Безымянный Владимир

Убийца ищет убийцу

Глава первая

Оконная рама, вырванная взрывом из окна восемнадцатого этажа высотки на площади Восстания, устремилась вниз, обгоняя по дороге кучу мелких стеклянных осколков, которые дождем посыпались из окон трех этажей выше восемнадцатого и пяти — ниже. Рама набрала скорость, траектория ее полета превратилась в отвесную прямую. Со свистом рассекая воздух, она врезалась в крышу стоящей на площадке перед высоткой «ауди», пробила ее и застряла в машине, возвышаясь над ней, словно монумент, символизирующий разгул терроризма в нынешней столице России.

Грохот взрыва опередил звук от удара, и все, кто находился в этот момент на площади перед бывшим кинотеатром «Баррикады» и даже еще дальше от высотки — у входа в московский зоопарк и на самой территории зоопарка, той, что расположена ближе к Красной Пресне, — вздрогнули первый раз.

Посетители и обитатели зоопарка не слышали уже, как грохнула через несколько секунд оконная рама по крыше машины, и как машина отозвалась неистовым воем сигнализации. Зоопарк взорвался криками всех его диких аборигенов, поднявших такой гвалт, что старичку-пенсионеру, единственному обитателю трехкомнатной квартиры, расположенной примерно в километре от зоопарка, в глубине квартала, образованного улицами, сегодняшних названий которых пенсионер не помнил, но зато твердо знал их прежние, родные ему названия — улица Большевистская, улица Заморенова и переулок Павлика Морозова, сразу вспомнился двадцать шестой съезд коммунистической партии Советского Союза и бурные продолжительные аплодисменты и овации, которыми зал стоя приветствовал докладчика, имя и фамилию которого пенсионер прочно забыл, о чем доклад — тоже, помнил только, что длился он часов шесть с тремя перерывами, во время которых выстраивалась огромная очередь у сортира… Старичок с интересом выглянул в открытое настежь окно, но, увидев только вереницу иномарок, сворачивающих с Большевистской в Предтеченский переулок, плюнул вниз со своего второго этажа и с ожесточением уставился на экран телевизора…

Те, кто оказался ближе к высотке, вздрогнули второй раз от рева взбесившейся сигнализации в разбитой «ауди» и сработавшим вслед за ней звонком сигнализации расположенного на первом этаже высотки «Продовольственного», включившейся неизвестно от чего, несмотря на то, что магазин был еще открыт, и его залах было полно вечерних покупателей… В магазине вылетело два витринных стекла, женщины завизжали, мат мужчин иногда, на мгновение, перекрывал электрически бесстрастный звон сигнализации…

И только те из покупателей, кто находился в «молочном» зале продовольственного, выходящем окнами к зоопарку, а также — в двух смежных с ним, вздрогнули третий раз, когда перекрывая звон сигнализации, ругань продавщиц, визг перепуганных женщин, крики мужчин и отдаленный рев встревоженных обитателей зоопарка, разнесся крик, мало похожий на человеческий, если бы не четко слышимое женское имя, выкрикнутое этим голосом.

— На-а-дя-а! — закричал Иван, едва услышал грохот где-то на улице.

Уж ему ли не узнать звук взрыва примерно стограммового заряда аммонала, обычной начинки радиоуправляемой зажигательной мины ДРУЗ-5, которую он сам не раз применял, когда нужно было ликвидировать не особенно внимательных и не особенно разбирающихся в типах современных взрывчатых средств людей…

Иван сразу же почувствовал, что случилась беда. И беда эта прямо связана с его Надей, которую он всего неделю назад нашел, уже совершенно отчаявшись ее когда-либо увидеть…

Тогда у него не было такого тревожного чувства. Ощущение опасности было, боль от чувства одиночества была так же, как и острейшее беспокойство за судьбу Нади. Но такого, мгновенно накатившего на него чувства потери — не было. Он даже и представить себе не мог, что существует такое острое чувство безысходности…

С таким же, примерно, ощущением провожают взглядом камень, летящий в колодец… Только прибавьте еще жгучее чувство сиротства…

Разбросав нескольких мужчин, застрявших на его пути, Иван бросился к выходу…

— На каком этаже взрыв? — закричал он, увидев мужчину, вбегающего в магазин с улицы и опасливо поглядывавшего наверх.

— А черт его… — запнулся мужчина, испугавшийся перекошенного тревогой лица Ивана. — Высоко где-то грохнуло… Примерно — пятнадцатый-шестнадцатый или даже еще повыше…

Он еще что-то говорил и даже кричал Ивану вслед, но того интересовал теперь только лифт второго подъезда… Если лифт не работает…

И едва Иван убедился, что лифт, действительно, не работает, он просто остановился, не в силах двинуться дальше. Теперь он был уверен, что взрыв прогремел на восемнадцатом этаже… И лифт не работает оттого, что в маленькой квартирке напротив лифта взрывом выбило дверь, взрывная волна пошла дальше, разворотила древнюю конструкцию лифта и повредила кабели…

Иван сел на бетонные ступени лестницы между первым и вторым этажами и сидел несколько минут растерянно, шепча еле слышно:

— Надя… Как же так?…

Потом он тяжело поднялся, еле заставив себя это сделать, и тихо побрел наверх. То и дело на него натыкались люди, выбегающие из квартир и контор, расположенных на втором этаже, на улицу. Таких было довольно много — бежали не столько спасаться от неизвестной еще опасности, сколько из желания не упустить главное из того, что снаружи происходит, из любопытства…

… На восемнадцатый этаж Иван добрел минут через десять. Наверх шел только он, остальные спускались вниз, и взглядывали на Ивана, как на идиота — сверху тянуло дымом. Слух о пожаре повыгонял людей из квартир, бросил их на лестницы подъезда.

Но Иван поднялся уже выше давки на лестнице. С восемнадцатого и семнадцатого этажей люди ушли в первую очередь, едва только увидели расползающийся после взрыва по этажу беловатый дымок. Все они встретили Ивана на лестнице. Иван вглядывался в лица женщин, но ни одно из них не было похоже на надино лицо…

Огонь на восемнадцатом этаже уже гудел, словно в топке печи, раздуваемый сквозняком из повылетавших на всем этаже окон.

Ивана встретил жар.

Едва он попытался пройти по коридору в сторону квартиры, в которой он оставил Надю, как загорелся паркетный пол у него под ногами. Иван все еще пытался продвинуться вперед. Языки пламени с косяков и раскрытых настежь дверей, тянулись к нему, как только он подходил чуть ближе, лизали джинсовую ткань одежды…

Он обмотал голову своей курткой, пряча от жара лицо, голову, но через несколько секунд понял, что куртка загорелась, и ее сейчас придется бросить. Терпеть жар уже было невозможно.

Иван уже не мог никуда бежать, его охватило сильное желание упасть на горящий под ногами пол и сгореть здесь заживо…

Он знал, что Надя горит где-то рядом, но помочь ей не мог…

В отчаянии Иван отбросил в сторону пылающую уже куртку, и жар ослепил его, заставил плотно зажмурить глаза, ресницы на которых тут же обгорели. Вспыхнули волосы у него на голове…

Резкий грохот ворвался Ивану в уши, и он почувствовал какое-то резкое движение раскаленного воздуха на этаже. На мгновение он приоткрыл глаза и увидел несущуюся ему навстречу стену огня…

«Все!» — успел подумать Иван…

Взрывная волна от взорвавшихся в трубах остатков газа, который успела перекрыть аварийная служба на магистральном газопроводе, подхватила его и швырнула вдоль коридора прямо на лестницу, по которой он прокатился почти до семнадцатого этажа…

Здесь его и нашли пожарные.

— Живой! — с искренним удивлением сказал молодой парень в пожарной каске, перевернув обгоревшего Ивана в тлеющей одежде вверх лицом и заметив, что глаза его открыты, а зрачки, хотя и застывшие, как у покойника, но все же немного двигаются.

Иван медленно перевел взгляд со стены на молодого пожарника…

— Крестный… — прошептал он.

— Что? — не понял парень в каске.

— Это Крестный… — повторил Иван, но обгоревшие губы слушались его очень плохо, слова получались невнятные, неразборчивые…

Парень-пожарный подставил ухо, но так ничего и не понял из его слов.

— Молчи уж! — сказал он Ивану. — Силы береги. Сейчас вниз тебя снимут…

Пожарник вызвал командира своего звена, сообщил о том, что обнаружил на лестнице около семнадцатого этажа раненного человека, объяснил — где именно, и заторопился дальше, в зону огня.

— Ну и угораздило тебя!.. — сказал он испуганно, еще раз взглянув на обгоревший голый иванов череп, бугристый и черный от сажи и пепла от сгоревших волос, и побежал вверх по лестнице.

Иван проводил его глазами.

«Крестный» — последней вспышкой мысли мелькнуло в его мозгу. Он даже не успел подумать, что обязательно отомстит Крестному за смерть Нади, но привычное ощущение готовности к убийству к нему вернулось, и он вновь превратился в хладнокровную, совершенную машину убийства, которая еще совсем недавно, прожив неделю с Надеждой, чуть было не стала человеком.

Крестный будет первым, кого он убьет после смерти Нади, решил Иван… Но это было бессознательное решение. Сознание его уже покинуло.

Глава вторая

Через полчаса после организованного им взрыва в высотке на площади Восстания Крестный уже сидел на Арбате, в укромном кабинетике одного из многих в центре Москвы принадлежащих ему лично баров-ресторанчиков.

Ни один из них не имел даже собственного оригинального названия. Все они назывались одинаково и лаконично — «Бар» — и работали круглосуточно. Нельзя сказать, чтобы они приносили Крестному существенный доход. Главным источником его прибыли были, конечно, заказные убийства… За одну только ликвидацию председателя совета директоров известного во всей России «Интегралбанка» Сергея Кроносова заказчик заплатил ему столько, сколько арбатские ресторанчики приносили за год… Но и это были деньги, причем деньги живые и поступающие с завидной стабильностью.

Нет-нет, Крестный не был киллером и не убивал Кроносова сам. Как не убивал почти никого в своей жизни. Убивал Иван Марьев по кличке Отмороженный, убивали еще четыре десятка высокопрофессиональных киллеров, которые до недавнего прошлого работали на Крестного. Он только получал заказы и продумывал варианты исполнения этих заказов. Разрабатывал сценарии ликвидаций.

Из всех его «ребяток», как называл их Крестный, лишь Иван разрабатывал план ликвидации почти всегда самостоятельно. Иногда, правда, Крестный помогал ему своей информацией, своими людьми, своими связями, как, например, при организации ликвидации бывшего премьер-министра России Белоглазова, у которого были реальные шансы победить на выборах Президента России. Несмотря на мощнейшую охрану, Ивану удалось сделать в Белоглазова три точных смертельных выстрела с близкого расстояния и скрыться. Впрочем, выстрелы Ивана практически всегда оказывались смертельными. Но один, без прикрытия, без помощи «бойцов» Крестного, Иван не сумел бы тогда провести эту акцию…

С Иваном Крестного связывали отношения гораздо большие, чем — «заказчик — исполнитель». Да, Иван убивал людей, которых называл ему Крестный, а Крестный платил за это Ивану. Много платил. Работа Ивана была качественной, виртуозной.

Но убивал Иван не столько за деньги, сколько… Он сам бы не смог ответить, почему он их убивает. Наверное — потому, что ничего другого он не умел делать с таким совершенством. К тому же, убийство… Это было его внутреннее состояние…

Крестный знал это. Попроси он Ивана поработать бесплатно, тот согласился бы… Крестный был единственным для Ивана человеком, не то чтобы близким, но единственным, который знал, чем питается отмороженная в Чечне душа Ивана. Крестный берег Ивана, как берегут надежное оружие, никогда прежде не подводившее владельца.

Крестный сидел в небольшом отдельном кабинете, спрятанном в подсобных помещениях ресторанчика и размышлял в одиночестве…

Арбатские бары Крестного тем были и хороши, что главным достоинством каждой такой забегаловки была пара уединенных кабинетиков, о которых мало кто знал, кроме самых проверенных постоянных посетителей. Там можно было уединиться, можно было встретиться, с кем угодно, в стороне от ненужных глаз, можно было спокойно «ширнуться», трахнуть свою подружку или своего дружка, если кому приспичило, можно было и серьезно поговорить, не опасаясь быть услышанным посторонними ушами.

Крестный не раз встречался с Иваном именно в том баре, где он сейчас сидел. Этот бар, ближний к Садовому кольцу, был одним из немногих в Москве надежных мест, где у стен ушей нет.

Ивану Крестный поручал самые сложные задания, о которых любой другой сказал бы: «Это невозможно?». И с полным правом отказался бы…

А Иван делал, и все у него получалось.

Ну, почти все… Кроме последнего раза, когда они с Крестным должны были ограбить тот же самый «Интегралбанк», в котором правительство разместило львиную долю первого транша стабилизационного кредита. Крестный тогда здорово перенервничал, когда Иван не появился в назначенном месте на джипе с двумя миллиардами долларов. Крестный уже чувствовал себя настоящим канадским миллиардером, владельцем небольшого тихого особнячка на берегу озера Онтарио, на канадской стороне, между Оттавой и Торонто… В местах, полюбившихся еще с детства — по книгам и фильмам про индейцев, следопытов и зверобоев…

Но операция сорвалась.

Крестный не знал, почему… Но не по вине Ивана. Тот сделал все четко, в этом Крестный был уверен… В то, что Иван его «кинул», Крестный тоже поверить не мог и никогда бы не смог… Скорее кто-то третий «кинул» и Ивана, и его, Крестного…

В первый момент он решил, что Иван лажанулся в банке, как какой-нибудь начинающий щенок… Но успокоившись и трезво обо всем поразмыслив, Крестный понял, что ошибся, скорее всего, сам…

…Крестный взглянул исподлобья на мрачного верзилу-официанта с пустым взглядом из-под мохнатых бровей, когда тот принес заказанный им салат из крабов и бутылку «хванчкары»…

— Я поторопился… — сказал ему Крестный. — Я слишком спешил к этим деньгам…

Официант взглянул на Крестного, и во взгляде у него абсолютно ничего не изменилось, словно Крестный не произнес ни звука.

— И если кто-то и вмешался в то дело, так это мог быть только Никитин, тварь ментовская… Вспомнил, все же, Сальвадор, сучонок…

Официант еще раз посмотрел на Крестного пустым взглядом и вышел. Он был глухонемым. Крестный знал, что этот официант абсолютно надежен. Когда-то давно он настучал на одного из своих. Ребята хотели его шлепнуть, кстати, здесь же, в этой комнате. Но Крестный посоветовал оставить его работать в ресторане. Только слегка поучить… Ему отрезали язык и проткнули барабанные перепонки. Ничего. Лет пять уже служит нормально…

Когда-то майор госбезопасности Владимир Крестов служил вместе с Никитиным в отделе внешних операций и помотался с ним по свету немало… Внешних операций у госбезопасности хватало… В Сальвадоре они вдвоем с Никитиным разработали операцию по ограблению Национального банка… взяли тогда миллионов сто долларов… Два рюкзака долларами набили… Правда, хорошего из этого ничего не вышло… В руках подержали только.

Даже сейчас Крестный почувствовал старую, хроническую обиду на всех своих бывших сослуживцев по КГБ, которую он испытал, когда они взяли его с деньгами в аэропорту столицы Гватемалы. Он уже готовился расплатиться за старенький, но вполне надежный небольшой самолетик, который ему согласился втридорога продать вышедший в отставку летчик, прослуживший пятнадцать лет в Колумбии, патрулируя самые глухие районы, а заодно и наркотики иногда подбрасывая за хорошее вознаграждение, и вернувшийся в Гватемалу на своем частном самолете…

Тогда Крестов тоже ошибся, оставил Никитина в живых, когда деньги были уже у них на руках… А в результате, не сумел воспользоваться этим полумиллиардом франков. Никитин, придя в себя после удара по лбу пистолетом и увидев, что Крестова след простыл, настучал на него начальству. Крестова, конечно, взяли, но отделался он легко. Руководителем Южно-американской сети госбезопасности был тогда друг Никитина — Романовский. Он помог Никитину отмазаться от ограбления банка, а попутно пришлось отмазывать и Крестова… Деньги вот только отобрали все, до копейки, и они, конечно же, так и канули в неизвестность на счетах комитета госбезопасности… Романовский уверял, что отвез их в Мехико. Позже он обмолвился, что на эти деньги лет десять можно финансировать весь их штат в Западной Европе, все операции внешней разведки…

Беда в том, что сценарий ограбления «Интегралбанка» был почти точной копией той сальвадорской операции, только адаптированной к российским условиям… И Крестный имел все основания предполагать, что Никитин понял по развитию событий, чем они должны были завершиться, вычислил банк, на который должен был нацелиться Крестный… Остальное — дело техники…

Так что Иван был здесь ни при чем… Чем больше об этом думал Крестный, тем меньше допускал мысль, что Иван его «кинул» или сам «лажанулся»…

При чем был Никитин, занимающий с недавнего времени должность руководителя ФСБ. Генерал-майор Никитин. Тварь ментовская…

«Так, значит… Эти деньги накрылись, — уже в который раз констатировал Крестный сам для себя итоги неудавшейся операции по изъятию из России кредита, направленного в нее международным валютным фондом, — Ну и хер с ними! Нужно срочно придумать что-то еще. Ну, это не проблема. Деньги сейчас в России есть, а раз так, значит их можно взять. И я возьму, нет таких денег, к которым я не смог бы найти подхода. Но мне нужен Иван… Без него мне денег не взять… И теперь Иван будет моим…»

Крестный вспомнил взрыв, устроенный им в высотке на площади Восстания и довольно потер руки. Вот это, действительно — удачно!

Он налил себе еще стакан «хванчкары», с удовольствием выпил, поковырял вилкой салат… Потом откинулся на стуле и начал спокойно и обстоятельно вспоминать по порядку сегодняшнее утро…

Утро для Крестного было необычным.

Он своими руками убил сегодня человека. И даже не одного…

Это было событием для него.

Посылая убивать других, приговаривая к смерти сотни людей, убийства которых заказывали его клиенты, сам он убил фактически всего трех человек за много лет своей жизни в Москве в качестве одного из самых крутых, но мало кому известных лично авторитетов… Слышали о нем многие, знали — лишь несколько человек, через которых он получал заказы и деньги… Это была тайная, но, пожалуй, наиболее влиятельная фигура московского криминалитета, часто играющая главную роль в полных убийств и похищений криминальных партиях, разыгрываемых в столице.

А сегодня он сам провел ликвидацию.

И не кого-нибудь, а своего главного на сегодняшний день противника — Надьки, этой драной бабенки, забравшей себе слишком много влияния на Ивана. Крестный ее чуть было не шлепнул однажды, но…

Он поморщился.

Стрелять в живого человека для него было слишком страшно… Эта кровь… Этот вытекающий из прострелянной головы мозг…

Стоило все это только представить, как на него бешенными собаками набрасывались мысли о собственной смерти… Такой же, но еще более страшной…

А сегодня прошло как нельзя лучше…

Он даже и не видел ничего. А воображение свое он сумел обуздать. Смерть, которая наступает мгновенно, так, что человек не успевает даже осознать, что происходит… А потом все дотла сгорает в пожаре, неизбежно возникающем после взрыва… Такой конец не казался Крестному страшным. К тому же, смерть к Надьке пришла неожиданно, она умерла улыбаясь, с приятной мыслью о том, что Иван ее любит и заботится о ней… Хотя на этот раз о ней позаботился Крестный. Очень хорошо позаботился…

…Самое трудное было выследить, где Иван отлеживается, где прячет свою Надьку…

Квартира в высотке на площади Восстания была неизвестна Крестному лишь до вчерашнего вечера. Это была тайная берлога Ивана, где он отлеживался после заказанных Крестным ликвидаций или террактов, справляясь со своими воспоминаниями, со своей ненавистью к жизни… Чечня вновь забирала его к себе и не отпускала на улицы Москвы, порой, по несколько суток, а то и неделю… Иван день и ночь валялся на стареньком диванчике, не в силах вырваться из перемалывающих его вновь и вновь воспоминаний…

Крестный был уверен, что где-то в Москве у Ивана есть такая квартира. Но где?

Найти в десятимиллионной Москве человека, который очень не хочет быть найденным, это, знаете ли, «простенькая» такая задачка, с которой ни один в мире Шерлок Холмс не справится…

Но Крестный рассудил по-житейски…

После того, как он не сумел застрелить Надьку в ее собственной квартире у метро Октябрьская, она должна была туда хоть пару раз, но наведаться. Ну, чтобы шмотье свое какое-нибудь забрать…

Один раз она там уже появлялась, выяснил Крестный у старушек, постоянно торчащих во дворе, замечающих все и всех, знающих все обо всех и помнящих то, что знают… Ее видели как раз в тот день, когда у Крестного с Иваном сорвалось ограбление банка… А потом мужик какой-то за ней зашел, вместе и ушли…

Крестный сразу понял, что это Иван, и аж зубами заскрипел от досады… Ищи теперь… Но потом расспросил, что в руках у них было, и успокоился. Старушки ответственно заявляли, что Надька с мужиком налегке шли, в руках ничего не было…

Раз так, решил Крестный, — вернется еще Надька в свою квартиру. Непременно, она забыла в ней какую-нибудь совершенно необходимую вещь…

Документы какие-нибудь… Или любимые трусы…

Все вышло именно так, как Крестный и предполагал. Он ее выследил…

Ему пришлось караулить неделю около ее дома. Но цель того стоила. А терпению и выдержке при выслеживании добычи Крестный обучился еще будучи стажером-лейтенантом КГБ и месяцами торча на наблюдательных пунктах возле тайника-контейнера в ожидании человека, который должен был прийти за находящейся в нем посылкой. И тот всегда приходил. Нужно было только дождаться…

Поэтому Крестный не сомневался, что рано или поздно появится и Надька в своей квартире. Что он — баб не знает что ли?..

И она появилась. Но приехала не одна, а вдвоем с Иваном…

Крестного перекосило всего, когда он увидел, как прямо к подъезду подкатило такси, и вылезший из него Иван оглядывается по сторонам, а сам правую руку из кармана не вынимает…

О Надькиной безопасности заботится, сволочь!.. Тоже мне — Ромео нашелся! Телохранитель бабский… Влюбленный убийца!

На нем трупов — вагон и маленькая тележка, а он… Да какое там — маленькая… Вагон и еще вагон! В Чечне-то он что вытворял?

Доходили до Крестного слухи, что «Отмороженный» крошил там людей, как капусту, не разбирая — и чеченцев и русских… Говорили еще, что его чеченцы на арену каждый день выпускали, когда в плен он попал… А это значит, Иван каждый день убивал как минимум одного человека. В гладиаторском бою… Это, если схватка была одна, а если — две, а то и три?..

Ну, мать твою, цирк!.. Душа в нем, видите ли, зашевелилась!..

Крестный сплюнул… Как же это упустил он своего Ванюшу?.. Бабе этой отдал, проститутке какой-то из Парка Горького?.. И вот, пожалуйста — совсем парень от его рук отбился…

Крестный не знал даже, как теперь и подойти к нему с новым заданием. Было у него такое чувство, что пошлет его Ваня… Это в лучшем случае… А если Надюша Ванечке во всех подробностях рассказала о своей первой и последней встрече с Крестным, Иван его не пошлет, а пришьет… Ведь Крестный ей тогда все прямым текстом изложил. Что Иван один, а их с Надькой — двое. Одному придется от Ивана отказаться. А отказаться не мог ни он, ни она… Даже, если б захотели отказаться — не смогли бы… Потому, что не головой такие вопросы решаются…

Нет, нет! Нужно ее убирать! Без нее, с глазу на глаз с Иваном, Крестный сумеет его убедить в чем угодно. Выдумывать версии, легенды и разрабатывать планы операций ему не было конкурентов в отделе внешних операций… Этим Крестный владеет виртуозно.

Увидев выходящего первым из подъезда Ивана с огромным баулом в руках и семенящую за ним Надю, Крестный даже засмеялся тихонько.

«Интересно, Ваня, как ты себе это представляешь? — подумал Крестный. — Семейная жизнь, да? Хороша семейка — киллер с проституткой!»

Они сели на такси и вырулили на улицу Димитрова. Крестный на облезшей шестерке-«жигулях» осторожно тронулся за ними. Хорошо еще, он сегодня на машине догадался приехать. А то мог бы и упустить их сейчас… Пока машину сумеешь поймать…

Такси с Иваном и Надей свернуло на Крымский вал и помчалось в сторону Парка… Крестный пристроился на одну машину сзади, чтобы не потерять их на перекрестке, застряв у светофора. Он мог бы держаться и вплотную, машина Ивану была незнакома, но рисоваться слишком откровенно перед Иваном, а значит и — рисковать, — Крестный не хотел. Он был человек осторожный.

Так, неразрывным тандемом промчались Зубовский и Смоленский бульвары, справа мелькнул Арбат, станция метро «Смоленская», потом поднырнули под проспект Калинина и выскочили уже на улицу Чайковского…

Крестный уже приготовился также лихо проскочить площадь Маяковского и Тверскую и гнать куда-нибудь до Самотёки… Но вскоре они свернули на Воровского, затем налево, еще раз налево и оказались на Герцена. Вновь показалось Садовое кольцо, но теперь такси, а вслед за ним и Крестный его пересекли и, сразу за перекрестком сбросив скорость, подрулили к высотке на площади Восстания.

Въехав в дальнюю от остановившегося такси аллейку скверика перед высоткой, Крестный остановил машину и быстро выйдя из нее, поднял капот и склонился над ним, спрятав лицо от случайного взгляда Ивана. Тот, выйдя из такси, чувствовал себя, по-видимому, безопасно. Даже руку в кармане не держал…

Крестный усмехнулся. Ивану и не было необходимости постоянно сжимать в кулаке свой пистолет. Крестный прекрасно знал его способность выхватывать оружие мгновенно, и стрелять прежде, чем он увидит цель в прямом луче зрения. Иван по мишеням, едва замеченным боковым зрением, стрелял с такой же точностью, как в прямом секторе обстрела. И Крестному об этом хорошо было известно. Иван, даже стоя спиной к цели и прицеливаясь только на слух, выбивал девяносто из ста очков… Ровно на десять меньше, чем при обычной, нормальной стрельбе…

Поэтому стрелять, например, в Надю сейчас Крестный даже и не думал. Это было бы равносильно самоубийству. Через доли секунды в ответ на его выстрел прозвучала бы целая серия выстрелов Ивана. Стрелявший сейчас в Надю, получил бы как минимум четыре пули и упал бы, практически, одновременно с ней.

Крестный и не ставил перед собой такой задачи — убить ее сейчас. Сейчас его интересовало только — где прячется Иван и, соответственно, прячет ее… Остальное — дело техники…

От кого прячет? Да от кого угодно… Прежде всего — от смерти.

А если говорить конкретно, то от Никитина, прежде всего. Если тот вычислил Крестного, то, значит, вычислил и Ивана… И опасность теперь грозит и самому Ивану, и всем, кто рядом с ним…

«Вот на этой мысли и надо будет строить разговор с Иваном, когда мы с ним будем обсуждать, как нам жить дальше», — решил Крестный…

Подождав, когда Иван с Надей войдут в подъезд, Крестный поманил рукой пацана лет восьми, деловито направлявшегося в тот же самый подъезд с полиэтиленовым пакетом, из которого торчали два длинных батона и выглядывали горлышки трех полуторалитровых пластмассовых бутылок минеральной воды. Ручки облезлого пакета растянулись и грозили вот-вот порваться…

«То, что надо!» — подумал Крестный.

— Заработать хочешь? — спросил он.

— Сколько дашь? — сразу же спросил мальчишка, не интересуясь даже, что нужно сделать, чтобы заработать это «сколько»…

— Червонец, — ответил Крестный…

Мальчишка презрительно скривил губы…

— Подотрись! — бросил он Крестному и повернулся в сторону подъезда.

Крестный поймал пацана за руку.

— Десять дол-ла-ров, — медленно произнес Крестный, уверенный, что мальчишка не совсем его понял. Или десять баксов для этой сопли — не деньги? Ну, тогда — он сам ничего не понимает…

— Ну! — сказал пацан нетерпеливо. — Чего делать-то надо?

— Видел, перед тобой мужчина с женщиной в подъезд зашли? — спросил Крестный.

— Ну! — ответил пацан.

— Ты этого мужчину раньше здесь видел? — спросил Крестный.

— Ну! — ответил пацан.

— В какой квартире живет, знаешь? — продолжал «допрос» Крестный.

— Не-а! — ответил пацан.

— Узнаешь — десять долларов твои… — сформулировал, наконец, задание Крестный…

— Не врешь? — спросил пацан.

— Не-а! — ответил Крестный.

Но пацан смотрел все еще недоверчиво.

— Ну смотри… Обманешь — я тебя достану, — серьезно так пообещал пацан.

— Гадом буду! — возмутился Крестный таким предположением о его непорядочности в деловых контактах…

— Подержи пакет…

Пацан сунул в руки Крестному пакет со своими покупками и прямо с места в карьер рванул в подъезд, явно рассчитывая успеть на лифт вместе с Иваном и Надей, и тем облегчить свою задачу…

Крестный усмехнулся. Который раз он этим пользовался, и такой прием срабатывал в девяноста девяти случаях из ста. Пацанам всегда нужны деньги, и они всегда рады их заработать…

Именно заработать. Взрослый в такой ситуации просто зашел бы в подъезд, постоял бы там минуты три-четыре, потом вышел бы, назвал Крестному первый пришедший в голову номер квартиры и забрал бы у него «заработанный» таким вот образом червонец.

Но это взрослый. Любой пацан предпочтет действительно заработать этот червонец, пусть для этого придется даже пробежаться, высунув язык, по всем этажам с верху до низу и обзвонить все квартиры подряд… Пацанов Крестный хорошо понимал и всегда обращался к ним за помощью… И они ему всегда помогали…

Мальчишка выскочил из подъезда минут через семь и бегом помчался к спокойно покуривавшему в ожидании его возвращения Крестному.

— Давай. Червонец. — запыхавшись, выговаривал слова по отдельности пацан. — Узнал! На лифте с ними ехал. И вышел с ними тоже… Все узнал!

Для убедительности он еще и головой кивнул. Низко так. Чтобы у Крестного никаких сомнений не осталось, что и вправду узнал…

Он протянул руку за деньгами. Крестный вложил в нее десять долларов и сказал:

— Ну?

— Восемнадцатый этаж. Девяносто восьмая, — протараторил пацан, спрятал деньги в карман и, уцепившись за свой пакет, потянул его к себе.

Но Крестный не торопился его отпускать.

— Слушай, мужик, — сказал он. — Мне еще твоя помощь понадобится. Завтра. Поможешь?.. Не подведешь?.. Я заплачу…

— Сколько? — опять прежде всего задал пацан главный для себя вопрос.

— Останешься доволен… — улыбнулся Крестный. — Я не обижу…

— Сколько? — повторил пацан.

— Ну-у… Двадцать, — расщедрился Крестный. — Ты с утра подходи сюда, часов в девять… Мне этой женщине подарок передать нужно будет. У нее праздник завтра будет. Что-то вроде дня рождения. Ее Надей зовут. Надеждой. Люблю я ее, понимаешь… А сам не могу. Мы с тем мужиком, что с ней шел, не ладим… Сделаешь?

— Приду, — сказал пацан. — Завтра утром, в девять… Только ты не забудь деньги с собой взять… Отдай мой пакет…

И пацан убежал со своими батонами и честно заработанными десятью долларами.

Крестному он понравился. Хороший мальчишка. Сообразительный… Жаль даже немного, что именно он попался сегодня Крестному под руку… Его бы в школу киллеров, которую в течение нескольких лет держал Крестный, из него неплохой «боец» вышел бы… Жаль, жаль, что школа прекратила свое существование…

Глава третья

…Утром Крестный был готов передать Надьке свой «подарочек». Небольшую зажигательную мину он уложил в контейнер, сделанный в форме большого грейпфрута, заехал с утра на базар, купил апельсинов, яблок, груш, бананов, винограда. Все это красиво уложил в купленную им на том же базаре плетеную корзинку.

В девять он был уже у высотки, сидел в машине и поглядывал на дверь второго подъезда, в котором находилась квартира номер девяносто восемь… Пацан появился минут пять десятого и, как только вышел из подъезда, закрутил головой, выглядывая Крестного.

Крестный высунулся из окна машины и помахал ему рукой…

— Подождешь немного? — спросил он пацана, когда тот подошел. — Хочешь, в машине со мной посиди. Покурим, поболтаем…

— Не-а, — сказал пацан. — Мамка увидит — уши надерет… Я лучше поиграю пока тут рядом. Позовешь, когда нужно будет…

— Идет, — согласился на это предложение Крестный. — Тебя как зовут-то?

— Артем Павлович, — солидно ответил пацан. — Мельников. А тебя?

— А меня — дядя Ваня, — представился пацану Крестный. — Только ты далеко не отходи, чтоб мне не искать тебя…

Крестный был уверен, что дождется момента, когда Надька останется дома одна. Пусть даже ждать придется до самого вечера. Пацан никуда не денется, в этом Крестный не сомневался. До вечера придется ждать, будет ждать своей двадцатки до вечера.

Но до вечера не пришлось ждать ни пацану, ни Крестному… Видно, судьбе тоже не терпелось посмотреть финальную сцену, затеянного Крестным спектакля… Хватило и двадцати минут.

Ровно в половине десятого из подъезда вышел Иван. Один…

Даже издалека Крестный увидел, что у того Ивана, которого он знал и с которым провернул столько дел, не может быть такого выражения лица. По-житейски озабоченного. Хозяйского. Домашнего.

Не может быть у Ивана дома. Все его мысли о доме сгорели в Чечне. Вымыло их из его мозгов кровью тех, кого убивал Иван… Что может вырасти на пепелище? Неприхотливый дикий сорняк?

«Эдак он еще и ребеночка захочет родить… — раздраженно подумал Крестный. — И вообще о деле забудет. Обо мне… Идиот. Ведь он ничего не умеет, кроме того, как людей убивать… В грузчики пойдет? Ну-ну… Самое для него место. Лучше и не придумать. После десятков, а иной раз и сотен тысяч долларов, которые Иван имел от меня за каждое дело, садиться на пахнущие потом и воровством заработки грузчика?.. Ванюша, наверное плохо себе представляет, куда суется… В жизнь он суется!»

Крестный презрительно хмыкнул и с раздражением и в то же время с удовлетворением проследил, как Иван скрылся в дверях одного из отделов «Продовольственного», занимавшего весь первый этаж высотки. Судя по тому, что в руках у него был объемистый, но пока еще тощий баул, возвращаться собирался он не скоро. не раньше, чем этот баул основательно потолстеет.

«Праздничек себе решили устроить? А, ребятишки? — думал Крестный, вылезая из машины. — Ну-ну, праздники — дело хорошее. Я праздники люблю! Только, вот, старика Крестного не позвали. Это невежливо. Ведь не чужой человек Ванюшке-то, как ни как… Но я не обижаюсь… Молодость, она эгоистична… Забывает, что есть на свете старость. А той, ведь, тоже что-то надо…»

Крестный помахал рукой пацану и достав с заднего сидения корзинку с раскатившимися фруктами, постарался вновь разложить их красиво и аппетитно. Икебанистый, такой дизайн сделал…

Крестный опять хмыкнул, на этот раз весело. Собственный каламбурчик ему понравился.

«Вот мы с Артюшей сейчас эту икебану Надюше и преподнесем в подарочек. Чтобы от души икебануло… Раз уж у вас праздничек, ребятки, примите подарочек от старика Крестного…»

— Пойдем, Артюш, — сказал Крестный подбежавшему пацану, — поздравим тетю Надю.

Крестный подхватил корзинку, взял пацана за руку, и они скрылись в подъезде.

«Напрасно ты, Ваня о жизни задумался… — думал Крестный, пока они с Артемом, предвкушавшим момент обладания своими двадцатью долларами и ни о чем другом не думавшим, поднимались на лифте. — Жизнь — она такая сучка… Не каждый кобель ее трахнуть сумеет… Твое, Ваня, дело — смерть. Вот ее и держись. Она не обманет. Да ты и сам это знаешь… Что-то у тебя с головой, Ваня… Ну, ничего… Я помогу. Я сейчас, Ваня. Сейчас…»

На восемнадцатом этаже Крестный первым делом внимательно рассмотрел, как расположена на этаже девяносто восьмая квартира. Ее дверь оказалась прямо напротив лифта. Затем он спустился на один пролет лестницы ниже, к семнадцатому этажу, вручил корзинку с фруктами Артему и проинструктировал его.

— Позвонишь в квартиру. Тетя Надя спросит тебя сначала — кто это? Ничего не ври. Не умничай — что посылка, мол… Ей посылок неоткуда получать. Не откроет… Она женщина пуганая. Поэтому говори только правду. Дядя Ваня, мол, просил передать вам эти фрукты, чтобы вы не скучали… Она обрадуется, вот увидишь… Тетя Надя дверь откроет, а ты передашь ей корзинку. Она одна сейчас… мужик тот в магазин ушел… Ты все понял?..

— Что тут понимать-то! — буркнул Артем. — готовь деньги…

— Подожди, подожди! — остановил уже побежавшего было Артема Крестный. — Когда протянешь ей корзинку, скажи такую фразу: «Я вас тоже поздравляю…» Договорились, Артем Павлович?..

— Ну! — ответил пацан.

— Валяй! — отпустил его Крестный. — Фрукты не растеряй!..

А сам достал из кармана небольшой пульт, состоящий из импульсного генератора, выдающего единственную, строго зафиксированную частоту… Ту, на которую настроен детонатор…

Крестный напряженно прислушивался, спрятавшись за углом, и заботясь пока лишь о том, чтобы не оказаться в прямой видимости от Артема…

Он слышал, как тот позвонил в дверь, как сказал фразу про «дядю Ваню», как щелкнула и заскрипела, открываясь, дверь.

Тишина.

Голос Артема:

— Я вас тоже поздравляю!..

«Пора! — нервно задергал правой щекой Крестный. — Ну!»

Он нажал кнопку на пульте. И не дожидаясь фронта взрывной волны, бросился вниз по лестнице. Волна взрыва догнала его уже на семнадцатом… Его повалило на площадку перед лифтом.

Крестного переполняла радость от удачно совершенной работы, но улыбаться, вроде бы, ситуация не позволяла. Сразу после взрыва захлопали квартиры, зашумели голоса, завизжали женщины…

«Чего это я разлегся, однако, как на пляже! — подумал Крестный. — Сейчас, ведь, припекать начнет. Надо пойти жильцов проинформировать, что рвануло что-то на восемнадцатом этаже… И что пожар…»

Огня Крестный еще не видел, дымом не пахло. Но Крестный знал, что пожар непременно случится. Мина-то — зажигательная…

Жильцы всех квартир, те, что дома оказались, высыпали в коридор. Поднявшийся на ноги Крестный пошел им навстречу с лестницы…

— На восемнадцатом пожар! — закричал он. — Где телефон?

— Что случилось?

Спрашивали сразу все, поэтому можно было не отвечать. Да Крестный и не собирался этого делать. Откуда, ему, в самом деле знать, что там случилось… Мало ли отчего пожары бывают…

— Не знаю! — кричал он, пытаясь спровоцировать панику. — Нужно пожарных вызывать! Где телефон? Сгорим все на хрен!

Кто-то бросился звонить, остальные ломанулись по квартирам, и минуты через две на лестнице, ведущей вниз, уже была давка.

Крестный понимал, что нельзя спрашивать, где находится черный ход, который его сейчас интересовал. Даже в такой напряженной обстановке у кого-то может возникнуть недоумение — почему, собственно, он сам этого не знает? А сообщать всем и каждому, что он не живет в этом доме, Крестный не собирался. Когда начнутся разборки с ментами, те сразу же обратят внимание на присутствие человека, который не является жильцом дома. Он и так уже достаточно нарисовался со своими криками: «Пожар! Пожар!»…

Но спрашивать ничего и не пришлось. Часть жильцов бежала в сторону, противоположную лестнице у лифта, куда-то в конец коридора. Направившись за ними, Крестный убедился, что там-то и находится еще одна лестница — вокруг грузового лифта, который не работал также, как, наверное, и пассажирский…

Лестница была узкая, без окон, застрять на ней в давке было гораздо более вероятно, но этот путь вниз больше устраивал Крестного. Встречаться с разъяренным, как предполагал Крестный, Иваном, который, наверное, пробивается сейчас наверх через поток спускающихся вниз жильцов, в его планы не входило…

Когда он, наконец, выбрался на улицу и уже садился в свою машину, появились первые пожарные машины. Крестный посмотрел наверх. Из окон восемнадцатого этажа выбивалось пламя…

«Ну, что ж, Ваня, — подумал Крестный, — до скорой встречи!»

И включил зажигание.

Глава четвертая

…Иван ушел из больницы, в которую его отвезли вместе с другими, обожженными на пожаре, утром следующего после взрыва дня.

В больнице он сначала бредил, повторяя лишь два слова: то — «Надя», то — «Крестный». Его чем-то укололи, он затих и проспал до вечера, не почувствовав, как его осматривали несколько врачей. Иван не слышал, как они совещались прямо рядом с его кроватью и решили, что он очень легко отделался — незначительными ожогами кожи головы и более сильными ожогами кожи рук.

Их даже удивляло его бессознательное состояние, они пожимали плечами, но потом решили, что это результат нервного потрясения во время взрыва… Ивану сделали еще укол и оставили в покое…

…Иван проснулся, словно вынырнул из толщи вязкой непрозрачной жидкости, не пропускающей ни света, ни звука. Он долго лежал без движения и разглядывал потолок у себя над головой. Ни одной мысли не шевелилось у него в мозгу… Так он пролежал часа два…

Наконец, не выдержавшие неподвижности мускулы лица заставили его брови слегка дрогнуть, и тут же резкой болью отозвалась обожженная кожа на голове. И одновременно в мозгу вспыхнули два коротких слова: «Надя!» и «Пожар!», которые через мгновение уже слились в короткую мысль: «Надя умерла!»…

Иван резко сел на кровати, морщась от боли. Находиться в неподвижности он уже не мог… Мысль, которая только что возникла в его голове, гнала его из больницы, где все, во что упирался его взгляд, утверждало, что Надю можно было бы спасти, если бы он успел раньше… Иван знал, что это ложь, он понимал, что его Надежда умерла сразу, во время взрыва, а не во время пожара, но видеть больничную обстановку тоже не мог.

Он встал и рассмотрел, во что он был одет. Больничный халат, в зеленую полоску на сером фоне, и трусы — больше ничего…

Иван вышел из своей двухместной палаты, вторая кровать в которой пустовала, и заглянул в соседнюю. Там спали женщины. Одна из них открыла глаза и посмотрела на Ивана с недоумением… Иван сдержанно-вежливо кивнул ей, молча выругался и вышел…

С третьей попытки он нашел палату, в которой лежали мужчины, но ни у кого из них не оказалось одежды… Иван разозлился и решил разыскать какие-нибудь штаны, чего бы этот ему ни стоило. Вернее — их владельцу. Иван не хотел привлекать своим халатом внимания ни милиции, ни прохожих, когда покинет стены больницы…

Он спустился по лестнице на первый этаж и разыскал приемное отделение… На улице уже рассвело, хотя было всего часа четыре утра. Нянечки и санитарки еще не начинали свою утреннюю возню со швабрами, суднами, пузырьками с мочой и прочими больничными прелестями… В коридорах было пусто и тихо…

В приемном дежурный врач, мужчина лет тридцати пяти, спал, уронив голову на стол, напротив него сидела со спицами в руках пожилая медсестра и вязала что-то большое и по-зимнему пушистое..

— Ты это чего? — строго спросила она у показавшегося в двери Ивана.

— Мне бы одежду свою найти, — Иван слушал себя с удивлением, словно и не он говорил сейчас таким просящим, униженным тоном. — паспорт я в рубашке забыл… И страховка на квартиру там была…

— Сразу, что ль, не мог сказать, когда тебя переодевали?..

Иван хотел возразить, что он был без сознания, когда его привезли в больницу, поэтому сказать ничего не мог, но тут же понял, что в этом нет никакой необходимости. И даже смысла нет. Поскольку никакого паспорта и никакой страховки в карманах его одежды, конечно, не было… Спор получился бы чисто теоретический…

Поэтому он промолчал, только принял еще более виноватый вид…

— На складе, значит, твоя одежда… Где ж еще ей быть?.. — буркнула медсестра. — До утра, что ль, дотерпеть не можешь?

— Беспокоюсь я, — промычал Иван, — не пропали бы мои вещи…

— Анну Иванну буди, раз приспичило… — медсестра хихикнула. — Пожалеешь, что в живых остался!.. Она на складе сейчас и спит!..

И медсестра захохотала вслед Ивану.

Склад Ивану удалось разыскать минут через двадцать. Он порядком поблуждал по закоулкам первого и второго этажей больницы, натыкаясь на закрытые двери, заваленные хламом лестницы, заставленные кроватями коридоры… Склад оказался в подвале, где, несмотря на душную августовскую ночь стояла приятная прохлада, что Иван сразу же почувствовал обожженной кожей. Дверь склада была закрыта изнутри на швабру — самый надежный «замок». Открыть дверь, запертую таким образом не под силу было бы открыть и десяти таким как, Иван, — они могли бы ее только снять с петель или выломать вместе с косяком…

Иван принялся барабанить в дверь ногой, поскольку каждое прикосновение к коже рук вызывало резкую боль… Он барабанил минуту, не меньше, прежде чем за дверью раздался визгливый мат и в течение следующих трех минут Иван слушал чрезвычайно конфиденциальные и даже можно сказать интимные подробности о жизни не только своих родителей, но и бабушки с дедушкой, а также своих детей, которых у него никогда не было, а также братьев и сестер. Подробности касались, в основном их сексуальной ориентации, а также количеству случайных связей, которые они имели с представителями дикой и домашней фауны, что и привело, в конце концов к рождению Ивана.

Иван просто замер и заслушался, потому что это было что-то вроде соловьиной трели — природное и совершенное по форме…

— Анна Ивановна! — подал он голос, дождавшись паузы, — как бы мне деньги свои найти, что в одежде остались… Триста долларов…

— Нету здесь никаких денег! — тут же отреагировал только что мастерски матерившийся голос, причем совершенно спокойно, без всякого возбуждения. — А ты в чем одет-то был?

— Да ты эти деньги и не найдешь сама, Анна Ивановна, — попытался убедить ее Иван. — Они ж в подкладке зашиты были…

— А это уж не твоя забота, чего я найду, чего нет! — отрезала Анна Ивановна. — Ты вали отсюда, пока сторожа не кликнула…

Иван понял, что избрал неверную тактику и тут же ее скорректировал.

— Анна Иванна, ты сама уж, пожалуйста, не шарь, — просяще-испуганным тоном запричитал Иван. — Не ровен час, уронишь… Доллары-то у меня вместе с гранатой спрятаны были…

Иван услышал, как загремела швабра по полу, визгливый голос вновь что-то заорал, но теперь уже Иван увидел его обладательницу. Дверь распахнулась. В ней появилась невысокая сухонькая старушонка, лет семидесяти-семидесяти пяти, в грязном мятом больничном халате неопределенного цвета, с всклокоченными седыми волосами и круглыми от страха и возмущения глазами.

Она выскочила из двери склада прямо на Ивана и он, морщась от боли в обожженных руках, поймал ее голову, зажал рот. Старуха продолжала кричать, но теперь это было лишь приглушенное мычание. Иван повернул ее голову на сто восемьдесят градусов. Мычание из-под его ладони сразу прекратилось…

Иван затащил старуху обратно в дверь, бросил ее тело у стены.

Одежда была разложена по полкам без всяких пакетов или мешков. На некоторых вещах Иван видел слой пыли, видно, ее владельцы давно уже не покидали больничных стен. Но вообще вещей было гораздо меньше, чем предполагал Иван. В несколько раз меньше, чем больных, находящихся в стационаре. Но Ивана эта загадка не заинтересовала, ему нужно было как можно скорее выбираться из больницы, а для этого найти что-нибудь для себя подходящее.

Сначала под руку попадались сплошь женские вещи. Как будто это была женская больница. Иван сообразил, наконец, и начал поиски с другого конца полок. Минут через пять он выбрал себе джинсы по росту, правда — с вытянутыми коленями и разлохмаченные снизу, но на это было наплевать. Найти рубашку оказалось намного легче. А больше Ивану ничего и не нужно было.

…Когда он, уже одетый в найденное на складе барахло, покидал больницу, ее коридоры начали потихоньку оживать, наполняться стуком швабр и ведер с водой, звяканьем каких-то склянок и шумом наполняющегося водой бачка в туалете… Было уже часов шесть утра…

Иван не помнил, как он вышел на улицу, куда пошел, не узнал даже района Москвы, в котором оказался. Он просто шел, механически передвигая ноги и пугая редких встречных прохожих своим лысым черепом в пятнах ожогов и какой-то оранжевой мази…

Он долго шел без единой мысли в голове, просто наслаждаясь легким утренним ветерком, который обдувал прохладой его ожоги. Когда солнце поднялось чуть повыше, Ивана начал беспокоить его жар и он сделал самую естественную в такой ситуации вещь — спрятался от солнечных лучей в каких-то кустах, встретившихся на его пути. В кустах было прохладно и спокойно. Иван улегся, и, пролежав без движения с полчаса, задремал…

Иван проспал весь день и проснулся, когда солнце уже село. Голова его была абсолютно ясная. Кожа на голове немного болела, на руках — тоже, но это была ерунда для Ивана, выносившего прежде и не такую боль с упрямым терпением. Главное — он хорошо помнил все, что с ним случилось до взрыва, помнил, что его Надежда умерла, и помнил, что он это пережил…

Иван чувствовал, что рана, нанесенная ему взрывом, понемногу затягивается…

Он даже объяснял Надину смерть причинами, для обычного человека скорее мистическими, чем реальными. Он, Иван, предал свою Хозяйку — Смерть. Он захотел жить, и был наказан за это… Он просто забыл, что в жизни ему с его грузом воспоминаний, с его утопленной в крови душой, нечего делать. Его стихия — смерть, и жив он будет лишь до тех пор, пока она будет рядом… Просто он это забыл. И она ему напомнила… Иван чувствовал даже какую-то вину за это свое предательство…

Но это не значило, что он простил того, кто осуществил волю смерти и убил его Надежду… С этим он еще должен будет разобраться.

Иван не был до конца уверен, что это сделал Крестный. Надя рассказала ему далеко не все, из того, что произошло в ее квартире, когда к ней явился Крестный и пытался ее убить… Она только сказала Ивану, что еле спаслась от какого-то маньяка, который пытался ее застрелить, и что ей удалось его обмануть и убежать…

Когда Надя рассказывала, как он выглядит, Иван решил, было, что это именно Крестный… Но тогда полной уверенности у него не было. Она появилась только сейчас — после взрыва в высотке, и была, собственно, ничем не мотивирована… Иван решил разыскать Крестного и у него самого выяснить обстоятельства смерти Нади, если они, конечно, тому известны. Ну, что ж, и это тоже придется выяснить… Ну, если это Крестный!..

Иван сделал непроизвольное движение правой рукой, словно наматывал на кулак кишки из распоротого живота живого еще Крестного…

Он встал в каких-то кустах, огляделся… Как это его занесло на Ваганьковское кладбище?

Он ничего не помнил… И что за шмотье на нем одето? Господи, как это его в милицию не забрали в таком виде! Уже одним своим видом Иван нарушал существующий порядок. Первое, что неизбежно приходило на ум — сбежал от куда-нибудь. Скорее всего — из психушки… Туда и вернут, даже разбираться не станут…

Нужно было срочно переодеться… Для этого нужны были деньги.

Об оружии Иван не особенно беспокоился. В Москве у него было устроено шесть тайников, в которых лежало по полному комплекту его обычного вооружения, патроны, документы и деньги тоже…

Но Иван сам себя обманывал, сразу же и твердо решив, что из тайников брать деньги нельзя — это неприкосновенный запас. Остается только один вариант — деньги были еще в квартире Нади. Там же, кстати, хранились и пять пистолетов, тех самых «номерных», которые Иван забрал у убитых им «бойцов» Крестного, когда тот спровоцировал Ивана на участие в «игре» в охотников и зайца. А, ведь, Иван спас тогда этого старого засранца, которого чуть не задавили его же взбунтовавшиеся «мальчики»…

Цель для себя он сформировал однозначно — попасть в надину квартиру…

Если бы Иван мог наблюдать за своей психикой со стороны, он понял бы, что цель его совсем другая. Просто его защитный психический механизм не позволяет сформулировать ее в истинном виде.

Иван стремился быть рядом с Надей.

То есть — умереть.

Но он не мог себе этого сказать прямо, поскольку все его существование после возвращения из Чечни строилось на стремлении быть рядом со смертью, но не переступать черту, за которой наступают необратимые события, и его жизнь прекращается… Это было существование на лезвии ножа, динамическое равновесие, — на одной чаше весов было обостренное желание смерти, на другой — столь же острое желание ее избежать…

Желание быть рядом с Надей означало нарушение этого равновесия. Психика Ивана отказывалась пропустить в сознание мысль о сознательном стремлении к смерти. Происходила подмена — желания быть с Надей на желание быть в ее квартире…

Стремление Ивана в квартиру Нади — бессознательное, но неудержимое стремление самоубийцы к намыленной веревке…

Взрыв в высотке разрушил сам принцип, на котором держалось его прежнее существование. Со смертью Надежды умер и сам Иван, только эта смерть еще не произошла в реальности. Она была где-то в ближайшем будущем, и Иван неуклонно приближался к ней с каждыми днем, с каждым часом, сам того не подозревая.

Смерть постепенно вырастала в нем изнутри, на руинах тех ценностей, на которых держалась его жизнь последние годы…

И вторая мысль, которая возникла в его голове сразу после первой — «Надю убил Крестный!» — была, фактически, мыслью о самоубийстве. Все тот же защитный механизм не разрешал проникнуть в сознание Ивана желанию самостоятельно лишить себя жизни, слишком развит был в нем инстинкт самосохранения.

Только этот инстинкт и позволил Ивану выжить в Чечне, вытерпеть все, что выпало на его долю и — не умереть, не сойти с ума… Только этот инстинкт разрешал Ивану убивать своих близких друзей, когда его заставляли это делать под угрозой смерти, и давал силы и способности побеждать соперника в ежедневных схватках на гладиаторской арене, когда его хозяин выставлял его без оружия против врага, вооруженного огнеметом… Только этот инстинкт помог Ивану не сойти с ума во время бесконечного заключения в чеченском «карцере», когда Ивана за попытку побега из плена посадили в выгребную яму под сортиром, и он несколько суток провел по горло в дерьме, повиснув, чтобы не утонуть в вонючей отвратительной жиже, на цепях, которыми он был прикован к столбам сортирной будки…

Инстинкт самосохранения нашел тогда единственно возможный выход для загнанного обстоятельствами в тупик сознания Ивана — изменить систему существовавших у него прежде ценностей, поставить выше всего то, что было реальнее всего в чеченской действительности.

А наиболее отчетливой реальностью для Ивана в Чечне была смерть. Смерть ходила рядом, она жила с Иваном. Смерть превратилась тогда для Ивана в основу его жизни, его дальнейшего существования…

Если бы Иван мог об этом размышлять сознательно, он понял бы, что конец этому существованию пришел гораздо раньше, — тогда, когда он встретился с Надей… А взрыв в высотке только изменил сценарий финала, который его ожидал в недалеком будущем…

Отмороженная душа Ивана, чуть отогревшись и оттаяв около Нади, потеряла ориентиры своей прежней жизни и вступила на путь, ведущий к ее концу — она захотела «забыть» о Чечне, смыть с себя чеченскую грязь и кровь, очиститься… Не понимая того, что вся эта пролитая Иваном кровь заменяла ей теперь сам воздух, необходимый для продолжения существования…

Иван неосознанно искал повода для того, чтобы побывать в надиной квартире, создать для себя иллюзию прежней близости с ней. И, конечно, повод нашелся — ему срочно нужны деньги. И хотя деньги можно было достать и в других местах, Иван направился именно туда, на улицу Димитрова, к метро Октябрьская…

… Он пришел туда под утро, проделав весь неблизкий путь от Ваганьковского кладбища пешком, но не замечая усталости.

Поднявшись в квартиру, которую он открыл спрятанным за косяком ключом, Иван не мог думать о Наде. Он вспоминал лишь о том, где спрятана пачка долларов и пистолеты. Вспомнив, он полез в ящик с инструментами — и ничего в нем не обнаружил. Оглядевшись вокруг, он заметил, что в квартире что-то изменилось, чего-то не хватает, хотя и не мог понять — чего именно…

Однако это его интересовало совсем мало. Иван забыл даже — ради чего он сюда пришел. Он закурил и, не отдавая себе отчета, что делает, лег на кровать, на который впервые почувствовал прежнюю власть над собой той женщины, о которой не мог сейчас думать.

О Наде он и не думал. Истинная причина все больше овладевала его сознанием, хоть он этого и не понимал. Он просто лежал и подчинялся какому-то неодолимому внутреннему желанию — закрыть глаза, не двигаться и впустить в свое сознание те картины, которых он в страхе избегал с тех пор, как познакомился с Надеждой…

Иван закрыл глаза и забыл о сигарете, застрявшей у него между пальцев.

На него вновь навалилась Чечня…

Глава пятая

…Промозглое раннее осеннее утро разбудило Ивана, — лучшего во всей горной Чечне рукопашного бойца, воина-легенду, на котором его хозяин сделал огромное состояние и которым дорожил больше, чем женой, детьми и даже своим оружием, — противной сыростью, от которой на коже Ивана выступала роса и воем собак во всем затерянном в горах чеченском селении.

Болело плечо, из которого вчерашний соперник, труп которого сегодня лежал на дне ущелья, рядом с десятками других врагов, убитых Иваном, вырвал зубами клок мяса в тот момент, когда его шейные позвонки хрустнули под пальцами Ивана. Но Иван привык не обращать внимания на боль. Он был жив, и это была единственная ценность его существования, остальное просто не имело значения…

Собаки надрывались то хором, то поодиночке, но Иван не слышал обычных хриплых криков хозяина, которыми тот усмирял свою свору, сторожившую Ивана, не слышал ругани трех охранников, нанятых хозяином сторожить Ивана. Собакам разрешили выть, сколько угодно их собачьим глоткам, и это было странно, необычно.

Дальше утренние события начали развиваться еще более необычно.

Хозяин никогда не трогал Ивана по утрам, давая ему возможность восстановить свои силы для вечерней схватки. Один из охранников приносил ему полведра горячей похлебки и огромный кусок мяса, обычно баранины или козлятины, которую Иван сразу же отличал по специфическому пряному вкусу. На запахи он давно перестал обращать внимание и самый отвратительный запах воспринимал, как само собой разумеющееся, как и все остальное, что окружало его сейчас — длинную цепь, которой он был постоянно прикован к врытому в землю столбу и которую пытался время от времени разорвать, но она была слишком крепкой для него; автоматы охранников, постоянно нацеленные в его сторону; вечерние костры, которыми был очерчен круг арены для схватки; необходимость убить того, с кем судьба и желание его хозяина столкнет его сегодня вечером на этой арене…

Но сегодня хозяин пришел сам ранним утром в сопровождении двух охранников. Они уселись у входа в сарай, в котором содержали Ивана, и, как обычно, взяли его на мушку, пока хозяин находился близко от него. А хозяин присел неподалеку от лежащего на куче соломы и старого тряпья Ивана и начал что-то хрипло говорить по-своему, по-чеченски… Иван не знал его языка, но хорошо разбирался в интонациях его голоса, и четко отличал, например, возгласы одобрения от приказов, пусть даже и произнесенных ровным, спокойным голосом…

Но сейчас в голосе хозяина он слышал какие-то очень непривычные нотки. Тот словно жаловался на что-то Ивану, в его словах звучали обида и негодование… И это было тем более странно.

Иван перебрал в памяти события вчерашнего дня и не нашел никакой своей вины перед хозяином. Вчера он не отказывался от еды, не рвал свою цепь, схватку выиграл чисто, хотя, может быть, слишком быстро и не так зрелищно, как хотелось бы его хозяину. Но тот вчера вновь сорвал солидный куш на ставках, это Иван видел по тому, каким довольством светилось лицо хозяина, когда тот провожал победившего Ивана в его сарай и приковывал на цепь… Деньги были главным удовольствием в жизни его хозяина.

Нет, Иван был абсолютно ни при чем, случилось что-то, к чему он не имел отношения, но касалось это, судя по всему, именно Ивана…

Хозяин часто повторял слово «Асланбек». Иван знал, что Асланбек — имя старика, который неизменно сидел в центре группы самых почетных зрителей, ставок никогда не делал, но хозяин всегда платил ему часть своего выигрыша… Асланбек был очень стар, судя по всему, бешмет висел на его иссохшем теле мешком, даже седая борода была жиденькой, и как бы выеденной временем, но глаза смотрели сурово, а на лице никогда не появлялось ничего похожего на улыбку или хотя бы, усмешку…

Асланбек, вероятно, был старейшиной рода, к которому принадлежал хозяин Ивана, вождем или кем-то, — черт их разберет, этих горцев, какие у них звания и должности существуют…

Иван не разбирался в таких тонкостях чеченской жизни, ясно было одно — Асланбек был самым уважаемым человеком для всех зрителей, что собирались вокруг арены смотреть ежевечернюю схватку.

Хозяин замолчал и начал теребить себя за ухо в явном замешательстве. Это был верный знак того, что сейчас он начнет говорить по-русски.

Иван смотрел на него внимательно, поскольку уже чувствовал, что ситуация серьезная и касается она его напрямую…

— Ты…

Палец хозяина уперся в грудь Ивана.

— …русский свэнья, идешь с Асланбек… Его брат нэ хочэт дэньги… Он хочэт тэбя… Там…

Палец хозяина показал на потолок.

— …ты сдэлаешь вэсело для Асланбек.

И хозяин вновь залепетал что-то по-чеченски. Из всех его дальнейших слов Иван разобрал только слово «деньги», которое чеченец, хмурясь, повторил раз, наверное, пятнадцать…

Хозяин встал, махнул рукой охранникам, те отковали Ивана от столба и под стволами автоматов перевели в другой сарай, на противоположном краю селения, рядом с самым большим в селении домом, вырубленным в скале и похожим на настоящую крепость. От этого дома веяло средневековьем, войной, осадой, звоном булатной стали, запахом сгоревшего пороха и визгом пуль…

В каменном сарае, куда привели Ивана, его встретил седой старик, очень похожий на Асланбека, но заметно помоложе, он был не таким иссохшим. На поясе у него висел кинжал в старинных, искусно выделанных ножнах, в руке он держал какой-то странный пистолет.

Иван удивился, узнав парабеллум, огромный и неуклюжий, который в России встретить в употреблении теперь практически невозможно, разве что, у дилетантов, начинающих киллеров-самоучек.

Старик махнул пистолетом куда-то в сторону, и охранники приковали цепь Ивана к большому железному кольцу, вделанному в стену сарая…

Старик жестом удалил всех из сарая, в том числе и хозяина Ивана, и встал перед Иваном, глядя ему в глаза и не спуская пальца с курка парабеллума. Потом он поклонился Ивану и, к его удивлению, заговорил по-русски, гораздо лучше, чем Ивану вообще приходилось слышать когда-либо от чеченцев…

— Мой брат, великий воин Асланбек, умер ночью… Обычай велит мне проводить его в последнюю земную дорогу с великими почестями, достойными его величия… Ты будешь сопровождать его в святую Небесную Ичкерию, как дикий цепной пес, который веселит сердце хозяина своей злобой и ненавистью… В долине наших предков живут все великие люди, которые рождались когда-либо среди народа нохчиев. Аллах поселил их выше снежных вершин, среди небесных заоблачных гор… Пойти с Асланбеком — великая честь для тебя, раб… Тебя выбрали за твое искусство убивать и твою злость… В Небесной Ичкерии много великих воинов, и у всех них есть рабы, ушедшие с ними — служить им в стране предков… Асланбек любит ваши веселые собачьи драки. Ты будешь веселить Асланбека своим искусством и своей злостью…

Он замолчал.

Молчал и Иван, понимая, что попал в безвыходную ситуацию… Он знал, что не имеет никакого смысла ни угрожать, ни, тем более, — просить этого старикашку, собирающегося сегодня похоронить Ивана вместе со своим сдохнувшим, наконец, старшим братишкой.

Иваном овладело бешенство от сознания своего бессилия. Он злобно задергал свою цепь. Подбежал к стене, намотал цепь на руки и, уперевшись обеими ногами в стену, начал изо всех сил тянуть вбитый в нее штырь, на котором держалось кольцо. Штырь не шелохнулся. Иван в ярости отскочил от стены и бросился в сторону старика, насколько хватила цепь. Когда она полностью натянулась, Иван подпрыгнул как можно выше и постарался ступней правой ноги дотянуться до ненавистной ему физиономии.

Ивану не хватило буквально нескольких сантиметров. Его нога в форменных спецназовских ботинках просвистела перед носом у старика. Натянутая цепь дернула Ивана назад, и он упал на каменный пол.

Старик удовлетворенно засмеялся, и несколько раз выстрелил в пол рядом с Иваном.

Иван вскочил и снова бросился на старика. Цепь вновь опрокинула его на пол.

— Молодец! — похвалил его старик. — Хороший зверь! Злой!

И вышел из сарая.

Охранники тут же притащили здоровенный чан с дымящейся водой.

Иван, не мывшийся в горячей воде, наверное, с полгода, смотрел с изумлением, как от воды поднимается пар. Даже на расстоянии от чана он чувствовал тепло, которое от него исходит…

Охранник бросил ему на пол кусок мыла и махнул стволом автомата в сторону чана — лезь…

Иван не заставил себя упрашивать. Его тело требовало горячей воды и плевать ему было на то, что должно случиться с этим телом через несколько часов. Старину Асланбека сопровождать в Небесную Ичкерию? Да хоть самого черта в ад! Сейчас Иван не мог думать ни о чем — только об этой горячей воде…

Иван снял ботинки — добротные, крепкие, надежно защищающие ноги от ударов о камни. От рубашки у него остались клочья, даже не прикрывавшие его тело, Иван содрал с себя эти лохмотья и отбросил далеко в сторону от чана. А форменные спецназовские брюки, тоже порядком изодранные, но еще не расползающиеся на лоскуты, он не мог бы снять при всем желании.

Месяц назад кованый ботинок одного из соперников снес ему с левой икры кожу вместе с мясом. Чтобы унять кровь, Иван после боя сильно прижал к неглубокой, но обширной ране смоченный собственный мочой брезент штанины и держал так, пока штанина не прилипла. Эту процедуру ему приходилось повторять практически после каждого боя в течении всего месяца. От резких движений на арене брезент от раны отрывался, и она опять начинала кровоточить. После боя он опять унимал кровь проверенным уже способом, а потом не в силах был заставить себя оторвать брезент от раны — знал, что кровотечение возобновится.

Удивительно, но Иван, который на арене держал удары с поразительной стойкостью, вне боя боялся этой маленькой боли, которую должен был причинить сам себе… И теперь, когда нужно было лезть в воду, он не решился этого сделать. Но и отказаться от воды он тоже не мог. Поэтому Иван, не долго думая, залез в чан в брюках.

Охранники заржали. Иван даже внимания на них не обратил.

Горячая вода резанула болью по раненой ноге, но Иван быстро притерпелся к этой боли… Через некоторое время брезент брюк отмок и оторвался от раны. Иван, наконец, смог избавиться от осточертевших ему грязных и вонючих брюк. Он швырнул их подальше от чана мокрым комком, совершенно не думая о том, что через некоторое время ему придется во что-то одеваться…

Иван плескался в обжигающей воде, как щенок, не думая ни о чем, испытывая только блаженство от разливающегося по телу тепла, изгоняющего из него холод горных ночей, пробравшийся в самые кости. Цепь, прикованная к браслету на его правой руке, постоянно звенела, но Иван забыл о ней, как о досадной мелочи, присутствие которой не может испортить удовольствия от горячей воды…

Охранники, сидящие у входа посматривали на него с презрением, но стволы их автоматов, как и прежде, направлены были в его сторону. Слишком велика была слава Ивана, как непобедимого бойца, как убийцы без оружия, чтобы они могли хоть на миг забыть об этом…

Иван так увлекся свалившимся на него удовольствием, что не услышал автоматных очередей раздавшихся снаружи… Охранники вскочили и выбежали на улицу… Стреляли рядом, буквально — у входа…

Там явно шла перестрелка, в которой участвовали с десяток автоматчиков. Время от времени раздавались и звуки пистолетных выстрелов, в которых Иван узнал голос парабеллума брата Асланбека. Он сидел в чане с водой и прислушивался к тому, что происходит на улице… Смысла происходящего он не понимал, но отдавал себе отчет, что события развиваются помимо его воли, что хоть как-то повлиять на ситуацию у него нет никакой возможности…

Наконец снаружи раздались какие-то хриплые крики и все затихло. Минут через пять в сарай вбежал его прежний хозяин, увидел Ивана, сидящего в чане с водой, выругался по-своему и злобно заорал что-то на Ивана. Тот понял, что должен вылезти и с огромным сожалением покинул остывшую, но теплую еще воду…

Он стоял перед хозяином голый, от холодного воздуха нагревшееся тело покрывалось мурашками, Ивана начинало слегка трясти…

Хозяин опять выругался, выбежал наружу и через несколько минут вернулся с ворохом одежды. Иван узнал бешмет и рубашку, в которых только что он видел старика с парабеллумом. на рубашке видны были дыры от автоматной очереди, с расплывшимися вокруг них кровавыми пятнами… Хозяин зло закричал на Ивана, и тот принялся торопливо одеваться, потому что уже порядком дрожал от холода… Старик был чуть выше Ивана ростом и одежда висела на Иване мешком, но ему на это было наплевать так же, как и на кровавые пятна. Пачкаться чужой кровью ему не привыкать. Он с удовольствием натянул на себя эту одежду, еще хранящую тепло тела только что убитого человека, вместо своего рванья…

Ритуал сопровождения покойного Асланбека в Небесную Ичкерию отменялся, это Иван сразу понял, и это было сейчас самое главное… Смерть, которая подошла к Ивану вплотную, вновь отступила и теперь наблюдала за ним издалека… Ждала своего момента.

Глава шестая

Крестный знал, как разыскать Ивана во многомиллионной Москве…

Рано или поздно, но Иван, тоскуя без своей Нади, придет в квартиру на улице Димитрова. Квартира долго будет стоять без хозяйки, вообще без присмотра. По клочкам тела ее хозяйки, разорванного и разбросанного взрывом, а потом еще и обгоревшего в пожаре, опознать Надьку не смогут, решил Крестный и был в этом совершенно прав. Ее исчезновение соседей не особенно насторожит. Бывало, что она и раньше пропадала по нескольку дней, а когда умерла больная мать — то и неделями…

Иван обязательно туда заявится — душу себе травить. Тут-то и надо его встретить. И постараться прибрать к своим рукам.

«Главное — чтобы он меня сразу не пристрелил, не дав слова сказать… — подумал Крестный. — Ну, да: бог не выдаст — свинья не съест… Другими словами: авось прорвемся…»

Чтобы самому сутками не наблюдать за квартирой, Крестный нанял какого-то синяка, зимой жившего в котельных, а летом — в сараях и гаражах, за десять рублей в день. В микрорайоне он известен был как Савелич. Ни имени, ни фамилии его никто не знал. Только отчество. Да и то — бог весть — его ли? Савелич несколько раз в сутки проверял — есть ли кто в квартире? Делал он это очень просто — двумя мазками пластилина прилепил на щель между дверью и косяком волос, и каждые три часа проверял, цела его «контролька»? Как только кто-нибудь появится в квартире, Савелич должен послать Крестному сообщение на пейджер.

После третьего своего визита к двери квартиры, Савелич, измученный мыслью о невозможности открыть дверь и поживиться, чем бог пошлет, буквально обнюхал и облизал всю дверь вместе с косяками. К своему, скорее удивлению, чем к радости, он обнаружил в щели за одним из косяков ключ и без колебаний открыл дверь.

Следующие полтора часа он обследовал квартиру и сделал из нее несколько рейсов, перенося все, что рассчитывал выгодно продать, в укромное место в одном из гаражей неподалеку… Последние случайные прохожие давно уже добрались до своих домов, дворники еще досматривали предутренние сны, и поэтому челночные рейсы Савелича не привлекли ничьего внимания…

На одной из антресолей над кухонной дверью он обнаружил ящик с нехитрыми бытовыми инструментами, и начал ковыряться в нем, прикидывая, почем можно загнать три отвертки, молоток и плоскогубцы на Тишинском рынке… Его рука, шарившая по ящику, наткнулась на какую-то перетянутую резинкой пачку. Савелич не понял, что это такое ему попалось и поднес пачку к самым глазам, поскольку зажег он в квартире только маленькую настольную лампу, да и ту завесил каким-то покрывалом, чтобы свет не было видно снаружи… В руке у него были деньги. Прямо в лицо Савеличу смотрел кто-то из американских президентов. Как его имя, Савелич, конечно, не знал, но ему точно было известно, что именно этого старичка рисуют на стодолларовых купюрах.

Он так и уселся на задницу, растерявшись от своей находки. Такой суммы он отродясь в руках не держал… Год, наверное, можно пить, и то на опохмелку останется.

Судорожно сунув деньги в карман, он вытряхнул из ящика все, что там было и замер при виде вывалившихся к его ногам пяти пистолетов…

Через десять минут ящик стоял на своем месте на антресолях, все дверцы в шкафах и шифоньере были аккуратно закрыты, сдвинутые с места стулья водворены на свои места. Зачем все это он делал, Савелич и сам не знал. Просто ему было страшновато от того, что хозяин, или хозяйка, войдя в свою квартиру, сразу же увидят следы его непрошенного пребывания…

Он даже подумал, не сходить ли в гараж и не принести ли обратно телевизор, видеомагнитофон и другие вещи? С этой мыслью он и вышел из квартиры не забыв погасить лампу и ровненько свернув покрывало, положить его на свое прежнее место.

Выйдя на улицу, он вспомнил о пачке долларов, лежащей у него в кармане. Настроение его сразу улучшилось, и находка не казалась такой уж страшной.

Пять пистолетов, которые лежали теперь у него в полиэтиленовом пакете вместе с серебряными чайными ложками, консервным ключом и парой стаканов из тонкого стекла, представлялись ему хорошим товаром, за который на той же Тишинке можно получить солидный куш… Откуда ему было знать, что на пачку долларов, лежащую у него в кармане, можно было купить таких пистолетов ящиков пять… Да еще — с патронами к ним…

Смурного мужика с хитрыми глазами, который подвинтил ему сторожить эту долбанную квартиру, Савелич решил послать к едрене фене вместе с его гонораром, которого едва хватило бы на пару бутылок водки… Он теперь этой водки купит столько, сколько захочет…

Стоило об этом подумать, как мучительно захотелось выпить… Савелич направился к ближайшему ларьку, в котором тускло тлел свет слабенькой лампочки, и забарабанил кулаком в окошко.

— Эй, часовой! — закричал он в окошко, уловив там, за пыльным стеклом какое-то движение. — Дай пузырек! Душа горит.

Савелич вытянул из пачки одну бумажку и тыкал ею в стекло. В открывшееся окошко выглянула заспанная женская физиономия и сонный голос ответил.

— Давай деньги другие, у меня сдачи нет…

Савелич растерялся и пробормотал:

— Какие такие другие? Там все такие.

За окошком последовала секундная пауза, затем из него резко вынырнула рука с раскрытыми ножницами и воткнула один конец ножниц Савеличу в горло…

— А-а-а… — захрипел он, отшатнувшись и заваливаясь на бок.

В ларьке хлопнула дверь, женщина лет тридцати с молотком в руке выскочила наружу и одним крепким ударом по затылку прервала хрип, издаваемый Савеличем. Потом подхватила его подмышки и утащила с освещенного тротуара в тень за ларьком…

…Не дождавшись очередного сообщения от своего часового у надькиной квартиры, Крестный понял, что пора вмешаться самому. Что там могло случиться с нанятым им Савеличем, его волновало мало, вернее сказать, совсем не волновало, но Ивана из-за этого он мог упустить, а это его нисколько не устраивало.

Обнаружив дверь в надькину квартиру незапертой и лишь слегка притворенной, Крестный сразу же напрягся и сконцентрировался.

«Иван! — мелькнуло у него в голове. — Заметил Савелича и замочил его… Значит, зол сильно… Но идти к нему надо, а то потом не отмажешься от этого взрыва. Надо сейчас, пока у него мозги в раскоряку… Только бы не выстрелил сразу, не дав слова сказать…»

Крестный осторожно прошел в квартиру, молясь, чтобы дверь не заскрипела, но та к его радости открылась почти бесшумно. Озираясь в ожидании удара, Крестный шаг за шагом продвигался по квартире со все возрастающим недоумением — где же Иван? Неужели — пустой номер, и Савелич просто грабанул квартиру и скрылся?

Он уже почти совсем отчаялся увидеть Ивана, и шаг его стал уверенным и неосторожным, как вдруг в зале, который у Надьки служил одновременно и спальней, он обнаружил лежащего на неразобранной кровати Ивана в каком-то совершенно дурацком одеянии, явно с чужого плеча. Лицо его, лишенное бровей и ресниц, было спокойно. Волос на голове тоже не было. Глаза прикрыты…

«Спит? — подумал Крестный. — Вот это — ни хрена себе! А я-то думал, он места себе не находит, на стенку лезет… Видно дело еще хреновее, чем я думал…»

Он подошел вплотную к кровати, склонился над Иваном и хотел положить руку ему на голову, но, увидев на ней пятна ожогов, отдернул свои пальцы, уже почти коснувшиеся ивановой головы.

Иван, видно, почувствовал движение воздуха и, не открывая глаз, вскинул руку и точно ухватил Крестного за горло. Тот придушенно захрипел, заскреб руками по воздуху, пытаясь оттолкнуть руку Ивана, и наткнулся на его спокойный и холодный взгляд.

«Все! Пиздец! — подумал он. — Да отпусти же ты горло, дай слово сказать!»

— Твой брат убит, Асланбек… — пробормотал Иван. — А ты давно уже покойник. Я не пойду с тобой к очагу предков…

Иван внимательно смотрел в глаза Крестному, и тот заметил отблеск мысли, пробивающийся сквозь холод и мрак, который излучали его глаза. Крестный уже задыхался, но пальцы Ивана начали разжиматься, он, наконец, отпустил Крестного и резко сел на кровати.

Крестный по-стариковски закашлялся и замахал на Ивана руками.

— Ну, сынок! Разве ж так можно здороваться! — прохрипел он все еще придушенным голосом. — Ведь ты так и жизни лишишь своего старого друга…

— Тебя, суку, я сейчас буду медленно разрывать на куски… — процедил Иван, глядя на Крестного уже вполне осмысленным взглядом. — Ты сделал это…

Крестный прекрасно понимал, что нужно перехватывать инициативу, иначе Иван осуществит свою угрозу. Обещание, только что слетевшее с его губ, было недвусмысленным, но в глазах у Ивана Крестный заметил легкую неуверенность и понял, что сумеет оправдаться.

— Рви, Ваня! Рви на части меня, старика, если уж тебе так нужно душу отвести, злобу свою на мне спустить. Только приберег бы ты ее для той бляди, что этот взрыв устроила… Уж мне-то известно, чья это работа. Мне пол-Москвы информацию сообщают, а вторая половина адресок мой ищет, чтобы рассказать, что ей известно…

— Ты пытался ее убить, пока я взрывал газопровод и поджигал лес в Поволжье, — настаивал на своем Иван, но в голосе его никакой уверенности не было. — Она рассказала мне…

— А что ж она не рассказала тебе, как я ее от Никитина прятал? — перебил его Крестный. — Как караулил ее здесь, словно любовник молодой под окнами? Только для того, чтобы сокровище твое в лапы ФСБ не попало? Не я это был, Ваня. Прикрылся кто-то моим именем. Знаю даже — кто это. Тот же самый человек, что и высотку взорвал. За тобой ведь охотились, Ваня. Никитину — ты, как кость поперек горла встал. Он рад хоть как-то тебе насолить… Верные источники сообщают, что не ее Никитин хотел взорвать, а тебя… Обидно ему, видишь ли, что он тебя в банке упустил… Я эту тварь давно знаю. Самолюбив, как индеец, и жесток, как китаец… Мы же с ним не одно дело в Европе провернули двадцать лет назад. И не только в Европе. Да я же рассказывал тебе про эту падлу!..

— Это твоих рук дело, — настаивал Иван, но уже больше по инерции. Крестному он привык верить, и сейчас эта привычка работала против того, что подсказывала ему интуиция… До настоящего мотива, по которому Крестный мог бы убить Надю, Иван докопаться не мог, а с точки зрения логики версия Крестного была гораздо предпочтительней. Никитин имел много неоплаченных счетов к Ивану, и от него вполне можно было ожидать самого худшего…

— Ну, хорошо, Ваня, — вздохнул Крестный. — открою я тебе одну свою тайну… Хоть и роняет это мой авторитет среди народа, с которым я имею дело… Ведь я за последние десять-пятнадцать лет не убил сам ни одного человека. Ты убивал по моим наводкам, другим я приказывал убивать… Но сам — ни одного. Странно тебе? А мне, Ваня, не странно. Мне страшно людей убивать. И знаешь, почему страшно? Я смерти боюсь…

Крестный замолчал и сидел, нахохлившись. Он знал, что дальше нужно молчать. Остальное Иван додумает сам и перестанет к нему цепляться…

Иван машинально хотел почесать в затылке, но отдернул руку, едва коснувшись своей головы… Нет, Крестный, наверное, и в самом деле, ни при чем… Не может человек, который боится смерти, — а в этом Крестный не врал, Иван это хорошо чувствовал, — лезть к этой смерти в объятия. Если бы Надю убил Крестный, он не пришел бы к Ивану, это было бы самоубийством… А вот Никитин…

Иван почувствовал, как в нем поднимается волна злобы к этому генералу-убийце. Не мог меня завалить, так с женщиной связался, шакал!..

«Вот кто мне ответит за смерть Нади! — подумал Иван. — Все, тварь! Жди! Этим взрывом ты подписал себе приговор…»

Жизнь Ивана опять обрела смысл. По крайней мере до тех пор, пока жив был генерал Никитин… Но жить ему оставалось недолго.

— Ты мне узнаешь все об этом своем бывшем дружке! — сказал Иван Крестному. — Где живет, с кем, где ходит, где ездит, куда окна кабинета выходят, что любит, что пьет, что ест, каких баб ебет — все досконально! Считай это нашим с тобой новым делом. Если тебе гонорар нужен — я заплачу! Деньги есть. Больше, чем ты мне за Кроносова, заплачу. Цену называй, заплачу, сколько попросишь… Только подготовь мне эту ликвидацию. Мне нужна вся информация о нем. Все, что только можно узнать… Он у меня не отделается дыркой во лбу…

— Так ведь, мил человек, — воскликнул сразу повеселевший Крестный. — Я и так про него все почти знаю… Личность-то генеральская в наших кругах известная, сам понимаешь… Да тебе и самому с ним сталкиваться приходилось не раз… Таким, знаешь ли рубахой-парнем любит подъехать, ну — свой, да и только… А этот свой меня еще в Латинской Америке, в Сальвадоре, когда мы с ним банк взяли, под фараонов тамошних подставил, а сам с денежками смылся… Должность-то, наверное, на те деньги и куплена. там большая сумма была, очень большая…

«Слушай, Ваня, слушай, — думал Крестный, болтая языком и не особенно задумываясь о том, что именно несет его язык. Он своему языку доверял — лишнего тот никогда не скажет. — Вот за это, неудавшееся мне ограбление, я и отомщу своему бывшему дружку. Твоими, Ваня, руками. Ты уж извини, но ведь и у тебя к нему есть претензия небольшая — „Интегралбанк“-то тоже он тебе помешал взять. Правда этим он тебе жизнь несколько продлил, но вот этого тебе знать вообще не надо. Ты же банк не взял, мне и не пришлось посылать тебя взрывать Курскую атомную станцию… А то бы ты свою Надюшу опередил. И тоже — с фейерверком…»

— Ты меня обижаешь, Ваня, — продолжал Крестный. — о каких деньгах ты говоришь? Да пусть у меня руки отсохнут и подыматься перестанут словно член, который уже не первый год на звезды не заглядывается, если я прикоснусь к твоим деньгам… Да у меня к этой твари ментовской тоже столько накопилось, — сам готов в клочья порвать, да силы-то мои, сам знаешь, — стариковские… все расскажу тебе, Ваня, все, что знаю… Я, ведь, уже навел справочки о нем, знал, что эта падаль тебя заинтересует…

— Говори! — коротко приказал Иван.

— Взять его, Ванюша, будет трудно. — тон Крестного стал озабоченно-деловым. — Если б кто другой спросил, я бы сказал — невозможно его взять… Он, Ваня, вторую неделю из кабинета своего не выходит… Изображает, что занят, дел, вишь ты — по горло… А может, и вправду, занят. Что за дела у него такие, не знаю, но дай мне пару дней — узнаю все, как есть. В подробностях… А привычки? Да на что ж тебе его привычки-то, раз он с работы не выходит… Ну, курит «Приму» — по старой памяти, еще студенческой. Пьет только коньяк. Французский коньяк, не особенно хороший, но привык он к нему, в Чечне когда работал… «Корвуазье» называется… Гадость, по-моему, ну да это к делу не относится. Баб, как ты говоришь, не ебет, про это мы с ним уже забыли с нашей бурной жизнью, не до баб старикам, не до баб… Ну, может, и сунет иной раз секретарше в рот, и то — вряд ли, она — у него такая мымра драная, параша, а не баба…

— Хватит про баб, Крестный, — перебил его Иван. — Узнаешь, что за дела такие сейчас напряженные у генерала Никитина, что аж ночует в кабинете… Я чувствую, что здесь ключик к нему. Отсюда его достать можно… И я его достану обязательно…

Глава седьмая

Генерал-лейтенант Никитин и в самом деле третью неделю не покидал свой кабинет. Дней десять в его кабинете шло практически непрерывное оперативное совещание, решающее то и дело возникающие проблемы, связанные с воплощением в жизнь грандиозного плана, разработанного лично Никитиным. Плана окончательного захвата в свои руки руководства преступным миром Москвы…

В основе плана лежал перевод отношений правоохранительных органов с криминальным миром на четко определенные рыночные экономические отношения… Или превращения ФСБ в некий аналог налоговой инспекции, вкупе с налоговой полицией, для криминального мира. В конце концов, преступление — это тоже вид деятельности, приносящий доход. Так почему же эта деятельность не облагается налогами? Это явная, вопиющая бесхозяйственность. Так, примерно, рассуждал генерал-лейтенант Никитин.

В самой идее нового, по существу, ничего и не было. Испокон века менты брали братву и авторитетов, а те откупались от них хорошими деньгами… Это был хороший традиционный бизнес и один из рычагов перераспределения национального дохода на душу населения. В данном случае — на ментовскую душу…

Но все это была удручающая для глаза и масштабов большого руководителя самодеятельность. А Никитин обладал мышлением масштабным и систематическим. Гениальность его плана заключалась в том, чтобы устранить вообще влияние личного фактора на отношения между бандитами и ментами. Его идеей была стройная система, которая самой своей сутью поддерживала бы и определенный уровень преступности в столице, который можно было бы, ко всему прочему, регулировать по своему усмотрению, и гарантировала бы стабильный заработок «мусорам»…

Да что там, заработок! Если бы Никитину удалось осуществить свой план, милиция вообще бы перешла на самоокупаемость и перестала бы зависеть от нищенских подачек из бюджета…

И наконец, самое главное преимущество — реальное руководство всем преступным миром в Москве сосредоточивалось бы в руках руководства ФСБ, а еще точнее — лично Никитина, который и задавал бы макроэкономические параметры криминальному хозрасчету…

Первое, что необходимо было сделать — разбить Москву на несколько больших зон, управлять которыми было бы наиболее удобно и поставить в них во главе группировок своих людей, из органов…

Это был необходимый для переходного периода компромисс с самой идеей никитинского плана. В дальнейшем эти люди тихо убирались, и система переходила к самостоятельному автономному функционированию. Без прямого контроля со стороны ФСБ или МВД. Оставались только лишь чисто экономические отношения…

Москву Никитин разделил на три больших территории, использовав для этого естественные границы: к Замоскворецкой отойдет правобережье Москвы-реки, к Восточной — восточное междуречье Москвы-реки и Яузы, к Западной — западное междуречье. Естественные границы районов Никитин считал самыми оптимальными — словно сама природа разделяла Москву между людьми единственно возможным образом. И выбор оказался правильным — никто на судьбу не обижался, не считал, что его обделили…

Никитин при этом хорошо понимал сложность воплощения в жизнь своего плана. Криминалитет будет жестоко сопротивляться, поскольку сразу учует, чем дело пахнет. Поэтому он и хотел поставить во главе московских группировок своих людей. Немало его оперативников работали нелегально в составе почти всех ОПГ, контролирующих Москву. Выбор был, хотя и небольшой…

Районы получались огромные, сложные для оперативного управления, требующие разветвленных инфраструктур и постоянного контроля. Кадровый вопрос приобрел в таких условиях чрезвычайно важное значение.

После долгих совещаний и прикидок, прокручивания каждой кандидатуры через мозговую мясорубку аналитического отдела, руководитель которого Гена Герасимов разделывал под орех, каждого из кандидатов, Никитин принял, наконец, решение и назначил троих своих оперативников-нелегалов в руководители объединенных преступных группировок. Он в последний раз проинструктировал их, прогнал через аналитиков, психологов, экономистов и в очередной раз убедился, что они никуда не годятся. Но решение было уже принято, и фамилии их стояли в приказе на выполнение спецзадания, на котором каждый из них расписался…

Это было десять дней назад, и с тех пор Никитин не знал ни часа покоя. Управление экспериментом оказалось даже сложнее, чем он себе представлял. За каждым из районов пришлось закрепить для постоянного контроля хотя бы одну умную и надежную голову из высшего руководства, а голов таких у Никитина в распоряжении имелось всего только две: своя и Генки Герасимова.

За собой Никитин оставил руководство макроситуацией в Замоскворецкой зоне, Герасимову поручил Восток, а на Запад пришлось посадить командира отряда «Белая стрела» Серегу Коробова.

Это была голова скорее надежная, чем умная, и Никитину с Герасимовым приходилось постоянно подключаться к контролю за ситуацией на Западе. Коробов обижался на опеку, злился, но продолжал пропускать важные моменты мимо ушей и приходил в ярость, когда Герасимов тыкал его носом. С Никитиным Коробов предпочитал не связываться, только начинал обиженно сопеть, когда генерал высматривал на оперативной схеме какой-то явный промах и принимался мастерски и очень обидно материться в его адрес…

Сложность была еще и в том, что с руководителями зон, поставленных Никитиным не было прямой постоянной связи из-за необходимости соблюдать конспирацию и вмешательство координационного центра порой запаздывало, сводя на нет саму идею никитинского плана.

Вот и сейчас у Герасимова в зоне братва, совершенно одуревшая от порядков, которые навязывала ей ментура, завалила директора крупной оптовой фирмы, что по налоговой сетке, разработанной экономическим отделом на основе рекомендаций аналитиков, должно было бы обойтись Востоку в пятьдесят миллионов. Герасимов долго думал над налоговой шкалой, стараясь составить ее так, чтобы снизить уровень преступности ниже реально существующего сегодня. Поэтому, голова крупного предпринимателя ценилась меньше, чем можно было бы предположить. Никитину важно было не только «доить» преступность, но и заставить ее саму бороться с экономически «невыгодными» преступлениями.

Но восточная братва сделала это не радии денег, которых у директора даже не тронули, а — в знак протеста! В результате старший лейтенант Егор Быковец, которого Никитин назначил исполнять обязанности восточного авторитета, не мог найти концов и наказать тех, кто совершил убийство. Потому, что одним из главных требований нового закона, внедряемого Никитиным, было требование — не заплатил налог за преступление — найди провинившегося сам и накажи. Так, чтобы все понял и впредь не нарушал. Если, конечно, он останется после наказания в живых.

Гоша Быковец был умный и жесткий мужик, хотя несколько простоватый. Он не умел разыгрывать сложные ситуации, и Никитин предполагал, что на первых порах ему будет плотно помогать Герасимов. Главное — точно выполнить решение, которое будет принято. Не важно кем — им самим или Герасимовым. И нате вам — Герасимов отследил по оперативным сводкам, что группа, совершившая убийство бизнесмена, перешла границу с Замоскворецкой зоной, и Быковцу достаточно обратиться к сорокапятилетнему капитану Василию Аверину, назначенному в Южную зону, за содействием, и проблема была бы решена. Но контакта с Быковцом не было, связной до него добирался что-то уже больше сорока минут, след мог остыть, и братва добилась бы своего — убийство могло сойти им с рук неоплаченным и безнаказанным.

Вся надежда была теперь только на основное качество характера Быковца — поразительное упорство к достижению своей цели, граничащее с бараньем упрямством… Словно он всеми силами свою фамилию пытался оправдать. И оправдывал чаще всего…

Запад цепко держал в своих пухлых, по-бабьи мясистых руках, однофамилец генерала, старший лейтенант Владимир Никитин, внешне совершенно не похожий ни на бандита, ни на работника силового ведомства. Он скорее напоминал кого-то из гоголевских малороссийских повестей — какого-нибудь Панька Рудого из диканьковского хутора. Толстый, рыжий, с характерными казацкими усами, на первый взгляд неповоротливый и медлительно-ленивый…

Но даже те, кто знал его хорошо, порой поражались быстроте его мысли и скорости реакции. Он прошел спецподготовку самого высокого уровня и был завербован ФСБ еще в спецлагере. Собирал информацию на преподавательско-командный состав и еженедельно передавал ее в окружное управление ФСБ. Впрочем, в спецлагерях ФСБ половина курсантов стучала на преподавателей, а вторая половина — стучала на первую. Но это в данном случае не имело никакого значения. Решения старлей Никитин всегда принимал продуманные, наиболее оптимальные, и всегда следил, чтобы они воплотились в жизнь, эти его решения.

Еще одним его существенным недостатком была склонность к алкоголю и бабам. Он порой напивался до совершенно бесчувственного состояния, но, сколько его ни проверяли, когда он был пьян в стельку, ни разу не сказал ничего лишнего. И с бабами то же самое — молчал, как рыба…

Герасимов в очередной раз решил проверить, как дела в зоне у Коробова, и сразу же наткнулся на целый букет неоплаченных смертей…

Западники бунтовали меньше восточной братвы, старлей Никитин сразу же расстрелял троих, попытавшихся оспаривать новый порядок, на остальных это подействовало отрезвляюще… Преступления, конечно, совершались, но резко, буквально — в течение нескольких дней, изменилась их социальная направленность.

Случайных смертей в пьяных драках стало в пять раз меньше, изнасилования почти прекратились, карманные кражи упали почти до нуля…

Еще бы! Кто захочет платить по пятнадцать миллионов за изнасилование и по полтора за карманную кражу! Один фраерок у старлея Никитина попытался проверить экономическую состоятельность нового положения вещей и наскреб по карманам за день пять миллионов, в пересчете на рубли. И вроде бы обрадовался. Но как выяснилось — рано. К концу дня в райотдел обратилось с жалобами на карманные кражи тридцать человек москвичей и приезжих.

Райотдел, в соответствии с полученными инструкциями, переадресовал эту информацию в ФСБ, оттуда ее направили в Западную зону, а старлей Никитин выяснил, кто из щипачей ходил в этот день на работу, и повесил все на «удачливого» карманника.

В результате тот отдал всю выручку, да еще в восемь раз больше назанимал у братанов — только, чтобы расплатиться с «налоговой полицией», как сразу же прозвали братаны казначеев из ФСБ, которые каждое утро приезжали снимать выручку во всех трех зонах в соответствии со вчерашней оперативной сводкой. За ночь экономический отдел обсчитывал каждую зону по расценкам, утвержденным генералом, и выводил сумму прописью. И, надо сказать, первые дни огромные суммы получались. После того, как расстреляли ментовские ставленники наиболее непослушные фигуры, братва притихла, примериваясь к новому порядку.

И примерилась. В сводках все чаще стали фигурировать фамилии крупных, денежных людей. Зато мелочевка сошла практически на нет.

Это и понятно. Если уж ты знаешь, что за убийство, скажем, ларечника, полагается налог в двадцать лимонов, а за убийство директора крупной фирмы — всего пятьдесят, станешь ли ты рисковать своей шкурой из-за ларечника, у которого можешь и не наскрести столько, чтобы хоть налог заплатить? Еще и в долгу останешься… Ясное дело, что не станешь. Зато, если ты подготовишь убийство с толком, разведку проведешь, обдумаешь, как денег больше взять, и только тогда замочишь директора фирмы, у тебя не только полтинник будет, чтобы с ФСБ расплатиться, но и себе еще с лихвой наверняка останется…

Быть директором фирмы, конечно, станет очень опасным для жизни занятием… Это Никитин предвидел, и предполагал, что со временем это произведет некоторый оздоровляющий эффект на экономику. Те из директоров, чьи фирмы еле трепыхаются, еле концы с концами сводят, попросту позакрывают свои неприбыльные фирмы. Было бы ради чего своей жизнью рисковать!.. Останутся только крепкие фирмы, жизнеспособные. Их директора усилят личную охрану, только и всего. Ну, так это и хорошо. Видя, как их охраняют, не полезет всякая шушера, а если и полезет, охранники вынуждены будут производить отстрел. В результате общая численность криминальной прослойки сократится. Что тоже говорит об эффективности работы правоохранительных органов… Нет, гениальный план! В этом Никитин все больше убеждался…

«Прогоревший» карманник, кстати, больше ни ногой — ни в метро, ни в крупные магазины, ни на рынки. Кредиторы уже включили ему счетчик, и он срочно обдумывал вариант ограбления или банка, или какой-то крупной конторы с большим наличным оборотом. Ведь, как ни крути, а брать теперь ему нужно было не меньше сотки… Налог-то в пятьдесят миллионов платить придется…

Такая вот «саморегуляция преступности в столице нашей родины», как обозвал ее в своем недавнем докладе генерал Никитин, когда знакомил своих подчиненных с первыми набросками своего проекта.

Тем более удивительным показался Герасимову взрыв в высотке на площади Восстания, следов автора которого старлею Никитину обнаружить не удалось. Во взрыве погибло одиннадцать человек, из которых одну женщину не удалось опознать, и один мальчишка восьми лет пропал без вести, может быть — из дома удрал, а может, пожарные не смогли его останки собрать.

По самым легким расценкам и самым скромным подсчетам: за мужчин по десять миллионов, за женщин — по двенадцать с половиной, мальчишка — пятнадцать, поскольку убийства детей Герасимов приравнял к изнасилованиям, плюс террористический акт, связанный с разрушением материальных ценностей — это вообще вылазит под пятьсот миллионов. Высотки сам настоял Никитин расценить очень дорого, да оно и справедливо — их же восстанавливать — одна морока…

Короче, ни одного идиота, который повесил бы на себя ответственность за этот взрыв, в Западной зоне не нашлось. Старлей Никитин лично на глазах у других прирезал двоих своих информаторов, но ничего от остальных не добился. В Западной зоне никто об этом взрыве ничего не знал и узнать не мог…

В последние часы поступило и еще одно сообщение — в ожоговом центре, куда привезли пострадавших с площади Восстания, кто-то свернул шею старшей нянечке прямо в вещевом складе, где она совмещала должность сторожа. Похищены старые джинсы и рваная рубашка из одежды иногородних больных, что хранилась на складе…

Западники и по этому эпизоду пожимали плечами, соглашаясь на компромисс: они сейчас платят за старуху двенадцать с половиной лимона в казну ФСБ, а с автором этого убийства сами разберутся, когда найдут…

Коробов с радостью на это предложение согласился, но Герасимов сразу же почувствовал какую-то более глубокую связь между взрывом в высотке и свернутой шеей старушки из больницы. Подумать толком об этом было некогда, и он тоже махнул на это дело рукой…

На мгновение выплыло в памяти задание генерала — параллельно, но тем не менее — постоянно — отслеживать все факты, которые могут вывести на след считавшегося погибшим в Афганистане бывшего майора КГБ Владимира Крестова, самого Крестного и его «крестника», как пошутил Никитин — Ивана Марьева, по кличке Отмороженный.

У Никитина были личные счеты и с Крестовым, и с Иваном Марьевым, с которым ему однажды пришлось стрелять друг в друга метров с пяти. Никитин тогда промахнулся и до сих пор удивлялся этому, а Иван успел-таки всадить Никитину одну пулю в руку… Так и ноет к непогоде… У Никитина своя терапия была, еще с гебовских времен: если ранен — надо кончить того, кто тебя ранил — рана быстрее затянется… Не раз он Ивана вспоминал, особенно при перепадах давления и дождях…

Но мысль о Крестном и Иване лишь мелькнула в голове Герасимова, тут же вытесненная сегодняшними заботами… Егор Быковец получил, наконец, сообщение из центра, и связывался сейчас с капитаном Авериным на Юге, пытаясь загнать своих бунтовщиков в ловушку…

…А у генерала Никитина информация тоже была озадачивающая, но несколько иного рода. Он даже задумался, не внести ли какие-то коррективы в свой план? Или достаточно повысить расценки?..

Дело в том, что минувшей ночью к капитану Аверину на его мобильный командный пункт поступила информация об одной ларечнице с Октябрьской площади, которая сама сообщила братве, что только что она лично замочила какого-то мужика, который на вид и трех лимонов не стоит, не то что десяти, и просит братву, чтобы тело убрали из ларька, а то жара, мол… И что готова заплатить по таксе — сколько положено… Куда, мол, деньги сдавать?

Генерал попросил Аверина разобраться, ему важен был мотив убийства… Если десять лимонов можно так легко отдать за какого-то синяка, это что же? Это все друг друга мочить начнут?.. Нет, на хер, надо им тридцать лимонов зарядить вместо десяти. Так оно надежней будет…

Братва съездила на место, трясанула ларечницу как следует, чтобы прояснить непонятную ситуацию, ситуацию не прояснила, но вытрясла из ларечницы пять странных пистолетов одной марки и даже одной серии, только, почему-то с вытравленными несколькими цифрами в номере. Ларечница замычала что-то вообще невразумительное про мужика, которого она замочила… У этого синяка, мол, нашла пистолеты. В пакете полиэтиленовом. Рядом с чайными ложками, стаканами и консервным ключом… У братвы при виде пистолетов от таких объяснений чуть крыша не поехала…

Братва принялась за ларечницу всерьез, выбила из нее признание, что у мужика были еще и доллары, потом выбила и сами доллары, и посмотрела на пачку с удивлением и алчностью. Ларечницу тут же посадили на нож, доллары сховали, отстегнув от них положенную тридцатку, а пистолеты, чтобы Аверину глаза отвести, доставили к нему. А тот тут же их переправил к Никитину.

Едва генерал увидел «номерные» ТТ, как схватился за голову и матерился без единой паузы четыре с половиной минуты. Это же пистолеты киллеров Крестного, часть которых Коробову и его отряду удалось пострелять на их спецбазе в районе Балашихи!.. Но сегодняшний след был замазан двумя убийствами и вел в полную неизвестность. Единственная надежда была на то, что раз пистолеты оказались в Замоскворецкой зоне, и еще конкретнее — в районе Октябрьской площади, вполне возможно, что и сам Крестный может быть где-то поблизости… В этом районе он приказал даже загрузить в память компьютерной системы, управляющей видеокамерами, установленными на улицах в наиболее людных местах, фоторобот Крестного и фотографию Марьева. Система была установлена в режим экстренного оповещения при обнаружении искомого объекта и автоматического отслеживания его движения. В пределах контролируемой камерами территории, естественно…

Никитин спустил кобеля на Аверина, лично сообщил ему ориентировку на Крестного и Отмороженного и вновь погрузился в текущие проблемы…

С трудом, с потом и кровью, но план его начинал воплощать в жизнь, принося первые плоды в виде сразу же и значительно потолстевшей неофициальной казны ФСБ и резко сократившегося уровня серьезных преступлений в Москве. Последнее повышало престиж правоохранительных органов как в глазах Правительства, так и в глазах населения. А первое было просто приятно…

Глава восьмая

…Крестный прежде всего позаботился, чтобы у Ивана не возникло проблем. Он легко убедил его покинуть надину квартиру, доказав что ее недавно ограбили, о чем совершенно недвусмысленно свидетельствовало отсутствие телевизора и магнитофона. Грабанули квартирку-то! Грабители могут вернуться, в квартире еще осталось, чем поживиться, убеждал Ивана Крестный. Иван, конечно встретит их с должным уважением к их личностям и вывалит их кишки в унитаз, но это же будет шум, а возможно — и стрельба…

Упоминание о стрельбе напомнило Ивану о пистолетах и деньгах, которые он не обнаружил на антресоли над кухонной дверью. Теперь это Ивана очень насторожило.

Он дал Крестному себя увезти на какую-то тихую улочку за Павелецким вокзалом. Позволил перемазать свои ожоги какой-то мазью, от которой боль в руках и в самом деле немного затихла, и дал обещание два дня не выходить из квартиры, поскольку вид обгоревшего черепа Ивана слишком уж бросался в глаза.

Крестный снабдил Ивана продуктами, поставил в холодильник какие-то бутылки с выпивкой, хотя и знал, что Иван в одиночку не пьет, пообещал через два дня привезти одежду и оружие, и, главное, информацию о Никитине. И вслед за этим — исчез.

Его не было и в самом деле двое суток. Иван маялся от безделья, лечил свои ожоги, пытался заставить себя смотреть телевизор и часами валялся на кровати, вспоминая Чечню…

При одной фамилии Никитин, когда она всплывала в памяти Ивана, он чувствовал зуд в руках и желание немедленно куда-то бежать и в кого-нибудь стрелять. Все равно — в кого…

Крестный приехал возбужденный и озадаченный одновременно. Он сразу же заставил Ивана переодеться во вполне привычный джинсовый костюм, выложил перед ним на выбор три пистолета «макаров», из которых Иван выбрал два, и повел на кухню.

— Я, Ваня, чуть с ума не съехал, когда до меня доходить начало, что этот недоносок задумал, — начал Крестный. — Он из-под меня почву хочет выбить. Понимаешь, Ваня? Хочет, чтобы я в воздухе повис, как шарик воздушный. Чтобы любая сопля, еще кровушки не отведав, могла меня из рогатки сшибить…

— Короче, Крестный, — без прибауток своих, — перебил его Иван. — А то мы тут еще двое суток просидим без дела, языки прочешем…

Иван щелкал предохранителем «макарова». Ему не терпелось проверить его в деле, приспособиться к прицелу, испытать на отказ и скорострельность… А тут эти байки, без которых Крестный никогда обойтись не может… Вот болтун хренов…

— А ты, Ваня, не торопись за игрушку-то хвататься, успеешь…

Крестный достал из холодильника бутылку сухого гаванского рома, плеснул по трети стакана. Иван сразу понял, что момент серьезный. Крестный к этому напитку редко прибегал, только по праздникам или, когда предстоял очень важный разговор…

— Я Москву не узнал, Ваня, — сказал Крестный, выпив и вместо закуски понюхав свой кулак. — Ты знаешь, что придумал этот драный генерал? Он тебя, Ваня, приравнял к предпринимателю. Ты теперь налоги платить должен. За каждое убийство…

Иван усмехнулся, но идея была настолько дикой, что он не принял всерьез слова Крестного. Балабонит, как всегда… Но Крестный не улыбался, и в глазах у него не было того озорного огонька, который плясал в них, когда Крестный начинал врать. Глаза его были холодные, стеклянные. Обычные его глаза…

Крестный налил себе еще полстакана и залпом выпил, не предлагая Ивану. Знал, что тот пьет редко. Захочет — сам нальет.

— Я, Ваня, не шучу. Вот ты, к примеру, Кроносова завалил… Так с тебя за это дело всего сто двадцать лимонов причитается. А заплатили нам с тобой за него сколько, помнишь? Только твоя доля была раз в пять больше… А вот задавил ты, к слову, ту самую старушку в больнице, с которой одна морока только… Бесплатно, думаешь? Нет дорогой — плати! Копейки конечно, двенадцать с половиной миллионов всего… Не обеднеешь, как говорится. Но прибыли-то не будет… Это же — чистый расход…

Иван, все еще до конца не веря, что Крестный говорит серьезно, ответил:

— Двенадцать с половиной лимонов? Стоит ли говорить об этом…

Крестный посмотрел на него с сожалением, покивал горестно головой.

— Дурак ты, все же, Ваня, хоть и люблю я тебя, как сынка родного. Не о тебе ведь речь, и не о старушке той, что ты уморил… Речь, Ваня о том, что невыгодно стало мелкую сошку валить, прибыли нет, а налог плати, раз замочился… Теперь понял?

— Нет, — честно признался Иван, все еще принимая рассказ Крестного за хохму и ожидая заключительной изюминки…

Но вместо нее услышал вывод, который его и вправду озадачил:

— Так теперь, Ванюша, все станут крупную рыбу валить, а мелочевкой брезговать начнут… А мы с тобой, Ваня со временем вообще без работы останемся… На бобах сидеть будем…

Иван на минуту задумался, но снова беспечно махнул рукой:

— Да не пизди ты, Крестный, — «без работы»… Кто, кроме нас с тобой, смог бы Белоглазова замочить? Такие заказы от нас не уйдут…

— Ты, Ваня, верхогляд, в корень не зришь, опасности потому и не видишь… Оглянись по верхушкам-то российским — кого нам еще с тобой закажут? Да некого просто! Так шпана одна… Ни заказчиков, ни объектов… Измельчали российские правители — убить некого стало. А ты — «не уйдут…» Они, считай, уже ушли… Выродились… Может, тебе и невдомек, но — никто еще ни разу не заказывал убить какую-нибудь должность… Смерти желают, Ванюша, всегда конкретному человеку, который эту должность занимает… Но, ведь, он личностью должен быть. Таких врагов себе нажить, чтобы те ко мне обратились за помощью… Это, знаешь…

— И что же из всего этого?

— А то, что нашей с тобой рабочей категорией останутся директора банков, да руководители предприятий — то есть люди средней руки, за которых никто так много не платит — это с одной стороны. А с другой — желающих их замочить и без нас очередь выстроится — налог маленький, а сорвать куш можно все-таки побольше, чем за ларечника… Подкосил Никитин наш бизнес…

Теперь Иван налил себе полстакана и выпил, не предлагая Крестному. Захочет — сам нальет.

Ивана беспокоило не грядущее безденежье, которое вырисовывалось в словах Крестного, а невозможность заниматься тем, что он единственное умел в жизни и без чего свое существование не представлял — убивать людей. Ведь если заказов со временем не будет, он же не сможет просто сидеть без дела.

Он начнет сам себе делать заказы, лишь бы не загнить от бездействия и не всадить себе пулю в лоб… Он же в маньяка превратится. Такая перспектива Ивана несколько пугала. В его представлениях маньяк был сумасшедшим, убивающем некрасиво и глупо.

Иван так никогда не работал. И не хотел начинать. Нет… Маньяком он быть не хочет…

Следя за ним, Крестный наблюдал, как меняется взгляд Ивана, и понял, что его номер прошел «на ура!»… Иван сообразил, наконец, что может оказаться не у дел, и это его озадачило…

«Вот и отлично, Ванечка, — подумал Крестный. — Вот и отлично… Вот ты и понял… Тем сильнее ты Никитина ненавидеть теперь будешь… Ведь этот гад не только Надьку у тебя забрал, он и денег тебя хочет лишить, и вообще — дела любимого…»

— Ты узнал, почему он из кабинета не выходит? — спросил Иван, сразу переходя к делу. — Боится что ли кого-нибудь?

— Кто!? — воскликнул Крестный. — Никитин боится? Да иди ты, Ваня, с такими мыслями… Я хоть и не люблю его, очень не люблю, но врать тебе не стану… Этот человек совсем не боится. И знаешь почему? Потому что ему терять нечего.

— И он сам себе хозяин, — продолжал Крестный. — Хочет, в кабинете сидит, хочет на операции ездит. Другой бы жопу поленился от кресла отклеить, а этому — только пострелять дай… Стреляет, кстати, он неплохо. Похуже тебя, конечно, но прилично… С тридцати шагов яйцо тебе запросто прострелит. Даже если ты в штанах будешь… Для него это не помеха.

— Это и все, что ты узнал, Крестный, — Иван сдвинул кожу на лбу, там, где раньше у него были брови. — Я хочу его убить. Я должен его убить. И я его убью! По-другому просто — не будет! Ты меня понял?

Иван схватил Крестного за плечо. Тот сморщился от боли…

— Убьешь, Ваня, конечно, убьешь, — согласился с Иваном Крестный. — И я даже знаю, как это можно сделать… Ты мне кости не жми только…

Иван отпустил его плечо.

— Как? — спросил он коротко. — Штурмом взять его управление?.. Без поддержки авиации не получится… Артиллерии у меня тоже — нет.

— Ты вот, шутишь со стариком, Ваня, а лучше бы послушал внимательно…

— Если ты не начнешь говорить, я тебя просто сейчас придушу и пойду сам с Никитиным разбираться… — не выдержал Иван.

— Так сам же не даешь слова сказать — возмутился Крестный.

— Говори! — разрешил Иван.

— Только ты меня не торопи, а то я запутаюсь, и ты не поймешь ничего… — Крестный полагал, что немного раздразнить Ивана не повредит, — тем лучше воспримет он его идею. Сам, в конце концов, сообразить должен. Не даром же столько вместе работали…

Иван промолчал.

— Чем больше думал я об этой ерунде, о налогах, которые вводит ФСБ для братвы и для серьезных профессиональных киллеров — для всех, тем больше у меня недоуменных вопросов возникало — как же Никитин это собирается осуществить? Ведь ни один полудурок не согласиться просто так платить деньги за то, за что никогда их не платил. Только потому, что какой-то там генерал приказал. Да клали они с пробором на этого генерала! Полудурки среди них есть, конечно, но не они погоду делают. Вот если бы братве их пахан приказал! Это да! Это закон!

Крестный вздохнул и посмотрел на Ивана с грустью и сожалением.

— Я почему тебе и сказал-то, что Москву не узнаю… Платят, ведь, суки! Вот что удивительно! Да еще и рассказывают друг другу, что платят… А вот тем, кто пытался не платить, тем плохо пришлось… Постреляли, порезали, так где-то сховали — без следов… Об этом тоже говорят друг другу… С опаской говорят. Не хотят, чтобы с ними так же обошлись…

Крестный сделал затяжную паузу, как опытный рассказчик, перед тем, как перейти к самой интересной части. Иван молча ждал.

— Да-да, Ваня! Я тоже себя спрашивал, — а почему? А кто? Почему они платят? Кто ослушников замочил? Оказалось — тут и секрета никакого нет. Платят потому, что авторитеты их приказали — платить! Новый порядок принять! А кто не принял — того собственноручно и замочили. И не втихаря, а наоборот, на глазах у всех постарались, а тем, кто не видел, рассказать велели. В подробностях… Они и рассказывают, рады стараться…

Крестный взглянул на Ивана и ухмыльнулся.

— Я же вижу, Ваня, тебе уже интересно… Слушай дальше, еще интересней станет… Стал я осторожно справки наводить, а кто ж в главных-то сейчас ходит? Например, у ордынцев? Или у полянцев? И знаешь, что узнал? Нет теперь никаких ордынцев! И полянцев тоже нет! Есть единая Южная группировка Москвы. Вся территория на правом берегу Москвы реки — ее… Правит всем — какой-то пидор, из люберецких. Он у них на третьих ролях всегда ходил. С месяц назад Пирог с Носатым в аварию попали. Оба в смятку. Этот пидор и стал первым в Люберцах. А тут объединение это долбанное. Сходняк собрали, ты понял, со всех территорий на правом берегу… Только, вот, чья идея — никто толком сказать не может. Как-то разом все заговорили, получается. Ну, так, поговорили вым в Люберцах. А тут объединение это долбанное. Сходняк собрали, поговорили и забыли — так ведь, обычно бывает… А тут не только не забыли, а еще и провернули все это в темпе. Сколько лет на свете живу, столько со шпаной вожусь, а такого ещте не видел… На сходе главаря выбирали… Ты знаешь — как? Умрешь… Тайным голосованием!.. Прошел этот пидорчук, Шкипер его кличка… Почему — Шкипер? Я все голову ломал… К морю никакого отношения… Фамилия какая-то — тоже не подходит… Переспросил еще — может Триппер? Нет, братва говорит — точно Шкипер. Раньше, говорят, за ним не замечалось, а теперь братву гасит с обеих рук…

Крестный наклонился к Ивану, словно его мог услышать кто-то лишний, и прошептал:

— Не пьет…

И многозначительно приподняв брови, замолчал…

Иван подождал немного и спросил:

— Ну и что?

Крестный аж руками всплеснул:

— Экий ты, Ваня недогадливый! Я уж тебе и так, и этак, а ты все ни с места… Расскажу тогда дальше… Задумался я — если правый берег теперь под пидором этим, что ж на левом творится? Туда сунулся… Такая вот картина получается. Весь центр на левом берегу — по Яузу — тоже объединен. Западной зоной называется… Я как это услышал, сразу думаю — значит есть и Восточная… Но я не об этом хотел. территория тоже громадная… И тоже одним человеком управляется. И тоже — из новых, из шестерок бывших. В Долгопрудном начинал. На вид — тюха сплошная, хохол такой, знаешь, — пузатый с усами… Этот вообще две недели, как к власти в своей деревне пришел… В Долгопрудном наркоту шарили — и что удивительно — Казбека накрыли, хотя он никогда героином не занимался, только разрешал склады использовать на своей территории, ну и пошлину брал… Так у него в кармане нашли пакет — двести грамм. Он что — идиот совсем? Он хоть и гнилой был, хоть и подвести мог запросто, я ему никогда ничего серьезного не поручал, своими силами обходился, но с головой у него все в порядке было… Убрали Казбека… Так этот хохол, как только собрались все обсудить это дело в старом карьере, и говорит им: «Вместо Казбека я буду!». Только кто-то рот раскрыл, он за пушку и три раза в рот ему выстрелил… Остальные заткнулись. Его тоже сход на лидера Западной зоны выбрал… Только я вот о чем, Ваня, думаю… Он когда этого-то… в карьере… застрелил, он ему пулями зубы через один выбил… Ты понял меня? Нет?

Иван покачал головой.

— Объясняю, — терпеливо продолжил Крестный. — Ты бы, Ваня, мог бы человеку зубы через один пулями повышибать, пусть и с пяти шагов?

Иван кивнул утвердительно.

— А вот мои орлы, которые чуть меня же и не съели, — спасибо тебе, Ваня, спас старика, — они бы не смогли, хоть я их учил не один год с оружием обращаться… И никто в Долгопрудном не смог бы. Иначе, не Крестный я, а страна эта долбанная — не Россия, а Оклахома какая-нибудь! Не должен был смочь… Тьфу ты, Ваня, совсем с тобой язык сломаешь! Короче — ты сам-то где этому научился? Тут спецпоготовкой пахнет…

Иван посмотрел на Крестного с интересом.

— Подставные? — спросил он. — Люди Никитина?

— Что б мне гаванского рома больше никогда не пить! — поклялся Крестный самым дорогим для себя. И перекрестился для верности.

Он снова наполнил стаканы, на этот раз обоим, и они с Иваном выпили…

— Хохол, говоришь? — спросил вдруг Иван. — Зубы пулями выбивает? Как его кличка? Бульба? С усами и в расшитой сорочке ходит…

Крестный посмотрел на Ивана, приоткрыв рот. На половину, конечно, он придурялся, но и в самом деле был немало удивлен. Откуда, в самом деле, Ивану знать кличку западного авторитета, который без году неделю там верховодит? В Долгопрудном, что ли какие-то дела имел? Втайне от Крестного? Не может этого быть?

— Ваня! — сказал Крестный. — Объясни старику… Я же ночью спать не буду…

— Он точно спецподготовку проходил. Со мной вместе — под Рыбинском. Тогда он, конечно, не толстый был, обычный… Но стрелял неплохо… На счет зубов — точно не помню такого случая, а вот по клавишам рояля — стрелял. «Чижик-пыжик» хотел сыграть. Начало получилось — потом клавиши поотлетали… Его после этого случая в другой спецлагерь перевели, на Урал куда-то…

Крестный сиял, как новый колпак на колесе после автомобильного шампуня….

— Что, Ваня! — кричал он. — А ты говоришь! Да мы с тобой какого хочешь генерала расколем и замочем! Считай — он у нас на мушке. Осталось только придумать, как его выманить из его берлоги — на какого живца? А пока — разливай остатки — надо за мой ум выпить и твою память. Надо же — вспомнил подлеца, избавил старика от сомнений. А то я все голову ломаю — подсадные, не подсадные? А теперь и сомневаться не надо!

Иван разлил вторую бутылку до конца. Получилось по полстакана. Крестный посмотрел, поморщился и достал из холодильника еще одну. Добавил стаканы до полных. Удовлетворенно кивнул.

На вопросительный взгляд Ивана он ответил:

— Так разговор еще не окончен, Ваня. Сейчас выпьем и продолжим наши прерии…

— Прения, Крестный, а не прерии, — поправил его Иван, у которого язык тоже немного заплетался, но голова была — яснее ясного.

— Не, Ваня, — лучше — прерии… Красиво звучит, правда?

— Красиво, — согласился Иван. — Давай про Никитина говорить, Крестный.

— А что про него говорить? — удивился Крестный. — Шлепнуть его, да и все! И все дела…

— Погоди, Крестный, — серьезно возразил Иван. — Меня ж не пустят на Лубянку. Как же я его шлепну? Он же в кабинете сидит…

— А мы его попросим… Попросим… Пожалуйте на выход, мол, ваше-ство, генерал долбаный. Майор Крестов приглашает… Выйдет? Как ты думаешь, Ваня? Мне кажется — должен выйти…

— Не, Крестный, не выйдет. На хрена ему какой-то майор засраный, если он сам — генерал? Ты подумай своей головой-то! Майор ему на хрена?

— Ты, Ваня, полегче с майорами. Они еще кое-где у нас порой… это… встречаются… на пути. Да! И не надо с ними…

Иван закрыл ему рот ладонью.

— Все, Крестный! Всех майоров — в расход! Вместе с генералами!.. А ты, Крестный, заткнись! А то и тебя — в расход! Я знаю, как Никитина замочить, Крестный, знаю. Он сам ко мне придет, туда, где я ему свиданье назначу… Нужно только втолковать ему кое-что, что бы он понял с кем дело имеет… Как говоришь, кличка этого… пидора замоскворецкого? Шкипер? Капитан, значит? А ты говорил — майор? Ну и хрен с ним. Начнем с капитанов. Генералов оставим напоследок… Наливай!

Крестный разлил третью бутылку. Иван не допил свой стакан и, уронив его на пол, сполз с табуретки вслед за стаканом…

Крестный долго смотрел на стену, перед которой только что сидел Иван. Потом допил свой стакан, вздохнул и заглянул под стол.

— Слабак ты, Ваня, против меня… Меня эту гадость Рауль Кастро пить приучил…

Он достал из холодильника четвертую бутылку гаванского рома. Напитка своей молодости…

Глава девятая

…Утром следующего дня Иван очнулся на полу под столом, рядом с мерно посапывающим Крестным… Крестный спал, одну руку подложив под голову, а второй сжимая недопитую бутылку рома…

Ивана замутило при виде спиртного. Голова еще шумела и соображала с трудом, но в ней, словно железный стержень, сидела одна мысль: «Замоскворецкая зона. Шкипер. Трагически погиб при выполнении служебных обязанностей…» И сначала — то же самое: «Замоскворецкая зона. Шкипер. Трагически погиб…»

Иван толкнул Крестного в плечо. Тот пожевал губами, но глаз не раскрыл. Тогда Иван взял его двумя пальцами за нос и сильно сжал. Глаза Крестного раскрылись широко, но сказать он ничего не смог. едва Иван отпустил его нос, глаза Крестного тут же закрылись. Иван смотрел на него в замешательстве.

Наконец, он догадался и, взявшись за недопитую бутылку рома, потихоньку потянул ее из руки Крестного. Рука дернулась вслед за бутылкой.

Тот сразу же приподнял голову.

— Э! Э! Ваня! — пробормотал он. — Мы так не договаривались…

— Крестный! — Иван все еще тянул бутылку к себе. — Как мне найти этого сраного Шкипера? Где их контора, штаб, хата? Как это теперь называется?

— Зачем тебе этот засранец, Ванюша? — бормотал Крестный. — Он пока здесь, недалеко от нас, на Шаболовке обосновался. Прямо рядом с телебашней. На складе каком-то… Не ходи к нему, Ваня… Он козел. Драный козел. Останься лучше со мной…

— Да я долго не задержусь, — успокоил его Иван. — Только привет от тебя передам и вернусь… Где там на Шаболовке-то?

— Напротив метро… Оптовый склад фирмы «Цезарь». Железные ворота. Серого цвета. Под сталь. Но ворота железные…

На этом Крестный свой поток похмельного красноречия оборвал, потому что Иван вернул бутылку в его руку, и это подействовало на Крестного, как команда: «Отбой!». Он сразу же уронил голову и закрыл глаза… Через полторы секунды он вновь спал, сжимая свою бутылку…

Иван узнал вполне достаточно, чтобы разыскать штаб-квартиру Замоскворецкой зоны. Он рассовал по карманам оба пистолета, подумав немного, прихватил и третий, пошарил в кожаной сумке, с которой пришел накануне вечером Крестный, и обнаружил в ней целый арсенал — гранатомет «Муха», еще два пистолета, штук пять ручных гранат и целую россыпь пистолетных патронов. Выложив из сумки пистолеты и гранатомет, он выгреб патроны, но оставил гранаты… Повесив сумку через плечо, Иван еще раз проверил пистолеты, два из которых висели в плечевых кобурах, а третий был заткнут сзади за пояс, и вышел из квартиры, оставив Крестного вспоминать во сне жестокие попойки с лидерами кубинской революции. Пить гаванский ром приучил Крестного вовсе не Рауль Кастро, как он сказал Ивану, а одна черная проститутка, которая буквально изо рта бутылку не вынимала. От рома она так заводилась, что хотела еще и еще, выматывая мужчину досуха. Крестный всегда снимал ее на пару с кем-нибудь из приятелей. Вдвоем ее можно было драть часами, хоть по очереди, хоть одновременно. Она не уставала и кончала раз за разом. Лишь бы только ром у нее не кончался…

Поблуждав по каким-то переулкам, Иван вышел на набережную, хотя думал попасть к Павелецкому вокзалу. Постояв с минуту и подумав, он сообразил, что это Шлюзовая набережная на Водоотводном канале. Иван прошел до Малого Краснохолмского моста, поднялся на Зацепу и там поймал частника до Шаболовки…

Тот не стал кружить по переулкам, справедливо полагая, что выйдет, может быть и короче, но дольше, а повез Ивана по Садовому до Добрынинской площади, там свернул на улицу с таким же названием, по ней добрался до Мытной и еще раз вильнув через какой-то проезд, выбрался в самое начало Шаболовки. До башни по прямой было минут пять езды.

«Сейчас разберемся — какой такой тут Шкипер…» — подумал Иван.

Он еще издали приметил высокие серые ворота из листового железа, о которых говорил ему Крестный, и попросил частника остановить чуть дальше, на углу с улицей Шухова, не доезжая перекрестка.

У него не было абсолютно никакого плана — как добраться до никитинского ставленника и как с ним расправиться… Голова просто отказывалась что-либо соображать. В ней продолжал вертеться обрывок той мысли, с которой он сегодня проснулся:»При исполнении служебных… При исполнении служебных…» и так далее. По сотому кругу. При этом мысль явственно отдавала гаванским ромом… При воспоминании о роме начинало мутить…

Ивана эта заезженная пластинка, наконец, утомила. «Обязанностей, мать твою!» — закончил он надоевшую фразу, и она от него отстала.

Иван прошел в соседний с железными воротами двор и разыскал там забор «Цезаря». Забор оказался железным на всем своем протяжении и достаточно высоким, чтобы скрывать от случайных глаз все, что за ним происходит… Метра два с небольшим.

Иван машинально шел вдоль забора, пока не наткнулся на дерево, росшее вплотную к забору и служившее, как видно, черным ходом не одному нелегальному посетителю «Цезаря» до Ивана. Не долго думая, он ухватился за нижнюю ветку и в несколько движений оказался на уровне верхнего края забора…

Картина, которую он увидел, ему чрезвычайно понравилась.

Весь двор «Цезаря» был заставлен контейнерами, образующими лабиринт из закоулков и тупиков… Работать в такой обстановке — одно удовольствие… Особенно, когда точно знаешь, где находится твоя цель. Этого Иван пока не знал, но как раз собирался выяснить. Но ничего похожего на контору он на территории склада не высмотрел. Это его поначалу даже озадачило…

Сверху он разглядел у самых ворот, далековато, правда, от того места, где он сидел, чтобы можно было рассмотреть детали, черный джип, возле которого терлись несколько упитанных братанов. Еще один сидел у ворот, прислонившись к ним спиной. Иван не мог сказать с уверенностью, но ему показалось, что он разглядел автомат у того, что сидел возле ворот…

Дверки джипа были раскрыты, там вероятно, кто-то был, потому что братаны близко к джипу не подходили, лишь поглядывали иногда в ту сторону…

«Наместник императора, похоже, на своем рабочем месте… — подумал Иван, перелезая забор и спрыгивая во двор. — Только что же он так — в походной обстановке? Не мог, что ли, чьей-нибудь конторой воспользоваться? Хотя… Конечно — не мог. Если это никитинский придурок, разве он рискнет доверится кому-то настолько, чтобы на его территории расположиться…»

— Тьфу, зараза! — выругался вслух Иван, вляпавшись в кучу говна между двумя контейнерами. — Заминировали местность, суки!

И в ту же секунду столкнулся нос к носу с быкообразным качком. Ствол его автомата был нацелен Ивану в грудь. Качок смотрел на Ивана подозрительно. Наверное, особенно его смущала лысая иванова голова.

— Руки за голову и выходи оттуда… — тихо приказал автоматчик. — Только по говну не топчись… Дышать нечем будет.

Иван поднял руки и, повернувшись вправо, крикнул в проход между двумя контейнерами:

— Ты понял, Серега! Посрасть нельзя спокойно! У них тут везде часовые. Говно, что ли, сторожат?.. Сортира нет, а часовых — навалом…

Иван кричал бы и еще, если бы автоматчик не сделал, наконец, того, чего добивался от него Иван — не повернул голову в ту же сторону и не вытянул шею, пытаясь заглянуть в проход и увидеть Серегу, к которому обращался Иван… Иван нанес ему короткий удар ребром ладони по вытянутой шее и тот упал, попав лицом прямо в кучу дерьма, запаха которого он так чурался.

Добивать его Иван не стал, все равно он очухается не раньше, чем минут через пять, а за это время все в этом дворе должно уже закончиться…

Перешагнув через автоматчика и вытерев подошвы о его спину, Иван уверенно пошел между контейнерами. Правильное направление, которое должно было вывести его вплотную к машине, Иван высмотрел еще с забора, а сейчас только вспоминал, где и сколько раз ему нужно поворачивать, чтобы не сбиться…

Еже пара поворотов, и перед Иваном оказался центр двора, свободный от контейнеров с товаром. В середине этой свободной площади и стоял новенький черный джип, в котором, по предположению Ивана находился лидер Замоскворецкой территории.

Думал, как поступить, Иван ровно полторы секунды, то есть успев сосчитать только до трех. Потом он на всякий случай расстегнул свою сумку с гранатами и шагнул на открытое пространство…

Один из слоняющихся вокруг машины братанов тут же его заметил, сделал удивленные глаза и направился навстречу Ивану.

— Ну ты! Э! Куда прешь? — издали начал он, одновременно пытаясь засунуть руку в карман джинсовой куртки, но не попадая в него…

Иван шел навстречу, стараясь не делать никаких провоцирующих движений. Он только крикнул резко, чтобы было слышно в машине:

— Капитану пакет от генерала!

— От какого генерала? — пробормотал братан, остановившись в недоумении.

— От старшего по званию! — отрезал Иван дальнейшие расспросы.

Заметив, что мотор джипа заработал, а еще двое братанов выхватили пистолеты, Иван выдернул из подмышек два своих «макарова» и, падая, сделал четыре выстрела. По два с каждой руки…

«А ничего пушечки! — успел подумать про своих „макаров“ Иван, заметив, что все три охранника повалились вслед за ним на землю, но тот, что сидел у ворот, остался невредим и сейчас, схватив автомат, оббегал джип, который закрывал от него Ивана. — У левого только центровочка немножко нарушена. На дальней дистанции поправочку надо будет побольше делать…»

Иван остановился и ждал, когда четвертый охранник выбежит из-за джипа, чтобы всадить в него пули и заняться наконец, машиной. Но выбежать тот не успел. Мотор джипа взревел, машина рванула вперед и, сбив охранника с ног, врезалась в железные ворота. Ворота с грохотом повалились, и джип выскочил наружу…

Иван тут же бросился за ним следом, недоумевая, чего это убегает никитинский кадр? Инкогнито свое боится раскрыть?

Он выбежал вслед за джипом на Шаболовку. Джип, как выяснилось, выехал из ворот очень неудачно. Потерявший от удара о ворота ориентировку водитель не сразу, видно открыл глаза, когда оказался на улице. Открыв их, он увидел несущийся прямо ему навстречу огромный бок двухэжтажного туристского автобуса. Джип врезался в автобус, пробил его стенку и застрял.

Из автобуса с горохом посыпались пассажиры. Послышались вопли. Кто-то материл во все горло новых русских, кто-то орал от страха. Из пробитого салона автобуса доносились крики раненых.

Спрятав свои «макары», Иван присоединился к толпе, уже растущей на месте столкновения. Милиция не показывалась, кто-то побежал звонить в скорую и в ГАИ.

— В джипе тоже раненые! — кричал Иван, проталкиваясь к машине. — Им нужна срочная помощь. Пустите врача!

Его пропустили к машине.

Иван еле сумел открыть заднюю дверцу джипа, покореженную от удара. Водитель был прижат к спинке своего сидения рулевой колонкой, вдавившейся ему в грудь. Глазами он еще хлопал, но ясно было, что — не жилец.

Рядом с ним Иван увидел барахтающегося в кусках железа от корпуса и дверцы мужчину средних лет с серьезным мрачным лицом, принявшим сейчас озабоченное выражение. Ноги его были зажаты мотором, и вряд ли в них оставалась хоть одна целая кость.

— Все, капитан, — тихо проговорил ему на ухо Иван. — Привет генералу!

Следом за ним в машину заглядывали любопытные физиономии. Иван загородил спиной голову Шкипера, положил ему руку на шею, словно проверяя пульс и сильно сжал пальцы. Тот закатил глаза и затих с выражением какого-то облегчения на лице.

Иван вылез из покореженного джипа и объявил обступившим машину пассажирам автобуса:

— Один жив еще. Нужно срочно спасателей вызывать. Ему ноги мотором прижало. Сейчас вытаскивать ни в коем случае нельзя — умрет. Где тут телефон поблизости? Мне позвонить нужно…

БИван нырнул в толпу разыскивать телефон, потому что издалека заметил, как один из пассажиров-туристов вытащил из кармана сотовик и поднял его над головой.

— Эй, мужик! Вот телефон! — крикнул он.

Но Ивана уже не было в центре толпы. Он спокойно пробрался поближе к улице Шухова. Машины, идущие по Шаболовке к центру, все сворачивали на Шухова из-за затора впереди. в толпе уже мелькали милиционеры — и не только гаишники, заметил Иван.

«Самое время ноги уносить… «— решил он и, поймав машину, устало сказал водителю:

— К Павелецкому. Крестного хочу навестить…

— Тоже надо… — согласился водитель, поняв по-своему. — Мы сейчас на Дубининскую выедем, а там — по прямой до Павелецкого.

— Жми! — разрешил Иван.

Глава десятая

Генерал-лейтенант ФСБ Алексей Никитин был зол так, как ему не случалось, наверное злиться со времен Вьетнама. Но там хоть противник был достойный, американские ассы гоняли его с отрядом вьетконговцев по джунглям, палили деревья напалмовыми зарядами, и казалось, он уже не найдет лазейку, чтобы вывести своих людей, этих малорослых, но очень выносливых вьетнамцев с вечно невозмутимыми взглядами… Но раз за разом он находил, куда нырнуть в джунглях и не напороться на гаревое поле, на котором отряд из сорока человек торчал, как на блюдце перед американскими летчиками, и не искупаться в огненном ливне желеобразного напалма, выливавшегося из прицепленных к «фантомам», заходящим на тебя над верхушками пальм, огромных резервуаров… Мерзкая штучка этот напалм. Никитин даже плечами передернул, вспомнив горящие фигурки вьетнамцев, катающиеся по земле и по-заячьи верещащие.

«По-заячьи… — хмыкнул он про себя. — Какие, к черту, в джунглях зайцы!?.»

Зайцев там не было… Там были американцы, ассы, которым не стыдно и проиграть… А здесь, в Москве? Какая-то шпана сопливая, убивает его людей только потому, что не желает выполнять его приказы…

«Удавлю засранцев сопливых… — подумал Никитин раздраженно. — С кем разборки устраивать приходится! Со шпаной! Ну и работка, мать ее ети!»

Впрочем, Аверин сам, скорее всего, виноват… Слишком прямолинеен и в то же время — слишком мягок… До сорока лет дослужился — и все капитан… Опять же — не пьет… Странная какая-то личность… Как это Никитин мог доверить ему руководство целой третью Москвы? Нет, наверное, это была ошибка с его стороны… Хотя, кого еще и поставить-то вместо него? Остальные еще хуже… Да-а, задачка… Не с кем работать, мать твою…

Никитин почесал в затылке и вновь разозлился. Почему он должен опять ломать голову над этим вопросом!? Потому что какие-то ублюдки недоделанные замочили его человека? Они, что же — сопротивляться решили?.. Кому? Ему — генералу Никитину!

— Ну, я вам устрою тризну по герою! — прошипел сквозь зубы Никитин и, покраснев от бешенства, нажал кнопку вызова секретарши.

— Коробова ко мне! Быстро! — рявкнул он на пятидесятилетнюю тусклую Верочку, едва та только засунула нос в его кабинет.

Верочка так и не вошла в кабинет, а тут же ретировалась, прикрыла дверь и, вытянув губы трубочкой, многозначительно покивала головой…

Она была некрасива и в молодости, хотя сложена пропорционально, и, если не поднимать взгляд выше ее подбородка, вполне была похожа на женщину… Однажды перепивший «Корвуазье» Никитин вышел в приемную, посмотрел на нее внимательно, когда она встала перед ним по стойке смирно, потом дернул ее за руку, повернул ее спиной, перегнул через спинку кресла, задрал платье, сдернул трусы и оттрахал, общаясь, правда, только с ее задницей, вполне приятной, впрочем, и на вид и на ощупь…

Для нее это оказалось очень большим событием, чем-то вроде награждения орденом «Знак Почета». Она даже раза три кончила, пока пьяный Никитин трудился над нею своим вялым членом. С тех пор она очень внимательно следила за состоянием генерала, и, когда замечала, что он опять пьян, ловила момент, чтобы остаться с ним наедине, подходила сама и откровенно расстегивала молнию на его брюках. Она вытаскивала наружу его обвисший член и принималась его массировать, сосать и покусывать, пытаясь привести в рабочее состояние. Никитин, чтобы не видеть ее лицо, чаще всего загонял ее под стол, а сам пил коньяк и предоставлял ей полную свободу экспериментировать с его сексуальными возможностями… Ее усилия еще ни разу не закончились успехом, но надежды она не теряла…

— О-о! — протянула Верочка уставившимся на нее с напряженным вниманием двум полковникам с кожаными папками и майору с кипой каких-то свернутых трубочкой не то плакатов, не то схем… — Сегодня никто к нему не пойдет… Я же вас предупреждала, — генерал не в настроении… Уж я-то знаю, наверное…

— Всё, всё, всё! — замахала она обеими кистями рук, выгоняя полковников из своего предбанника. — Жить надоело? Со всеми вопросами — завтра…

Коробов тоже давно маялся в приемной, не решаясь войти к Никитину. Он тоже получил сообщение, что Аверина убили и, похоже, свои. Он, судя по всему, от своих прорывался через железные ворота, когда его попытались блокировать во дворе склада, определенного под командный пункт. Он положил троих из пятерых, двое ушли. Но его подвел шофер — молоденький лейтенант из органов. Растерялся, видно, когда джип выскочил на Шаболовку, вписался в автобус… Но что за сука открыла там пальбу?..

Командир «Белой стрелы» был уверен, что Аверина убили из-за того, что тот слишком активно проводил в жизнь план, навязанный Москве Никитиным. С гопотой — и то осторожно нужно, что бы не перегнуть в слабом месте, а уж про авторитетов и говорить нечего. Тех просто так, через коленку, не сломаешь… Но теперь уже делать нечего. Если они начали войну нововведениям, отвечать нужно в том же духе. Нужна карательная акция. Как раз такая, для каких и создавалась «Белая стрела». Коробов хотел предложить Никитину начать ее сегодня же ночью, не тянуть и не раздумывать, а ударить всей мощью, чтобы «у них матки, у блядей, поопускались». Последнюю фразу он повторял про себя еще и еще раз, вкладывая в нее какой-то особый, одному ему известный, чисто мужской смысл…

Выгнав полковников, Верочка округлила глаза на Коробова и кивнула головой. Иди, мол… Звал. Коробов вздохнул и открыл дверь кабинета.

— Ты что же это на жопе сидишь, командир долбаный! — зло поглядывая на Коробова, процедил Никитин. — У меня людей мочат, которых мне заменить некем, а ты, значит, хохла этого, Тараса Бульбу пасешь? Хватит херней заниматься! Он и без тебя справится… Ты карать пойдешь… Этому тебя учить не надо, надеюсь? Или — разучился, пока штаны в управлении протираешь?

— Сегодня… — пробормотал Коробов, слегка растерявшись от того, что гнев генерала ему, судя по всему, сегодня не грозит.

— Что? — не понял Никитин.

— Надо сегодня… — пояснил Коробов.

— Да вчера надо было! — заорал на него генерал. — Сейчас надо было! Что б они поняли уже, что сопротивляться не только смысла не имеет, что это — опасно. Смертельно опасно…

— Каждого третьего, блин! — решительно махнул рукой Коробов.

— Нет, Коробов, — возразил Никитин уже, как видно, смирившись с тем, что для того каждую свою мысль приходится разжевывать. Во избежание недоразумений. Это не с Герасимовым, который понимает тебя раньше, чем ты успеваешь рот раскрыть, чтобы что-то сказать… — Нет, Коробов! Мне не массовая чистка столицы нужна. Если бы я хотел, чтобы ты расстрелял человек триста, я бы так и сказал. Мне нужна — «карательно-показательная» акция. Ты казни трех человек, но так, чтобы узнали об этом не меньше трех тысяч… И не просто — узнали, а чтоб им после этого дурно становилось при одной мысли оказать сопротивление… Чтобы парализовало их, тварей!

Судя по выражению лица, Коробов был озадачен. Как конкретно выполнить то, чего хотел от него генерал, он, явно, не знал… Никитин вздохнул, но принялся объяснять до конца, до деталей.

— В каждой прежде существовавшей группировке возьмешь трех бригадиров. Ну, например, с Ордынки и Полянки — Анисима, Киргиза и Филю… Соберешь сход — где-нибудь на территории их района. Того, который они раньше контролировали… Да вот, собственно, хорошее место — на берегу Кровянки за Мусульманским кладбищем… А перед тем, как прямо на сходе их шлепнуть, объясни всем, что происходит… В чем их вина — общая…

Никитин еще раз посмотрел на Коробова, словно недавно его увидел, и покачал головой.

— Нет! Я сам с ними говорить буду, — заявил он. — Но ты лично отвечаешь за то, чтобы ни одна сука не протащила ствол на сход… Все понял?

— Все понял! — эхом отозвался Коробов…

Когда задача сформулирована четко и детально, Коробов был отличным исполнителем. Ему потребовалось всего полтора часа, чтобы взять трех ордынско-полянских бригадиров, исчерпывающая информация о которых, как и почти о всех более-менее заметных фигурах московского криминального мира, хранилась в компьютерном банке данных управления, и засадить их в подвал на Лубянку. Такая акция вызвала естественное волнение в микрорайоне.

Через свою агентуру среди ордынцев Коробов распространил слух, что с братвой хочет поговорить «крупный человек» из ФСБ — у него есть какое-то предложение для «орды»… «Орда» решила посоветоваться — как быть? Соглашаться на встречу, или нет? Оставшиеся из бригадиров не смогли справиться со стихийным демократизмом, заразой распространившимся по «орде», и вынуждены были согласиться назначить сходку в овраге за Мусульманским кладбищем на берегу Кровянки, как того требовало большинство рядовых «пехотинцев». Это место, определенное Никитиным, независимо друг от друга, предложили пятеро коробовских агентов. Психо-статистический закон резонанса информации сработал четко — сходка была назначена именно там, где приказал ее организовать генерал-лейтенант Никитин…

«Орда» не предполагала, что посоветоваться ей не удастся. Что именно на этом сходняке и произойдет встреча с фээсбешниками…

Остальное было делом оперативной техники, которой отряд Коробова был знаком не понаслышке… Личный состав «Белой стрелы» рассредоточился на подходах к оврагу. В штатском, разумеется. Под видом представителей объединенной Замоскворецкой зоны, которая обеспечивала безопасность всех подобных мероприятий на своей территории. И разоружал «пехоту», прибывающую на сходку. Заодно и регистрировал всех «делегатов», но уже в своих узко-ведомственных интересах, чтобы не упускать возможность пополнить свежей информацией свой компьютерный банк данных.

К назначенному времени в овраге собралось человек триста ордынцев, полянцев и представителей от некоторых других группировок, которые очень хотели бы быть в курсе дела. Например, прислала своего наблюдателя разведка солнцевских… Оружие у всех прибывающих было отобрано, несмотря на недовольство и несколько попыток сопротивления, тут же решительно пресеченных бойцами «Белой стрелы». Достаточно оказалось несколько раз демонстративно передернуть затворы автоматов и врезать кое-кому из наиболее недовольных прикладом между лопаток…

«Пехота», до которой дошло, что события приобретают необратимый характер, рассосредоточилась по пологим склонам неглубокого овражка заросшего травой и низкорослым кустарником, кучковалась по своим бригадам и сдержанно гудела, проявляя некоторое беспокойство по поводу разоружения и свойственное любой толпе нетерпение. Этой рассеянной по толпе энергией нужно было овладеть и найти для нее выход, пока она сама не оформилась во что-нибудь непредсказуемое.

Стихийное, никем, по причине отсутствия бригадиров, не управляемое волнение выдвинуло, наконец, своего лидера — «пехотинца» из бригады Фили, Боксера — накачанного паренька с мощным загривком и не менее впечатляющим крутым лбом, приплюснутым, сломанным носом и выразительными живыми глазами.

Ему было лет восемнадцать, и он уже имел репутацию перспективного. Никаким боксером он на самом деле не был. Даже на ринге ни разу не стоял. Просто, в наездах на ларьки, с которых бригада Фили собирала дань в своем районе, Боксер действовал решительно и устрашающе, оставляя после своих визитов к строптивым ларечникам травмы, а иной раз и увечья. Его любимой манерой разговора был неожиданной апперкот, который он мастерски выполнял, не давая своему собеседнику даже договорить сакраментальную фразу «Торговля плохо идет…» Его репутацией были сломанные челюсти и сотрясения мозгов.

Последнее время отказов на его участке не было, все хорошо помнили о его нетерпеливости в разговоре, касающемся денег, и не нарывались. Разве что — новички, не верящие на слово мудрым предупреждениям людей бывалых, знающих, что выбитый глаз или сломанная челюсть не стоят дневной выручки… Боксер чувствовал себя «на гребне», в кадровом резерве на должность бригадира.

Никому, кроме Фили, Боксер, по большому счету, не доверял, и весь этот сходняк вызывал у него чувство тревоги, граничащее с ощущением опасности. Он уже не мог держать его внутри себя.

— Парни! — закричал он, наконец, выйдя на небольшую ровную площадку посреди оврага и подняв обе руки, чтобы привлечь к себе внимание.

Гудение оврага немного притихло. «Пехота» рада была, что затянувшаяся пауза закончилась, и готова была выслушать кого угодно, кто бы взялся сформулировать общее настроение…

— Я был дураком, когда согласился сюда прийти! А теперь, когда меня почистили, отобрали ствол и пропустили сюда голенького, да еще пинком наградили, я вообще кажусь себе последним лохом…

«Орда» отозвалась криками одобрения. «Разоружение» многим не понравилось. Боксер почувствовал поддержку, это его еще больше воодушевило.

— Мы все лоханулись, братаны! Вы о чем собрались думать? Какой-то ментовский пидор хочет на нас наехать! Вы хотите поверить ментам? Верьте! Но запомните — долго те не живут, кто им верит!

«Пехотинцы», внимательно слушавшие Боксера, все больше и больше напрягались. Участие в этом сходняке теперь не просто казалось им ошибкой, они были уверены, что, действительно, лоханулись… Овраг напряженно молчал, наливаясь готовностью к активным действиям… К каким? Никто из пехотинцев этого еще не представлял… К любым.

— Кто-то, не спросясь нас, поделил Москву… — продолжал выражать «народное» настроение Боксер. — Наши бригадиры выбрали какого-то лоха своим авторитетом. Опять — не спросясь нас. Я был против этого лохастого Шкипера… Я не верил ему! Я не верю этим парням с автоматами, что нас сейчас разоружали…

Боксер окинул возбужденным взглядом внимавшую ему «орду» и сформулировал вывод, который уже сам по себе сформировался в голове каждого пехотинца:

— Отсюда надо делать ноги! Но нас теперь хер выпустят отсюда. Это ловушка, братаны!.. Ствол у кого-нибудь остался?

Овраг ответил молчанием. Если кому-то и удалось незаметно пронести пистолет, тот не спешил объявлять об этом всему оврагу…

— Парни! Если дернем все разом, они не сумеют нас задержать!

Атмосфера была готова прорваться массовым бегством с места сходки… Не хватало всего лишь повода, какого-то резкого движения, которое показало бы путь выхода из оврага сгустившейся до взрывоопасной концентрации психической энергии.

Боксер уже готов был совершить такое движение и задержался только потому, что вынужден был решить, как именно лучше «сделать отсюда ноги» — ломануться вверх по оврагу и пробиваться к железнодорожной ветке, или рвануть вниз и попытаться, перебравшись через Кровянку, уйти в сторону Даниловского кладбища…

Ему не хватило каких-нибудь пятнадцати секунд, чтобы дать старт массовому бегству из оврага. Но Боксер упустил свой момент, чем круто изменил свою дальнейшую судьбу. Сквозь напряженное молчание застывшей на старте «орды» донесся рокот мотора, и на краю овражного склона показались две «канарейки»… Бежать было поздно. Готовность дать деру сменилась желанием узнать, что же будет дальше… Любопытством, смешанным со страхом.

Коробов с Никитиным прибыли на двух машинах, остановившихся на склоне оврага. Коробов вышел сначала сам, затем открыл заднюю дверь откровенно милицейского уазика канареечного цвета и вытащил наружу трех арестованных бригадиров. Руки их за спинами были сцеплены наручниками, рты заклеены скотчем… Лица были темными от синяков и кровоподтеков. Все трое горбились и еле переступали ногами. Коробов распорядился найти опергруппу, начальником которой был капитан Аверин перед тем, как уйти на нелегальную работу, и прошлой ночью отдал ребятам трех бригадиров, сказав, что они замочили их бывшего командира. Предупредив, что все трое нужны ему наутро живыми… Живы те остались. Но не больше… Коробов вывел их на небольшой обрывчик, который было видно всей овражной «аудитории». Один автоматчик в камуфляже, который их сопровождал, ударами приклада по ногам поставил всех троих на колени перед сходкой…

Гудение оврага стало напряженным и угрожающим. Коробов вытащил пистолет и крикнул:

— А ну тихо! Они сегодня умрут, хотите вы этого или нет. Но первым я застрелю того, кто к ним подойдет… Ну! Желающие есть?

Несмотря на гудение, желающих, однако, не было… Коробов удовлетворенно сплюнул себе под ноги и сунул пистолет в кобуру.

— Прежде, чем они будут расстреляны, вы узнаете, в чем их вина…

Коробов оглядел овраг и, удовлетворившись его сдержанной реакцией на картину униженных и грозных для «пехоты» бригадиров, оглянулся на машины, стоящие на краю оврага и крикнул:

— Алексей Степанович!

Из второй машины вышел Никитин и решительной, размашистой походкой подошел к стоящим на коленях бригадирам… Он встал рядом с ними и внимательно оглядел овраг, заполненный замоскворецкими бандитами, вглядываясь в напряженно смотрящие на него из-под коротко стриженных лбов глаза. Боксер так и застрял посередине оврага, на самом видном месте. Он уже и не хотел бы привлекать к себе лишнее внимание, но деваться было некуда.

— Я просил вас собраться здесь… — Никитин подчеркнул первое слово. — Я не собираюсь вам угрожать. Но и не боюсь ничьих угроз. В том числе и ваших… И то, что сейчас вот этих вот…

Он махнул рукой на покорно стоящих на коленях бригадиров.

— …Я расстреляю на ваших глазах — это не угроза. Это — мои условия. Я мог бы перестрелять, передавить, передушить вас всех. У нас на каждого из вас есть материал. Но вы до сих пор на свободе… Мало того — вы продолжаете свою трудную и опасную работу на улицах, проспектах и площадях Москвы. И вас не трогают… Даже напротив — предлагают: украсть хочешь? Кради! Убить тебе кого-то нужно? Убивай! Но помни всегда — ты в Москве не один. Это не твой личный город, в котором ты сам устанавливаешь порядки. Порядки эти существовали до тебя. Останутся и после тебя… Иногда порядки меняются… Но это не вашего ума дело! Порядки устанавливает кто-то другой. Вам даже и знать не нужно — кто? Ваше дело — выполнять… Вы-пол-ня-ать!.. А не обсуждать приказ. И, тем более, не пытаться установить свой порядок… Это будет стоить вам головы. И не только вам… Любому. Не зависимо от места, которое он занимает у вас… Или у нас… И если ваши авторитеты договорились с нашими — не ваше собачье дело — как они договорились… Это не ваш договор. Вы должны хорошо запомнить единственную вещь — в чем суть договора… Но какой-то козел…

Никитин возвысил голос.

— …решил, что он самый умный! И всех вас подставил…

До Боксера доходило, обычно, не очень быстро, но надежно. Слово «козел», приложенное к нему лично, приводило его в состояние бешенства. И едва он понял, что ментовский генерал говорит обо всех собравшихся в овраге, значит, и о нем, о Боксере — пусковой механизм его взрывного характера сработал.

— Это кто козел? — перебил он Никитина. — Ты кого козлом назвал, придурок?..

И Боксер бросился вверх по склону, собираясь применить свой единственный и неопровержимый аргумент — прямой справа снизу в челюсть. Он успел сделать шагов пять, и это были последние шаги в его жизни…

Никитин даже головы в его сторону не повернул. он просто молча ждал, когда Коробов сделает то, что он должен был сделать. У каждого была своя роль, и генерал-лейтенант Никитин не должен был связываться с какой-то шестеркой… Коробов тоже хорошо знал свою роль и свои обязанности. Пистолет мгновенно оказался в его вытянутой навстречу Боксеру руке. Шестой шаг Боксер делал уже с дыркой во лбу… На седьмом он упал и заскреб руками по траве. Выдернул каждой рукой по пучку травы и затих.

Все, кто был в овраге, оказались на ногах. Все готовы были бежать — кто подальше от мертвого уже без всякого сомнения Боксера, чтобы не составить ему компанию, а то и вслед за Боксером, чтобы растерзать «этого пидора ментовского с его пушкой» голыми руками.

Но сразу же после выстрела на склонах оврага появились фигуры с автоматами, нацеленными на взволновавшуюся толпу… «Орда» застыла.

Никитин поднял руку. И продолжал, словно его и не перебивали.

— Такой же вот козел…

Он показал рукой на тело Боксера.

— …подставил вас всех. И если я не узнаю, кто замочил вашего Шкипера, начну с них…

Никитин показал рукой на бригадиров.

— Их жизнь сейчас в ваших руках. Первым будет Киргиз…

Услышав свое имя, Киргиз, замычал, закрутил головой, пытаясь в сотый раз объяснить, что он ничего не знает и даже не слышал, чтобы кто-то собирался замочить Шкипера… Он был искренен…

Никитин взял пистолет у Коробова и приставил ствол к затылку бригадира.

Киргиз замер.

— Спрашиваю последний раз.

Никитин внятно, раздельно, подчеркивая каждое слово, произнес:

— Кто. Замочил. Шкипера…

Молчание стояло в овраге долгих десять секунд. Нарушил его выстрел, после которого тело Киргиза прокатилось немного вниз по склону и застряло, привалившись спиной к мертвому Боксеру.

— Следующий Анисим! — объявил Никитин в напряженной тишине оврага.

— Да что же вы делаете, падлы! Вы же менты! Вас же судить будут!.. — истошно заорал кто-то справа от Никитина метрах в пятнадцати, но тут же этот негодующий крик перебила короткая автоматная очередь, и еще одно тело скатилось на дно оврага.

— Повторяю для дураков! Следующий Анисим…

Опять повисла тишина… Анисим обмяк и свалился мешком под ноги Никитину. Тот подождал несколько секунд и выстрелил.

Стоявшие на противоположном склоне видели, что пуля попала прямо в левый глаз Анисиму… Подскочил Коробов и ногой спихнул тело Анисима со склона оврага. Но оно не захотело катиться по пологому склону и застряло метрах в двух перед глазами третьего бригадира. Тот не мог оторвать глаз от разлетевшегося осколками затылка Анисима, из которого перла, пузырясь, какая-то буро-красная масса…

— Третий — Филя… вы можете спасти ему жизнь, если скажете мне, кто убил Шкипера…

Овраг молчал. Ждал выстрела. Ничего другого «орде» не оставалось.

Никитин выстрелил в третий раз.

Парализованный страхом и предощущением неизбежной смерти Филя упал прямо вперед от ударившей в затылок пули. Он застыл на склоне головой вниз, почти уткнувшись обезображенным лицом в живот Анисиму… Ноги два раза по-лягушачьи дернулись, и Филя затих.

… Через пять минут в овраге никого не было. Сразу после третьего выстрела, Никитин сел в машину, следом за ним запрыгнул Коробов и двое автоматчиков. Обе машины развернулись и исчезли. Так же, как и автоматчики, стоявшие на краю оврага.

«Орда» еще секунд десять принюхивалась к обстановке, оценивая ситуацию, и, молча, без криков и ругательств, исчезла из оврага. Как и не было никого. На одном из склонов застыло парами четыре трупа, да поодаль лежал на дне оврага еще один…

Еще через десять минут в Москворецкий отдел милиции позвонил неизвестный и сообщил, отказавшись назвать себя, что на берегу Кровянки произошла бандитская разборка со стрельбой.

Через три минуты после звонка на место сходки прибыла опергруппа. Она констатировала недавнее пребывание в овраге большого числа людей и двух машин типа «УАЗ». Из пятерых убитых четверо были сразу же опознаны, поскольку личностями в районе между Павелецким вокзалом и Даниловским кладбищем были известными. Пятого убитого удалось установить позже — он оказался из реутовской группировки, что дало основание оперативникам сделать вывод, что реутовцы пытались обезглавить «орду», выбив из нее бригадиров, чтобы установить в ее районе свое влияние…

Заклеенные рты, наручники и кровоподтеки на лицах не особенно заинтересовали москворецких милиционеров. Дело о разборке обещало быть явным «висяком». Голову ломать о мотивах разборки одних бандитов с другими никто ломать особенно не собирался.

Самый старый из прибывших милиционеров, приданных на всякий случай опергруппе из уголовки, старшина Коцубняк, ворочая трупы, одной фразой выразил общее настроение и мысли, которые владели и лейтенантами-уголовщиками, и рядовыми ментами из отдела:

— Та нэхай воны уси друг друга пэрэвбивають, бисовы диты!..

Никитин сидел в машине мрачный, злой, хотя прошло все примерно так, как он себе и предполагал. Ему не нравилось молчание, которое выдержал «овраг» до самого конца экзекуции. С таким молчанием, наверное, держали себя советские шпионы и партизаны в гестаповских застенках в прошлую мировую войну… Или это быдло и впрямь ничего не знает о том, почему и как умер капитан Аверин, последняя рабочая кличка которого была Шкипер… Но если и не знают — веселей от этого не становится.

— Когда у тебя следующая акция? — спросил он Коробова.

— Завтра, — ответил тот. — В Лужниках…

Глава одиннадцатая

Известие о расстреле ордынских бригадиров нашло Крестного утром следующего дня. Он все еще не отошел от рома, выпитого с Иваном на квартире у Павелецкого вокзала, в голове был легкий покачивающийся туман, а во рту — мерзкий, просто отвратительный вкус. Крестный долго и тупо искал сравнения, пока его не осенило:

— Кубой пахнет…

«Пехотинец», побывавший накануне в овраге, рассказывал о том, что видел и слышал с застывшим на лице выражением испуга, которое он тщетно старался скрыть ухмылками и матом. Но Крестный чутко уловил запах страха, исходящий от него. Даже туман, покачивающийся в голове Крестного, слегка рассеялся, когда он услышал, что расстрел бригадиров проводил какой-то «крутой ментяра — старый, наглый, в форме без знаков различия». Крестный даже в затылке зачесал — кто бы это мог быть? Видно, крупный человек, раз погоны не захотел «орде» показывать… Неужели сам Никитин? Вот это называется — настоящая удача!

Радость теплой волной прокатилась у Крестного по всему телу.

«Выманили! — удовлетворенно подумал Крестный. — Сообразительный все же у меня Ванюша. Правда долго я ему намекал вчера, что Никитин везде своих людей поставил. Но Ваня все правильно понял. Если этих ребят начать мочить — Никитин не утерпит, ответит чем-нибудь… Осталось только узнать, будут ли еще подобные мероприятия…»

Крестный вновь почесал затылок и сам себе решительно заявил:

«Обязательно будут. Должны быть. Никитин на трех бригадирах не остановится… Он масштаб любит. Ему бы президентом быть!.. В каком-нибудь, богом и людьми обиженном, Сальвадоре!»

Крестный хохотнул, чем еще сильнее напугал и без того нервничающего пехотинца. На него уже просто смотреть было противно. Крестный сунул ему в руку какую-то «зелень», валявшуюся в кармане и отпустил, махнув рукой. Исчез тот мгновенно.

Но настроение Крестного внезапно резко изменилось… Он даже не понял сразу, почему бы это? Прокрутил в голове свои последние мысли и тут же сообразил. Сальвадор! Ну, конечно, Сальвадор, где этот падла Никитин настучал на него и не дал смыться с кучей долларов. И сам же Крестный виноват тогда был — надо было шлепнуть его и тем решить все проблемы… И не гонялся бы до старости за деньгами, а жил бы в свое удовольствие на берегу Онтарио, рыбку бы ловил, а скучно станет — прошвырнулся куда-нибудь в Европу, или, хоть в Африку. По Анголе, например, с удовольствием полазил бы, вспомнил бы молодость…

Совсем было упавшее настроение немного улучшилось. Крестный припомнил, как хохмы ради зарядил тогда дезинформацию в отчет ООН по Анголе: будто особый отряд ангольской народной армии, захватив шестерых советских военных советников из рядового спецсостава, увел их в джунгли и там их съел. Причем не полностью и не филейные места, а только их сердца. С единственной целью — чтобы стать такими же отважными, сильными и бесстрашными, как их кумиры — советские солдаты…

Как ни странно, такую «утку» приняли все — и наблюдательный совет ООН, который обратился к командованию ангольской народной армии с требованием немедленно прекратить в своих подразделениях проявления, какого бы то ни было, каннибализма, и министерство обороны СССР, посмертно представившее всех шестерых к правительственной награде — ордену «За отвагу в боевых действиях». На самом же деле, они даже и не погибли. Просто одна из групп советских «специалистов» ушла в загул. Они уже вторую неделю не могли выбраться из приграничной деревушки, — пороли там кокосовую водку и трахали женщин, косяком валивших в эту деревушку, за пару дней ставшую самой популярной у темнокожих анголок. Дорвались ребята до водки и баб, послали всю эту ангольскую войну подальше. В это время их и «съели». С помощью Крестного… Разборок потом было… Лейтенант Владимир Крестов тогда чуть не стал рядовым Крестовым.

«Едва ли Никитину удастся собрать еще раз подобную сходку, — размышлял Крестный. — Теперь при одном только слове „сходняк“ пацанов должно в дрожь бросать. Напугал их Никитин. Напугал и озлобил. Впрочем, что с него взять — солдафон…»

Крестный знал — если тебе нужна информация о намерениях противника — ищи утечку. Тем более, что Никитин заинтересован в аудитории — значит, сам постарается организовать эту утечку. Крестный отправился по своим информаторам и часа через два уже знал, что следующая карательная акция назначена на завтрашнее утро в Лужниках. При всем честном торговом народе…

Это была реальная возможность достать Никитина. Крестный помчался к Ивану.

— Собирайся, Ваня! — заявил он, едва войдя в квартирку, где Иван отлеживался и ждал, когда полностью затянутся ожоги на руках и голове, когда отрастут волосы… — Работа для тебя завтра есть. В Лужниках. Никитин в ярости. показательные расстрелы проводит. Самое время его самого шлепнуть…

Иван лежал на кровати, глядя в потолок. Не повернув головы в сторону Крестного, он ответил спокойным безразличным тоном:

— Вот и шлепни его, Крестный. Сам…

— Да ты что, Ваня! — опешил Крестный. — Как это сам! Как это сам? Меня же повяжут тут же! Или свинцом начинят… Да и не попаду я. Издалека стрелять придется. А я не снайпер, сам знаешь…

— И я не хочу стрелять издалека, — ответил Иван. — Хотя и попаду. Я хочу в глаза ему взглянуть перед выстрелом. Чтобы он меня увидел, чтобы смерть свою увидел. И я чтобы ее увидел. В его глазах… Я не служба милосердия — убивать неожиданно…

Иван отвернулся от Крестного к стене, не желая больше разговаривать на эту тему.

— Но как же, Ваня! — недоуменно возмущался Крестный. — Он же подставится завтра… Его же запросто шлепнуть можно…

— Шлепни, Крестный… Шлепни, — пробормотал Иван. — Себя по заднице…

…Крестный ушел от Ивана крайне раздраженным и обиженным. «Шлепни сам!» Кто киллер, в конце концов?.. Вот ты и шлепай! Губошлеп! Наверное, еще в пеленки срал, когда он, Крестный, уже революции организовывал в Латинской Америке… Отморозок хренов! Когда очень надо, так Крестный и сам шлепнуть может! Как Надю твою… А придет время — ты у меня сам себя шлепнешь…

Однако, перекипев, Крестный рассудил здраво… Да нет, не отказывается Иван… Тут другое. И не столько даже — «в глаза он хочет взглянуть»! Это, скорее, обычная рисовка перед самим собой… Тут просто — обыкновенный профессионализм, который у Ивана в крови. У него ноги не идут, когда ловушкой пахнет. Никитин, ведь, противник серьезный и опасный. Он сам себя в качестве живца запросто выставит. Любит, собака, острые ощущения. А Ваня тоже не прост. У них сейчас заочная перестрелка идет, сообразил Крестный… Пристреливаются ребятки…

Что ж нервничать-то? Иван дело свое знает. И если он считает, что момент еще не созрел — значит, действительно, нужно ждать. Уж что-что, а поджидать добычу Иван умеет… Это у него на уровне инстинкта срабатывает. Автоматически, так сказать…

Иван ждет, когда Никитин вычислит, кто замочил его человека. А если Никитин не сумеет этого сделать, Ваня еще одного замочит. откровенно. Чтоб для дураков понятно было. А когда Никитин сообразит, он обязательно захочет Ивана взять… А взять Ивана легче всего, поджидая его около следующей жертвы. Ваня убьет еще одного начальника зоны. Любой. Захочет — Западной. А нет — так Восточной. Выбор есть. А вот, когда из трех останется один, тогда уже выбора не будет. Около этого третьего Никитин будет Ивана поджидать, а Ивану только этого и нужно — чтобы генерала Никитина из добровольного заточения выманить, в жмурки с ним поиграть. В смысле — в жмуриков…

Ваня правильно все рассчитал. Недаром Крестный в него столько своего вложил… Не даром. Крестный даже что-то вроде гордости ощутил…

Однако, на следующее утро Крестный не знал, куда деваться от какого-то душевного зуда. Природный авантюризм не давал сидеть ему на месте. Почти помимо своей воли он оделся самым непритязательным, самым демократическим образом и поехал в Лужники.

Идея его была проста по содержанию и легка для восприятия, как гаванский ром с тоником… А что если ускорить процесс. Помочь слегка Ивану. Вернее Никитину. Ведь, проблема в чем? Чтобы до Никитина дошло, что Иван убил его людей. А Никитин сейчас лютует, уверенный, что это было сопротивление его нововведениям. Ну? Что из этого следует? А то, что нужно побывать на следующем никитинском театрализованном представлении и попробовать намекнуть туповатому генералу («Да-да, туповатому!» — с удовольствием повторил про себя Крестный.), что убийство его ставленника в Замоскворецкой зоне — это работа Ивана.

Задача показалась Крестному вполне выполнимой. Главное — как сложится ситуация, а «попробовать» — никогда еще не вредило…

Некогда популярнейший спортивный комплекс, превратившийся в популярнейший московский оптовый рынок, как всегда, бурлил, осуществляя свою главную функцию в современной экономической жизни Москвы — операцию «товар — деньги — товар». Крестный не знал, что именно и в какой именно момент запланировано Никитиным и его людьми, но был уверен, что этот показательный самосуд Никитина не пройдет мимо его внимания.

С полчаса он потолкался среди палаток и покупателей, озабоченных недостатком имеющейся у них наличной суммы и озадаченных богатством предлагаемого их вниманию ассортимента. Чужеродное, нерыночное по своей природе движение покупателей, он заметил сразу, едва оно только зародилось в покупательской массе.

— Поймали!

— Кого поймали?

— Бандитов! Рекетиров!

— Где? Где?

— Милиция поймала?

— Да какая, на хрен, милиция! Другие бандиты поймали! Сейчас кончать будут…

— Как кончать?

— Как, как! Убивать сейчас будут! Казнить…

— Да ты что!

— Быстро отсюда! Уходить надо! Пока нас не постреляли…

Лужниковская публика четко разделилась на два интенсивных потока. Один направлялся в сторону выхода и собирался в узких местах запрудами, в которых самопроизвольно зарождались панические настроения и мелкие потасовки. Другой, гораздо более спокойный и медлительный, осторожно продвигался в сторону тренировочного комплекса… Там, понял Крестный, и должно произойти событие, которое его интересует. Крестный чувствовал себя зрителем на премьере спектакля, поставил который его давний знакомый. Любопытно было — до жути. Крестный проталкивался все дальше и дальше — ближе к месту непосредственного действия.

Едва он пробился в первые ряды, как понял, что Никитин, или кто там у него отвечал за сегодняшнее мероприятие, затеял костюмированную инсценировку. Тренированному взгляду Крестного достаточно оказалось секунды, чтобы узнать в «крутых пареньках», накачанных, с бритыми лбами, — спецназовскую сноровку и отточенность движений, которая, собственно, и отличает прежде всего спецназовца от бандита… Пареньки волокли за собой двух избитых окровавленных парней в разорванных рубашках. Подтащив к тыльной стороне отдельно стоящего здания, судя по всему, служившего раздевалкой каким-нибудь футболистам или легкоатлетам, парней, раскачав, шмякнули плашмя о кирпичную стену.

— За что их? — спросил Крестный у стоящего рядом мужчины средних лет, угрюмым, но не лишенным любопытства взглядом наблюдавшего за происходящим.

— Говорят — на чужой земле, мол, паслись… — пояснил тот. — А тут хозяева нагрянули… Ну и потрепали их малость…

«Потрепанные малость» двое пареньков сами стоять не могли, но их конвой непременно хотел, чтобы они занимали вертикальное положение. Их прислонили к стене и после нескольких попыток, обоих, хотя и с трудом, но удалось зафиксировать стоя…

Помимо конвоя Крестный насчитал еще, по крайней мере, три человека, явно, — старших по званию, державшихся спокойно и больше наблюдавших за зрителями, чем за жертвами. Крестный, хоть и уверен был, что никто не может в ФСБ знать, его в лицо, зябко поежился. Чем черт не шутит… Но проталкиваться теперь в задние ряды было бы еще глупее — сразу же привлек бы к себе внимание… А ему очень хотелось оставаться сереньким и незаметным. Зато — живым и невредимым… Без всяких там дырок во лбу…

Возникла какая-то непонятная пауза, во время которой ничего не происходило, все чего-то или кого-то ждали… Наконец появился еще один человек, в котором Крестный даже издалека, только по походке, узнал Никитина. Тот был в штатском, смотрел по сторонам уверенно до наглости. Он остановился прямо против стоящего во втором ряду толпы Крестного… У того сердце замерло — вдруг узнает! Крестный даже забыл, что Никитин знает только лицо Владимира Крестова, а сам он носит уже много лет совсем другое после пластической операции лицо.

Но Никитин скользнул взглядом по лицу Крестного, ни на секунду не задержавшись на нем… Это Крестного приободрило и даже вселило в него какое-то ощущение безнаказанности, словно он был невидим для Никитина и его людей, и потому пользовался полной свободой. В нем вновь проснулись его вечная склонность к ерничанию и неистребимая ирония по отношению к себе, к людям и всему на свете…

Никитин, между тем, подошел к избитым бойцами «Белой стрелы» парням, еле стоящим у стены, повернулся к ним спиной и крикнул, густым привыкшим орать на его подчиненных голосом:

— Закон устанавливаю я. Это — моя земля, и я никому не разрешу устанавливать на ней свои порядки…

— Вы что ж творите! — взвизгнул из толпы женский голос. — За что парней побили?

Никитин вздрогнул и посмотрел на одного из своих помощников. Тот еле заметно пожал плечами. Крестный злорадствовал… С обычной публикой не может Никитин вести себя нагло и жестоко, как с бандитами, это слишком опасно для него. Может быть чревато последствиями.

Крестный понял, что Никитин вынужден будет, изображая из себя, неизвестно кого, с легким намеком на «авторитета», вступить в разговор с публикой. И чем тот разговор окончится — еще неизвестно…

«Цирк, однако! — весело подумал Крестный. — А генерал Никитин — главный клоун…»

— Вам их жалко! — воскликнул Никитин в ответ на выкрик женщины. — Сейчас вам их жалко! Что же вы не жалеете их, когда они приходят к вам с ножом и выпускают ваши кишки наружу, если вы отказываетесь заплатить столько, сколько они скажут, и ни копейкой меньше? Куда тогда девается ваша жалость? Тогда вы их ненавидите и призываете кого угодно, чтобы он защитил вас, чтобы уничтожил эту мразь…

— Сам-то ты кто! — воскликнул какой-то мужик, неподалеку от первой крикнувшей женщины. — Такой же бандюга…

Толпа одобрительно загудела. Никитин заметно занервничал.

— Я не убил еще ни одного из вас, — крикнул он в ответ. — Такие, как они, убивают людей спокойно и равнодушно, словно тараканов у себя на кухне или муравьев на асфальте. И я хочу…

— Во-во! Отморозки!

Крестный чуть рот себе не зажал рукой. Эту фразу, неожиданно для себя, выкрикнул именно он. Черт и никитинское равнодушие к своей персоне подвигли Крестного на этот выкрик. А намек на кличку Ивана сам собой слетел с его губ… Крестный сжался и приготовился к самому худшему… Но… ничего не произошло. Никитин не обратил на его крик никакого внимания…

— Я хочу, — продолжал Никитин ораторствовать, — чтобы вся эта гнусь знала — любое действие против установленного порядка будет наказано. И это не только слова… Наказывать мы умеем строго. Тех, кто нарушает наши порядки. Тех, кто убивает наших людей… Пусть это будет предупреждением всем остальным…

Крестный, ободренный своей безнаказанностью и даже слегка опьяненный своей смелостью, уже совершенно сознательно решил продолжить забаву с генералом Никитиным.

— «Порядок» у тебя! — крикнул Крестный. — А придет какой-нибудь Ванек, в Чечне отмороженный, да начнет вас всех мочить, как траву на ветру — на кого попадет… У тебя предупреждение, у него предупреждение, — а нам-то куда от вас деваться?..

«Хватит, старина, успокойся… — одернул себя Крестный, — и так лишнее сказал. Слишком толстый намек. Ты бы еще открытым текстом заорал, что это Иван его человека замочил…»

Крестный начал, пользуясь тем, что толпа слегка задвигалась, возбужденная участием своих представителей в обмене мнениями с вооруженными людьми, слегка продвигаться назад, стараясь, чтобы это выглядело естественно и не привлекало лишнего внимания…

Уже оказавшись в задних рядах и совершенно свободно повернувшись спиной к месту действия, чтобы ретироваться в числе некоторых из зрителей, решивших покинуть представление, не дожидаясь финала, Крестный услышал два выстрела.

«Кончили пареньков…» — подумал Крестный.

Толпа за его спиной загудела, раздался шум работающего автомобильного мотора. Крестный почувствовал, что толпа за его спиной пришла в движение, и составляющие ее частички уже догоняют его. Сейчас его захлестнет общим потоком и понесет к выходу помимо его воли.

Крестный хотел прибавить шагу, но вместо этого остановился и застыл на месте, уставившись в одну точку у себя над головой впереди метрах в двадцати.

— Ах ты, сволочь! — воскликнул Крестный и, надвинув на глаза свою простецкую кепку, опустил голову и быстро покинул территорию Лужников.

На то место, где он только что стоял, был нацелен объектив видеокамеры, висевшей высоко над толпой. Десятки таких же камер постоянно отслеживали всю территорию спортивного комплекса…

Глава двенадцатая

Иван и впрямь знал, что делал, отказываясь нарываться на неприятности, и не пытаясь убить Никитина во время события, к которому у него не было времени подготовиться. Иван предпочитал не пристраиваться к событиям, а организовывать их. У него был свой четкий план ведения военных действий против Никитина, и Иван твердо решил воплощать в жизнь именно его, какими бы заманчивыми не казались неожиданно возникающие обстоятельства.

Вторым пунктом в его плане обращения на себя внимания Никитина стояла ликвидация своего старого знакомого, нынешнего лидера Западной зоны столицы — однофамильца генерала — Никитина, и прежде носившего кличку Бульба, и теперь пользовавшегося все ею же. Это, пожалуй, была ошибка для кадрового офицера. Или для отдела, готовившего для него легенду. Так или иначе, Иван его узнал, и это не обещало для Бульбы ничего хорошего.

Надо сказать, лейтенант Никитин не особенно был озабочен вопросом собственной безопасности. Он считал, что уж в его-то зоне — полный порядок. Никто не бунтует против новых порядков, которые он ввел не столько активно, сколько жестко, даже жестоко. Все, кто был не согласен, или согласились с Никитиным, или затаились, выжидая своего момента. Но открыто, действенно не выступал против него никто. Мало того, Никитин и происшествие с Авериным в Замоскворецкой зоне считал чистым недоразумением. А уверенность генерала Никитина, что с Авериным рассчитались противники нового порядка, относил к маниакальной, как он выражался, подозрительности выживающего из ума генерала.

То обстоятельство, что он носил одну с генералом фамилию, действовало на лейтенанта странным образом. Оно постоянно подталкивало его к мысли, что генеральская должность рано или поздно достанется ему. На чем была основана такая уверенность, сказать трудно. Он сам не смог бы ответить, но в будущем лейтенант видел себя именно генералом и именно на должности своего нынешнего однофамильца… Все это подталкивало его к постоянной иронии в адрес генерала и очень критическим высказываниям по поводу его действий и его приказов…

Когда генерал Никитин отослал приказы Быковцу и лейтенанту Никитину увеличить личную охрану из числа кадров, приведенных ими из органов, нелегальных сотрудников, лейтенант Никитин лишь недоверчиво хмыкнул. Он выполнил приказ генерала только наполовину. Охрану он увеличил, но включил в нее не своих нелегальных оперативников, а тех из своих новых подчиненных, кто казался ему наиболее перспективным и надежным.

Охраной лейтенанта Никитина, а вернее сказать — Бульбы, заведовала теперь Ося — двадцатипятилетняя очень симпатичная женщина, попавшая к нему из частных сыщиков. С частным сыском дела у нее не сложились. Вернее — с милицией. Стоило ей раскрыть пару громких преступлений, совершенных в Москве в последнее время, как ее агентство «На Кузнецком» тут же лишили лицензии, придравшись к тому, что в порядке самообороны одному из бандитов она сломала руку, а другого — вообще убила. Профессионалам охраны московского правопорядка очень не понравилась столь успешная деловая активность ее «частной лавочки».

Людмила Васильевна Осинцева, больше известная своим знакомым по кличке Ося, директор этой «частной лавочки» была исторгнута за пределы организационно-правового пространства правоохранительной деятельности. Можно было, конечно, уехать из Москвы в любой другой российский город, вновь получить лицензию и попытаться начать все сначала на новом месте.

Но Ося из Москвы уезжать не захотела. Да и начинать все сначала — энергии не хватило. Она всю жизнь прожила в Москве, знала ее великолепно, что, кстати, было одной из причин успешной работы детективного агентства «На Кузнецком». Она прекрасно поняла, что в другом городе работать просто — не сможет. Склонная к экспрессии, импульсивная по характеру, Ося не просто разозлилась, она озлобилась. Оказавшись без работы, она сама начала искать выхода на «крутых ребят». И нашла.

Предшественник Бульбы в Долгопрудном абсолютно русский парень с кавказской кличкой Казбек, данной ему только потому, что он имел пижонское пристрастие к одноименным папиросам, сумел оценить ее готовность бороться за свою территорию в Москве и, пару раз испытав в деле, пришел к выводу, что Ося умеет не только очень эффективно махать руками и ногами в рукопашной драке и «вырубает» парней, вдвое-втрое превосходящих ее весом, но и очень точно стреляет по живым целям, не делая особого различия ни для облаченных в черные кожаные куртки «солнцевских», ни для затянутых в милицейскую форму «козлов в погонах».

По последней категории она стреляла, пожалуй, даже точнее, чем по первой. На ее счету было уже несколько убитых ею милиционеров, пути назад для нее были заказаны… Что, впрочем, нисколько не смягчило ее озлобления. Скорее — наоборот.

Попав на «руководящую должность», Ося приставила к Бульбе двух вооруженных автоматами охранников, которые показались ей наиболее надежными, и сама постоянно находилась рядом. Этого, как она считала, более, чем достаточно для безопасности объекта.

Ося постоянно была наготове, как взведенная пружина спускового механизма. Но, поскольку покушений на Бульбу не случалось, уровень его безопасности был, скорее, теоретическим, чем реальным.

Это вовсе не говорило о том, что задача, стоящая перед Иваном, была легкой. Узнав через Крестного, где располагается штаб-квартира Бульбы, Иван начал прежде всего с изучения местности и открывающихся перед ним возможностей осуществить свое намерение.

Возможностей предоставлялось — масса. Бульбу, например, практически, не оберегали от выстрела снайпера. Но Ивана вариант анонимного выстрела не устраивал. В Западной зоне находилась та самая высотка, что на площади Восстания… Не сам же, в конце концов, генерал Никитин убивал Надю… Наверняка, поручил кому-то… И вполне вероятно, что именно своему однофамильцу…

Иван хотел, чтобы перед смертью тот, кто взорвал высотку, заглянул в его, Ивана, глаза и увидел в них свою смерть…

Иван вспомнил Кроносова, заказ на ликвидацию которого сделал ему Крестный… Вот уж кого, казалось бы, убить было невозможно. Охрана была настолько плотной и изощренной, что Крестный потерял несколько человек при неудачных попытках, прежде, чем обратился к Ивану. Иван оказался изощреннее охранников.

Достать Кроносова пулей, ножом, даже миной — оказалось невозможно, но Иван убил его, отравив через водопровод, когда тот принимал душ…

Сейчас задача была и проще, поскольку охрана была явно слабовата против Ивана — всего три охранника, один из которых — баба… Но в то же время и сложнее, поскольку Ивану нужно было не только убить Бульбу, но и поговорить с ним перед тем. И чтобы тот его непременно узнал. И, желательно, чтобы и генералу сообщил…

Бульба устроился в своей зоне неплохо — его резиденция занимала бывшее здание детского садика в глубине квартала рядом с Тверской, неподалеку от площади Маяковского. Временно.

На Новослободской ему уже строили офис — современное трехэтажное здание вычурной архитектуры, где можно было разместиться с тем размахом, к какому стремился Бульба. Там найдется, где разместить и свои апартаменты, которые он представлял не иначе чем, как у директора одного из крупнейших в Москве «Креатив-банка», к которому он однажды попал, подписывая бумаги на невозвратный кредит, оформленный на одного лоха…

Найдется место и для контор, которые будут руководить отмыванием средств, заработанных нелегальной структурой… И для хорошего ресторана с хорошими девочками, с варьете, с шикарной кухней, с рулеткой и карточными столами, с букмекером, принимающим ставки на забеги на Московском ипподроме. А может быть, и не только на московском… С большими телеэкранами, на которых будут транслироваться эти самые забеги и т. д. и т. п.

Пока же Бульба довольствовался малым — вполне приличными удобствами старого, но добротного здания детсада, закрытого в связи с тем, что у его хозяина, завода велоколясок, не было средств содержать объекты социальной сферы… Московская мэрия самым наглым образом чуть было не перекупила садик у завода, но Бульба предложил больше, и здание досталось ему.

Он сам расположился на втором этаже, в помещении бывшей подготовительной к школе группы. Все остальные помещения на этаже отвел под свою финансово-экономическую службу. Из комнат вынесли все, оставив только полы и краску на стенах, напичкали их современной мебелью, компьютерами, телефонами, факсами, ксероксами и прочей оргтехникой, и сразу же возникло ощущение серьезной, крупной фирмы, ворочающей большими делами. А полтора десятка менеджеров беспрестанно обсуждающих по телефону то условия договоров, то цены на нефть и продукты нефтепереработки, то железнодорожные тарифы, то разницу цен на американский доллар, значительно это впечатление усиливали. Смазывал его только неистребимый никаким косметическим ремонтом и запахами французских парфюмов особый детсадовский запах…

На первом этаже ремонт сделали посерьезнее — убрали почти все внутренние перегородки, оставив только несущие стены, и расчистили место для нескольких машин и чего-то вроде караульного помещения. Здесь постоянно сидели в ожидании приказа Бульбы две группы быстрого реагирования, командовал которыми он лично. Вход на первый этаж был только снаружи, к деловому офису он не имел, на первый взгляд, никакого отношения. Кабинет Бульбы соединяла с гаражом отдельная лестница, и он спускался прямо к машине, не выходя на улицу. Один из охранников постоянно торчал перед его кабинетом, заменяя секретаршу, правда, только в одном — в ограждении шефа от посетителей. Другой целыми днями спал в машине в гараже на нижнем этаже…

Ося осуществляла все остальные функции охраны — проверяла посетителя — тот ли он, за кого себя выдает, обезоруживала его и держала на стволе, пока он общался с шефом, даже если это был свой, например, менеджер из соседнего с кабинетом офиса. Кроме того — перед каждым выездом проверяла машину на предмет заминирования, сопровождала шефа в поездках на объекты по своей зоне, отслеживала материал ночного видеонаблюдения за прилегающими к зданию бывшего детсада проулками и дворами.

Ивану потребовалось два дня практически непрерывного наблюдения, чтобы составить представление о том, как организована охрана Бульбы. Правда, он думал, что входит в нее человек пять — шесть… В его понятии это было нормально: достаточно для безопасности, — и, в то же время, не представляло особого препятствия для достижения своей цели — убить того, кого они охраняют.

Ясно было, что начинать подготовку к ликвидации нужно ночью, когда во всем здании оставался один сторож-охранник. Ося считала, что и этого хватит — кого ночью-то охранять? В пустом здании! Достаточно было того, что она приезжала на час раньше, прогоняла через компьютер ночную запись и, не обнаружив ничего подозрительного, звонила шоферу, чтобы вез шефа на работу — все чисто…

Иван засек одну из видеокамер, когда ее полез поправлять кто-то из охраны — задело сломанной ветром веткой по защитному кожуху и сбило «картинку». Сообразив, какой сектор она просматривает, и прикинув, где должны стоять другие камеры, чтобы охватить всю прилегающую территорию по периметру, Иван без особого труда обнаружил и их. Подходы к зданию просматривались полностью и, если кто-то попадал в поле зрения камер за ночь, компьютер на утреннем просмотре его фиксировал и вставлял в отчет. Будь это обыкновенная кошка. Не обязательно даже — черная. Незамеченной она в любом случае не останется.

Ивану была знакома эта система контроля периметра. Степень ее надежности считалась очень высокой, и, в общем-то, справедливо.

Но Иван знал и другое. Каждый случай индивидуален, словно каждый из людей. И как у любого человека существуют слабости характера, так и в обстоятельствах любой ликвидации есть свои особенности.

Он иронически усмехнулся.

Даже если систему «Аргус» развернуть в голой степи, вокруг единственного на много километров строения, и то стоит еще подумать, прежде, чем опускать руки перед степенью ее надежности. А Москва — не степь, все-таки… Главная слабость «Аргуса» именно в ее надежности. Или, вернее сказать в особенностях людской психологии. Человек ходит по плоскости, создавая систему контроля за территорией, он думает тоже — о плоскости. Тогда, как должен думать — о сфере. Если уж стремиться к стопроцентной безопасности и полному контролю за окружающим пространством…

«Кто мне мешает, например, проникнуть в здание из-под земли? — вступил Иван в заочный спор с создателем „Аргуса“. — Вариант, конечно, трудоемкий, но вполне возможный… Нет, конечно, я не собираюсь рыть подкоп. Ни самостоятельно, ни нанимать для этой цели бригаду землекопов. Но дело-то не в подкопе, а в том, что тот, кто забывает о том, что существует „низ“, обычно не помнит, что существует и „верх“… Мне осталось только проверить это предположение… И сделать это не так уж сложно.»

Иван решил выяснить — охраняется ли дом — сверху! Все, что ему для этого потребовалось — хорошая бухта тонкого, но надежного горноспасательского троса, портативный современный арбалет с мощной пружиной, парочка крепких мини-«кошек» и внимательное изучение расположения окрестных зданий.

Получаса ему хватило, чтобы выбрать два наиболее близко расположенных здания достаточной высоты, а затем дождавшись ночи, залезть на крышу одного из них и закрепить там конец троса. Опустив другой конец троса вниз, Иван спустился с крыши, надежно привязал к нему якорь-»кошку» и зарядил ею арбалет.

Главное, чего следовало опасаться — не попадать в поле наблюдения видеокамер, не выходить на освещенное пространство, которое ими контролировалось. Иван расправил капроновый трос, смотал его свободными кольцами и для начала просто выстрелил якорем в направлении резиденции Бульбы с таким расчетом, чтобы конец троса упал в соседнем дворе с другой стороны здания.

Якорь бесшумно взвился в ночное небо, увлекая за собой капроновый шнур. Через несколько мгновений Иван услышал легкий стук и понял, что его снаряд приземлился в намеченном им месте.

Он обошел наблюдаемую территорию, сориентировался, отыскал двор, куда, по его расчетам должен был попасть якорь и довольно скоро отыскал его. Подтянув шнур, свободно скользящий по крыше бульбовской резиденции, Иван вновь зарядил якорь в арбалет и отправил конец троса на крышу второго намеченного им здания — четырехэтажного жилого дома, зная наверняка, что якорь зацепится там с первого раза, — столько на крыше старого здания было наворочено каких-то труб, лестниц и прочих железяк неизвестного предназначения. Было за что зацепиться.

Якорь действительно зацепился сразу же. Ивану осталось только подтянуть трос, чтобы он поднялся над крышей бывшего детского сада и, отрегулировав его натяжение в соответствии с поставленной перед собой целью, надежно закрепить. Что он и сделал.

Первый подготовительный этап операции был завершен. Иван хотел теперь проверить, не ошибся ли он в своих предположениях, что путь свершу, через крышу — свободен, что наблюдение за крышей не установлено… Он вернулся на крышу девятиэтажки, достал из сумки объемистый мешок, обычный, а не пластиковый, шуршание которого могло бы привлечь внимание сторожа, положил в него, для веса, пару каких-то железяк, найденных на крыше, привязал его к блоку, закрепленному на основном тросе, и с помощью вспомогательных шнуров начал потихоньку опускать по сооруженной им наклонной «канатной дороге.

Мешок скользил на фоне темного ночного неба бесшумно и незаметно для тех, кто находился на земле… Точно над крышей бывшего детсада Иван мешок зафиксировал и начал стравливать второй вспомогательный шнур, пока его «кукла» не коснулась крыши.

Как не напрягал Иван своего слуха, он не услышал стука лежащих в мешке железяк о крышу…

Выждав минут десять, Иван приподнял мешок над крышей и затащил обратно к себе на крышу. Ясно было, что сторож ничего не заметил, деятельность Ивана не привлекла его внимания…

Осталось только убедиться, что и утром манипуляции Ивана останутся незамеченными.

Утром Иван еще до приезда охраны вернулся к объекту, осмотрел результаты своей ночной деятельности, и остался в целом доволен. Шнур, протянутый с крыши девятиэтажки на крышу четырехэтажного здания, привлекал мало внимания, проходя довольно высоко над крышей детсада. Тонкий и светлый, он не особенно выделялся и на фоне утреннего неба, временами Иван даже терял его и находил взглядом только потому, что знал, где искать.

Иван устроился на подоконнике в подъезде одного из домов, из которого отлично просматривалась и территория, прилегающая к объекту, и его крыша. Минут через пятнадцать приехала, как обычно, «ауди», за рулем которой сидела женщина, а на заднем сидении — два охранника. Ночной охранник открыл ворота в решетчатом заборе, машина въехала сразу в гараж, и створки ворот за нею закрылись.

Сейчас она выберется из машины, запустит программу обработки результатов ночного наблюдения и заинтересуется непонятным предметом, опускавшимся ночью на крышу. Для охраны это должен быть факт, в любом случае настораживающий. Даже, если не поднимется переполох, и никто не полезет на крышу, не станет выискивать в небе над крышей тонкую нить шнура — все равно, приезд шефа будет отложен. Иначе вся охрана вообще теряет всякий смысл… Остается только дождаться — приедет Бульба или нет в свою контору, как он это ежедневно делает…

Иван честно отсидел ровно час на своем наблюдательном пункте и ровно в восемь, как обычно, показалась еще одна «ауди»… Все было тихо, подготовка к операции прошла незамеченной.

Жить Бульбе оставалось — до завтрашнего утра… Но знал об этом пока только один Иван.

Глава тринадцатая

…Весь день Иван проспал, чувствуя необыкновенное спокойствие перед предстоящей ликвидацией. Никакого возбуждения от того, что ему придется побывать рядом со смертью, принести кому-то эту смерть, у Ивана теперь не было. Если бы не жгучее чувство мести, которое безотвязно требовало отплатить генералу Никитину за убийство Нади, Иван со скукой отвернулся бы, если б ему принесли заказ, пусть даже очень дорогостоящий, на очередное убийство…

По заказу он теперь убивать не мог. Только — по собственному желанию, по внутренней необходимости. Хочу — убиваю, не хочу — не заставишь, хоть засыпь зеленью с головы до ног.

В самом деле — зачем ему кого-то убивать? Деньги его не интересовали. Он не видел особой привлекательности в деньгах. Конечно, они были необходимы, но… Убивать ради денег? Не-ет… Иван никогда за деньги не убивал. Крестный платил ему за каждую заказанную им ликвидацию, но с таким же успехом мог и не платить. Иван, пожалуй, и не обратил бы на это внимания…

Состояние постоянной готовности к убийству, постоянное ощущение близости своей смерти — это было прежде его внутренним состоянием и заменяло ему душу, раздавленную и потерянную в Чечне. Сейчас у него не было этого состояния. Была просто пустота и привычка делать дело, которое он знает. Причем делать качественно и высокопрофессионально. Зачем? На этот вопрос он не смог бы ответить. Потому, что — надо же что-то делать…

Когда уже стемнело, он начал собираться. Проверил оружие, которым он, впрочем не предполагал воспользоваться, если все пойдет именно так, как он запланировал. Проверил, хорошо ли закреплены ремни, и надежны ли пристегнутые к ним альпинистские карабины… Закрепил за поясом две зажигательные мины, небольшую канистру с бензином. Сунул в карман большой кусок широкого скотча.

Собравшись, он долго сидел и курил ни о чем не думая, а только поджидая, когда пройдет время. Раньше трех часов ночи ему нечего было делать на объекте. Время тянулось медленно, но Ивана это совершенно не интересовало. У него не было ни малейших признаков нетерпения.

…На крышу девятиэтажки он попал часа в четыре, небо над Москвой только-только начало сереть. Трос был на месте. Иван проверил его прочность, натянул покрепче, чтобы не слишком сильно провисал от его восьмидесяти килограммов. Он настроил систему тросов, позволяющую останавливаться и спускаться в любом месте основного троса, пристегнул к нему поясной карабин и шагнул за гребень крыши. И заскользил вниз со скоростью падающего камня.

Затормозив точно над детсадом, Иван отстегнулся от основного троса и, стравливая вспомогательный, тихо опустился на крышу. Ходить по высохшему летом лесу или по гремящей кровле крыши Иван умел бесшумно, словно индеец. Покрытая шифером крыша здания, на которое он опустился, вообще не создавала ему хлопот в этом отношении. Иван совершенно бесшумно обследовал крышу и отыскал вход на чердак, примеченный им еще во время двухдневного наблюдения за объектом. Иван не стал вынимать стекла из небольшой застекленной чердачной дверцы, а снял ее с петель и, пробравшись на чердак, прислонил к входной будочке на крыше так, чтобы с улицы не было ничего заметно.

Внутренняя дверь на чердак, как выяснил Иван, вообще не запиралась. Ремонтники ограничились тем, что поставили перед ней по просьбе заказчика решетку, которая закрывалась на замок.

Замок для Ивана не был трудным препятствиям. Всевозможные системы замков так же, как и всевозможные способы их отпирания, он изучал отдельной дисциплиной во время своей учебы в лагере спецподготовки ФСБ в Рыбинске, в котором его группу готовили к отправке в Чечню… На решетку у Ивана ушло минут пять, и то — только потому, что действовал он очень осторожно, стараясь не греметь металлом и не будить ночного охранника. Иван был почему-то уверен, что тот спит, хотя и не позволял себе хоть в чем-то проявить небрежность или беспечность.

План, который он собирался осуществить, допускал, конечно, что остаться можно и на чердаке — в ожидании, пока Бульба прибудет в свой кабинет. Но в этом случае увеличивался риск нарваться на одного из охранников, когда нужно будет пройти по коридорам к кабинету шефа Западной зоны. Шум, который они могут поднять раньше времени, может провалить всю операцию…

Поэтому Иван решил не рисковать и максимально приблизиться к месту финального действия… Но прежде всего он спустился вниз, на первый этаж и убедился, что сторож и в самом деле спит. И не просто спит на посту, задремав от напряжения или усталости. Нет — спит вполне осознанно, поскольку был не только без ботинок, которые аккуратно стояли рядом с ним, не только имел под головой что-то вроде подушки, но и был укрыт самым настоящим одеялом. Иван озадаченно усмехнулся — не таскает же он его с собой каждый день. Значит — прячет где-то здесь, рискуя, что его обнаружит начальница охраны…

Будить сторожа Иван не стал. он поднялся на второй этаж, легко открыл дверь кабинета Бульбы и снова ее за собой захлопнул, не оставив следов. Кабинет оказался не очень большим, но вполне подходящим для того, что задумал Иван. Внимательно осмотрев помещение и представив мизансцены, которые ему необходимо будет «соорудить», Иван остался доволен результатами осмотра и отправился в комнату отдыха, которую Бульба, разумеется, у себя устроил, хотя и не мог бы толком объяснить, зачем эта комната ему нужна. А Ивану она была очень кстати.

Можно было поспать еще пару часов, если не больше, чем Иван и не замедлил воспользоваться. Он был полностью готов к предстоящему спектаклю, оставалось только дождаться третьего звонка.

Заснуть, однако, не удалось… Иван продолжал перебирать по косточкам весь скелет предстоящей операции, и сомнения вызывал у него только один момент. В том, что он справится без шума и без труда с обоими охранниками, если возникнет такая необходимость, Иван не сомневался.

Легкое беспокойство он ощущал только по поводу того, что командовала этой охраной женщина. Конечно, он не мог ее оценить, как противника, как бойца, способного оказать ему сопротивление и в итоге — сорвать операцию. Да и не это беспокоило Ивана. Помешать ему вряд ли смог бы любой, самый искусный боец.

Проблема, которую он смутно ощущал, была в другом — в том что это была именно женщина… Не ее владение боевыми искусствами или точность ее стрельбы беспокоили Ивана, а непредсказуемость ее психологии, враждебность самого ее пола по отношению к нему… Иван словно забыл о том, что когда-то существовала Надя, вернее, забыл, что Надя тоже была женщиной…

К нему вернулось прежнее, полностью владевшее им ранее, до встречи с Надей ощущение опасности, неизбежно возникавшее у него при встрече с женщиной. Даже, когда встреча происходила в постели…

Женщина хитра и коварна, это Иван помнил хорошо, это въелось в него ощущением смертельной опасности, которую он пережил, когда в одном из последних боев в Чечне против него выставили… женщину.

Она была русская, мускулистая и ловкая, тело ее было гибким, как у пантеры, а пальцы сильные, словно стальные. Волосы были острижены, пожалуй, короче чем у Ивана, а вот одежда — такая же изодранная. Дыры на рубашке она, скорее всего сама разодрала пошире, чтобы в них то и дело мелькали ее упругие, хоть и небольшие, но торчащие вперед груди. На вид она была очень молода, лет, наверное, двадцати двух, и только иногда взгляд, а иногда какое-то движение выдавали, что на самом деле ей не меньше тридцати… Тело было ее главным оружием, и она содержала его в отличной боевой готовности…

Едва увидев ее, Иван сразу решил, что главная опасность, которая от нее исходит — физиологическая реакция изголодавшегося без секса мужчины на женское тело. Стоило ее противникам засмотреться на те же самые ее груди, которыми она, без всякого сомнения старается трясти перед ними, — и все — они покойники… Хозяин рассказал Ивану перед боем, что «этот русский баба» убила шестерых соперников перед встречей с Иваном. Ивана это сначала удивило, а потом — насторожило. Может быть эта настороженность и спасла ему, в конечном итоге, жизнь…

Поединок начался с воя и свиста, которым зрители «приветствовали» женщину, решившую сразиться с мужчиной. Ни один чеченец никогда не опустился бы до того, чтобы драться с женщиной. Бить женщину — да, но драться… Он бы просто убил ее, если бы к этому его вынудила ситуация, но драться!

Меряться силами с женщиной, существом слабым и нечистым — удел пленных русских, которые мужчинами себя не считают, раз сдаются в плен, позволяют захватить себя чеченским воинам…

Тем не менее, посмотреть, как этот самый «не мужчина» будет убивать русскую женщину, которая сама смогла убить шестерых до него, желающих собралось немало. И ставки принимались тоже солидные. Иван дрался уже который вечер раненым, на арене заметно хромал, особенно в начале поединка, когда еще не входил в атмосферу боя, не наполнялся азартом и энергией приближающейся победы, которой для него оборачивалась чья-то смерть. Его хромота многих из зрителей смущала, особенно тех, кто видел его впервые. И нашлось немало таких, кто поставил свои деньги на его соперницу, искренне рассчитывая увидеть в этом поединке смерть Ивана и заработать на этом деньги…

Ставки, наконец, были сделаны, прозвучала автоматная очередь, служившая сигналом к началу боя, и Иван несколько растерянно двинулся навстречу сопернице… По правде сказать, он плохо представлял себе, как он убьет эту женщину. А убить ее он должен, иначе она убьет его. Смерть одного из соперников — другого исхода в рукопашных боях не бывает. Иван решил спровоцировать ее атаку, чтобы посмотреть, на что она способна, чего ему следует опасаться, чего от нее ждать…

Иван ожидал от нее всего, чего угодно, но только не… вопроса. За месяцы, проведенные в чеченском плену, ему практически не с кем было разговаривать по-русски. Хозяин, правда употреблял некоторые русские ругательства и изредка пользовался очень искаженным русским языком, когда сообщал Ивану, что ему удалось выведать о манере ведения боя и особенностях поведения на арене очередного соперника. Правда, он старался больше пользоваться жестами, чем словами… Показывал, как умел…

Думал Иван, конечно, по-русски… Но это совсем не то, что слово, произнесенное вслух… Язык отвыкает выговаривать слова, они начинают и ушам и языку казаться непривычными, чужими.

И вопрос, заданный его противницей, прозвучал для него болезненно, как удар, и в то же время — как глоток вина — терпкий и пьянящий…

— Много женщин убил, Ваня? — Иван слышал и насмешку, и страх, и собственное превосходство, разом прозвучавшие в вопросе…

— Ты — первая! — хрипло ответил он, и сделал выпад вперед, пытаясь достать ее в прыжке ногой.

Женщина легко ушла в сторону, но при этом не смогла быстро перегруппироваться и развернувшись, атаковать Ивана вдогонку. Иван понял, что противница его очень маневренная, хотя, может быть, и не очень опытная в тактике ведения боя… Но о маневренности своей она знает, и пользуется ею умело. По крайней мере для того, чтобы дразнить соперника. Иван не видел пока, чтобы она подготавливала поражающий удар, но подставлялась она очень рискованно и всегда уходила, когда Иван уже был почти уверен, что на этот раз он ее непременно достанет.

— Не спеши, Ваня! — успевала она сказать ему каждый раз, когда оказывалась от него на кратчайшем расстоянии. — Я — не враг… Враги — вокруг…

Иван услышал эту ее фразу только на третий раз, первые два она скользила мимо его сознания. Он давно решил для себя, что побег из плена — невозможен. Поэтому и не воспринимал зрителей за чертой костров, как своих врагов. Это просто было что-то внешнее, вроде леса, скал и дождя. Они существовали и только. Правда еще — грозили смертью. Но ведь и скала грозит смертью, если с нее срывается камень, или ты срываешься с нее.

С третьего раза услышанная фраза заставила Ивана оглянуться на зрителей. Он сейчас же дернул головой обратно, поняв, что в этот момент подставился под удар, которого к его счастью не последовало. Иначе ему пришлось бы очень плохо… Он снова молча бросился в атаку. Женщина снова легко ушла из под его удара, сама не ответив на атаку ничем, кроме новой фразы:

— Вдвоем мы были бы сильнее в четыре раза…

«О чем это она? — подумал растерянно Иван. — Вдвоем?..»

Новая, уже самостоятельная мысль обожгла его сознание. Двигался он теперь замедленно, не думая уже о том, что он — на арене, что перед ним — соперник. Вернее — соперница. А может быть — союзница? Эта мысль не давала Ивану покоя, лишала его энергии, необходимой для атаки… Она парализовала его стремление убить противника.

Знал Иван, знал, что невозможно вырваться из этого круга костров — ни в одиночку, ни вдвоем… Но он все же засомневался. А вдруг? Вдруг ей удалось придумать что-то такое, до чего он не додумался? И они, вместо того, чтобы убивать друг друга, бросятся на зрителей, тех, что с автоматами и, завладев оружием, устроят тут кровавую кашу, мстя за всех, кого им пришлось убивать на арене на потеху этим дикарям…

— Что ты хочешь? — спросил Иван.

Она явно ждала этого вопроса.

И ответ у нее был готов.

Она просто посмотрела Ивану в глаза — открыто и спокойно. Он прочитал в них: лес, свобода, и… ты. И уже внутренне был согласен с самыми безрассудным планом, какой бы она не предложила, он сам готов был предлагать ей различные варианты, как выбраться с этой арены, обоим оставшись в живых…

Однако у нее был свой план. Который она и начала осуществлять. Плавно и легко, так, что Иван не сразу понял, что происходит.

Он был весь теперь нацелен на атаку зрителей, автоматчиков. Кружа напротив женщины по арене, он уже не думал о том, как ее победить. Она его уже не интересовала, как соперница, потому что соперницей уже не была… Враги были по ту сторону костров…

Иван, привыкший, что атаковал все время он, а женщина только уходила из под его атак, лишь какой-то периферией своего сознания успел зарегистрировать ее бросок ему навстречу как раз в то время, когда он вновь повернул голову в сторону не дававших ему теперь покоя зрителей. он не успел уклониться.

Его реакции хватило лишь на то, чтобы успеть поднять свою левую руку и перехватить тонкое женское запястье. Повернувшись к ней лицом, он увидел прямо перед своими глазами тянущиеся, теперь уже бессильно к его глазам тонкие пальцы с отточенными, как бритва, ногтями. Лицо женщины было искажено злобной гримасой. Она хрипло дышала и, казалось, готова была вцепиться ему в горло зубами и жадно пить его кровь. Иван, уже видевший смерть в разных одеждах и даже в неглиже, вдруг почувствовал ее смрадное дыхание на своем лице. Ему показалось, что он вновь ощущает зловоние наполовину разложившегося, разползшегося на куски тела человека, ударившее ему в ноздри, когда он пришел в себя в первый день чеченского плена. Исходило оно от ударившейся в его корпус женщины — из ее рта, глаз, от ее лица.

Иван испугался.

Он не верил, что смерть может принять такой вид. И испугался от того, что почувствовал, что долю секунды назад мог умереть. Острые ногти распороли бы ему шею, вскрыли шейные вены, вонзились в глаза и сквозь них прошили бы его мозг…

Резко отшатнувшись, Иван рывком отбросил женщину в сторону…

Она слишком поторопилась. Если бы у нее хватило выдержки подождать еще хотя бы минуту — Иван окончательно бы ей поверил и утратил бы последнюю бдительность. она вновь могла выиграть этот бой. Но допустила ошибку…

Бой выиграл Иван.

Глава четырнадцатая

Иван не успел дойти в своих воспоминаниях до момента своей победы над этой хитрой и коварной, хотя и симпатичной, надо признаться, тварью. Кажется, после этого бой завершился быстро. Иван не мог бы теперь утверждать наверняка, но ему казалось, вернее его рукам казалось, хранившим моторную память о том движении, что когда он отбрасывал женщину от себя, ее правая рука под пальцами Ивана хрустнула и сломалась…

Но того Ивану вспомнить уже не удалось. Его внутренний «будильник» просигналил ему: «Внимание! Ровно семь часов! Должен появиться начальник охраны…» Сегодняшний день рывком вернулся к Ивану.

От неподвижности мускулы Ивана немного затекли, и он слегка расправил их, насколько позволяло ограниченное пространство стенного шкафа, — его временного укрытия. Тело постепенно наполнялось легкостью и готовностью к стремительным движениям и молниеносным реакциям. К Ивану возвращалось состояние физиологического ощущения близости опасности и своей смерти, которое всегда давало ему энергию и, в конечном счете, обеспечивало победу…

Шум двигателя автомашины сообщил Ивану, что поджидаемый им начальник охраны прибыл. Пока все развивалось, как обычно, как и должно было развиваться. Никаких неожиданных переполохов, вызванных обнаружением протянутого над крышей троса, никакой беготни, никаких криков… Осталось подождать еще час, пока начальник охраны будет проверять, все ли в порядке.

На этот счет Иван нисколько не волновался. Дело в том, что за час довольно обширное здание бывшего детского сада нельзя было достаточно надежно проверить на безопасность — ни хорошо, ни плохо…

За час, может быть, и можно было убедиться, что в здании нет постороннего человека… Если бегом… Ну а как быть с возможностью установить мину, например? Иван не взялся бы за это время обследовать все помещение. Просто — не успел бы… так что — для того, чтобы хорошо обследовать здание на предмет безопасности, требовалось бы гораздо большее время.

А для того, чтобы обследовать кое-как — хватило бы и десяти минут. Так, пробежаться по коридорам, в комнаты заглянуть…

Но толку-то от этого?.. Ясно было, что за тот час, что начальница охраны проводила до приезда шефа в этом здании, она не проводила никакого осмотра помещения, целиком полагаясь на видеозапись и ее компьютерную обработку. У Ивана было какое-то слабое опасение, что ему не удалось обмануть систему внешнего наблюдения, и «Аргус» засек его путешествие над крышей, и сейчас его уже ищет злобная женская тварь с пистолетом в руке, но это ощущение накатывало на него лишь в некоторые моменты, как-то волнами, тут же откатывая и исчезая…

Впрочем, он был готов и к неожиданному обнаружению… Уж к чему, к чему, а к смерти Иван после Чечни был готов всегда…

Весь час — с семи до восьми — Иван напряженно ждал. сжимая в каждой руке по пистолету и готовый откликнуться выстрелом на малейший угрожающий ему звук. Но все было тихо… Пять минут девятого Иван услышал вновь звук работающего мотора машины и понял, что операция приближается к кульминационному моменту.

Мягко хлопнула дверь кабинета, и Иван услышал шаги по ковру и шум сдвинутого с места кресла — толстяк Бульба поудобнее устраивался за своим рабочим столом. Иван увидел его недавно пару раз на улице и имел уже представление о внешнем виде и фигуре своего давнего знакомого, с которым расстался, когда еще не был тем Иваном, каким стал сейчас… Но его не обманывала кажущаяся неуклюжесть потолстевшего Бульбы. Иван хорошо знал, что приобретенное в лагере спецподготовки умение обращаться с оружием или скорость реакции не пропадают с годами.

С Бульбой нужно быть очень осторожным, он всегда может опередить тебя там, где ты не ожидаешь. Где слишком надеешься на себя.

Сначала Иван решил ждать, когда Бульба сам войдет в комнату отдыха. Места тут хоть и достаточно, но все же не много, и нападение в ограниченном пространстве неожиданно произвести легче…

Но потом Иван сообразил, что прождать он может целый день и не дождаться такого момента. Придется оставаться еще на ночь, а за это время могут обнаружить шнур над крышей… А это — вообще провал операции. и единственное, на что можно будет в таком случае надеяться — благополучно выбраться отсюда невредимым… И даже это тогда будет уже проблематично…

Ивану стало совершенно ясно, что времени у него очень мало, нападение нужно проводить, не откладывая и не выжидая. Иначе можно сорвать все дело…

Двигаясь бесшумно, Иван выбрался из стенного шкафа и оказался у двери, держа наготове два пистолета. Он мысленно уже в который раз прокручивал развитие ситуации при разных вариантах поведения Бульбы.

Беда была только в том, что точно предугадать его поведение не было никакой возможности… Иван был не в лучшем положении. Ему приходилось нападать на противника, который, как и сам Иван, всегда был настороже. О неожиданном нападении можно было только мечтать. А когда противник видит начало твоей атаки, у него есть несколько мгновений, чтобы найти на нее ответ.

Ответ, поражающий насмерть.

У Ивана была только одна возможность — заставить Бульбу атаковать первым, спровоцировать его атаку. и он ломал голову над тем, как ему это сделать наиболее выгодно для себя.

Ивану помогла… погода.

Стоял август, но жара на улице начиналась уже ранним утром, и часам к десяти в Москве было настоящее пекло. Иван почувствовал духоту в помещении еще, когда ждал реакции на ночные наблюдения «Аргуса» начальницы охраны. кабинет Бульбы не был оборудован кондиционером, Его только собирались установить на следующей неделе. Иван этого, конечно, не знал, но стоя за дверью и внимательно прислушиваясь к звукам доносящимся из кабинета, он понял, что толстяку Бульбе приходится не сладко от жары и духоты.

Бульба разруливал свои обычные утренние дела по телефону. Давал накачки бригадирам, требовал отчет по количеству совершенных его людьми преступлений, сверял это число с данными милиции…

«В тесном контакте работают, скоты… — зло подумал Иван сразу и о бандитах, и о милиции: и те, и другие для него были чужие, враги. — Интересно, кто тебе будет платить за твою смерть?»

Наконец, в бурной утренней руководящей деятельности авторитета Западной зоны наступила пауза. Иван напрягся. Пульс его участился раза в два, но внешне он был абсолютно спокоен. Лишь еле заметное подрагивание обожженной кожи на лице выдавало его напряжение и готовность к действиям. Иван весь превратился в слух.

Вот скрипнуло отодвигаемое от стола кресло.

«Встает…» — мелькнуло в голове у Ивана.

Он не выжидал какого-то определенного момента. Он ловил его, не зная, когда он наступит. Удача должна быть на его стороне…

Раздались грузные шаги по кабинету. Куда направлялся Бульба, Иван знать не мог, может быть — к двери в приемную, где сидит охранник, может быть — к комнате отдыха, может быть — просто мотается туда-сюда по кабинету, ноги разминает, затекшие от сидения…

Вдруг в легком скрипе Иван узнал звук открываемой форт очки…

Вот оно! Лучшего момента не будет.

«Пора!» — скомандовал себе Иван и резко толкнул дверь в кабинет, сам оставаясь за прикрытием косяка.

Дверь не успела полностью раскрыться, как в нее ударили две пули одновременно с приглушенным звуком выстрелов. Иван знал реакцию, которая должна была сейчас наступить у Бульбы — тот должен был рассмеяться.

Конечно! Дверь открывается от сквозняка, когда он открывает форточку — все очевидно… А он стреляет… В кого? В сквозняк? Смешное положение, что и говорить…

Охранник из коридора приоткрыл дверь и заглянул в кабинет шефа. Тот стоял с пистолетом в руке, и по его спокойному лицу охранник понял, что ему ничего не угрожает. Просто пострелять шефу захотелось. Охранник пожал плечами и прикрыл дверь.

Едва только раздался первый звук слишком высокого для мужчины смешка Бульбы, Иван пригнулся и, падая вперед, сильно оттолкнулся от какого-то стоящего у двери стола, заставленного бутылками..

Бульба все еще смотрел на дырки от выстрелов в двери, когда в поле его зрения оказались сначала два пистолета, а затем и голова Ивана, скользящего по полу и стремительно въезжавшего в кабинет по паркету…

Бульба успел сделать еще два выстрела раньше Ивана. Одна из пуль выбила пистолет из правой руки Ивана, вторая чиркнула ему по голому черепу, больно содрав поджившую кожу на голове.

Иван тоже выстрелил дважды.

И не промахнулся. Недаром Иван был лучшим стрелком во всем спецлагере и умел стрелять точно и не в таких ситуациях. Ему приходилось попадать точно в лоб человеку, вылетающему через переднее стекло автомобиля, врезавшегося в неподвижное препятствие, сам же он в этот момент выпрыгивал из взрывающегося второго этажа здания, находящегося метрах в тридцати от столкновения. Тогда задача была действительно трудной. А сейчас выстрелить точно для Ивана не составляло труда.

Удача тут была ни при чем. Удача заключалась в том, что Иван заставил противника ошибиться и тем выиграл и этот поединок.

Двумя выстрелами Иван перебил Бульбе оба запястья — и на правой, и на левой руке. тот выронил пистолеты и по-заячьи заверещал.

Не обращая больше на него внимания, Иван, еще продолжая движение, повернулся к входной двери.

И вовремя. В нее влетал охранник, сидевший в приемной вместо секретарши и уже заглядывавший в кабинет после первых выстрелов шефа. Распахнув дверь на звук выстрелов Ивана, пистолеты которого были без глушителя, охранник первое, что увидел — раскрытый в крике рот своего шефа, из которого вырывался пронзительный визг.

Второе и последнее, что он увидел — нацеленные на него два ствола в руках лежащего на полу человека.

Иван выстрелил, не целясь.

И тут же повернулся вновь к Бульбе, успев про себя констатировать:

«Правый глаз… Неплохо…»

Вскочив на ноги, Иван выдернул из кармана катушку скотча и одним движением запечатал рот Бульбы. Визг тут же сменился приглушенным мычанием…

Иван спокойно подошел к двери и закрыл ее на ключ, торчащий в двери.

Поняв, что немедленная смерть ему пока не грозит, и, значит, надежда остаться в живых остается, Бульба прекратил мычать и внимательно смотрел на Ивана, ожидая, что тот будет делать дальше…

— Что смотришь? — хмуро спросил его Иван. — Не узнаешь что ли? Тебя и самого узнать мудрено… Разъелся, как боров… Видно неплохие бабки гребешь, а?

Бульба смотрел на него, не понимая, что происходит и только морщился от боли в перебитых руках.

— Успеем еще поболтать, — заявил ему Иван. — Сначала нужно наши дела доделать. Как у тебя тут начальник охраны вызывается?

Бульба посмотрел на пистолет в левой руке Ивана и, подумав, мотнул головой в сторону стола. Что-то невнятно промычал.

— Кнопка под крышкой, говоришь? — догадался Иван. — Посмотрим, что там за кнопка…

Под крышкой стола он, действительно, обнаружил кнопку и не колеблясь нажал ее. Затем подошел к двери, отпер ее и встал рядом, держась за ручку.

Послышались торопливые шаги по коридору, приглушенный женский голос, матерившийся по поводу того, что эта ежедневная пальба в кабинете осточертела и что охранника нет на месте и, скорее всего, именно поэтому ее и вызвал шеф.

Иван четко поймал момент, когда ручка двери едва шевельнулась. Он резко дернул дверь на себя и одновременно сделал шаг навстречу входящей. Она не успела даже вскрикнуть.

Бывшие частные сыщики не обладают той скоростью реакции, как бывшие спецназовцы. С Бульбой Иван такую шутку провернуть не рискнул бы. А тут…

Он словно хотел отомстить той женщине, которая его чуть было не обманула тогда, в Чечне. И не важно, что он ее убил тогда же. Почему бы не убить ее еще раз, почему не доставить себе это удовольствие?..

Женщина, машинально вцепившись в ручку ускользающей от нее двери, увлеклась следом за ней и с размаху ударилась об Ивана. А он постарался, чтобы это столкновение оказалось наиболее эффективным, он встретил ее буквально лоб в лоб. От удара головой о голову Ивана женщина обмякла и сползла к его ногам.

Иван взял ее подмышки и отволок к окну. Достав наручники, он сцепил ей руки за спиной и тоже заклеил рот скотчем. Чтобы не мешала…. Разговаривать с Бульбой.

Вновь закрыв дверь, Иван уже не спешил. Минут десять-пятнадцать у него есть в любом случае, даже если начнется немедленный переполох…

— Ну, здравствуй, дружок, — сказал Иван, присев перед Бульбой на корточки и растирая правую кисть, слегка вывернутую выбитым пулей Бульбы пистолетом. — давно мы с тобой не виделись. Вот случай и свел опять вместе… Помнишь, как в самоволку ходили? Рыбинских девчат трахали? Ты тогда вроде бы как дружил со мной?

Иван нагнулся к Бульбе вплотную к лицу и внимательно поглядел в глаза.

Тот поежился. Попытался улыбнуться заклеенными скотчем губами. Получилась неопределенная гримаса, что-то среднее между страхом и болью…

— Молчишь? — сказал Иван. — Ну-ну, молчи… все равно не ответишь, зачем ты взорвал восемнадцатый этаж в высотке на площади Восстания…

— Ты меня взорвал, сволочь! — вскрикнул вдруг Иван и бессильно ударил Бульбу вывихнутой кистью правой руки по лицу.

Удар получился слабый, жалкий, женский…

Но Иван этого не заметил. Ему было больно от воспоминания о пожаре, в котором сгорел единственный человек, жизнью которого он дорожил.

Бульба замотал головой, протестуя, пытаясь что-то объяснить. Иван не смотрел на него. Он сидел перед Бульбой, опустив голову и испытывая жгучую боль в глазах, наполнившихся неожиданными слезами.

Сидящая у окна женщина пришла в себя и зашевелилась. Иван бросил в ее сторону короткий взгляд и ничего не увидел. Перед глазами все расплывалось. Женщина, видимо, уловила его состояние, и попыталась воспользоваться им. Если суметь встать — она сможет достать его ногой в голову, несмотря на то, что руки ее за спиной. Нужно только встать, чтобы он не заметил. Она медленно приподнялась сначала на колени, потом на одну ногу…

Что-то хрустнуло под ее ногой. Иван, не поднимая головы, не глядя, машинально, ударил на слух ногой и попал ей в живот. Она отлетела к стене и, ударившись головой о батарею отопления, застыла в неестественной позе… Глаза ее остались открыты.

Иван даже не посмотрел в ее сторону. Это убийство осталось для него даже незамеченным.

Он смотрел теперь на Бульбу в упор, и тот видел, что по щекам Ивана текут слезы. Бульба понял, что жить ему осталось немного, и замычал…

Иван пришел в себя и начал действовать осмысленно и рассудительно. Времени у него оставалось мало. в любую секунду его могли обнаружить в этом бандитском гнезде и, если ему после этого удастся выбраться отсюда благополучно, то это будет уже чистое везение, граничащее с чудом.

— Свидание старых друзей окончено, — объявил он Бульбе. — Пора прощаться.

Иван поднял Бульбу с пола. Ноги у того дрожали, и он попытался сесть снова, но Иван подтащил его к столу и положил сверху, сдвинув с него телефоны, какие-то бумаги и кучу всякой канцелярской ерунды.

Достав скотч он начал приматывать его к крышке стола. Примотав ноги, он прихватил голову, проведя широкой лентой скотча по лбу и прихватив ею же столешницу снизу. Бульба заерзал на столе и попытался вырваться, но это было уже абсолютно невозможно.

Сложив на его груди его пистолеты, Иван достал пластмассовую флягу с бензином и щедро полил ею грудь и ноги Бульбы.

Заметив отчаянный взгляд, которым тот на него смотрел, Иван усмехнулся и пробормотал:

— Кличку тебе не я выдумал. Так что не обижайся… Ничего другого предложить не могу…

Полив бензином еще и паркет вокруг стола, Иван отбросил фляжку в сторону и принялся пристраивать на сухом паркете зажигательную мину. Он работал спокойно и деловито, слушая отчаянное мычание примотанного к столу Бульбы и не обращая на него никакого внимания.

Иван вытащил из мины запал и вставил вместо него кусок зажигательного шнура. Взрыва теперь не будет, но вспышка произойдет сильная, а больше ничего и не надо. Иван хотел, чтобы однофамилец классического персонажа русской литературы кончил свои дни так же, как и тот, сгоревший на костре…

Оглядев результаты своих приготовлений и оставшись ими полностью удовлетворенным, Иван вздохнул, поджег зажигалкой обрывок шнура, посмотрел, как огонек пополз по нему, и, бросив взгляд на Бульбу, сказал абсолютно серьезно, без тени издевки или злобы:

— Прощай…

И вышел из кабинета.

В коридоре было пусто. Занятых своими делами менеджеров из конторы Западной зоны перестрелки и крики из кабинета шефа не привлекли и не встревожили.

Во-первых, и раньше приходилось слышать оттуда нечто подобное, разборки Бульба всегда устраивал бурные… Если на каждый выстрел бегать — сам на пулю наткнешся, чего доброго…

А во-вторых — если и самого его грохнули, не на нем дело-то в конце концов держится, а на принципе. Не будет его, придет другой. Толковый менеджер всякому шефу нужен… Их дело — деньги зарабатывать, а бежать на выстрелы — это дело охраны…

Иван успел дойти до двери на чердак, когда в стороне кабинета послышалось сильное шипение и раздался характерный звук вспышки огня — словно резкий шелест огромного полотнища на сильном ветру. Иван оттолкнул неожиданно вышедшего из туалета, оказавшегося рядом с дверью на чердак мужчину, который выматерился в его адрес, и бросился на чердак. Загремела отшвырнутая им решетка, зазвенело выбитое стекло из чердачной дверцы, ведущей на крышу. Иван не заботился о конспирации.

Теперь у его было всего два соперника — огонь и время. Они оба были против Ивана и старались помешать ему остаться в живых.

Иван слышал, как на втором этаже уже началась паника, вызванная вспышкой в кабинет шефа, слышал какие-то крики, мат… Стрельбы не было.

Иван подбежал по крыше к оставленному им тросу и быстро подтянулся повыше над крышей. Отпустив тормоз на основном тросе, он заскользил дальше в сторону четырехэтажки и на глазах у остолбеневших пацанов, куривших в кустах, приземлился на ноги.

Отцепив от себя тросы и помахав пацанам рукой, Иван быстрым шагом скрылся за углом, и скоро влился в поток спешащих по Тверской москвичей.

Растворился в Москве, словно капля кроваво-красного вина в стакане чистой воды…

Глава пятнадцатая

…Начальник аналитического отдела главного управления ФСБ Геннадий Герасимов уже несколько часов мучался от какого-то воспоминания, которое не вспоминалось окончательно, но и не уходило из памяти.

После «показательной» акции в Лужниках Никитин так орал на Коробова, который «организовал весь этот бордель с показательным мозгоебством», что тот решил, было, что — все! — «последний парад наступает…» Никитин пригрозил Коробову, что зашлет его в «нелегалы», на место Аверина, руководить Замоскворецкой зоной.

Для Коробова это было бы равносильно расстрелу — ментом от него за версту несло… Его бы на ножи подняли в первый же день, объявись он в качестве «своего». Да и лицо его достаточно знакомо было слишком многим в Москве из тех, кем ему пришлось бы командовать… Их бы такая метаморфоза удивила.

Никитин все это отлично понимал и назначать Коробова никуда не собирался, но припугнуть того все же не мешало. Заслужил!..

Коробов боялся всего трех вещей в жизни, о которых сам в глубоком подпитии рассказывал, причем перечислял их в следующем порядке: жена, нелегальная работа и отпуск… Ну, с первыми двумя, пожалуй и без объяснений все ясно, а вот отпуск…

Месяца уже за два, а то и три до ноября, в котором всегда уходил в отпуск, Коробов начинал хмуриться, засиживаться у себя в кабинете, уставясь куда-нибудь в угол, когда давно бы можно было и домой уйти… У него начинали учащаться позывы к выпивке, от которой он чаще всего на протяжении остального года отказывался…

А однажды в октябре Герасимов был поражен открыто высказанным желанием Коробова принять личное непосредственное участие в рейде по московским женским общежитиям, который проводило МВД совместно с ФСБ, поскольку несколько именно женских «общаг» были на подозрении, как пункты распределения оптовых партий наркотиков на разовые дозы. Ну, а уж про торговлю в общагах «девочками» и говорить нечего — то, что раньше существовало, как самодеятельность, приняло теперь организационные формы…

Никитин, при котором случился этот разговор, посмотрел на своего зама круглыми от удивления глазами, потом переспросил у Герасимова — какой месяц на дворе, хлопнул себя по лбу, воскликнул: «Ну да, да, да… Отпуск же скоро… Конечно, конечно… Поезжай!» И махнул рукой. Не то напутственно, не то — безнадежно…

Герасимов первое время недоумевал, подметив такую странность в поведении Коробова, но откровенные признания того во время выпивок, а также кратковременное, но надолго запомнившееся знакомство с его супругой, которой он однажды доставил «смертельно» раненого алкоголем Коробова, позволили ему сделать вывод — Коробов боится отпуска, потому, что вынужден проводить его дома, в кругу семьи… Третья причина была просто продолжением первой. Страх перед супругой до такой степени оказался в Коробове интенсивен, что в один пункт просто не вместился, а продублировался после нелегальной работы еще раз…

Генерал Никитин вспомнил об отношениях с женой командира «Белой стрелы» не в самый лучший для него момент. Генерал как раз проезжался по поводу тупости своего подчиненного, и образ жены, думающей за мужа — ментовского начальника, пришелся как нельзя кстати. Он никак не мог забыть глупейшего положения, в которое попал в Лужниках, увидев перед собой не бандитскую «мелочь», а любопытствующих лужниковских завсегдатаев, которым какие-то странные счеты ФСБ с бандитами были до глубокой фени.

— Один идиот собирает кучу гражданских людей, — орал Никитин на Коробова, — каждый из которых меня может узнать и подать на меня в суд, например, а этот придурок, всю жизнь вокруг дуры своей плясавший, заставляет меня перед ними распинаться!.. Чего ради я перед ними глотку драл? Они что ли — наш противник?! Они что ли Аверина замочили? Ты чего собрал их передо мной, козел? Теперь вот иди сам и разъебывайся с этой Замоскворецкой зоной…

Никитин с удовлетворением смотрел, как тревожно искажаются черты лица Коробова при этих словах.

«Боится, сука! — злорадствовал Никитин. — Вот и пусть потрясется, может, страх его думать научит!.. Хотя — навряд ли…»

— Ты что, совсем без няньки не можешь? — продолжал бушевать Никитин. — Я тебе доверил самому акцию организовать, оперативник хренов! Самому! Или мне жену твою вызывать? И ей объяснять, как оперативные мероприятия планировать?

— А ты что стоишь, как член утром!? — накинулся он неожиданно на Герасимова, повернувшись к нему всем корпусом. — У нас зоны какая-то тварь оголяет, а ты молчишь и только глупо скалишься на своего дружка-идиота… Кто за тебя-то думать должен? Тоже — его жена? «А-на-ли-ти-чес-кий от-дел»! Какой из тебя, на хрен, аналитик, если у тебя до сих пор ни одной версии нет! Чтобы через пять минут доложил мне — кто убил наших людей в Замоскворецкой и Западной зонах… Иначе я тебя…

Никитин скрипнул зубами. Герасимова запугать было трудно. Никитин знал это и сейчас не находил, чем бы его припугнуть.

— Иначе я тебя… Иначе я в отставку подам, а тебя на мое место назначат! И будешь каждую неделю на ковер ездить в Горки, зад свой подставлять… Может быть такой массаж анального отверстия стимулирует твои умственные способности?..

Угроза была не слишком страшной для Герасимова, который втайне, как догадывался Никитин, мечтал занять его место, но генерал уже устал буянить, и не захотел придумывать ничего более устрашающе-эффектного. Но работать этих лодырей он заставит!

— Думай прямо здесь! Пять минут. Не придумаешь — на хер из управления! Иди в участковые! А то тебя миновала чаша сия в свое время…

Герасимова не сбил поворот генеральских угроз на сто восемьдесят градусов. Он хорошо понимал, что и то и другое сказано сгоряча, не серьезно, это не намерение, а скорее — показатель степени раздражения генерала работой своих подчиненных.

А вот требование за пять минут выдать версию — это гораздо серьезнее. Не потому, что не выдай сейчас генералу версию, причем правдоподобную, аргументированную, и он осуществит свои угрозы. Нет… Напротив — успокоится, работать будет сам спокойно, и разрешит спокойно работать и им с Коробовым.

Но его отношение к способностям аналитика Герасимова будет безнадежно испорчено. Если сейчас, несмотря на все свои крики, Никитин и в самом деле ждет от него толкового ответа, то в следующий раз он с полным правом уже не будет рассчитывать на выдающиеся способности своего главного аналитика к систематизации информации, анализу ситуации и установлению между фактами неявных, но красноречивых связей… И главное — на его способность делать выводы по усеченной, неполной информации — качество, которым обладают далеко не многие.

Версию во что бы то ни стало нужно было выдать — это Герасимов прекрасно понимал.

Он прикинул время — пять минут. Это, конечно, метафора. Но с другой стороны, и затягивать время нельзя… Если подходить реально — у него есть минут пятнадцать. И то только в том случае, если говорить он начнет минут через семь.

Значит, так и нужно сделать. Через семь минут начать излагать факты, пытаясь им на ходу придать взаимосвязь и нащупать пусть странные, пусть поверхностные соответствия… А дальше… Дальше только надеяться на удачу… Пока она Герасимова вроде бы не подводила…

Сам Герасимов, надо сказать, тоже был очень высокого мнения о своих дедуктивных способностях. Это мнение подтверждалось жизнью. Если бы он был бездарен, разве занял бы он, сравнительно недавний выпускник правовой академии, фактически, второй пост в ФСБ. Да это — карьера, о которой мечтали многие на его курсе, а осуществить ее удалось только ему. И только благодаря своим недюжинным аналитическим способностям…

Сейчас нужно только в очередной раз продемонстрировать эти способности, доказать, что его репутация соответствует действительности, что это — не миф, а самая настоящая реальность.

Герасимов заметил нетерпеливый взгляд генерала Никитина и понял, что время, отведенное ему, истекло, пора начинать говорить.

«Поехали!» — скомандовал он сам себе.

— Несмотря на ваше требование, — начал Герасимов, — начну с аргументов, а не с выводов…

Он мельком взглянул на Никитина. Тот, вроде бы, не возражал.

Герасимов опять отвернулся к окну, чтобы его не сбивала реакция на его слова генерала и начал, фактически, размышлять в слух, выдавая сам процесс размышлений за аргументацию уже сделанного вывода. Хотя вывода еще никакого и не было. Так, было какое-то ощущение близости разгадки смысла информации, близости момента, когда наконец-то «вспомнится» что-то им то ли забытое, то ли упущенное, что мучает его уже несколько часов.

— Итак! Мы на сегодняшний день имеем две реальных смерти и одну в перспективе. Вполне возможно, что и на третьего нашего человека будет совершено покушение. Полностью исключать такую возможность — нельзя. Если две фигуры из трехчленного ряда выбиты, то вероятность наступления третьего аналогичного события почти в три раза выше, чем при ряде, члены которого все целы…

— Герасимов! — раздраженно прикрикнул на него Никитин. — Ты мне мозг этими своими «членами» не еби! Про члены я все и без тебя знаю… Давай короче. Без членов всяких там…

«Блин! — подумал с досадой Герасимов. — Куда это меня, и правда, занесло?..»

— Короче: считаю необходимым для Быковца усилить охрану. Предполагаю покушение на него в ближайшие дни. А то и часы…

Никитин посмотрел на часы. Усмехнулся.

— Если его за двенадцать часов убьют, считай, я проспорил, — сказал Никитин. — Месяц буду платить за твое пиво в буфете… Но я тебя не о том спрашивал, Герасимов… Я начинаю подозревать, что тебе сказать нечего. Мой тебе совет, как старшего и опытного товарища по работе — не дай им перерасти в уверенность…

Герасимов прокашлялся, скрывая смущение.

— Виноват, товарищ генерал… Разрешите мне продолжить доклад?

— Ну! — ответил Никитин. — ты вопрос мой помнишь? Повторять не надо?

— Никак нет, товарищ генерал! Доложить свою версию — кто убил нелегальных оперработников капитана Аверина и лейтенанта Ники… ти… на…

— Ты чего заикаться-то начал? — с интересом посмотрел на него Никитин.

— Я знаю, кто их убил! — выпалил неожиданно для самого себя Герасимов.

— А минуту назад не знал, что ли? — спросил Никитин. — Когда лапшу мне начал вешать?

— Не знал, — честно признался Герасимов.

Теперь он мог себе позволить признаться в том, что просто пытался выкрутиться из ситуации, в которую загнал его генерал. Теперь он был вновь «на коне» и знал, что ему многое простится.

— Ну! — тон Никитина стал угрожающим. — Не заставляй меня ждать.

«Пугай, пугай… — подумал Герасимов. — Сейчас ты у меня забудешь, что ты на меня зол…»

— Ты, Никитин помнишь свою тронную речь в Лужниках? — прищурился Герасимов на генерала.

— Ну, — ответил Никитин, зафиксировав, что Герасимов перешел на неуставное обращение и поняв уже только по этому, что тот сейчас скажет, действительно, что-то важное. — Помню. Дальше что?

— Помнишь крики из толпы?

— Крики? — удивился Никитин.

Он наморщил лоб и вспомнил, что и в самом деле — кто-то там что-то кричал ему в ответ…

— Ну-у… — сказал он, наконец, — были какие-то крики… А что из того?

— А ты помнишь — что именно кричали? — настойчиво пытался расшевелить память своего начальника упорный Герасимов.

— Нет! — Никитин решительно помотал головой. Он не помнил даже, мужчина кричал или женщина. Единственным его воспоминанием было ощущение идиотизма происходящего… — Ничего не помню!

— А я — помню! — радостно воскликнул Герасимов. — Полдня сегодня промучался, пытаясь вспомнить… И вспомнил все-таки!

— Да ну же! — воскликнул Никитин теряя терпение, но уже — не злясь.

— Цитирую по памяти… — объявил Герасимов. — «Вы что делаете! За что парней убиваете?» — Это женщина кричала…

Никитин недоуменно пожал плечами.

— Ну и что?

— Пока — ничего… Дальше — «Сам ты бандюга…» — Это крикнул мужчина…

— Тебе удовольствие, что ли, доставляет напоминать мне все это?

— Да не сбивай ты! «Напоминать…» Потерпишь… Ты слушай, дальше что было! Кричал мужчина. И крикнул он всего одно слово. Но как только я его вспомнил, остальное все тут же всплыло в памяти. Все до последнего слова… Само всплыло.

— Что он крикнул? — в голосе Никитина уже было напряжение — он чувствовал близость ответа на важный для себя вопрос и, похоже даже — не на тот, который задавал Герасимову.

— Он крикнул — «Отморозки!»… — Герасимов смотрел на генерала торжественно.

— Про кого это? — не понял Никитин. — Про нас что ли?..

— Нет, не про нас… — Герасимов был несколько разочарован непонятливостью генерала, но продолжал с не меньшим энтузиазмом. — Не про нас, а про тех, кто нас убивать придет…

— Как, как ты сказал? — задумчиво переспросил Никитин, начинающие смутно что-то понимать. — Отморозки, говоришь?

— Вот именно — «отморозки!». — кипятился Герасимов. — Ты послушай, что дальше-то было. Я так думаю, что следующую фразу кричал тот же мужчина. Хотя голос, я, конечно, уже не помню… Зато текст какой красноречивый! Он прокричал буквально следующее: «Придет Ванек, в Чечне отмороженный, и будет вас всех мочить…» Или — «косить»… Там дальше что-то про траву было…

— «Ванек, в Чечне отмороженный…» — повторил Никитин. — Вот это ни хера себе!.. Это же он про Марьева говорил…

— Конечно, про Марьева — убежденно воскликнул Герасимов. — Не бывает таких полных совпадений. Имя — раз! Место службы — два! Кличка — три! А теперь подумай, Никитин, — какой бы еще идиот поперся на охрану Аверина с двумя пистолетами против автоматчиков… Причем нагло так пер, уверенно. Точность стрельбы — у нас в картотеке нет ни одного, кто может так стрелять. А вспомни Бульбу этого, которого он к столу привязал и поджег. Он же удовольствие от этого, гад, получает… Стиль убийства очень на него ложится… Прямо — один к одному!

— Это ты прав, Генка! — Никитин был явно доволен, но не удовлетворен до конца. — Но кто же кричал-то в Лужниках про Ивана.

Никитин и сам знал уже ответ, но ему не хотелось лишать Герасимова удовольствия ответить самому. Что ни говори — идея была все же его. А Никитин частенько щадил самолюбие Герасимова, и не пытался выставлять вперед свой опыт и интуицию. Не соперничал со своим заместителем. Берег его для того, чтобы тот и в самом деле мог занять его генеральское место. Из всех его подчиненных Герасимов был наиболее подходящей кандидатурой на эту должность. Хотя и не идеальной, конечно…

— Я думаю, что сделать это мог только Крестов, — сказал Герасимов в полной уверенности, что сообщает Никитину откровение для него. — Только Крестов обладает полной информацией о Марьеве. Вопрос — зачем?

— Не спеши, Гена, — остановил его Никитин. — А то с верного пути собъешься… Он же нам сам подсказывал… Напомни-ка, что он там кричал…

— «Придет Отмороженный и переубивает вас всех…» — повторил фразу Крестного Герасимов в новом варианте, но по смыслу — без искажений…

— Он же подсказал нам, фактически, что наших людей убил Иван. Это — раз… Он нам намекнул, что третьего Иван тоже убьет… «Всех» переубивает, — заметь! Это — два!.. Крестный на нас Ивана натравил. А Ивана нам хочет подставить. Только, вот, зачем?..

— Разберемся и с этим, товарищ генерал, — уверенно сказал Герасимов. — Дайте только срок… Может это он хочет нашему плану помешать — ведь ему в новых условиях в Москве места нет. Вы же его, фактически, вычеркнули, выгнали из Москвы…

Генерал Никитин заметно повеселел. В нем трудно было узнать того раздраженного и желчного мужчину, который еще полчаса назад орал матом на своего заместителя — командира отряда «Белая стрела».

— Так это Иван Марьев собственной персоной решил вмешаться в мой план… — улыбался неизвестно чему Никитин. — Без него обойтись такое дело, конечно, не может. Крестный наверняка обратился к нему.

Он задумчиво поскреб в затылке.

— Что-то не пойму я, все же, Герасимов, что Крестову от моих людей нужно было? Чем они ему помешали? План, говоришь, мой нарушить хочет? Что-то не сильно мне в это верится. Рано он тогда что-то забеспокоился. Пока еще и на его долю работы хватит… Почему он все-таки на Аверина с Никитиным своего этого Ивана натравил, Марьева. Конечно, им против него не устоять было!.. Это ты верно заметил, Гена! Люди были высочайшей квалификации. Особенно — Никитин. Однофамилец мой. Сам киллер прирожденный! С чутьем! Это для них — самое главное. У кого чутья нет — тот сразу в расход идет. На первом же деле… а у Никитина чутье было — будь здоров! Его переиграть мог только Иван. Обычному человеку это явно не под силу…

— А Ивана Марьева мы скоро возьмем, товарищ генерал-лейтенант!.. — Герасимов чуть не подпрыгнул от собственной идеи, а официальное обращение как-то само собой выскочило. — Его надо на живца брать. На Быковца! Он обязательно третьего должен будет замочить. Это логика его поведения. Он теперь не остановится. А мы его там и поджидать будем! Это… это просто красиво будет! Это будет классическая операция!

Никитин, вопреки ожиданиям Герасимова, как-то настороженно отнесся к этой идее. Он задумчиво почеcал затылок и пробормотал:

— Не всегда так получается, как задумал… Иван однажды меня так обставил в такой же вот ситуации… Просто забыть невозможно…

Герасимов приготовился выслушать очередную историю из богатого на всякие экстремальные ситуации прошлого генерала, но тот молчал.

Откуда Герасимову было знать, что однажды Никитин выставил подсадным самого бывшего премьер-министра Белоглазова. Тоже рассчитывал взять Ивана на живца. Генерал Романовский тогда еле-еле согласился на эту рискованную операцию и пообещал Никитину, что в случае неудачи сам, лично его пристрелит.

Лучше бы не обещал. Потому, что у Никитина реакция была лучше, чем у сидевшего по кабинетам последние годы Романовского.

И когда Иван сумел-таки всадить несколько пуль в Белоглазова, Никитин не долго выбирал, в кого ему стрелять — в Ивана или в Романовского. Хотя выбор такой у него был. Романовского тогда списали как вторую жертву киллера, успел Никитин вовремя в суматохе подсуетиться. Его же назначили и расследование вести по убийству и того, и другого. Его же и на место Романовского назначили… Такая вот любопытная история…

Не мог Никитин этого рассказать Герасимову, хотя и мало что от того скрывал… Сам любил рассказывать случаи из богатой на них своей жизни понятливому и многообещающему молодому заместителю. Но этого случая он рассказать никак не мог.

— Идея-то неплохая, — задумчиво проговорил он, — прикидывая, можно ли будет повесить ответственность на Герасимова в случае неудачи. — Надо только продумать ее как следует, чтобы осечки не вышло…

— Продумаем, товарищ генерал, продумаем! — отчаянно горячился Герасимов, которому своя идея нравилась чрезвычайно, — в ней был и необходимый риск и высокая степень реальности успеха. — Мы ему такую мышеловку устроим — не выскочит…

— Ну, что ж, — вздохнул Никитин, уже принявший решение, — думай, Гена, думай. Только не совершай ошибок, которые я совершал в твои годы…

И, озадачив своих заместителей последней фразой, Никитин отпустил их заниматься разработкой операции. Старшим он, конечно, назначил Герасимова, против чего размазанный только что по ковру Коробов не возражал даже внутренне… Что уж тут было возражать…

Глава шестнадцатая

…Пока операция не была готова, Быковца охраняли, как жертвенного агнца, предназначеного высшему божеству. Никитин приставил к нему лично Коробова, пообещав тому расстрелять его сразу же, если Быковца убьют раньше времени. «И не важно кто — Иван или какой-нибудь Чингиз-хан», — заявил Никитин своему заместителю.

Поставленный в идиотскую ситуацию Коробов, не имея возможности лично торчать около Быковца, его знали в лицо многие бригадиры Восточной зоны, схватился за голову. Расстреляет или не расстреляет его Никитин — это еще вопрос открытый, а вот из органов попереть могут свободно… А куда он еще пойдет, если ничего, кроме как убивать бандитов — не умеет. Самому в бандиты подаваться… Положеньице!

Коробов наводнил окружение Быковца своими людьми. Он просто вызвал того к себе на личную встречу, что, кстати, было строжайше запрещено тем же Никитиным и, пользуясь правами куратора Восточной зоны, просто приказал ему поменять в очередной раз охрану и поставить рядом с собой десять человек из личного состава «Белой стрелы». Благо повод был железный — накануне сожгли заживо лидера Западной зоны, лейтенанта Никитина.

Всех своих Коробов снабдил оперативной связью, сам постоянно находился рядом, куда бы Быковец не отправился, — в оперативном тон-вагоне — и заставлял каждые пятнадцать минут докладывать ему обстановку.

Он разнервничался даже до того, что послал отборным матом свою жену, когда она достала-таки его через какого-то лейтенанта связи, который обслуживал старенький тон-вагон и передал его с рук на руки Коробову. Жена проглотила от изумления язык и сочла за лучшее Серегу не трогать, справедливо полагая вслед за известным русским литератором, что у русских мужиков бунт против жены, как и бунт вообще — бессмысленный и беспощадный…

Герасимов тем временем пытался расставить силки на Ивана, проигрывая ситуацию за ситуацией то в уме, то на компьютере, то в ролях со своими помощниками… Ничего не получалось.

Иван оказывался всегда не глупее самого Герасимова и, зная все слабые стороны герасимовских ловушек, выходил сухим из воды…

Герасимов до того измотал себя этими деловыми играми, что не сразу сообразил, что он один играет обе роли — и охотника, и зайца, — и поэтому заяц заранее знает, как охотник собирается его ловить. После этого озарения он понял, что ему нужно хоть немного отдохнуть. Мозги явно перегрелись. До того, что простейшие логические связи роаспадаться начали.

Тем более, что его все больше донимала одна догадка, ни аргументировать, ни опровергнуть которую он не мог. Проснувшись однажды после краткого сна перед анализом очередной серии «ситуаций поимки киллера», Герасимов вдруг поразился странной мысли, пришедшей ни с того, ни с сего ему в голову.

«А что, если это мы — зайцы, — подумал Герасимов. — А охотник — Иван. И этот не мы ему Быковца подставляем, а он нас на Быковца ловить собрался?»

Он покрутил эту мысль и так и эдак, но она не желала принимать логичный и убедительный вид, не подтвержденная никакой информацией о намерениях Ивана. Была только мрачная статистика, укладывающаяся в три цифры.

Первый — Аверин. Второй — лейтенант Никитин-Бульба… Значит третьим должен быть Быковец…

У Герасимова не было никакого подтверждения возможности такого инверсионного развития событий, но когда он окончательно обалдел от собственных вариантов, почему-то именно эта странная мысль продолжала казаться ему наиболее здравой…

Не долго думая, он отправился к Никитину и решил покаяться, ведь предупреждал же тот их с Коробовым — не повторяйте моих ошибок. А в чем эти его ошибки заключаются черт его знает…

Никитин, собственно, уже ждал от Герасимова доклада с подробно разработанным планом захвата Ивана Марьева. Или, на крайний случай, — его ликвидации.

И не только Ивана, но и Крестного-Крестова. Хотя и знал, что того провести чрезвычайно сложно. Он по хитрее будет и Ивана, и Герасимова, и самого Никитина, вместе взятых. Ну… хотя бы — одного Ивана… С Крестовым потом посчитаемся.

Увидев вошедшего к нему в кабинет Герасимова, Никитин оживился и, потирая руки, воскликнул:

— Ну, Гена, давай свои разработки, что ты там напридумывал… Выкладывай!

— Может быть, вам и не понравится, что я напридумывал, Алексей Степанович, — начал Герасимов, опасаясь все же слишком бурной реакции Никитина на известие о невыполненном задании, но рассчитывая на его доверие к интуиции, которую Герасимов проявлял очень редко, надеясь и доверяя больше анализу фактов, а не ощуений, и которая именно сейчас в большей степени руководила его действиями. — Но я только что, перед тем, как к вам идти, порвал два десятка разработок этой операции и бумажки в унитаз спустил, своей рукой спустил…

— Спустил, говоришь, — медленно и потому явно угрожающе спросил Никитин. — Ты, что же, собрался мне рассказывать, как ты спускать умеешь? Своей рукой? Вишь ты, какой умелый!

Герасимов знал, что нужно идти в атаку, иначе начнется просто — избиение младенца. И младенцем будет он, Герасимов. А избивать, естественно, начнет его шеф, генерал Никитин.

«Блефануть? — лихорадочно подумал Герасимов. — Или так обойдется?»

Дело в том, что он давно продумал один из вариантов отпора разгневанному Никитину — начать разговор так, словно ему известно, на что намекал Никитин, когда предупреждал, что не все операции с подсадными заканчиваются удачно. Знаем, мол, кого вы на живца ловили, товарищ генерал! И на какого живца — знаем!

Герасимов чуть было уже рот не раскрыл с этими фразами, но Никитин его перебил, и тем, вполне возможно, спас ему жизнь.

Иначе Никитину пришлось бы Герасимова просто — ликвидировать. Нельзя допускать, чтобы хоть кто-то знал такой компромат на тебя, и спокойно работать. Или самому стреляться или того, кто знает — стрелять, травить цианидом, душить, под машину совать… Короче — любым способом избавляться от носителя такой информации…

— Я сейчас сам шкуру с тебя спущу, чтобы ты там в своем кабинете суходрочкой не занимался… Мне знать нужно — почему? Почему Иван убил двух моих людей? Почему хочет убить третьего? А он хочет! Я чувствую… А ты мне — спустил… Мне ответ нужен, а не сомнения твои… Сомневаться с бабой будешь — в зад ее трахнуть или пососать дать… Сомневается он…

— Я знаю, что нужно Ивану Марьеву… — заявил вдруг Герасимов несколько даже неожиданно для себя, ведь таким именно образом он свою мысль не формулировал, когда шел к Никитину…

— Ну-ка, ну-ка, интересно… — протянул Никитин, моментально сменив тон. — Говори-ка… Выкладывай, что за сомнения такие тебя обуяли?..

Герасимов тут же сообразил, почему пришел к такому выводу. Он вспомнил свои рассуждения об Иване: «Охотник — он, зайцы — мы…» Что нужно охотнику?.. Не что, а кто… Зайцы ему нужны…

— Ему нужны… — сказал Герасимов, кашлянув от волнения, — …вы!

Он чуть было не сказал по инерции — «мы», но вовремя спохватился. Он-то, Герасимов, на какой хрен Ивану понадобился? Да и знает ли тот о его, генкином, существовании в ФСБ? Нет, конечно! Это своеобразная мания величия… Желание наградить себя за хорошую работу, хорошую идею… Осуществление тайного желания. Он, Герасимов, просто ставит себя на место Никитина, о чем давно мечтает уже не тайно, а вполне осознанно.

Ивану нужен именно Никитин. У него какой-то личный счет к генералу… Может быть, это как-то связано с Крестовым? Может быть, это Крестов хочет с помощью Ивана свести свои счеты с Никитиным? А черт его знает, чего они там не поделили…

Вот в этом уже пусть сам генерал и разбирается! Темнила чертов!.. Пусть в своих тайнах покопается… Может быть, и откопает что-то…

— Любопытный вывод… — пробормотал Никитин в ответ на заявление Герасимова. — Значит, не он мне нужен, а я — ему?.. Правильно я тебя понял?

— Так точно!

— В этом есть какая-то разница? — спросил Никитин. — Я имею в виду меняется ли от этого интерпретация ситуации? А вместе с ней и наши действия?

— Несомненно! — Герасимов всегда отлично владел методом оперативного анализа, а эта ситуация была уже прокручена им с разных сторон, и оставалось только сформулировать выводы.

— Во-первых, если не мы ловим Ивана на приманку, а он нас, значит Быковцу не угрожает пока опасность и Коробов напрасно теряет время, окружая его своим вниманием и заботой. Быковцу, скорее всего, вообще никакая опасность не угрожает. Если только зацепят его случайно… В перестрелке. Или сам ввяжется. И нарвется. Истинная цель действий Ивана Марьева спрятана под маской, под первым, что приходит на ум. И оно нам действительно, пришло, это другое. Мы, почему-то были уверены, что причина предыдущих двух убийств в том, что кто-то пытается сорвать наш… Простите, товарищ генерал… Ваш план перестройки отношений с московской организованной преступностью. Мы совершили ошибку начинающего криминалиста, студента-второкурсника, впервые попавшего на практику в следственный отдел. Так называемый синдром идентификации. Мы приписали преступнику свой образ мыслей и придуманные нами самими мотивы…

Никитин посмотрел на Герасимова в этот момент с интересом, но, одновременно, с какой-то легкой иронией. Герасимов это четко зарегистрировал, мгновенно сделал вывод, понял, о чем подумал, слушая его, генерал, и тут же внес коррективы в свои выводы. Легкие, впрочем, коррективы, но тем не менее, существенные, когда речь идет о мотивации действий Ивана Марьева. Тут все должно быть в десятку. Иначе — полный провал…

— Вы правы, товарищ генерал! — Герасимов даже руку вверх поднял, подчеркивая, что понимает полностью, насколько прав Никитин в своем непроизнесенном возражении. — Для Ивана Марьева подобная маскировка своих побуждений слишком сложна. Вернее — она многослойна, слишком сложна по структуре. Для него характерно было бы что-нибудь попроще, попрямолинейнее. Ивану свойственна прямая мотивация своих действий. Он не стал бы морочить нам мозги, рискуя, что мы не поймем его загадок… Он не доверяет нам, дурачками считает, идиотами…

— Ну, ты, Гена, палку-то не перегибай! — остановил его Никитин. — Так уж прямо и идиотами?.. А хоть бы и так? Что ж в этом обидного? Подумаешь! И хорошо, что идиотами считает… Я рад был бы, если бы меня все мои противники идиотом считали! Представляешь, сколько ошибок они наделали бы?

— Дело не в обиде, — покачал головой Герасимов, хотя Никитин угадал точно, и Генка был теперь смущен — он действительно, обиделся на Ивана за то, что тот не признает его интеллектуального превосходства. Это было глупо. Генка был даже благодарен Никитину за то, что тот слишком мягко ткнул его носом в эту глупую обиду… — Дело в том, что такой стиль мышления действительно совершенно не характерен для Марьева.

С этим Никитин не мог не согласиться и утвердительно закивал головой, признавая правильность вывода, сделанного его заместителем.

— И в этой маскировочной комбинации мотивов прослеживается участие другого человека. Что позволяет сделать вывод, что Марьев до сих пор работает в тесном контакте с Крестовым, который фигурирует у нас еще и под кличкой «Крестный». Вспомните, наконец, совершенно наглое присутствие этого Крестова-Крестного в Лужниках на вашем неудачном бенефисе…

Герасимов не хамил, говоря так. Никитин давно уже «отошел» после сцены в Лужниках и теперь относился к ней, да и к своей роли в ней иронично. Герасимов всегда очень чутко улавливал отношение генерала не только к себе, но и другим людям, к ситуациям, к событиям, к идеям… Сейчас он, например, мог совершенно точно сказать, что его выводы нравятся генералу, он считает их верными, а Генку — хорошим аналитиком, не зря кушающим свой ментовский хлеб… Поэтому, он знал, что делал, когда слегка иронизировал по поводу Лужников…

— Он же уже тогда намекал нам именно на Ивана, подставлял нам его, как объект для размышлений, а вовсе не себя, как мы тогда с вами ошибочно поначалу решили… Мы то на Ивана вышли только после того, как он вашего однофамильца сжег…

— Согласен, Гена, согласен. Продолжай, — одобрил его Никитин.

— Во-вторых, — приободрился Герасимов, — если не мы ловим Ивана, а он нас…

Герасимов быстро взглянул на Никитина и понял, что тот заметил его оговорку…

«Вот старый хрен! — с досадой подумал он. — Все знает!.. Да и черт с ним! В конце концов нормальное желание — занять место своего начальника. Что в этом предосудительного?»

«Нельзя же так откровенно, Гена! — думал в этот момент Никитин. — Ну, хочешь ты сделать карьеру, хочешь. ну и хоти. Я тоже когда-то хотел. И сделал. Но зачем же вслух об этом говорить. Я это и без того знаю… Я, ведь, и держу-то тебя возле себя только потому, что никаких реальных шагов для осуществления своего желания не делаешь. Наверное, понимаешь, что первый же шаг будет и последним для твоей карьеры. Я тебя в такую дыру зашлю, откуда ты до пенсии не выберешься…»

Герасимов сильно покраснел, но не сбился, продолжал свой доклад.

— … это означает, что нам вообще не нужно готовить какие-либо планы поимки Ивана. Вернее, не надо строить ему ловушки. Потому, что он все равно будет отрабатывать свой сценарий, и ловушки будет строить нам. Нам же достаточно только понять, в чем заключается его ловушка, чтобы благополучно обойти ее и спокойно сделать свое дело — взять этого матерого преступника.

— Выходит, нам вовсе ничего делать не надо? — Никитин прикинулся непонимающим, хотя хорошо разобрался в ситуации и, в принципе, был согласен с Герасимовым — Продолжать сидеть на жопе, как до того сидели? Чего нам ждать-то? Так мы дождемся, что он еще кого-то грохнет, чтобы нас расшевелить…

— Я не говорил, что мы должны занимать пассивную позицию…

— Пассивная позиция это когда мужик сверху, а баба снизу, — перебил его Никитин. — Не люблю умных слов, хотя и знаю их немало. Умные слова хороши, когда начальству в Кремле докладываешь… А мы с тобой дело обсуждаем. Говори проще!..

Герасимов смутился. Он не понял этого демарша генерала в отношении своей лексики. Генерал и сам иной раз выражался так заковыристо, что Генка и понимал-то его не сразу. Хотя и материться любил, словно компенсируя этим свое равнодушие к женщинам…

«Не понял… — недоуменно подумал Герасимов. — В чем дело-то?»

«Куда же тебе на мое место дружок? — размышлял тем временем Никитин. — Ты же разговаривать еще не умеешь. Научился пока только мысли свои излагать. И то — позаковыристей обычно выразиться норовишь. Очень хочется, видно, в своих глазах выглядеть умным, интеллектуалом… А вот, как ты с Коробовым, к примеру, разговаривать будешь, особенно, когда он подставит тебя, как меня в Лужниках?.. Теории ему объяснять начнешь? Мораль читать? Нет, Геночка, рановато тебе на мое место… Впрочем, и я еще на покой не собираюсь. Так что — не торопись…»

— Мы в любом случае должны оказаться сверху, — нашелся, наконец, как ответить смущенный Герасимов. — Иначе Иван нас постреляет, как куропаток. Это он умеет, спорить не буду… Я только хотел сказать, что действовать мы должны активно, это — без всякого сомнения, но действовать внимательно и осторожно.

— Ну, а на десерт у тебя какой-нибудь вывод остался? — спросил Никитин, явно ожидая еще чего-то. С напряжением ожидая.

«Ждешь? — подумал в ответ Герасимов. — ну так получай!..»

— Третий вывод касается лично вас, товарищ генерал, — ответил он вслух. — Считаю, что вы должны принять личное участие в операции.

— Эка невидаль! — воскликнул Никитин. — Мало я, что ли, в них участия принимал? Боишься, что без меня не справится Коробов?

— Дело не в том, справится он или нет… — прояснил Герасимов. — Хотя в данном случае — он наверняка, не справится… И любой другой — не справится. Можете провести операцию — только вы. Ни к кому другому Иван просто не выйдет… К другому у него нет интереса. Ивану нужен только генерал Никитин, хотя зачем он ему нужен, бог свидетель, я не понимаю…

— Ты что это заговорил, как поп? — разозлился вдруг Никитин. — «Бог свидетель…» Не понимает он! Хули тут понимать? Замочить он меня хочет, что тут непонятного!? Иначе — зачем ему меня на улицу вытаскивать? Я же в последнее время только пару раз из управления выбрался… В Лужники и… Да и все! Один раз — недели за три, наверное. А он в это время и воспылал ко мне страстью… И выманить так хочет, чтобы со мной можно было поговорить прежде, чем на тот свет меня отправить. Если бы он просто — убить меня хотел, в Лужниках бы и шлепнул — прекрасная возможность для этого была. Стреляет он мастерски, лучше любого снайпера, Взял бы карабинчик и ебнул бы по мне метров так с трехсот! Никто бы даже не понял — откуда выстрелили… О встрече заранее узнать можно было свободно. Вынюхал же этот старый хрыч, Крестов, пришел… Не верю я, что он случайно там оказался. точно так же мог и Иван прийти… По мою душу. Но не пришел. Почему? Уже ответил — не просто убить меня хочет, а что-то то ли сказать мне, то ли от меня услышать хочет… Странно все это. Не любил раньше Марьев с теми, кого резал, как баранов, разговаривать. Он быстро всегда действовал — как говорится — «сунул, вынул и пошел»… Я — нож, имею в виду, сунул… Что это на него охота поболтать напала… Чувствую я за всем этим происки Крестова. Это его работа. Он на меня Ивана натравил. Только вот — как!? Иван никогда не мстит с таким упорством тем, кто ему лично причинил какой-то вред, пусть даже ранил серьезно. Значит — что-то с ним случилось, раз Крестов получил возможность им управлять, или я вообще ничего не понимаю…

— Боюсь, что узнаете вы об этом только от самого Марьева, — вставил Герасимов.

— А твое дело — думать, а не бояться, — оборвал его генерал. — Тебе-то чего бояться? Тебе под пулю не лезть… Хорошо еще, если под пулю… А то вон он что с толстым с этим сотворил, с украинцем — представишь себя на этом столе — сухо во рту становится и сразу поссать тянет… Извращенец!..

— Вас никто не сможет заменить в этой операции, — настаивал Герасимов. — Если при вашем участии есть шансы и, надо сказать, довольно высокие, что она окончится удачно, то в любом другом случае это — явный провал… Операция просто не состоится…

— Как ты сказал? — разозлился Никитин. — «…Надо сказать, довольно высокие шансы…» Ты хотя бы понимаешь, о чем ты говоришь? Я не про свою смерть. Это каждый в одиночку переживает… Я про то, что если меня Иван убьет — процентов семьдесят за то, что тебя на мое место поставят… а ты же не готов совсем! Рано тебе! Тебя еще надо пару лет мордой по грязи повозить, чтобы ты узнал откуда кровь у человека течет… Теоретик сопливый… Под пулю он меня толкает… Будто я боюсь под нее лезть… Конечно, боюсь! А кто не боится? Только идиоты…

Никитин уже не разговаривал со своим заместителем, он что-то бормотал сам себе, все меньше обращая внимание на продолжавшего стоять столбом Герасимова. Тот понимал, что Никитина нужно оставить одного, но не мог же он выйти без разрешения генерала…

— Я могу… — начал он говорить в затылок Никитину, потому что тот отвернулся и шарил в своем книжном шкафу, вероятно в поисках припрятанной от самого себя бутылки «Корвуазье».

— Можешь! — рявкнул на него генерал, не дав договорить.

«Если я сейчас не напорюсь, как свинья, — думал Никитин, через секунду забыв о существовании пулей выскочившего из кабинета Герасимова, — я не смогу пойти на встречу с Иваном… Это ж почти то же самое, что самому себе пулю в лоб пустить…»

Глава семнадцатая

…Напиться Никитину, конечно удалось. Напиться и почувствовать себя вновь молодым и безрассудным, как в Сальвадоре или в Чили, когда жизнь не была для него такой привычной и расстаться с ней он мог в любой момент. Это, кстати, придавало операциям, в которых он участвовал, особую дерзость и изящество. Он любил «ходить по лезвию» и поражать своих противников, совершая то, что на их взгляд совершить было просто невозможно…

Никитин был готов к встрече с Иваном. Главное теперь было — «не просыхать». Он погрузил в свою машину две коробки своего любимого «Корвуазье», объявил охране, что не нуждается в их помощи, и, рискуя вписаться на каждом перекрестке во впереди идущую машину, приехал к Быковцу на Большую Красноказарменную площадь, куда тот перенес на ближайшие дни свой штаб Восточной зоны.

Коробов побледнел, когда увидел Никитина, вылезающего из машины и едва держащегося на ногах. Он решил, что опять где-то прокололся, и сейчас генерал просто голову с него снимет. Но все, к его удивлению, обошлось для него самым благоприятным образом.

Никитин вызвал его к себе в машину, приказал снять всех своих людей, что крутились около Быковца, и убираться ко всем чертям… То есть — в управление. Герасимов, мол, в курсе дела, от него Коробов получит дальнейшие указания. Коробов исчез через две минуты, забрав всех своих десятерых бойцов. Быковец остался оголенным, как задница проститутки. В охране его с этого момента состоял один человек. Пьяный в стельку генерал Никитин.

Герасимов, конечно, не позволил Никитину уехать совершенно без прикрытия. Но действовал он в прямое нарушение приказа генерала и поэтому не мог ввести своих людей в более тесный контакт с отправившимся на эту личную операцию Никитиным.

Ему пришлось довольствоваться пассивным внешним наблюдением за действиями Никитина. На всякой случай он направил в район дислокации Быковца пять лучших снайперов из числа оперативников, но приказал действовать с максимальной осторожностью, стрелять только в том случае, если события приобретут необратимый характер, и генералу Никитину будет угрожать смертельная опасность. В случае встречи генерала с фигурантом, опаснейшим вооруженным преступником — все внимание переключить на характер их общения, ни в коем случае не предпринимать никаких активных действий, если характер этот будет спокойным, не агрессивным. Не проявлять никакой самостоятельности.

Большие надежды Герасимов возлагал на прослушивание машины генерала и вообще всех его разговоров. Пока Никитин накачивался коньяком, Герасимов, уже поняв, что решил предпринять Никитин, приказал установить жучки в его личной машине и, кроме того, улучив момент, когда генерал отлучился в сортир, сам воткнул миниатюрный микрофон в отворот его пиджака.

Всю дорогу, пока генерал добирался до Лефортовского моста и Головинской набережной, Герасимов выслушивал его пьяную матерщину в адрес Ивана Марьева, Владимира Крестова, Сергея Коробова, Геннадия Герасимова, и еще многих лиц, как не облеченных государственной властью, так и вполне ее облеченных. все это Герасимов тщательно фиксировал, как фиксировал вообще все, что удавалось за Никитиным, собирая на того банк материалов, уже содержащий достаточно, чтобы создать Никитину серьезные неприятности, а то и вообще выкинуть из занимаемого им сейчас кресла.

Не торопился Герасимов ими воспользоваться только по той самой причине, о которой прямо сказал ему Никитин в недавнем разговоре. Герасимов прекрасно понимал, что не готов еще к тому, чтобы занять его место… Поэтому собирал на Никитина компромат впрок, рассчитывая, что когда-нибудь он ему пригодится.

Когда-нибудь настанет время его, Герасимова, активных действий. Не все же сидеть «на жопе», как выражается товарищ генерал-лейтенант Никитин…

Отправив Коробова и его людей, Никитин, подрулил к зданию, где временно расположился Быковец, и не выходя на улицу, потому, что на ногах стоял плохо, вызвал его к себе в машину по телефону.

Обостренным алкоголем чутьем от уже «унюхал» присутствие где-то рядом Ивана Марьева. И сомневался только в том, попал ли он сам в его поле зрения. В том, что Иван действует прямолинейно и без особых выкрутасов, генерал Никитин был уверен.

Самым надежным для Ивана способом войти в контакт с генералом было не спускать глаз с Быковца и дожидаться, когда рядом с ним появится Никитин. Никитину не терпелось продемонстрировать Ивану свою готовность вступить с ним в контакт.

Он посадил Быковца рядом с собой, выехал на стоянку справа от Лефортовского моста, если стоять лицом к Яузе, ближе к Окружному Дому офицеров, и остановил свой «мерседес» так, чтобы его не загораживали стоящие рядом машины. Он демонстрировал свое присутствие с максимально возможной откровенностью, показывая, что принял условия игры и теперь ждет ответного хода.

В том, что прибыл он без серьезной охраны можно было легко убедиться. Любой, кто понаблюдал бы за ним минут десять-пятнадцать, увидел бы, что пространство вокруг генеральской машины оголено, и никем не контролируется. Возможно, издалека наблюдение и ведется, но это уже не имело серьезного значения.

— Мой генерал… — начал было Быковец, уже настолько отвыкший от уставного обращения, что употребил какую-то странную латиноамериканскую форму, вспомнив, что Никитин в тех краях работал. — Докладываю…

— Заткнись! — пьяно, но твердо оборвал его Никитин. — Тс…

Он приложил палец к губам, и только теперь Быковец понял, что Никитин смертельно пьян. Но как действовать в ситуации, когда тобой руководит пьяный начальник, Быковец не знал, в уставе такого пункта не было, и он счел за лучшее подчиниться и не возражать. Исполнительность была одной из главных черт его характера.

— Молчи… Отдыхай… — командовал ему Никитин плохо слушающимся языком. — Открой окно со своей стороны и кури…

Быковец приоткрыл немного окно, но Никитин заставил его опустить стекло полностью, и то же самое сделал со своей стороны. Быковец окончательно перестал понимать, что происходит, полагаясь лишь на то, что даже пьяный генерал остается генералом, и его пьяные приказы по-прежнему не обсуждаются…

Иван давно уже наблюдал за тем, как десяток дюжих молодцев пасут Быковца, и усмехался, когда отмечал для себя в их действиях явные ошибки…

«Почему эти идиоты, которые так боятся своей смерти, что готовы швырять деньги налево и направо ради своей безопасности, не берут в охранники бывших киллеров? — подумал Иван. — Я бы, например, не совершил и сотой доли тех глупостей, что сотворила это бестолковая десятка, что крутится сейчас возле своего шефа… Для того чтобы защитить кого-то, нужно прежде всего хорошо представлять, как его будут убивать… А кому ж это знать лучше, чем не тем, кто этим занимается профессионально. Хотя… Я бы никогда и не согласился пойти в охранники. Ни за какие деньги. Потому что это просто-напросто скучно…»

Заметил он и черный «BMW», постоянно крутившийся вокруг, но не входивший в контакт ни с охраной, ни с тем, кого она охраняла. Иван некоторое время занимал свои мозги тем, что искал ответ — кто бы мог это быть. Но потом плюнул, справедливо решив — ему-то какая разница. Главное — это не было похоже на генерала Никитина. На остальное — наплевать…

Иван четко зарегистрировал момент, когда охранники Быковца вдруг разом исчезли без всякого внешнего повода. Это было странно, необычно для поведения охраны. Никто и никогда просто так, ни с того, ни с сего не бросает объект охраны. Только по приказу.

Значит поступил приказ оголить объект, понял Иван и сразу же внутренне напрягся. Это могло означать только одно — его правила игры поняты и приняты. Ответить подобным образом мог только сам генерал Никитин. Только он имел право полностью распоряжаться жизнями своих подчиненных. Кого-то подставлять, кого-то охранять, беречь, кого-то лично расстрелять…

«Как ждет любовник молодой… — пробормотал Иван откуда-то из глубины памяти выплывшую строчку, — …минуту верного свиданья… Добро пожаловать на эшафот, господин генерал… Где же вы? Нарисуйтесь, пора уже… Как ждет любовник молодой…»

В этот момент темно-зеленый мерседес, слегка виляя, выкатился на открытое место на полупустой автостоянке и застыл на виду, в самом дурацком положении, какое только можно было придумать для машины…

Иван понял, что это сделано откровенно демонстративно. Но этого было явно недостаточно, необходимо было представиться лично. Иван рассчитывал, что генерал это прекрасно понимает.

И не ошибся. Открылись окна сначала в правой дверце машины, затем — в левой.

Иван схватился за бинокль. Так и есть, в одном из сидящих в машине он отчетливо разглядел Быковца, упрямое, тупое, мясистое лицо которого ему уже порядком надоело за время наблюдения.

Вторым был — Никитин. В этом Иван нисколько не сомневался.

Противник ход сделал. Теперь отвечать должен был Иван…

Но он медлил. он не приготовил заранее никакой ловушки для Никитина, как думал Герасимов. Ивану важно было получить генерала, убийцу его Надежды. Это было гораздо важнее, чем самому остаться в живых. Он даже и не думал о том, как будет выбираться из ситуации, когда совершит акт возмездия… Может быть, просто встанет во весь рост и шагнет под пули ментов.

Иван еще не знал, сделает ли он это, или останется в живых, сделав что-то другое… Сейчас его интересовало только одно — добраться до Никитина на расстояние вытянутой руки… Чтобы задать ему один вопрос. И задушить, получив ответ…

Неожиданно для самого себя Иван принял решение. Еще вчера оно удивило бы его самого своей прямолинейностью и безрассудностью. Так могли действовать случайные убийцы с неуравновешенной психикой, а не профессионалы, не работающие «по вдохновению». Если можно ситуацию продумать заранее, профессионал ее обязательно продумает. Вдохновением руководствуются только дилетанты.

Но Иван не хотел, да и не мог сейчас ничего продумывать. Он видел цель, достижение которой было для него важнее всего остального, в том числе, и продолжения его жизни. Жизни? А ради чего стоило бы ее продолжать? Чтобы убить еще десятое человек? Или сотню? Есть ли в этом хоть какой-то смысл?

Иван покинул свой наблюдательный пункт. Еще не замеченный никем из группы внешнего наблюдения, руководимой Герасимовым, Иван вышел из жилого дома, с чердака которого он наблюдал за Быковцом и его охраной, и минуты полторы наблюдал за редкими прохожими, бестолково передвигающимися по площади.

Наконец, он нашел именно то, что ему нужно — молодого человека в очках, с каким-то портфелем под мышкой, явно набитом книгами, и с полиэтиленовым пакетом во второй руке. На лице у него была написана откровенная неуверенность. Он как бы даже в своем реальном существовании не был до конца уверен…

Именно такой и нужен был Ивану. Чтобы безропотно ему подчинился, не поднимая лишнего и преждевременного шума. Иван сначала хотел «арендовать» на время годовалую внучку у какой-то подвернувшейся некстати пенсионерки, но быстро понял, что это было бы ошибкой. Девчонка, конечно же, разоралась бы, а еще больше разоралась бы ее бабка. Делу это, впрочем, не особенно помешало бы, но стоило Ивану представить этот детский визг и бабкины вопли — как у него пропало желание вообще подходить к ней близко. И ребенок и старуха вызывали у него отвращение…

Он поймал за локоть выбранного им студента в очках и развернул к себе лицом. Тот смотрел на Ивана с недоумением и готовностью подчиниться.

— Поможешь мне… — сказал Иван, держа студента под локоть и медленно направляясь с ним в сторону машины Никитина.

— Позвольте! — вяло запротестовал студент. — Я спешу! Куда вы меня ведете?… Меня ждут…

— Подождут! — отрезал Иван.

— Но пустите же меня! — студент попытался вырвать свою руку из пальцев Ивана. Делал он это как-то по-женски, перехватив пакет в другую руку, ту, за локоть которой держал его Иван, и отковыривая его пальцы по одному. Или даже — по-детски…

— Молчи, сука! — разозлился, наконец, Иван и сунул студенту под ребра ствол пистолета. — Понял!?

— Понял… — дрожащим от обиды голосом пролепетал студент и прекратил свои робкие попытки вырваться из рук Ивана.

Подходя к автостоянке, Иван уже чувствовал, что его засекли и держат под прицелом нескольких стволов. Происходи все это в каком-нибудь безлюдном месте, он никогда бы не прибегнул к захвату заложника.

Знал Иван, отлично знал, насколько менты дорожат жизнью человека. Шлепнули бы вместе с этим придурком, которого он ведет сейчас к машине, и на Ивана бы его смерть повесили. Это у них запросто…

Глава восемнадцатая

Никитину, вероятно, сообщили сразу же, что Иван направляется с заложником к его машине. Не доходя метров двадцати до «мерседеса» Иван увидел, что задняя дверца машины открылась и широко распахнулась. Он видел даже сидящего за рулем Никитина.

Тот смотрел прямо, не поворачивая головы в сторону Ивана, и что-то говорил…

— Не стрелять, козлы! — услышал Иван его голос, подойдя еще ближе. — Слышишь меня, Генка? Не стре-лять! скомандуй своим олухам…

Иван подошел вплотную к машине и, оттолкнув дрожащего от страха и возмущения студента, ввалился в «мерседес» сразу же поймав на прицел Никитина. Это был самый сложный момент его операции.

Многое зависело теперь от поведения не столько генерала, сидящего под пулей, сколько от действий его подчиненных. Может быть, кто-то только рад будет избавиться от Никитина и сейчас специально спровоцирует перестрелку, в которой Иван неизбежно убьет Никитина. Должен будет убить, другого выхода у него просто не будет.

Трудно сказать, что думал в этот момент пьяный Никитин, но, видно, мало он доверял сообразительности своих подчиненных.

— Закрой окна! — тут же приказал он Быковцу. — Чтобы соблазна ни у кого не было…

Тот, напрягшись всем телом, неуклюжим движением поднял стекло со своей стороны и замер, не решаясь сказать Никитину, что второе окно ему закрывать… неудобно, что ли? Там же сидит сам генерал… Как закрывать-то? А с другой стороны — генералом приказано было — закрыть… Дурацкая ситуация…

Никитин не обращал на него внимания, тут же забыв о его существовании. Напряжение ожидания, которое его слегка протрезвило, прошло, и он пьяно улыбался, поглядывая на Ивана в зеркало…

— Чего молчишь? — спросил он, наконец, Ивана разглядывающего его затылок и борящегося с желанием всадить в него пулю… — Взялся за грудь — говори что-нибудь… Молчать в гробу будешь…

— Не люблю разговаривать при посторонних, — ответил Иван спокойным глухим голосом, — Стесняюсь…

Всего на мгновение качнув стволом в сторону, он выстрелил, и вновь наставил пистолет на Никитина.

Так и не успевший принять решение — закрывать ли ему окно со стороны генерала — Быковец дернулся и завалился вперед, ткнувшись лбом в забрызганное его кровью переднее стекло.

Никитин тут же протрезвел. Он вцепился в рулевое колесо и заорал:

— Не стрелять! Не стрелять, мать вашу…

— Пистолет свой разряди и выброси на асфальт — сказал Иван.

Никитин использовал это требование с поспешностью, говорящей о его искреннем и даже горячем желании найти с Иваном общий язык… Никитинский пистолет тут же полетел за окно.

— Его пистолет — тоже… — кивнул Иван на только что убитого им человека.

Никитин вытащил у Быковца пистолет и тоже запустил его в окно.

— Поехали! — приказал ему Иван.

— Куда? — спросил Никитин абсолютно трезво, не возражая, а пытаясь понять, что Иван собирается предпринять дальше.

— На площадь Восстания, — сказал Иван угрожающим голосом.

— Зачем? — с искренним недоумением пробормотал Никитин. — Чем тебе здесь-то не нравится…

— Пло-щадь Вос-ста-ни-я… — по слогам повторил Иван таким тоном, что Никитин сразу же понял: возражать опасно для жизни.

Он включил двигатель. Но с места не трогался…

— Иван… — сказал Никитин нерешительно.

— Почему ты не едешь? — мрачно спросил Иван.

— Давай этого…

Он кивнул на Быковца.

— …пассажира высадим. Он мне надоел своим молчанием… Я выйду и вытащу его. А потом опять за руль сяду. Договорились?

— Сидеть! — сказал Иван, хотя Никитин даже и намека на движение еще не сделал. — Ты из машины никуда не выйдешь.

— Но ты, ведь, тоже не выйдешь? — скорее констатировал, чем спросил Никитин.

— И я не выйду, — подтвердил Иван.

Никитин молчал, но заданный им вопрос висел в воздухе без ответа. Иван понял, что нужно предложить свой вариант — как избавиться от трупа.

— Вызови одного из своих сопляков, — сказал он. — Пусть подойдет к машине с поднятыми руками. Без оружия. Откроет дверцу и вытащит своего боевого соратника… И пусть резких движений не делает. Я могу его неправильно понять. И у тебя будут неприятности. Крупные неприятности. Последние в твоей жизни…

— Коробов! — сказал Никитин. — Ты все слышал? Иди. Руки не забудь поднять. Выгрузишь Быковца… Да не дергайся, смотри… Пошел!

Иван увидел, как со стороны переднего стекла из-за стоявших в отдалении машин вышел человек и, пройдя метров пять по направлению к «мерседесу», поднял руки над головой… Он двигался медленно и осторожно, движения его были какие-то скованные и потому казались неуверенными. Но Иван понимал, что это только кажется. Мент, который приближался сейчас к машине, не был ничем похож на неуверенного студента, выловленного Иваном на улице для прикрытия.

Когда человек подошел поближе, и Иван разглядел его лицо, оно показалось ему знакомым… Он всмотрелся еще и узнал того «фээсбешника», который чуть не зацепил его однажды пулей, когда Иван вырывался из засады, устроенной ему Никитиным на квартире одной продажной твари, чиновника из правительства, Лещинского, работавшего и на Крестного и, похоже, на Никитина…

Впрочем, тогда этот парень облажался, Иван легко обвел его вокруг пальца и выбрался из очень сложной ситуации. Мент, кажется тоже хорошо запомнил Ивана. Во взгляде у него сквозила откровенная ненависть… Но Ивана это занимало очень мало. Пошел он со своей ненавистью! Сопляк! Никитина Иван тогда даже ранил, помнится. Но вот умеет же человек собой владеть. Даже перед смертью… Я же убью его. И сделаю это уже скоро.

«Неужели он не понимает, что я с ним встретился только для того, чтобы его убить?» — подумал Иван о Никитине, и какие-то сомнения попытались прокрасться в его голову, но он отогнал их, представив, как Никитин нажимает кнопку на пульте управления взрывателем…

Коробов, тем временем, подошел вплотную к машине и открыл снаружи левую переднюю дверь.

— Вытаскивай! — скомандовал ему Никитин.

Коробов ухватил убитого под мышки и вытянул тело из машины. Левая нога трупа за что-то зацепилась и Коробову пришлось раза три дернуть, все сильнее и сильнее, потому, что здорово нервничал.

— Спокойнее, Сережа! — тут же заволновался Никитин. — Спокойнее… Товарищ на редкость упорно желает прокатиться с нами. Упирается. Ему нужно вежливо объяснить, и он все поймет…

Нога, наконец, отцепилась, Коробов вместе со своей ношей отшатнулся назад и чуть не упал. Иван тут же ткнул пистолетом в затылок Никитину.

— Поехали, ты, тварь… — прошипел он с ненавистью в этот седоватый затылок. — Или я тебе прямо здесь башку прострелю…

— Понял, — тут же ответил Никитин. — Все понял… Не дурак.

— Своре своей скажи, чтобы не дергалась, — добавил Иван, — До места живым доедешь…

— Герасимов, понял? — спросил Никитин и тронулся с места…

— Поедешь по Кольцу, — приказал Иван, едва они переехали через Лефортовский мост и вырулили на улицу Радио. — Сирен никаких не включать, коридор не организовывать. В общем потоке поедешь. И без всяких ваших ментовских штучек, понял?

— …Да не гони ты так! — рявкнул на Никитина Иван, когда они сворачивали уже на Казакова, и слева замелькали окна бесконечного здания московской таможни…

Никитин резко сбросил скорость, поворачивая к театру Гоголя… Гнал он совершенно бессознательно, — просто нервничал, не понимая, чего хочет от него Иван. Никитин медленно вырулил на Чкалова и, свернув направо, помчался в общем потоке машин, приняв их скорость движения. Теперь скорость Ивана не раздражала.

Иван молчал. Никитин тоже молчал, пытаясь разгадать поведение Ивана. Молчал и Герасимов, напряженно прислушиваясь к трансляции из салона «мерседеса». На Самотеке он слегка отвлекся, разглядывая в зеркало пробирающиеся между машин «бээмвэшки» с группой захвата, и тут же встревоженно спросил в микрофон:

— Товарищ генерал?..

— Пошел на хуй! — буркнул в ответ Никитин.

…Иван молчал. Чем ближе подъезжали к площади Восстания, тем мрачнее становилось его лицо. Никитин чувствовал, как накаляется атмосфера в машине, но не мог ничего понять….

Наконец, они свернули по глухо произнесенному Иваном приказу к высотке, и Никитин остановил машину. Она стояла примерно на том же месте, где в день взрыва находилась машина, в которую врезалась рама, вылетевшая из окна восемнадцатого этажа…

— Ну? — сказал Никитин, заглушив мотор.

— Я тебя сейчас убью… — безжизненным ровным голосом сказал словно оцепеневший Иван. — Но сначала ответь мне — зачем?

Никитин растерянно повернулся к нему лицом.

— Что — зачем? — спросил он с совершенно искренним недоумением.

— Зачем ты ее убил? — спросил Иван, вглядываясь в глаза Никитину.

Никитин не успел еще ответить, а Иван понял, что ошибся… Генерал не имеет отношения к взрыву в высотке. К смерти Нади… И дальше Иван продолжал говорить уже по инерции, потеряв интерес к Никитину. Ему было уже все равно — убивать Никитина или нет…

— Кого? — Никитин спрашивал растерянно и даже как-то испуганно. Его всегда пугали события, смысла которых он не понимал. Он в такие моменты терял генеральское самоощущение и начинал казаться себе пацаном, ввязавшимся во взрослые дела…

— Это ты приказал взорвать девяносто восьмую квартиру в этом доме…

Иван мотнул головой в сторону высотки.

Он говорил утверждающим тоном, но в голосе уже появилось сомнение. И, Никитин, почувствовав это, тут же почувствовал себя по-прежнему уверенно. Он молчал, не зная, как доказать свою непричастность к взрыву… Ведь, действительно же — ни сном, ни духом…

Ситуация была редкая для него — ему, пожалуй, ни разу в жизни не приходилось доказывать свое алиби… Да еще перед киллером, профессиональным убийцей… Прямо-таки — дурдом какой-то!..

— Иван! Я тебе клянусь… — начал он, и тут же оборвал, понимая, что говорит не то. — Я совсем ничего не понимаю…

— Товарищ генерал! — запищал в его ухе голос Герасимова. — Неопознанная женщина, фрагменты тела которой нашли после взрыва на восемнадцатом этаже… Там была его квартира. Это точно. Женщина! Шерше ля фам! Понимаешь, Никитин? Жен-щи-на…

Герасимов был возбужден собственной догадкой и не мог поэтому связно ее изложить, но Никитин и так его понял прекрасно…

— Можешь, конечно, мне не верить, — сказал он Ивану, — но я к этому взрыву не имею никакого отношения. Мало того — я сам голову сломал, вычисляя, чья это работа. Бульба, которого ты сжег, двоих своих осведомителей прирезал, допытываясь, кто высотку взорвал. Все равно — ни одна блядь не созналась.

— Никитин! Он наверняка растеряется, как только тебе поверит. Его брать можно будет голыми руками. Группа готова. Если ты дашь разрешение, скажи — «да». Это будет сигналом к началу атаки.

Никитину очень хотелось наорать на своего заместителя-аналитика, который совался не в свои дела, но он сдержался…

Волчьим чутьем старого оперативника он «унюхал» возможность выйти на Крестного. Он не понимал, откуда у него взялась эта идея, почему именно старый знакомый Крестов всплыл в его памяти, едва только Герасимов произнес слово «женщина».

Как и многое в его жизни, это было что-то исключительно интуитивное, чего Никитин понять не мог, но во что искренне поверил сразу же. Словно сам видел, как Крестов взрывал эту бомбу… Словно рядом стоял. Это была уверенность очевидца…

В конце концов, у него есть аналитик, который найдет аргументы чему угодно, если только такие аргументы действительно существуют… Поэтому ни о каком захвате сейчас не может быть речи. Иначе Крестов вообще будет для него потерян навсегда…

— Рассказывай! — неожиданно сказал Никитин, обращаясь к Ивану. — Нас кто-то водит за нос. И тебя, и меня. Стравливает нас друг с другом… Давай, рассказывай! Не стесняйся…

Иван растерялся…

Рассказывать? О чем рассказывать? О том, как он впервые после Чечни вновь захотел жить, а потом его желание снова убили…

И кому рассказывать? Этому прожженному менту? Который ненавидит его и рад пристрелить, но не делает этого только потому, что Иван зачем-то ему нужен. Нужен для того, чтобы убить кого-то другого?..

Стоит ли рассказывать? Не лучше ли продырявить ему лоб, а потом вылезти из машины и с удовольствием почувствовать, как в грудь, в спину, в ноги, в голову впивается свинец? Как боль острой вспышкой вырывает его сознание из тела и прекращает его мучения…

Никитин почувствовал, что Иван сомневается в чем-то. Он имел полное право сомневаться. Никитин был его откровенным врагом и отдавал себе в этом полный отчет… И если предлагал ему какую-то помощь сейчас, то только потому, что хотел остаться в живых, и не менее важная причина, хотел добраться, наконец, до Крестова.

— Кто-то это сделал, Иван, — сказал Никитин торопливо, пытаясь перетянуть на себя ситуацию. — И я могу предположить, кто это…

— Кто? — эхом отозвался Иван.

— Нет. Пойми меня правильно… — заюлил Никитин, уже продумавший план отступления или, сказать вернее, своего освобождения из рук Ивана. — Я не смогу тебе доказать того, в чем я уверен. Я назову тебе имя, но ты мне, возможно, не поверишь. Я — не мастер выстраивать обвинительные приговоры, я — практик. Я — не юрист-крючкотвор, я — оперативник. Мне гораздо проще найти преступника…

Тут Никитин осекся и взглянул на Ивана, но тот никак не прореагировал на это слово.

— … чем доказать его виновность.

— Кто? — повторил Иван с тупым упрямством.

— Повторяю — нет! — настаивал на своем Никитин. — Сделаем так. У меня есть специалист по распутыванию сложных клубочков. У него всегда все аргументированно. Я тебя убедить не смогу. У меня нет ничего, кроме догадки. Я даже не знаю, кого убили в этом здании, на восемнадцатом этаже. Вернее — о ком ты говоришь… Я только догадываюсь, кто это сделал…

— Кто? — в третий раз повторил Иван.

— Вот Гена Герасимов тебе и расскажет — кто?.. только сначала ты ему расскажешь кое-что, чтобы он мог понять, кто в твоей беде виноват… Согласен?…

Иван молчал. Он уже не понимал, что с ним происходит, и почему он сидит с ментом в машине и обсуждает — кто убил Надю…

«Кто?» — спросил он сам себя и понял, что очень хочет найти ответ на этот вопрос. Пусть с помощью ментов. Ему уже все равно. Хоть с помощью черта лысого… Но он узнает — кто это сделал. И убьет этого человека. Обязательно — убьет…

Никитин понял, что Иван согласен. И облегченно вздохнул. Его жизнь, похоже, была вне опасности. Ему смертельно захотелось коньяку.

— Ты все слышал, Гена? — спросил он, глядя в окно. — Пересказывать еще раз не надо?

Что отвечал генералу Герасимов, Ивану слышно не было, но что он мог ответить. Только — «Так точно, товарищ генерал!»

— Вот и отлично, — сказал генерал Никитин после небольшой паузы. — Ты уже понял, что делать?.. Ну, даже если и понял, я сам приказ сформулирую. Ты, давай — без обиды. Это только, чтобы накладок не было. Сейчас ты, Гена, подойдешь к машине. Один. Без оружия. Руки можешь не поднимать… А, Вань?…

Никитин оглянулся на Ивана. Тот молчал.

— Иван согласен, — сказал Никитин. — Не поднимай. Не хрен народ вокруг нас собирать… Сядешь вперед слева. Там правда, Быковец запачкал немного, этакий неаккуратный мужик был… Ну, да это — мелочь… Дверку не рви со всей дури. Иван резких движений не любит. Все! Придешь — тогда побеседуем…

Глава девятнадцатая

Секунд через тридцать после того, как Никитин сказал последнее слово Герасимову, левая дверка впереди открылась, и в машину сел он сам, почему-то поглядывающий на генерала смущенно.

— Ты чего мнешься? — спросил его Никитин. — Что там у вас стряслось?

— Коробов… — пробормотал Герасимов.

— Отставить! — тут же рявкнул Никитин. — Всем оставаться на своих местах. Капитан Коробов от командования «Белой стрелой» временно отстранен… Коробов, сука! Только пальцем шевельни! Сам расстреляю за нарушение боевого приказа!

И уже обращаясь к Герасимову:

— Что там?

— Коробок решил захват производить. Под свою ответственность, — Герасимов усмехнулся. — Вы же знаете, он любит своей головой отвечать. Наверное, подозревает смутно, что особой ценности она не представляет. Разве что — как осадное орудие. Стены таранить…

— Заткнись, Гена. — оборвал его Никитин. — Не о том ты говоришь… Потом разберемся… Сейчас нам нужно с его проблемой разобраться.

Никитин кивнул на Ивана. Герасимов посмотрел на генерала вопросительно. Тот ответил ему взглядом, в котором четко было написано: «Надо, Гена! Надо! Поверь на слово… Потом сам поймешь — почему…» Герасимов слегка пожал плечами, словно говоря: «Надо, так надо… Не все ли равно, в чем ковыряться — в дерьме или в навозе. И то, и другое воняет одинаково…»

— Сначала я с вами разберусь, голубки! — заявил неожиданно Иван, и, достав второй пистолет, взял Герасимова тоже на прицел. — Устроились тут, козлы… Я сам разберусь, у козлов не спрашивая…

— Мы ж помочь хотели… — растерялся Никитин, который никак не мог понять состояние Ивана.

— Хотеть бабу будешь! — оборвал его Иван. — А меня будешь слушать! И отвечать на мои вопросы… И если я почувствую, что ты врешь…

Никитин пожал плечами.

— Спрашивай, — сказал он голосом несколько даже обиженным.

— Зачем убили Надежду?

Герасимов тут же парировал обратным вопросом.

— Можно уточнить? Надеждой звали женщину, которая погибла при взрыве бомбы на восемнадцатом этаже высотного здания на площади Восстания? Мы не смогли ее опознать… Кто она?

— Ты чего мне тут комедию ломаешь? — мрачно ответил ему Иван. — Людей своих на ее квартире в засаде оставляли, а теперь — «Кто она»?

— К сожалению, у нас нет никакой информации ни об этой женщине, ни о ее квартире. Мы даже не знаем, где она находится…

Иван отвернулся к окну и несколько секунд напряженно смотрел через стекло.

— Я ничего не понимаю, — сказал он, наконец, глухим голосом — Крестный убедил меня, что за ней охотился ты, Никитин…

При имени Крестный Никитин и Герасимов быстро переглянулись.

— Вот оно что… — медленно проговорил Никитин, как бы оценивая только что услышанный факт. — Это значит старый дружок мне свинью подложил… Это его любимый прием — самому напакостить, а другого подставить… Он любит все чужими руками делать…

— Я тоже не все понимаю, — вставил Герасимов, хотя кое-что уже прояснилось.

Он повернулся к Никитину и спросил:

— Алексей Степанович, можно?

— Можно, только — осторожно, — отозвался тот.

— Можно? — спросил Герасимов у Ивана тоже.

— Чего ты хочешь? — отозвался тот.

— Я хочу, прежде всего, чтобы между нами никаких неясностей не было… Хочу объяснить тебе — кто ты в нашем понимании, и сформулировать мотивы, которые руководят нашими действиями…

— Валяй, — разрешил Иван, который тоже очень хотел бы разобраться во всех переплетающихся событиях последнего месяца…

— Ты, Иван, — матерый, отпетый убийца, на счету которого только за последний месяц — десятки, если не сотни трупов…

Герасимов посмотрел на Ивана прямо, наблюдая за его реакцией, но тот воспринял его слова совершенно спокойно, он и сам знал, как много ему последнее время приходилось убивать…

— В отношении тебя у нас…

Герасимов посмотрел на Никитина, и тот кивнул, соглашаясь с тем, что хотел, как он уже понял, сказать его заместитель.

— …у нас есть единственное намерение — уничтожить тебя. Если удастся — взять, а потом судить. Если взять не удастся — убить при захвате…

Герасимов взглянул при этих словах на Ивана. Тот хмыкнул.

— Убейте… — сказал он.

— Рано или поздно — убьем… — заверил его Герасимов. — Но сейчас разговор другой. Почему мы сидим с тобой в машине и разговариваем? Ты думаешь только потому, что держишь нас под своими пушками? Ты ошибешься, если так подумаешь… Стал бы Никитин рисковать своей задницей, чтобы взять такого засранца, как ты… Кто ты? Исполнитель. Талантливый исполнитель. Высочайшего класса. Но ты делаешь то, что тебе прикажут…

Иван хмыкнул, но промолчал…

— Тебе не нравится это слово? Хорошо, пусть — не прикажут… Пусть — закажут… Пусть попросят… Я не знаю, какие взаимоотношения у тебя, с человеком, который делает тебе заказы… Но неужели ты считаешь нас полными идиотами? Так нельзя относиться к противникам. Тебя, например, мы уважаем, как профессионала. Ненавидим, потому, что ты убиваешь наших людей, убиваешь людей, которых мы обязаны защищать, наших друзей, наконец, убиваешь… Но мы отдаем должное твоему мастерству, твоему чутью, твоим способностям… не считай и ты нас за идиотов. Не такие уж мы сопляки и салаги… Правильные выводы мы, во всяком случае, делать умеем… Чем лично тебе насолил, например, директор «Иинтегралбанка» Кроносов? Он ничем тебе насолить не мог. У вас с ним просто контактов никаких не было. Но ты его убил. Потому, что тебе заказали это убийство… Что тебе лично сделал Белоглазов? Это было исполнено виртуозно, не спорю. Но и здесь тобой руководила чужая воля… Тебе не нравится слово «приказали»? Давай попробуем выразиться по-другому. Тогда, может быть, — «купили»?

Иван отрицательно покачал головой, но промолчал в ответ…

— Подожди, Гена… — перебил Герасимова Никитин. — Ты, Иван, не хочешь признать очевидный факт — тобой манипулируют. Ты — исполнитель чужой воли. Инструмент в чьих-то опытных и хитрых руках. Кто-то скользкий и мутный втерся тебе внутрь и командует твоими пальцами, когда они нажимают курок пистолета… Объясни, какого черта поперся ты в Поволжье поджигать лес, взрывать эти газопроводы, имитировать взрыв атомной станции? Разве ты сам это придумал? Разве это было нужно тебе? От тебя требовалась черная работа — создать шум, под шумок грабануть банк, привезти деньги? Так ведь?

Иван не ответил.

— Мы знаем твоего заказчика… Только поэтому я здесь, сижу под твоим стволом и разговариваю вместо того, чтобы разрешить Коробову проводить захват… Мне нужен Крестный… Очень нужен… Ради одного тебя я не полез бы под пулю… Я давно чувствую его руку, которая направляет твои действия… Я знаю, Иван, как он тобой управляет. Только своими насквозь лживыми словами… Он всегда был мастером выдумывать легенды… Я его знаю лет тридцать, наверное… И я знаю, чем его легенды заканчиваются… Почему, скажи мне, его не было в том гараже банка, где я тебя накрыл, а ты так лихо оттуда вырвался? Можешь и не отвечать. Я и сам знаю. Он ждал тебя в условленном месте, куда ты должен был бы привести ему деньги… Наивен ты, Иван… Я с ним однажды состряпал нечто подобное в далекой экзотической стране… И знаешь, что получил я? Удар рукояткой пистолета по голове. А когда очнулся — его и след простыл. Вместе с деньгами. С большими деньгами. Эта трусливая мразь даже убить меня не смогла… Он никогда не мог раньше убивать человека своими руками. Поэтому ты для него, Иван, — просто находка драгоценная. Поэтому он и школу киллеров организовал… Он трус. Он боится насилия и смерти… И сам сеет их вокруг себя — тоже потому что боится…

Никитин иронично посмотрел на Ивана.

— Знаешь, чем кончилась бы вся эта ваша история с ограблением банка — он дал бы тебе напоследок какое-нибудь задание, которое, по его словам, совершенно необходимо было бы выполнить. А потом, мол, ты получишь свою долю и можешь ехать куда угодно. И надо было бы-то всего — взорвать какую-нибудь ерунду. Легкое задание, тебе приходилось выполнять и посложнее… И взлетел бы ты на воздух, сам того не ожидая. Крестный мастер устраивать такие сюрпризы… Он боится только видеть, как во лбу человека появляется отверстие после его выстрела, как мозги вытекают, а заочных смертей он не боится…

Никитин помолчал несколько секунд и продолжил, стараясь быть искренним и убедительным..

— Он мне нужен, Иван. Эта тварь предала меня тогда, очень давно. Но он разрушил мое представление о мире, который был основан на дружбе и верности. Я после этого остался один. Я даже жениться не смог. Женщины казались мне такими же лживыми и скользкими, как мой бывший дружок… Я умереть спокойно не смогу, пока он жив… Только поэтому, Иван, я сейчас сижу здесь, а не в своем кабинете… Я не знаю, что потерял с его помощью ты, Иван… Наверное — много… Это тебе судить. У меня нет прямых доказательств, что в смерти женщины, о которой ты говоришь, виноват он. Но я в этом уверен… Потому что ни я, ни один из моих людей, ни один из московских бандитов к этому взрыву не причастен. Ни у кого из нас нет мотива для этого взрыва… Ни у кого из бандитов — тоже. Никто из них даже не представляет — чьих рук это дело…

— Какой мотив мог быть у Крестного? — недоверчиво спросил Иван…

— А давай по порядку, Иван, — предложил Герасимов. — Какие отношения с этим твоим Крестным были у тебя перед взрывом?

— Никаких… Мы с ним расстались. Мало того — я бы его придушил, если бы он мне под руку попался… Я подозревал его в том, что он хотел убить мою женщину… И придушил бы…

— После взрыва ты его видел?

Иван кивнул головой.

— Почему же не придушил? — спросил Никитин.

— Он убедил меня, что не имеет к взрыву отношения… Что это ты ее убил…

— Я, Иван, от тебя, буквально только что узнал о ее существовании…

— Подожди, Никитин, — перебил его Герасимов. — Так это, значит — он убедил тебя, что взрыв устроил Никитин, и натравил таким образом тебя на него? А зачем ты убил Аверина и Бульбу…

— Крестный рассказал мне, что он…

Иван кивнул на Никитина.

— …не выходит из кабинета сутками. Чтобы его выманить, я и убил этих двоих. Знал, что третьего вы пасти будете, чтобы меня поймать…

— Но ты-то откуда узнал, что это наши люди. Об этом не знал никто! Они, ведь, форму не носили. Они нелегально работали…

— Крестный вычислил… — пояснил Иван. — А в Бульбе я своего знакомого узнал по его рассказам — в Рыбинске в спецлагере вместе подготовку проходили… Слишком метко он для бандита стреляет…

— Тварь… — пробормотал Никитин. — Старый гэбэшник, сволочь… Где он, Иван? Скажи мне — где он? Мы сейчас с тобой союзники…

Иван покачал головой.

— А ты знаешь, что он нам тебя открытым текстом подставлял? Так и орал во все горло — «Придет Иван, в Чечне отмороженный, и замочит вас всех…» Как раз перед тем, как ты Бульбу убил… Жаль, не знали мы тогда, что это он орал в Лужниках…

— Ну и что? — усмехнулся Иван. — Ну и орал… Что из этого?

— А то, что тебя он на нас натравливает, а нас — на тебя. Чтоб мы подрались с тобой, вцепились друг в друга и горло друг другу перегрызли. А сам он в сторонке остаться хочет…

— Подожди, Никитин! — Герасимов перебил генерала почти угрожающе… — Значит после взрыва он опять начал тобой манипулировать… А почему до взрыва — не мог? Ты сам думал об этом?

Иван посмотрел на Герасимова с интересом… Он подумал: «А и в самом деле — почему?»

— Он не смог бы манипулировать… — сказал Иван медленно, подыскивая наиболее точные слова для своей мысли… — Я про него забыл тогда… И я ему тогда не верил… Я верил только…

Он замолчал, не желая произносить в их присутствии имя Нади.

— Кому ты верил, Иван? — спросил Никитин.

— Ей верил… И себе… — Ивану было трудно говорить, вспоминая то время, когда была жива Надя, когда он сам хотел жить. С ней вместе…

Он посмотрел измученными болью глазами сначала на Никитина, потом на Герасимова и сказал, неожиданно для самого себя:

— Я жить хотел… И думать стал — зачем я людей убиваю…

После этой фразы Ивана молчание длилось долгую минуту…

— Ты все понял, Иван? — спросил Никитин. — Кто имел повод ненавидеть твою Надю? Кому нужна была ее смерть? Не знаю — сам он это сделал или нанял кого-нибудь, но взрыв нужен был только Крестному. Чтобы вернуть тебя себе, в свое полное распоряжение. Он проиграл женщине борьбу за тебя и просто убрал ее со своего пути, избавился от нее… Чтобы иметь возможность посылать тебя туда, куда нужно ему. Чтобы твоими руками делать то, что нужно ему. Меня, например, убить… Он же меня ненавидит после Сальвадора… Если бы не я, он тогда удрал бы с нашими деньгами, и жил бы все эти годы спокойно и беззаботно… Он мне мстит за свою жизнь, Иван… Поэтому и тебя на меня натравил… Подставил меня… Повесил на меня то, что сам сделал… А теперь смеется где-нибудь неподалеку, представляя, как ты меня мочишь за свою Надю… Которую убил он. У, тварь… Доберусь я до него!

— Где он, Иван? — спросил Герасимов. — Его нужно обезвредить. От него исходит зло. Он заставляет убивать других, а сам питается падалью…

— А что от меня исходит? — спросил Иван неожиданно у Герасимова, но ответил ему Никитин.

— От тебя исходит смерть, Иван. Поэтому я тебя тоже когда-нибудь убью. Я даже не пытаюсь тебя обмануть, пообещав, что ты останешься в живых. Нет. Тебя я тоже убью. Но сначала — его, Крестного, бывшего моего друга Володьку Крестова… Я клянусь тебе — он будет первым, ты — вторым. Скажи мне — где он?

— Нет! — ответил Иван твердо. — Мне наплевать — убьешь ли ты меня. Рано или поздно — меня кто-нибудь убьет… Когда мне самому не захочется жить дальше. Но Крестного — убью я. Это я с вами обсуждать не буду. Я так решил… Скоро ты, Никитин об этом услышишь… И потом — можешь убивать меня, если сумеешь.

Герасимов смотрел на Никитина с отчаянием. Иван не сообщил, где можно найти Крестного. Вся операция прошла бесполезно, и сейчас они знают не намного больше, чем знали сегодня утром…

Никитин так не думал… Поворот, случившийся сегодня в голове Ивана, он считал главным итогом операции. А кроме того — за ним можно и проследить и таким образом выйти на Крестного. Ведь Иван начнет его искать и приведет туда, куда нужно… А там можно Ивану и помочь справиться со своим бывшим заказчиком. А потом и с самим Иваном справиться. Не так уж и плохо… А сейчас разговаривать с Иваном больше не о чем… Все равно больше от него ничего не добьешься. Пора прощаться.

— Ладно, Иван, пора заканчивать. Ясно уже все… — сказал Никитин. — Давай так договоримся: кто первый до него доберется, тот и разбираться с ним будет… Это будет честно. Только смотри — он опять зубы начнет тебе заговаривать. Поэтому — запомни. Пока Крестный жив, мы не будем предпринимать против тебя никаких действий… Если ты, конечно, буянить не начнешь и вымещать свою злость на ни в чем не повинных людях… Согласен со мной?

Иван смотрел на Никитина, ничего не отвечая, но тот сразу понял, что — согласен.

— Вот и отлично. Теперь осталось только разойтись спокойно и каждому заняться своим делом… Не знаю, как у тебя, а у меня их — навалом. Ты, кстати, и подвалил работенки… Ну да ладно, — кто старое помянет, у того уже не встанет…

Глава двадцатая

Расстался Иван с Никитиным и Герасимовым, действительно — тихо и спокойно… Генерал скомандовал своим людям снять наблюдение за площадью Восстания, снять блокировку сквера перед высоткой и возвращаться в управление. Объект не преследовать.

— Где тебя высадить? — спросил Никитин у Ивана.

— Здесь… — ответил тот и не говоря больше ни слова вышел из машины.

Иван не знал выполнили ли люди Никитина его распоряжение, или это была заранее заготовленная фраза, которая могла означать и совершенно другой приказ — например, — установить за Иваном наблюдение или даже — сигнал к захвату, едва он только выйдет из машины… Но ничего не случилось. Его никто не пытался захватить, не мог он обнаружить и хвоста за собой.

Но рисковать он тоже не хотел… Окрестные проходные дворы известны ему были лучше, чем любому оперативнику. Хотя бы потому, что он специально их изучал. Зачем? На всякий случай. Такой, например, как сегодня. Такие случаи всегда рано или поздно возникают.

Иван спустился по Кудринскому переулку вниз, оставив обнесенную забором высотку справа и, не спеша, пошел дальше, до того места, где Кудринский заканчивается, и после резкого поворота начинается Большой Конюшковский переулок. В этом повороте — весь смысл.

Он повернул за угол, скрылся из поля зрения возможного наблюдателя и тут же нырнул в проходной двор на левой стороне, если идти от Садового кольца. Дальше — невысокий забор, проходной подъезд с парадным и черным, во двор, выходом, разогнутые когда-то им же самим прутья в металлической решетке — и вот он уже на Конюшковской улице, попасть на которую, если не знать этот проходной двор, можно только минут за десять — возвратясь назад по Кудринскому до Малого Конюшковского и по нему уже спустившись. За это время десять раз можно исчезнуть.

Движение на Конюшковской приличное — по ней удобнее всего попасть с Краснопресненской набережной на улицу Красная Пресня, — машину Иван остановил буквально за пятнадцать секунд. Благо — желающих слегка подработать навалом среди московских водителей.

Ивану не столько нужна была машина, сколько необходимо было убедиться в отсутствии слежки. Заметить преследователей на машине гораздо проще, чем на оживленной улице, в толпе прохожих…

Сзади было чисто. Иван остановил удивленного столь коротким маршрутом водителя «жигулей» у метро Краснопресненская, щедро с ним расплатился, чтобы компенсировать его удивление, и нырнул в метро. Он срочно хотел попасть к Павелецкому вокзалу, в квартиру, где они в последний раз расстались с Крестным…

Никитин в это время матерился и готов был врезать Герасимову, который стоял перед ним и оправдывался, что он ни на шаг не отставал от Ивана, но тот, едва свернув за угол, словно сквозь землю провалился. Короче — потерял его Герасимов.

— Москву знать надо! — процедил сквозь зубы генерал и сплюнул под ноги Герасимову. — Теоретик!.. Будешь теперь мозгами работать, раз ногами не умеешь… Инвалид умственного труда!

«А зачем наблюдение было снимать? — молча возмущался в ответ Герасимов. — Перед этим отморозков выебнуться хотел? Пижон! Мозга-ами, мозга-ами! Да, мозгами! У кого они на месте…»

— Садись в машину, — буркнул, наконец, слегка остывший генерал. — Едем в управление… И чтобы к утру у меня на столе лежал план мероприятий по розыску Крестного и Ивана Марьева!

Квартира у Павелецкого вокзала, в которой несколько дней назад Иван пил ром с Крестным и выслушивал его рассказы о Никитином, оказалась пустой. Крестного в ней, конечно, не было.

Иван прошел на кухню, сел на табурет перед заваленным окурками кухонным столом и минуту молча смотрел на валявшиеся среди окурков хлебные крошки и обрывки колбасной кожуры…

Он достал пистолет, вытащил из него магазин с патронами и уставился на оружие долгим тупым взглядом. Неожиданно он размахнулся и со всей силы ударил рукояткой пистолета по крышке стола.

Стоящие на столе стаканы из тонкого стекла подпрыгнули и звякнули, упав на бок. Один из них покатился и, упав на пол, разбился под ногами у Ивана. Он посмотрел на его осколки и, надавив на них подошвой ботинка, растер в мелкую крошку.

На глаза ему попались пять пустых бутылок из-под гаванского рома с длинными узкими горлышками. Они валялись под раковиной среди луковых очисток и завернутых в промасленную газету селедочных внутренностей. Крестный предпочитал «народно-демократическую гастрономию», как он выражался, и частенько Ивану приходилось закусывать с ним то соленым огурцом, то плавленным сырком.

«У тебя, что — денег нет, — спрашивал его иногда Иван, — нормальную еду купить? Салями какую-нибудь или хоть сосисок килограмм и бутылку кетчупа? Что за босячество?»

Крестный усмехался и отвечал какой-нибудь заковыристой фразой. Например:

«Деньги существуют не для того, чтобы разрушать традиции, а чтобы создавать новые…»

— Деньги! Деньги! — закричал Иван, глядя на пустые грязные бутылки, валяющиеся среди мусора. — Ты подавишься этими деньгами!

Он схватил магазин, одним движением зарядил пистолет и расстрелял пять грязных бутылок под раковиной. Рука его прыгала, и ему пришлось сделать семь выстрелов. Дважды он промазал.

На пол садился голубоватый дымок от выстрелов. Иван стоял неподвижно и ждал, пока перестанут дрожать руки. Он очнулся, когда дым уже осел ему по колено. В дверь звонили… Долго, настойчиво. Раз… Второй… Третий… Потом начали стучать.

«Менты! — мелькнуло в голове у Ивана. — Выследили, суки!»

Иван знал, что не должен попадать им в руки, пока Крестный жив. Вернее — пока он, Иван, его не убил. Что будет потом — его не интересовало, он просто не думал об этом.

Он бросился к окну. Квартира была на восьмом этаже, ни балконов, ни лоджий проект дома для малометражек не предусматривал. Уйти через окно не было никакой возможности. Сколько не высовывался Иван, чтобы посмотреть, стоит ли у подъезда ментовская машина, подъезда тоже не было видно, окно выходило на другую сторону.

Оставалось прорываться только через дверь. Нужно вылететь резко, неожиданно на площадку, а там, возможно — уйти через чердак и соседние подъезды… Такой отход у Ивана был отработан до автоматизма.

Стук в дверь не прекращался. Прижимаясь к стене, Иван пробрался в коридор, три раза выстрелил в середину двери и резко ее распахнув, выпрыгнул на площадку, выставив вперед пистолеты…

Ментов не было.

На кафельном полу, на спине, лежал мужчина в пижаме, прижимая к животу открытую бутылку водки… Он был очень пьян и не успел понять, что в него только что попало три пули…

Бутылка наклонилась и водка тонкой жиденькой струйкой текла ему на грудь…

— Этот… седой… дома? — еще успел пробормотать мужик. — Я с ним выпить…

Лужица водки, растекающаяся по его груди, затекла на пулевое отверстие в груди. Мужик не договорил, поморщился и секунд через пять захрипел, пытаясь, наверное что-то сказать еще, но его легкие уже наполнялись кровью… По полу из-под его спины вытекла небольшая струйка крови и начала скапливаться в лужицу…

— Седого дома нет, — сказал ему Иван и начал спускаться по лестнице.

Тут же он услышал, как начали захлопываться квартиры на седьмом этаже и ниже. Никто из жильцов не хотел ни показаться ему на глаза, ни посмотреть на него. Только через дверной глазок…

Иван вдруг разозлился на этих трусливых людей, дрожащих за свои жалкие жизни…

— Гады! — заорал он. — Тараканы! Давить вас надо! Получайте еще по глазку на дверь!

Он всадил по одной пуле в каждую из четырех дверей, выходящих на площадку седьмого этажа. Пули легли в каждую дверь одинаково — примерно сантиметров на пять ниже дверного глазка точно по центру. За одной из дверей раздался приглушенный вскрик.

«Попал! — обрадовался Иван. — Тараканы!»

Неожиданно до него дошло, что из любой квартиры могут позвонить в милицию…

Какой там, к черту, могут! Уже давно позвонили! И у него есть максимум минуты две-полторы, чтобы уйти без перестрелки и риска быть задержанным.

Он уже сбегал по лестнице первого этажа, когда ему навстречу попалась только что вошедшая в подъезд девушка — пышнотелая блондинка-продавщица из овощного магазина, который занимал первый этаж дома.

Она жила на третьем, обедать ходила домой и сейчас у нее был как раз обеденный перерыв. В руках у блондинки был объемистый пакет из непрозрачного очень крепкого пластика, в котором она несла свою ежедневную ношу, которую доставляла из магазина домой два раза в день — в обед и вечером, после работы. Сегодня это были пара ананасов и восемь килограммов бананов… Она пару раз видела Ивана, когда он возвращался в квартиру и проходил мимо ее стоящего на улице прилавка. Сосредоточенность, написанная на его лице, сдержанность его движений и почувствованная ею скрытая энергия, которая исходила от его фигуры, разволновали блондинку до неприличия. Вспоминая этого мужика-соседа, она, отмокая после работы в ванной от запахов подгнившей картошки и прокисшей квашенной капусты, уже пару раз мастурбировала. Дальше так продолжаться не могло, и она твердо решила, что в следующий раз, когда он будет идти мимо, просто возьмет его и не отпустит. Она это умеет. Да и какой мужик уйдет от такого тела. У нее прелестей сразу на троих хватит. Одни только груди — полупудовые — не меньше… «А-ах…» — томно вздыхала блондинка в предвкушении крепкой хватки мужских рук, держащих ее за колышащиеся ягодицы, и ритмичных ударов сзади по ее заду — «А-а-а… А-а…»

Она решила, что это судьба, когда увидела этого самого мужчину, бегущим ей навстречу по лестнице со второго этажа. Блондинка выронила пакет с бананами, которые тут же вывалились и рассыпались по площадке первого этажа, сделала шаг навстречу бегущему и широко распахнула руки… «Я вся твоя!» — успела подумать она…

Иван прыгнул с верхней ступеньки вперед ногами и каблуком правого ботинка попал точно ей в лицо, как и нужно было, чтобы нейтрализовать ее атаку. Встречная атака в вертикальном движении — страшное оружие в руках того, кто владеет ей в совершенстве. Шейные позвонки блондинки оказались сломанными и голова неестественно повисла сзади, касаясь затылком лопаток. Женщина стояла еще на ногах, когда левое колено Ивана, догоняя правую ногу, ударило ее в грудь и опрокинуло на спину. Она упала плашмя назад, голова выскочила из-под спины и легла на правое плечо. Шея стала неестественной длины и густо посинела за доли секунды…

Погасивший мощным ударом о тело блондинки инерцию своего движения Иван не упал, он приземлился на ноги. Это был классно проведенный прием. Противник, пытавшийся его атаковать, не успел даже ничего сообразить, как Иван его нейтрализовал и ликвидировал.

Иван был удовлетворен. Несмотря на бешенство, испытанное им недавно в квартире и подъезде, несмотря на то, что руки его тряслись несколько минут назад, и он промазал дважды по бутылке с расстояния в два метра, он сейчас провел виртуозный боевой прием из арсенала спецподразделений для очистки городской территории от боевиков противника или групп террористов… Иван даже не вспоминал его, не напрягал память — ноги и руки сделали все сами, подчиняясь моторной памяти тысячекратно повторенного движения.

Он перешагнул лежащее у него под ногами грузное тело, отшвырнул ногой бананы и, перепрыгнув последнюю небольшую лесенку, вышел из подъезда…

Менты приехать не успели. Возмущенные, испуганные и истерические вопли поступили к дежурному по городу с пяти телефонов, и опергруппа немедленно выехала. Но она появилась у дома только тогда, когда Иван уже сворачивал на Зацепу от метро Павелецкая.

Ментам досталось, лишь ворочать трупы. Трупов в Москве не уменьшалось день ото дня, а становилось все больше и больше. Для опергруппы, приехавшей по вызову жильцов девятиэтажки к Павелецкому вокзалу, это был сегодня уже пятый вызов. Ей посчастливилось побывать уже на двух убийствах, ограблении ларька и разнимать две драки — одну между пьяными завсегдатаями аварийных вагонов на запасных путях Курского вокзала, другую — между обкурившимися подростками, устроившими разборку во дворе школы недалеко от Парка Горького… Общий итог дня — два трупа, пять проломленных голов, несколько сломанных ребер и конечностей.

У Павелецкого их ждал сюрприз, перекрывший весь дневной итог — сразу три трупа в одном доме. Мужчина с бутылкой водки в руке и тремя пулевыми ранами в груди на площадке восьмого этажа, женщина со сломанной шеей на площадке первого и старушка лет семидесяти, получившая пулю в нижнюю часть лица, когда она выглядывала в дверной глазок, а кто-то выстрелил в дверь ее квартиры.

Опергруппа довольно быстро восстановила случившееся в доме событие со слов жильцов всего подъезда. Каждый из них в отдельности видел не много, но в целом их показания складывались в довольно красноречивую картину. В подъезде, по их рассказам, устроили разборку две бандитские группировки, насчитывающие человек по пятнадцать каждая. Топот и грохот в подъезде стоял оглушающий. Стреляли из автоматов и даже из минометов, как сообщил один глуховатый старичок. На вопрос руководителя группы, — «С чего это он решил, что из минометов, он что видел, что ли?» — старичок ответил, что обязательно из минометов, так как он глуховат и никакого другого оружия сейчас не расслышит.

Старший группы выматерилсся про себя, но старичка вежливо поблагодарил и велел медикам отправлять трупы в морг, на исследование. Его интересовали пули, которые, возможно, будут обнаружены в телах.

Опергруппа целиком была занята установлением личностей убитых и обстоятельств убийства. Никто не преследовал Ивана, хотя он успел отойти от этого здания всего на несколько десятков метров.

Иван шел по Москве с совершенно пустой головой. Ни одна мысль не возникала в его голове. Даже о направлении своего движения он не мог бы сказать ничего определенного. Он просто шел вперед. Если впереди стоял дом или забор, он сворачивал направо или налево, не думая и не выбирая, повинуясь первому возникшему в нем импульсу… Он не смог бы объяснить, как он оказался на Щипке, а затем попал в кольцо Щипковских переулков. Очнулся он уже, наверное кольце на десятом, которое давал по Первому и Второму Щипковским. Он кружил на маленьком пятачке Москвы, не зная, куда ему пойти, что делать и кого искать.

Вдруг страшное и ненавистное имя всплыло в его памяти и заслонило собой все остальное — Крестный. Его Иван найдет обязательно. Это было единственное желание, еще оставшееся в нем. Желание, разгоравшееся все сильнее и сильнее и превращавшееся в источник энергии, в двигатель его жизни. Если и стоит продолжать свое существование, то только для того, чтобы найти Крестного и убить его.

Иван выбрался, наконец, из щипковского кольца, прошел по Первому Щипковскому еще метров сто и, попав в какой-то скверик, упал в траву, споткнувшись о невысокий каменный бордюр. Он лежал лицом вниз и, собирая пальцами обеих рук траву в пучки, рвал ее медленным движением и собирал снова…

Пенсионерка с приземистой неестественно длинной таксой остановилась около него, внимательно и строго посмотрела на него и поджала губы. Такса обнюхала ивановы ботинки и потеряла к нему всякий интерес.

— Безобразие… — пробормотала пенсионерка. — Пьяницы совсем обнаглели… Безобразие.

И продолжая бормотать еще что-то столь же недовольное себе под нос, гордо удалилась сопровождаемая своей таксой.

Иван и впрямь был пьян. Он не помнил себя от единственного оставшегося в нем чувства — ненависти к Крестному. Иван перевернулся на спину и посмотрел на небо над своей головой.

Над Москвой стояла редкая облачность, и небо было покрыто клочьями облачной ваты, кое-где разорванными улочками чистого неба. Ветер лениво гнал облака на север, и они слегка шевелились на небе.

Иван смотрел на облака и клялся этим облакам, потому, что больше ему клясться было некому. Он давал настоящую клятву, без всякой рисовки и красивой романтики.

Он клялся этим облакам и самому себе в том, что найдет Крестного, чего бы это ему ни стоило, и убьет его. А потом — убьет Никитина и всех, кто встанет у него на пути. На пути в неизвестность…

Content

Безымянный Владимир
Убийца ищет убийцу

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая