров, который один с ручным пулеметом прикрывал работы по вытаскиванию орудия и отразил попытки немцев захватить наших людей, вытаскивающих орудие.

2. В ночь с 21 на 22 ноября группа огнем своих пулеметов прикрыла смену боевого порядка наших подразделений, причем была остановлена рота нашей пехоты, убегавшая с поля боя. Рота была вновь поставлена на свой боевой участок. В результате огня пулеметов группы т. Морозова немцы понесли большие потери. Наблюдалось, как разбегались их группировки и подбирали раненых.

3. В районе Софьино-Крутицы группа в количестве 4 чел. с одним ручным пулеметом рассеяла наступавшую группировку немцев (в количестве до 20–30 чел.). Немцы в результате огня пулемета имели большие потери, — эта группировка залегла за обратными скатами высоты, и наступление было сорвано. Разведкой с боем было установлено расположение огневых точек противника…

На основе сообщенных штабом артполка разведданных был открыт артогонь. Своими сведениями группа Морозова хорошо помогла подразделениям 82 а/п в выполнении боевых задач.

В районе Софьино-Крутицы вновь отличились тт. Бурмистров и Ведерников, самоотверженно стрелявшие в немцев из д. Крутицы, совершенно оставленной нашими войсками, выявлявшие расположение огневых точек противника.

4. Группа т. Морозова неоднократно ходила в разведку в расположение немцев и выявляла расположение его частей и огневых средств. В разведке отличился т. Прозоров, который, получив приказание доставить в штаб артполка донесение от ком-pa группы (из расположения немцев), при доставке донесения был ранен, но несмотря на ранение свою задачу выполнил, донесение было доставлено в срок, причем раненый Прозоров вынес с собой все имевшееся при нем оружие. Работа группы т. Морозова принесла большую пользу артполку в выполнении стоявших перед ним задач.

Отмечая отличную работу группы, командование 82 артполка просит представить к правительственной награде следующих товарищей:

1. Командира группы т. Морозова и комиссара группы т. Тарасова за отличное руководство операциями группы по разгрому немецких тылов и разведки его расположения.

2. тт. Бурмистрова и Ведерникова как лучших бойцов группы, самоотверженно боровшихся с немцами и своими действиями добывшими ряд ценных сведений, на основе которых 82 а/п блестяще выполнил задачу по уничтожению огневых средств немцев и их группировок.

3. т. Прозорова, блестяще выполнившего задание, своевременно доставившего донесение, на основе которого артполк мог подавить и уничтожить ряд важных целей.

Командир 82 а/п капитан Пилипенко

Военком 82 а/п бат. комиссар Пономарев

Нач. штаба капитан Шичулик

24.XI.41 г.

Начальнику управления

НКВД Московской области

ст. майору государствен. безопасности

тов. Журавлеву

РАПОРТ

26/XI–41 года пом. начальника оперпункта разведотдела 33 армии капитан Смирнов сообщил мне нижеследующий факт легкомысленного отношения к формированию диверсионных групп, предназначенных для действия в тылу противника.

Пушкинским Р/О УНКВД МО была сформирована диверсионная группа в составе 14 чел. Боевая подготовка была произведена плохо, бойцы даже не умели обращаться с гранатами и горючей жидкостью. Начальник группы тов. Породни был назначен буквально за несколько минут до выступления и не знал своих бойцов.

При переходе линии фронта бойцы вели себя недисциплинированно, шумели, курили.

В нескольких стах метрах от линии фронта у одного из бойцов от неизвестной причины вспыхнула горючая жидкость. Снаряжение на нем было подогнано неправильно, он не имел возможности сбросить с себя сумку с горючей жидкостью, и пламя охватило его. Остальные бойцы растерялись, не знали, что им предпринять. Вскоре на них также вспыхнула одежда. Возникла паника.

Подоспевшие красноармейцы под угрозой оружия заставили горевших бойцов сбросить с себя одежду и этим несколько уменьшили количество жертв.

2 бойца от полученных ожогов умерли, 3 бойца получили тяжелые ожоги, 5 получили ушибы и легкие ранения.

Работники разведотдела армии отмечают, что случаи плохого инструктажа перебрасываемых диверсионных групп не единичны, и просят принять соответствующие меры.

Оперуполн. 3. КРО УНКВД МО

Мл. лейтенант госбезопасности Шейнюк.

27 ноября 1941 года.

Штаб 4-го отдела УНКВД

города Москвы и Московской области

Полковнику т. Леонтьеву

г. Серпухов.

23/ХИ линия фронта проходит Буриново, Семьино, Малеево, Остров, Галчатова, Безобразово, Селеверстово-Гороховка.

На этой линии противник сопротивляется, упорно идут переменные бои.

Наши войска имеют успех на линии Таруса — Алексны, войска вышли за Петрищево.

Нами принято групп из Области: Мытищинская 220 ч., Малинская 11 ч., Михневская 57 ч., Железнодорожный район Москвы 20 ч., Коминтерновская 12 ч., Фрунзенская 18 ч., Коломенская 102 ч., Мытищинская 25 (группа Иванова) Московская группа тов. Еременко 60 ч. Группа Архипова 17 ч., группа 4-го отдела НКВД 33 ч.

18/12–41 г. Мытищинская группа Зинченко 220 ч. и 11-я. Малинская группа переправлена в районе Ниж-Ломново. Район действия — Потетино-Никольское. Группа действовала главным образом по пятам уходящего противника. В По-тетино противник бросил 2 орудия, 18 мотоциклов, 3 автомашины с обмундированием, 3 бочки бензина и 18 овец — все это осталось на месте, части Красной армии подбирают.

Деревня Никольское — по данным был штаб полка, при обнаружении группы Зинченко штаб в панике разбежался. При захвате дер. Никольское немцев не оказалось.

Произведенной разведкой до Петрищево немец также отошел, за время действий группа уничтожила одного офицера и двух солдат, взяла много трофеев, свои потери — один убит своей же брошенной гранатой и один ранен немецким автоматчиком.

Михневская группа переправлена 21/ХИ-41 г. в 20 в дер. Нижне-Ломново, группа Коминтерновского 12 ч. В район Исаково группа железнодорожн. района Кресты.

Группа Серпуховского истребител. б-на под командованием лейтенанта Бобкова и Карпова в количестве 30 ч. Переброшена в середине фронта 22/XII–41 г. в район Дубны, где и действуют.

Группы московские, которые переправлял майор Зиновьев, в районе Скребухово находятся в батальоне, ждут дальнейшего распоряжения.

Начальник горотдела НКВД

лейтенант госбезопасности Иосифов.

Команд, истреб. б-на

старш. лейтенант Щелков.

Комиссар б-на политрук Фуколкин.

Александр БОНДАРЕНКО.

НИ ОДНОЙ СЕРЬЕЗНОЙ ДИВЕРСИИ…

Книга «Чекисты на защите столицы: документы и материалы об участии сотрудников Московского управления госбезопасности в разгроме немецко-фашистских войск под Москвой» пережила несколько изданий, пользуясь стабильным читательским интересом. Наш собеседник — составитель этого сборника (в соавторстве с Д. Щеголевым) полковник в отставке Виктор Ушаков.

— Еще когда эта книга впервые вышла в свет в 1982 году, на прилавках она не залежалась. Интерес вызвали и последующие ее переиздания, к тому же впоследствии вышла она в дополненном и исправленном виде: материалы изменились примерно на треть. Ведь в прежнее время многого еще нельзя было рассказать, существовало слишком много запретов. Даже слово «агент» не употреблялось, и об оперативной деятельности мало что говорилось. Теперь же в книге были опубликованы документы, которые не могли быть открыты ранее.

— Например?

— Начнем со второго документа: «План агентурно- оперативных мероприятий… по обеспечению госбезопасности Москвы и области в связи с нападением гитлеровской Германии на СССР». Здесь, например, указано, что 71 человек должен быть арестован по признаку «террор», 16 — по признаку «диверсия», 8 — «вредительство»… Вот, далее: «Немедленному изъятию подлежит уголовно-преступный элемент в количестве 230 человек». Было определено, сколько агентов и оперативных работников должны быть расставлены на важных участках.

— Это что, заранее было дано задание, сколько именно «вредителей» следует поймать?!

— Нет. Это не разнарядка «сверху», а план, составленный на основании оперативных разработок, которые дошли до той стадии, когда нельзя арестовывать человека в обычных условиях, но можно в связи с чрезвычайными событиями…

Кстати, план был утвержден в первые часы дня 22 июня — уже с 7 утра предписано перевести оперативный состав на казарменное положение. Столь подробные планы за час-два не сочиняются — нет сомнения, что он готовился задолго до начала войны…

С первых же дней войны многие из советских людей просились на фронт, на передовую. Чекисты, разумеется, не были исключением?

— Конечно, но очень многих из них не отпускали — они были нужны в тылу. В 1938–1939 годах было репрессировано более 20 тысяч чекистов, в управление пришли молодые сотрудники, еще совершенно незнакомые с чекистской работой. Кстати, тогда же пришел в НКВД и сам Михаил Иванович Журавлев, а в 1939-м он уже возглавил управление. Он был старшим майором госбезопасности, что соответствовало армейскому званию генерал-майора. Между тем к началу войны ему не исполнилось еще и тридцати.

Но некоторые товарищи все же уходили в армию. У входа в наше здание установлены стела с именами погибших и символический Вечный огонь. Первым в списке павших значится старшина госбезопасности Андрей Серебряков. Он был танкистом, получил звание Героя Советского Союза в финскую кампанию. Продолжал службу в нашем управлении. Сразу после начала войны написал заявление: «Я — танкист, и мое место на фронте». В книге приводится благодарственное письмо командования части, в которой он воевал и погиб… Когда письмо обсуждалось в коллективах управления, вновь посыпались заявления с просьбой отправить на фронт.

Второй Герой Советского Союза из числа погибших — лейтенант госбезопасности Сергей Солнцев, начальник Рузского райотдела НКВД. Командир разведки партизанского отряда, он в одном из тяжелых боев прикрыл отход партизан, был тяжело ранен, опознан предателем, подвергся жесточайшим мукам, был убит и после смерти повешен. В Рузе ему установлен памятник.

Вернемся, однако, к тем чекистам, которые оставались в Москве. Какие задачи встали перед ними в те дни?

— По решению правительства местная промышленность в Москве на девяносто процентов перешла на выпуск военной продукции. Необходимо было организовать охрану этих предприятий, обеспечить режим секретности. Усилилась также задача по охране особо важных объектов, мостов и водопроводов — всех жизненно важных пунктов, где противник мог подготовить диверсии.

— И что же противник все-таки смог сделать в Москве?

— Ничего. Одной из главнейших заслуг органов госбезопасности стало то, что за весь период войны немецкие диверсанты не смогли осуществить ни одной серьезной диверсии на территории Москвы или Московской области. Ни одной!

— Но вы же знаете, как у нас умели все секретить…

— Готовясь к изданию книги, мы перелопатили весь архив Московского управления НКВД, куда, как понимаете, стекались и где оставались все сигналы. И ничего не нашли.

Единственный случай, который обнаружили: на узкоколейке, по которой со скоростью километров 20 следовал паровоз-«кукушка» с одним вагоном, взорвалась толовая шашка. Поезд даже не сошел с рельсов. Обходчица сказала, что видела, как от путей бежал человек в солдатской гимнастерке. Его, к сожалению, не нашли…

— Так, может, гитлеровцы, изначально поняв бесперспективность самих попыток, не проявляли активности в диверсионной деятельности…

— Нет! Зафиксированы многократные случаи заброса немецких десантов воздушным путем. Но у них не получалось: во-первых, ввиду слаженных действий наших спецорганов да и просто бдительности народа; а во-вторых, они делали это, я бы сказал, некачественно.

— Виктор Георгиевич, а что говорят документы: планировалась сдача Москвы или нет?

— Мы не верили, что Москва будет сдана, но… проводилась серьезнейшая подготовка к ее возможной сдаче. Минировались объекты. Часть оперативного состава — 28 оперативных работников в Москве и 11 в области — была переведена на нелегальное положение. Их семьи были эвакуированы, а им самим выданы документы на новую фамилию, придумана биография. Они были хорошо вооружены, имели запасы продовольствия, радиостанции и даже типографии. Поселившись там, где их не знал никто из местных жителей, они должны были развернуть свою деятельность только после прихода немцев.

— Москву, понятно, не сдали, но в ряд районов Московской области враг все-таки пришел…

— И здесь сразу же стали действовать местные партизанские отряды. Они создавались заранее, до того, как немецкие войска вступали на территорию. Определялся состав отрядов, организовывались базы, склады оружия, продовольствия… В книге приведен приказ начальника управления о том, что в случае занятия района немецкими войсками весь личный состав райотдела НКВД с личным оружием должен войти в состав партизанского отряда.

Всего в области действовал 41 партизанский отряд общей численностью 1800 человек. В состав отрядов вошли 69 секретарей городских и районных комитетов партии, 31 председатель местных советов, 14 начальников отделов НКВД.

Для постоянной связи и руководства партизанскими отрядами был создан институт агентов-связников из числа оперативных работников. Они переходили линию фронта, передавали на базы партизанских отрядов необходимые сведения, доставляли от них сообщения.

— Но ведь за линией фронта были, как известно, и непосредственно чекистские отряды и группы?

— Организация и засылка в тыл противника разведывательно-диверсионных групп была одним из важнейших направлений в боевой деятельности Московского управления. Хорошо подготовленные, хорошо вооруженные группы от 15 до 100 человек перебрасывались через линию фронта на короткие сроки — 2–3 недели, месяц и за это время выполняли задания по дезорганизации тыла противника. Взрывали железнодорожные линии, закладывали мины на шоссе, нападали на немецкие гарнизоны. Иногда они это делали вместе с партизанами, чаще всего — самостоятельно.

24 ноября 1941 года четыре разведывательные группы под командованием пограничника-чекиста Карасева внезапно напали на штаб немецкого корпуса в поселке Угодский Завод. За полтора часа пара сотен человек уничтожили порядка 600 немецких солдат и офицеров, разгромили штабное помещение, захватили документы. Об этой операции было доложено Жукову и Сталину, было сообщение Совинформбюро…

— Чекистам, однако, приходилось решать и другие задачи. Например, граждан немецкой национальности интернировать из Москвы и области.

— Да, было такое указание Госкомитета обороны, которое следовало выполнить в недельный срок. Выселенными оказались более 8000 человек.

Во всех странах существует порядок: после объявления войны лица национальности страны противника интернируются. Хотя, конечно, у нас тут был перехлест… А где, скажите, его не было? Вы же знаете, как поступили американцы «со своими» японцами…

Кстати, были оговорки, что не подлежат выселению из Москвы и области лица, которые прибыли по линии Коминтерна, члены семей военнослужащих Красной армии, люди, занимающие важные посты, известные артисты, музыканты, руководители предприятий, цехов… Все равно интернированных было очень много — такое их количество выселять не было нужды. Но это понятно лишь сейчас. Была война.

Глава 4.

ДАЛЕКО ОТ МОСКВЫ

Есть немало вопросов, непосредственно касающихся Московской битвы — равно как и всей истории Великой Отечественной и Второй мировой войн, ответы на одни из которых историки получили только недавно, а на другие не получат вообще никогда… К примеру, почему фюрер так поздно начал кампанию на Восточном фронте? Ведь он фактически последовал губительному примеру императора Наполеона: если Отечественная война началась 12 (24) июня, то Великая Отечественная — 22-го. Ну а в результате наземная битва за Москву началась уже 30 сентября, почти что в середине осени… Или же, почему все-таки Япония, втянувшись во Вторую мировую войну, направила удар не на север, а на юг, разгромив американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор, тем самым объективно «подставив» своего германского союзника? Ведь именно в то самое время, когда японцы «разбудили спящего тигра», буквально заставили США вступить в войну, на советско-германском фронте легендарные «сибирские дивизии», переброшенные к стенам советской столицы с Дальнего Востока, обеспечили разгром гитлеровских войск под Москвой.

Ответы на многие из этих вопросов до сих пор хранятся за семью печатями в архивах Службы внешней разведки и Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации. Но кое о чем мы можем сегодня рассказать…

Борис ФЕДОТОВ.

ПОЧЕМУ ГИТЛЕР НЕ НАПАЛ В МАЕ?

18 декабря 1940 года Гитлер как верховный главнокомандующий вермахта подписал директиву № 21 (Weisung Nr. 21. Fall Barbarossa), которую принято называть планом «Барбаросса». Она предусматривала нападение на СССР и, по сути, ликвидацию этого государства. Вермахту предписывалось завершить подготовку к операции к 15 мая 1941 года.

Но нападение произошло на месяц позже — 22 июня. Эта задержка, по мнению ряда исследователей, способствовала краху нацистского блицкрига. Ко всем прочим причинам вермахт оказался не готов к действиям в России под Москвой в суровых условиях осенне-зимнего периода, так как немецкие генералы планировали справиться с Красной армией за теплые месяцы. Перенос начала наступления с мая на июнь (на 5 недель) оказался роковым. Он был связан с событиями в Югославии, где произошел военный переворот, спровоцировавший вторжение немецких войск в эту балканскую страну.

Сегодня историки полагают, что переворот в Белграде можно рассматривать в рамках тех усилий, которые предпринимались руководством СССР для предотвращения войны с Германией в 1941 году. О том, что агрессия замышлялась нацистами, в Кремле знали благодаря успешной работе советских разведслужб. Уже 29 декабря 1940 года, т.е. через 11 дней после подписания директивы № 21, Разведуправление Генштаба Красной армии доложило Сталину о принятом Гитлером решении. Опираясь на ставшие достоянием исследователей документы, можно попытаться реконструировать драматические события той поры.

Впервые «югославская тема» возникла в европейской «большой политике» в октябре 1940 года, когда немецкая разведка констатировала появление угрозы военного переворота в Белграде. 29 октября начальник генштаба сухопутных войск Германии генерал Франц Гальдер записал в своем дневнике по поводу Югославии: «В Югославии снова отмечено обострение противоречий. По-видимому, существует опасность путча со стороны сербского генералитета с целью возведения на престол молодого короля и ограничения влияния хорватов».

Поясним, что в 1934 году после убийства югославского короля Александра I формально королем стал его несовершеннолетний сын Петр (родился в сентябре 1923 года). Фактически власть была у князя Павла Карагеоргиевича, двоюродного брата убитого монарха, который в сложной международной обстановке пытался маневрировать между Великобританией, Германией и СССР.

В Белграде в 1940 году были сторонники сближения с нацистской Германией. 1 ноября военный министр генерал Милан Недич представил правительству меморандум о состоянии вооруженных сил, из которого следовало, что воевать с Германией для королевства невозможно и поэтому необходимо заключить с Берлином соглашение о сотрудничестве. Вскоре, 28 ноября, сами немцы предложили югославам заключить пакт о ненападении, а 22 декабря — присоединиться к Тройственному пакту (Германия — Италия — Япония).

К началу 1941 года Сталин, имея сведения о намерении Гитлера напасть на СССР, держал курс на выигрыш времени. Он старался оттянуть военное столкновение с немцами на весну 1942 года, когда спешно реализуемый комплекс мер повысит боеспособность Красной армии и завершится оборудование западного театра военных действий, прежде всего западных областей Белоруссии, Украины и трех новых советских республик (Прибалтика).

Кремль активно действовал на европейской арене, стремясь затруднить Гитлеру реализацию его замыслов в отношении СССР. В поле зрения Сталина находилась и Югославия. В конце февраля 41-го в Москве появился придерживающийся славянофильских идей бывший полковник сербской армии Божин Симич (1881–1966). Югославские историки предполагают, что он был связан с националистически настроенными сербскими офицерами и советской разведкой. В советской столице он, видимо, участвовал в обсуждении вопроса, как предотвратить присоединение Югославии к Тройственному пакту.

О Симиче сохранились некоторые весьма любопытные сведения. Перед Первой мировой войной он входил в офицерскую организацию «Черная рука», организовавшую летом 1914 года убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда, наследника австро-венгерского престола, которое стало «спусковым крючком» общеевропейской войны. До этого, в 1903 году, Симич лично участвовал в убийстве короля Александра, последнего правителя Сербии из династии Обреновичей, и его жены.

За участие в террористической деятельности сербский военный суд весной 1917 года заочно приговорил Симича к 18 годам тюрьмы. Но в это время он был уже в России. Видимо, помогли масонские связи, ведь он был членом сербской ложи «Брат». С 1916-го по 1918 год Симич находился в Одессе в составе контингента сербских войск.

Югославские историки утверждают, что в СССР Симич был связан с Коминтерном, имел якобы звание полковника Красной армии и вернулся на родину только в 1936 году. По данным же российских авторов, серб жил в эмиграции в Австрии, Швейцарии, Франции, а в СССР находился в 1925–1926 годах. Примечательно, что после войны Симич занимал высокие государственные должности в социалистической Югославии: был послом во Франции и Турции.

Так или иначе, в 1941 году Симичу суждено было участвовать в судьбоносных для Югославии и СССР событиях, встречаться лично со Сталиным. Уже после войны он вспоминал, что во время ночного приема в честь подписания советско-югославского договора о дружбе и ненападении Сталин, пожимая руку Симичу, сказал: «Да, черная рука», намекая на его принадлежность к сербской националистической организации. Интересно, что фамилия Симича есть среди официальных лиц, подписавших 5 апреля советско-югославский договор. Приведем этот документ.

«ДОГОВОР О ДРУЖБЕ И НЕНАПАДЕНИИ МЕЖДУ СОЮЗОМ СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК И КОРОЛЕВСТВОМ ЮГОСЛАВИЯ

5 АПРЕЛЯ 1941 г.

Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик и Его Величество Король Югославии, движимые существующей между обеими странами дружбой и убежденные в том, что их общими интересами является сохранение мира, решили заключить договор о дружбе и ненападении и для этой цели назначили своими уполномоченными:

Президиум Верховного Совета Союза ССР —

В.М. Молотова, Председателя Совета Народных Комиссаров Союза ССР и народного комиссара иностранных дел;

Его Величество Король Югославии —

Милана Гавриловича, Чрезвычайного Посланника и Полномочного министра Югославии,

Божина Симича и Драгутина Савича, полковника,

каковые уполномоченные, после обмена своими полномочиями, найденными в должной форме и надлежащем порядке, согласились о нижеследующем:

СТАТЬЯ I

Обе Договаривающие Стороны взаимно обязуются воздерживаться от всякого нападения в отношении друг друга и уважать независимость, суверенные права и территориальную целостность СССР и Югославии.

СТАТЬЯ II

В случае, если одна из Договаривающихся Сторон подвергнется нападению со стороны третьего государства, другая Договаривающаяся Сторона обязуется соблюдать политику дружественных отношений к ней.

СТАТЬЯ III

Настоящий Договор заключается сроком на пять лет.

Если одна из Договаривающихся Сторон не признает необходимым денонсировать настоящий Договор за год до истечения установленного срока, этот Договор автоматически продолжит свое действие на следующие пять лет.

СТАТЬЯ IV

Настоящий Договор вступает в силу с момента его подписания. Договор подлежит ратификации в возможно короткий срок. Обмен ратификационными грамотами должен произойти в Белграде.

СТАТЬЯ V

Договор составлен в двух оригиналах на русском и сербохорватском языках, причем оба текста имеют одинаковую силу.

Москва, 5 апреля 1941 года.

По уполномочию Президиума Верховного Совета СССР

В. Молотов

По уполномочию Его Величества Короля Югославии

М. Гаврилович

Божин Симич

Д. Савич»

Зачем Сталин подписывал договор за считанные часы до вторжения вермахта на югославскую землю? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Возможно, он полагал, что это все же остановит Гитлера и затянет решение немцами «югославской проблемы». Но скорее всего Сталин переоценил боеспособность югославской армии и надеялся, что вермахт завязнет там до осени, когда будет упущен благоприятный климатический период для удара по СССР…

В начале марта 1941 года в Германии побывал регент Павел Карагеоргиевич, который провел переговоры с нацистским руководством. По возвращении он высказался 6 марта на встрече с членами правительства за присоединение Югославии к Тройственному пакту. По его словам, учитывая хорошие отношения Югославии с британцами и греками, правительству трудно будет принимать такое решение, но выхода нет — надо избежать вторжения вермахта. И уже на следующий день правительство Драгиша Цветковича дало согласие на присоединение к пакту, правда, Германии были выдвинуты три условия: неучастие югославской армии в боевых действиях на стороне Германии, недопущение транзита германских войск через югославскую территорию, получение после войны греческого города Салоники (сербы считали его древним македонским городом Солунь, где проживали в древности южные славяне).

20 марта немцы согласились на условия Белграда, и 25 марта глава правительства Цветкович подписал в Вене протокол о присоединении Югославии к Тройственному пакту.

Практически одновременно, 13 марта, югославы решили предложить СССР, который тогда формально считался дружественным Германии государством, заключить военный союз. Информация немедленно распространилась по европейским столицам, поэтому уже 14 марта нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов направил поверенному в делах СССР в Югославии Виктору Захаровичу Лебедеву телеграмму: «Слухи о том, что ведутся переговоры в Москве и готовится подписание военного союза между Югославией и СССР, являются вымыслом. Эти слухи распространяются в целях дезинформации…»

Но на деле закулисные контакты уже осуществлялись, задействован был югославский посланник в Москве Милан Гаврилович, в советской столице находился и уже упомянутый Симич. Поднимался, в частности, вопрос о поставках советского оружия, но Кремль тогда не торопился вооружать режим Павла Карагеоргиевича — Цветковича.

В Москве уже знали, что при британском участии в югославской столице заканчиваются приготовления к военному перевороту, призванному привести к власти в Белграде антинацистски настроенных военачальников. В смене власти были заинтересованы и в Кремле, и в Лондоне. Англичане хотели укрепиться на Балканах и не допустить захвата Греции, отражавшей в то время агрессию Италии, а Сталину было важно отвлечь немцев от завершения подготовки нападения на СССР.

В марте Сталин получал от разведслужб немало информации о нарастающей подготовке Германией агрессии против Советского Союза, и ему нетрудно было предвидеть, что Гитлер, если он все же решится воевать, постарается ударить в мае, когда просохнет местность после весенней распутицы, чтобы успеть завершить наступательные действия до начала осенних дождей.

24 марта посол Германии в Югославии Виктор фон Хеерен получил сведения от симпатизирующих нацистам югославов о готовящемся в Белграде военном перевороте. Но среагировать немцы своевременно не успели. В ночь с 25 на 26 марта заговорщики во главе с командующим ВВС генералом Душаном Симовичем (его в апреле 1940 года сняли с должности начальника Генштаба из-за нежелания развивать военное сотрудничество с Германией) начали действовать.

Штабом заговорщиков стало командование ВВС, располагавшееся в Земуне, пригороде Белграда. Там же находилась и кавалерийская школа, руководство которой тоже было готово участвовать в перевороте. В марте в школу поступили танкетки чешского производства Т-32 якобы для отработки взаимодействия кавалерии, пехоты и танков. К перевороту удалось привлечь, кроме того, офицеров дивизии королевской гвардии (один пехотный, два кавалерийских и артиллерийский полки) и танкового батальона. Заведующий почтой, телеграфом и телефонными линиями Белграда согласился прервать связь города с внешним миром, чтобы правительство не сумело вызвать в столицу верные ему части.

Помимо генерала Симовича активную роль в подготовке переворота играл генерал ВВС Боривой (Бора) Миркович — это через него британская разведка уговорила командующего ВВС встать во главе переворота.

За активностью британской разведки в Белграде внимательно наблюдала советская сторона. Некоторые историки в связи с этим упоминают боснийского серба Мустафу Голубича (1891–1941). Кое-какие сведения о нем имеются. В годы Первой мировой войны он оказался в России, занимался переправкой в Сербию соотечественников, оказавшихся в австро-венгерской армии и попавших в плен к русским. Как и Симич, принадлежал к «Черной руке» и одной из масонских лож, после войны масоны спонсировали его учебу в Швейцарии на юридическом факультете. Одновременно, с 1920 года, был связан с Коминтерном и советскими органами госбезопасности.

Игорь Бухаркин, автор интересной публикации о военном перевороте в Белграде, привел любопытную выдержку из служебной характеристики, данной Голубичу в ОГПУ: «Отрицательная черта Голубича — любитель впутываться в любое дело, если оно имеет отношение к политике. Например, предложение связать нас с организацией “Черная рука”, несмотря на категорическое указание, кроме своего дела, ничем другим не заниматься». И далее: «Как правило, в своей работе опирается на людей своей национальности (сербы). Здесь, по-видимому, сказывается национальное чувство, большое знакомство с сербскими кругами и в особенности с кругами организации “Черная рука”, членом которой Голубич в свое время состоял и к которой Голубич имеет определенные симпатии».

Во время мартовского переворота он находился в Белграде, а затем якобы летал в Москву и даже присутствовал при подписании советско-югославского договора. О его статусе в тот период исследователями высказываются различные предположения. Некоторые авторы считают, что к этому времени Голубич уже не был связан с НКВД, так как в 1934 году перешел в военную разведку (тогда такие переходы были распространенной практикой), другие предполагают, что он находился в Белграде как высокопоставленный представитель исполнительного комитета Коминтерна, у которого был свой нелегальный аппарат во многих странах. После оккупации страны вермахтом Голубича выследили и арестовали в Белграде сотрудники гестапо (7 июня), и после жестоких допросов он был расстрелян…

Переворот прошел в Белграде почти бескровно. 26 марта вечером регент Павел Карагеоргиевич выехал из столицы поездом в свое имение в Словении. Не исключено, что он был предупрежден англичанами о предстоящем выступлении военных. Дальнейший ход событий подробно восстановили в наши дни югославские историки.

23.30. Заместитель командующего ВВС генерал Миркович, связанный с британской разведкой, отдает распоряжение о выступлении заговорщиков. Пехотный батальон под командованием полковника Драголюба Димича захватывает оба моста через реку Саву (железнодорожный и автомобильный), и в центр столицы устремляется моторизованный отряд во главе с полковником ВВС Драгутином Савичем.

1.00. Отряд Савича разделился на три группы: первая овладевает зданием жандармского управления, вторая (подполковник ВВС М. Ложич) — почтой и телефонным узлом, третья — радиостанцией.

2.00. 1-й и 2-й батальоны королевской гвардии под командованием подполковника Стояна Здравковича берут под охрану королевские резиденции в городе, а 3-й батальон (подпоручик Живоин Кнежевич) — генштаб и столичную мэрию.

3.00. Сонных министров привозят под конвоем офицеров ВВС в генштаб.

4.00. В город входят танки батальона майора Д. Зобеновича, замешкавшиеся на подъезде к городу из-за поломок. К счастью, командование жандармерии, лояльное правительству, тоже промедлило, и мятежные танкисты сумели блокировать ее казармы, как и здание министерства обороны.

6.00. На совещании руководителей переворота в здании генштаба новым премьер-министром «избрали» генерала Симовича, командующего ВВС. Король Петр II, накануне сбежавший из-под охраны, приставленной к нему регентом (юноша, как в авантюрном романе, сумел спуститься по водосточной трубе со второго этажа), объявляется совершеннолетним, хотя 18 лет ему должно было исполниться только в сентябре.

Примерно в это же время руководитель германского информбюро звонит в югославский МИД и интересуется, что делают танки на улицах Белграда. А бывший регент встречается с консулом Великобритании, который обещает ему, что британцы предоставят ему возможность выехать в Грецию, что вскоре и происходит. Лондон «своих» в беде не бросает.

9.00. По радио зачитывают заранее подготовленное обращение короля к народу. Это делает поручик Яков Йовович, обладавший голосом, похожим на голос Петра II. Юного монарха в известность даже не поставили.

С удивлением он слушал по радио «свое» обращение к югославам: «Сербы, хорваты, словенцы! В этот тяжелый для нашего народа момент я решил взять в свои руки королевскую власть. Регентский совет подал в отставку. Мои верные армия и флот сразу же передали себя в мое распоряжение. Я призываю всех сербов, хорватов, словенцев объединиться вокруг трона. При нынешних тяжелых обстоятельствах это является наилучшим средством для сохранения мира внутри и вовне. Я поручил генералу Душану Симовичу образовать новое правительство. Я призываю всех граждан и все органы власти выполнить свой долг по отношению к королю и родине. Петр II».

Надо отдать должное британской разведке и связанному с ней командованию ВВС Югославии. Захват власти был осуществлен весьма четко и почти бескровно. Погиб лишь один жандарм, охранявший радиостанцию. Довольно подробно переворот в Белграде описал в своих мемуарах британский премьер-министр Уинстон Черчилль. Отрывок из них будет уместно привести, чтобы восстановить ход событий, приведших к отсрочке нападения на СССР.

«…Вечером 24 марта Цветкович и Маркович украдкой выехали из Белграда и на пригородной железнодорожной станции пересели на поезд, идущий в Вену. Втайне от общественного мнения и печати они на следующий день подписали в Вене пакт с Гитлером. Еще до того как министры после своего возвращения представили на рассмотрение кабинета текст пакта, трое из их коллег подали в отставку, и по всем кафе и другим общественным местам Белграда быстро распространились слухи о неминуемой катастрофе.

Я направил нашему посланнику в Белграде Кэмпбеллу следующие инструкции:

“26 марта 1941 года

Не допускайте, чтобы между Вами и принцем Павлом или министрами образовалась брешь. Продолжайте надоедать, понукать и приставать. Требуйте аудиенций. Не принимайте ответа “нет”. Цепляйтесь за них, указывайте им на то, что немцы уже считают покорение Югославии непреложным фактом…”»

В тесном кругу офицеров, связанных с Симовичем, уже в течение нескольких месяцев обсуждались планы прямых действий, которые должны были быть предприняты в случае капитуляции правительства перед Германией. Был тщательно разработан план революционного восстания. Руководителем предполагаемого восстания должен был стать генерал Бора Миркович, командующий югославской авиацией, а его помощниками — майор югославской армии Кнежевич и его брат, профессор, обладавший политическими связями благодаря положению, которое он занимал в сербской демократической партии.

О существовании этого плана было известно только очень небольшому кругу надежных офицеров, из которых большинство имело звание ниже полковника. Сеть заговора распространялась из Белграда на основные гарнизоны страны — в Загребе, Скопле и Сараево.

Силы, находившиеся в распоряжении заговорщиков в Белграде, состояли из двух полков королевской гвардии, но без их командиров, одного батальона Белградского гарнизона, роты жандармов, охранявшей королевский дворец, части дивизии противовоздушной обороны, расквартированной в столице, штаба авиации в Земуне, начальником которого был Симович, и военных училищ для офицерского и сержантского состава, а также нескольких артиллерийских и саперных частей.

26 марта, когда известие о возвращении югославских министров из Вены и слухи о заключении пакта стали циркулировать по всему Белграду, заговорщики решили выступить. Был дан сигнал захватить 27 марта, на рассвете, ключевые позиции в Белграде и королевскую резиденцию вместе с молодым королем Петром II. В то самое время, когда войска под командованием решительных офицеров окружали королевский дворец в предместье столицы, принц Павел, ничего не зная, а может быть, наоборот, слишком много зная о том, что должно было произойти, находился в поезде, шедшем в Загреб.

Немногие революции проходили более гладко, чем эта. Кровопролития не было. Несколько представителей высшего командования было арестовано. Цветкович был доставлен с полицией в штаб Симовича, где его заставили подписать заявление об отставке. В городе в подходящих для этого пунктах были установлены пулеметы и артиллерийские орудия. По прибытии в Загреб принц Павел был информирован о том, что Симович от имени молодого короля Петра II взял на себя управление страной и что регентский совет распущен. Военный комендант Загреба потребовал, чтобы принц немедленно вернулся в столицу. Как только принц Павел прибыл в Белград, его доставили в штаб генерала Симовича. Здесь он вместе с двумя регентами подписал акт отречения. Ему было дано несколько часов на сборы, и в ту же ночь он выехал с семьей в Грецию.

Этот план был задуман и выполнен небольшой группой националистически настроенных сербских офицеров, еще до того как определилось общественное мнение по этому вопросу. Переворот вызвал такой взрыв народного энтузиазма, который, вероятно, удивил даже самих его инициаторов».

Такова оценка событий британским премьер-министром. Для югославских военных тогда было очевидным, что Германия может жестко отреагировать на свержение правительства, которое только что присоединилось к Тройственному пакту. Новый министр иностранных дел профессор Нинчич уже в день переворота в десять утра встретился с немецким послом фон Хеереном, стремясь успокоить его. «Переворот, совершившийся по воле народа и во имя народа, — заявил он, — явился следствием той порочной внутренней политики, которую проводило правительство Цветковича. Однако что касается внешнеполитических дел, наше правительство намерено неукоснительно соблюдать все принятые прошлым режимом обязательства…»

Но Гитлер пришел в ярость. Еще раз обратимся к мемуарам Черчилля, чтобы реконструировать ход мартовских событий 1941 года.

«Гитлер, — писал Черчилль, — был уязвлен до глубины души. У него произошла вспышка того конвульсивного гнева, который на какой-то момент лишал его способности мыслить, а иногда толкал его на самые отчаянные авантюры. Месяц спустя, когда он уже несколько остыл, он сказал в беседе с Шуленбургом [посол Германии в СССР]:

«Югославский путч явился для нас громом среди ясного неба. Когда мне сообщили о нем утром двадцать седьмого, я подумал, что это шутка».

Но в тот момент в порыве ярости он вызвал к себе представителей германского верховного командования. На совещании присутствовали Геринг, Кейтель и Йодль, позднее прибыл также Риббентроп. Протоколы совещания имеются в архиве Нюрнбергского процесса. Гитлер описал положение, сложившееся в Югославии после переворота.

«Неизвестно, — заявил он, — какую позицию заняла бы Югославия во время предстоящих операций против Греции (“Марита”. — Н.Е.) и, что еще важнее, при последующей операции против России — “Барбаросса”».

Он считал весьма удачным, что югославы проявили свои настроения до начала осуществления плана «Барбаросса» (далее Черчилль цитирует захваченные у немцев в 1945-м документы. — Н.Е.).

«Фюрер решил, не дожидаясь возможных деклараций о лояльности со стороны нового правительства, провести все приготовления к военному разгрому Югославии и уничтожению ее как национального государства. Не будет сделано никаких дипломатических запросов и не будет предъявлено никаких ультиматумов. Заверения югославского правительства, которому все равно в будущем нельзя доверять, будут “приняты к сведению”.

Наступление начнется, как только для этого будут подготовлены необходимые средства и войска.

Для операций против Югославии надо потребовать действенной военной поддержки от Италии, Венгрии и в известной степени от Болгарии. Основная задача Румынии — обеспечить защиту от России. Венгерский и болгарский послы уже информированы об этом. Днем будет отправлено послание дуче.

В политическом смысле особенно важно, чтобы удар по Югославии был нанесен с беспощадной жестокостью и чтобы военный разгром совершился молниеносно. Таким образом удастся в достаточной степени запугать Турцию. Это благоприятно отразится также на последующей кампании против Греции.

Надо полагать, что, как только мы начнем наступление, хорваты перейдут на нашу сторону. Им будут даны соответствующие политические гарантии [предоставление автономии]. Война против Югославии должна вызвать широкое одобрение в Италии, Венгрии и Болгарии, так как этим странам будут обещаны территориальные приобретения: Италии — побережье Адриатики, Венгрии — Банат и Болгарии — Македония. Этот план предусматривает ускорение всей подготовки и использование столь крупных сил, чтобы разгром Югославии произошел в кратчайший срок… Основная задача нашей авиации — как можно скорее приступить к уничтожению аэродромов югославских военно-воздушных сил и столицы Югославии Белграда путем массированных налетов».

В тот же день фюрер подписал директиву № 25: «Я намерен осуществить вторжение в Югославию путем мощных ударов из района Фиуме и Софии в общем направлении на Белград и дальше на юг с целью нанести югославской армии решительное поражение, а также отрезать южную часть Югославии от остальных районов страны и превратить ее в базу для дальнейших операций германо-итальянских войск против Греции. Я приказываю:

а) Как только будет закончено сосредоточение достаточных сил и позволят метеорологические условия, все важные наземные сооружения Югославии и Белград должны быть уничтожены в результате непрерывных круглосуточных воздушных налетов.

б) Если это будет возможно, одновременно — но ни в коем случае не раньше — должна быть начата операция «Марита» (нападение на Грецию, которое началось 6 апреля; к этому времени Великобритания перебросила на ее территорию из Египта, начиная с 5 марта, две пехотные дивизии — новозеландскую и австралийскую, британскую 1-ю бронетанковую бригаду и девять авиационных эскадрилий. — Н.Е.).

Генералы провели ночь за разработкой планов операции.

Кейтель свидетельствует: «Решение напасть на Югославию означало полное нарушение всех военных планов и мероприятий, намечавшихся до этого момента. Операцию “Марита” пришлось полностью перестроить. Надо было доставить через Венгрию, с севера, новые войска. Все приходилось делать экспромтом».

Черчилль подчеркивает в своих воспоминаниях: сообщение о перевороте было встречено в Лондоне с воодушевлением. Ситуация для британской армии весной 1941-го складывалась в Средиземноморье тяжелая, немецкие войска вели наступательные бои в Ливии и продвигались к границам Египта, наметилась угроза захвата ими Суэцкого канала, нацистская агентура провоцировала антибританские мятежи на Ближнем Востоке, а оборона Греции представляла очень сложную задачу.

«Известие о революции в Белграде, естественно, было встречено нами с глубоким удовлетворением, — вспоминал британский премьер-министр. — Наконец-то мы увидели хоть один ощутимый результат наших отчаянных попыток создать фронт союзных нам стран на Балканах и предотвратить их постепенный захват Гитлером.

Идеи (британский министр иностранных дел. — Н.Е.) по пути на родину прибыл на Мальту, но я, получив известие о революции в Белграде, решил, что он должен изменить свои планы и вместе с генералами Диплом и Уэйвеллом оставаться в центре событий.

“Премьер-министр — Идену

27 марта 1941 года

Ввиду того что в Сербии произошел государственный переворот, безусловно, было бы лучше, если бы вы оба оставались на месте, в Каире, чтобы координировать события. Именно теперь есть шанс привлечь Турцию и создать объединенный фронт на Балканах. Не могли ли бы вы устроить в Афинах или на Кипре совещание представителей всех заинтересованных стран? Не думаете ли вы, что вам следовало бы отправиться в Белград, когда вам станет ясна ситуация? Мы пока что со своей стороны делаем все, что возможно”.

Я послал президенту Турции следующую телеграмму:

“27 марта 1941 года

Ваше превосходительство!

Драматические события, которые происходят в настоящее время в Белграде и по всей Югославии, могут дать прекрасную возможность предотвратить германское вторжение на Балканский полуостров. Безусловно, именно теперь наступил момент для создания единого фронта, против которого Германия вряд ли осмелится выступить. Я телеграфировал президенту Рузвельту и просил его предоставить помощь материалами всем державам, сопротивляющимся германской агрессии на востоке. Я прошу Идена и генерала Дилла координировать все возможные мероприятия для обеспечения общей безопасности”.

Было решено, что Идеи останется в Афинах для ведения переговоров с Турцией, а генерал Дилл (начальник британского Генштаба. — Н.Е.) выедет в Белград. Всем было ясно, что положение Югославии будет отчаянным, если все заинтересованные государства не создадут немедленно единый фронт. Однако у Югославии еще оставалась возможность нанести смертельный удар по оголенному тылу дезорганизованных итальянских войск в Албании.

Если бы югославы действовали быстро, они могли добиться серьезных военных результатов. Пока их собственная территория подвергалась бы опустошению с севера, они могли овладеть огромной массой оружия и снаряжения и получить таким образом возможность вести партизанскую войну в горах, что было теперь их единственной надеждой на спасение. Это был бы замечательный ход, который оказал бы влияние на всю обстановку на Балканах. В своем кругу в Лондоне мы ясно представляли себе всю картину.

Генерал Дилл находился в это время в Белграде, и я направил ему следующее послание:

“1 апреля 1941 года

Ряд данных указывает на то, что происходит быстрая перегруппировка сил для операций против Югославии. Выиграть время для сопротивления Германии — значит потерять время для действий против Италии. Югославам следует во что бы то ни стало как можно скорее использовать все свои силы против итальянцев. Только таким путем они могут добиться весьма важного первоначального успеха в своих действиях и вовремя захватить большое количество снаряжения».

Ошибки, которые делались в течение нескольких лет, не могут быть исправлены за несколько часов. Когда всеобщее возбуждение улеглось, все жители Белграда поняли, что на них надвигаются катастрофа и смерть и что они вряд ли могут сделать что-нибудь, чтобы избежать своей участи. Верховное командование (югославской армии. — Н.Е.) сочло необходимым ввести войска в Словению и Хорватию для поддержания фиктивного внутреннего единства. Теперь оно могло наконец мобилизовать свою армию. Но у него не было стратегического плана. Дилл обнаружил в Белграде только замешательство и пассивность.

Вот что писал нам Дилл:

“Конечные результаты моей поездки в Белград были разочаровывающими во многих отношениях. Оказалось совершенно невозможным заставить Симовича подписать какое бы то ни было соглашение. Тем не менее на меня произвел большое впечатление боевой дух югославских руководителей, которые будут воевать, если Германия нападет на Югославию или на Салоники…

Югославские войска еще не подготовлены к войне, и Симович хочет выиграть время для завершения мобилизации и сосредоточения войск. По внутриполитическим соображениям он не может взять на себя инициативу в военных действиях, а должен ожидать выступления Германии. Он предполагает, что Германия нападет на южную часть Югославии из Болгарии и на время оставит Грецию в покое… Югославия окажет помощь в Албании, но не выступит даже и там, прежде чем Германия не нападет на нее или не затронет ее жизненные интересы”.

Одновременно с этим я обратился к генералу Симовичу со следующим призывом:

“Премьер-министр — генералу Симовичу

4 апреля 1941 года

Получаемая мною со всех сторон информация показывает, что Германия спешно сосредоточивает и перебрасывает к Вашим границам свои сухопутные и воздушные силы. Наши агенты во Франции сообщают нам о крупных перебросках воздушных сил. Согласно донесениям разведки нашей африканской армии, бомбардировщики перебрасываются даже из Триполи. Мне непонятен Ваш довод о том, что Вы хотите выиграть время. Единственный блестящий шанс на завоевание победы и обеспечение безопасности — упредить противника, одержав решительную победу в Албании и захватив там огромную массу военной техники. Когда в Албанию будут доставлены те четыре германские горные дивизии, которые, по сообщению Вашего генерального штаба, в настоящее время погружаются в вагоны в Тироле, Вы встретитесь уже с совершенно иным сопротивлением, чем то, которое могут Вам оказать тыловые части деморализованных итальянских войск».

Национальное движение в Белграде возникло стихийно и ничем не было связано с деятельностью малочисленной нелегальной югославской коммунистической партии, поддерживавшейся Советами (т.е. Черчилль считал, что СССР не имел отношения к военному перевороту. — Н.Е.). Выждав неделю, Сталин решил сделать жест. Его представители вели переговоры с югославским посланником в Москве Гавриловичем и со специальной миссией, посланной из Белграда после переворота.

Переговоры протекали без особого успеха. В ночь на 6 апреля югославы были внезапно вызваны в Кремль. Их встретил сам Сталин, который предложил им для подписания готовый проект пакта. Дело закончилось очень быстро. Россия соглашалась уважать “независимость, суверенные права и территориальную целостность Югославии”, а в случае если бы последняя подверглась нападению, Россия брала на себя обязательство придерживаться доброжелательной позиции, “основанной на дружеских взаимоотношениях”. Это, во всяком случае, было нечто вроде дружелюбного жеста. Гаврилович один оставался до утра, обсуждая со Сталиным вопрос о военных поставках. В тот момент, когда их беседа подходила к концу, немцы нанесли свой удар по Югославии.

Утром 6 апреля над Белградом появились германские бомбардировщики. Летя волнами с оккупированных аэродромов в Румынии, они в течение трех дней методически сбрасывали бомбы на югославскую столицу. На бреющем полете, не опасаясь сопротивления, они беспощадно разрушали город. Эта операция получила название “Кара” (немецкое кодовое название операции «Unternehmen Strafgericht». — H.E.).

8 апреля, когда настала наконец тишина, свыше 17 тысяч жителей Белграда лежали мертвыми на улицах города и под развалинами…»

Черчилль, как видим, был хорошо информирован относительно событий в Югославии и закулисной стороны военного переворота — наверное, во многом благодаря традиционно сильным позициям британской разведки на Балканах и успехам своей дешифровальной службы в Блетчли-парке.

В тех событиях заметен югославский посланник в Москве Милан Гаврилович — один из лидеров Сербской аграрной («земледельческой») партии, ставший дипломатом. А.Ю. Тимофеев в своей книге «Русский фактор. Вторая мировая война в Югославии 1941–1945» подробно затронул этот вопрос. Партия Гавриловича занимала активную антинацистскую позицию и имела поэтому с началом Второй мировой войны финансовую поддержку из Лондона. Общие затраты британцев на сербских «земледельцев» составили к моменту переворота свыше ста тысяч фунтов стерлингов.

По прибытии в Москву на дипломатическую работу Гаврилович сразу же обратил на себя внимание сотрудников НКВД просоветскими высказываниями, возникла даже идея использовать его как проводника советского влияния в Белграде. Этим вопросом, по утверждению некоторых исследователей, занимались начальник 3-го отдела (контрразведка) Главного управления госбезопасности НКВД П.В. Федотов и замначальника 5-го отдела (иностранный отдел) ГУГБ П.А. Судоплатов.

Однако вскоре выяснилось, что Гаврилович странно часто посещает Стаффорда Криппса, британского посла Великобритании в СССР. Более того, чтобы не отрываться от внутриполитических событий на родине, он использует британские каналы связи для переписки с однопартийцами. Поэтому вся «кухня» тайных советско-югославских переговоров известна Лондону.

Гаврилович был уличен и в том, что фактически дезинформирует свой МИД относительно планов Кремля. Так, Молотов поставил его в известность, что СССР в случае ухудшения ситуации на Балканах не вступит по своей инициативе в войну, но он сообщил в Белград, что «…Вышинский открыто сказал, что [Советский Союз] вступит в войну против Германии, если британцы откроют фронт на Балканах. Советские войска устремятся прямо на Болгарию и проливы».

Молотов, обеспокоенный такой вольной интерпретацией своей политики на Балканах, поручил советскому полпреду Плотникову провести беседу по этому поводу в югославском МИДе, чтобы аккуратно выяснить, насколько точно Гаврилович передает высказывания советских руководителей.

В ночь с 5 на 6 апреля, когда обсуждался текст советско-югославского договора, Гаврилович упорно настаивал на том, чтобы в нем был пункт о военной помощи, против чего категорически возражал Кремль, опасаясь, что Лондон втягивает СССР в войну с Германией.

К этому времени Сталину было известно, что немецкое нападение на Югославию неизбежно. Ему об этом поздно вечером 5 апреля сообщил посол СССР в Берлине Владимир Деканозов. Но точная дата (6 апреля) была, видимо, нашими разведслужбами все же не вскрыта. Сталин поэтому распорядился срочно подписать договор. Скорее всего, он считал, что до нападения остается еще день-два и подписанием соглашения удастся на какое-то время отсрочить немецкое наступление. Начинать войну против страны, которая буквально накануне подписала договор о дружбе с СССР — государством, с которым Берлин формально имел дружественные отношения (договор «О дружбе и границе» от 28 сентября 1939 года), да и югославы повода для агрессии не давали — такого в истории международных отношений новейшего времени еще не было.

Около полуночи Гавриловича разыскали представители советского МИДа на приеме у посла США и быстро объяснили ему, что договор надо подписать немедленно. Но тот колебался, тогда Вышинский жестко настоял на разговоре посла с премьер-министром Югославии по телефону. Текст этого разговора известен.

Симович: Подпишите то, что вам предлагают русские.

Гаврилович: Не могу, генерал. Я знаю свои обязанности и что я должен делать.

Симович: Вы должны подписать.

Гаврилович: Я не могу, генерал. Верьте мне.

Симович: Подпишите, Гаврилович!

Гаврилович: Я знаю, что я делаю. Я не могу подписать этот документ.

Симович: Ну ладно. Если вы хотите приказ, я тогда вам приказываю подписать!

Гаврилович: Я знаю, что делаю. Верьте мне.

Еще более сюрреалистично последующее поведение Гавриловича. Ему звонит Вышинский.

Вышинский: Вы приезжаете?

Гаврилович: Нет.

Вышинский: Что?!

Гаврилович: Нет, сказал я, говорю вам, я не приезжаю.

Вышинский: Но у вас приказ подписать, вы обязаны подписать!

Гаврилович: Понимаю, но не буду подписывать. Не могу — моя рука отказывается это делать…

Вышинский: Вы обязаны подписать. Вы это обязаны подписать сейчас же. У вас приказ от своего премьер-министра.

Гаврилович: Я это не обязан подписывать. Мой премьер-министр может меня уволить или заменить на кого-то другого, но, пока я здесь, я в таком виде этого не подпишу…

И все же текст договора в советской редакции Гавриловича вынудили подписать. Вместе с ним подписи поставили Божин Симич и полковник Драгутин Савич. Это соглашение давало официальную возможность начать поставки оружия в Югославию, армия которой остро нуждалась в противотанковой и зенитной артиллерии, горных орудиях и истребителях.

…Переговоры с советской стороной о военно-технической помощи югославы начали еще 28 марта. Гаврилович передал НКИД просьбу генерала Симовича о продаже военных материалов. 30 марта югославское правительство уведомило СССР о нежелании принимать британскую помощь, чтобы не разгневать Берлин, и о своем стремлении получить советское оружие. Изъявлялось даже желание заключить «военно-политический союз на любых условиях, которые предложит советское правительство, вплоть до некоторых социальных изменений, осуществленных в СССР».

Хроника последних предвоенных дней Югославии такова.

31 марта советский посол Виктор Лебедев получил телеграмму за подписью наркома Молотова, который требовал, чтобы «югославы немедля прислали в Москву узкую делегацию для переговоров. Переговоры лучше начать в Москве и окончить в Белграде. Хорошо бы иметь в составе делегации Божина Симича». В Кремле хотели оформить отношения с новой Югославией соответствующим соглашением.

31 марта и 1 апреля премьер Душан Симович встречался с начальником британского генштаба генералом Джоном Дилдом, который пытался уговорить военное командование Югославии на совместные действия с Великобританией и Грецией по отражению ожидаемого наступления вермахта. Британец, как следует из воспоминаний Черчилля, безуспешно склонял югославское руководство к удару по итальянской армии в Албании. В Лондоне предлагали югославам не ждать пассивно своей участи, а взять инициативу в свои руки. Но югославский генштаб лишь директивно ввел в действие оборонительный план R-41.

3 апреля начались советско-югославские переговоры, югославская сторона предложила свой проект договора о дружбе и союзе, выразив готовность на ввод на территорию страны советских войск («немедленно принять на свою территорию любые вооруженные силы СССР, в первую очередь авиацию»). Со своей стороны советский Народный комиссариат иностранных дел, согласно сохранившимся документам той поры, полагал, что «политическая поддержка Югославии со стороны СССР в ее борьбе за сохранение своей государственной независимости соответствовала бы нашим государственным интересам. Разумеется, тот или иной соответствующий шаг с нашей стороны не явится абсолютной гарантией того, что Югославия не подвергнется нападению со стороны держав “оси”, но сам факт нашей поддержки будет иметь огромное политическое значение для Югославии и в то же время в серьезной степени укрепит наши позиции на Балканах».

В этот же день югославы приступили к скрытой мобилизации вооруженных сил (численность соединений их сухопутных войск составляла около одного миллиона военнослужащих), но до 30 процентов призывников не явились на призывные пункты. На греческой железнодорожной станции Кенали (на границе с Югославией) шли переговоры о заключении соглашения о взаимодействии югославских, греческих и британских войск для отражения наступления вермахта. К соглашению так и не пришли, ибо англичане отказались перебросить в южные районы Югославии (Македонию) часть своих войск из Греции и не гарантировали постоянного авиационного прикрытия для югославской армии, хотя имели более двухсот боевых самолетов.

4 апреля, за два дня до начала войны, советская сторона предложила Белграду свой проект договора о дружбе и ненападении. Югославы дали согласие на подписание, но попросили убрать из текста фразу о сохранении нейтралитета в случае нападения на одну из договаривающихся сторон. Они также торопили с началом советских военных поставок.

Кремль, продолжая «игру» с Берлином, решил в качестве «дружественного жеста» проинформировать посла Германии Шуленбурга о предложении правительства Югославии заключить договор о дружбе и ненападении между Югославией и СССР. Молотов сообщил послу, что СССР принял предложение, и при этом высказал мнение, что это «не идет вразрез со стремлением Германии бороться против расширения войны». Молотовым была выражена надежда, что Германия сделает все, «чтобы сохранить мир с Югославией». В свою очередь, Шуленбург высказал сомнения по поводу того, что момент для подписания договора выбран удачно. К тому же, добавил он, отношение Белграда к Германии «просто вызывающе». Для немецкого дипломата, входившего в группу противников войны с Россией, было очевидно, что это еще один шаг к столкновению Москвы и Берлина. Но оно было неизбежным, принимая во внимание нацеленность Гитлера на решение «восточного вопроса». Шуленбург же, дипломат «старой школы», наивно рассчитывал, что сдержанность Москвы на Балканах может умиротворить фюрера, приведенного к власти силами, стремящимися столкнуть СССР и Германию на тропе войны…

Дипломаты Берлина и Москвы, как видим, в эти дни внешне делали вид, что в отношениях двух стран ухудшения не происходит и они верны обязательствам, взятым в рамках договора о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года.

5 апреля на переговорах с югославами советская сторона заявила, что она не против сближения Югославии с Великобританией и даже считает это «целесообразным». Британцы благодаря Гавриловичу были в курсе всех деталей переговоров в Москве.

6 апреля где-то в 2.30 ночи Сталин решил, идя навстречу Белграду, вычеркнуть из текста договора «О дружбе и ненападении» упоминание о нейтралитете. В три часа договор в спешке подписали, его датировали минувшим днем — 5 апрелем. Чтобы попытаться удержать Германию от нападения, о подписании соглашения объявили по московскому радио уже через час, не дожидаясь, как обычно, выхода газет с текстом договора. Но было поздно.

Рано утром вермахт вторгается в Югославию. Война началась с налета 150 бомбардировщиков на Белград. Вопреки ожиданиям Москвы и Лондона 29 пехотных дивизий югославской армии не оказали серьезного сопротивления, хотя сложный рельеф местности позволял им затормозить продвижение немецких соединений. Мужественно сражались лишь отдельные подразделения.

Советские газеты «Правда» и «Известия», поместившие текст советско-югославского договора, вышли ближе к полудню 6 апреля. Необычно большой, на пять колонок, была фотография с церемонии подписания соглашения. Кремль, видимо, пытался продемонстрировать моральную и политическую поддержку Югославии, но для Гитлера это была очередная «красная тряпка».

Командование вермахта и войска продемонстрировали в югославской кампании свое возросшее мастерство, хотя собирать группировку для наступления пришлось буквально в пожарном порядке — директива № 25 была подписана только вечером 27 марта. У генштаба сухопутных войск было всего несколько дней на планирование боевых действий.

Немецкие штабисты оказались на высоте, решено было наступать на Белград по двум направлениям: с севера (из Южной Австрии) и с востока (из Болгарии). Из Австрии должна была действовать 2-я армия, ее собрали в неимоверной спешке (танковый, горный, два пехотных корпуса). Соединения перебрасывали из Франции, Германии, Польши. Из состава 12-й армии и 1-й танковой группы, сосредоточенных в Болгарии и Румынии для наступления на Грецию, некоторые соединения срочно перенацелили на Белград.

Ход боевых действий продемонстрировал превосходство вермахта по всем параметрам: и в техническом оснащении, и в боевом духе, и в воинском мастерстве; без сбоев работала система управления войсками. 11 апреля, уже на шестой день войны, 41-й танковый корпус (2-я моторизированная дивизия и моторизованный полк войск СС), наступая из Румынии, вышел на подступы к Белграду. На следующий день к вечеру в город вошел разведывательный дозор 2-й моторизованной дивизии и принял символические ключи от городских властей. 18 апреля Югославия капитулировала. Потери немцев убитыми составили всего около полутора сотен солдат и офицеров.

В Кремле рассчитывали, что югославы продержатся хотя бы несколько месяцев. Советский Союз был готов оказать военно-техническую помощь югославской армии. Сразу же после начала боевых действий Наркомат обороны предложил югославам список боевых самолетов, противотанковых и зенитных орудий, горных пушек и минометов. Их предполагалось быстро доставить через греческие порты и британский Кипр. В СССР должны были пройти подготовку югославские пилоты. Но неожиданно быстрый разгром югославской армии не дал времени на переброску советских вооружений.

Германии все же пришлось провозиться на Балканах весь апрель: в Югославии почти две недели, в Греции — дольше. Греческие войска, несмотря на странную пассивность британского экспедиционного корпуса, сражались поначалу в гористой местности довольно упорно. Контроль над Грецией был установлен к 29 апреля. И только в мае немецкое командование смогло начать переброску 2-й армии и 1-й танковой группы к границам СССР.

Павел Судоплатов, один из руководителей советской внешней разведки в тот период, в своей книге «Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы» так пишет о югославских событиях: «По словам Берии, Сталин и Молотов решили по крайней мере оттянуть военный конфликт и постараться улучшить положение, применив тот план, от которого отказались в 1938 году (президент Чехословакии Бенеш, по утверждению Судоплатова, в 1938 году предложил Сталину, чтобы Советский Союз субсидировал военный переворот в Югославии. — Н.Е.). План этот предусматривал свержение югославского правительства, подписавшего договор о сотрудничестве с Гитлером. И вот в марте 1941 года военная разведка и НКВД через свои резидентуры активно поддержали заговор против прогерманского правительства в Белграде. Тем самым Молотов и Сталин надеялись укрепить стратегические позиции СССР на Балканах. Новое антигерманское правительство, по их мнению, могло бы затянуть итальянскую и германскую операции в Греции.

Генерал-майор Милынтейн, заместитель начальника военной разведки, был послан в Белград, чтобы оказать помощь в военном свержении прогерманского правительства. С нашей стороны в этой акции участвовал Алахвердов. К этому моменту с помощью МИДа в Москве нам удалось завербовать югославского посла в Советском Союзе Гавриловича. Его совместно разрабатывали Федотов, начальник контрразведки и я. У нас, однако, сложилось впечатление, что он вел двойную игру, так как каждую неделю связывался с представителями Великобритании в Москве.

Через неделю после переворота мы подписали пакт о взаимопомощи с новым правительством в Белграде. Реакция Гитлера на этот переворот была быстрой и весьма эффективной. Шестого апреля, через день после подписания пакта, Гитлер вторгся в Югославию — и уже через две недели югославская армия оказалась разбитой. Более того, Болгария, через которую прошли немецкие войска, хотя была в зоне наших интересов, поддержала немцев.

Гитлер ясно показал, что не считает себя связанным официальными и конфиденциальными соглашениями, ведь секретные протоколы пакта Молотова — Риббентропа предусматривали предварительные консультации, перед тем как принимать те или иные военные шаги (исторической истины ради надо признать, что не только Берлин, но и Москва избегала консультаций по этим вопросам. Гитлер очень болезненно воспринял в июне 1940 года присоединение Бессарабии и Северной Буковины к СССР, в результате чего Красная армия оказалась в непосредственной близости от румынских нефтяных месторождений в Плоешти — основного источника топлива для вермахта. — Н.Е.). И хотя обе стороны вели активные консультации по разделу сфер влияния с ноября 1940 по март 1941 года, в их отношениях сохранялась атмосфера взаимного недоверия. Гитлер был удивлен событиями в Белграде, а мы, со своей стороны, — не менее удивлены его быстрым вторжением в Югославию.

Мне приходится признать, что мы не ожидали такого тотального и столь быстрого поражения Югославии. Во время всех этих событий 18 апреля 1941 года я подписал специальную директиву, в которой всем нашим резидентурам в Европе предписывалось всемерно активизировать работу агентурной сети и линий связи, приведя их в соответствие с условиями военного времени…»

По мнению большинства современных историков, определяющую роль в мартовском военном перевороте в Белграде сыграла Великобритания. Ее разведка смогла найти подходы к командованию югославских ВВС — вначале к заместителю командующего генералу Боривойе Мирковичу, а через него — к его непосредственному начальнику Душану Симовичу. Правительство, которое было сформировано в Белграде после военного переворота, состояло в основном из пробритански настроенных деятелей.

Существуют основания предполагать, что в тех событиях имела место определенная координация действий Лондона и Москвы. Известно, что 20 марта 1941 года под Москвой, в Перловке, на служебной даче британского посла Стаффорда Криппса состоялась его встреча с первым заместителем наркома иностранных дел Андреем Вышинским и Миланом Гавриловичем. Серб, только что вернувшийся с родины, поделился новостями из Белграда. Ключевым было сообщение о решении регента Павла Карагеоргиевича присоединиться к Трехстороннему пакту и о намерении группы сербских военнослужащих во главе с генералом Симовичем свергнуть правительство.

Думается, что информация Гавриловича не была откровением для британского посла, так как именно британские разведчики поддерживали постоянный контакт с командованием югославских ВВС. Для Криппса было важным «прощупать» позицию Кремля и заручиться его поддержкой, ведь по линии Коминтерна Москва была способна организовать массовые выступления населения в поддержку переворота, что в апреле и произошло.

А тогда на даче в Перловке Криппс и Вышинский выразили готовность своих правительств поддержать организаторов переворота и подписать соглашения с новым правительством Югославии, как только оно будет создано. По сути, 20 марта 1941 года был заложен один из первых камней в основание будущей антинацистской коалиции.

3 апреля премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль направил Сталину письмо, в котором предупредил о том, что он располагает «достоверными сведениями от надежного агента, что, когда немцы сочли Югославию пойманной в свою сеть, т.е. после 20 марта (когда регент Павел Карагеоргиевич согласился присоединиться к Трехстороннему пакту. — Н.Е.), они начали перебрасывать из Румынии в Южную Польшу три из своих пяти танковых дивизий».

«Как только они узнали о сербской революции, — продолжал британский премьер-министр, — это продвижение было отменено. Ваше превосходительство легко поймет значение этого факта».

Примечательно, что в ночь с 15-го на 16 августа 1942 года во время беседы между Сталиным и Черчиллем в Кремле этот «югославский эпизод» был помянут. Британец напомнил, что предупреждал Сталина о предстоящем нападении на СССР весной 1941 года, когда Гитлер, договорившись с югославами, распорядился отправить три из пяти танковых дивизий, находившихся на Балканах, в Краков. Черчилль утверждал, что эта информация утвердила его в мысли о нападении Германии на СССР.

Сталин тогда ответил, что он никогда не сомневался в предстоящем немецком нападении, но «хотел получить еще шесть месяцев для подготовки к этому нападению». К началу апреля в распоряжении Сталина действительно было немало разведывательной информации о военных приготовлениях нацистской Германии против СССР.

21 января нарком внутренних дел Л. Берия направил Сталину агентурное сообщение, полученное из Берлина. Советской внешней разведке стало известно, что штаб люфтваффе «дал распоряжение о проведении в широком масштабе разведывательных полетов над территорией СССР с целью рекогносцировки пограничной полосы, в том числе и Ленинграда, путем фотосъемок и составления точных карт».

8 февраля нарком госбезопасности Всеволод Меркулов доложил, что «Корсиканец» (Арвид Харнак, научный советник в министерстве экономики) считает, что «ряд фактов указывает на то, что германское военное командование проводит систематическую подготовку к войне против Советского Союза.

1. В беседе с офицером штаба верховного командования последний, выражая, очевидно, настроения, существующие в штабе, рассказал, что по всем данным Германия в 1941 году предполагает начать войну против СССР. Предварительным шагом к началу военных операций против СССР явится полная военная оккупация немцами Румынии. Цель войны — отторжение от Советского Союза части европейской территории СССР от Ленинграда до Черного моря и создание на этой территории государства, целиком зависимого от Германии. На остальной части Советского Союза, согласно этим планам, должно быть создано «дружественное Германии правительство»…

6 марта нарком госбезопасности Всеволод Меркулов направил Сталину новое агентурное сообщение из Берлина от «Корсиканца»: «В высших руководящих немецких инстанциях якобы серьезно обсуждается возможность поворота фронта на восток против Советского Союза. Эти планы якобы в значительной степени обоснованы чрезвычайно серьезным продовольственным положением Германии и оккупированных областей, например, Бельгии, где начинается настоящий голод.

<…> Начальник Генштаба сухопутной армии генерал-полковник Гальдер рассчитывает на безусловный успех и молниеносную оккупацию немецкими войсками Советского Союза и прежде всего Украины, где по оценке Гальдера успешным операциям будет способствовать хорошее состояние железных и шоссейных дорог».

11 марта Наркомат госбезопасности сообщил о данных, полученных из английского посольства в Москве: «Источник НКГБ СССР, близко стоящий к английскому посольству в Москве, сообщил, что 6 марта сего года английский посол Криппс собрал пресс-конференцию, на которой присутствовали английские и американские корреспонденты Чоллертон, Ловелл, Кассиди, Дюранти, Шапиро и Магидов. Предупредив присутствующих, что его информация носит конфиденциальный характер и не подлежит использованию для печати, Криппс сделал следующее заявление…

Советско-германская война неизбежна… Другая причина, по которой советско-германская война должна начаться в этом году, заключается в том, что Красная армия все время крепнет, тогда как мощь германской армии, если война с Англией затянется, будет ослаблена. Поэтому Гитлеру выгоднее попытаться сломить Красную Армию до того, как будет закончена ее реорганизация.

Отвечая на вопросы, Криппс заявил, что германский генеральный штаб убежден, что Германия в состоянии захватить Украину и Кавказ, вплоть до Баку, за две-три недели».

14 марта Сталин получает сообщение «Корсиканца», датированное 9 марта: «…Операции германской авиации по аэрофотосъемкам советской территории проводятся полным ходом. Немецкие самолеты совершают полеты на советскую сторону с аэродромов в Бухаресте, Кенигсберге и Киркенесе (Северная Норвегия) и производят фотографирование с высоты 6000 метров. В частности, немцами заснят Кронштадт».

27 марта на столе Сталина появляется новое сообщение «Корсиканца», полученное из Берлина тремя днями ранее: «В германском генеральном штабе авиации ведется интенсивная работа на случай военных действий против СССР. Составляются планы бомбардировки важнейших объектов Советского Союза… Среди офицеров штаба авиации существует мнение, что военное выступление против СССР якобы приурочено на конец апреля или начало мая».

Информация о подготовке Германии к агрессии против СССР шла и по линии Разведуправления Генштаба Красной армии. 20 марта начальник Разведуправления генерал-лейтенант Филипп Голиков представил Сталину доклад «О высказываниях (оргмероприятия) и варианты боевых действий германской армии против СССР». Военная разведка информировала, что для наступления против СССР создаются три армейские группы: первая наносит удар в направлении Ленинграда, вторая — на Москву, третья — на Киев, «начало наступления на СССР ориентировочно 20 мая».

В связи с этим Сталин поступил вполне логично, когда, получив информацию о подготовке британской разведкой военного переворота в Югославии, дал соответствующие поручения советским спецслужбам. Появлялся шанс отвлечь на время внимание Гитлера от СССР и отсрочить неизбежное столкновение. Поэтому в Белград и отправились, как утверждается в исторической литературе, опытные разведчики Михаил Абрамович Мильштеин и Михаил Андреевич Аллахвердов. О решавшихся ими задачах практически ничего не известно, видимо, они прежде всего координировали по линии своих разведуправлений (РУ Генштаба и 1-го управления НКГБ) сбор информации о предстоящих событиях. Что касается демонстраций в Белграде, когда ликующая толпа кричала «Да здравствуют Сталин и Молотов!», то этим, видимо, занимались эмиссары Коминтерна.

Кстати, в Москве в те дни серьезно опасались, что просоветский характер демонстраций еще более ухудшит советско-германские отношения. Сталин учитывал, что Лондон ведет в Югославии свою игру, ускоряя втягивание Москвы в военный конфликт с немцами, к которому СССР еще не был готов. Поэтому Молотов дал указание Георгию Димитрову, генеральному секретарю исполкома Коминтерна, прекратить уличные демонстрации, иначе «англичане воспользуются этим», а руководителю компартии Югославии Иосипу Брозу (партийный псевдоним «Тито») поручили следить за «разнузданными поджигателями войны — англичанами и великосербскими шовинистами, толкающими страну к кровопролитию своими провокациями».

В свою очередь, секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Жданов дал следующую ориентировку Коминтерну: «Балканские события не меняют общей установки… Германскую экспансию на Балканах мы не одобряем. Но это не означает, что мы отходим от пакта с Германией и поворачиваем в сторону Англии».

Некоторыми позициями в югославской армии советские разведслужбы, возможно, располагали. По утверждению профессора Габриэля Городецкого, тайные контакты советской стороны с югославскими военными начались в Париже в конце сентября 1940 года, то есть еще при регенте Павле Карагеоргиевиче. Начальник югославского генштаба представил тогда Москве список требуемых вооружений, нового югославского военного атташе приняли нарком обороны маршал Тимошенко и начальник Генерального штаба генерал Мерецков, подчеркнув особое внимание к нему.

Мартовский переворот вызвал у Гитлера приступ ярости: срывалось его намерение в ходе короткой военной кампании помочь итальянским войскам справиться с греческой армией и к началу боевых действий против СССР (в середине мая) иметь на Балканах надежный тыл. Его больше всего беспокоила безопасность нефтяных месторождений в Румынии, без которых снабжение Германии топливом стало бы затруднительным.

Как докладывал 2 апреля из Берлина резидент советской внешней разведки Амаяк Кобулов («Захар»), «по сообщению “Старшины”, в германских руководящих и военных кругах события в Югославии восприняты чрезвычайно серьезно. Воздушный штаб проводит активную подготовку действий против Югославии, которые должны последовать в ближайшее время.

Для этого воздушный штаб с русского вопроса временно переключился на Югославию. В воздушном штабе считают, что военные операции против Югославии займут 3–4 недели, этими действиями отодвигается нападение на Советский Союз и этим самым вызывается опасение, что момент акции против СССР будет упущен.

В результате событий и переворота в Югославии немцы отсрочили полностью подготовленную операцию против Греции. В Грецию прибыло до 90 тысяч человек английских войск с авиацией и танками, что вызвало озабоченность в воздушном штабе Германии».

27 марта 1941 года, спустя всего несколько часов после известия о перевороте в Белграде, Гитлер вызвал к себе группу военачальников и министра иностранных дел в рейхсканцелярию. Совещание было назначено в большой спешке, фон Риббентроп и начальник генштаба сухопутных войск генерал Гальдер даже несколько опоздали вопреки свойственной им пунктуальности. Как потом вспоминали участники того совещания, Гитлер вошел в зал совещаний, потрясая телеграммой, полученной из Белграда, и уже с порога, буквально брызгая слюной, истерично закричал: «Немедленно атаковать Югославию!»

Начальник штаба верховного командования вермахта генерал-фельдмаршал Кейтель пытался объяснить своему фюреру, что сосредоточение войск на границе с СССР уже идет полным ходом и нападение на Югославию сорвет график подготовки операции «Барбаросса». Как вспоминал он после войны, «я заметил, что дату начала войны на Востоке переносить нельзя, так как сосредоточение войск по максимально уплотненному графику уже идет полным ходом и мы не сможем взять оттуда никаких сил…» Но Гитлер был неумолим: немедленно проучите югославов.

В протоколе совещания, который вели офицеры штаба верховного командования вермахта, зафиксировано решение фюрера: «Начало операции по плану “Барбаросса” придется отодвинуть на более поздний срок — в пределах четырех недель».

То было роковое для нацистского режима в Германии решение. «Русский поход» пришлось начать не во второй половине мая, как планировалось самим Гитлером, а во второй половине июня. Выведенный из себя переворотом в Белграде фюрер забыл свою же фразу, произнесенную им в ноябре 1940 года: «Я не сделаю такой ошибки, как Наполеон. Когда я пойду на Москву, то выступлю достаточно рано, чтобы достичь ее до зимы».

Так, заговор против югославского регента Павла Карагеоргиевича смешал карты Гитлера, выигранные Советским Союзом пять недель затруднили реализацию блицкрига — к осенней распутице вермахт был еще далеко от Москвы.

Николай ЕФИМОВ.

ОПЕРАЦИЯ «СНЕГ»

В истории Второй мировой войны еще немало тайн. Завесу над некоторыми из них приоткрыл в своей книге «Разведка Великой Отечественной. Нетрадиционный взгляд на мастерство разведки советской госбезопасности» ветеран отечественных спецслужб капитан 1-го ранга в отставке Анатолий Борисович Максимов (работа вышла в 2010 году в московском издательстве «ВеГа»). Автор, в частности, упоминает о практически неизвестной общественности, да и многим историкам операции советской разведки, нацеленной на предотвращение нападения Японии на СССР.

Возможно, как ни в какой другой акции тайного влияния наступательный характер действий советской внешней разведки сказался в уникальной операции по упреждению начала военной конфронтации между США и Японией. Случилось это в особенно значимое для советской стороны время — в период трудностей начального этапа Великой Отечественной войны… Резкое обострение японо-американских отношений осенью 1941 года, повлекшее за собой начало Тихоокеанской войны, было инспирировано советской разведкой.

Операция по «коррекции» американской политики и втягиванию США в затяжной военный конфликт с Японией была разработана и реализована в результате строго секретной акции с целью ликвидации угрозы возникновения советско-японского фронта на Дальнем Востоке.

Акция провоцировала чрезвычайно резкое обострение напряженности между этими двумя странами. Сам план операции готовился в условиях повышенной секретности и курировался лично наркомом госбезопасности, определившим начало оперативных мероприятий на октябрь 1940 года. «Повышенной» означало, что никаких документов по этой операции в стенах НКВД не велось и следов по ней там не оставлено. Такова была практика в этом ведомстве еще со времен активизации работы «Дезинфбюро» (1923 г.).

Один из организаторов операции будущий генерал-лейтенант В.Г. Павлов, окончивший ШОН (Школы особого назначения НКВД СССР) в 1938 году, начал работу в госбезопасности в американском отделении разведки и был назначен куратором резидентуры в Америке (книга Павлова «Операция “Снег”» была выпущена в 1996 году московским издательством «Гея» небольшим тиражом. — Сост.).

Через полвека он вспоминал: «Операцию придумал в недрах Лубянки профессиональный советский разведчик Исхаак Ахмеров, работавший за рубежом под кличкой Билл. Именно он когда-то познакомился с Гарри Уайтом, обладавшим серьезными связями в руководящих кругах США. Ахмеров предложил использовать своего американского приятеля, как говорят в разведке, “втемную”… Начальство предложило мне съездить за океан и ознакомиться с работой разведчиков на месте. Было решено, что мне нужно будет встретиться с Уайтом, постараться убедить через него Белый дом жестче реагировать на агрессию Японии на Дальнем Востоке… Мистер Уайт принял меня радушно, и после того как я (по легенде, сын белогвардейского офицера, проживающего в Китае) изложил ему мысли, которые приписал Биллу, он сказал, что они полностью совпадают с его собственными. Уайт считал, что Вашингтону настало время предупредить зарвавшихся японцев и потребовать от них в ультимативной форме прекратить агрессию и вывести войска… Уайт в 1941 году изложил мысли (в том числе и наши) о том, что японскую агрессию пора остановить, в записке на имя своего шефа — министра финансов США. Тот, в свою очередь, послал президенту Рузвельту следующее: «К маю 1941 года было бы целесообразно довести до сведения Токио нашу позицию — США никогда не согласятся с японским доминированием на азиатском континенте…»

Справка. Гарри Дэкстер Уайт, выходец из Литвы, участник Первой мировой войны. Окончил Стэнфорд и Гарвард, экономист. С 1934 года начал работу в исследовательском отделе министерства финансов США. Современники отмечали, что он был великолепным экономическим стратегом и блестящим аналитиком. Его усилиями был создан Вексельный и Валютный фонды и Всеамериканский банк. Будучи заместителем министра, он получил в свое кураторство все валютные операции, финансовое обеспечение действий американских ВМС и сухопутных сил в период Второй мировой войны.

Уайт фактически формировал послевоенную мировую финансовую политику, получив назначение первого американского представителя в МВФ. Он пользовался исключительным влиянием на Вашингтон и таким же доверием, имея прямые выходы через своего министра на госсекретаря Белого дома и лично Рузвельта. Именно министерство финансов и лично Уайт были вдохновителями и авторами знаменитой ноты в адрес японской стороны. Он продвигал вначале идею, а затем и сам проект ультиматума с весны 1941 года, когда о войне с Японией в Америке всерьез не думали.

Расчет советской разведки состоял в том, что японская сторона на жесткий ультиматум не пойдет и, возможно, ответит военными действиями против флота США. В конце ноября 1941 года японцам была передана нота, после которой все надежды на политическое решение рухнули. Этот документ содержал в себе 10 пунктов с ультиматумом — требованием от Японии полностью пересмотреть внешнюю политику, уйти из Маньчжурии и фактически добровольно капитулировать.

Операция «Снег», классическая по уровню воздействия на другое государство, привела к трагической развязке в декабре 1941 года.

Но она была предопределена всем ходом событий и обуславливалась японским экспансионизмом. Истоки японской агрессии были декларированы в «меморандуме Танака», добытом советской разведкой в Харбине и Корее еще в 1927 году и преданном гласности. Первые шаги по реализации японского плана мирового господства были предприняты в 1932 году со вторжением японских войск в страны Юго-Восточной Азии. Причем при полном попустительстве Запада.

Предположения нашей разведки оправдались: Страна восходящего солнца атаковала главную военно-морскую базу США на Тихом океане — Пёрл-Харбор. Это случилось 7 декабря 1941 года, то есть на другой день после начала контрнаступления советских войск под Москвой. Теперь японцы, завязнув в военных действиях на трех фронтах — в ЮВА, Китае и с США, не могли позволить себе открыть четвертый фронт — японо-советский на Дальнем Востоке.

О намерениях японской стороны начать военные действия на Тихом океане наша разведка оповестила Центр заранее. И советские войска двинулись в западные районы страны для участия в широкомасштабной битве за Москву.

Был ли Гарри Уайт связан секретным сотрудничеством с советской госбезопасностью в качестве агента или… (почему бы и нет?) сотрудника нелегальной разведки? Установка наркома госбезопасности Л.П. Берии на суперсекретность на операции «Снег» актуальна и по сей день. Архивы разведки по этому поводу молчат.

Из секретных сводок ФБР США явствует, что с середины 1930-х годов Уайт подозревался в связях с советской стороной, причем работал весьма продуктивно. Впрочем, в полном виде досье Уайта пока не видел никто и, видимо, уже не увидит. Следствие по «делу Уайта» на закрытом заседании в комиссии конгресса (1948 г.) не было завершено в связи с его неожиданной (и загадочной) смертью от сердечного приступа. А в придании гласности контактов Уайта с Советами в Белом доме не была заинтересована ни одна из сторон, и скандал замяли — слишком обширны были связи у этого неординарного человека.

Таинственный клубок, связанный с именем Гарри Уайта, не распутан до конца… (А. Максимов. Разведка Великой Отечественной.)

Итак, согласно обнародованным Анатолием Максимовым некоторым подробностям операции «Снег», Сталин уже осенью 1940 года считался с возможностью близкого военного конфликта с Германией и пытался обезопасить себя от войны на два фронта. Это само по себе характеризует тогдашнего советского лидера как весьма дальновидного политика. Боевые действия между советскими и японскими войсками имели место в 193 8 году у озера Хасан и в 1939 году у реки Халхин-Гол. Третье крупномасштабное военное столкновение было поэтому вполне вероятно, особенно если бы СССР пришлось вести большую войну на своих западных рубежах.

Но советскому руководству все же удалось «нащупать» в кругах японской элиты «партию мира», да и сам император Страны восходящего солнца Хирохито не был в числе «ястребов». 13 апреля в Москве был подписан Пакт о нейтралитете между СССР и Японией. С японской стороны его подписал министр иностранных дел Есукэ Мацуока, который, кстати, отличался враждебностью по отношению к Советскому Союзу (после нападения Германии на СССР он выступил за вступление в войну Японии на стороне немцев).

Подписанию документа предшествовала беседа между Мацуокой и Сталиным 12 апреля, когда была достигнута договоренность о поставках в Японию советской нефти в обмен на отказ Страны восходящего солнца от требований продать ей северную часть Сахалина. СССР и Япония взаимно обязались «в случае, если одна из договаривающихся сторон окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта». Москва и Токио декларировали также свою решимость уважать территориальную целостность и неприкосновенность Монгольской Народной Республики и Маньчжоу-Го (квазигосударства, образованного японской военной администрацией на оккупированной территории Маньчжурии).

По окончании переговоров произошел беспрецедентный для Кремля случай: Сталин вопреки своему обыкновению приехал на вокзал, чтобы проводить японского гостя из Москвы. Тем самым он подчеркнул особое уважение к посланцу Японии, а такие знаки внимания на Востоке всегда высоко ценились.

Подписание пакта стало неприятным сюрпризом для нацистской Германии, заканчивавшей подготовку к нападению на СССР. В Берлине рассчитывали, что после 22 июня Япония, как и Италия, присоединится к антисоветской коалиции. Вместе с тем надо отметить, что весной 1941-го Гитлер, уверенный в превосходстве вермахта над Красной армией, не требовал от японцев одновременного выступления против СССР. В ходе германо-японских переговоров в Берлине Мацуоке дали понять, что от Страны восходящего солнца немцы прежде всего ждут военного удара по позициям англичан в Восточной Азии. Речь шла о захвате японцами Сингапура.

Но Токио вело свою геополитическую игру и соглашением со Сталиным фактически «отплатило» Гитлеру за заключение 23 августа 1939 года, в разгар боев на Халхин-Голе, советско-германского договора о ненападении.

В апреле 1941-го сообщение о советско-японском соглашении с раздражением восприняли также в Вашингтоне и Лондоне. В столицах этих англосаксонских держав поняли, что у японской империи теперь развязаны руки и она, видимо, намерена расширить свою экспансию на юго-восточном направлении. Отношения между Москвой и Вашингтоном были в то время довольно напряженными. В 1939 году американцы уже вводили санкции против Москвы после подписания советско-германского пакта о ненападении; позднее, в период советско-финской войны, Белый дом был на стороне Хельсинки и не чинил препятствий своим добровольцам, направившимся на помощь финским войскам.

Свою долгосрочную стратегию США нацеливали на скорейшее стравливание СССР с Германией и Японией. Сами американцы отсиживаться на своем континенте тоже не намеревались. Но они намеревались вступить в войну в удобный для них момент и по ее итогам стать первой державой мира, конвертировав свой финансовый и экономический потенциал в доминирующее политическое влияние на планете.

Решение по переделу мира начало вызревать в кругах финансовой элиты США еще до президента Рузвельта — при Герберте Гувере. Уже тогда многие американские компании приступили к экономической поддержке будущих участников новой войны в Европе. В связи с этим уместно будет привести отрывок из недавнего интервью ветерана КГБ СССР генерал-майора в отставке Юрия Ивановича Дроздова петербургской интернет-газете «Фантанка.ру»:

«Сегодня никто не вспоминает также, что на самом деле подготовка ко Второй мировой войне началась в 1929 году со встречи американского президента Герберта Гувера с виднейшими предпринимателями США из центра Рассела — есть у них такое тайное общество. Оно заявило Гуверу:

— Приближается кризис, попытаться избежать трудного положения, в котором могут оказаться США, можно лишь изменив расстановку сил в мире. Для этого надо оказать помощь России, чтобы она окончательно избавилась от разрухи — последствий Гражданской войны, и помочь Германии избавиться от тисков Версальского договора.

— Но на это нужны деньги, — возразил Гувер, — несколько миллиардов. Да и для чего нам это нужно, что будет потом?

— А потом надо столкнуть Россию и Германию лбами, для того чтобы, воспрянув после кризиса, США оказались один на один с оставшимся из этих противников.

Такие деньги в результате были выделены. И те же самые американские концерны помогали России восстанавливать хозяйство — строили заводы, участвовали в создании Днепрогэса, восстанавливали и оснащали Германию. Не зря же дед президента США Буша — Прескот Буш, который в 1930-е годы помогал немцам, сразу после начала войны был лишен права управлять своим имуществом, исходя из того, что США в данный момент находятся в состоянии войны с Германией… А что было после войны, известно: американцы на протяжении всего XX века вели очень серьезную, продуманную работу по уничтожению оставшегося у них одного сильного противника в лице СССР».

В 1941 году военно-техническую помощь Советской державе американские правящие круги решили оказывать лишь тогда, когда начал реализовываться задуманный ими сценарий: нацистская Германия и Советский Союз сошлись в смертельной схватке, в которой суждено было уцелеть только одному. Советско-германская война и должна была создать условия для появления на мировой арене в послевоенном мире Pax Americana («американского мира») как преемника былого могущества Pax Britannica.

Чтобы поддержать СССР, оказавшийся в тяжелом положении после неудачного для Красной армии исхода начального периода войны, на него распространили программу ленд-лиза. Нацистская Германия и Советская Россия должны были по замыслу американских геополитиков максимально ослабить друг друга. На сей счет цинично выразился сенатор Гарри Трумэн (в 1944 году он стал вице-президентом США): «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше, хотя мне не хочется ни при каких обстоятельствах видеть Гитлера в победителях» (газета «Нью-Йорк тайме», 24 июня 1941 г.).

По 30 сентября 1941 года Москва платила за военные поставки из США золотом. Собственно, ленд-лиз набрал силу с октября 1941-го. Но, признаем вопреки расхожему мнению, культивируемому в советское время, по ряду позиций американская помощь была весьма важной для Красной армии.

Это, кстати, неофициально признавали советские полководцы. Согласно донесению председателя КГБ В. Семичастного Н. Хрущеву, лишенный поста министра обороны маршал Георгий Константинович Жуков в одной из приватных бесед сказал: «Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали столько материалов, без которых мы не могли бы формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали! Разве мы могли бы быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью? А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии».

Статистические данные свидетельствуют, что американцы поставили в Советский Союз около 296 000 тонн взрывчатки (сам СССР произвел 558 000 тонн, т.е. американцы добавили к нашему потенциалу 53 процента), 1087 тыс. тонн авиабензина (23 процента объемов советского производства), 3659 тыс. штук автомобильных шин (92 процента), 301 000 тонн алюминия (106 процентов), 29 000 тонн олова (223 процента), 470 тонн кобальта (138 процентов).

Экономическая мощь и технологический потенциал США были тем фактором, который склонял Сталина, как и британского премьер-министра У. Черчилля, к обретению Вашингтона как союзника в противостоянии государствам оси «Берлин — Рим — Токио». Для англичан вступление США в войну было вообще вопросом жизни и смерти. Сохранение американцами нейтралитета вынудило бы их пойти на заключение сепаратного мира с Германией на условиях нацистов.

Операция советской разведки с использованием Гарри Уайта ускорила вступление США в войну. 7 декабря 1941 года Япония напала на американскую военно-морскую базу в Пёрл-Харборе на Гавайских островах. На следующий день, 8 декабря, США объявили войну Японии. В ответ 11 декабря Германия объявила войну США.

Судя по косвенным признакам, США были готовы к такому повороту событий, а возможно, и имели разведданные о выдвижении японских авианосцев к Гавайям. Препятствуя поставкам нефти в Японию, они понимали, что перед ведущей боевые действия в Китае Страной восходящего солнца вставала дилемма: или обретение военной силой доступа к нефтяным месторождениям в Азиатско-Тихоокеанском регионе, или «потеря лица» — вывод войск из Китая. «Партия войны» в Токио взяла верх.

Приведем хронологию событий в американо-японских отношениях в 1941 году. В апреле госдепартамент США подготовил проект соглашения с Японией. Американцы были готовы договориться с японцами при соблюдении Токио четырех принципов:

— уважение территориальной целостности и суверенитета всех государств;

— невмешательство во внутренние дела других стран;

— равенство возможностей в торговле;

— отказ от применения военных акций для изменения статус-кво в Тихоокеанском регионе.

В Токио весной 1941-го воевать с США не намеревались. Влиятельная группа генералов, в первую очередь представителей командования сухопутных войск, ратовала за войну с СССР, чтобы смыть позор поражения на Халхин-Голе. Предстоящее нападение Германии на СССР давало японцам такой шанс.

В конце июля 1941 года Япония разместила свои войска во французском Индокитае. Сделано это было с согласия коллаборационистского правительства Виши, опасавшегося, что английские войска в Индии захватят французские владения в Индокитае. Японский посол в Вашингтоне еще до ввода войск сообщил об этом американской стороне.

Для Белого дома это был удобный повод к обострению отношений. Вашингтон не стал дожидаться, когда японцы войдут во Вьетнам, и, опережая события, за три дня до ввода войск заморозил все японские капиталы. Было введено эмбарго на поставки нефти и бензина. К ним присоединились англичане и голландцы. Японцы лишились возможности импортировать нефть (около 90 процентов потребляемых объемов) из голландской Ост-Индии и британской Малайи. Накопленных же запасов «черного золота» им хватило бы не более чем на два года.

6 августа Токио обратился к американцам с просьбой отменить эмбарго. Но те обязательным условием поставили вывод японских войск из Китая, который военщина Страны восходящего солнца мечтала поставить под свой полный контроль. В октябре японцы изъявили желание уйти из французского Индокитая и даже очистить некоторые районы Китая в обмен на нефть и каучук из владений Нидерландов. Это не разрядило ситуацию.

И тогда в Токио решились на войну против США, Великобритании и Нидерландов. Умеренного Коноэ, надеявшегося уладить японо-американские разногласия при личной встрече с Рузвельтом, сменил на посту премьер-министра генерал Хидэки Тодзио. Он принадлежал к тем японским военачальникам, кто считал более предпочтительным для империи нанести поражение англо-американо-голландским войскам и поставить под свой контроль занятые ими территории в западной части Тихоокеанского региона. В бой с англосаксами рвались в основном адмиралы.

В выработке стратегии США в Тихоокеанском регионе в этот период важную роль сыграли и аналитические записки заместителя министра финансов Гарри Уайта (от 6 июня и 17 ноября 1941 года) — они легли в основу меморандума министра финансов Генри Моргентау для госсекретаря США Корделла Хэлла и президента Рузвельта от 18 ноября. А спустя восемь дней, 26 ноября, государственный департамент передал японскому послу в США ультиматум с требованием немедленно вывести войска из Китая, Индокитая и Кореи, а также выйти из Тройственного пакта (ось «Берлин — Рим — Токио»). Этот документ вошел в историю как «ультиматум Хэлла». Война становилась неизбежной.

Еще до получения ультиматума, 22 ноября, посол Японии в Германии получил шифротелеграмму от своего министра иностранных дел, в которой, в частности, говорилось: «Повстречайтесь с Гитлером и Риббентропом и в секретном порядке объясните им наши отношения с США… Объясните Гитлеру, что основные японские усилия будут сосредоточены на юге и мы предполагаем воздержаться от преднамеренных действий на севере». Можно представить, как воспринял это известие Гитлер в момент, когда его дивизии утратили под Москвой наступательный порыв, а советским войскам поступали с Востока все новые подкрепления.

К этому надо добавить, что осенью 1941 года японскую дипломатическую переписку читали в Кремле, так как советской разведке удалось незадолго до начала войны добыть в Софии шифры японского МИД для его представительств в Европе. Благодаря редкой для любой разведслужбы удаче на Лубянке были в курсе в том числе и содержания переписки японцев на темы их отношений с немцами. Так, было дешифровано указание японскому послу в Берлине от 27 ноября: ему поручалось встретиться с министром иностранных дел Германии и разъяснить ему, что в 1941 году Япония не нападет на Советский Союз, а сосредоточит свои усилия на юге. Содержание телеграммы 10 декабря было доложено Сталину.

Важное значение имела для Сталина и информация из Лондона от Кима Филби, имевшего доступ к британским правительственным документам. Английская разведка считала, что японцы рассматривают СССР как второстепенное направление.

Разумеется, по понятным причинам далеко не все, что знали тогда в Кремле о военных планах Японии, обнародовано по понятным причинам до сих пор, не все источники информации подлежат раскрытию и спустя семь десятилетий. Например, неизвестно, кого имела в виду резидентура советского Наркомата госбезопасности в Токио, когда 26 июня 1941 года докладывала в Центр: «Источник резидентуры сообщает: “В связи с советско-германской войной внешняя политика Японии будет следующей: Япония сейчас не имеет активных намерений против СССР, как-то: объявить войну и встать на стороне Германии. Хотя неизвестно, как в дальнейшем изменится эта политика, но, по крайней мере, в настоящее время таких намерений нет. Такая политика Японии в данный момент объясняется тем, что Япония не готова воевать с СССР. В последнее время в руководящих кругах Японии много говорят о пересмотре военного союза трех держав в связи с усилением опасения войны с Америкой”».

А в конце ноября 1941 года Сталин уже знал, что корабли под командованием адмирала Нагумо сосредоточились у острова Итуруп и 25 ноября адмирал Ямамото получил приказ из Токио следовать к Гавайским островам и атаковать корабли американских ВМС…

Высшее государственное руководство США тоже вело свою игру, предпочитая не информировать об этом большинство военных чинов. Американскому военному командованию «подсказали» решение заблаговременно вывести из Пёрл-Харбора три авианосца, которым предстояло сыграть в последующем важную роль в американо-японском противоборстве в Тихом океане.

Весть о вероломном нападении японцев внесла решающий перелом в настроения американской общественности, многие представители которой были до этого настроены изоляционистски. Гибель крупных надводных кораблей ВМС США (японцы потопили 4 линейных корабля, серьезно повредили еще 4 линкора и 3 легких крейсера) и смерть более 2400 военнослужащих позволили организовать массированную обработку общественного мнения и всколыхнуть ура-патриотические чувства рядовых американцев, обычно безразличных к происходящему на других континентах.

Но это нисколько не умаляет мастерства советской разведки, «подтолкнувшей» Белый дом к обострению отношений с Японией. Ведь если бы Красная армия не получила «свежие» дивизии из Сибири и Дальнего Востока в решающий момент битвы под Москвой, ее исход мог бы быть и иным. Некоторые фронтовики после войны высказывали даже мысль, что именно сибиряки и дальневосточники, не знавшие горечи поражений первых месяцев, психологически не были надломлены к моменту решающей схватки под Москвой и не чувствовали своей «ущербности» по отношению к вермахту.

Наша справка. Советское руководство решило усилить западные военные округа еще во второй половине апреля 1941 года за счет внутренних военных округов, а также войск с Дальнего Востока и Забайкалья. Уже к 22 июня с Дальневосточного фронта и из Забайкальского военного округа туда прибыли полевое управление 16-й общевойсковой армии, 2 стрелковые, 2 танковые, моторизованная дивизии, а также 2 воздушно-десантные бригады. Всего — свыше 57 тыс. человек, более 670 орудий и минометов, 1070 танков. 29 июня с Дальнего Востока и Забайкалья на советско-германский фронт стали перебрасываться дополнительные соединения (12 стрелковых, 5 танковых и одна моторизованная дивизии) общей численностью свыше 120 тыс. человек. На их вооружении находилось более 2 тыс. орудий и минометов, свыше 2,2 тыс. танков.

Утрата Москвы, вполне возможно, привела бы к вступлению в войну против СССР Японии и, вероятно, Турции. Конечно, США были «заточены» своими финансовыми кругами на войну и не позволили бы Германии и Японии взять верх, но позиции Москвы на переговорах с Вашингтоном и Лондоном о контурах послевоенного мира были бы уже значительно слабее, и Сталину пришлось бы пойти на многие уступки своим западным союзникам.

В заключение надо отметить, что смене вектора японской экспансии на юг способствовала и советская военная разведка. Усилиями журналистов и историков сформировано мнение, что заслуга Рихарда Зорге прежде всего состоит в установлении даты нападения Германии на СССР. Но, как представляется, это не так. Его роль во вскрытии замыслов нацистской Германии в отношении СССР незначительна. Да он и объективно не мог результативно решать эту задачу, находясь за тысячи километров от Берлина. Он передавал информацию, которой с ним делился посол Германии в Токио и военный атташе. Но в Москве не могли не учитывать, что немцы могли использовать свои дипломатические представительства за рубежом (и использовали) для дезинформации Москвы.

Входивший в группу Рихарда Зорге японский журналист Ходзуми Одзаки был вхож в ближайшее окружение премьер-министра Коноэ, склонного прислушиваться к мнению интеллектуалов. При принце сформировался своего рода «мозговой центр», члены которого, в том числе Одзаки, еженедельно за завтраком обсуждали с Коноэ злободневные политические вопросы.

От Одзаки к Зорге поступала очень ценная информация относительно намерений правящих кругов Страны восходящего солнца и расстановки сил в японских верхах. Еще в сентябре 1941-го благодаря Одзаки и Зорге Сталину стало известно, что Япония нападет на СССР, если падет Москва, и что в Токио склоняются к войне с англосаксами (шифротелеграмма от 15 сентября). К сожалению, 14 октября японская контрразведка арестовала Одзаки, а 18 октября — Зорге. Накануне (17-го) император отправил принца Коноэ в отставку.

После войны в руки американских спецслужб попали многие японские секретные документы, и их аналитикам стало ясно, что «общество завтраков» при принце Коноэ сыграло важную роль в решении японских правящих кругов о принятии «южного варианта» — военной операции против американцев и англичан с целью захвата голландской Индонезии, английских Малайи и Сингапура. 2 июля 1941-го неформальное предложение доверенных лиц премьер-министра, в том числе Одзаки, ударить по анлосаксам было одобрено правительством, а затем императором. Разумеется, Зорге сообщил об этом в Центр.

Летом 1951 года, в разгар Корейской войны, «делом Зорге» заинтересовался Конгресс США, и в ходе слушаний было установлено: группа Зорге результативно стремилась перенацелить военные усилия Японии с северо-востока на юг.

Так комплексом мер, в реализации которых были задействованы все советские разведслужбы, Сталину удалось избежать в 1941 году войны на два фронта.

Глава 5.

ДИАЛОГ ИСТОРИКОВ

Александр БОНДАРЕНКО.

«ИСТОРИЯ ВОЙНЫ ЕЩЕ НЕ ОПИСАНА И НЕ ИЗУЧЕНА»

Исторические события нужно не только изучать, но и понимать, ибо в них зачастую проявляется своя внутренняя логика, противоречащая формальной и в корне изменяющая весь ход событий. Осенью 1941-го гитлеровская победа казалась неизбежной: фашисты отпечатали пригласительные билеты на свой парад на Красной площади и даже привезли норвежский гранит для постамента памятника фюреру в Москве. Однако даже в той панике, что охватила нашу столицу в памятные октябрьские дни, многим было ясно, что гитлеровцам здесь не бывать. О природе, логике и философии войны, о составляющих Победы был наш разговор с известнейшим философом, логиком и социологом, писателем и публицистом, участником Великой Отечественной войны Александром Александровичем Зиновьевым (1922–2006).

— Вообще война — это тема, на которую я избегаю говорить… Хотя участвовал я в войне с первого до последнего дня и даже немного дольше. Я видел немцев, вступавших на нашу территорию 22 июня 1941 года, а 11 мая 1945-го у меня был последний боевой вылет — немецкая группировка пыталась уйти к союзникам, а мы ей помешали. Но и они нас обстреливали из винтовок и зенитных пулеметов, меня подбили. Я сел вполне прилично — уже вся территория была наша.

— Не совсем понятно, в каких же войсках вы служили?

— Был танкистом, был летчиком. Начал с истребителя, заканчивал войну в штурмовой авиации. Мое последнее воинское звание — капитан.

— Вы о войне говорите неохотно. Почему?

— Да есть причина… В 1939 году я был арестован как антисталинист. Бежал, был объявлен во всесоюзный розыск — если бы меня нашли, то расстреляли. В 1940 году я буквально скрылся в армии, так что мне приходилось не только воевать, но и скрываться от органов госбезопасности. В этом мне помогали многие люди, и я в свое время дал клятву никогда не называть их имена. Никто же не думал, что советская система рухнет! Но клятва остается клятвой. Так что давайте без лишних подробностей…

— Согласен. Поэтому вопрос предельно лаконичный: как из танкиста вы превратились в летчика?

Еще до начала войны был приказ, подписанный, говорят, Сталиным, чтобы всех молодых людей, здоровых, пригодных к службе в авиации и имеющих среднее образование, направлять в авиационные школы. Я прошел комиссию, но не успел выехать из полка и войну встретил в наземных войсках… Однако вскоре меня с фронта отозвали — это было под Оршей, перед самым боем, я уже отрыл окоп, и вдруг прибежал парень из штаба, кричит: «Где Зиновьев?» Впрочем, тогда я под измененной фамилией был… Тут же нас посадили на машины и увезли. Представляете?!

— Думаю, если бы вас хватились после боя, то вряд ли бы мы сейчас с вами беседовали…

— Да, там бои были жестокие… Оршу сдали, потом отобрали, потом опять сдали — много народу погибло. Я, кстати, за это время был уже дважды ранен, но сравнительно легко. Сначала шальная пуля задела — тогда я просто ушел из госпиталя и правильно сделал, потому что немцы этот госпиталь захватили и всех расстреляли. А во второй раз я в госпиталь вообще не пошел…

— И все-таки, как же так получилось, что вас сняли с передовой и отправили на учебу?

— Говорю честно: я очень высоко оцениваю советское командование во главе со Сталиным и ту военную стратегию, которую оно проводило. Хотя ситуация в начале войны была совершенно жуткой: бежали, отступали, и все-таки у нашего руководства уже был расчет на длительную войну, и о резервах для этой длительной войны думали уже тогда. Вот почему я в числе других попал в авиационную школу, должен был летать на истребителях И-15 и И-16, но их сняли с вооружения, я снова попал в наземные войска — это было под Сталинградом, а затем нас вернули, и так я стал летчиком штурмовой авиации.

— Вы говорили, что были арестованы как антисоветчик…

— Я так не говорил: ни антисоветчиком, ни антикоммунистом я не был — я был убежденным антисталинистом. Не скажу, что таковых было очень много, но они были… В 1939 году я поступил в знаменитый ИФЛИ, Московский институт философии, литературы и истории — у нас на курсе существовала и была разоблачена антисталинистская террористическая группа, все ее участники были осуждены. Это известный случай…

— В чем же разница между антисталинистами и антисоветчиками?

— Лично я очень рано заметил, что тот социальный строй, который у нас создается, не соответствует идеалам коммунизма. Государство не отмирает, деньги не отменяют, неравенство сохраняется… Кто в этом виноват? Научно понимать советскую систему я стал много позднее, для этого нужно было специальное образование, а тогда естественно было видеть вину в том самом человеке, который эту систему возглавлял. Виновником мы считали Сталина.

— То есть вы были тем, кого сейчас именуют радикалами?

— Нет, я принадлежал к тем, кого тогда называли настоящими коммунистами — идеалистическим, романтическим. Таким я, несмотря ни на что, остаюсь до сих пор. Кстати, школьное образование нашего времени было поистине фантастическое, высочайшего уровня! Я уже тогда очень хорошо знал работы Кампанеллы, Томаса Мора, социалистов-утопистов, русских мыслителей. Кстати, могу сказать, что наши Чернышевский, Герцен и другие были умнее, чем Маркс, они во многих отношениях превосходили марксизм… В 16 лет я стал рассматривать себя как революционера, но в рамках коммунистического общества. Сейчас это кажется странным, но в те времена это было вполне нормальное явление.

— Какие же были ваши планы?

— Мы думали стрелять в Сталина во время демонстрации, когда наша колонна пойдет недалеко от мавзолея. Только у нас никакого оружия не было… Если бы я не сбежал, меня бы расстреляли — и правильно бы сделали! А что, мне орден нужно было давать за то, что я собирался покушаться на Сталина? Впрочем, давайте эту тему на сегодня закроем и перейдем к тем вопросам, которые мы оговорили заранее.

— В своих работах вы, в частности, утверждаете, что история Великой Отечественной войны во многом сфальсифицирована…

— Можно также сказать, что она еще не изучена, не описана на настоящем научном уровне. Американцы вообще считают, что это они победили, они нас спасли, и пишут тома о своих мифических победах, отводя нам там пару строчек. Подавляющее большинство людей на Западе имеют чудовищно ложное представление о войне!

— А в России?

— Знаете, сколько у нас пишется разного рода книжек, произносится речей, сколько фильмов делается, в которых создается ложный образ войны? К сожалению, даже наши ветераны, когда от них требуется рассказать о войне, нередко так или иначе создают такой образ, что настоящая война испаряется… Чтобы разобраться по-настоящему, нужна научная социологическая теория очень высокого уровня, которой фактически нет.

— А что получается без такой теории?

— Простое перечисление событий: было то-то и то-то, в такой-то последовательности; перечисляются героические подвиги, отдельные эпизоды… Чаще всего этим занимаются люди, не пережившие, не прочувствовавшие войну, или апологетически ко всему относящиеся, или критически ко всему относящиеся. Вот и получается уродливая картина происшедшего…

— Ну что ж, начнем с самого начала, с сакраментального вопроса: почему Гитлер напал именно на СССР?

— Эта война была частью Мировой войны, которую западный мир начал против Советского Союза сразу после 1917 года и которая потом шла непрерывно. В результате Октябрьской революции образовалась мощная страна, ограничившая сферу западной колонизации; она стала образцом для остальных народов мира… Конечно, это было бельмо на глазу для Запада.

— А может, эта их война с нами начиналась еще в 1914 году?

— Нет, не надо смешивать. Есть энтузиасты, которые уводят все к XIX веку, даже к Ледовому побоищу. Это ерунда! Блестящую характеристику Первой мировой дал Ленин, и я ее пересматривать не собираюсь. Это была империалистическая война за передел мира, Российская империя была в ней ослаблена, оказалась на грани распада, и представился случай, который был блистательно использован большевиками. Так возникла совершенно новая эволюционная (коммунистическая) линия, стало складываться, по моей терминологии, коммунистическое «сверхобщество».

Другие авторы дают этому обществу диаметрально противоположные определения…

— Что бы кто бы сейчас ни писал, но известно, что уже в довоенные годы СССР обнаружил колоссальные потенции. Для западных теоретиков, политиков и иных было ясно, что если допустить это явление, то им придет конец. Тем более тогда ведь и на Западе очень распространенной была идеология конца — «закат Запада»… Поэтому Запад боролся против этой враждебной ему эволюционной линии.

— Я спросил о Германии, а вы говорите о Западе в целом…

— Да, потому что Вторая мировая война изначально была двойственной. С одной стороны, война за передел мира внутри самого Запада, с другой — война всего западного мира против СССР. Главную для себя опасность западные стратеги видели в Советском Союзе, потому способствовали укреплению Германии, потакали ей, рассчитывая с самого начала направить ее на СССР. Помните Мюнхенское соглашение и прочее…

— Есть точка зрения, что Гитлер ввязался в военную авантюру только потому, что имел искаженное представление о военном и экономическом потенциалах СССР…

— Это неверно! Тут другое. Уточню, что я имею в виду. Гитлер по-своему был гений. Но и он, и Запад вообще не принимали во внимание целый ряд факторов — впрочем, они и не могли их принимать, потому что у всех у них без исключения не было правильного, научного понимания реальности. Хотя этого научного понимания и до сих пор ведь нет! Да и то, что в этом плане делалось в СССР, делалось не в силу понимания, а в силу необходимости; в силу того, что во главе советской системы оказался гениальный человек. Уверен, если бы был кто-то другой, мы бы с вами опять-таки сейчас тут не сидели бы…

— Вы говорите о гениальности Сталина, но ведь бытует точка зрения, что именно по его вине СССР оказался не готов к войне.

— То, что война с Западом была неизбежна, советское руководство понимало с самого начала. Когда всякого рода критики пишут, что «Сталин проглядел», — это чепуха. Все знали, что война будет, и Советский Союз к ней готовился. Я не помню дня в школе, чтобы нам не говорили, что будет война с Германией, и мы готовились. Скажу более: идеологически, психологически мы к войне были подготовлены блестяще, что и стало одним из факторов Победы. Но физической возможности подготовиться по-настоящему не было. Допустим, я — здоровый человек, а вы — хиляк, и я вам скажу: «Послезавтра я приду бить тебе морду!» Да, вы это знаете, принимаете меры, но вы ж не можете накачать мускулы за три дня!

— То есть не хватило какого-то срока. Года или больше?

— Ну, тут трудно точно сказать. Может быть, побольше. Но Гитлер-то был не дурак, и западные стратеги — не дураки, они выбрали момент, который, по их расчетам, был наиболее удобным. Недаром в те годы в западном мире не было человека, который не думал бы, что Советский Союз не будет разбит. Все были уверены, что недели — и Гитлер разгромит СССР.

— Как вы относитесь к утверждению о том, что мы сами готовили превентивный удар по Германии?

— Это вздор! Что значит «мы готовили»? В разговоре может мелькнуть что угодно. В штабах разрабатываются всевозможные варианты. Потом кто-нибудь копается в бумажках, находит — и вот, оказывается, был план нападения! Но одно дело — обдумывали, разговаривали, и совсем другое — реальность. Надо исходить из фактов. Сталин был не тот человек, чтобы думать о превентивном ударе. Подготовка к войне нужна была не для нападения, а для того, чтобы его предотвратить. Предотвратить и решать внутренние проблемы.

— Когда вы начинали службу, что тогда говорилось в армии о неизбежности войны?

— Я служил на Дальнем Востоке, но в конце 1940 года 1-я отдельная Краснознаменная армия была расформирована, и нас перебросили на запад. Все открыто говорили, что мы едем воевать с Гитлером. Говорили в том числе и заместители политруков с четырьмя треугольничками на петлицах, проводившие политинформации.

— То есть вас передислоцировали для прикрытия западной границы?

— Дальневосточная армия была создана, чтобы сдержать японскую агрессию, — Хасан, Халхин-Гол — это все на нашей памяти было. И тут ее снимают и перебрасывают на запад. Это значит, что на высшем уровне видели более серьезную опасность. Сейчас говорят: «Сталин не поверил Зорге!» Так тогда, по-моему, Зорге еще ничего не сообщал, а нас уже перебрасывали. Притом нужна была уверенность, что Япония не нападет. В расчет были приняты все обстоятельства… Я говорю, что нет научного понимания, чтобы понимать, не нужно никаких секретных документов. Надо брать очевидные факты и их рассматривать.

— Устоявшаяся точка зрения: все командующие округами ждали приказа, и только адмирал Кузнецов, вопреки указаниям Сталина, привел флот в состояние боевой готовности…

Когда говорят «вопреки указаниям Сталина», это брехня! Человека, который бы что-то сделал вопреки его указаниям, не было бы на свете! И это было бы по тем временам правильно! Это потом все стали изображать, какие они мужественные борцы были! «Жуков поступал вопреки, Кузнецов вопреки…» Ерунда! Не помню, кем был Жуков, когда приехал к нам в часть, видимо, еще командующим войсками Киевского округа… Я был дежурным по эскадрону — у нас был танковый полк в кавалерийской дивизии, и все подразделения назывались эскадронами. Жуков влетел, я докладываю, он на меня не обратил внимания… А наш полк участвовал в польской кампании, трофейные всякие вещи были, казарма выглядела очень уютно. Жуков посмотрел: «Они тут как на курорте устроились! А завтра — война!» — и ушел. Вечером нас вывели на позиции, а утром вернули обратно. Что, это все по приказу Жукова было? Или по его распоряжению отвели обратно? Конфликт Жукова со Сталиным, что ли? Нет, это совсем другое…

— То есть в основе всего была воля Сталина?

— Наши военачальники стали выдающимися полководцами и флотоводцами только потому, что они были при Сталине подобно тому, как Даву, Ней и Мюрат были великие маршалы при Наполеоне. Без Наполеона их бы не было, понимаете? И это говорю я, бывший антисталинист! Я, как исследователь, утверждаю, что все рассказы про «вопреки» — ерунда.

— Наверное, вы не согласны и с тем утверждением, что Сталин боялся провокаций на границе?

— Почему ж не согласен? Это не Горбачев, не Ельцин, а человек, который сосредоточил в себе ответственность даже не за страну, а за саму историю. Он действительно давал указания избегать провокаций. Но учтите, одно дело, какое указание дается, и другое — как оно выполняется. Обратившись к своей социологической теории, методам расчета, я могу показать, как приказ доходит до низу — все зависит от количества промежуточных ступеней. Происходит затухание силы, постепенная трансформация, так что внизу его вообще могут исполнять наоборот. Сталин действительно принимал меры для того, чтобы оттянуть начало войны. Оттянуть как можно дольше…

— Понимая ее неизбежность?

— Все понимали — от Сталина до солдата. Когда мы выезжали на учения, меня иногда забирали в штаб, чтобы переводить названия с немецких карт. Мы знали, какие воинские части были сосредоточены на том берегу Сана, оттуда даже были слышны команды. Мы в большом количестве ловили немецких диверсантов, все было ясно… Мы удивлялись: война на носу, а тут даются указания отвести танки в парк, сдать снаряды на склад.

— Зачем? Это что — головотяпство, вредительство или просто нелепость?

— Я уже сказал, что все вокруг кишело шпионами, и если бы танки у нас открыто стояли, то сообщение было бы тут же… Значит, командование действительно думало о том, чтобы избежать провокаций. Думаю, Сталин все-таки надеялся, что немцы не решатся на авантюру. Так что даже вот эту, скажем, неготовность я рассматриваю иначе, чем это принято…

— Но вы же не будет возражать против утверждения, что репрессии 1937-го и прочих годов серьезно ослабили нашу армию?

Знаете, если подходить к событиям с научной точки зрения, здесь я могу вводить точные критерии оценки, то я склоняюсь к тому, что репрессии стали одним из факторов Победы… Не нужно следовать солженицынской концепции, что все были жертвы, а наверху сидел один Сталин со злоумышленниками. Ведь была же революция, была Гражданская война, шла грандиозная стройка, и шла непрерывная борьба, и было, разумеется, сопротивление. Так что в абсолютную невинность наших военачальников я не верю. Были антисталинские заговоры, шла жестокая борьба с троцкистами… Я, кстати, не встречал ни одного человека, который был бы репрессирован без всяких на то оснований.

— Что же тогда на самом деле произошло с Тухачевским и другими «красными маршалами»?

— Думаю, правду об этом мы уже никогда не узнаем, да и нужно ли ее узнавать в том мелочном виде, если она очевидна в большом, серьезном научном смысле? И потом, не стоит преувеличивать интеллектуальные качества этих людей. Почитайте их сочинения, те речи, которые они произносили, — да, они грамотнее выражались, чем Ворошилов и Буденный, но ведь те и отпали от командования армией уже в начале Великой Отечественной. Репрессии в армии были очень большие, но нет худа без добра: в армию пришло огромное количество людей с образованием, что сыграло колоссальную роль. Произошло обновление. Хотя в высший состав — командиры дивизий, корпусов — этих новых людей не так уж много прорвалось, но это, очевидно, и не требовалось.

— Да, это уже потом война открыла им дорогу к высшим командным должностям…

Учтите также, что в ту войну решающую роль играли все же не комдивы и командармы, а штабы, секретные отделы в штабах, разведотделы, куда также пришли выпускники вузов, студенты, десятиклассники… Заканчивая эту тему, замечу, что и наши репрессированные партийные деятели не были людьми выдающимися — я читал многие их работы. Троцкий — болтун, и он, и Бухарин по сравнению со Сталиным были просто ничтожествами. Недаром же крупнейшие западные политики говорили и писали в мемуарах, что Советскому Союзу повезло, что во главе его стоял такой человек. А ведь перед тем западная пропаганда долбила, что это какой-то низкорослый, рябой, сухорукий грузин с акцентом… А Наполеон-то какой был?

— Маленький и толстый корсиканец…

— Вот-вот! Кстати, чтобы закрыть тему, скажу, что в 1922 году, когда Сталин стал Генсеком, в стране было триста городов Троцк, больше сотни — Зиновьевсков, шестьдесят — Бухаринсков и ни одного Сталинска! Поверьте, Сталин и пальцем не шевельнул, чтобы был сталинский культ! Это было уже историческое явление… Так что я думаю, что если бы не было 1937 года, то в 1941-м, через два-три месяца, война закончилась бы для Советского Союза поражением. Тут опять-таки мне не нужны никакие тайные документы. Все, что нужно для научного социологического понимания, лежит на поверхности.

— Все же армия лишилась людей, обладавших боевым опытом.

— Опять-таки эти люди командовали подразделениями с винтовками, обученными тактике времен Гражданской или Первой мировой войн. Другое дело — командовать теми же людьми, но с другим вооружением… Хотя на войне опыт приобретался в течение одного боя. Более важно, повторю, что мы не успели подготовиться… Вот, первые экземпляры самолета Ил-2 испытывались уже в 1939 году, но в серийное производство он пошел только в 1942-м. Т-34 уже существовал до войны, а у нас в полку был БТ-5, он даже в боях не участвовал. Автоматы уже появились, но у нас они в казарме в ящиках лежали, мы с ними обращаться не умели, не успели научиться.

— Зато противник был подготовлен во всех отношениях…

— Да, немецкая армия была сильнейшей в мире, Германия поставила себе на службу всю Европу, и она была готова именно к молниеносной войне — это фактор очень важный. Гитлеровский парад на Красной площади планировался на 7 ноября, к этому времени должны были пасть Москва и Ленинград… Немецкая армия была в таком состоянии, что как бы мы ни подготовились к войне, какие бы Тухачевские в наших штабах ни сидели, какая бы техника у нас ни была, все равно немецкая армия в первые дни должна была совершить такой прорыв.

— Но почему?

— Сейчас я говорю уже как теоретик. Я физически не такой уж сильный человек, но владел некоторыми приемчиками, очень простыми, и были такие случаи, когда я мог бросить человека, хоть бы он был два метра ростом. Но у меня все мои силы ушли бы в этот бросок… У немцев было именно такое состояние. Пусть бы Красная армия была в десять раз сильнее вооружена, все равно произошла бы катастрофа, и не исключено, что это была бы настоящая катастрофа для страны.

То есть у гитлеровцев была грандиозная концентрация сил для блицкрига?

— Да, расчет был на блицвойну, и после того, что произошло в 1941-м, уже можно было предвидеть, что немцы войну проиграли, потому что они проиграли блицкриг. Даже с той армией, которая у нас была, мы им сорвали молниеносную войну…

— Кстати, мой старший друг гвардии генерал-лейтенант артиллерии Степан Ефимович Попов, недавно, к сожалению, ушедший из жизни, писал в одном из своих очерков, что именно в первых боях и следует искать истоки Победы…

— Полностью согласен: именно такой ход войны принес нам колоссальный опыт. После этого в кратчайшие сроки произошли грандиозные перемены в самой армии; произошли перемены и во всей социальной организации страны, включая экономику. Об этом, кстати, никто не пишет, хотя многое произошло буквально на уровне чуда. Вот немцы с каким оружием начали войну, с таким же примерно и закончили. У Запада тоже осталось примерно то же оружие, как было в начале Второй мировой. А мы, начав с трехлинейками, фанерными самолетиками и карбюраторными танками, мы закончили ее с лучшим оружием в мире. Все это удалось благодаря тому социальному перевороту, который произошел во всей организации, жизнедеятельности страны. Это тот фактор, который никто не измерял.

— И толчок всему дали события лета 1941 года?

— Я об этом не единожды говорил ранее, а недавно на одной конференции такую же мысль высказал генерал Варенников, — что мы не проиграли кампанию 1941 года. Мы проигрывали битвы, в плен сдавались, но кампанию не проиграли. Результатом ее было то, что мы отстояли Москву, сорвали блицкриг, удержали Ленинград, что тоже сыграло свою роль…

— Кстати, мысль о необходимости пересмотра итогов 1941 года высказал, выступая на заседании очередного «круглого стола» по Великой Отечественной войне, талантливый молодой историк, кандидат наук, доцент Юрий Никифоров. Он рекомендовал переставить все с головы на ноги…

— Для такой оценки нужен нестандартный взгляд. А вообще, чтобы правильно понять происшедшее, прежде всего нужно подумать о том, что стало главными факторами Победы, и уже исходя из этого оценивать прочие события. У нас же война представляется так: принимаются во внимание всякого рода мелочи, конкретные факты, имена… На самом деле это было совершенно иное явление: нужны другие критерии, нужно другие признаки брать. Для правильной оценки войны нужна, во-первых, научная социальная теория: теория и советского общества, как оно складывалось, и западного, какой оно вид в то время имело, и общества того типа, которое раскладывалось у Гитлера. Без теории феномен войны понят не будет. Только она позволит рассматривать явления в совсем другой системе понятий, с другими критериями, выделять другие признаки, а не гоняться за фактами, которые подтверждают заданную концепцию.

— Что вы назовете главными факторами Победы?

— Мы победили благодаря комплексу факторов — говорю «комплексу», потому что это не простое множество. Все факторы связаны и только в комплексе дают такой эффект. Кстати, в другом комплексе они же могут давать другие эффекты… Именно этот комплекс, уникальное стечение обстоятельств и дали такой результат, на который не рассчитывали ни западные политики и мыслители, ни тем более гитлеровское командование. Они все мыслили в тех категориях и теми способами, которые у них были, тем самым совершив грубейшую ошибку.

— То есть вы считаете, что наше руководство, как это раньше говорилось, «руководимое передовой теорией»…

— Ну, я еще в школьные годы установил, что марксизм — это не наука, а идеологическая концепция. Так что сталинское руководство тоже не имело такой теории, но оно было частью этого феномена, этот комплекс факторов для него был реальностью… Рассмотрим весь этот комплекс кратко, чтобы охватить его полностью, нужно писать фундаментальную работу. Первым фактором я назову новую коммунистическую социальную систему, позволившую мобилизовать всю страну. Благодаря ей страна действовала как единый организм, люди, какие бы они ни были, поступали так, как было положено поступать советским людям. Хотя большинство из них марксистских книжек не читали, но сама организация жизни помогла им стать такими, что они действовали как члены советского общества, организованного по определенным принципам.

— То есть это то, что называлось «советский патриотизм»?

— Патриотизм тут ни при чем! Патриоты они были или нет — все равно, они были в этой системе и по-другому просто не могли. Это была система мобилизации населения, всех ресурсов — подобной мобилизации всех ресурсов никакая другая страна себе позволить не могла. Гитлеру на этот счет что-то удавалось только потому, что они во многом уподоблялись нашей системе. Это был социализм, пусть фашистского толка, но все равно социализм. Однако по степени организованности системы они нам уступали почти в два раза. Про Англию, Францию и Америку и не говорю…

— В чем суть этой системы? Как она была организована?

— Организацию системы следует считать вторым фактором. Все население нашей страны было организовано в эту систему под руководством Коммунистической партии, и без такой партии ничего не было бы. Причем это была не просто Компартия, а та партия, которую возглавляло именно сталинское руководство — сталинисты, я бы даже так сказал, и лично Сталин. Будь на его месте кто-то другой, Победу мы бы не одержали. Могу предположить: стоило бы ему как-то поколебаться, например, сказать: «Может, не будем проливать столько крови!» — и все, армия сложила бы оружие, сражаться бы не стали…

— Вы хотите сказать, что в стране все полностью было «завязано» на Сталина?

— Нет, это гораздо сложнее, и состояние населения также сыграло свою роль. Употребляется такое выражение: «Дух народа». Притом часто считают, что его определяют призывы вождей, газетные статьи… Это нечто другое, что входит в психику, в поведение людей, даже не отдающих себе в том отчета. Вот по телевизору была очень хорошая передача об обороне Ленинграда. Автор — историк, он все вроде сказал, кроме главного: почему Ленинград не сдался? А для меня такая проблема была ясна, еще когда я был мальчишкой, под Сталинградом мы вели разговоры с одним парнем, и я ему сказал, что город не сдадут именно потому, что он называется Сталинград, — Царицын бы давно сдали. Вот и Ленинград стоял до конца, потому что он назывался Ленинград, а не Санкт-Петербург. Немцы же не понимали, почему Ленинград не сдается, никто в мире не понимал! Это и есть сила «духа народа» — символы такого рода играли огромную роль в общественном сознании, и в массе, по крайней мере в самой активной части населения, сложилось такое психическое состояние, которое сломить было невозможно. Точно так же не могла быть сдана и Москва — столица Советского государства, «сердце Родины моей» — помните?

— А сейчас старательно объясняют, что все эти символы были надуманны и искусственны…

— Да я сам помню, когда нужно было прикрыть отступление, политрук призывал добровольцев-коммунистов! В подразделении не было ни одного члена партии, но добровольцами выступили все. В том числе и я, исключенный из комсомола, скрывавшийся от органов… Что это, патриотизм? Нет! Просто я уже сложился, вырос в советской системе как человек коммунистического общества. И этот фактор сыграл колоссальную роль.

— Вы в основном говорите об идеологических факторах. А как вы относитесь к такому понятию, как массовый героизм народа?

— Конечно, сыграло свою роль и то, что миллионы людей вели себя героически, но ведь герои были и у немцев, они вели себя по-мужски… Так что именно названные мною факторы — это и есть самое главное.

— А как вы расцениваете помощь союзников?

— Да, союзники нам помогали, но совсем не потому, что желали нам победы. И второй фронт они открыли не для того, чтобы нас спасать, — это мы их спасали, а они открыли фронт, потому что боялись, что мы «прочешем» всю Европу и по крайней мере возьмем себе всю Германию. В общем, они вступили в войну для себя. И напрасно у нас раздувают важность союзной помощи… Скажу честно, сколько я был на войне, я ни разу не ел их знаменитую тушенку. Один раз нам выдали английские гимнастерки с пластмассовыми пуговицами — так из-за этих пуговиц я попал в комендатуру! Как видите, к союзникам у меня свои счеты!

«ЕЩЕ ПОЛГОДИКА, ЕЩЕ, МОЖЕТ БЫТЬ, ГОДИК…»

(итоги 1941 года, планы на 1942-й)

Это заседание «круглого стола» было посвящено итогам 1941 года и планам Советского военного командования на 1942-й. Его участниками стали генерал армии Махмут Ахметович Гареев, доктор военных и исторических наук, профессор, президент Академии военных наук; Георгий Александрович Куманев, доктор исторических наук, профессор (Центр военной истории России, Институт российской истории РАН); Михаил Юрьевич Мягков, доктор исторических наук (Институт всеобщей истории РАН); Юрий Александрович Никифоров, кандидат исторических наук (Московский открытый педагогический университет им. М.А. Шолохова); Александр Семенович Орлов, доктор исторических наук (Институт военной истории Минобороны России); гвардии генерал-лейтенант в отставке Степан Ефимович Попов (в 1945-м — командир 3-й гвардейской артиллерийской дивизии прорыва РГК); Олег Александрович Ржешевский, доктор исторических наук, профессор (Институт всеобщей истории РАН), президент Ассоциации историков Второй мировой войны; полковник Владимир Анатольевич Семидетко, заместитель начальника Военно-мемориального центра Вооруженных Сил РФ; Владимир Васильевич Соколов, кандидат исторических наук (Историко-документальный департамент МИД РФ); Петр Владимирович Стегний, доктор исторических наук, директор Историко-документального департамента Министерства иностранных дел РФ. Заседание «круглого стола» вел писатель Александр Юльевич Бондаренко.

Гареев: По-моему, сейчас в военно-исторической науке сложилось крайне неблагополучное положение дел и по существу история войны начинает опустошаться. Попробуйте, например, сказать, что у Сталина были ошибки — хотя он сам это признавал, на вас немедленно обрушатся газеты ортодоксального толка: как, самого Сталина критиковать! Когда же я раскритиковал концепцию писателя Астафьева, на меня обрушились с «правого фланга»: самого Астафьева критиковал! Но ведь из истории нельзя никаких выводов извлечь, если не анализировать ее критически.

Притом, если одни хотя бы прикрываются патриотическими соображениями, вторые просто кричат, что вообще победы не было, а врага мы завалили трупами… Наука всегда отталкивалась от крайностей и приходила к золотой середине. К сожалению, сейчас между двумя этими крыльями нет золотой середины, здравого смысла. Наша задача — показать читателю, что такие подходы не годятся, не имеют ничего общего с наукой.

— Согласен. Цель, которую мы преследуем, проводя этот «круглый стол» по проблематике Великой Отечественной войны, — как можно ближе подойти к истине. Вопросов много: почему немцы оказались под Москвой осенью 41-го, можно ли было не допустить их до Сталинграда летом 42-го?

Гареев: Крупнейшая ошибка не только отдельных журналистов и публицистов, но и некоторых историков, когда они битву под Москвой или события 1942 года начинают рассматривать в отрыве от того, что было в начале войны…

Соколов: …и даже — еще до ее начала. Например, перед войной советское руководство уделяло большое внимание нашим дальневосточным рубежам, где с 1931 года, когда Маньчжурия, северо-восточные провинции Китая были захвачены Японией, беспрерывно происходили вооруженные столкновения. Кстати, на погранзаставе в Гродеково отбивал нападения японцев будущий посол в Китае Панюшкин…

— Думаю, имя Александра Семеновича Панюшкина прозвучит сегодня не раз, а потому уточню, что он служил в Погранвойсках, затем — в разведке. Был послом в Китае и в США, совмещая — что случалось крайне редко — эту работу с работой резидента. В 1953–1955 годах генерал-майор Панюшкин руководил внешней разведкой.

Соколов: Так вот, буквально за два месяца до начала войны советской дипломатии удалось заключить с Японией договор о нейтралитете. Причем министр иностранных дел Мацуока, который приехал в Москву из Берлина, где вел переговоры с гитлеровским руководством, узнал о планах по нападению на СССР и все-таки пошел на заключение договора о нейтралитете. Более того, 12 апреля он сказал Сталину, что возможен конфликт Германии с Советским Союзом, которые в ту пору находились вроде бы в дружбе. В этом случае, сказал министр, вы не должны опасаться каких-либо действий со стороны Японии… Между прочим, впервые за всю свою практику Сталин лично провожал министра на Северном вокзале!

— То есть устоявшаяся точка зрения — Зорге сообщил, что Япония не нападет, и Сталин сразу перебросил под Москву войска с Дальнего Востока — представляется несколько упрощенной…

Стегний: Да, серьезные предупреждения о готовящейся фашистской агрессии поступали не только по линии военной и политической разведки, но и по линии посольств. Опубликованная нами недавно апрельская телеграмма посла в Берлине Деканозова из 20 пунктов — относительно неизбежности нападения Гитлера на СССР — вносит коррективы в устоявшиеся оценки степени активности действия советской дипломатии. Такие предупреждения шли потоком — даже в индивидуальном порядке. Так, первый секретарь посольства в Турции Татьяна Жданова после проведения глубоких и заслуживающих внимания контактов напрямую информировала руководство о 15 июня как дне нападения фашистов.

Гареев: И все же вследствие недооценки этой информации, известных политических ошибок война в самом начале сложилась для нас крайне неблагополучно. Мы потеряли основную часть авиации, наиболее опытных летчиков. По существу — основную часть регулярной армии. Миллион с лишним только в плен попали. Мы потеряли наиболее опытных командиров. Да, перед войной мы имели больше авиации, артиллерии, чем немцы, — не столько, сколько говорят, но действительно имели. Уже в первые дни войны этого превосходства не стало. Под Москвой мы воевали против превосходящих сил противника — и количественно, и качественно.

Попов: Могу сказать, в каком состоянии мы начали войну. В моем артиллерийском полку было до 800 лошадей. Мне ставят задачу — выйти на рубеж, удаленный на 25 километров, встретить и отбить атаку танков. Спрашиваю, как я смогу упредить немецкие танки, идущие со скоростью 30–40 км в час? Мне говорят: вы понимаете задачу? Чувствую, чем дело может для меня окончиться. Командую: по коням, за мной! Но пока я шлепал эти 25 километров, то оказался в тылу противника…

Гареев: В 1941-м мы попали в тяжелое положение, в частности, потому что не понимали, что такое стратегическая оборона. На чем все эти резуны-суворовы спекулируют? Мол, мы не собирались обороняться! Собирались, но не представляли себе правильно, что такое современная оборона против превосходящих сил противника. Нельзя было рассчитывать силами армий прикрытия накоротке отразить такое наступление — нужно было подготовить длительные оборонительные операции с большим количеством оборонительных сражений, контрударов… Подготовлены они не были.

— И все же мог ли быть при тех условиях иной вариант развития событий летом 1941 года?

Гареев: Сейчас немало пишут, что мы неправильно определили направление главного удара немцев… Мы на западном направлении сосредоточили свои не главные силы, а немцы — главные. На юго-западном направлении, наоборот, мы сосредоточили основную, а немцы — меньшую часть сил. Но мы и на юго-западном направлении те же неудачи потерпели! Все дело в том, что в момент нападения наша армия оказалась на положении мирного времени, не была приведена в боевую готовность. Если бы войска заняли оборонительные рубежи и провели бы хоть частичное оперативное развертывание — или после неудачных пограничных сражений приняли решение закрепиться на Днепре, куда бы последовательно отходили войска первого эшелона, подходили все резервы, создавалась бы группировка, — то война уже в 1941-м пошла бы совсем по-другому. Может, и до Москвы не отступали бы.

Попов: Не надо забывать и о состоянии наших военных кадров… Гитлер, после того как пришел к власти, не выгнал из армии ни одного человека, воевавшего в 1914–1916 годах. Признаем, что он прекрасно понимал, что военные — особая каста людей, особая подготовка, особая любовь к родине.

Я хорошо знаю, как прошли по нашей армии репрессии, каких талантливых военачальников и командиров мы лишились! А в результате из всех командующих округов смогли быть командующими войсками фронтов только Мерецков, Жуков и Тюленев… Остальных несколько раз подбирали и выбирали. В общем-то ни один командующий войсками округа сразу не справился даже с задачей командира полка… Но были такие, кто, как Рокоссовский, встал и справился со своими задачами; как Ватутин, который сказал: «Дайте, я буду управлять корпусом!»; уже в первый период 1941 года проявили себя Черняховский, Болдин, Кузнецов… Напряженная боевая обстановка заставила мыслить и действовать по-другому, она выдвинула новых людей.

Стегний: Те же самые проблемы, кстати, были и в Наркомате иностранных дел. После 1939 года, смены «литвиновского» курса на «молотовский», МИД был буквально выкошен чистками, оказался в чрезвычайно ослабленном состоянии. Достаточно сказать, что из восьми заведующих отделами налицо были только двое. Был просто всеобщий вопль всех послов, всех полпредов в странах Запада о катастрофической нехватке квалифицированных кадров даже с минимальными знаниями иностранных языков! Доходило до того, что первые беседы Молотова в НКИДе переводил первый заместитель наркома Потемкин, поскольку других специалистов со знанием языков не было. Вспоминаю об этом потому, что в те дни особенно остро ощущалась прямая связь военной стороны и политико-дипломатической… Героические сражения нашей армии и работа на дипломатическом фронте — они практически неразделимы, это две части одной работы, имевшей единую цель.

— Это в традиции нашего народа — вдруг мобилизовать все свои силы перед лицом смертельной опасности… Но давайте подробнее рассмотрим этот вопрос: как нам удалось не только остановить, но и разгромить гитлеровцев у стен Москвы?

Попов: Наша 21-я армия до 13 июля занимала оборону на Днепре в районе Жлобина — Рогачева, а затем перешла в контрнаступление, отогнала противника под Бобруйск, где мы на целый месяц задержали его наступление на Гомель и Брянск и дальше — на Москву. Перед нашим 63-м корпусом, которым командовал Петровский, стояли немецкие 24-й и 26-й танковые корпуса. А мы их держали! Отсюда, по-моему, и началась большая битва за столицу нашей Родины.

Куманев: Хотя историки считают началом Московской битвы 30 сентября, но она началась гораздо раньше — с воздушных сражений за Москву, с 22 июля 1941 года. Враг рассчитывал, прежде чем начать генеральное наступление на Москву, всю ее сокрушить и разбомбить. Несмотря на потери, которые понесли наши ВВС и силы ПВО, мы одержали здесь несомненный успех…

Ржешевский: Действительно, ни один массированный налет не принес ожидаемых результатов. К столице прорывались отдельные самолеты, редко — небольшими группами… Мне самому довелось быть свидетелем первого налета на Москву. В то время, окончив 9-й класс, я учился в Центральном аэроклубе СССР им. Чкалова, мы уже начали летать на У-2. Тушинский аэродром прикрывали зенитная артиллерия, пулеметы на крышах близлежащих домов. Нас придали их расчетам. Налет начался поздно вечером, и картина была потрясающей. В перекрестьях прожекторов под огнем зениток к городу прорывались немецкие самолеты и сбрасывали свой груз. К концу ночи все было объято взрывами и пламенем — нам казалось, полгорода разрушено.

Утром мы пошли на станцию, доехали до города. Прошли от Белорусского вокзала до площади Маяковского — все вроде бы цело, только улица покрыта осколками битого оконного стекла.

В тот вечер к Москве направлялось около двухсот немецких самолетов, 22 из них были сбиты. Все же разрушения и потери были немалые. Только с 22 июля по 22 августа погибли более семисот москвичей. Но разрушить столицу даже в той степени, в которой был разрушен Лондон — не говоря уже о Ковентри или Роттердаме, немцам не удалось…

Куманев: Да, противовоздушная оборона Москвы была в целом подготовлена неплохо. Ни одна другая европейская столица такой ПВО не имела.

— К воздушному нападению на Москву мы были готовы. А к самой операции «Тайфун»?

Куманев: Начало наступления группы армий «Центр» так или иначе явилось и для Ставки ВГК, и для командования трех фронтов внезапным и неожиданным. Да, предполагали, что это произойдет. Об этом свидетельствуют хотя бы предупреждения, которые были направлены Ставкой командованию Брянского, Резервного, Западного фронтов 10 и 27 сентября. Но они были недостаточно конкретными: «Надо подготовиться к активной обороне», «враг может перейти в наступление», но когда это произойдет, Ставка не знала. Здесь и наша военная разведка, я считаю, сработала недостаточно четко. Впрочем, на этот счет есть признания маршала Василевского, начальника штаба Брянского фронта генерала Сандалова…

Гареев: Мы часто остерегаемся критиковать Генштаб — это святая святых. Генштаб дал ориентировку и Брянскому фронту, и Западному, где ждать удара противника. Потом Еременко и Конев получают данные разведки, которые говорят, что удар будет в другом месте. Но все равно, чтобы обезопасить себя, они исходят из того, что сверху сказано. А немцы прорвались в слабом месте, зашли в тыл резервам — и резервы нельзя было использовать.

Куманев: Результат внезапного начала операции «Тайфун» — пять окруженных армий! Казалось, это полная катастрофа. Ведь позади этих армий не было никаких сил, способных задержать дальнейшее продвижение противника. Враг предвкушал скорое взятие Москвы и полную победу. Но этого не случилось. Какое чудо произошло?

Одно из чудес совершили воины окруженной группировки, которые не прекратили, как надеялся противник, сопротивление, а встали насмерть и в отдельные дни приковали к себе до 28 вражеских дивизий. Но поскольку они попали в окружение, то о них практически забыли. Слово «окруженец» у нас было не в почете…

Гареев: Откуда, кстати, пошла боязнь окружения? Когда в конце XIX — начале XX века проводились маневры, то само столкновение не отрабатывалось. Если одна сторона зашла во фланг другой, создала опасность окружения, надо было отходить. И это такая зараза получилась! Иногда говорят: мало что делается в мирное время на учениях, а в военное время будет все по-иному. Нет, все будет так, как в мирное время завели… Поэтому всю русско-японскую войну, как только во фланг нам заходили, — начинали отходить. Потом это перешло на 1941-й.

А затем Ульрих, Вышинский и Мехлис придумали издать директиву, что те, кто был в окружении, люди вроде бы неполноценные. Полагали, что при таком подходе войска не будут попадать в окружение. К чему это привело? Полк храбро сражается, соседи справа и слева бежали, стойкий полк оказывается в окружении. Значит, полк плохой. А те, кто в окружении не был, хорошие. В 1942-м стали бояться окружения больше, чем противника! Потому и эти отступления пошли — после Харьковского сражения и вплоть до приказа № 227.

Куманев: Окруженные армии дрались, и именно они были спасители Москвы! «Благодаря упорству и стойкости, которые проявили наши войска, дравшиеся в окружении в районе Вязьмы, — писал в своей книге Г.К. Жуков, — мы выиграли драгоценное время для организации обороны на Можайской линии. Пролитая кровь и жертвы, понесенные войсками окруженной группировки, оказались ненапрасными. Подвиг героически сражавшихся под Вязьмой советских воинов, внесших великий вклад в дело защиты Москвы, еще ждет достойной оценки». Так до сих пор и ждет!

Гареев: Сентябрьскую оборонительную операцию Конев и другие провели очень неудачно. По существу из пятисоттысячной группировки Западного фронта остались 90 тысяч — когда Жуков приехал из-под Ленинграда, все было оголено. Полководческое искусство Жукова — это один из факторов, который обеспечил нашу победу под Москвой. Отличие Жукова от многих других в том, что он умел не только мыслить самостоятельно, но и отстаивать свою позицию…

— В чем конкретно тогда проявилось это искусство?

Гареев: Скажем так, чем брал Жуков, когда все развали-лось — в октябре — ноябре, пока еще резервы не подошли…

Он ведь во главу угла своей деятельности поставил разведку, каждого разведчика, который возвращался из тыла противника, сам расспрашивал — прежде всего хотел узнать, где немцы планируют нанесение главного удара. И это небывалое дело в истории военного искусства — на направлениях, где противник наносит главный удар, он собирал не основные силы, как и положено, а буквально все, что у него есть. Просто оголял другие направления! Если бы он ошибся, это привело бы к катастрофическим последствиям. Но Жуков не ошибался, ему действительно удавалось раскрыть замысел противника.

Кстати, у Жукова под Москвой были собраны исключительно талантливые и очень способные люди — Рокоссовский, Белобородое, Панфилов, Катуков… Ну и, конечно, добавим героизм солдат и офицеров…

— А если, не отдаляясь от темы нашего «круглого стола», все же конкретизировать разговор событиями Московской битвы в 1941 году?

Гареев: Но я все-таки хотел бы обратить внимание на одну частность. В канун празднования 60-летия победы под Москвой один известный экономист решил дать ей в прессе свои оценки, не слишком разбираясь в военной истории. Он написал, например, что мы напрасно истязали население рытьем окопов — нет никаких данных, что эти окопы и рвы какую-то роль сыграли. Зато далее он похвалил грамотно сооруженные немцами укрепления на подступах к Берлину и Кенигсбергу, «которые наши войска взяли с очень большим трудом». Смешно получилось! Мы Москву отстояли — значит, все-таки окопы рыли не зря. Зато «грамотные» немецкие укрепления мы преодолевали за одну-две недели и взяли Кенигсберг и Берлин. Как тут свести концы с концами? Должен же быть какой-то здравый смысл?

Орлов: В первые дни, когда началась война, народ еще благодушествовал, не понимал, что это не какой-то кратковременный конфликт типа Хасана или даже финской кампании, а началось именно вражеское, фашистское нашествие. Когда же враг подошел к Москве, все уже было предельно ясно. Ну а в России всегда крайне отрицательно относились к любым иноземным нашествиям… И тогда наступило, как сказал Пушкин, «остервенение народа»: либо умрем, либо выгоним иноземцев.

Под Москвой произошел перелом в сознании всего мира — в том числе и у немцев, потому что рухнул блицкриг, а военные понимали, что без блицкрига победить нельзя. К тому же вступила в войну Америка. Если в июле 1941-го Гитлер уже считал, что Россия завоевана, и отдал приказ переключить военное производство с техники для сухопутных войск на авиацию и флот, то после Московской битвы этот приказ был отменен.

Куманев: Финал Московской битвы многие связывают с 5–6 декабря. Войска перешли в контрнаступление — победа достигнута. Что было дальше — уже не интересует. Вся пропаганда 60-летия Московской битвы на сто процентов свернута — нет статей, молчат телевидение и радио. Между тем этот финал растянулся аж до 20 апреля, он был достаточно кровавым и тяжелым…

Семидетко: Да, освещение темы Московской битвы в прессе прекратилось, как по команде. Кроме «Красной звезды» и частично патриотических изданий, эта дата уже забыта. Наша сегодняшняя встреча — подтверждение тому, что историкам есть еще что рассказать…

Орлов: Я хотел бы привести несколько цитат. Вот что после войны писал начальник генерального штаба сухопутных войск Германии Гальдер: «Был разбит миф о непобедимости немецкой армии. С наступлением лета немецкая армия добьется в России новых побед, но это уже не восстановит миф о ее непобедимости». Черчилль — Сталину: «Я никогда еще не чувствовал себя столь уверенно в исходе войны». Генерал Макартур, командующий американскими войсками на Дальнем Востоке: «Размах и блеск сокрушительного наступления Красной армии, заставившего немцев отступить от Москвы, явились замечательным достижением всей истории».

Соколов: Между тем 28 ноября, в самый канун начала контрнаступления под Москвой, министр иностранных дел Мацуока дал указание послу в Берлине лично сообщить Гитлеру, что Япония имеет сложные отношения с Соединенными Штатами и ее намерения — двигаться на юг. Никакого наступления на север она не планирует. Для советского руководства это была информация первостепенной важности.

Стегний: Да, наше контрнаступление совпало с событиями на Тихом океане — это был свой круг проблем, виртуозно решенных путем взаимодействия государственных органов и руководства Советского Союза, дипломатов и военных. Так, 9 или 10 декабря американцы озвучили на одной из пресс-конференций идею о том, что необходимо приостановить военные поставки Советскому Союзу. Но после целого ряда очень решительных согласованных шагов нашего политического руководства и ведущих дипломатов вот эту заминку удалось преодолеть.

— Америка вступила в войну с Германией, с Японией. Наверное, вполне закономерно прозвучали бы предложения, чтобы СССР также объявил войну Стране восходящего солнца?

Соколов: Конечно! Американцы рассчитывали, что Советский Союз сразу же вступит в войну с Японией. Они исходили из того, что наши взаимоотношения всегда бьши сложными… Как ни странно, наш новый посол в США Литвинов тоже предложил советскому руководству вступить в войну с Японией, не дожидаясь, пока она нападет сама…

Чан Кайши прямо предложил нашему послу Панюшкину: «Мы объявляем войну Германии и Италии, а вы — Японии». Но было ясно, что Китай с Германией, а тем более с Италией воевать не будет, зато для нас открывается второй фронт.

На личное обращение Чан Кайши Сталин ответил письмом от 12 декабря. Этот документ мало кому известен:

«Антияпонский фронт на Тихом океане, равно как и антияпонский фронт в Китае, являются участком общего фронта государств, воюющих против агрессоров. Но антигерманский фронт имеет решающее значение. Основную тяжесть войны против Германии несет СССР. Победа СССР на антигерманском фронте будет означать победу Англии, США и Китая против государств-оси. Я прошу вас поэтому не настаивать на том, чтобы СССР немедля объявил войну Японии. Конечно, Советскому Союзу придется воевать с Японией, т.к. Япония, безусловно, нарушит пакт о нейтралитете, и к этому надо быть готовым, но не сейчас».

Чан Кайши был вынужден согласиться. Однако китайская печать использовала не совсем удачное высказывание генерала Чуйкова, нашего военного атташе и руководителя группы военных советников, который, зная о послании Сталина, неосторожно заявил, что когда СССР разгромит Германию, то примется за Японию… Начался шум, Василию Ивановичу пришлось из Китая уехать. Сталин ему заявил: «Дипломата из вас не получилось — возглавьте 1-ю резервную армию».

— Из сказанного становится ясно, что Советский Союз, буквально у самого сердца которого все еще находился враг, уже тогда превратился в основную действующую и наиболее авторитетную силу антигитлеровской коалиции.

Орлов: Да, народы Европы и всего мира поняли, что есть такая сила, которая успешно противостоит доселе непобедимой немецкой армии, и это способствовало развертыванию партизанского движения. После победы под Москвой у нас начали формироваться партизанские отряды из групп окруженцев, которые просто отсиживались в лесах. Например, на Смоленщине бойцы, попавшие в окружение в августе 1941-го, в январе 1942 года создали партизанский отряд имени Ворошилова. Отряд «Мститель» возник в феврале 1942 года на базе окруженных солдат 204-й дивизии. Немецкий тыл всколыхнулся и зашатался…

Кроме военной победы под Москвой, мы одержали и большую психологическую победу.

Куманев: Хотя преувеличивать результаты, достигнутые к концу 1941 года, не стоит, но все же надо учесть, что мы добились контрнаступления после небывалой катастрофы, которая произошла для наших войск в начале гитлеровской операции «Тайфун» под Вязьмой и Брянском.

Ржешевский: Коснусь, однако, вопроса, который не прозвучал еще в достаточной степени четко, — о потерях. Если мы, например, возьмем немецкие данные и наши данные о потерях в связи с воздушной битвой за Москву, то получается совершенно различная картина. Это отнюдь не означает, что немецкие данные являются достоверными — тем не менее, как военно-историческое управление бундесвера объявило свои определенные данные, так они на этих цифрах и стоят. А мы не в состоянии даже получить доступа ко всем их материалам. Допустим, 6-й истребительный авиационный корпус представляет данные о 89 немецких самолетах, сбитых в июле — августе 1941-го. Немецкие данные подтверждают только 32. Где правда?

Это очень большая проблема, которую стопроцентно решить невозможно, и поэтому не нужно ставить перед собой такую задачу. Абсолютной истины в истории никогда не бывает — в этом ее прелесть как науки. Конечное в бесконечном! Пожалуй, наиболее реальный путь, который оправдывает себя на конкретных примерах, — разработка совместных работ с немецкими историками. Только так можно создать более-менее объективную картину…

— Военные итоги 1941 года примерно понятны. А что принес этот год на дипломатическом, внешнеполитическом фронте?

Стегний: В первую очередь стратегическое значение имело то, что были заложены основы антигитлеровской коалиции. Здесь значительную роль сыграли послы в США — Литвинов, в Лондоне — Майский. Очень близкие личные контакты Майского с Черчиллем способствовали тому, что британский премьер одним из первых послал сигналы абсолютной солидарности с СССР и во многом, как мне кажется, повлиял и на позицию США. Нельзя забывать и про огромный успех сентябрьской Московской конференции, на которой были согласованы вопросы военных поставок, — это имело очень серьезное значение накануне начала битвы под Москвой.

Хотя осенью — зимой 1941 года формирование взаимодействия в треугольнике Вашингтон — Лондон — Москва проходило со значительными и тревожными попятными явлениями… В 8-м номере «Международной жизни» нами опубликована подборка материалов о контактах Черчилля и Сталина. Она показывает, насколько глубок был кризис в их личных отношениях, когда Сталин добивался объявления Великобританией войны Финляндии, Венгрии и Румынии, а также обсуждался вопрос о присутствии высокопоставленных английских военных представителей для ознакомления с положением на фронте. Опубликовано рукописное письмо Сталина Майскому — оно раскрывает новые аспекты и реальные трудности работы по формированию коалиции…

Ржешевский: Внешняя политика Советского государства способствовала вооруженной борьбе с противником, ее завершению объединенными силами государств и народов. Между тем внешнеполитический курс Третьего рейха медленно и неуклонно загонял военную стратегию в тупик… Разгромив Польшу, вермахт оказался перед лицом англо-французской коалиции. С разгромом Франции и подготовкой вторжения на Британские острова перед Германией возник призрак мощной англо-американской коалиции… Каждая крупная победа — и это совершенно парадоксально! — одержанная Германией и ее союзником, еще более усложняла их международное положение, и их цели становились все более недостижимыми. Крах блицкрига, итоги битвы под Москвой, начало коренного перелома в войне указывали на то, что Германии противостоит мощнейший противник в лице СССР и Красной армии, о силе и потенциальных возможностях которого гитлеровское политическое и военное руководство не имело реального представления.

Стегний: Кстати, в этой связи нужно обратить особое внимание на информационную работу наших дипломатов. Если сейчас мы все понимаем значение информационной войны, то в 1941-м ее первые уроки постигались на практике.

Например, в Стокгольме выпускались на шведском и английском языках сводки Совинформбюро, доводились до редакций ведущих газет и формировали ту атмосферу, в которой руководство западных стран принимало политические решения…

Эффективным политическим оружием информационной войны стали даже симфонии Шостаковича — Пятая, Шестая и Седьмая. Руководитель Бостонского симфонического оркестра Кусевицкий, когда исполнил Седьмую симфонию в августе 1942-го, писал Шостаковичу: «Ваша великая 7-я симфония принесла нам в Новом Свете надежду и вдохновение». Музыка — категория межнационального общения — вдруг оказалась очень неожиданным рычагом активизации симпатий к нашей стране. В газетах публиковались телеграммы по поводу исполнения Седьмой симфонии, и это создавало тот благоприятный фон, на котором наши дипломаты добивались решения своих политических задач.

Относительно тех новых форм дипломатический работы и информационной войны, которые родились в 1941-м, нельзя не сказать, что были установлены очень продуктивные контакты с эмигрантским движением, естественно, ее патриотически настроенной и идейно незашоренной частью. Вот уникальная запись из личного дневника посла в США И.М. Майского: «Были на “Сорочинской ярмарке” в театре “Савой”. Поставлена она группой “белых” под управлением “короля черной биржи” некоего выходца из Харькова. Весь сбор с представления предназначен в Красный Крест для нужд СССР. Вместе с нами в ложе была жена Черчилля… Перед началом представления исполнили “Боже, храни короля!” и “Интернационал”».

— Из всего вышесказанного можно понять, что прогнозы военных событий на 1942 год у советского руководства должны были быть весьма оптимистическими…

Орлов: В начале января Верховным Главнокомандующим была поставлена задача: обеспечить в этом году полный разгром гитлеровских войск. Но были ли для этого силы? Мы же еще характер войны до конца не понимали…

Куманев: Заседание Ставки ВГК по вопросам дальнейшего ведения войны состоялось 5 января 1942 года. Воодушевленный первыми успехами, Сталин изложил свое представление о том, как должны развиваться события, что должна делать, предпринимать наша армия. Суть его предложения заключалась в том, чтобы развернуть решительное наступление на трех стратегических направлениях, нанести поражение основным группировкам противника, не давая передышки войскам вермахта. «Гнать, — говорил Сталин, — эти войска на Запад, без остановки, заставить их израсходовать все резервы еще до весны, когда у нас будут новые большие резервы, а у противника таких резервов не будет. Больше у немцев нет резервов. И таким образом обеспечить полный разгром гитлеровских войск в 42-м году».

Орлов: Но ведь в это время наша промышленность фактически находилась еще на колесах, разворачивалась на востоке, а часть ее вообще погибла. Помощь по ленд-лизу еле-еле идет…

Гареев: Можно сказать, 1941–1942 годы — переломный период с точки зрения материально-технического обеспечения. Эвакуация. Одно потеряли, другое еще не создали…

Орлов: У нас на фронте было тогда приблизительно 2200 танков, 5400 самолетов, 30 000 орудий. Вроде бы силы есть, если опять считать так, как мы считали в 1941-м: у нас танков — столько-то, у немцев — столько-то. Но с автотранспортом было очень плохо, служба тыла работала с перебоями… Не хватало боеприпасов. В январе к 155-мм минометам было три процента боеприпасов, к 82-мм — 55 процентов. По артиллерии — 44 процента. Как же воевать?!

Куманев: Я напомню о выступлении тогдашнего заместителя председателя Совнаркома СССР Вознесенского, он курировал производство боеприпасов: «У нас нет боеприпасов. Нет боеприпасов в необходимом количестве. Если мы будем наступать на всех фронтах, то за счет каких резервов боеприпасов? Их нет».

Гареев: Соотношение сил в любой операции мы определяем по самолетам, по танкам, личному составу. Но никто нигде не пишет, сколько было боеприпасов. Какой толк иметь пушки, если стрелять нечем?! В ноябре 1941-го были такие моменты, когда Жуков приказывал делать из орудия в день не более одного-двух выстрелов. Нет снарядов!

Орлов: 14 февраля 1942 года Жуков писал в Ставку: «Как показал опыт боев, недостаток боеприпасов не дает возможности проводить артиллерийское наступление. В результате системы огня противника не уничтожаются, и наши части, атакуя малоподавленную оборону противника, несут большие потери, не добившись надлежащего успеха».

Куманев: Я считаю, что Жуков был стопроцентно прав, когда заявил: «У нас сейчас нет резервов, нельзя их распылять. Если девять фронтов одновременно будут наступать, за счет каких резервов? Мы это распылим. А надо сосредоточить все основные силы на Западном направлении». Речь Жукова не шла о том, что надо оголить все остальные фронты. Нужно было именно резервы сосредоточить на Западном направлении.

Гареев: Да, на всем фронте перейти к стратегической обороне, а на одном-двух направлениях наступать…

Куманев: Но Сталин навязал свое мнение — за ним было последнее слово. Жуков вспоминал: «Сталин требовал от нас наступать, он говорил: если у вас сегодня нет результата — завтра будет. Тем более вы будете сковывать противника, а в это время результат будет на других участках». Жуков подчеркивает: «Конечно, эти рассуждения были младенческие. В итоге жертв было много, расход материальных средств большой, а общестратегического результата — никакого». «А если бы, — сказал он далее, — имевшиеся у нас силы и средства были использованы на западном направлении, то итог был бы иной».

Мягков: Позвольте поспорить! Общепринята точка зрения, что Жуков настаивал, чтобы все основные войска поставить на Западном направлении, а на других участках фронта перейти к стратегической обороне. Если посмотреть по ведомостям, то маршевое пополнение на Западный фронт действительно было самое большое. Но если бы мы свели только на Западный фронт все маршевые батальоны, дополнительные резервные? Не дало ли бы это возможность немцам беспрепятственно перебрасывать свои войска с других участков фронта именно на это направление? Не сыграло ли бы это еще более злую шутку с нашими войсками, не были бы наши потери еще большими?

Орлов: Резервы равномерно распределили по всем фронтам, и они были нерационально растрачены, потому что не было направления главного удара, куда надо было бы их направить. Вместо того, чтобы создать две воздушные армии, раздали авиацию общевойсковым соединениям. Хотя так произошло потому, что армии надо было обеспечивать — а нечем. То же самое с танками. От сорока до шестидесяти процентов танков были неисправны, но ни средств эвакуации, ни ремонтных баз недоставало. Отсюда и потери. Вот только в Ржевско-Вяземской операции зимой было потеряно 950 танков, 550 самолетов, 7 тысяч орудий…

Я смотрел формуляр моей родной 17-й танковой бригады, в дальнейшем — 9-й гвардейской. 15 февраля 1942-го бригада сосредоточилась в заданном районе в составе: танков Т-34 — двенадцать, Т-60 — это вообще танкетка — семнадцать, Т-26 — один. И это называется бригада! А ей задачу ставят — наступать в направлении трех поселков сразу. Как же можно выполнить?

Куманев: Я думаю, Сталин в это время оперативным искусством не владел — это, кстати, и Жуков, и Василевский подчеркивают. Например, в ночь на 11 января был отдан приказ Ставки войскам Калининского фронта — взять войсками фронта Ржев… 11 января! И ни в коем случае — не 12-го! Именно 11-го!

Мы знаем, что этот «орешек» удалось разгрызть только через год с лишним. Думается, если бы был принят другой план боевых действий на 1942 год, успех оказался бы гораздо больше.

Гареев: Как трудно в военном деле, в военном искусстве постигаются некоторые вопросы! Жуков предложил: где-то в одном месте нанести удар, но все-таки перейти к стратегической обороне. Так что же, говорит Сталин, мы должны пассивно сидеть и ничего не делать? Он считал, что обороняться — это ничего не делать. Мы только в 1943-м, под Курском, поняли, что такое стратегическая оборона, какую оборону надо подготовить… А в 1942-м мы и не оборонялись, и не наступали. Силы и средства оказались распылены почти на семи-восьми направлениях ударов, войска как следует к обороне не подготовились — вот что привело к харьковской катастрофе и выходу противника на юг.

Мягков: Вспомним мартовское совещание — план апрельско-майских операций 1942-го. Западный и Калининский фронты — Ржевско-Вяземская операция, завершение того, что предлагал Жуков; Карельский фронт и 7-я отдельная армия — улучшение оперативного положения и оборона; Ленинградский и Волховский фронты — деблокада Ленинграда… Это что, второстепенные участки? Ленинград — в кольце блокады, тысячи жертв ежедневно… Юго-западный фронт — Харьковская операция — освобождение Донбасса: уголь, руда, которые так необходимы Советскому Союзу. Я хотел бы подчеркнуть эти три направления, важнейшие для общего укрепления обороны государства и дальнейшего ведения войны…

С позиции Верховного, с позиции общего видения войны здесь возникают серьезные вопросы…

Гареев: Еще со времен Эпаминонда было всем понятно, что действовать активно на всех важных участках — невозможно. Без сосредоточения основных сил на главном направлении рассчитывать на успех нельзя. Это особенно важно учитывать в обстановке 1942 года, когда сил и средств не хватало.

Орлов: Действительно, сил в 1942 году не было! Благие намерения — а за счет чего?! Жуков сто раз был прав, потому что сил хватало только-только нанести удар по группе армий «Центр», по Вяземско-Ржевскому узлу, который потом как заноза сидел до 1943-го. Вот в чем он был прав! И надо, конечно, было прислушаться к нему, а Сталин его оборвал: молчите и сидите! И приказал наступать шести фронтам на трех стратегических направлениях…

Куманев: Ни на одном из девяти наших фронтов мы не имели превосходства перед противником в живой силе и технике…

Семидетко: Сил и средств действительно не было! Вот некоторые цифры из донесения Военного совета Западного фронта от 18 апреля 1942 года. Войска фронта обеспечены пулеметами-пистолетами и противотанковыми ружьями всего на 26 процентов, ручными пулеметами — на 28, малокалиберной зенитной артиллерией — на 50, 122-мм минометами — на 40 процентов, противотанковыми пушками — на 35, 76-мм пушками дивизионной артиллерии — на 65 процентов. Стрелковые дивизии укомплектованы личным составом только на 50–70 процентов… А немец стоял в 200 километрах от ворот Москвы.

— Однако приведу цитату из книги знаменитого советского разведчика Павла Анатольевича Судоплатова «Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год», которая вызвала огромный читательский интерес, потому что содержит очень много нового, подчас совершенно неожиданного материала. Вот информация, имеющая непосредственное отношение к нашему разговору: «В оценках перспектив развития обстановки на советско-германском фронте ошибались не только мы, но и разведка союзников, и аналитики финской военной разведки. Гитлеру после поражения под Москвой предсказывали на Западе решительное поражение в зимней кампании 1942 года. Французские и финские эксперты ошибочно полагали, что для немецкого командования ничего не остается, кроме как пойти на отчаянный бросок к Москве летом 1942 года, чтобы решить исход войны в свою пользу». Несколько ниже излагается разведдонесение французского генштаба о положении германских войск на Восточном фронте от 3 января 1942 года. «Указывалось на итоги боев: три четверти дивизий и бронетанковых сил немцев, участвовавших в сражениях, были полностью истощены материально, физически и морально».

Неудивительно, что Сталин верил в скорую победу…

Гареев: Почему только Сталин? И народ в это верил…

— Хорошо. Но долго ли длилась эта уверенность Сталина?

Куманев: О том, что надо обеспечить победу в этом году,

также говорилось в приказе Сталина, как наркома обороны, по случаю 23-го февраля. А последний раз эта надежда прозвучала в приказе от 1 мая. Но сказано было уже в несколько завуалированном плане: «Еще полгодика, еще, может быть, годик, и гитлеровский зверь рухнет под тяжестью своих преступлений».

Мягков: Мне хотелось бы упомянуть еще один интереснейший документ. В Лондоне находилось польское эмигрантское правительство во главе с Сикорским. У него были неплохие контакты с Черчиллем, Иденом, с американской дипломатией. А в декабре 1941-го он был у Сталина. В марте 1942-го Сикорский писал премьер-министру Черчиллю: «Теперь мы верим, что Россия не потерпит военного поражения. Она может проиграть одно или несколько сражений. Значительные усилия потребуются Красной армии, чтобы удержать за собой нефтяные месторождения на Кавказе. Если немцы удержат за собой существующую сегодня линию фронта, то вполне вероятно, они ударят в скором времени в направлении Ростова и Краснодарского края». Далее Сикорский говорил, что союзникам необходимо осуществить высадку в Нормандии, там остались только второстепенные немецкие дивизии, и союзники второго Дюнкерка не получат. Необходимо срочно высаживаться в Нормандии, чтобы тем самым помочь Красной армии…

Никифоров: Советскому руководству в Москве трудно было предполагать, что страны Европы, по существу, покорно терпят оккупацию. Как мне представляется, если бы французы развернули настоящую партизанскую войну, если бы оказывали сопротивление Чехословакия и другие оккупированные страны, если бы, наконец, англичане действительно предприняли попытку высадиться во Франции — то совместными усилиями гитлеровская Германия могла быть разгромлена в 1942 году… Ведь если сравнивать поведение французов и сопротивление оккупации со стороны сербов, белорусов, украинцев, то я не думаю, что будет преувеличением говорить, что западноевропейцы «покорно терпят» и работают на то, чтобы Германия могла продолжать войну…

— Недавно я прочитал про чешское сопротивление: выражая свою непокорность нацистам, чехи приходили на работу в черных траурных костюмах и… добросовестно изготавливали военную технику для захватчиков.

Никифоров: Кстати, Михаил Мягков обнаружил документ, который опубликован в 4-й книге «Мировых войн». Оказывается, даже в 1944 году Германия огромное количество военных материалов получала из Латинской Америки — транзитом через Швецию, и союзники, Америка и Англия, не считали нужным мешать этому транзиту. Но кто у нас тогда мог такое себе представить?

Гареев: В общем, может быть, не совсем реальной была постановка задачи, но целый ряд реальных возможностей для скорой победы был. Особенно — в поведении союзников. Сталин, думаю, даже не предполагал, до какой степени коварства они дойдут и будут тянуть до 1944 года. Он все-таки ждал, что союзники воспрянут после Московской битвы и что сопротивление будет больше, и во Франции все будет совсем по-иному, и десант будет высажен… Конечно, если бы десант был высажен и не катастрофа под Харьковом, то пусть и не в 1942 году, но «полгода еще или годик», как было сказано.

Никифоров: Так что, думаю, мы слишком критично относимся к Сталину в его надеждах и расчетах на более успешное течение войны в 1942 году, чем это было на самом деле.

— Ну а что мы в то время реально имели на Московском направлении?

Семидетко: Весной 1942-го, после контрнаступления под Москвой, мы имели очень извилистую линию соприкосновения войск. Если взять северный участок фронта, то по прямой это было полторы тысячи километров, а по линии фронта — три тысячи. Противник удерживал Ржевско-Вяземский выступ, и войска Калининского фронта — 39-я армия и 11-й кавалерийский корпус — охватывали эту группировку врага только с запада. 2-я ударная армия глубоко вклинилась в группировку противника, и коридор, связывающий ее с нашими войсками, составлял 5–6 километров.

Мягков: А вот — сводки отдела иностранных армий Востока генштаба сухопутных войск Германии, оценки нашего контрнаступления 1942 года: «С невероятной храбростью русские пробивались через узкие проходы, проделанные ими же самими в ходе боевых действий, но благодаря успешным действиям (тут перечисляются немецкие части) эти проходы удалось закрыть, а противника отрезать. Подводя итоги, нужно сказать, что противник имел смелый план операции, который был смело осуществлен. Однако русское командование переоценило возможности своих солдат и недооценило боевые способности наших. Наш фронт восстановлен, ожидается, что противник возобновит наступательные действия с целью скорее найти слабые участки, чтобы осуществить прорыв из окружения».

Мне думается, переоценка сил, которая произошла в ходе контрнаступления в начале 1942 года, сыграла недобрую службу войскам наших Западного и Калининского фронтов. В особенности тех нескольких армий, которые попали в окружение.

Гареев: Повторюсь, но если сравнить, сколько было боекомплектов под Сталинградом и сколько в этой Ржевско-Вяземской операции, — там просто было нечем операцию проводить!

— А вообще, был ли смысл держать столь крупные — исходя из общего количества наших сил и средств — силы на московском направлении? Может быть, своевременная переброска их на юг позволила бы избежать выхода гитлеровцев к Сталинграду?

Мягков: Многие историки говорят, что наша разведка в начале весны 1942 года определила, что немцы будут наносить главный удар опять-таки на московском направлении, и якобы не учла значение южного направления, куда Гитлер намечал нанести главный удар — на Кавказ и в район Сталинграда. Считается, что это был просчет Сталина, который переоценил значение немецкой группировки на центральном участке фронта и недооценил участок южный. Есть мнение, что всему причиной — немецкая дезинформация, план «Кремль», подготовленный весной.

Но ведь даже после Московской битвы группа армий «Центр» оставалась наиболее многочисленной группировкой немецких войск на советско-германском фронте. Недооценивать ее, ее потенциальные возможности — было бы достаточно опасно.

— А не получилось ли так, что эту потенциальную возможность, мягко говоря, несколько переоценили? Причем без достаточных на то оснований?

Мягков: Вот развединформация о визите японского посла в Берлине Хиросо Асимо на германо-советский фронт в августе 1942 года, которая была доложена Сталину. Посол передавал в Токио план немецких операций. В нем говорилось, что основной участок — это южный, главная задача: разгром армий Тимошенко, захват Кавказа и Сталинграда, а центральная группа войск — от Валдая до Курска — сковывает Советскую армию. Но при переброске больших сил Красной армии с центра на юг будет незамедлительно начато наступление на Москву. Немецкое командование и в конце лета 1942 года предполагало, что удар на Москву остается возможным и его можно начать в зависимости от операций, которые проводятся на юге.

Ржешевский: Вопрос о намерениях германского командования все-таки нанести основной удар в 1942 году на московском направлении у нас в достаточной степени не исследован. Зато он очень здорово исследован на Западе, там очень много публикаций об операции «Марс» — особенно обращает на себя внимание книга «Крупнейшее поражение Маршала Жукова», изданная в США.

Но очень многие косвенные сведения говорят, и это даже доказано, что совершенно не исключен такой вариант: Ржевская группировка немцев оставалась очень сильной, и они ее все время держали, несмотря на ожесточенные сражения на Юго-западном фронте и несмотря на Сталинградскую битву. Сейчас начинают появляться документы о вероятном ударе на Москву. Мне кажется, надо все это тщательно исследовать, и мы тогда получим более логическое объяснение всей операции «Марс», которая, может быть, не позволила противнику нанести этот удар. Но для этого нужно прежде всего глубокое изучение немецких документов.

Никифоров: В последние годы приходится нередко читать, что Ржевско-Вяземская операция проводилась напрасно. Мол, наши войска были обречены на поражение, поскольку операция была не обеспечена ни в оперативном, ни в материально-техническом плане. 33-я армия Ефремова и группа Белова чуть ли не сознательно были завлечены немцами в ловушку, которую они без труда захлопнули…

В этой связи хочу обратить внимание на монографию Михаила Мягкова. Судя по его выступлению, мне показалось, что он сам до конца не осознал значимость тех немецких документов, которые ему удалось привлечь в своей работе. Он посмотрел на битву под Москвой с немецкой стороны, и эти документы, как мне представляется, показывают, что для немцев в тот момент ситуация была воистину критической: стоило им допустить одну ошибку, какому-нибудь генералу дрогнуть или Гитлеру разрешить отход — где-то, условно говоря, проколоться, и исход сражения мог быть иным. Чаша весов могла склониться и в нашу сторону. Они предприняли чудовищные усилия, чтобы не допустить разгрома группы армий «Центр».

Вот немецкий историк Вейнгарт писал: «Несмотря на все меры, принимаемые Гитлером, ОКХ и Клюге, группу армий [«Центр»] нельзя было бы спасти, если бы ей противостоял сильный, умеющий использовать свои преимущества противник».

— И вы согласны с таким обвинением в адрес наших войск и их командования?

Никифоров: Нет. Почему мы не обращаем внимания на условия, в которых протекало наше зимнее наступление? Когда речь идет о неудачах немецкого наступления под Москвой, то обсуждается, насколько немцам помешали морозы, распутица, насколько они задержали их продвижение и т.д. Наши войска наступали в еще более худшей ситуации — тяжелейший снежный покров затруднял снабжение, увеличивал потери наших войск — и, может быть, где-то здесь сил и не хватило?

— Ну а что, как вы думаете, помогло в этой ситуации немцам?

Никифоров: Гитлер объявил, что Ржев — ворота Берлина и надо напрягать все силы, чтобы ни в коем случае не допустить разгрома группы армий «Центр». За счет чего ему удалось спасти положение? За счет привлечения сил не только Германии, но и всей Европы. Отправляясь на фронт, немецкий рабочий оставлял свой станок — и его заменял какой-нибудь француз, бельгиец, голландец… Швейцария хоть и нейтральная страна, но она поставляла Германии какую-то высокоточную технику.

А если говорить о самой германской армии, то достаточно, думаю, сказать, что из всех соединений элитных, как сейчас говорится, войск СС только немногим более половины были укомплектованы одними лишь немцами и фольксдойче. В остальные набирали добровольцев из Бельгии, Голландии и т.д.

Если подводить итоги дискуссии, то представляется, что Великая Отечественная война могла закончиться и в 1942-м… Ведь как бы ни были мудры и продуманны планы одной из воюющих сторон, другая сторона стремится ее переиграть, а потому в военном искусстве никогда не может быть стопроцентной гарантии успеха. История Великой Отечественной войны — особенно ее первых лет — хранит еще немало загадок и требует самого тщательного, всестороннего и беспристрастного изучения, введения в научный оборот большого количества документов, хранящихся как в наших, так и в зарубежных архивах. Правда о событиях крупнейшей в истории человечества войны, о неизбежном крушении очередных планов мирового господства особенно важна нам сегодня, когда на планете исподволь идет установление «нового мирового порядка» в интересах одной державы. Все это мы уже проходили. Вот, пожалуй, главный вывод, к которому пришли участники заседания нашего «круглого стола».

Николай ПАЛЬЧИКОВ.

«ГРАЖДАНЕ, ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!»

В ночь с 21 на 22 июля 1941 года был отражен первый массированный налет люфтваффе на Москву. Это стало темой «круглого стола», проведенного в Культурном центре (КЦ) Вооруженных Сил РФ под председательством доктора военных наук генерал-полковника в отставке Анатолия Ивановича Хюпенена.

Битва за Москву началась не 30 сентября 1941 года операцией вермахта «Тайфун» — ее началом с полным основанием можно считать массированный авианалет и его отражение ПВО столицы в ночь с 21 на 22 июля 1941 года. Если бы налет оказался успешным для гитлеровцев, война пошла бы иначе и более трудно для нас. Такая мысль прозвучала и во вступительном слове А.И. Хюпенена, и в докладе генерал-майора в отставке Е.О. Рогова, председателя Совета ветеранов Московского округа ПВО, других выступающих.

Но первый авианалет оказался для гитлеровцев провальным, потому что еще задолго до войны военно-политическое руководство страны крепило и развивало противовоздушную оборону Москвы и других крупных промышленных центров. И еще был месяц с начала войны, который ПВО Москвы успешно использовала для лучшей подготовки к отражению немецких бомбардировщиков.

Первый массированный налет на Москву немцы — 2-й воздушный флот, действовавший на главном направлении в Группе армий «Центр», — готовили давно и тщательно. Всего этот воздушный флот имел 1320 самолетов: 720 бомбардировщиков, 420 истребителей, 40 штурмовиков и 140 разведчиков. Из экипажей бомбардировщиков отобрали меньше половины — 300 самых лучших и опытных, уже бомбивших Францию, Грецию, Польшу, Лондон и другие города Англии.

Как только вермахтом были захвачены аэродромы, удаленность которых позволяла немецким бомбардировщикам долетать с них до Москвы, имея запас топлива для возвращения на базу, генерал-фельдмаршал А. Кессельринг благословил своих асов «на удачную прогулку по Москве» — так думали почти все его элитные экипажи «юнкерсов», «хейнкелей» и «дорнье». Раньше, в Европе и Англии, это у них здорово получалось. —

План немцев, пожалуй, был впервые столь всесторонне и детально продуман и отработан. Так, в каждой группе бомбардировщиков выделялся самолет-лидер со специальной радионавигационной аппаратурой. Заранее установленные на земле радиомаяки и проблесковые светоориентиры, а также костры, разведенные диверсантами, помогали выдерживать наиболее безопасный курс, определенный воздушной разведкой. Командиры экипажей имели подробнейшие карты с нанесенными маршрутами и целями. Эшелонирование групп по высоте и по времени позволяло предотвратить более двух возможных атак советских истребителей, у которых на большее не хватило бы горючего. Плотность авиагрупп обеспечивала их огневое самои взаимоприкрытие. Зато через зоны сплошного зенитного огня предполагалось прорываться малыми группами и рассеянным строем на различных высотах. Немцы знали, что к ночным воздушным боям у русских было подготовлено не более 20 процентов летчиков-истребителей, а удаленные от Москвы зенитные орудийные и пулеметные подразделения не имели прожекторов…

Было продумано и психологическое подавление противника: кроме авиабомб, немецкие летчики сбрасывали продырявленные металлические бочки, летевшие к земле со свистом и воем…

Но впервые во Второй мировой войне результаты массированного авианалета немцев оказались столь ничтожны по числу прорвавшихся к городу бомбардировщиков и по нанесенным ими разрушениям! Зато столь велики оказались потери — десятая часть, 22 из, примерно, 220 самолетов люфтваффе остались на полях Подмосковья только в ночь с 21 на 22 июля 1941 года. И в этом была заслуга воинов ПВО столицы.

ПВО Москвы, с июля 1941-го ставшая неприступной для гитлеровских асов, создавалась еще с 1930-х годов. Из доклада и выступлений было нетрудно представить, как она строилась.

Начиналась первая линия ПВО с постов ВНОС — воздушного наблюдения, оповещения и связи, — расположенных по рубежам, на удалении 200–250 км от Москвы.

С 1 по 21 июля 1941 года эти посты зафиксировали в границах Московской зоны ПВО 89 самолетов-разведчиков, 9 из них проникли в районы столицы, напомнил полковник в отставке Д.Г. Шелковин, участник войны, член Совета союза ветеранов войск ПВО.

В радиусе 100–120 километров вокруг Москвы была развернута аэродромная сеть для полков 6-го истребительноавиационного корпуса полковника И.Д. Климова. Перед истребителями ПВО ставилась задача уничтожать самолеты противника на расстоянии 150–200 км от столицы.

С удаления 32 километра — и до центра города Москву вкруговую прикрывала зенитная артиллерия среднего калибра. Наибольшая плотность огня предусматривалась в северо-западном, западном и юго-западном направлениях.

Таким образом, было создано два огневых кольца ПВО столицы: первое — это истребительная авиация, второе — зенитные орудия и установки, аэростаты и прожекторные посты.

Из выступлений и дополнений участников «круглого стола» сложилась четкая и впечатляющая картина тех давних событий.

Создателем и первым командиром 1-го корпуса ПВО, а потом и Московской зоны ПВО был генерал М.С. Громадин. При личной поддержке высшего руководства страны ему удалось создать такую систему противовоздушной обороны, равной которой по надежности в условиях Второй мировой войны, как показали боевые действия, нигде больше не было. Она позволяла отражать налеты воздушного противника с любого направления, в любое время суток, при разных погодных условиях и от бреющего полета до высоты 10 тысяч метров.

Это позже подтвердил и пленный полковник-летчик из особой группы экипажей бомбардировщиков 2-го воздушного флота люфтваффе: «Наземных крепостей я видел и разрушал много, но неприступную воздушную крепость увидел впервые — это Москва». Его слова привел генерал-майор в отставке К.Т. Резаков, в декабре 1941 года командовавший зенитной батареей в Московской зоне ПВО.

1-й корпус ПВО к 22 июля включал 6 зенитных артиллерийских полков, имевших 1044 орудия среднего и малого калибра, в т.ч. новые пушки 85-мм с приборами управления огнем. (Для сравнения: Лондон прикрывали 452 зенитных орудия, Берлин — 724). Зенитный пулеметный полк располагал 84 счетверенными установками, или 336 стволами. Имелись также два полка аэростатов воздушного заграждения, или 124 поста аэростатов заграждения, а также 702 поста ВНОС и два прожекторных полка — 318 установок на позициях. Они создавали 16 световых полей для обеспечения боевых действий истребительной авиации ПВО ночью.

6-й истребительный авиационный корпус (ИАК), которым командовал полковник И.Д. Климов, состоял из 11 (после 22 июля — из 30) истребительных авиационных полков и 387 (вскоре их стало 585) боевых экипажей. Сформирован корпус был буквально накануне войны, 20 июня 1941 года, на базе двух истребительных авиационных дивизий.

Климову было бы трудно одному руководить боевыми действиями всех авиаполков при налетах противника с разных направлений. Поэтому Сталин и нанес две пересекающиеся линии от Калинина (Твери) и Спас-Деменска, разделив зону ответственности 6-го ИАК на четыре сектора, боевыми действиями авиации в которых управляли уже заместители Климова.

Причем двоих новых заместителей Климова Сталин назначил сам. Это и называется конкретным вниманием Верховного Главнокомандующего к проблемам воздушной обороны.

15 мая 1941 г. командование 1-м корпусом ПВО принял генерал-майор артиллерии Д.А. Журавлев. Вскоре он осваивал новый КП под новым же зданием штаба Московской ПВО на улице Кирова, 33 (ныне Мясницкая). Бункер КП ПВО находился на глубине пятидесяти метров.

По левую сторону длинного, ярко освещенного коридора — многочисленные двери. За одной находился большой зал — пункт управления командира корпуса и его оперативной группы. За другими — помещения для начальника зенитной артиллерии с его оперативной группой и для группы командира 6-го ИАК, для расчета главного поста ВНОС, узла связи, прожекторной и других служб.

Проектировщики этого «подземного замка» предусмотрели все до мелочей. Пользуясь пультом управления, командир корпуса ПВО мог связаться с любой частью, с каждым из начальников родов войск, с городскими организациями и правительственными учреждениями… Не выходя на поверхность, все могли принять горячий душ, отдохнуть, перекусить. В случае недостатка воздуха можно было включить кислородное оборудование.

Уже после капитуляции Германии Журавлев с удивлением увидел казематы руководителей ПВО Берлина. В тесных помещениях для дежурных расчетов не имелось даже элементарных удобств. А ведь в гитлеровских войсках штабы и командные пункты всегда оборудовались добротно. Но ПВО в Германии, как выяснилось, вообще не повезло.

А в бункере на улице Кирова, 33 была смонтирована мощная электростанция для обеспечения нужд КП на случай аварии городской сети. На протяжении всей войны включать ее приходилось только для проверки. Московская энергосистема работала бесперебойно, так же как водопровод и канализация, — словом, все коммунальное хозяйство большого города.

Защищенные КП были оборудованы и в секторах, откуда их авиационные начальники и командиры-зенитчики руководили совместными действиями подчиненных частей.

Но вернемся в июль 1941-го. До самого налета в частях и подразделениях обоих корпусов шли напряженная боевая учеба и слаживание.

На полигонах проводились стрельбы. Некоторые виртуозы-зенитчики умудрялись не только сбивать быстролетящие и маневрирующие воздушные цели первыми снарядами и очередями и превращать в решето конусы-мишени, но и перебивать тросы, на которых они буксировались самолетами.

В программу подготовки зенитчиков были включены и специальные стрельбы: по пикирующему самолету, по снижающимся парашютистам, по штурмовикам, по наземным целям прямой наводкой и с закрытых позиций. Вскоре пришло время наземной битвы за Москву, и все это пригодилось в полной мере.

У летчиков дела шли сложнее: новые самолеты были «сырыми», поступали с заводов порой с дефектами, а МиГ-3 еще и быстро загорались. Но главные трудности были в обучении ночным воздушным боям. О том, как учились им сослуживцы и подчиненные мужа на аэродроме в Люберцах, рассказала вдова командира эскадрильи 16-го иап К.В. Боброва, написавшая книгу о летчиках полка.

21 июля Сталин принимал у командования столичной ПВО экзамен — провел командно-штабное учение с руководством Московской ПВО по отражению дневного массированного налета. На следующий день он приказал повторить то же в ночных условиях. Но вместо КШУ на картах, той же ночью пришлось провести бой с реальным противником.

21 июля 1941 года в 22 часа 07 минут диктор Всесоюзного радио А. Уколычев объявил москвичам: «Граждане, воздушная тревога!»

Наличие в воздухе большой группы самолетов обнаружили расчеты ВНОС на рубеже Рославль — Смоленск. Информацию сразу передали на КП корпуса — это было в 21 час. В 22 часа стало ясно, что на Москву движутся с разных направлений и на разных высотах более 200 самолетов противника. Об этом сразу же доложили Сталину, он и принял решение об объявлении воздушной тревоги. Отражением налета воздушного противника генерал Журавлев вместе со своим штабом, начальником зенитной артиллерией и командиром 6-го ИАК руководил с нового КП.

Первая волна ударной группировки немцев собиралась из одиночных бомбардировщиков, шедших с трех направлений: северо-западного, западного и юго-западного. В общей сложности в воздухе сначала было до 70 бомбардировщиков. Они летели на высоте 2–3 тысяч метров вдоль шоссе и железных дорог, идущих к Москве.

Перед «Юнкерсами-88», «Хейнкелями-111» и «Дорнье-215» вдруг возникали лучи прожекторов, и сразу же их атаковали наши истребители. Не все экипажи немцев решались продолжить полет к цели, предпочитая сразу же сбросить бомбы и повернуть. Однако многие продолжали упрямо идти вперед, отстреливаясь от наседавших истребителей. Но когда на пути асов вдруг встала стена разрывов, они начали метаться, отыскивая «просветы» в облаках осколков от зенитных снарядов.

За первым эшелоном шла вторая волна бомбардировщиков, а за ней — третья и четвертая. Противник, словно тараном, старался пробить воздушную оборону Москвы.

На карте командира корпуса сгрудилось все нарастающее число свинцовых макетиков своих и чужих самолетов. Они появлялись после поступления с главного поста ВНОС четкой информации о самом важном: сколько самолетов находится в воздухе — квадрат их нахождения — высота — направление полета. И тогда на концентраторе и пультах начальников служб загорались красные кнопки: так объявлялся режим молчания в сети — это командир корпуса ставил задачу:

— Товарищ Климов, поднимите из Ржева два самолета в зону семь. Товарищ Сарбунов, обеспечьте прием истребителей в зоне семь.

При отсутствии у прожектористов связи с самолетами это было очень непростым делом!

Впоследствии, когда организация боя с воздушным противником стала делом обычным, офицеры управления научились предвидеть, прогнозировать, что и где можно ожидать, что нужно предпринять для взаимодействия.

Тем временем волна бомбардировщиков приближалась к Москве. Вслед за авиацией в бой вступали наземные части — зенитная артиллерия и пулеметные установки…

С самого начала налета бои над пригородной зоной и самой Москвой приняли столь ожесточенный характер, что гул сотен самолетных моторов, грохот от разрывов бомб и массированной стрельбы зенитных орудий и пулеметов сливались в сплошной рев. Стволы зенитных орудий раскалялись, с них слезала огнеупорная краска, их охлаждали обильно намоченными в воде шинелями, одеялами…

Насмерть дрались в небе столицы и наши истребители. Каждый из пилотов знал: пропущенный в центр города бомбардировщик — это до двух тонн бомб, несущих огромные разрушения и смерть десятков людей. И даже ценой собственной жизни, как Виктор Талалихин или Константин Титенков, летчики были готовы защитить москвичей от врага.

До конца стояли и «нестреляющие» расчеты 1-го прожекторного полка майора И.В. Волкова. Так, расчет ефрейтора Н.В. Петикова не выпускал из своего луча пойманный бомбардировщик, обеспечивая огонь по нему зенитчиками, хотя другой самолет буквально завалил позицию прожектористов зажигательными бомбами.

Два прожекторных полка обеспечивали боевые действия истребительной авиации и зенитной артиллерии ночью световыми прожекторными полями (СПП), каждое глубиной 10–15 км, а в ширину 21–28 км. В центре СПП была зона ожидания истребительной авиации.

Зона аэростатов заграждения располагалась вокруг центра города в радиусе 5–6 километров на высоте до 4,5–5 км (над Лондоном аэростаты обычно не поднимались выше 2,5 км, и там немцы их легко перелетали). А при ночных налетах на Москву высота аэростатов оказалась смертельной для одних экипажей немецких бомбардировщиков и неприятной неожиданностью для других, вынужденных менять курс, высоту или просто тут же сбрасывать бомбы и разворачиваться на обратный курс.

Пять часов продолжался этот бой. Он закончился в 3.25 по московскому времени.

Результат был таким: 12 сбитых самолетов противника на счету истребителей, 10 — у зенитчиков, итого 10 процентов потерь у нападавших. На Москву упали всего 73 фугасные и около 5 тысяч зажигательных бомб.

Сталину позвонил маршал С.К. Тимошенко и доложил, что наблюдал, как горели и падали за линией фронта самолеты, идущие от Москвы. И уже 22 июля был издан приказ № 0241 наркома обороны — первый благодарственный приказ за Великую Отечественную войну — им награждались и поощрялись бойцы и командиры столичной зоны ПВО, а также сотрудники столичной милиции и пожарные.

Но в 22 часа 10 минут того же 22 июля немцы предприняли новый массированный налет. Такие налеты не прекращались до 5 ноября. С 21 июля до сентября 1941 года противник предпринял 36 массированных налетов на Москву, в которых в общей сложности участвовало более 4200 самолетов. 200 из них были сбиты. И каждый раз достигалось главное: к городу удавалось пробиваться лишь одиночным самолетам. Войска ПВО в отдельные дни 1941 года уничтожали по 30–40 самолетов врага. Но война только начиналась, и наша Победа была еще впереди…

Однако борьбу с воздушным противником вели не только войска противовоздушной обороны, но и так называемые подразделения МПВО — местной противовоздушной обороны. В ее формирования входили 650 тысяч москвичей. Это женщины, молодежь, пожилые люди, дежурившие, как правило, на крышах зданий или возле пожароопасных объектов. Из имевшихся у них средств — бочки с водой или песком, толстые рукавицы и клещи, чтобы тушить зажигательные бомбы в этих бочках.

Они составили 18 специализированных городских служб: связи, медико-санитарные, восстановления зданий, аварийно-спасательные и другие. Их вклад в защиту наших крупных политико-промышленных центров от воздушных налетов противника был весьма велик, особенно по сравнению с лондонцами и жителями других городов Европы, которых бомбили гитлеровцы.

Из 45 тысяч возгораний, возникших в результате налетов фашистской авиации в 1941–1942 годах, нестроевые бойцы столичной МПВО потушили 43,5 тысячи. А ведь были еще штатные пожарные команды и нештатные противопожарные расчеты воинских подразделений во всех районах Москвы.

Об этом рассказал и председатель Координационного совета защитников Москвы И.Ф. Соколов, который еще с 1938-го был инструктором ПВХО (противовоздушной и противохимической обороны) и обучал москвичей навыкам противовоздушной и химической обороны.

К отражению воздушных налетов противника готовилась и сама столица. В Москве и в Подмосковье создавались ложные объекты. Была обеспечена маскировка Кремля, Мавзолея Ленина, Большого театра и других важных объектов. Погасили и зачехлили звезды на кремлевских башнях, закрасили золотые купола церквей и соборов, на Кремлевской стене замаскировали зубцы, нарисовали на ней — со стороны Красной и Ивановской площадей, окна и двери. Характерную излучину Москвы-реки забили баржами и плотами, другими ложными сооружениями, чтобы с воздуха не было видно этого броского ориентира. Район «заполнили» мелкими строениями… Об этих фактах рассказал военный историк Д.Б. Хазанов, автор книг и исследований, в том числе о ПВО Москвы в 1941–1945 годах.

Для сравнения: первый массированный авиаудар по Лондону немцы нанесли в ночь на 12 сентября 1940 года. С тех пор авианалеты люфтваффе на города Англии проводились регулярно, нанося значительный ущерб. Был превращен в руины город Ковентри, разрушены военный порт Портленд и многие промышленные центры.

Но были и особенно «выдающиеся» налеты. Так, ночью на 23 января 1944 года, по уже «накатанным» маршрутам, в соответствии с отработанными тактическими приемам нападения и защиты, 187 бомбардировщиков люфтваффе провели очередной налет на Лондон. В ту ночь ими было произведено 447 самолето-вылетов. Лондону были нанесены огромные разрушения, зафиксированные воздушной разведкой немцев. При этом английская ПВО сбила тогда только 5 немецких самолетов! И это — при опытности британских истребителей, отгороженности Англии от оккупированной гитлеровцами французской территории Ла-Маншем, над которым английские РЛС видели «Юнкерсы-88» и «Дорнье-217» чуть ли не с момента взлета. И код «Энигмы», германской шифровальной машины, ими был расшифрован — а сбили всего лишь 5 экипажей.

В ночь на 19 февраля 1944 года 187 бомбардировщиков вновь совершили очередной налет на Лондон. Удар тяжелых зажигательных бомб, начиненных смесью бензина, каучука и фосфора, имел особо разрушительные последствия. И хотя британская ПВО сбила 11 самолетов «бошей», командир 9-го авиакорпуса люфтваффе Дитрих Пельц был доволен: «рейд возмездия» удался — урон превышал потери многократно.

В самом рейхе войска ПВО (зенитные, прожекторные, радиолокаторные и другие части) входили в состав ВВС. В борьбе с армадами бомбардировщиков Англии и США немецкая ПВО оказалась бессильна: 1050 городов были разрушены от 10 до 97 процентов, а 40 крупных городов вроде Дрездена и Лейпцига на 50–97 процентов оказались в руинах.

В Москве после всех налетов было разрушено 2 процента зданий; в Лондоне — в 27 раз больше, а в самом Берлине разрушений было больше в 30 раз! Заметим притом, что в годы войны Белокаменная была более чем наполовину деревянной и отапливалась печами, так что даже в самом центре советской столицы были сараи с запасами дров. Однако нового «наполеоновского» пожара Москвы не произошло. Москвичи, бойцы местной противовоздушной обороны, успевали сразу же потушить любое возгорание.

Вот и получается, что за главный город страны сражались всем народом, всем миром. На сухопутном театре боевых действий насмерть дрались не только части и соединения Красной армии, но и героические дивизии Народного ополчения. От воздушного противника и последствий его налетов Москву защитили не только зенитчики, прожектористы и летчики, но и сами москвичи.

Об этом и говорили участники заседания «круглого стола», посвященного семидесятилетию отражения первого массированного налета гитлеровской авиации на Москву.

«ПАРАД ПЛАНЕТ»: «УРАН», «МАРС» И «МАЛЫЙ САТУРН»

Ни одну из стратегических операций Великой Отечественной войны нельзя рассматривать в отрыве от происходивших ранее, одновременно с ней или непосредственно после нее. Вот и Московская битва не только отразилась на дальнейшем ходе войны, но и нашла свое прямое продолжение в малоизвестной и малоизученной операции «Марс», события которой разворачивались на московском направлении, в 150 километрах от советской столицы. Причем операцией этой руководил будущий «маршал Победы» — Георгий Константинович Жуков, а над Москвой вновь нависала реальная угроза.

Об этой операции и ее значении в Великой Отечественной войне, о событиях, происходивших одновременно с ней, беседуют участники очередного заседания «круглого стола» — Георгий Александрович Куманев, доктор исторических наук, профессор (руководитель Центра военной истории России Института российской истории РАН); генерал армии Владимир Николаевич Лобов, доктор военных наук (последний начальник Генерального штаба Вооруженных Сил СССР); Михаил Юрьевич Мягков, доктор исторических наук (Институт всеобщей истории РАН); Юрий Александрович Никифоров, кандидат исторических наук (Московский открытый педагогический университет им. М.А. Шолохова); Александр Семенович Орлов, доктор исторических наук; Олег Александрович Ржешевский, доктор исторических наук, профессор (Институт всеобщей истории РАН, президент Ассоциации историков Второй мировой войны); генерал-майор Валерий Юрьевич Черногор (Главное организационно-мобилизационное управление Генерального штаба ВС РФ). Заседание «круглого стола» вел писатель Александр Юльевич Бондаренко.

— Хотя зимой 1941/1942 года гитлеровцы потерпели под Москвой серьезное поражение, известно, что немецкая армия не только не была еще разгромлена, но и находилась достаточно близко от советской столицы, представляя реальную для нее угрозу…

Куманев: Да, немецко-фашистские войска были отброшены от Москвы на какие-то 120–150 километров… Сегодня это расстояние можно преодолеть на электричке за два часа.

— Но почему тогда гитлеровцы оказались под Сталинградом? Почему они не попытались решить исход войны новым сокрушительным ударом на московском направлении?

Куманев: Кстати, вопрос это очевидный, естественный — даже Сталин был убежден, что Гитлер снова предпримет наступление на нашу столицу. Прогноз такого наступления вроде бы был довольно обоснованным. Москва, как мы сейчас сказали, находилась совсем рядом… На самом деле, однако, планы немецкого командования были совершенно иные.

Мне хотелось бы остановиться на этом просчете Ставки ВГК, точнее — Сталина, относительно планов немецкого командования на весенне-летний период 1942 года, относительно главного направления нового немецкого наступления. Сталин пытался определить, каковы были расчеты гитлеровского командования. Снова на Москву? Или какие-то другие планы?

Лобов: Интересно провести параллель к событиям 1812 года, 190-летие которых мы сейчас как раз отмечаем. По сути Гитлер поначалу скопировал стратегию Наполеона. Если у того были планы разгромить войска и овладеть столицей какого-то государства, после чего оно, естественно, капитулировало, то и Гитлер пошел приблизительно по такому же направлению. И по началу войны, и по театру военных действий, и по стратегическому направлению он по сути дела копировал Наполеона. Там же сосредоточил войска и удар наносил на Москву стремясь дойти до нее как можно быстрее, в надежде, что после этого Россия капитулирует.

Ему это не удалось. Тогда Гитлер решил лишить нас бакинской нефти, то есть тех сырьевых источников, без которых не только остановилась бы наша боевая техника, но и встала бы оборонная промышленность…

Куманев: Да, главным направлением немецкого наступления на лето 1942 года было избрано южное. После наступления на Кавказ с выходом в нефтяные районы Гитлер планировал перевалить через Главный Кавказский хребет, дойти до нефтеносных районов Ирана и Ирака.

— Это находит отражение в документах?

Куманев: Конечно, и во всей полноте. Уже 3 января 1942 года, то есть еще в разгар битвы под Москвой, Гитлер в беседе с японским послом Хироси Осимой заявил, что он пока не намерен проводить наступательные операции в центре фронта и что его главная цель — операции на южном участке фронта в направлении Кавказа, кавказской нефти. Сталинград и выход к Волге были в то время второстепенным направлением в планах немецкого командования.

28 марта состоялось совещание в ставке Гитлера, на котором обсуждался план летнего наступления немецко-фашистских войск. Генерал Варлемонт, присутствовавший на том совещании, позднее отметил, что «Москва как цель наступления пока совершенно отпадала».

5 апреля 1942 года Гитлер подписывает директиву ОКВ № 41, в которой прямо говорится: все силы сосредотачиваются для проведения главной операции — на южном участке с целью захвата нефтеносных районов Кавказа, перехода через Кавказский хребет и дальнейших действий в южном направлении.

— Ну а у нас какими были планы на 1942 год?

Орлов: 1942 год мы встречали с энтузиазмом: на полях Подмосковья шла великая битва за Москву, декабрьское контрнаступление показало, что блицкриг терпит крах, и все рассчитывали, что наше победоносное наступление продолжится…

5 января 1942 года в Ставке состоялось совещание с высшим руководящим составом, где Сталин сказал, что нужно продолжить наступление на всех трех стратегических направлениях — силами 6 фронтов. Генерал Жуков возразил, отметив, что сил на все направления не хватит, что наступление с надеждой на успех можно развернуть только на одном, центральном, главном направлении. Его поддержал председатель Госплана Вознесенский, уточнив, что при широком наступлении будут большие трудности с боеприпасами, их не хватает.

Сталин с этим не согласился. Он резко оборвал Жукова и заявил, что Красная армия должна развернуть наступление на всех трех стратегических направлениях. Поставленная им задача и была оформлена как директивное письмо № 03 от 10 января: сделать 1942 год годом разгрома гитлеровского вермахта.

— Всему причиной, выходит, волюнтаризм Сталина, о котором так любят рассуждать отдельные историки?

Орлов: Да нет, здесь все гораздо сложнее — недаром в связи с этим в историографии возникает целый ряд вопросов. Жуков вроде бы предлагал все правильно, и Вознесенский тоже обо всем обоснованно говорил, но ведь и Сталин тоже информацию не с потолка брал. Почему же он поставил войскам задачу, оказавшуюся впоследствии нереальной, невыполнимой?

Теперь стало известно, что в конце декабря — начале января в Москву поступали сведения от наших разведчиков из Германии — от «Красной капеллы», в частности, и от других источников о том, что немцы деморализованы, что 75 процентов немецких дивизий истощены. Они, мол, не способны к наступательным действиям, не хватает горючего, боеприпасов…

Куманев: Разведка дала Сталину завышенные данные о потерях противника — что немецкие войска вместе с союзниками потеряли более 6,5 миллиона человек, из которых более 5 миллионов приходится на вермахт. Это позволяло Сталину считать, что у Гитлера армия выдыхается, что новых резервов нет, и поэтому можно выступать против противника на всех фронтах одновременно…

Орлов: Такую же оценку в отношении немцев, даже более резкую, дал французский генштаб, сведения о чем поступили к Сталину 3 января. Там говорилось, что после разгрома под Москвой немцы будут способны к броску на советскую столицу только к маю 1942 года, но для этого им нужна оперативная пауза. Если Красная армия не предоставит им этой паузы — то есть если зимой продолжит наступление, немцы вообще не смогут в 1942 году оказать ей серьезного сопротивления.

На совещании 5 января Сталин почти дословно повторил этот вывод. Сведения, добытые нашей разведкой, не были дезинформацией — это была действительная, но ошибочная оценка ситуации французским генштабом.

— Не получилось ли так, что разведка информировала Кремль о точке зрения, соответствующей настроениям Сталина? Ведь никто более за рубежом, кажется, не разделял французского оптимизма.

Орлов: Да что вы! Крах блицкрига под Москвой всколыхнул всю Европу. Вступление в войну США породило у человечества надежду, что с гитлеровской армией будет покончено очень скоро. Неслучайно, наверное, в марте 1942-го американцы уже начинают разрабатывать план высадки в Европу…

Лобов: Конечно, наши союзники опасались, что война может закончиться без их участия, и тогда они во всех отношениях окажутся в проигрыше.

Орлов: Это факт. Надежды, что еще немного — и враг будет разбит, не только владели умами людей в Кремле, но и вдохновляли сторонников антигитлеровской коалиции во всем мире…

Они, однако, оказались иллюзорными — сил действительно не хватило. Наступление началось на трех стратегических направлениях, и, хотя мы владели стратегической инициативой до апреля 1942 года, поставленные Верховным задачи решены не были. Потери оказались очень большими, успеха добивались далеко не везде и не всегда — начиная с Ржевско-Вяземской операции, где не удалось развить успех наступления 33-й армии и кавалерийской группы Белова…

Куманев: Мы с полковником Николаем Яковлевичем Комаровым подготовили книгу «Великая битва под Москвой. Летопись важнейших событий». И, когда изучали документы, еще раз убедились, что финал Московской битвы был для нас очень тяжелым, кровавым. Чего стоили одни неудачи в Ржевской операции?

— Ржевско-Вяземская операция Калининского и Западного фронтов закончилась 31 марта, когда наши войска споткнулись на заранее подготовленном противником оборонительном рубеже. Почему этот «первый звонок» не заставил Ставку скорректировать планы кампании 1942 года?

Куманев: Мнение Сталина на заседаниях Ставки было решающим, а он считал необходимым вместо активной стратегической обороны, как предлагал Генштаб, осуществить серию частных наступательных операций в Крыму, в районе Харькова, на Льговско-Курском и Смоленском направлениях. А также в районах Ленинграда и Демянска. Несмотря на определенные возражения начальника Генерального штаба маршала Бориса Михайловича Шапошникова, Сталин дал главкому Юго-западного направления маршалу Семену Константиновичу Тимошенко разрешение наступать на Харьков. При этом Генштабу было запрещено вмешиваться в какие-либо вопросы по данной операции. И, как потом отмечал в своей книге «Воспоминания и размышления» Георгий Константинович Жуков, «события мая и июля показали, что в этом решении был чрезвычайно большой просчет».

А тут еще в руки нашего командования попала карта одного третьестепенного немецкого офицера, на которую был нанесен маршрут обходного удара на Москву с юга. И там у него были пометки, его примерные расчеты, когда гитлеровцы будут в Москве — такого-то числа они берут один город, второй, потом Арзамас, обходят Москву — и она взята… Этот документ, показавшийся Сталину достоверным, подтверждал, что он был прав в своих прогнозах, куда будет нацеливать основные усилия противник.

Однако враг готовился наступать на южном фланге советско-германского фронта, тогда как наши главные силы были сосредоточены в центре…

Орлов: Последующие наши неудачи, Крымская и Харьковская катастрофы, открыли немцам дорогу на Сталинград…

Куманев: Сталинград поначалу был всего лишь вспомогательным направлением… Если взять директиву № 51, то там ясно сказано: главное направление — это Кавказ, кавказская нефть, с выходом на нефтеносные районы Ирана и Ирака. Это уже потом обстановка настолько изменилась, что Сталинград стал играть на этом направлении решающую роль.

— А почему?

Лобов: Во-первых, Сталинград — это мощный экономический узел. Во-вторых, через него шли все коммуникации на юг и на восток. И третье — это был путь на Кавказ, к кавказской нефти.

К тому же через Волгу была одна переправа — именно в районе Сталинграда. Через этот мост осуществлялась эвакуация промышленных объектов: сотни заводов — оборудование, рабочие с семьями. По нему шла масштабная эвакуация скота, о которой сегодня мы абсолютно забыли. А ведь ГКО принял решение: сохранить буквально все, что можно. Проводилась эвакуация на восток сельского населения… Кроме того, здесь проходила огромная масса отступающих войск, разгромленных на Украине, в Белоруссии — без командования, потерявших связь со своими частями… Кроме того, управляемые войска, державшие оборону, тоже отходили, сопротивляясь на новых рубежах. А с другой стороны, из глубины, выдвигались резервы. Сегодня даже трудно представить себе ту, извините, бутербродную ситуацию, которая в то время сложилась на Волге.

Там была масса людей, масса техники, масса скота…

— Наше руководство понимало опасность прорыва немцев на этом направлении?

Лобов: Конечно, понимало. Вот как писал об этом Николай Константинович Байбаков, в ту пору — заместитель наркома нефтяной промышленности СССР. В беседе с ним Сталин подчеркнул, что все наши танки и самолеты — это металл, железо, которое, если не будет горючего, железом и останется. Гитлер это хорошо знает, поэтому и рвется на Кавказ, и надо все сделать, чтобы он туда не дошел. А во-вторых, надо все сделать, чтобы промыслы в районе Грозного, в районе Баку не достались немцам. Если будет угроза сырьевым источникам, придется их ликвидировать. Если же мы можем их спасти, то ни одной скважины трогать нельзя.

Сталин тогда сказал так: если хоть одна скважина будет законсервирована, а немцы к ней не подойдут, вы будете расстреляны. Если же немцами будет что-то захвачено, вы тоже будете расстреляны. Байбаков тогда посетовал: «Вы же мне выбора не даете!» — «А я вам дал право думать», — ответил Сталин. Байбаков сразу же вылетел на Кавказ.

— Что же происходило в это время в самом Сталинграде?

Ржешевский: Позвольте ответить на этот вопрос следующим образом… Так повернулась судьба, что много-много лет назад по заданию редакции «Красной звезды» ныне покойному Петру Михайловичу Деревянко и мне было поручено взять интервью у маршала Василевского в связи с его 70-летием.

— То есть это было в 1965 году…

Ржешевский: Естественно, был разговор и о Сталинградской битве… Мы задали традиционный вопрос, какие дни войны маршалу запомнились особо, и он сказал, что прежде всего это 23 августа 1942 года — самый тяжелый день Сталинградской битвы…

Вы знаете, что немцы тогда прорвались к Волге, был колоссальный авиационный налет… Василевский, член ГКО Маленков, командующий ВВС Новиков и еще два-три человека находились в штабе фронта, в тоннеле под рекой Царицей, где был подготовлен КП… Кругом все горело, кошмар да и только… Ожесточенность боев была запредельной, но все же длительное время остановить противника в средней излучине Дона не удавалось. Некоторые наши части и соединения под сильнейшим напором немецких войск отступали, нередко это отступление превращалось в бегство, войска охватывала паника, и на каком-то этапе создалось совершенно критическое положение. Нужно было принимать чрезвычайные меры. Одной из них, на мой взгляд, самой известной и результативной, был приказ № 227 «Ни шагу назад!», которым давалось право командирам — и не только им — расстреливать тех, кто отступал без приказа. Создавались заградотряды со всеми вытекающими из этого последствиями.

Мы прекрасно знаем, что в современной литературе немало отрицательных и необдуманных оценок этого приказа. Мол, это приказ варварский, неоправданный, из-за него погибло очень много людей… На мой взгляд — и, думаю, не только на мой — этот приказ был в то время оправдан. Положение было отчаянное, нужно было спасать фронт, а может быть, даже страну…

Да, приказ действительно был жесток и категоричен, но его оценка фронтовиками и в то далекое уже время, и сегодня — положительная.

Черногор: К 227-му приказу можно относиться по-разному. Некоторые вспоминают только о заградотрядах и штрафных ротах. Но разве приказ об этом? Вчитайтесь в текст приказа, вдумайтесь в само название — «Ни шагу назад!»…

Ржешевский: Текст сильнейший! «Безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда…»

Черногор: Вот в чем суть… У нас ведь вот до чего искажены понятия: захотел что-то выхватить для себя нужное — и можно этот приказ трактовать как антинародный, антигуманный и прочее. Можно же совсем по-другому на него посмотреть… У нас ныне даже слово «патриотизм» интерпретируют, как хотят, но чаще всего как «последнее прибежище негодяев»…

Мягков: К слову, те, кто критикуют 227-й приказ, видимо, не знают о том, что в декабре 1941 года немцы издали свой приказ — «Держаться!». Здесь можно провести параллель, абсолютно оправданную: недаром же Сталин говорил, что надо учитывать и опыт врага.

Ржешевский: Невольно задумываешься, как же нашей стране удалось создать такой, я бы сказал, фронтовой организм, когда в тяжелейшей, казалось бы, безысходной ситуации и солдаты стояли намертво, и командиры оказались достойные — с самого низшего звена до самого высокого? Когда народ, гражданские люди представляли собою единый сплав с армией, сломать который было невозможно? Разве что уничтожить — только тогда он не имел бы возможности оказывать сопротивления…

Как это все удалось создать? Откуда взялись те великие силы, которые питали армию и народ в годы Великой Отечественной войны, апофеозом которой стали битвы под Москвой и Сталинградом?

Лобов: Как патриот, как аналитик, могу прямо сказать: таких людей воспитала советская идеология, идеи социализма…

Мягков: Да, если взять поколение «отморозков», которое сейчас у нас в стране воспитывается, они бы точно Сталинград не удержали…

Лобов: Но мы не должны забывать и о подборе людей, как тогда предпочитали говорить — «кадров», на важные участки. Те же секретари обкомов, горкомов, районные власти, которые организовывали оборону города, организовывали просто немыслимую по масштабам эвакуацию…

Второе — военные люди тоже были подобраны соответствующим образом. Мы теперь всех их по фамилиям знаем: Еременко, Рокоссовский, Ватутин, Чуйков, Людников, Шумилов… Они ведь не просто пришли откуда-то, не «по блату» были назначены. Их подбирали, в них проникали, и они себя проявляли в боях. Помните, «Красная звезда» недавно писала, как генерал Еременко обещал Сталину, что остановит Гудериана? Вряд ли Сталин верил, что он действительно это сделает, но он видел, сколь крепким был боевой дух у этого военачальника… А потом его воля, энергия, уверенность, подготовка передавались войскам, командирам, личному составу. Это немаловажный фактор — умение подобрать кадры стратегического звена, которые в условиях сложной обстановки не терялись бы, а принимали правильные решения, те, которые ведут к успеху…

Черногор: Сталинградская битва — расцвет полководческого таланта тех военачальников, которых подбирали Ставка и лично Сталин…

Лобов: Фронтами командовали генерал-полковник Еременко, генерал-лейтенанты Ватутин и Рокоссовский. Заметьте, не маршалы, не генералы армии… Начальники штабов и члены военных советов — все были генерал-майорами. Казалось бы — стечение обстоятельств? Нет, очень продуманный шаг. Людей увидели, оценили и дали им эти ответственнейшие участки, чтобы еще раз их проверить… После Сталинградской битвы им присвоили очередные звания, они повели фронты к Победе, их полководческий талант проявился в новых наступательных операциях… Значит, в высшем стратегическом руководстве думали обо всем этом постоянно.

Черногор: Уже потом, на Нюрнбергском процессе, фельдмаршал Паулюс признал, что в битве под Сталинградом «советская стратегия оказалась настолько выше нашей, что я вряд ли мог понадобиться русским хотя бы для того, чтобы преподавать в школе унтер-офицеров. Тому доказательство — исход битвы на Волге, в результате которой я оказался в плену, а также то, что все эти господа сидят здесь на скамье подсудимых».

Орлов: Я добавил бы еще, что нужно отдать должное стойкости и самоотверженности нашего солдата, нашего народа. Свойство народа российского, особенно русского: он долго выдерживает, когда его сжимают. Но когда эта пружина разжимается, то все оковы разлетаются в прах. Помните, как у Симонова: «Надоело бояться! Пусть нас боятся!»

Этот сплав — подготовленных кадров верхнего эшелона и мужества народного, решительность солдат, которым надоело вечное отступление, и решил судьбу битвы под Москвой, под Сталинградом и всех последующих операций.

Никифоров: Если посмотреть шире на проблему, о которой мы говорим, и вообще посмотреть на историю России, то в годы Великой Отечественной войны мы видим какой-то удивительный феномен. У нас все время между народом и властью был как бы зазор, все время проявлялось какое-то напряжение. После Петровской Руси вообще было как бы «два народа в одном» — дворянство и крестьянство были отчуждены друг от друга… Впрочем, и сейчас большинство населения России — неважно, какую идеологию кто при этом исповедует, — критически оценивает власть и желало бы каких-то перемен.

А в годы Великой Отечественной войны этой пропасти не было. Люди воспринимали представителей власти именно как своих представителей…

— Кстати, это явление традиционно… Известно, что и Отечественная война 1812 года дала небывалый дотоле образец единения всех слоев, всех классов российского общества, и в Русской армии в то время царил невозможный для Европы демократизм, когда солдат, офицер, генерал на равных делили и опасности, и трудности похода, и славу… Однако в 1814 году полки вернулись в Россию — и все возвратилось «на круги своя»…

Никифоров: Да, к сожалению… Во время Великой Отечественной войны люди «взвешивали» представителей партии, генералов и самого Сталина, я бы сказал, на весах жизни и смерти. Они видели какие-то просчеты и недостатки руководства, но все равно другая чаша весов перевешивала. Выбор, который люди делали, нашел выход в совершенно необъяснимом: в том, что позднее назвали «культом личности Сталина». Сегодня ведь утверждают, что никто в атаку с именем Сталина не ходил. Неправда: имя это звучало не раз. Посмотрите мемуары участников войны…

— Ну, мемуары пишутся уже после событий, я был сказал, на холодную голову, и в них нередко присутствует элемент заданности…

Никифоров: Согласен. Но если обратиться к сборнику документов ФСБ «Сталинградская эпопея», то можно даже статистически отразить, какое количество людей было настроено патриотическим образом, сколько было критических высказываний. В сборнике помещены материалы военной цензуры по Сталинградскому фронту, и они убеждают, что из просмотренных ста с лишним тысяч писем пятьдесят тысяч, насколько помню, были пронизаны патриотическим содержанием, верой в неминуемую победу…

Ржешевский: Нет, их было более семидесяти тысяч…

Никифоров: Да, и было только пять тысяч с критическими замечаниями. Даже не читая писем, можно судить, как была настроена армия, а значит, и весь народ…

Кстати, критические замечания не относились ни к порядку в войсках, ни к советской власти. Чаще всего это были жалобы на плохое питание и т.п. Пораженческих же настроений вообще нет.

— Можно уточнить, что фронтовики, наверное, не слишком подстраивались под военную цензуру — достаточно вспомнить, что Александр Исаевич Солженицын совершенно спокойно ругал в письме с фронта Сталина, за что и был перемещен с передовой в лагерь… А уж он-то, наверное, понимал, что можно писать, а чего — нельзя…

Мягков: Кстати, из всей кипы просмотренных писем всего в двух присутствуют матерные выражения. Значит, народ-то у нас был чистый. И все общество соответственно…

Лобов: Воспитание народа… Как в семье родители воспитывают детей, так, думается, и в стране крайне необходимо заниматься воспитанием народа на лучших патриотических, национальных и культурных традициях. В Советском Союзе эти вопросы были продуманы сполна, поэтому народ считал себя единой семьей и оказался готовым к самым трудным испытаниям…

Никифоров: Сейчас очень ругают само это понятие — «коммунистическое воспитание», забывая при этом, какие же качества воспитывали… А детей, молодежь приучали к тому, что надо быть честным, что Родину надо любить и быть готовым ее защищать, что ради нее надо трудиться… Это и было «коммунистической идеологией»! Хотя, может, я что-то идеализирую…

Мягков: Вернемся, однако, непосредственно к Сталинградской битве. К осени 1942 года была по существу создана новая армия — взамен потерь, понесенных в зимних боях 1941 года в Крыму, под Харьковом и на других участках фронта… В сентябрьском постановлении ГКО говорилось о призыве 400 тысяч воинов 1924 года рождения, о переводе в действующую армию личного состава из других войск, тыловых структур и проч. Эта армия не с ходу вводилась в бой — в основном люди шли в запасные части, создавались именно те резервы, которые потом и нанесли удар по противнику под Сталинградом.

Лобов: Но сначала Верховному командованию нужно было найти стратегическое решение, позволяющее задержать наступление немцев, а потом нанести огромной силы контрудар…

Куманев: А как, кстати, родился план контрнаступления? Известно, что немало наших высоких военных руководителей приписывали себе чуть ли не первостепенную роль в его разработке. Но мне посчастливилось встречаться с маршалами Василевским и Жуковым, которые рассказывали обо всем в деталях.

12 сентября 1942 года они были вызваны в Москву, к Сталину. Положение под Сталинградом было тогда очень тяжелым, и Верховный предлагал контрударами задержать продвижение противника, ослабить его натиск и хотя бы частично изменить ситуацию к лучшему. Однако у Жукова с Василевским возникло иное мнение: концентрированными ударами, подтянув резервы, перегруппировав силы, ударить по слабым флангам немецкой группировки. Почему слабым? Там были румынские части…

«Выслушав наши соображения, — говорил Василевский, — Сталин немедленно отправил нас в Генштаб, чтобы мы там подготовили конкретные предложения. Потом мы поехали под Сталинград, чтобы на месте еще раз все взвесить. Сталин между тем сомневался, хватит ли у нас резервов, сил, чтобы провести операцию по окружению большой вражеской группировки… Вернувшись, мы доложили Сталину о реалистичности нашего замысла. 13 ноября на заседании Политбюро и Ставки этот план был утвержден…»

— Почему же так много военачальников заявляли о своей причастности к подготовке этого плана?

Куманев: Ставка требовала, чтобы они представили свои предложения, связанные с этим планом. Ведь детали, общий замысел до поры до времени держались в большом секрете…

Мягков: Новые для историков архивные документы говорят о том, что замысел все же вырабатывался в недрах Генштаба. Да, конечно, с ним непосредственно связаны Жуков, Василевский, Сталин, но именно работники Генерального штаба, в частности, полковники Рыжов, Боков, другие офицеры в невысоких званиях, участвовали в выработке этого уникального, в конце концов ставшего бриллиантом в общем замысле плана операции на зимнюю кампанию 1942–1943 года.

Лобов: Любая кампания или стратегическая операция Великой Отечественной войны готовилась и планировалась не одну неделю. Я как-то поинтересовался, как по срокам вырабатывалось стратегическое решение — это как раз касалось Сталинградской битвы…

Хотим мы того или нет — выпячивать личность приходится, ведь решения принимал лично Верховный Главнокомандующий. Самое интересное, как он готовился к этому. Заканчивалась очередная кампания, а он уже приглашал конструкторов, индивидуально беседовал с каждым, выяснял, сколько самолетов, боеприпасов, танков и прочего может быть произведено. Затем как бы дублировал информацию — приглашал директоров заводов, буквально на 5–6 минут. Интересовался резервами горючего, продовольствия, людскими резервами… Приглашал разведчиков, выяснял, что делается у немцев, какие там резервы, планы и т.д. Беседовал с наркомами, с военными — Жуковым, Василевским…

— То есть начинал Сталин с того, что собирал всестороннюю информацию…

Лобов: Да, и только после этого на заседании ГКО предлагал свой вариант, советовался. Потом все всесторонне обдумывал, анализировал — и лишь тогда у него созревал окончательный замысел, и он объявлял решение… Нашему стратегическому руководству надо было уловить момент, когда иссякнут наступательные возможности немецких войск. Было известно, что их боевые порядки растянуты, ближайших стратегических резервов не предвидится, есть только оперативные. Для изучения того, что происходит в тылу у немцев, делалось буквально невозможное.

А самое главное — под Сталинградом было организовано просто невероятное сопротивление. Каждому солдату, офицеру, каждой части, дивизии была поставлена задача стоять насмерть и максимально перемалывать немецкие войска. Стягивать их, молоть, стягивать, молоть… Под прикрытием обороны выдвигались резервы на фланги, справа и слева от Сталинграда. Выбирался момент для нанесения контрудара…

— То есть Сталин в конце концов осознал свою ошибку относительно направления главного удара противника…

Куманев: Нет, даже когда уже совершенно явно обозначилось, что план немецкого командования — это южное направление и туда были брошены все основные гитлеровские силы, мы продолжали сосредотачивать свои главные силы на московском направлении.

— Но почему?!

Мягков: Еще в августе Сталину на стол легло разведдонесение, которое, видимо, пришло из Англии: сообщение о поездке японского посла Хироси Осима на Восточный фронт… Немцы ему говорили, что сейчас идет наступление на Сталинград, что захват Кавказа — это первая задача, а вторая, как говорилось в этом донесении, — это наступление на Москву в течение месяца.

Что оставалось думать Сталину? Мог ли он рассчитывать на то, что сопротивление под Сталинградом автоматически предотвратит наступление на Москву? Сталин был реалистом и предпринимал все возможные меры, чтобы обезопасить и западное направление. А также не допустить оттягивания немецких сил от Сталинграда на другие участки фронта. В этом отношении я клоню к знаменитой операции «Марс», вокруг которой ведется много дискуссий и много копий сломано.

Орлов: Известный американский историк Глене посвятил этой операции книгу, названную «Самое большое поражение маршала Жукова». На самом деле это была отвлекающая операция… По своим срокам она была привязана к «Урану» — Сталинградской операции. Переносилась по срокам та операция — переносилась и эта. «Уран» готовился втайне, а «Марс» чуть ли не демонстративно: было много перебежчиков, у немцев вдруг оказались наши пленные, которые примерно знали, сколько сил будет наступать, полосу наступления… 4 ноября немцам была подброшена информация, что свое главное наступление осенью 1942 года Красная армия начнет 15 ноября под Ржевом.

Мягков: Однако Глене пишет, что операция «Марс» планировалась наряду с операцией «Уран» как мощный одновременный удар… По его мнению, Ставка придавала ей чуть ли не большее значение, чем «Урану», и всей своей книгой доказывает, что советское командование делало расчет на окружение немцев на московском направлении. То, что это не получилось, собственно, и есть «самое большое поражение Жукова».

Орлов: Стратегическая задача операции «Марс», которая началась наступлением Северо-западного и Западного фронтов на западном направлении, состояла в том, чтобы сковать под Ржевом и Смоленском лучшие немецкие резервы.

Если силы, противостоявшие нашим войскам на западе и юге, были вроде бы равны по численности, то на качество войск противника надо обратить внимание. Под Сталинградом половину гитлеровских войск составляли союзники — итальянцы, венгры и т.д. На флангах оборонялись румынские армии, и потому именно здесь было решено нанести главный удар… Зато в районе Ржева, в 150 километрах от Москвы, стояли закаленнейшие немецкие дивизии, составлявшие порядка 40 процентов всех немецких (по национальной принадлежности) войск.

Мягков: Можно сказать, что операция «Марс» имела двуединую задачу: оттягивание немецких сил с южного направления и предотвращение неожиданного удара немцев на Москву. Если бы в разгар Сталинградской битвы 9-я, 2-я танковые дивизии, 3-я немецкая танковая армия вместе с 9-й немецкой армией перешли в наступление на Москву, о каком Сталинграде можно было бы говорить?

Ржешевский: Конечно, немцы замышляли при благоприятных обстоятельствах внезапный удар на Москву, и изучение этого вопроса может принести чрезвычайно интересные открытия. Нужно бы обратиться прежде всего к документам 9-й немецкой армии. Если мы найдем наступательные планы немецкой группировки, это будет большой удачей.

— Однако, сохраняя мощную группировку войск на московском направлении и, возможно, планируя внезапный удар, немцы продолжали наступление на юге?

Лобов: Да, от своих планов они не отказывались. Но 4-я и 6-я армии были растянуты по степям, по Волге, естественно, надо было подтянуть резервы, перегруппировать войска, сосредоточить на новое направление… Немцы надеялись на союзников, они полагали, что фланги у них хорошо прикрыты, что румыны готовы сдерживать натиск наших войск, но самое главное, они никак не предполагали, что контрудар может быть нанесен.

Ржешевский: Известно, что немцы рассчитывали на сопротивление Красной армии, но считали, что для сопротивления, способного сломать их планы, у Красной армии просто не хватит стратегических резервов. Это был главный аргумент — не хватит резервов для сопротивления…

Лобов: Йодль пишет: «Этот удар для нас оказался совершенно неожиданным. Казалось, что вчера на этом месте ничего не было, и вдруг там появились такие силы, которые нанесли этот удар совершенно неожиданно»…

— За счет чего же нам удалось достичь этой внезапности?

Лобов: Сталинградское контрнаступление — это образец достижения стратегической внезапности. В степи, на голом месте, удалось так сосредоточить войска, что немцы этого не заметили! Они думали, что это просто очередные подкрепления подходят. Выдвижение осуществлялось ночью, без фар, предпринимались все меры маскировки, самым строжайшим образом была организована комендантская служба, налажены авиационное прикрытие, противовоздушная оборона — все самолеты противника сбивались.

Черногор: Для достижения внезапности была проведена огромнейшая работа, и то, например, что на километр фронта у нас было сосредоточено свыше трехсот орудий, для немцев тоже оказалось полнейшей неожиданностью…

— Почему же они все это проглядели?

Лобов: Немцев подвели плохая разведка, недостаток времени, незнание нас и наших резервов и, наконец, по-своему сказались зазнайство и самоуверенность.

Ржешевский: Внутреннее кольцо окружения было замкнуто 23 ноября, и в нем оказались более 330 тысяч немецких солдат и офицеров. Наше командование рассчитывало, что будет от 70 до 90 тысяч.

Никифоров: Кстати, фронт немецких войск в окружении под Сталинградом был организован достаточно грамотно. И гитлеровцы держались так долго именно потому, что был создан такой фронт в кольце. Мы ведь знаем, что одна из ошибок наших войск под Вязьмой в октябре 1941 года была в том, что вовремя не создали фронт в окруженной группировке, сразу пошли на прорыв.

— Могли ли войска Паулюса вырваться из окружения?

Лобов: Мы же осуществляли прорывы стратегического фронта и выходили к себе в начале войны. Значит, такая возможность была и у противника. Но, если брать характер немцев и то, что у них была мощная трехсоттысячная группировка, кто из них мог тогда думать о спасении?

Орлов: Да еще учитывая, что Гитлер приказал держаться…

Лобов: Поначалу у них и мыслей таких не было. К тому же был создан воздушный мост — подпитывать. Им говорили: мы вам дадим все необходимое, держитесь, потом дальше пойдете… Надо учитывать и то, что к этому времени немецкие армии были не только растянуты, но и испытывали острый недостаток горючего, боеприпасов, медикаментов.

К тому же — холод. Они могли только выжидать, удерживая занятые рубежи, когда к ним придет помощь.

Никифоров: Хотя Паулюс пишет, и на допросах это проходит, что если бы ему позволили идти навстречу Манштейну, то вполне возможно, прорыв был бы осуществлен. Ведь немцы под Демянском сумели прорвать кольцо, вышли…

А Сталинград, по существу, превратился в символ. Из чисто военного фактора он стал символом немецкой стойкости. Если бы войска Паулюса пошли навстречу Манштейну, это могла бы быть та еще заноза, довольно долго там бы торчала. Может, с учетом того и разрабатывались планы нашего стратегического наступления — «Уран», «Сатурн», то есть окружение практически всех немецких войск на Северном Кавказе, в Ростовской области, Краснодарском крае? 2-я гвардейская и другие армии были нацелены для удара на Ростов, чтобы отрезать всю немецкую группировку на южном фланге.

Куманев: Кстати, 2-я гвардейская армия генерала Малиновского, которая перебрасывалась в район Сталинграда, оказалась в распоряжении Сталинградского, а не Донского, как предполагалось поначалу, фронта.

После того как была блестяще проведена операция «Уран» и 22 вражеские дивизии оказались в кольце, ликвидировать окруженную группировку Ставка поручила командующему войсками Донского фронта генералу Рокоссовскому. Был разработан план операции «Кольцо», согласно которому один удар наносился Сталинградским фронтом в направлении восток — запад, а Донской фронт, окружая эту группировку, наносил второй удар — с западного направления на восток. Таким образом, группировка рассекалась на две части.

Но в это время Гитлер подготовил операцию по деблокированию окруженной группировки силами группы армий «Дон». 12 декабря перешла в наступление танковая дивизия генерала Манштейна.

Орлов: К 20 декабря Манштейн приблизился к группировке Паулюса на 35 километров. Он требовал, буквально бомбардировал ставку Гитлера: «Дайте резервы!» Но резервов ему не давали, потому что в это время продолжали наступление войска наших Западного и Северо-западного фронтов — вот она, операция «Марс»!

Куманев: Все же положение оказалось очень тяжелым — наших сил для отражения Манштейна было недостаточно, и противнику удалось достичь определенного успеха. Тогда Еременко обратился в Ставку с предложением, чтобы 2-ю гвардейскую армию бросили навстречу Манштейну в помощь Сталинградскому фронту.

Рокоссовский присутствовал при разговоре представителя Ставки Василевского по ВЧ со Сталиным. Александр Михайлович обосновал свою точку зрения тем, что положение критическое. Сталин попросил передать трубку Рокоссовскому. В своих воспоминаниях маршал пишет: он тогда сказал, что с этим решением несогласен. Армию Малиновского надо передать Донскому фронту, в сжатые сроки ликвидировать окруженную группировку и только после этого бросить все силы против Манштейна.

Василевский снова взял трубку и опять обосновал свое предложение, говоря, что это неоправданный риск — делать так, как предлагает Константин Константинович. Подумав, Сталин сообщил Рокоссовскому, что он пришел к выводу: армию Малиновского надо все-таки бросить на помощь Сталинградскому фронту. Это в корне изменило положение, Манштейн был отброшен.

Никифоров: 2-я гвардейская армия была перенацелена на ликвидацию прорыва, и, таким образом, вместо «Сатурна» была проведена операция «Малый Сатурн». Если бы немцы вышли из окружения, то с этой группировкой нам еще пришлось бы встретиться летом 1943 года.

— Считал ли потом Рокоссовский, что допускал ошибку?

Куманев: Нет, в последующие годы он не раз говорил, даже включил это в книгу своих мемуаров, что он по-прежнему считает, что был прав, но Ставка все-таки приняла другой план, «надежно гарантирующий от всяких неожиданностей».

Лично я думаю, что блистательный полководец тогда все-таки ошибался.

— Победа под Сталинградом вызвала большой резонанс в мире…

Ржешевский: Да, для мирового сообщества Сталинградская битва имела огромное значение. Можно напомнить о грамоте, которую прислал Рузвельт защитникам Сталинграда и победителям в этой битве.

Мягков: Война к тому времени уже носила коалиционный характер. Потому возникает как бы обратный вопрос: какое влияние на ход Сталинградской битвы оказали совпавшие по времени с ней боевые действия союзников в Северной Африке и на Тихом океане? Историки давно спорят по этому поводу. В западной историографии присутствует мысль, что перелом одновременно произошел как бы на двух участках борьбы: на Восточном фронте под Сталинградом, а на Западном — в Северной Африке, под Эль-Аламейном. Сталинградскую битву пытаются не только сравнивать, но даже уравнивать со сражением при Эль-Аламейне, хотя это совершенно несравнимые события и по количеству вовлеченных в них войск, и по значению.

Тем не менее боевые действия союзников оказывали большое влияние на ход боевых действий на Восточном фронте как в моральном плане — уже можно было сказать, что советские войска сражаются не одни, так и в плане стратегическом. К маю 1943 года создались предпосылки для высадки союзников на Сицилии — в Южной Европе. Естественно, это оттягивало какое-то количество немецких и итальянских войск в том числе с советско-германского фронта.

Ржешевский: Но вскоре, в том же 1943 году, возникли очень большие осложнения в рамках антигитлеровской коалиции. Несмотря на победу в Сталинградской битве, в антигитлеровской коалиции обозначился кризис из-за проблемы второго фронта. Ведь западные союзники, обещавшие — это зафиксировано в документах, — что они откроют второй фронт в 1943 году, от своего обещания отказались. Это и вызвало кризис, из Великобритании и США были отозваны даже наши послы — Майский и Литвинов.

Лобов: Тему можно продолжить… На протяжении всей Великой Отечественной войны Запад очень внимательно нас изучал. Сталинград показал, что мы не только выжили, но и создали экономический потенциал, позволяющий производить достаточное количество боеприпасов, вооружения, у нас есть серьезные людские резервы…

Естественно, битва на Волге явилась толчком к созданию второго фронта. Но не потому, что они нам стремились помочь. Ни в коем случае! Они поняли, что Сталинград — ключ к Берлину, к разгрому Германии, и можно опоздать к разделу «трофеев»…

— Вы думаете, Сталинград можно было считать ключом к Берлину?

Орлов: В начале нашего разговора мы вспоминали, что в январе Сталин поставил задачу разгромить вермахт в 1942 году. Эта задача выполнена не была, но зато в Сталинградской операции действительно был достигнут коренной перелом в войне.

Куманев: Перелом в войне — это непрерывный, поступательный процесс… Победа Красной армии под Сталинградом несомненно знаменовала собой начало перелома во Второй мировой войне в целом.

Ржешевский: Да, в этом и заключается главное значение Сталинградской битвы. Действительно, ни у кого уже не было сомнения в том, что агрессор будет изгнан с советской земли, уничтожен и что прямая дорога из Сталинграда ведет именно на Берлин.

А теперь мне бы хотелось сказать несколько слов о сегодняшних уроках Сталинградской битвы. Мне кажется, если бы мы сейчас имели такую могучую армию — конечно, не в численном выражении, а в современных критериях, — как мы имели в Сталинградской битве, то, конечно, нашему государству было бы намного легче решать проблемы не только внешней политики, но и обеспечения нормальной жизни и безопасности граждан на нынешнем очень неспокойном и трудном этапе общественного развития.

Вольно или невольно приходит также мысль о том, что общество наше должно быть единым. У нас сейчас очень много лозунгов. Много дней, именуемых днями «мира», «согласия», «примирения» и прочее. Вроде бы все правильно декларируется, но намного меньше практических шагов, направленных на восстановление такого единства.

В этом смысле уроки войны и Сталинградской битвы, в частности, исключительно важны. Они — в необходимости восстановления одного, самого важного, на мой взгляд, показателя, который выражается чрезвычайно простой формулой: чувство семьи единой. В войну в Сталинграде это чувство было. Ему тогда как бы не придавали значения: оно было в душе человека, в его сознании, генах — о чем тогда мог быть разговор? Чувство семьи единой — это было чувство единства народа и власти, чувство единства людей разных национальностей, единства поколений… В общем, много составных, совершенно необходимых для государства понятий и принципов, вне которых, как мы сегодня видим, ему очень трудно двигаться вперед.

И какую бы, кстати, прекрасную концепцию патриотического воспитания мы сегодня ни разрабатывали, если у нее не будет исторического фундамента, основанного на всем лучшем, что имели наше государство и его Вооруженные Силы при княжеской Руси, при царской, императорской, советской и постсоветской России, — то даже самые мощные средства, направленные на создание патриотической основы, соответствующее воспитание молодежи, не приведут к значительным, заметным сдвигам. Пусть это покажется кому-то странным, но именно такие мысли рождает у меня сегодня обращение к этим событиям.

В КАЧЕСТВЕ ПОСЛЕСЛОВИЯ

Я умру, я это чувствую…

Михаил Мягков

Известно, что морально-психологическое состояние войск занимает среди слагаемых победы особое место. И возникает вопрос: в чем же советские воины сумели нравственно превзойти гитлеровцев под Москвой? Почему ранее непобедимые солдаты германской армии не выдержали и отступили?

Что представлял собой немецкий солдат к началу войны против Советского Союза? В массе своей это был волевой, грамотный в военном отношении, хорошо вооруженный боец, имеющий опыт боевых действий и убежденный в превосходстве над противником. Воспитание солдат перед отправкой на фронт осуществлялось в строго национал-социалистическом духе.

Из доклада обер-квартирмейстсра генштаба сухопутных войск от 7 октября 1940 года, содержащего указания «по воспитанию политического мировоззрения», следует, что офицер был обязан проводить с солдатами занятия по следующим темам:

«Немецкий народ»: Упор делался на сохранении чистоты арийской расы, создании многодетной семьи. Указывалось, что воспитание в семье должно было исключать появление в немецкой армии дезертиров.

«Немецкое государство»: Подчеркивалось, что опорой государства служат нацистская партия и вооруженные силы. Обороноспособность здорового народа является главным условием военной мощи страны.

«Жизненное пространство»: Солдаты должны были осознать необходимость приобретения новых территорий как основу укрепления государства и его независимости от импорта товаров.

«Фронтовое товарищество»: Офицеру нужно было разъяснить своим подчиненным, из каких критериев состоит это понятие. Фундаментом взаимоотношений военнослужащих объявлялся национал-социализм, идеи вождей партии. Военная служба была почетной во всех отношениях.

В целом немецкий солдат получал вполне определенный багаж знаний, который должен был стимулировать его действия как в тылу, так и на фронте.

Сразу после нападения Германии на СССР встал вопрос о более целенаправленном воздействии на морально-психологическое состояние германских войск. Пропаганда заработала в полную силу. Среди личного состава немецких ударных частей широко распространялось большое количество листовок, брошюр, другой печатной продукции. В войсках появилась брошюра под названием «Почему мы начали войну со Сталиным». Она объясняла нападение на Советский Союз как превентивную меру, сорвавшую планы Красной армии по уничтожению Германии. Советская Россия обвинялась в сговоре с плутократами в Англии, в намерении захватить Балканы и т.п. Страницы брошюры пестрели антисемитскими лозунгами и призывами к германским солдатам бороться со «злыми происками проеврейского сталинского правительства».

Спустя три месяца после начала войны германское командование попыталось объяснить факт непрекращающегося советского сопротивления и возрастающего количества локальных неудач немецких войск. 22 сентября 1941 года отдел боевой подготовки генштаба сухопутных войск представил командованию документ, озаглавленный как «Опыт похода на Восток». В нем, в частности, содержался анализ участия подразделений вермахта в ночных боях, которые в большинстве случаев оканчивались для них неудачно. Отмечалось, что «в это время суток боевые действия распадаются… на отдельные схватки, в которых русские солдаты (примитивный продукт природы) превосходят немецких солдат. Немецкие солдаты лишь в незначительной мере могут в этих схватках использовать свое превосходство в численности и автоматическом оружии…»

В Отчете о боевых действиях 3-й танковой группы с 12 июля по 10 августа 1941 года в районе Смоленска говорилось: «Большие потери, которые, однако, не превышали потерь на Западе, большая физическая нагрузка на войска из-за жары и пыли, душевное напряжение из-за пустынности и обширности страны, ожесточенное сопротивление противника, сознание того, что танковые войска должны вести бой почти одни, без поддержки остальных сухопутных сил, способствовали появлению у войск желания пополниться и получить отдых на несколько дней…» Но сомнений в том, что война будет завершена еще в 1941 году, у них пока еще не возникало.

Начиная с конца августа, судя по письмам с фронта, настроение стало меняться. Свое разочарование реальным положением дел на московском направлении высказал в письме на родину ефрейтор Макс X. из 268-й пехотной дивизии 4-й армии. 2 сентября он сообщил: «У нас наступили скверные времена и большие потери. Уже в течение пяти недель мы лежим на одном и том же месте и по нам все интенсивнее стреляет русская артиллерия. До Москвы еще 150 км… Полагаю, что мы уже понесли достаточно потерь. Нам также постоянно обещают, что возвратят домой, но все время впустую…»

К началу октября командование «Центра» сумело дать отдых некоторым своим частям. Личному составу группы фон Бока перед операцией «Тайфун» внушали уверенность в том, что предстоит последний штурм советской столицы, завершающий войну. Пополнение поредевших подразделений, передача войскам фон Бока дополнительных танковых и пехотных дивизий возвращали германским военнослужащим чувство безоговорочного превосходства над противником. У многих солдат и офицеров поднималось настроение при одном известии, что скоро возобновится стремительное наступление. Является фактом: 2 октября германские военнослужащие пошли в бой с большим воодушевлением. В отчете о боевых действиях 8-го армейского корпуса в сражении под Вязьмой отмечалось: «2 октября в 6 час 00 мин 8-й корпус приступил к атаке. После длительного периода оборонительных боев войска испытывали несравненный подъем. После недолговременной артиллерийской подготовки дивизии прорвали вражеские позиции в результате короткого ожесточенного боя…»

Во второй половине октября 1941 года наступление на Москву забуксовало. Попытки прорваться к Москве сразу же после окружения советских войск под Вязьмой успеха не принесли. В немецких частях начали распространяться настроения неуверенности за исход кампании.

9 ноября 1941 года командование 9-й армии отдало следующий приказ: «Даже если армия вынуждена будет всю зиму пробыть в обороне, то, учитывая ожидаемое весной возобновление наступления, нужно сделать все, чтобы поддержать в войсках прежний наступательный дух… Нужно не допустить того, чтобы войска впали в тупую зимнюю спячку…»

В «особом донесении» командира 2-го батальона в штаб 481-го пехотного полка от 10 ноября 1941 года говорилось: «Настроение в подразделении весьма неважное, главным образом из-за того, что конца войны сейчас еще не предвидится. Настроение, по моему мнению, приближается к настроению немецких солдат в Первую мировую войну, конкретно — в 1917–1918 годах. Они рассматривают потери и временами затруднительное положение вполне нормальным явлением и выполняют свои обязанности, не прилагая особых усилий. Наступательный подъем появляется только в момент последнего прорыва, когда их охватывает бешенство; выжидание в обороне они считают в порядке вещей, так как опасаются изменения обстановки к худшему…»

Многие немецкие генералы и даже простые солдаты в то время невольно стали вспоминать, чем кончился поход на Москву Наполеона Бонапарта. В их походном багаже появились книги, посвященные 1812 году. Действительно, немецким военнослужащим было над чем задуматься. В приказе командующего 3-й танковой группой от 12 ноября 1941 года констатировалось увеличение числа «окопавшихся» солдат, отлынивающих от боевой службы. «В связи с зимовкой в России, — говорилось далее, — войска подвергаются большим испытаниям. При тяжелых внешних обстоятельствах воодушевление и восторженность быстро проходят. Неудачи и поражения могут отрицательно сказаться на боеспособности войск…»

Боевые действия во второй половине ноября — в первых числах декабря 1941 года привели германское командование к осознанию того факта, что моральное состояние военнослужащих вермахта приближается к своему кризису. В период со 2 по 6 декабря представитель генштаба сухопутных войск выяснял положение со снабжением и настроением личного состава 20-го и 57-го армейских корпусов. Первое, что произвело впечатление на офицера генштаба — это боязнь военнослужащих выразить свое мнение по поводу настроения войск: «Нет желания называть вещи своими именами… настроение нельзя назвать ни плохим, ни хорошим…»

В докладе далее говорилось, что войскам не хватает самых необходимых продуктов питания. Мародерство и грабеж стали обычным явлением: «Там, где теперь дислоцируются войска, больше не может быть речи о том, чтобы у крестьянина в хлеву была корова…» Указывалось на большое различие между боевыми качествами прежнего состава частей и пополнением. Молодые солдаты не выдерживали схваток и отступали, даже не израсходовав всех патронов.

Начало советского контрнаступления под Москвой вызвало у большого числа военнослужащих группы «Центр» панические настроения. Призрак поражения армии Наполеона вырос в полную силу. Теперь русские не просто упорно оборонялись, но и эффективно истребляли немецкие войска. Война на уничтожение приняла обоюдоострую форму. Подобные мысли прозвучали в письме унтер-офицера Рихарда Ригера своим родителям в Вюртемберг: «Теперь война приняла другие формы, и борьба с каждым днем делается все ожесточеннее. Сложились такие условия, на которые никто не рассчитывал и которые нельзя сравнить с прежними…»

Моральные силы немцев были до предела перенапряжены. Но, как это ни парадоксально, во многом именно перенапряжение заставляло немцев сражаться с огромным упорством. Однако так поступали не все. Во многих частях уже тогда были отмечены случаи паники. Паника не могла не затронуть самых основ морального духа немецких солдат, их веру в непобедимость германской армии. В декабре рядовой А. Фольтгеймер в письме своей жене жаловался: «Здесь ад. Русские не хотят уходить из Москвы. Они начали наступать. Каждый час приносит страшные для нас вести… Умоляю, перестань мне писать о шелке и резиновых ботиках, которые я обещал тебе привезти из Москвы. Пойми — я погибаю, я умру, я это чувствую…»

Стойкость, дисциплинированность, умение наступать и держаться в обороне отличали немецкого солдата в 1939–1941 годах. Германские генералы верили в своих подчиненных. Но условия, при которых проходило отступление от Москвы в декабре 1941 года, заставили их пересмотреть свои прежние оценки морального потенциала вермахта. Гитлеровское руководство понимало, что обычными мерами восстановить положение невозможно. По мнению фюрера, судьба всей войны зависела теперь от того, удастся или нет выдержать натиск Красной армии. В войска поступила известная директива «держаться» от 16 декабря 1941 года, запрещавшая дальнейший отход. Принимались самые строгие меры, вплоть до расстрела, к трусам и паникерам. Начали создаваться штрафные батальоны для солдат, провинившихся на поле боя или задержанных в тыловых районах.

Интересно, что зимой 1941/42 года многие немецкие солдаты стали чаще вспоминать о Боге и Божьей каре. При описании боевых действий они использовали в своих посланиях термины «пекло», «адский котел» и т.п. Солдат Алоис Пфушер (п/п 11706в) писал с Восточного фронта 25 февраля 1942 года родителям в Баден: «Мы находимся в адском котле, и кто выберется отсюда с целыми костями, будет благодарить Бога. Многие из наших товарищей убиты или ранены. Борьба идет до последней капли крови. Мы встречали женщин, стреляющих из пулемета, они не сдавались, и мы их расстреливали… Ни за что на свете не хотел бы я провести еще одну зиму в России…»

Не менее выразительно написал о ситуации на фронте обер-фельдфебель Р. Мелиг (п/п 07056с) своей знакомой Элизе Грюгнер в Карлсбад 22 февраля 1942 года: «Можешь мне поверить, что здесь нет ничего хорошего. Ужасно! Я не могу тебе писать обо всем подробно. То, что нам за последние 14 дней пришлось пережить, неописуемо. Если бы нам удалось выдержать еще недель восемь! Ну, будь что будет — с Божьей помощью…»

В сознании одних немцев боевые действия вызывали религиозно-мистические чувства, у других — банальную картину бойни; многое, естественно, зависело от образования и воспитания военнослужащего как в школе, так и в семье. Ефрейтор Якоб Штадлер (п/п 19226) описал 28 февраля 1942 года некой Мине Лен из Цигельгаузена свои впечатления от Восточного фронта: «Здесь, в России, страшная война, не знаешь, где находится фронт: стреляют со всех четырех сторон. “Старики” уже сыты по горло этой проклятой Россией. Убитых и раненых больше чем достаточно… В дороге я чуть не заболел и должен был отправиться в лазарет… Лазарет напоминает бойню…»

До февраля 1942 года перспектив скорого прекращения творящегося кошмара, казалось, не было видно. Однако ближе к концу последнего месяца зимы появилась надежда. Напор советских частей теперь уже не представлялся столь сокрушающим. Наступательные силы Красной армии были на исходе — ей явно не хватало резервов. Начался постепенный переход к позиционным формам боевых действий.

Соответственно в письмах немецких военнослужащих на родину стали проглядывать более оптимистические нотки. В них уже не чувствовалось паники и обреченности. Обер-лейтенант Коте (п/п 20224) написал своей жене Бетти Коте в Бестдорф 28 февраля 1942 года: «Только что пробудился от давно заслуженного сна. Пора было, наконец, дать глазам хоть немного отдохнуть… К сожалению, город Белев не имеет уже почти ни одной крыши. Но и из развалин мы ухитряемся строить себе укрытия… Вот придет весна, и тогда поля сражений будут за нами… Мы делаемся сильнее, т.к. постепенно прибывают наши тяжелые орудия…»

6 марта 1942 года ефрейтор Вагнер (п/п 33041) сообщил своей жене Доротее Вагнер в Берлин: «…Мы страстно ждем весеннего наступления, которое должно принести нам избавление».

Из неоконченного письма другого солдата жене Гильде от 13 марта 1942 года можно понять, что в полосе обороны его соединения к тому времени активные боевые действия закончились: «Сейчас наступила маленькая передышка и, может быть, наступит поворот в общем ходе войны…»

Первой реакцией немецких военнослужащих на прекращение отступления вермахта было желание быстро, уже весной — летом 1942 года, исправить последствия своих неудач под Москвой. Но очевидно, что предыдущие отступательные бои и связанные с ними проявления панических настроений имели куда более серьезные последствия. Весной 1942 года в сознании многих военнослужащих вермахта возникает и укрепляется мысль, что на Восточном фронте каждый должен выживать самостоятельно.

В ходе отступления менялся в худшую сторону внутренний климат и взаимоотношения между солдатами непосредственно в боевых частях. Возрос процент проступков, ранее казавшихся недостойными военнослужащих вермахта. В записной книжке погибшего немецкого офицера (фамилия неизвестна) приводятся темы бесед с солдатами относительно искоренения имеющихся правонарушений. И если до ноября 1941 года беседы велись в основном о количестве отправляемых на родину посылок, то уже в январе 1942 года темы резко изменились. Появились такие разделы, как «Кражи у товарищей», «Грабежи», «Драки» — о явлениях, ранее несвойственных германской армии. Однако они стали проявляться во все возрастающих масштабах. Ухудшение внутреннего климата во многих подразделениях стало одной из составляющих снижения морального потенциала германской армии.

После битвы под Москвой солдаты и офицеры в боевых частях вермахта стали все чаще задумываться, что же на самом деле случилось с германской армией.

«Немецкой пропаганде удалось внушить германскому народу… что зима застала наши армии на Восточном фронте врасплох, в самый разгар успешного окружения Москвы, что весна принесет окончательную победу. Но прошла весна, настало лето. Именно весеннее наступление германской армии явилось тем решающим моментом, когда стало ясно, что война с Советским Союзом стала затяжной, что о победоносном окончании войны в 1942 году не может быть и речи и что противники обладают исключительным упорством и одинаковой силой». Так сказал пленный немецкий летчик — командир бомбардировщика Ю-88, сбитого в начале лета 1942 года в полосе Западного фронта. Эти слова наиболее точно отражают тогдашнее состояние многих солдат и офицеров вермахта.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Немецкий план операции «Тайфун»

Гитлер с генералами обсуждает план наступления

«Генерал Мороз» зимой 1941 г. стал нашим союзником

Кремлевская набережная осенью 1941 г.

Враг в небе!

Немецкие танки рвутся вперед

Разгромленная немецкая танковая колонна

Танк КВ-1 проходит мимо подбитого немецкого танка

Советская пехота контратакует

Генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, командующий группой армий «Центр»

Генерал-лейтенант Вальтер Модель, командир 41-го танкового корпуса

Генерал-полковник Гейнц Гудериан, командир 2-й танковой группы

Генерал-полковник Эрих Гепнер, командир 4-й танковой группы

Генерал армии Г.К. Жуков, командующий Резервным фронтом

Генерал-полковник И.С. Конев, командующий Западным фронтом

Генерал-полковник А.И. Еременко, командующий 4-й ударной армией

Генерал-майор Л.М. Доватор, командир 2-го гвардейского кавалерийского корпуса

Ход немецкого наступления в ноябре 1941 г.

Здание манежа зимой 1941 г.

Противотанковые ежи на подступах к Москве

Парад 7 ноября 1941 г. на Красной площади

Лыжники РККА готовятся к рейду в немецкий тыл

Контрнаступление Красной армии в декабре 1941 г.

Автоматчики в атаке

Танки выступают из Москвы

Варежки для фронта. Работницы одной из фабрик вносят посильный вклад в разгром врага

На оружейной фабрике готовят патроны для фронта

Один из трофеев Красной армии

Пленные немцы в объективе камеры

Красноармейцы выдвигаются для контрнаступления

Немецкий офицер наблюдает за окопами Красной армии

Кавалерия Доватора выдвигается на передовую

Салют в Москве

Content

МОСКВА НА ЛИНИИ ФРОНТА
Авторы-составители
А.Ю. Бондаренко, Н.Н. Ефимов

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Глава 1. БОЙЦЫ ВСПОМИНАЮТ

Александр БОНДАРЕНКО. «ОГНЕННЫЙ НШ»

Александр БОНДАРЕНКО. ОСОБИСТ ИЗ 16-й АРМИИ

Александр БОНДАРЕНКО. «ЗАПОЛНИТЬ СТРОЙ, ДВИЖЕНИЕ ПРОДОЛЖИТЬ»

Александр БОНДАРЕНКО. ЗАБЛУДИВШИЕСЯ… KB

Глава 2. ЛЮДИ И СОБЫТИЯ

Геннадий МИРАНОВИЧ. РОЖДЕНИЕ ГВАРДИИ

Анатолий ЦВЕТКОВ, профессор Академии ФСБ России. СУДЬБА ГЕНЕРАЛА РАКУТИНА

Виталий МОРОЗ. КАК УКРОЩАЛИ «ТАЙФУН»

Анна ПОТЕХИНА, Игорь ЦЫРЕНДОРЖИЕВ, старший военный прокурор отдела Главной военной прокуратуры НЕ ВИНОВЕН!

Владимир ЛОТА. «ПЛАН “ЗЕТ” ОТМЕНЯЕТСЯ НАВСЕГДА»

Глава 3. ЗА СТРОКОЙ ДОКУМЕНТА

ПЕРВЫЕ УРОКИ ВОЙНЫ

Михаил МЯГКОВ. ТАК СРАЖАЛИСЬ МОСКОВСКИЕ ЧЕКИСТЫ

«ПО ПЯТАМ УХОДЯЩЕГО ПРОТИВНИКА»

Александр БОНДАРЕНКО. НИ ОДНОЙ СЕРЬЕЗНОЙ ДИВЕРСИИ…

Глава 4. ДАЛЕКО ОТ МОСКВЫ

Борис ФЕДОТОВ. ПОЧЕМУ ГИТЛЕР НЕ НАПАЛ В МАЕ?

Николай ЕФИМОВ. ОПЕРАЦИЯ «СНЕГ»

Глава 5. ДИАЛОГ ИСТОРИКОВ

Александр БОНДАРЕНКО. «ИСТОРИЯ ВОЙНЫ ЕЩЕ НЕ ОПИСАНА И НЕ ИЗУЧЕНА»

«ЕЩЕ ПОЛГОДИКА, ЕЩЕ, МОЖЕТ БЫТЬ, ГОДИК…» (итоги 1941 года, планы на 1942-й)

Николай ПАЛЬЧИКОВ. «ГРАЖДАНЕ, ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!»

«ПАРАД ПЛАНЕТ»: «УРАН», «МАРС» И «МАЛЫЙ САТУРН»

В КАЧЕСТВЕ ПОСЛЕСЛОВИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ