Ольга Сенько

Красота в наследство

Глава 1

По маленькому городу медленно расползалось серое осеннее утро. В такое время, открыв глаза, хочется немедленно закрыть их и, укрывшись с головой одеялом, продолжить спать. Особенно если знаешь, что наступающий день не сулит ничего хорошего. Но основная масса бедолаг не может позволить себе эту роскошь. Гнусная трель будильника — и вот ты уже не человек, а каторжанин. Изволь быстро одеваться и куда-то тащиться. В этом смысле Верка организовала свою жизнь так, что недоступная многим роскошь была ей вполне по плечу. Поэтому она лежала на диване, завернувшись в одеяло, как в кокон, и уютно сопела. В комнате витал явный запах перегара, а по подушке разметались свалянные космы. Недавно обработанные очередной жидкостью «Титаник», они отсвечивали диковатым темно-фиолетовым цветом. По интуитивному замыслу обладательницы прически, она должна была безотказно привлекать мужиков, которых Верка любила в очень узком понятии этого слова. Даже недавний впервые ею полученный лесбиянский опыт ничего не изменил в ее пристрастиях, скорее наоборот. Нализавшись в один из скучных вечеров с соседкой Тамарой, замужней женщиной лет на десять старше Верки, они решили попытаться поставить крест на всех этих козлах и испытать новые ощущения. Но то ли неопытные были обе, то ли слишком опьянели, а может, очень уж устойчивой оказалась у Верки сексуальная ориентация, попытки больше не повторялись, и вспоминала Верка о происшествии со смутным омерзением. Да и Тамара больше не предлагала повторить и заходить перестала.

Впрочем, Верка и не стремилась сблизиться с соседями. Подруг у нее не было, и не хотела она пускать лишних людей в свое жилище. Частые похождения осуществляла на стороне, подвыпившие компании под любым предлогом отваживала, несмотря на загульность характера. Конечно, в наше-то время непросто выцарапать у жизни хоть какую-то конуру, тем более однокомнатную квартиру, свою. Верке сказочно повезло, хотя она со своей стороны управляла везением изо всех сил. Бывший муж пытался вцепиться в родительское наследство, но не хватило силенок удержать. Верка методично «била молотком по пальцам», пока он не отпустил имущество. А куда ей было деваться? Мама Наташа и папа Женя, Верка так их почему-то с детства называла, сами жили в конуре-хрущевке, а когда тебе уже за двадцать, пожалуй, засуетишься. Отвоеванную крепость охраняла как цербер. За последний год только Витька бывал у нее, да и то нечасто, иногда заходила соседка да звонили в дверь расплодившиеся в наше время, как тараканы, коробейники, богомольцы всех мастей и беженцы, — короче, побирушки. А уж этим она старалась вообще дверь не открывать, гаркая через цепочку:

— Кто там? — и тут же отвечая: — Пошли к черту!

А квартирка ничего, чистенькая была. Оставалось удивляться, откуда у Верки прорезалась такая склонность к бытовой гигиене, но кафель она начищала исправно, нещадно пылесосила два скромных дешевеньких коврика, а в ванной на полочке постоянно проживали всякие новомодные средства в ярких упаковках. Денег на них Верка явно не жалела. У мамы с папой, сколько она себя помнила, в квартире витал устойчивый запах гнили и даже стены, казалось, были покрыты слоем серого сала. Мама Наташа, правда, подслеповата была с молодости, да и не проявляла рвения к уборке. В деревне Петрищево, откуда она была родом, к таким вопросам относились проще. А папе Жене было все равно, поскольку почти все время он проводил на огороде, да и не замечал ничего, привык.

Верка к родителям относилась неплохо, по-своему любя их, но в то же время четко себя от них отгораживала. Так повелось с детства, когда она почему-то стала называть их по именам. Выглядело это немного странным, но постепенно все привыкли. Нравится ребенку, так пусть.

Внешне Верка не представляла собой ничего особенного. Мордашка вполне заурядная. Но, слегка обидев девочку невыразительным лицом, природа все же промашку компенсировала. Верка обладала великолепной фигурой и такими ногами, что мужики при виде их сразу вспоминали о своей половой принадлежности. Ноги были безупречной формы, причем еще и внушительной длины, хотя роста Верка была среднего. Короткое туловище и длинные ноги — в этом легком несоответствии была своя гармония. Поэтому мужиков Верка ловила элементарно, надев суперкороткую юбку и прогуливаясь неспешно в местах предполагаемого скопления жертв. Увидев такие конечности, жертвы исправно садились на Веркин крючок — ноги, и плелись за ней сзади. Кто пообразованнее, вспоминал бессмертные пушкинские строки, кто попроще, просто думал, что вот, оказывается, какими они должны быть, женские ноги. А когда дело доходило до заглядывания в лицо, преследователи были настолько распалены, что Веркина простенькая мордашка их почему-то не разочаровывала, а скорее наоборот, еще больше обнадеживала. Ведь если к этим ногам еще и красивое лицо — таким набором достоинств можно и отпугнуть. Воистину Веркины ноги обладали магической силой. Безупречностью линий они ни в коей мере не походили на цаплевидные ноги манекенщиц. Из каждой их клетки бил такой мощный сексуальный зазыв, что все остальное было уже неважно. Но надо отдать Верке должное, конечности были не единственным ее достоинством. Она была неглупа, хотя об этом догадывались немногие. Интересные для себя сведения хватала на лету, обладая цепкой памятью. На удивление грамотно писала в тех редких случаях, когда ей приходилось это делать. Брезгливо морщилась, замечая грамматические ошибки. Этот факт, безусловно, удивлял, потому что читала Верка мало, в основном журналы, книжки про вампиров и простенькие любовные романы. А по русскому языку в школе имела твердую тройку, ибо не знала ни одного правила грамматики.

Сегодняшнее противное хмурое утро постепенно перерастало в не менее хмурый день. Серое небо без проблеска солнца способствовало продолжению Веркиного сна, но поспать ей было не суждено.

Мелодичная трель телефона зазвенела в ушах. Со сна ничего еще не соображая, Верка нашарила телефон и подняла трубку, из которой полилась нескончаемым потоком прямая речь без точек и запятых. Конечно, Маша, кто еще умеет так трещать.

— Ты разве не уехала? — удалось наконец вклиниться Верке.

— Завтра, золотой, завтра, но еще не точно, ты спишь, извини, не хотела будить, надо встретиться, поговорить срочно, не знаю еще, увидимся или нет, очень жаль, но срочно можно приеду? — Маша била хвостом, явно преследуя свою какую-то цель, открывать которую по телефону не желала, заливая все потоками слов. Это была ее обычная манера. У Верки не было желания пускать ее в свой дом, но тащиться куда-то сейчас было немыслимо. Машин напор по телефону нарастал, трескотня ввинчивалась в ухо.

— Ладно, жду, сейчас встану. — Верка трубку бросила, кошмар временно прекратился, начались воспоминания.

Что же было вчера? Мишка так и не появился, зато подвернулся этот слюнявый Сашка, они с какой-то компанией поехали черт знает куда в баню, она там забыла свой лифчик, вспомнила на обратном пути, жалко, теперь не вернешь. Сашка — потная свинья, почти импотент, толку никакого. Куда пропал Витька? И этой стерве что от нее нужно, интересно? Ехала бы себе, куда она там намылилась, пока не повязали. К Маше у Верки отношение давно сложилось четкое и определенное — держаться подальше, в дом не пускать. Была в ней какая-то липкая привязчивость, как у жвачки: попадет в рот — и работай на нее челюстями, к зубам липнет, выплюнуть трудно. Хотя Верка ее давно знала, сколько себя помнила, с детства. Маше сороковник уже стукнул, и она была дружна с мамой Наташей. Дружба, правда, не была крепкой, но периодически Маша появлялась у них в доме и всех учила жить. Оснований учить у нее было мало, поскольку Машина жизнь малиной явно не была. И только в последние два года в ней начал устойчиво расширяться просвет, после того как Маша получила очередной, пожалуй, самый крепкий нокаут. С трудом обошлось без тюрьмы. Сейчас она зализывала раны и, очевидно, нуждалась в деньгах. У Верки была заначка в сто долларов, но про них никто не знал, в этом она была уверена. Не могла знать и Маша. Интересно, что все-таки ей надо?

Сначала Верка поползла на кухню к крану. Вчерашняя попойка давала о себе знать. Умылась. Расчесала фиолетовую гриву. Действительно, похоже на баклажан, как и было обещано на этикетке. Только на что тогда похожа морда, на огурец? Точно, особенно цветом. Зеленый огурец, украшенный веснушками. Тьфу! Ладно, зато ноги есть. Пока не переломали и не выдернули. Такие угрозы поступали регулярно, уж больно егозиста была Верка.

Надо сказать, что по поводу своей внешности она в детстве, конечно, комплексовала. Но лет в четырнадцать, получив в подарок от природы сформировавшуюся фигуру и пожав первый урожай мужского внимания на улице, поняла, что особенных причин для тоски у нее нет, только успевай отбиваться. В последующем свой женский потенциал стала расходовать экономно, без нужды не тратясь, и в основном таскала замызганные джинсы и тапочки. Интересно, что нужно этой гадине? Денег не дам. Самой жить не на что. В холодильнике мышь повесилась, пусть заглянет, убедится. А она заглянет. Она везде нос сунет, сволочь. Уже тут, уже в дверь звонит. Быстро прибежала, значит, припекло.

В дверь ввалилось раздобревшее в свете последних событий ее сумбурной жизни тело Маши, упакованное в турецкие тряпки. Верка ожидала сшибающего с ног водопада речи, но Маша, поздоровавшись, молчала. Взгляд ее шарил по Веркиному лицу испытующе-воровато. Всего чего угодно ожидала, только не этого. Что это с ней?

— Давай посидим. Я бутылочку принесла, помидорчики. Разговор есть.

— Какая бутылочка? Ты же грудью кормишь. На кого ребенка бросила?

— На бабку, на кого еще. Ничего. И уже не кормлю. Не до этого. Два месяца кормила, молока полно, как всегда, и два месяца орал как резаный. Днем и ночью. Я его чистым адреналином кормила, понимаешь? Сама на психах. Сейчас на каше — спит третий день, как слон. Два раза в день просыпался. Ну да ладно. Я не об этом. Вер, золотой, ты не догадываешься, зачем я? Думаешь, денег занять? Нет, что ты. Я на мели, ты же знаешь, все продала подчистую. Но я не за этим. А деньги ты мне сама отдашь. Я ведь знаю про сто баксов. Твой козел протрепался Милке, она — мне. Отдашь сама и не пожалеешь. Я ведь уезжаю, Верочка. И просто так уехать не могу, потому что не увижу тебя больше. А бабки — тьфу, ты еще найдешь. Козлов на улицах много бродит и в тачках ездят, а к тебе они липнут, стоит захотеть.

— Я что-то тебя не поняла.

— Ты не поняла, но почувствовала, по глазам вижу. Верочка, я же тебя с рождения знаю, я тебя в роддоме принимала.

— Оставь в покое мое детство. Говори, зачем явилась? Что продаешь на этот раз, барыга?

От Машиной наглости Верка начала свирепеть, но грубость Маша игнорировала, хотя обычно не спускала никому и ничего просто так.

— Давай выпьем, я не могу так сразу.

Странное дело, но на хабалистую Верку Маша влияла всегда. А сейчас почему-то особенно. Даже противно засосало под ложечкой, и Верка молча поплелась за рюмками, хотя пить не хотела.

Глава 2

Эти утренние события происходили в маленьком зеленом подмосковном городке, который в прежние времена отличался большими претензиями на светскость и изысканность, ибо произрос он в местных лесах и болотах на базе двух секретно-военных институтов, был откормлен не на общем скудном пайке, а на щедрых харчах министерства обороны. Раньше жить здесь не брезговали и академики, разрабатывающие золотую военную жилу. Зелено, чисто, уютно. От столицы недалеко — два часа на машине. А то и меньше. Что говорить о жителях окрестных деревень: они на ушах стояли, чтобы попасть в этот оазис, где вожделенная колбаса по прописке без очередей, да еще и вышколенные продавщицы могли ее нарезать, а это уж диковинка. В магазины их без прописки пускали, но и только. Стояли, смотрели, как местные законные жители, чаще всего хлюпики в очках и их худосочные бабы, отоваривались по двести грамм, а в душе кипела хорошо известная классовая ненависть. Кордоны преодолевали кто как мог, поэтому в городке население вскоре стало напоминать компот ассорти: нахрапистые селяне ужасающе быстро разбавляли очкастых интеллигентов и в таких комфортабельных условиях почему-то также ужасающе быстро спивались, валяясь в кустах, растущих в городе в изобилии.

В городок Машу занесло случайно. Приехала она с другого конца страны с мужем, ребенком и больной мамашей. Муж был из местных, сельских. Поселились у его родителей, стали жить. Маша еще одного ребенка родила. В вопросах деторождения она прозорливостью не отличалась, да и все вокруг так делали. Но мамашины припадки, которые прогрессировали с каждым месяцем, кого хочешь от семейной жизни отвадят. Отвадили и Машиного мужа, несмотря на его нетребовательный взгляд на жизнь. Разбежались. Маша получила первый нокаут, который запросто свалил бы с ног здорового мужика. Но поскольку ей валиться было нельзя, свалилось бы еще трое — одной веревкой связаны, она начала свою борьбу за жизнь. Методы борьбы нехитрые и всем хорошо известны. Но что может одинокая женщина? Работа в местном роддоме акушеркой ночь через ночь, чтобы хоть что-то заработать. Зарплата — слезы. Плюс — цветы и конфеты от благодарных пациентов. Спекулировала по случаю, знакомых имела множество в торговом мире. Была молода, и молодость выручала. Тогда еще, слава богу, Маша сама была конфетка: ладная фигурка, славная мордашка, пышная грива волос. Ну, двое детей — на ней ведь не написано. Да и жениться совсем необязательно. Потихоньку тянула с мужиков, стараясь и выбирать их с этим расчетом. На то и жила со своим семейством. Кстати, такой скромной проституцией занимались многие. Машу никто и не думал осуждать, а некоторые даже завидовали. Потому что жила она, в принципе, весело, не унывала, многим было похуже. Потому что у них не было такой внешности, такого характера, а были вместо этого алкоголики-мужья, которые регулярно колотили их, да еще норовили пропить что-нибудь из дому. Десять лет Маша ждала жилье, снимала квартиру, короче, тянулась изо всех сил. Все в конце концов утряслось. Даже мамаша вроде выздоровела. Но огонь непримиримости с такой жизнью горел в ней все время. Она ждала. Никто так жадно не мечтал о богатстве, никто так активно не веселился, никто так громко не смеялся. Наступили для нее долгожданные лучшие времена. Встретились, как обычно, в ресторане. To-се, а ты ничего, и ты ничего. Короче, стали жить. Мужик молодой, но тертый. Маша интуитивно просекла, что возможности у него есть. Он давно понял, что большие деньги заработать нельзя. Но это даже не главное — какой дурак этого не понимает? Были в нем дерзость и упрямство, умение завязывать связи, где надо. Короче, дело пошло. Он изо всех сил старался обставить все тихо. Но не такова была Машина натура — и понеслась ее душа в рай. Наряды, бриллианты, рестораны. Тащила все блескучее, как сорока. Понятно, изголодалась женщина, богатела очень громко, чтобы все знали. Как бы беря реванш у жизни. Хвасталась кормильцем на каждом углу и в доказательство своей благодарности и преданности решила родить. Все было хорошо, но судьба — редкая сволочь. Тут она и поднесла Маше. С пузом, беззащитная, она осталась, как рыба на берегу. Мужик в бегах, имущество описано, живот раздувается, окружающие злорадствуют. Но и не такое утрясалось. Нельзя исправить только смерть — это знают все. И родила Маша благополучно, и мужик ее потихоньку дрыгался-дрыгался — и приспособился. Помогли, укрыли, обогрели. На этом жизненном этапе она, тайком распродав все, что можно, отбывала к нему с новорожденным и средним сыном. От мамаши она избавилась каким-то хитрым образом, прописав у старого деда, а старшего уже забрали в армию. Груз тяжелый: годы, дети, нелегальное положение.

Глава 3

Без роддома ни один человек давно уже не обходится. И мы здесь не обойдемся. Когда обыватель слышит это слово, он начинает вспоминать всякую мерзость — кровь, боль и всякое такое. Особенно если это женщина. Всплывают в памяти неизбежно где-то услышанные или прочитанные ужасы о кражах или подмене детей и многочисленных жертвах пьяных акушерок. У нас к роддому интерес свой. На самом деле это довольно сложный организм, который всегда сам по себе, как кошка. Даже если он при большой больнице, то все равно живет своей загадочной жизнью. Наверное, так и должно быть, ведь кто-то же сказал, что роды — таинство.

Работники его, соответственно, тоже отличаются. В основном живостью характера и специфическим знанием жизни. С ее изнанки, конечно. В каждом роддоме передаются из уст в уста свои байки и всякие интересные случаи, причем интересные не только с медицинской точки зрения. Их любят вспоминать по поводу и без повода, от скуки и на коллективных пьянках. Но только в своем кругу. На то есть причины. Слабонервные люди, далекие от медицины, диковато реагируют на эти рассказы. Здесь услышишь и про пьяных вдребадан рожениц, и про всевозможные виды человеческого уродства, инвалидности и плодовитости одновременно с неизменным изумлением в конце рассказа: «Интересно, кто же это на нее залез?»

Но самая популярная тема называется просто: отказ. Как и кто отказался. От кого — понятно. От новорожденных. Как от хилых, так и от здоровых. Это, как показывает практика, значения не имеет. Статистики на эту тему нет, но впечатление такое, что больных бросают реже. Но в то же время их и меньше. И потом — они часто умирают сами и нет нужды их бросать. Методы отказа от детей тоже разные. Бывают прямые: пишут бумагу и уходят, иногда зареванные, бывает и с гордо поднятой головой. Бывают хитрые. Например, звонок в милицию: «Знаете, шла мимо помойки, услышала детский крик. Приезжайте, разбирайтесь». Разбираются, хотя и с трудом. Звонила мамаша. Просто выбросить на помойку духу не хватило, решила поступить гуманно. Или звонок в дверь роддома. Мужик с коробкой из-под сапог. В коробке ребенок. Новорожденный, только вылупился, здоровый. «Шел по улице, смотрю — коробка, в ней ребенок. Решил отнести в роддом». Опять разбираются, оказалось — папаша. Действовал по заданию мамаши. Бывает, врут фамилию и адрес, затем норовят смыться в окно. Или отпросятся получить перевод на почте — и привет. Отказ писать не хотят.

Наташа на этих мамаш насмотрелась. Хотя смотреть особенно нечем было, видела плохо с детства. Очки с толстенными стеклами недавно надела, а когда в деревне жила, так слепая и ходила, углы сшибала. Серенькая женщина, но добрая очень и тихая. В жизни воды не замутит. И Женя у нее такой же был, тихоня. Паренек корявенький и смирный. Правда, пить в последнее время начал часто. Привез он Наташу из деревни, сам уже в общежитии обосновался после армии, в городе. Работал на маленьком местном заводике при институте. Детей у них не было. Пытались лечить Наташу, но без толку. Сказали, хватит мучиться, детей не будет. Накормленная гормонами, оплывшая Наташа уже к этому времени на все махнула рукой. Чужие надоели, вон как орут день и ночь. Отказных брать не хотела почему-то. Женю жалко, а ненадежный он стал, все чаще с работы ползком ползет. Хотя детей он любит, это правда.

Так и шел день за днем. Девчонки, Маша в том числе, принимали роды, врачи щупали животы. Наташа мыла полы и таскала судна.

Давно это было. А помнится, как сейчас. Ведь человека поразить трудно, особенно роддомовского. Видели все. И всяких. Но все-таки. Глаз обмозолен привычным контингентом — корявыми потомками колхозников и хилыми, визгливыми и поэтому особенно противными женами интеллигентов-хлюпиков в очках. Вечно лезут с дурацкими вопросами да и рожают только под капельницами или через операционную, ввиду вялости организмов. Вообще у нас, как известно, медицина замешана на взаимной ненависти пациентов и людей в белых халатах, чего уж там. Первые часто подозревают, что их плохо и недостаточно душевно обслужили, не дали «что положено», даже если у них все в порядке, а вторые, получив зарплату, каждый раз думают, что за «это» можно только надавать всем пинков, взять за шиворот и выкинуть за дверь, пусть там орут и плодятся. Нищета, как известно, не предрасполагает к благодушию.

Но бывают и исключения. При серой и унылой жизни человек особенно мягок и податлив, встретив какую-нибудь красоту. Даже свирепый дикарь может разнюниться, узрев на полянке диковинный цветок.

Это было осенью. Сыро, мрачно, дождик. Неизвестно, на чем они добирались. Вернее, она. Он приехал на следующий день с передачей. А тогда, скорее всего, стоял за углом, стеснялся. А ей-то деваться было некуда, начались схватки.

Маша дежурила. Наташа мыла полы, уже закипал чайник. В этот вечер работы было мало. Звонок. Кого-то принесло опять, черт.

Зашла эта девочка, держась за свой живот. Живот аккуратный и как будто не ее. Маша в лицо и не смотрела, взгляд сразу профессионально зашарил по животу.

— Где обменная карта? — рявкнула без лишней любезности и подняла глаза. Язык ее тут же прилип к нёбу. На нее смотрела такая красавица, каких Маша не видела нигде и никогда. Ни в кино, ни тем более в жизни, ни в мечтах, ни в реальности. Это лицо ошеломляло. Маша сама была недурна, но сейчас ощутила себя замарашкой. На нее в упор смотрели диковинные глаза — серо-голубые, с темными ободками, в густом обрамлении тоже диковинных темно-золотистых ресниц. Но все это украдкой рассматривалось потом, а сейчас она стояла, парализованная этим взглядом, в котором мягко светилась спокойная, но не наглая уверенность и какая-то странная воля. Даже легкая насмешка привыкшей поражать людей женщины сквозила в этих глазах.

— У меня схватки. Срок родов через неделю. Отошли воды. Документов нет. Я проездом, — девочка говорила спокойно и мягко, голос был необычен, чуть хрипловат. Ей, вероятно, никогда не требовалось вырабатывать уверенность в себе, все было дано от природы с такой щедростью, что хватило бы на десяток красивых баб. Примерно таких, как Маша.

Маша молча раздела бомжующую красавицу, как-то слегка ополоумев. Даже болтливость ее от изумления исчезла. Задавала только необходимые вопросы. Пощупала живот, послушала плод, посчитала схватки и поняла, что скоро придется принимать роды. Занявшись обычным своим делом, медленно приходила в себя. И тут же сразу зацарапалась тревожная мысль. Но спросить язык пока не поворачивался. Ирина (так она назвалась) сказала сама, отрешенным спокойным голосом:

— Ребенок мне не нужен. Я его оставлю.

Маша промолчала. В этом тоне было такое, что не позволило задавать вопросы. И вела она себя странно. Ни вздоха, ни крика, ни стона. Во время схваток просто прикрывала глаза и чуть бледнела. И на столе, когда рожала, делала все молча. Таких родов Маша никогда не принимала. Что за стальной стержень сидел в этой необычной девочке?

Наташа смотрела своими подслеповатыми глазами и тоже молчала. Но она и раньше редко открывала рот. А сейчас, глядя на Машу и необычную роженицу, совсем прижухла. Видно, было в ее взгляде что-то такое, предостерегающее. Да и красота завораживала. Под любым предлогом все по очереди заглядывали в палату. Просто любовались.

На следующий день пришел парень, принес яблоки, что-то еще. Молодой, высокий, симпатичный. Таких много, словом. Интересно, что она в нем нашла? Да и был ли он отцом, кто его знает? Еще через день приехал, привез паспорт и увез ее на машине. Сказала спасибо, посмотрела молча и ушла. Всем сразу стало легче, раскрепостились. И матом ее покрыли, но уже потом, как бы почувствовав себя дураками, которых ловко провели. При ней ничего не смели. А Наташа просто как с ума сошла, вцепилась в ребенка. Да ее и не отговаривали. Многие были бы рады взять такого ребенка, но у всех были свои. Наташа быстро все оформила — все помогали, бегали. Забрала дитя домой, ушла в декрет.

Глава 4

Бутылка уже опустела наполовину. Маша стрекотала и стрекотала про своего неудачного кормильца, про временные трудности, бросая на Верку какие-то странные взгляды, как будто видела ее впервые и пыталась рассмотреть подробнее. Она уже начинала хмелеть. Про деньги пока молчала. Верка чувствовала, что она все никак не может созреть и выложить то, за чем, собственно, сюда и явилась. Наконец терпение ее лопнуло:

— Ты родишь сегодня наконец, ну?

— Верочка, не торопи меня, мне и так тяжело. Но я чувствую, что тебе надо знать. Я давно собиралась. Раньше ты маленькая была, ни к чему, Наташку было жалко. А сейчас вот уезжать приходится, точнее, бежать. Да и ты выросла, все поймешь.

У Верки засосало под ложечкой, подкатила мерзкая дурнота. Ей и раньше приходилось слышать неопределенные намеки в свой адрес и в адрес родителей. Знакомые, приходившие в дом, всегда с особенным любопытством изучали Верку и никогда не обсуждался вопрос, на кого она похожа. Она и сама давно уже поняла, что ни на кого. Ну не было у нее, как ни всматривайся, ни одной общей черты ни с мамой, ни с папой. Нельзя сказать, чтобы ее это печалило, скорее наоборот. Уж слишком неказисты были предки. Правда, надо отдать Верке должное, она их и не стеснялась. Что есть, то и ладно. Таких разговоров, как сейчас, с ней никогда и никто не заводил.

Объяснялось это просто. Во-первых, много воды утекло. Верке уже стукнуло двадцать два года. Во-вторых, жизнь развела в разные стороны свидетелей основных событий. Тогда еще городок разрастался, лет через пять построили новую больницу и роддом, старый закрыли. Кадры разбрелись кто куда. А Наташа с Женей, помыкавшись в общежитии еще года два, получили свою хрущевку — заветную мечту, двухкомнатную. Жили просто, бедновато и грязновато, но Верку родители любили. Наташа — какой-то бешеной материнской любовью, тряслась над ней, лет до десяти водила за руку через дорогу, хотя неизвестно, кто кого водил, учитывая ее подслеповатость. Женя теперь пил пореже, а под хмельком сажал Верку на колени и все гладил, гладил ее по голове. Баловали, покупали игрушки, водили в зоопарк. Все как у людей. Верка чувствовала, что власть ее безгранична, но не наглела. Почти ничего у них не просила и не требовала — ни новых тряпок, ни развлечений. Такой у нее был характер. Да и что они могли ей дать особенного? Возможности самые скромные. Мать мыла полы в подъездах, отец работал все там же, на местном заводике при институте.

Маша проглотила очередную рюмку, вздохнула и выпалила короткой очередью:

— Верочка, Наташа взяла тебя у нас в роддоме. У нее не было детей. У тебя другая мать.

Верка молчала. Не плакала. На нее постоянно накатывала холодная ярость. Сообщение о том, что тебя выбросили за ненадобностью, кого угодно не обрадует. Ну и пусть чувствовала она подсознательно всю жизнь, что не такая, как все, улавливала чутким ухом недосказанности, унюхивала обходные маневры в разговорах, короче, чувствовала истину, но последнее слово сказано еще не было. В душе ее нарастала истерика. И Верка заорала:

— Ты зачем пришла, сволочь? Ты же подруга моей матери! Ты пришла рассказать мне про эту мразь, которая выкинула меня на помойку? Да не хочу я ее знать, понимаешь, не хочу! Или ты хочешь, чтобы я нашла ее и убила, как собаку? Этого тоже не будет. Не хочу сидеть за эту нелюдь. Плевать мне на нее! Наташа вырастила меня. А-а-а, вот ты за что баксы хочешь с меня содрать. Тоже мне тайна! Да, я все чувствовала, но зачем мне все это знать? А ты что, не понимаешь, тварь, какую подлость сейчас совершила? Пошла вон отсюда!

Верка орала еще долго, но постепенно стала затихать. Наконец смолкла. Маша смотрела на нее с какой-то жалостью. Вспоминала, как в первое время часто забегали к Наташе роддомовские девчонки под разными предлогами. Помогали, стирали пеленки, что было очень кстати. Но основная причина этих частых посещений и помощи была иной. Все боялись себе в этом сознаться. Они с любопытством следили за ребенком. Ее ребенком… Ослепительная красота Ирины стояла у них перед глазами. «Что из нее вырастет?» — думала каждая, жадно всматриваясь в маленькое личико. Глядя на слепую мышь, Наташу, жалели ее, морщились. Не надо было отдавать. Вцепилась, упросила, плакала, чуть с ума не сошла. Всем жалко стало. А крошку не жалко? Ведь чуть ли не каждую неделю в маленький роддом наведывались семейные пары, и из столицы приезжали, не ленились. Искали ребенка на усыновление. Красивые, хорошо одетые. На машинах, при должностях и все такое. Такого ребенка можно было устроить и получше. Вдруг вырастет редкой красоты цветок среди этого репейника? Но опасения-надежды не оправдались. Из Верки, назвали ее так дружным коллективом со значением, ничего особенного не вырастало. Обычная мордашка, могла бы быть и покрасивее с такой наследственностью. Постепенно все отстали, а потом разбрелись кто куда по новым местам работы и жительства. Только Маша продолжала заходить, правда, очень редко. Очевидно, все-таки держала дело на контроле.

— Послушай, Вер, ты же ничего не знаешь. Давай поговорим спокойно. Я вижу, как тебе тяжело. Но времени мало. Насчет баксов, золотой, будешь думать сама — отдавать или нет. — У Маши всегда была вот эта цыганская паскудная манера — юлить и вымогать. Верка думала. И любопытство взяло верх:

— Давай выкладывай.

— Вер, ты можешь мне не поверить, но если захочешь, убедишься сама. Твоя мать — самая красивая женщина. Я таких никогда не видела. И никто никогда не видел. Она была совсем молоденькая девчонка, девятнадцать лет, она так сказала. Мы все бегали только посмотреть на нее, понимаешь? Потом я думала, может, в кино появится, но не видела, нет. Она не могла так пропасть. У меня до сих пор перед глазами стоит. Снилась первое время. И странная такая, знаешь. Конечно, если честно, не нужна ты ей была. Сразу отказалась. И не смотрела даже на тебя. Не злись. Если бы ты ее только видела! На нее нельзя было злиться. Никто у нас ей даже ни одного плохого слова не сказал. Не могли. И ты бы не смогла. Никто бы не смог. Это знаешь, как… ну картина, что ли, — смотришь, смотришь. Завораживает, что ли… — Маша в живописи была слаба. Верка тоже, но почему-то сейчас у обеих перед глазами встала неведомой красоты картина: у Маши она имела определенные черты, у Верки — размытые. Маша тараторила дальше, Веркина злость стала таять, на смену ей приходила обида.

— А я что, совсем на нее не похожа?

— Вер, если честно, совсем. Фигурой только. Фигура у тебя Иринина, это точно. Ноги особенно. Ноги я хорошо запомнила. Да и руки тоже. Посмотри на свои руки. Если бы ты хоть маникюр сделала, а то все ногти грызешь, дура. — Маша явно пыталась пересесть на своего любимого конька и начать учить жить, но Верка не дала ей уклониться от темы, продолжая выпытывать подробности.

— А нос, волосы, глаза? Что в ней было красивого? И почему странная?

— Честно, Вер, хорошо я помню только глаза. — Маша занялась сумбурным описанием глаз, которое отняло минут пятнадцать. — Короче, Вер, ну не знаю я, что тебе еще сказать, как ее описать. Что ни скажи, все будет неверно и мало. Но я бы и сейчас узнала ее из тысячи. А ведь столько лет прошло. Сколько тебе сейчас? Двадцать два? Ну вот видишь.

— Вижу. Сука она. Может, и красивая, но сука, и ничего больше.

— Ты можешь так говорить, — ехидно сказала Маша, — а у нас никто тогда не смог. Не посмел. Она не сука. Просто так сложились обстоятельства. Мало ли. Мы же ничего не знаем. Она не рассказывала. А расспрашивать неудобно было. Знаешь, она какая… К ней только на «вы» обращались. Хотя все сразу знали. Она сразу сказала. А все равно, — Маша уже начинала злиться, понимая, что не в силах все описать и объяснить, потому что многого не понимала сама.

— Да если бы она у нас в роддоме всех детей передушила, ее и тогда бы никто сукой бы не обозвал. Ну не знаю я, как тебе еще объяснить. Таких женщин в природе не водится. Одна на миллион. И она может себе все позволить, понимаешь, все! А, вот еще, — вспомнила Маша. — Ты не представляешь себе, какая сильная она была. Пока тебя рожала, даже не охнула. Да в жизни я такого не видела, а ведь кучу родов приняла, и у самой тогда уже ребенок был. Рожать-то больно, Верунь, ой как больно, ты еще не знаешь. А тут ни звука, ничего. Что за баба, не знаю.

— Хорошо, ну и черт с ней, пусть себе живет. Может, она сдохла давно, эта твоя красавица на миллион. Под машину попала или пришиб кто-нибудь за такую красоту. Черт с ней. Думаешь, побегу искать? Я ей не нужна, она мне тем более. — Верка злобно сопела. — А уж бабки, извини. Я Иуде бабки платить не буду.

— А я тебе еще не все сказала. И не такая уж я Иуда. Сейчас сама поймешь. С ней тогда парень был. Приезжал за ней, паспорт привозил, чтобы она отказ написала. Без паспорта отказаться нельзя, чтоб ты знала. А поступила она без документов. Не знаю, отец он твой или кто. Мы не спрашивали, он не говорил. Спросил только, кто родился, и все. Высокий такой парень, симпатичный, но ничего особенного. С ней, во всяком случае, не сравнить. Так вот. На эту парочку мне все и везло. Опять в мое дежурство появился года через три, вы как раз на новую квартиру переехали. Я не сразу его узнала. Он мне напомнил, у меня все поджилки затряслись. Думаю, проговорится кто-нибудь наверняка, если копать начнет, понимаешь. Наши все в курсе были. Слава богу, он только со мной поговорил и уехал. Но не просто уехал, адрес оставил. Правда, ее адрес я на всякий случай еще тогда списала с паспорта, но, скорее всего, она там не жила. Он про тебя спрашивал, дура, хотел узнать, где ты и что. Я ничего не сказала. Усыновили, кто — не знаю, увезли, адреса нет. Все по закону. Он попросил, вдруг если что узнаю, чтобы сообщила. Вер, все это время у меня просто камень на душе лежал. Смотрела на тебя, думала. В общем, так. Сейчас ухожу. Мне по делам надо. Вернусь через час. Ты мне отдаешь баксы, я тебе — фамилию и адрес. Нет — значит нет.

Дверь за Машей закрылась. Верка осталась сидеть на кухне, медленно переваривая происходящее. Черт, как в дурном мексиканском сериале. Серия первая. Вот оно, случилось. Ждала она давно чего-то такого, ждала. Ну а что это меняет? Нельзя сказать, чтобы Верка чувствовала себя ущербной, была сильно недовольна жизнью или роптала на судьбу. Жила, как все, даже лучше многих. Главное, свой угол и свобода. А теперь такое чувство, словно кто-то обокрал. В сознании замаячил наглый образ матери-кукушки. И тут пришла в голову одна мысль. Верка была довольно наблюдательна, характер Маши знала хорошо и что-то сейчас не могла припомнить, чтобы та хоть раз в жизни восхищалась какой-нибудь бабой. Мужиками — другое дело, всех своих кормильцев нахваливала неустанно, а вот теткам с высоты собственной недурной внешности раздавала примерно одинаковые характеристики — эта дура, эта шалава, эта грязнуля, и так далее. Интересно, чем мать ее так уела? Верка вздрогнула. Почему это она уже называет ее матерью?

Потянула из пачки четвертую сигарету, закурила. Попытаться найти? Зачем? Чтобы унижаться и все объяснять? Этот вариант был неприемлем. Чтобы обвинять? Крови она не жаждала. Шантажировать не умела и не хотела. Правда, опыт такой у нее был, но тогда она воевала за квартиру. Другого выхода не было. Остановилась на последнем варианте. ЧТОБЫ ПОСМОТРЕТЬ. Все это свалилось на голову неожиданно, обида и злость остались, но Маша добилась своего. Верку теперь любопытство разъедало, как кислота. Она медленно встала и, дымя сигаретой, полезла доставать баксы.

Глава 5

Любое общество представляет собой многослойный торт, украшенный сверху пышными розочками из крема и взбитыми сливками, а также прочими не менее вкусными вещами. И в нижних, и в верхних слоях есть свое тесто и своя начинка. Дураку понятно, что лучше. И если в торте слои разделены четко, то в обществе хоть и соприкасаются, но особенно смешиваться тоже не стремятся. В пределах своего слоя еще карабкаться можно, чтобы запустить зубы в желанную начинку, а вот перемещаться повыше уже дано далеко не всем. Ерунда это все, популярная, особенно в литературе, идея о том, что человек все может, если захочет, если будет трудиться упорно и настойчиво, и так далее и тому подобное. Конечно, процесс перемещения снизу вверх идет, но движет им скорее не упорный труд, а какие-то другие, не менее важные факторы. С другой стороны, пока долезешь до взбитых сливок, так употеешь и растратишь здоровье, что уже не понимаешь, зачем так карабкался. А тут и вездесущий инфаркт, глядишь, подстережет. Лежит потом несчастный, думает, зачем все это было, для кого?

Да как для кого? Для детей, конечно. Ведь именно они легко и без напряга пожинают плоды таких усилий папаши (или мамаши, что встречается реже). Они уже ощущают себя в верхнем, самом вкусном слое торта уверенно, наивно думая, что так и должно быть. Блажен тот, кто получил все сразу по праву рождения, избегая нервотрепки и унижений. Существует, конечно, и путь вниз, к горелой нижней корке, но об этом не хочется вспоминать. Легче всего и быстрее он совершается верхом на бутылке с зеленым змием. Но бывают и варианты, конечно.

Ирочке в этом смысле повезло. Родилась она хоть и не в столице, но в большом промышленном городе; отца вскоре после ее рождения назначили генеральным директором гигантского нефтеперерабатывающего завода. Это был, собственно говоря, не завод, а целый город. Бензиновая империя. И папа с ней как-то управлялся. А за это у него были всякие блага. У них, тоже соответственно. У Ирочки, мамы и брата. Андрей был на пять лет старше. Хороший, умный мальчик. И мама у Ирочки была очень милой женщиной, образованной в рамках имевшихся возможностей, жизнерадостной и веселой. Она была привлекательна, отец ее любил, а когда есть любовь и материальный достаток, то почему бы и не жить хорошо?

Отец был волевым человеком. Одного его взгляда на работе побаивались. Но грубостью и хамством, как все мелкие и крупные начальники, не отличался. Дома же оттаивал, глядя на жену и маленькую Ирочку, которую они хоть и поздновато, но решили родить. Жене тогда уже тридцать пять стукнуло, а раньше не получалось. С Андреем отец всегда был спокоен и строг.

Иришка в детстве была хорошеньким ребенком. Ею дружно восторгались все знакомые, соседи, воспитатели в детском саду, куда ее, несмотря на протесты матери, велел водить отец, чтобы училась общаться со сверстниками. Восторгались и учителя в школе. Огромные голубые глаза с «ведьмиными кружками», длинные светлые волосы — все умиляло в этом ребенке. Была она девочкой неглупой, но какой-то странно молчаливой. Никогда не ласкалась к матери с отцом. У нее, правда, не было такой потребности, все ласкали ее сами. А она только смотрела на них, как бы позволяя им это делать. Учили девочку всему, чему принято было тогда обучать детей: и музыке, и английскому. Ириша дисциплинированно всему училась. Ездили каждый год на море, бывали и за границей. Все шло своим чередом. Ребенку исполнилось двенадцать, когда мама забеспокоилась: наступает половое созревание, наверное, будут сложности, испортится характер. Но и тут обошлось без проблем. Добросовестная заботливая мама все доченьке рассказала, подготовила, проконсультировавшись со специалистами. Ирочка и наступление месячных перенесла спокойно, прыщи у нее так ни разу и не появились. Она в жизни-то болела всего два раза: гриппом и ангиной. Мать думала еще и о другом: что станет с красотой ее дочери. Ведь бывает, что хорошенькая в детстве мордашка вдруг потом перерастет во вполне заурядное лицо. А ребенок уже привык к восхищению окружающих. Да и не в этом дело. Ведь так хочется, чтобы твоя дочь была красивой и счастливой. Что же в этом плохого? Мама беспокоилась, дочка росла. Андрей уже поступил в институт, уехал в Москву. Вуз сложный, престижный, мальчик хороший, умный. Учился сам, поступал сам, папе толкать не пришлось. А Ирочка все-таки менялась внешне. Заиграли в ней гормоны, и результаты были потрясающи. Мама и папа видели дочку каждый день, но и то замечали. Отец часто спрашивал:

— Куда ты хорошеешь, Иришка? Уже хватит.

А знакомые, видевшие ее в последний раз ребенком, просто столбенели, а если Ирина смотрела на них, то начинали заикаться, особенно мужчины, даже те, что были уже далеко не молоды. В доме появилась совершенная красота, а вместе с ней что-то тревожное. Так бывает, например, когда ты знаешь, что у тебя в квартире на стене висит картина Рафаэля, но не только ты об этом знаешь, а еще куча народу. Когда придут воровать или грабить — неизвестно, но не увисит она тут, это точно. Потому что ей тут не место. Где Ирочкино место в жизни, домашние толком и не знали. Ни отец, ни мать. Она же сама на эту тему не высказывалась. Про кино, по крайней мере, речь никогда не заходила. Стихи она почитывала, но никогда их не декламировала. В школе на сцене ничего не играла, а также не пела и не плясала. Явно не стремилась рекламировать свою внешность. Но с такой внешностью все равно без неприятностей не обошлось. Правда, к счастью, без летального исхода. Завороженный Ирочкой мальчик из ее класса — она тогда училась в девятом — пытался покончить с собой. Хорошо, что мать вернулась с работы пораньше, он уже стоял с веревкой на шее, а на столе лежала заготовленная записка Ирине, где он ей все прощал и желал счастья. Мать парнишки в панике с этой запиской прибежала к Ирининому отцу и долго с ним говорила. Кстати, она была единственным человеком, на которого красота Ирочки не произвела впечатления. В школе ничего не узнали, мальчика своего из этой школы мать забрала и перевела в другую в середине учебного года. Неизвестно, как она все и всем объясняла. А отец Ирочки испугался. Конечно, не скандала. Да и в чем ее вина? Не должна же она влюбляться во всех мальчиков, пораженных ее красотой. Может быть, она с ним кокетничала? Ну и что? Призванная после совещания с женой к ответу дочь удивила их своим безразличием к несостоявшейся трагедии, сказав только, что этот Вовка ходил за ней везде, как тень, и что она ему не только ничего не обещала, а и вообще не разговаривала по возможности, а соответственно прощать ему ей нечего. Педагогический тупик. Родители чувствовали, что все только начинается и, как могли, хотели защитить своего необычного ребенка.

Ирочка училась хорошо и легко. Много читала, играла по вечерам на пианино. Единственное, чем отказалась заниматься наотрез, — спортом. Но и без этого она была здоровой физически и прекрасно сложенной девушкой, а если в школе на физкультуре приходилось бегать и прыгать, то делала это не хуже других. Близких подруг у нее не было, но одноклассницы заходили, пили кофе, болтали о чем-то. Бегать на танцы в те времена и в той школе, в которой учились эти дети, было не принято. Все были заняты учебой и подготовкой в вузы. Да и нравы тогда еще были пуританские. Конечно, в жизни имело место все. Как-то, придя утром в школу, Ирина удивилась. Все, в том числе учителя, стояли по углам группками и шушукались. Явно что-то произошло. Зайдя в класс, она тут же узнала новость, взбудоражившую школу. На этот раз трагедия случилась. Девочка из девятого класса выбросилась из окна. Насмерть, в лепешку. Седьмой этаж все-таки. Записки не было. Стали доискиваться до причин. А какие еще причины могут быть в этом возрасте? Конечно, любовь. Правда, тут оказалось все немного не так. С мальчиком она дружила, и все у них было вроде нормально, не ссорились. Просто накануне ее вызвала к себе завуч на аудиенцию воспитательного характера, прошлась насмешливо по этой дружбе и сказала одну фразу, которая и толкнула девочку в окно:

— Может быть, ты еще и на панель пойдешь?

Ленка, вся в соплях, рассказала об этом подружке, пришла домой и решила, что больше жить незачем. Глупо? Вот такие были дети. Завуч, тетка вообще-то стервозная и ехидная, немало седых волос приобрела, школьники устроили ей бойкот, пришлось уволиться. Ленку похоронили. Гроб тащил и мальчик, с которым она дружила и вряд ли целовалась.

Где-то, конечно, школьники и жили своей прыщавой половой жизнью, а школьницы делали аборты, но тут ничего такого слышно не было. Но со школой все равно пора уже было прощаться. Папа с мамой ни в коем случае не хотели отпускать дочь из дому. Институтов в городе много, выбирай любой. Тем более Андрей уже остался в Москве, возвращаться не собирался. Женился, работа была неплохая, в НИИ, писал диссертацию. Ирина с родителями согласилась и, после недолгих размышлений, сдала документы в медицинский институт. Поступила.

Говорят, студенческая жизнь сильно влияет на молодые организмы — шумное веселье, новые друзья, влюбленности и так далее. Но, по-видимому, такая перемена не произвела впечатления на Ирину. Появились, правда, новые подружки, но суть у них была та же — они учились, учились и учились. И больше ничего. Действительно, на первом курсе зубрежки многовато.

На Ирину же сначала изумленно смотрели не только однокурсники, но и преподаватели: как это создание угораздило сюда попасть и зачем ей все это? Ведь медицина предполагает не только копание в книгах, но и еще кое в чем, куда более неприятном. Ну как этот образец небесной красоты будет подходить к больным людям? Да они же рехнутся все как один от одного ее взгляда. Мы вроде бы здоровые, и то многие впадают в слабоумие при одном ее виде. Так думали преподаватели. Студенты вообще не думали. Сначала некоторые, самые рисковые, заикаясь, просили у нее телефон. Она, посмотрев насмешливо, называла номер и уходила. А если еще рисковали позвонить, то мягко отвечала, что сегодня занята. Месяца через два все попытки прекратились. На нее любовались уже издали, не рискуя приближаться. Ирина умела держать дистанцию. Она ничего не делала специально: эта отстраненность дана была ей от природы. Никто ее не возненавидел, просто любовались, и все. Поняли, что не для них эта райская птица, потихоньку переключившись на более земных подружек.

Так прошел год. Наступило лето. В семье все было тихо и мирно. Отец пропадал на работе, мама занималась домом и собой, не забывая про Ирину. Отношения были теплые и ровные. Маме было уже за пятьдесят, но была она стройна и моложава. Одевалась со вкусом. Конечно, не было у них тогда тряпок от Диора и Валентино даже при папиных возможностях, но все лучшее, что можно было достать, доставалось и носилось. На столе тоже было все. Пресловутая икра не переводилась, продуктовые пайки отцу регулярно привозил шофер. Но при таком изобилии почему-то в семье ели мало. Ирина с детства этим отличалась, совершенно равнодушно взирала на деликатесы, лениво отщипывала маленькие кусочки. Иногда даже было непонятно, зачем она вообще садилась за стол. Мама же старалась держать форму. Так что все это великолепие скармливалось гостям, которые частенько бывали в доме.

Летом семейство обычно перебиралось на дачу, километров за тридцать от города. Скоро в гости ждали Андрея, одного, без жены. Она должна была родить через месяц, поэтому решила не ехать. Ирина научилась водить машину и уже довольно свободно ездила на отцовской «Волге» куда ей вздумается. В этот день она собиралась встретить брата в аэропорту. Родителей к его приезду должен был привезти с дачи шофер. У Андрея были дела в городе, хотел повстречаться с друзьями. Да и отец с матерью собирались завтра к кому-то на юбилей, у них был возраст юбилеев.

Все складывалось благополучно. Рейс не запоздал. Ирина не любила ждать. Пообнималась с братом, которого полгода не видела. Он смотрел на нее с изумленным восхищением:

— Знаешь, Ириша, я от тебя отвык. Такая красота здесь пропадает. Надо забирать тебя в Москву. Там все сойдут с ума, а мне будут дико завидовать. Как папа с мамой? Ты что, сама за рулем? Ну молодец, вези брата, поехали.

Родителей дома не было. Прождав час, они решили поехать навстречу. Дорога была одна, разминуться негде. Да и забеспокоились, хотя родители болели редко. За разговорами подъехали, вошли в дом. Пахло какой-то гарью, хотя ничего не горело. И в доме странный беспорядок, вещи разбросаны. За мамой такого не водилось. Вдруг они услышали странные причитания, и в дом вбежала соседка Анна Васильевна:

— Деточки, это вы? Горе-то, горе… Мама ваша, мама… — Она продолжала реветь.

Побледневший Андрей тряхнул ее за плечи:

— Что, говорите, что?

— Сгорела ваша мама. Отец ее из подвала вытаскивал, сам обгорел сильно. Не знаю, жива ли еще. Шофер их в больницу повез.

Бледная Ира вела машину, стараясь сильно не гнать, брат кричал и плакал. С трудом удалось узнать, куда их увезли. В больнице они увидели отца. Руки и грудь его были в бинтах. Взгляд отрешенный. Его уже накололи наркотиками. Он посмотрел на детей и сказал глухим безжизненным голосом:

— Мамы нет уже. Сгорела.

Подробности они узнали потом. В подвале перегорела лампочка. Мама взяла спички, чтобы посветить. Хотела взять домой варенья и компотов для сына, он единственный в семье их любил. Чиркнула спичкой — и ахнул взрыв. Так и не узнали, что за газ скопился в подвале. Она превратилась в факел, и этот факел отец голыми руками тащил из огня, пытаясь сбить с нее пламя. Маму до больницы не довезли живой. Отец, весь забинтованный, пришел на похороны, хотя его и не отпускали. Он превратился в старика за три дня.

В тот день, когда отца собирались выписывать из больницы — ожоги затянулись, — он умер от острого инфаркта. Весь мир вокруг Ирины рухнул в одночасье. Андрей побыл с ней неделю и уехал — жена вот-вот должна была родить. Она осталась одна в пустой квартире.

Средства у Ирины были. От отца осталось немало, можно было жить. Но этого как раз и не хотелось. К ней часто заходили люди, но она не могла с ними разговаривать. А через неделю после отъезда брата осознала, что положение, в котором она оказалась, имеет все-таки одну хорошую сторону. Она почувствовала себя свободной. Вопрос другой — нужна ли ей была свобода. Но первое, что Ирина сделала, бросила этот идиотский институт, который сулил ей в будущем заманчивую перспективу копаться в чужом дерьме, причем почти бесплатно. Брат все родительское имущество оставил ей. Она довольно быстро продала роковую дачу, сдала квартиру и уехала в Москву, ничего не сообщив Андрею.

Глава 6

В Москве жила троюродная сестра матери, которая когда-то у них гостила. Закинув к ней вещи и проговорив вечер, на следующий день Ирина отправилась на поиски жилья. Квартиру она нашла довольно быстро, побеседовав с бабками, сидевшими на лавках в одном из двориков. Бабки тоже остолбенели и бросились помогать изо всех сил, принимая участие в судьбе такой красавицы. «А скромная-то какая, вежливая», — долго квохтали они потом, вытягивая шеи в ту сторону, куда удалилась Ирина. У одной из бабок оказалась племянница, которая жила у мужа, а квартиру как раз собиралась сдавать. Рядом с метро, однокомнатная, телефон. Заплатив за полгода вперед, Ирина перевезла вещи. Пошла по магазинам, надо было обустраиваться. Шкаф, диван и кухонная мебель в квартире были. Она собиралась купить постельное белье и кое-какую хозяйственную утварь. Ирина была в Москве не раз, ей здесь многое нравилось. Раздражала толчея в метро и в магазинах, а также эти немыслимые расстояния. Вернувшись с покупками, подумала, что надо съездить домой и пригнать машину. Планов не было никаких, а на душе впервые после пережитого горя появилась легкость. Оранжерейный цветок вырвали и выкинули из оранжереи. Ирина почему-то не боялась. Осень и зиму провела, читая книги и бродя по музеям и театрам. Деньги у нее еще были, беспокоиться было не о чем. Через неделю после приезда появилась у брата, все семейство нянчилось с сыном, и брату было не до нее. Убедившись, что у нее все в порядке, он отстал, взяв телефон и адрес. Весной походила на подготовительные курсы, позанималась и поступила в МГУ, на биологический факультет. Почему именно туда, она и сама не знала. Отчасти потому, что экзамены те же, что и в медицинский, а ей было откровенно все равно, где учиться. Блестящей подготовкой Ирина не отличалась, но тем не менее поступила без блата. Экзаменаторы были мужчины, и при виде Ирины неизменно впадали в философские раздумья с временной потерей слуха. Все они тут работали и, очевидно, желали видеть ее как можно дольше в этих стенах.

Опять началась студенческая жизнь. Ирина продолжала жить в той же квартире. Это устраивало и ее, и хозяйку. Общежитие не привлекало, хотя заходила она туда пару раз на вечеринки к сокурсницам. От потрясения она оправилась, прошлую жизнь вспоминала редко, ездила по Москве на своей «Волге». Но ее начали тревожить две вещи: во-первых, деньги все-таки таяли, а бедно жить Ирина не привыкла; во-вторых, давала знать о себе физиология — женское начало к девятнадцати годам наконец-то проснулось и требовало удовлетворения. Его, конечно, можно было получить без особых хлопот, что Ирина и делала по три-четыре раза в день, но тяжесть внизу живота и сладко-липкое томление все чаще настигали ее в самое неподходящее время. Однажды, сидя за рулем, она чудом разъехалась со встречной машиной. Надо было что-то делать. Это становилось опасным для жизни. Она почувствовала, как намокли трусы, поморщилась.

Смешно, но для нее это вылилось в проблему. Ирина уже давно выработала свой стереотип отношений с мужчинами. В этом институте история повторилась. После начала учебного года ее донимали звонками три месяца — видимо, москвичи оказались понахальнее, потом прекратили. Никто не обиделся, по крайней мере, это было незаметно. В общежитии шла активная половая жизнь студентов, туда же за этим приходили и москвичи, живущие с родителями. Без хлопот освобождались комнаты для пар, а то и устраивались веселые групповухи для разнообразия. Конечно, этим мало кто занимался, разве что в очень пьяном виде, но было, было.

Секс-гиганты курса продолжали на нее облизываться, но их отпугивали и ее машина, и чересчур модные тряпки. Что она сирота, знали все, но думали, что уж у нее-то, конечно, есть супербогатый и красивый любовник. Вокруг настоящей женщины должен быть туман таинственности. Вокруг Ирины он был, но чересчур густой.

Проблему надо было решать, и она стала чуть внимательнее смотреть по сторонам. Однажды в буфете почувствовала на себе чей-то взгляд и, против правил, решила обернуться. На нее смотрел мужчина лет тридцати, явно преподаватель не с их факультета. Он был красив, одет по-европейски, хоть и в демократичных джинсах, темные волосы почти достигали плеч и при этом удивительно шли ему. Лицо интеллигентное и в то же время мужское, волевое. Чем-то он напомнил Ирине отца. Она взяла свой салат, кофе и села за свободный столик. Очевидно, он был очень уверен в себе, потому что вскоре подошел, попросил разрешения и сел рядом, спокойно завязав беседу. Представился, продолжая просто разглядывать Ирину. Взгляд был не нахальным, но в то же время мужским. Она тоже отвечала просто и смотрела просто, с облегчением подумав, что с ним можно спокойно разговаривать. Он не глупел на глазах и не пускал слюни, глядя на нее. Сергей действительно был преподавателем. Математик, кандидат наук, с уже готовой к защите докторской. У него большое будущее — говорили все. Эту информацию ей выдали потом сокурсницы, заметив их вдвоем за столиком. Девочки на курсе знали все и всех, ибо активно занимались ловлей женихов, поняв, что на их биологии далеко не уедешь, надо в жизни устраиваться, и если не сейчас, то потом будет поздно. Эти мысли Ирину тоже посещали. Но на данный момент цель ее была иная, о ней мы уже знаем. Подруги, кстати, сообщили ей также, что он женат, имеет ребенка. Это не произвело на Ирину впечатления. Там, за столиком, она дала ему свой телефон и решила просто ждать.

Придя домой, подошла к зеркалу и, вглядываясь в собственное отражение, задумалась. Вспомнила родителей. Нельзя сказать, чтобы она была на них сильно похожа. Вспомнила, как говорила ей мама, что глаза с «ведьмиными кружками» достались ей от бабушки, которую Ирина не видела. Бабушка умерла еще до ее рождения. Аккуратный точеный носик и маленький рот — это мамино. А ямка на подбородке — это от отца. Только у отца она была глубокой, разделяя подбородок как бы надвое, а у Ирины — чуть заметной. Манерой разговора, взглядом Ирина тоже отца напоминала. Ей об этом говорили еще в детстве. Отцовского взгляда побаивались на работе. Когда он смотрел на человека в упор, особенно в гневе, люди ежились, а у особо слабонервных холодный пот выступал. Глаза молний не метали, и никогда он не опускался до крика. Никого не оскорблял. Но во взгляде читалась непонятная, сверхъестественная осведомленность, легкая насмешка и несгибаемая, железная воля. «Шеф все знает», — паниковали каждый раз подчиненные, вспоминая в ужасе все свои мелкие и крупные грешки. «Знает, что я ему тогда соврал, никуда не ездил, а только позвонил, а сам поехал к любовнице. Знает, что оборудование на четвертый цех подвезли только вчера, а не неделю назад, как я ему докладывал. Знает, все знает, откуда?» — в отчаянии думал какой-нибудь солидный дядя, крупный начальник, уже сделавший удачную карьеру, прошедший огонь и воду. «Наверное, кто-то ему стучит, меня предупреждали, я, дурак, не верил». Вот тут он как раз и ошибался. Иринин отец не любил стукачей. Просто он умел так смотреть, что взгляд мог вывернуть человека наизнанку, особенно если он был в чем-то виноват. На отца даже очень высокое начальство никогда не позволяло себе орать, проявляя поневоле непопулярную ни в верхах, ни в низах корректность. В те времена с самых верхних этажей власти до самых нижних летели сплошные матюки и угрозы, заставляя бегать, держась за сердце, директоров заводов, начальников строительств, не говоря уже о всяких прорабах и председателях колхозов. Громадный маховик крутился медленно, со скрипом, то там, то тут не ладилось, затыкали спешно дыры, предотвращали катастрофы, как могли, а иногда и не могли, как все потом с ужасом узнавали. Других рычагов управления страшным, непредсказуемым механизмом, кроме мата и угроз, не существовало. Даже излишне говорить, что никто никого не уважал. Только боялись.

Вот этот отцовский взгляд и унаследовала Ирина. Она научилась им управлять, прятала, как могла, отводила глаза и не фиксировалась подолгу на собеседнике. Но при желании могла смутить и привести в замешательство кого угодно. И иногда этим пользовалась. Больше в целях самообороны. Красота — дар божий, но жить с ним нелегко. С детства всегда, куда бы она ни пошла, ее преследовали взгляды, как мужские, липкие, так и женские. Смотрели все и всегда. Конечно, она к этому давно привыкла. Научилась игнорировать замечания на улицах, не отвечала на приставания. Она не была тщеславна, и это пустое и бесцеремонное внимание иногда утомляло и раздражало ее — хотелось подойти и надавать всем глазеющим пощечин, заорать грубо. Но это случалось с ней редко.

Ирина вспоминала свое детство, жизнь с родителями в их уютной, большой квартире, маму, ее платья, духи и украшения. У мамы был вкус. Никогда не видела на ней дочь ничего кричащего. Платья, костюмы мягких тонов из хороших, дорогих тканей, небольшие золотые сережки, кольца, кулоны, всего немного и к месту. Были у нее и бриллиантовые серьги с колечком, но надевала она их редко. Окружение семьи было довольно скромное, и мама не хотела выделяться. Они и так выделялись достаточно. Эта милая женщина укрепляла и налаживала связи и отношения с внешним миром. Это именно она привлекала в дом людей, и гости к ним заходили часто и охотно, ели, пили и веселились, выезжали компаниями на природу. Она, как могла, нейтрализовала тяжелый характер мужа, ей было обидно, что люди побаиваются его, даже те, с кем они дружили много лет. Мягкий юмор, тактичность, душевная теплота, готовность и выслушать, и помочь — такова была Иринина мама. К ней частенько заходили подруги и болтали часами в их уютной гостиной, на праздники и дни рождения являлись с мужьями. Мама была счастливой женщиной, и ей хотелось сохранить и укрепить это счастье, сделать счастливыми детей.

Ирина вспомнила, как в тринадцать лет она впервые решила накраситься. У мамы было много косметики, дорогой и недоступной тогда большинству женщин. Пользовалась она ею весьма умеренно, умело подчеркивая глаза и скрывая морщинки. Ирочка долго корпела у зеркала, ставя свои маленькие эксперименты, пока наконец не убедилась, что ей не идет ничего — ни тушь для ресниц, ни тени — и без того огромные глаза становились слишком большими, вульгарными, а помада портила цвет ее губ. Посмотрев на результаты Иришкиных опытов, мама сказала:

— Знаешь, дочь, мне кажется, ты настолько красива, что лучше ничего не портить. Это для обычных женщин, вроде меня.

Ирочка с ней согласилась и больше косметикой никогда не пользовалась. Прически у нее тоже никакой не было — длинные прямые русые волосы она или носила распущенными, или собирала сзади в хвост, когда садилась за руль.

Очнувшись от воспоминаний, Ирина оглядела свое жилище. Она жила здесь уже полтора года. За это время маленькая квартирка значительно изменилась. На кухне Ирина повесила веселые ситцевые занавески, появились красивые белые кофейные чашки, полупрозрачные, тонкого фарфора. Ирина очень любила пить из них кофе. Медная джезва висела на стене. Родители привезли ее из Еревана очень давно, вместе с кофемолкой в виде длинного блестящего тубуса с ручкой на конце. Армяне утверждали, что только в такой кофемолке можно смолоть настоящий кофе и только в такой джезве сварить его. Ирочка кофе любила, терпеливо молола его и варила мастерски, хотя этот процесс отнимал по утрам массу времени. Время она экономила на машине, пробок тогда в Москве почти не было, машина постоянно стояла под окном, а езды до университета было двадцать минут. Еще в квартире появилось довольно много книг и цветы в горшках. Горшки были маленькие, разноцветные, веселые. Ирина сделала их из детских кубиков, срезав с них одну сторону. В кубиках по всей квартире росли фиалки самых разных цветов. Жила, вопреки представлениям окружающих, скромно. Не бедно, но деньги считать приходилось. На еду тратила мало, да и продукты в то время в столице были дешевы. Утром — кофе и кусочек сыра, днем обедала в университете, довольствуясь салатом, иногда сосисками. Вечером же дома питалась чем-нибудь молочным. Ей этого вполне хватало. Нужды готовить не было, хотя при желании она могла это сделать. Когда в гости, предупредив по телефону заранее, приезжал брат, она жарила ему отбивные, изобретала салаты. Андрей с помощью тестя купил машину, его семейство готовилось к переезду в новый кооперативный дом. За сестру Андрюша переживал, заботился о ней, несколько раз приглашал в рестораны, знакомил с друзьями. Но никто из них впечатления на Ирину не произвел. Действовали шаблонно. Сначала рассматривали ее, совершенно обалдев, затем изо всех сил старались понравиться. Начинали умничать, хвастаться и на глазах глупели, добиваясь прямо противоположного результата. Ирина скучала и, с трудом дождавшись, пока проводят до дома, прощалась навсегда. Телефон свой она им не давала, справедливо полагая, что вряд ли они раздобудут его самостоятельно и будут продолжать свои нудные ухаживания. Она бы так дальше и жила, ей не было скучно с самой собой, если бы инстинкты не вмешались.

По вопросам секса теоретически Ирина была подкована давно. Несмотря на дефицит информации на эту тему, в руки ей несколько раз попадали книжки вроде Камасутры, научные и не очень, и порнофильмы она видела на вечеринке у знакомой москвички. А разговоры, уж конечно, на эту тему в среде студентов велись часто. Ирина слушала их невозмутимо, улавливая интересную для себя информацию, умело скрывая от окружающих свою практическую неопытность в этих вопросах.

Сексуальное возбуждение возникало все чаще и чаще, иногда без всяких внешних раздражителей. Вдобавок во сне начались фантазии на эту тему. Часто, проснувшись среди ночи и тяжело дыша, она обнаруживала под собой мокрое пятно. Оргазмы наступали и ночью, и днем, когда она, почувствовав возбуждение, несколько раз сильно сводила колени Это, правда, получалось только в джинсах, при помощи их толстого грубого шва. Занималась она этим и в машине, остановив ее где-нибудь на обочине, не рискуя дальше ехать в таком состоянии. Дома же просто помогала себе рукой, быстро достигая оргазма и временно успокаиваясь. Но все это был суррогат, а ей хотелось настоящего секса. О любви тогда она не думала. Задачи были другие — освободиться наконец от своей ненужной невинности и пожить спокойно. Последствий в виде беременности она не боялась, изучив все способы предохранения, которых оказалось не так уж много. Буду принимать таблетки, решила она, сразу отвергнув презервативы, всякие колпачки и диафрагму, один вид которых в аптеке внушал отвращение. Потом вставлю спираль. Таблетки Ирина предусмотрительно раздобыла с запасом. Ведь жила она в Москве, а здесь многие вещи были доступнее. И если по городам и весям нашей страны девятнадцатилетние девицы в те времена еще блюли себя, воспринимая свою девственную плеву как некий капитал, который можно выгодно поместить или бездарно растратить, то в Москве уже тогда все было по-другому. Ирина даже подумывала, что если все обойдется без внешних признаков, а такое возможно, она об этом читала и слышала рассказы девиц, скрыть от партнера тот факт, что он ее дефлорировал. Ей хотелось выглядеть уже опытной женщиной с прошлым.

Брат недавно подлил масла в тот огонь, который горел в ней в последнее время. Явившись вечером и смущаясь, он сказал, что принес Ирине два билета на Таганку, идет Гамлет с Высоцким, отказаться невозможно, сходи с кем-нибудь. Понимаешь, мне нужна квартира часа на три, ну, ты, короче, все поняла, ты же умная девочка. Андрей приобрел и столичный лоск, и столичные замашки. Все его друзья, и женатые и тем более неженатые, бегали в поисках места для таких встреч, ибо в те времена именно это было для большинства основной проблемой. Партнерши для этих целей находились легко и быстро. Ирина брата не осуждала, просто удивилась, так как жил он с женой хорошо и сына очень любил. Жена его ей нравилась. Конечно, по сравнению с Ириной она была воробышком, но явно неглупа, был в ней свой шарм.

Она, конечно, пошла на Таганку, прихватив с собой девочку из их группы, за которой заехала в общежитие, первую попавшуюся, а по возвращении ощутила в своей уже пустой квартире неуловимый, незнакомый запах секса. Ночь провела плохо.

Но сейчас она была почти у цели. Сергей позвонил этим же вечером.

Глава 7

Все шло по плану. Назавтра она была приглашена в «Прагу», посидеть, отдохнуть.

— Ирочка, вы еще не устали от этой суетной жизни, от своих жуков и бабочек? Не хотите отвлечься? У меня завтра знаменательный день и я бы хотел отметить его с вами, если вы не против, конечно. Согласны? Тогда в семь часов жду вас у входа в ресторан, — ворковал красивый баритон. Он умел обращаться с женщинами, это чувствовалось. Похоже, Ирина не ошиблась в выборе. Но выводы делать было пока рано. К сожалению, влюбленности она не чувствовала. Но они и виделись всего-то пятнадцать минут, там, за столиком, в буфете на четвертом этаже. Она продолжала хладнокровно размышлять. Интересно, какое она произвела впечатление, как долго отношения будут развиваться в нужном направлении и когда можно ожидать результата? Она вовсе не собиралась позволить ему перескочить через букетно-конфетную стадию развития. Но он и сам, наверное, на это не пойдет. Вроде бы неглуп. И должен быть достаточно опытен, что ей и требовалось. На математика-то не очень похож. Симпатичный, не сухарь, не зануда.

Сергей действительно всем своим существом опровергал общепринятые представления об ученом-математике. Талант у него, несомненно, был, в такой науке дуриком не проедешь, но не он служил своему таланту, а талант служил ему. Когда надо, он мог мобилизоваться и часами работал, закрывшись от всех на работе или дома и свирепо рявкая, чтоб не мешали. Но умел вкусить и радостей жизни. Со студенчества любил ходить в походы, забираясь в самые медвежьи углы, лазая по пещерам или сплавляясь на плотах по речкам. В походах и научился играть на гитаре, неплохо пел бардовские песни. На своем курсе, особо не напрягаясь, умело соблазнил самых привлекательных девочек. Но их и так там было мало, а красивых не было вообще, поэтому завязывал знакомства на филфаке и инфаке, там было где разгуляться. Летними подружками-туристками не интересовался. Они все, как одна, были жилистыми и выносливыми, к тому же некрасивыми. Какая красивая девушка попрет на себе рюкзак весом с нее самое? Жил он веселой и довольно легкой жизнью, время от времени с головой уходя в работу. На четвертом курсе его заметили, предложили тему, и к окончанию института он подошел с почти готовой кандидатской диссертацией. В аспирантуре защитил ее и начал работу над докторской, получив место ассистента кафедры. Потом все-таки женился, и довольно удачно. На красивой девушке, папа которой работал в министерстве и многое мог, в частности помог получить квартиру и решить некоторые бытовые вопросы. Но Сергей не чувствовал себя сильно обязанным, потому что и сам немало собой представлял. Поварившись в семейном котле года два, он без особых угрызений совести вернулся к привычной жизни плейбоя. Конечно, средств для этого у него было маловато, но выкручивался, хватало иногда сходить в ресторан с какой-нибудь смазливой девчонкой, и на цветы, и на шоколадки. У нас, слава богу, не Америка, девчонкам этого хватало. Ирину он засек опытным глазом в буфете, и в нем проснулся охотничий азарт. Еще молод был, сил хватало на все.

Ира подошла к шкафу. У нее были хорошие тряпки, оставшиеся от прошлой жизни. Но приходилось покупать и новые, чтобы соответствовать моде. На улице Горького она познакомилась с Шуриком, который фарцевал возле «Березки», и проблема была решена. Он звонил, если появлялось что-нибудь выдающееся, Ирина подъезжала к нему домой, смотрела и иногда брала, платя бешеные деньги. Шуриковы тряпки того стоили. За десять лет фарцовки у него выработался неплохой вкус. Именно на это в основном и уходили деньги от продажи дачи, хотя вещи брала Ирина редко. Зато она умело их комбинировала и всегда была вроде бы в новых нарядах. Переделала две мамины шубы в соответствии с требованиями новой моды, и в норке либо в каракуле зимой на московских улицах Ирина выглядела на миллион.

Сейчас она выбрала короткое голубовато-серое платье под цвет глаз. Цепочка, кулон, серьги. Сапоги на платформе. Платформа недавно вошла в моду и была ее новым приобретением.

Он ждал Ирину у входа в ресторан. При приближении ее извлек откуда-то розу. Поцеловав ей руку, протянул розу, сказал:

— Осторожно — шипы.

Ирина толком и не помнила, о чем они говорили, когда сидели за столиком и когда танцевали. Нельзя сказать, что она потеряла голову от счастья, просто собственные мысли слишком занимали. Под его взглядом у нее опять сладко заныло в низу живота. Может, ускорить события? «Подождем», — решила, подумав. Не вешаться же на шею самой. Они доехали до ее дома на метро, под взглядами всего вагона. Красивая пара, ничего не скажешь. У подъезда она ждала намеков, но их не последовало. Поблагодарив за вечер, он поцеловал руку и удалился. Ирина даже осталась раздосадованной. У него же были свои соображения. Несмотря на богатый опыт ловеласа, Сергей впервые имел дело с такой красавицей. С юных лет усвоив, что процесс обольщения неизбежно должен занимать определенное время, он и применял это правило с куда менее привлекательными особами. А сейчас, с этой удивительной девушкой, тем более лучше было не рисковать, оставить попытку хотя бы до следующего раза. Он не раскусил Ирину. И, поймав пару раз ее странный задумчивый взгляд, не рискнул сразу развивать сюжет. Интересно, что ее в нем привлекло? С кем она встречалась раньше, с кем трахалась? «Наверное, прошлое богатое», — вдруг подумал Сергей с неожиданной злостью. В сердце поселилась тревога. Раньше он возвращался со свиданий в приподнятом настроении, одержав очередную победу. И даже когда не одерживал — бывали у него пару раз обломы по этой части в жизни, — настроение все равно не портилось. Не дала эта, даст другая. Сейчас же он впал в задумчивость. Ирино лицо стояло перед ним. Невпопад ответил на вопрос жены и, поймав ее удивленный взгляд, встряхнул головой.

— Извини, был тяжелый день. Столько всего навалилось. Ничего не соображаю. — Пустился ей рассказывать про неурядицы и интриги на кафедре, постепенно приходя в себя.

Ирина же наконец решила, что все к лучшему, и на этот раз спокойно уснула. Ни желания, ни эротические сны ее в тот вечер не навещали.

В субботу вечером он позвонил опять и пригласил ее в воскресенье за город. Предложил поехать в Передел-кино посмотреть на писательские дачи. Уже близилась зима, но дни стояли солнечные и довольно теплые. Встретились под расписанием электричек на Киевском вокзале. До Переделкина и ехать-то всего минут двадцать пять. Побродили по дачному поселку. Она опять была задумчива, но на этот раз всю дорогу вспоминала родителей и их прошлую жизнь. Или слово «дача» вызвало эти воспоминания. Он же говорил без умолку, что-то рассказывал, шутил, изо всех сил стараясь заинтересовать. Но, несмотря на весь романтический флер, болтовня эта потихоньку начала раздражать Ирину. А когда она опять почувствовала прилив желания, с досадой подумала: «Не могу же я сама сказать этому идиоту, что мне от него нужно. Или он вообще импотент, хотя нет, это исключено, он просто меня боится. Проклятая внешность. То, что должно привлекать, почему-то отталкивает».

Она сказала ему, что замерзла и пора ехать домой. В тоне ее голоса он уловил легкую досаду. Они пошли к электричке.

«Может быть, она хочет того же, а я, как баран, таскаю ее по этому дурацкому лесу? Рискнуть — не рискнуть. А что я теряю?» Сергей почувствовал, что третьего раза не будет. Ирина не любила ждать подолгу и была сейчас зла, изо всех сил сдерживая себя.

«Черт, — подумала она, — ну почему я в этой жизни не могу получить самую простую вещь, которую имеют все. Даже самые замызганные и уродливые бабы. То ли выбрала неправильно, какой-то вялый попался, то ли боится, но сколько можно бояться? Вроде бы симпатичный, здоровый, высокий. Может, у него комплексы? Хотя это у меня должны быть комплексы, я в первый раз. Стоп. Уже приехали. Если не созрел, а это сейчас выяснится, больше ни за что. Никаких встреч. Пустая трата времени».

Зря она так разозлилась. Он напросился на кофе, пытаясь произносить заученные фразы спокойным, уверенным голосом. Мило улыбнувшись, она пригласила его в дом. Пока он рассматривал фиалки, достала кофемолку и джезву. Он вызвался молоть, разглядывая необычную конструкцию, пытался успокоиться. Она в это время прикидывала, лихорадочно вспоминая, сроки месячных — все в порядке, нечего бояться. А все и дальше было в порядке. Выпили кофе из ее белых хрупких чашек, он ел ее глазами, потом сказал тихо:

— Ты, конечно, знаешь, какая ты красивая. Я таких никогда в жизни не видел. Ты мне очень нравишься, Ирина. — Он целовал ее, запрокидывал голову, проникая языком ей в рот. Иринино так измотавшее ее за последнее время желание вспыхнуло с новой силой. Заныл опять живот, намокли трусики, а он ласкал и ласкал ее, не веря своему везению. «Обалдеть, обалдеть», — стучало молотком в мозгу Сергея в унисон с разыгравшимся сердцем. Наверное, правильно говорят, что мужчина в такие минуты ничего не соображает. Он почти не соображал. Ирина мягко утянула его в комнату, они медленно перемещались к дивану. Он уже снимал с нее одежду, одной рукой ласкал грудь, а другой пытался расстегнуть лифчик. Несмотря на некоторый опыт, это ему не удавалось. Ирина расстегнула сама. В этой возне с раздеванием сначала ее, потом его, она вдруг осознала, что ее возбуждение бесследно прошло в самый нужный момент, а в голову лезут разные ехидные мысли, вроде: «Ну что, дождалась дефлорации, дура?» Но отступать было поздно. Она прикрыла глаза и застонала еле слышно, чтобы не выглядеть идиоткой. Из-под приспущенных век разглядывала его торчащий член. Ей вдруг стало весело. Ничего, на трезвую голову я все спокойно рассмотрю. Боже, ну и штуковина! На конце его выступила капля, почему-то напомнив зиму, мороз и как-то виденного маленького мальчика, румяного, с висящей из носа соплей. Дура, одернула себя Ирина. Надо сосредоточиться, вспомнить быстро или сон, или порнушку. Подумав, она опять чуть слышно застонала, изображая страсть. Он добросовестно продолжать ласкать ее, сам сдерживаясь из последних сил. Затем, совсем изнемогая, раздвинул ей ноги и сильным толчком вошел в нее. Боль при этом она испытала, но не такую сильную, а теперь ждала, что, возможно, захлюпает кровь. Он постанывал, трахал и трахал, забыв обо всем на свете. Ирина, полежав немного, решила, что все обошлось и крови вроде бы нет, и непонятно, что она об этом так переживает, решила, что так лежать нельзя. Об этом говорили и девчонки в общежитии, упоминая бревно, да и в порнухе пары двигались взаимообразно. Она попыталась двигаться в такт, ничего, вроде получилось, он стонал все громче. У Ирины мелькнула мысль о соседях, да и надоело уже. Непонятно, в чем тут смысл, продолжала она анализировать ситуацию, когда он наконец с громким стоном упал на нее и задергался. Вот тут она почувствовала внутри что-то горячее, липкое и влажное. Мне надо тоже принять участие, догадалась Ирина. И вслед за ним тоже застонала и вздрогнула несколько раз, изображая оргазм. Хорошо, что он был ей знаком не понаслышке. Они долго лежали, он гладил ее волосы, повторяя:

— Моя девочка, моя девочка.

Сначала она решила, что он догадался, потом поняла, что нет. Стало жалко его, обманутого. Себя тоже. Впрочем, Ирина думала, что так и должно быть. Везде написано, что в первый раз у девушки ничего не получается из-за страха, боли и по прочим причинам. Поэтому надо будет себя приучать, тренировать и так далее. Короче, делать все, чтобы удовлетворяться естественным образом, как все.

— Тебе было хорошо? — тихо спросил он, заглянув ей в глаза.

— Конечно. Ты потрясающий мужчина, — ляпнув, Ирина с досадой подумала, что сейчас последует вопрос, а с кем она его сравнивает, придется что-то срочно врать. С одной стороны, вроде бы и ничего, ведь она тут расшибалась в лепешку, изображая опытную любовницу. Пусть он и дальше так думает. А никаких прав на нее у него нет, и быть не может. Ирина посмотрела на приобретение. Хорош. Длинное мускулистое тело, волосатость умеренная. Ей не нравились ни безволосые, ни слишком волосатые мужчины. Тут все было в порядке. Мышцы тоже есть. Наверное, сильный. А он, успокоившись, рассматривал Ирину. И опять изумлялся, до чего совершенна каждая линия ее тела. Сложение довольно хрупкое: тонкая талия, абсолютно плоский живот, идеальной формы грудь с розовыми нежными сосками. Он зажмурил глаза. Сказка какая-то. Таких женщин не бывает. В голову полезли всякие богини Афродиты. Вот что, наверное, имели в виду древние греки. А может быть, такой была Елена, из-за которой развязалась Троянская война. Ирина позвала его на кухню пить кофе. Он уже почти созрел для повторения и не хотел ее отпускать, но понял, что перечить ей не в силах. Кофе был сварен и выпит. Его повторные попытки Ирина опять мягко пресекла, обнадежив на будущее. А потом намекнула, что пора и честь знать. Причем сделала это очень тонко и необидно. Об этом он догадался уже по дороге домой.

Он был счастлив. Даже вспоминать ни о каких других женщинах не хотел. Опустошен, горд и счастлив. Его любила самая красивая женщина на Земле. Конечно, любила или нет, вопрос спорный. Но она ему принадлежала. С этим утверждением, насчет красоты, конечно, может поспорить только тот, кто ее никогда не видел. Кому не выпало такого счастья — видеть ее хоть раз. Мысли хаотично толпились в бедном, одуревшем от счастья мозгу математика. Он и сам чувствовал себя идиотом. Ирина оказалась права, утаив от него всю правду, иначе он сошел бы с ума.

А она, закрыв за ним дверь, неизвестно почему долго смеялась. Это не было похоже на истерику. Просто ей было очень весело. Не познав тайны наслаждения, она получила опыт, рассталась с девственностью и вдобавок справилась с задуманной ролью.

Глава 8

В жизни Ирины кое-что изменилось. На занятия она продолжала ходить исправно, посещая лекции и коллоквиумы, семинары и лабораторные, покорно изучая химию, ботанику, зоологию, виды, типы, классы и так далее. Нельзя сказать, чтобы это ей нравилось. Просто привычка к учебе, усвоенная с детства, до сих пор была сильна, а дисциплинированность и обязательность не позволяли пропускать занятия. Хорошо воспитали девочку родители. Интереса к учебе она не испытывала никакого, зато ей было забавно наблюдать, как и чем живут сокурсники, кто напился, кто влюбился, кто с кем спит. Она никогда не вмешивалась в разговоры, не давала советов и не отпускала комментариев, наблюдая со стороны, внешне равнодушно, но на самом деле с любопытством. К ней с расспросами никто давно уже не лез. Знаете, как изучают акул в их естественной среде обитания? Человек с аквалангом помещается в клетку с толстыми металлическими прутьями, чтобы акулы его не сожрали, и опускается в воду. Снимает, замеряет, короче, наблюдает за животными. Вот примерно так же устроилась Ирина в студенческой среде. Она не хотела, чтобы про нее многое узнали, хотя и скрывать ей было особенно нечего. Но так жить казалось удобнее.

Отношения с Сергеем продолжались. Потеряв голову и кипя от страсти, он постоянно хотел ее видеть. Если бы так же закипела и Ирина, они неизбежно нарвались бы на скандал. Но она была спокойна и благоразумна, мягко гася его порывы, регулируя график встреч. Ей так было удобно планировать свои тренировки. Пока секс не принес желанного результата, но она надеялась. Любовником он был хорошим, неутомимым. Но любовь слепа, и математик не видел, что Ирина его дурачит. Она делала это по своим соображениям. Во-первых, сама задала такой тон с первой же встречи. А во-вторых, ей казалось, что его пыл угаснет, если он узнает правду, довольно горькую для любого мужчины. Она и сама страдала, вступив в борьбу с собственным организмом. Этот организм вел себя как-то странно, если не сказать подло.

Когда Сергей пришел в ней во второй раз с горящими глазами, букетом роз и бутылкой шампанского, она наивно подумала, что сегодня у нее все должно получиться. Рада была его видеть, любовалась стройным мускулистым телом, умным симпатичным лицом. Он и так был красив, а влюбленный, просто весь светился, глядя на Ирину.

— Моя девочка, котенок, милая и единственная, как же я тебя люблю, — шептал он ласковые слова, когда они выпили по бокалу шампанского и он стал ее обнимать. Чуть захмелевшая Ирина уже чувствовала знакомые симптомы, приступ желания накатил на нее, она боялась его спугнуть и гнала от себя эти мысли, стараясь переключиться на эротическую волну. Разделась она сама моментально, он продолжал ласкать ее на диване, сжимая груди и проводя пальцами между ног. Ей было приятно, но как только он навис над ней, собираясь ввести свой член, желание опять куда-то улетучилось. История повторилась. Только тупые однообразные механические движения внутри. Ирина подыгрывала ему, но чувствовала не больше, чем когда ковыряла в носу или чистила зубы. Она не хотела злиться на него, сознавая, что не права, на себя злиться было глупо, но вид его блаженного после акта любви лица назвал в ней чувство досады. Через полчаса он опять потянул ее на диван, она тоже опять почувствовала желание и попросила трахнуть ее немедленно. Он вошел в нее и начал двигаться, но секунд через десять желание пропало. Так и гонялась она за своим либидо, но поймать не могла.

Появилось оно вновь, накатив волной, когда дверь за Сергеем закрылась, и Ирина, возбуждая себя сама, кончила несколько раз подряд. Оргазмы были сильные, как никогда, и она, тяжело дыша, лежала на диване и мрачно размышляла: «Ну и чего ты, дура, добилась?» — потом, задумавшись, решила: терпение, терпение и еще раз терпение. И есть еще и наука.

Раздобыла книг, что было непросто, некоторые были на английском, пришлось переводить, стала читать. Усвоила, что и как называется, теоретически постигла все виды половых извращений. Правда, в одной из книг многие из них извращениями не считались, как утверждал автор. Поняла, что у нее, как у большинства женщин, клиторный тип оргазма, и получила рекомендации, как с этим обходиться. Попутно Ирина сделала вывод, что совсем не одинока со своими проблемами, что нет у нее никакого изъяна, просто так задумала природа. И не ее одну. Интересно, как устраиваются остальные со своими типами оргазмов? Все это приводило к грустным выводам. Из-за чего вся эта сексуальная возня, которой поглощены все и вокруг которой все в жизни вертится? Мужчин еще можно понять, слишком примитивно устроены. Они даже в ухаживаниях своих шаблонны: одни и те же затасканные фразы, одни и те же сальные взгляды. Скачок — секс — облегчение, скачок — секс — облегчение. Так и скачут всю жизнь, козлы. А чтобы не скакать с букетами на старости лет, заводят себе жен. Там по укороченной схеме. Что-то вроде клапана на скороварке. Ирина понимала, что зря она злобствует, что все не совсем так. Семья, продолжение рода. Где бы она сама была, если бы не семья? Любовь опять же… Но сексуальные проблемы ее так измотали, заставили угробить на них столько сил и времени без всякого результата. Думала она и о том, что ей надо влюбиться, тогда все получится само собой. Но, во-первых, влюбиться по заказу невозможно. Она и так пыталась в себе эту любовь взлелеять, но не получилось. Во-вторых, из книг она также узнала, что любящие партнеры мучаются теми же проблемами. У них, то есть у женщин, тоже ничего не получается. Вопрос отпал сам собой. Действовать в том же направлении с учетом полученных знаний, решила Ирина.

Четыре месяца она продолжала свои эксперименты. Сергей всегда был под рукой, продолжал гореть и с охотой разнообразил сексуальный опыт, ни в чем ей не отказывая. Были постепенно испробованы все виды поз, оральный и анальный секс, от последнего Ирина отказалась для себя на будущее раз и навсегда из чувства брезгливости. Противно, да и больно вдобавок, хотя боль она умела терпеть. Когда же он несколько раз пытался довести ее до оргазма, языком и руками возбуждая клитор, она просто извелась. Зная себя и чувствуя, она сама проделывала это легко и просто, за три-четыре минуты, он же полчаса промучил ее. Ирина лежала в диком напряжении, чувствуя — вот-вот, еще чуть-чуть, а он сделал неверное движение — и все гасло, приходилось начинать сначала. Какое-то капризное было у Ирины либидо. При всем при этом ей еще приходилось умело скрывать свое раздражение. Так ни о чем и не догадался, дурачок, радуясь, что его красавица раскованна и изобретательна в постели, что встречал он в своей жизни нечасто. А в такой степени — никогда.

Вечером после его ухода, пресекая все попытки остаться у нее на ночь, она тешила себя сама и успокаивалась. Сергей был настолько влюблен, что рисковал все больше и больше, совсем изовравшись и дома, и на работе. Ему уже было на все наплевать. Несколько раз он пытался заводить с Ириной разговоры об общем будущем, но встречал холодный недоуменный взгляд. Больше не решался. Он не мог ее понять. Пылкая, страстная, любит его, иначе зачем бы встречалась. Она легко могла найти и холостого мужчину, и побогаче, выйти замуж и жить в свое удовольствие. Но выбрала его. От счастья кружилась голова. Распирала мужская гордость.

Все кончилось внезапно и без всяких к тому причин. После очередного свидания она сказала ему спокойным голосом:

— Сережа, знаешь, больше мы встречаться не будем. Я так решила. Ничего не надо спрашивать. Так будет лучше. Желаю тебе счастья. Ты был очень мил.

Он в этот момент стоял на пороге, уже одетый и обутый, собираясь поцеловать ее на прощанье. Удар был неожиданным. Сначала он не понял. Пытался кинуться обратно, крича что-то вроде:

— Подожди, так нельзя, давай поговорим, я все понимаю, люблю, — но вдруг наткнулся на ее взгляд. Так она на него еще не смотрела. Он замолчал, постоял немного, попятился и ушел, сгорбившись.

Две недели он не мог прийти в себя, потом боролся с самолюбием, через месяц начал унижаться и звонить ей. Она отвечала холодно, встречаться отказывалась. Два раза он приезжал и звонил в дверь. Она не открывала. Наконец подстерег ее после занятий.

Говорил на повышенных тонах, жестикулировал, короче, терял лицо на глазах у всех, а его тут знали многие. На все было наплевать, он боролся за свое счастье и любовь, так ему казалось. Ирина быстро увела его в сквер, на скамейку. Наступила весна, было тепло, и можно было поговорить без свидетелей.

Его мучила ревность. Если она любит другого, все еще можно исправить. Надежда не оставляла.

— У тебя есть кто-нибудь? — бухнул он тяжелый вопрос.

— Нет, — спокойно ответила Ирина. Боже, зачем она встречалась с ним и что в нем нашла? Нудный, прилипчивый, как все. Он раздражал ее. Она вспоминала свои сексуальные опыты, его влюбленное лицо, его довольный вид, когда он, насосавшись как пиявка, отваливался от нее, как она играла перед ним в эту совершенно ненужную игру. Конечно, виновата сама. Но по какому праву он вцепился в нее, пытается учинить этот дурацкий допрос? Сам изменял жене, пытался бросить своего ребенка. Сейчас придется сказать ему правду, иначе не отстанет, будет преследовать. Ничего, переживет.

— Ты не удовлетворял меня, понимаешь? Ты меня измучил и надоел. Я ничего от тебя в постели не получала. И больше не хочу тебя видеть.

Она быстро встала и ушла. Он остался. И бог знает, что он теперь думал. Удар был силен. И жесток. Но Ирина угрызений совести не чувствовала.

Она оказалась права. С ним все обошлось. Правда, не сразу. Как многие мужчины в подобных ситуациях, Сергей ударился в пьянку. Он бы ударился и в блуд, чтобы освободиться от Ирины окончательно, но не мог. Пропало желание. Пока встречался с ней, с женой почти не жил, а теперь ни с женой и ни с кем. Он пил месяца два, его уговаривали все друзья, угрожало начальство. Потом наконец опомнился, начал работать и через полгода уже вновь смотрел на студенточек. Ирину он не забыл. Ненавидеть тоже не мог. Но старался переключаться, не думать о ней. Она осталась для него загадкой.

Глава 9

После разрыва с Сергеем Ирина успокоилась. У нее было чем заняться. Надо было подобрать накопившиеся хвосты в институте, хотя она и старалась учебу не запускать. Давно не общалась с братом, соскучилась. Навестила его пару раз. Правда, смотрела на него теперь по-другому. Он оставался для нее единственным родным человеком, который всегда поддержит и защитит, но воспоминания о походе в театр на Таганке как-то повлияли на ее отношение к брату. Нельзя сказать, чтобы Ирина остро чувствовала и переживала любую ложь, вдобавок к ней не относящуюся. Ей приходилось врать и самой, нечасто, но приходилось. Теперь, когда она смотрела на Андрея, уже зрелого мужчину, нездоровое любопытство мучило ее: интересно, а как он трахался с этой бабой? А с женой? Каков брат в постели? Как он соблазняет женщин? Неужели так же пошло, как все? — брезгливо думала она. В семье у него все было ладно, отношения с Наташей ровные, ласковые. Но не видела она, исподтишка наблюдая за братом, чтобы он смотрел на нее такими же глазами, какими на нее саму недавно смотрел Сергей. В семейной жизни все быстро приедается. Живут они больше трех лет, родили ребенка, а дальше-то что? Уже надоели друг другу. Он бегает по бабам, она — скорее нет, но, может быть, тоже изменяет. Как скучно! Ирина для семейной жизни еще явно не созрела.

Она много читала. Хемингуэй, Фитцджеральд — после этих книг в душе оставалось чувство собственной никчемности. Мысли о будущем тоже одолевали. Она не боялась его, но часто задумывалась — что дальше? Зачем ей это образование? Биология не занимала ни в малейшей степени, как раньше медицина. На курсе было несколько увлеченных наукой маньяков. Один все носился с какими-то мерзкими жужелицами, вылавливал их по лесам и лугам, накалывал на булавки в коробках. У него в общежитии этих коробок уже накопилось от пола до потолка, а своими рассказами про жужелиц он доставал всех, кто не успевал убежать. Другая бредила генетикой, гонялась за научной литературой, жадно читала и собиралась проводить летом какие-то опыты. Ирина иногда им завидовала, но чаще они ее раздражали. В основном девочки занимались собой. Доставали косметику, модные тряпки, шастали по магазинам. Ходили в кафе. Периодически напивались в общежитии, иногда даже по-свински напивались, облевывая сортиры и комнаты. До следующей пьянки проводился «разбор полетов» — кто сколько выпил, что потом делал, с кем переспал и так далее. Ирину это не привлекало. Она ждала чего-то, прежде всего от себя. Учебный год заканчивался. Близилась сессия, затем — практика и каникулы.

К ней на курсе привыкли. Перестали таращить изумленно глаза. Девчонки поняли, что угрозы для них как опасный конкурент она не представляет, вряд ли Ирину заинтересуют их возможные скромные женихи. Они стали с ней охотно общаться, она делилась своей осведомленностью в вопросах моды, давала советы. После сессии поехали в лагеря на практику, где безмятежно провели время, собирая всяких червяков и бегая по лугам с сачками, копаясь в определителях и справочниках. Ирина спокойно наблюдала, как резвятся ребята, они в основном были младше ее на два года. Влюблялись, ухаживали, носили букеты цветов девочкам. Все очень мило и невинно. Девочки иногда уходили на природу, трахались с ухажерами, потом, холодея от ужаса, ждали месячных. Двое после практики сбегали на аборт. Но все равно все были довольны и веселы, молодость кипела в них.

Надо было куда-то ехать на каникулы. Сидеть в летней пыльной Москве Ирина не хотела. В родной город тоже не хотела. Общежитие разъехалось по домам, а она родительскую квартиру сдала, и больно ей было еще туда возвращаться. Однокурсница-москвичка предложила поехать в Крым. Отец ее достал две путевки на базу отдыха в Алуште. Ирина согласилась. У Тани, так звали сокурсницу, был свой расчет. Ехать одной было скучновато. Требовалась подруга. Девочка из хорошей семьи, остроносенькая, кривоногая, Таня не пользовалась успехом у противоположного пола. Хотя была интересна в общении, начитанна, остроумна. Но до общения тоже надо было дойти. Ребята обычно скользили по ней равнодушным взглядом, как по мебели, и пристраивались к смазливым дурочкам. Успев изучить Ирину, ее манеру поведения с окружающими, Татьяна не без оснований рассчитывала, что в их тандеме Ира будет привлекать мужчин, составится компания, они будут общаться, и Таня сумеет использовать свои достоинства. А там — кто знает? Вдобавок по ее наблюдениям у одной Ирины были средства на эту поездку. Она ни в чем себя не ограничивала. Шмотки — закачаешься, одни шубы чего стоят, ездит постоянно на машине. Наверное, нехилое наследство оставили ей родители. Татьяна припоминала, как кто-то рассказывал, что они погибли два года назад. Вроде бы в автокатастрофе. Интересно, кто они были? Такая красивая дочь. И далеко не дура. Только странная немного. Впрочем, такое пережить. Таня с ужасом подумала, что сама такое не пережила бы. Итак, в Крым. Летом Крым — это целый Вавилон. Казалось, пол-Москвы снимается и перемещается туда. Да и вся страна не отстает — ползут поездами, летят самолетами.

Ирина в Крыму тоже раньше бывала. Отдыхала вместе с родителями в доме отдыха в Судаке. Объездили тогда все побережье. Хорошо было. Солнце, море, шашлыки, веселые отец и мама. Вспоминала крымские скалы. Ласточкино гнездо, какой-то дворец с парком.

Хорошо ездить летом, особенно на юг. Много вещей с собой брать не нужно. Ирина кинула в сумку пару легких эффектных платьев, юбку, блузки, футболки, джинсы, шорты, босоножки, туфли — стоп, хватит. Купальник, главное, не забыть. Посидела, подумала — сунула в сумку таблетки. Запас у нее еще был. Она принимала их, встречаясь с Сергеем, потом бросила. Все обошлось. Пусть будут на всякий случай. Планов она не строила, желания ее не терзали, видимо, отвлеклась на практике, но пусть будут. Груз невелик. Завтра можно начать пить на всякий случай. Вдруг под настроение кто-нибудь подвернется? Таня ее не раздражала, с ней должен получиться нормальный отдых. Веселая, юморная.

Живописная маленькая Алушта встретила их жарким солнцем и морем, тихим и чистым. Штормов давно не было. Людей — полно. Полуголые тела лениво сновали по набережной. Поселились в отдельном домике. Сразу — на пляж, конечно. Ирина надела шляпу и темные очки, заметив при этом разочарованный Танин взгляд. Спрятала лицо, почти ничего не видно. А она-то надеялась сразу произвести фурор в рядах расслабленных пляжников. Что за публика тут, интересно?

Фурора действительно не получилось. Вокруг в основном резвились детишки и лежали мясистые пары среднего возраста. Никто на них не обращал внимания. Вечером пошли разведывать окрестности. Уже обгорели обе, кожу жгло, особенно у Тани. В пансионатах на танцплощадках играла музыка, на душе был праздник. Наплавались. Ирина заплывала далеко, могла по часу болтаться в море, не уставала. А сейчас усталость чувствовалась. Дорога ее утомила. Уснули обе как убитые.

Ирина быстро раскусила, что на отдыхе Таня отвела ей роль приманки. Слишком внимательно озиралась она по сторонам в поисках интересных объектов.

«Ладно, — подумала она насмешливо, — девочка неплохая. А что ей делать? Некрасивая». Щедро оснащенная природой сама, она раньше не задумывалась, а как живут некрасивые люди? Про мужчин не будем, ладно, а женщины? Как они знакомятся, кто их любит, как они могут возбуждать и каких рожают детей?» Собственно, и сейчас рядом сидела дама с внушительным шнобелем, кривыми желтыми зубами и корявой, другого слова не подберешь, фигурой. С ней была страшненькая девочка лет семи, а в море сейчас плескался ее толстопузый лысый муж. Ирине стало противно. Сами уроды и нарожали уродов. А они наплодят других уродов. Она посмотрела на Таню. Ну что она суетится, почему так стремится выскочить замуж, изловить кого-нибудь побыстрее? А может, она и права? Ну, некрасивая. Счастья хотят все. А что же ей самой дала ее красота? Постоянное, назойливое, липкое внимание людей? От него иногда так устаешь. Судьба обошлась с ней жестоко, отняв родителей, но красота тут была ни при чем. Насчет мужчин вот пока все получалось. Но тут у нее была фора. Она знала, что стоит ей пошевелить пальцем, и любой из них, самый умный и самый красивый, будет у ее ног. Бери — не хочу. А сколько придется изворачиваться той же Тане, чтобы хоть кого-нибудь изловить? Тут она вспомнила о своих мытарствах на сексуальной ниве и подумала: «А зачем это нужно? Пока с меня хватит. Буду отдыхать». И, пребывая в благодушном настроении после философских раздумий, решила при случае помочь Тане. Ну что ей стоит с кем-нибудь познакомиться?

В безделье, валянье на пляже и купанье в море прошло уже дня четыре. Девочки блаженствовали. Как-то вечером сходили на эстрадный концерт заезжей звезды, шатались по набережной, потягивали крымское вино в барах, пили кофе. Жизнь казалась праздником. Нельзя сказать, что на них не обращали внимания. Смотрели многие. А местные абреки просто уже надоели. Но от них, к счастью, было противоядие. Таня не могла понять как, но Ирина отваживала их одним взглядом. Несколько раз за ними увязывался то один, то другой, плелся следом и канючил. Через некоторое время Ира оборачивалась, поднимала черные очки и смотрела на преследователя. И он, поджавши хвост и бормоча что-то, неизменно ретировался.

«Они тебя боятся», — смеялась Таня. Ей самой, конечно, абреки тоже были не нужны.

Они сидели днем в баре, взяв по бокалу сухого вина, когда заметили за соседним столиком компанию из троих мужчин. Молодых еще, лет по тридцать или около того. Они о чем-то весело беседовали между собой, не обращая внимания на окружающих. По разговору, манере поведения и одежде в них угадывались свои — представители интеллигентного слоя, то ли богемного, то ли научного, трудно сказать, и, скорее всего, московского. Троица вела себя независимо, явно отдыхала. Мужчины не рыскали по сторонам, стремясь кого-нибудь зацепить взглядом. Были увлечены беседой. Явно обсуждали что-то случившееся недавно и весело ржали. Народу в баре было немного, сейчас в основном все валялись на пляже, а девочки, устав от жары, решили сменить обстановку. Таня, допив вино, отошла к стойке бара, чтобы взять кофе себе и Ирине. Ей пришлось подождать, пока его сварят. Она стояла и рассматривала бар, бармена и многочисленные пустые бутылки с яркими этикетками. А когда обернулась, держа в обеих руках по чашке с дымящимся кофе, то увидела за своим столиком рядом с Ириной одного из этих не обращавших ни на кого внимания мужчин. Он склонялся к Ирининому уху и говорил ей что-то: в баре играла музыка, было плохо слышно, Ирина сидела с невозмутимым видом. Оставшиеся за соседним столиком двое его приятелей молча наблюдали, ожидая результатов переговоров. Таня обалдела. Тут же ее посетила неприятная мысль, что момент был выбран специально, явно ждали, пока она отойдет. Но тем не менее, мило улыбаясь, она подошла к столику.

— Знакомьтесь, моя подруга Таня, — представила Ирина, нарушив правила этикета.

— Очень приятно, Дмитрий Васильевич, а для вас, Танечка, просто Дима, я еще не так стар.

«Но и не так уж молод», — злорадно подумала Таня, глядя на нового знакомого. Красавцем его назвать было нельзя, но подход к женщинам он явно имел. Вежлив, по крайней мере. Когда представлялся, привстал. Таня была воспитанной девушкой, и полное отсутствие хороших манер в студенческой среде коробило ее.

Наблюдательность Ирину не подвела, и она не ошибалась в своих мимоходом сделанных выводах. Веселая компания действительно прибыла из Москвы. Они отдыхали здесь уже третий год подряд, останавливаясь у местного деда — Петровича, имевшего обычный для Алушты домик с садом неподалеку от моря. Петрович года четыре назад овдовел и пока, стойко отбиваясь от всевозможных невест, которых ему постоянно навязывали соседи, родственники и знакомые, жил один, сдавая, как вся Алушта, комнаты отдыхающим все лето. Ребята эти ему нравились. Он третий год оставлял за ними комнату, они жили у него по месяцу, проводя тут свой отпуск. Хорошие постояльцы: никаких визгливых детей, «чистое белье» не обнюхивают, менять не требуют, никаких болезней, а по вечерам дед с удовольствием иногда разделял их компанию. Пили вино, ели фрукты из сада, забавляя деда байками про московскую жизнь. Получая от них телеграмму, дед никого не пускал на постой. Короче, всех все устраивало. Иногда ребята и девок таскали, ночевали с ними в летнем домике-сарайчике во дворе. Он их понимал и даже одобрял. А что, молодые — пусть веселятся. Лешка и Игорь женатые, слава богу, и дети есть, а этот Димыч, бедолага, все скачет. Уже пора бы и остепениться, детишек нарожать. У самого Петровича дети, конечно, уже давно выросли, были и внуки, но наезжали они к нему редко, несмотря на наличие моря и сада. Эти прелести они имели свои, хотя жили и не в Алуште, а вдовствующий дед не мог должным образом кормить внуков и присматривать за ними летом. Вдобавок дед любил выпить, и нянька из него получалась ненадежная.

Лешка, Игорь и Димыч дружили давно. Познакомились они в студенчестве в походах и с тех пор частенько отдыхали вместе, сначала лазали по горам, нравилось им нервы щекотать, заниматься альпинизмом, а затем, с возрастом, это модное увлечение забросили. Обленились, романтика из них повыветрилась, да и какой настоящий отдых без баб? Отпуск всего месяц в году и провести его следовало достойно, чтобы потом не было больно, и обидно, и так далее. Зато у них был достойный предлог, чтобы смыться из семьи и не быть ни в чем заподозренными. Лешку и Игоря жены из дома отпускали, глядя на огромные рюкзаки с альпинистским снаряжением, набитые спальными мешками, всяческими карабинами и прочим тяжеловесным барахлом, в том числе консервами. Консервы, кстати, они оставляли Петровичу, и он потом питался ими зимой. Все эти уловки касались только Лешки и Игоря, а Димычу были ни к чему, но самое обидное, что он в последний раз тоже был вынужден набивать свой старый рюкзак, который с трудом нашел впопыхах на антресолях. За день до отъезда позвонил паникующий Лешка и сообщил, что любимая супруга собралась провожать его на вокзал, и если Димыч приедет с сумкой, то как же они с Игорем будут выглядеть вдвоем с рюкзаками. Димыча просили не ставить под удар всю операцию. Жалко было ребят, и он по мере сил постарался. Конечно, и в самой Алуште был риск нарваться на знакомых, но здесь всегда можно было отболтаться — спустились, мол, с гор, ненадолго, поесть по-человечески, помыться и поплавать в море. Так, слегка законспирировавшись, и отдыхала веселая троица.

Накануне вечером, устроившись во дворе под дедовой старой шелковицей и изрядно уже нахлебавшись местного вина, травили байки и завели, конечно, разговор о бабах. Надо отдать должное, половые связи не были для них самоцелью, особенно, что удивительно, для Димыча. Впрочем, это как раз неудивительно. Во-первых, в этом смысле Димыч был эстет. Во-вторых, у него была квартира, он, везунчик, жил один и мог делать что хотел, когда хотел и с кем, по возможности. Наверное, поэтому и не торопился расставаться со свободой, хотя было ему уже тридцать и со лба на затылок начала расползаться плешка. Лешка и Игорь были на два года моложе и симпатичней, особенно Лешка, высокий голубоглазый блондин с хорошей мужской фигурой, еще не обвисшими мышцами и сексуальной ямкой на подбородке. Игорь был пониже, поплотнее, носил интеллигентную бородку и брал интеллектом и начитанностью. У Димыча, с его мимикой и обезьяньей внешностью, были свои козыри. Он легче всего знакомился с дамами, не отпугивая их откровенными намерениями, находя взаимность легко и просто, как бы играя роль друга. Все трое цену себе знали, всеядностью в отношениях с женщинами не отличались, скорее, наоборот, были капризны и требовательны.

— Что-то в этом году здесь не видно ничего интересного. Баб полно, а глаз кинуть не на кого. Девки, хоть и молодые, а корявые какие-то, — сказал Лешка. — А дамы жирноваты. Все-таки уродуют роды женщин, что ни говори. Моя тоже пять килограммов уже набрала, и я чувствую, что это только начало. Жрет и жрет, как в последний раз.

— Наверное, еще не подъехали. Сезон только начинается, — предположил Игорь. Лешкины откровения насчет жены его коробили. Себе он такого никогда не позволял, хотя легко позволял все остальное.

— Ладно, не хотел говорить, — хитро прищурился Димыч, — но я вчера вечером на набережной такую красотку видел, между прочим, одну, с подружкой. Подружка, правда, так себе, на три с минусом, — у Димыча была незамысловатая школьная оценка женской красоты. — А эта — высший класс.

— А эта на сколько? На четыре с плюсом потянет? — ядовито поинтересовался Лешка.

— Эта без оценок. Таких баб не оценивают. Они сами оценивают. Я, честно говоря, таких еще не видел. Не попадались. Не знаю, отдыхает она тут или просто заехала.

Курортники действительно развлекались, разъезжая по всему побережью.

— Но если увижу, покажу. Да вы и сами заметите. Такое зрелище не пропустишь. Честно, говорить вам не хотел, думал при случае сам заняться, но чувствую, не потяну. Да и вы вряд ли. Хотя, кто знает, что за птица. Скорее всего, студенточка.

Заинтриговав таким образом дружков, Димыч перевел разговор в другое русло. Вчера, заметив на набережной Ирину с Таней, он хотел подойти, но впервые в жизни почувствовал несвойственную ему робость. Посмотрел, как они едят мороженое, и ушел.

Сегодня, сидя в баре и травя анекдоты, он заметил эту парочку девиц, по-прежнему без компании. Они вошли, взяли по бокалу сухого и устроились неподалеку за столиком. Димыч напрягся и, прервав разговор, произнес тоном диктора, объявляющего учебную тревогу:

— Внимание, по сторонам не смотреть, она здесь.

— Кто, вчерашняя? — оживились оба, за время многолетней дружбы и похождений научившись понимать друг друга с полуслова.

— Вчерашняя. Продолжайте разговор и не крутите головами, идиоты. Вы можете все испортить. Слева от меня. Кто пойдет на переговоры?

— Кто? Он еще спрашивает. Ты, конечно, старый бабалаз. У тебя получится, мы в тебя верим. Ты нас еще не подводил.

— А если подведу? Потом тяжеловато будет вам все замазывать, — тут он увидел, что Таня встает и отходит к стойке.

— Лови момент, пошел. — Они буквально вытолкнули Димыча из-за столика. Вчерашней его характеристике поверили оба сразу и безоговорочно. Димыч, конечно, мог на старости лет влюбиться и в какую-нибудь страшненькую девочку. Но вкус у него был, и в женской красоте он разбирался. Лешка и Игорь были знакомы с некоторыми из Димычевых подружек, и каждый раз изумлялись, как ему удавалось подцепить таких красоток. Причем сам Димыч реагировал на них совершенно спокойно, мол, только с такими женщинами я и могу иметь дело.

Итак, два лжеальпиниста сидели за столиком, с нетерпением ожидая возвращения парламентера. То, что его сразу не отшили категорически, вселяло в них надежду. Потихоньку они начали строить коллективный план обольщения неведомой красавицы. Арсенал богатым не был. Ну что они могли?

— Сходим в ресторан. Покатаем на моторке. — Моторку через Петровича можно было достать у соседа. Они ее уже освоили. — Так, полазим по побережью, съездим с ними в Судак.

Сгоряча даже решили полазить по скалам на глазах у девиц. Потом опомнились.

— Да подожди ты, Леша, не суетись. Давай сначала познакомимся. Может, там и суетиться не из-за кого. — Скосили глаза. Димыч разливался соловьем, за столиком их уже сидело трое. Наконец они получили знак: Димыч привстал и махнул рукой. Медленно встали и лениво подошли, пялясь на девиц вприщур.

— Знакомьтесь, девочки, это мои друзья, Игорь и Леша. Я вот тут предлагаю девочкам, погода хорошая, море тихое, почему бы нам не покататься на моторке? — щебетал Димыч, оправдавший доверие самым наилучшим образом и уже овладевший ситуацией. Девочки переглянулись.

— Почему бы и нет, — ответила Ирина, в упор рассматривая новых знакомых. Таня, конечно, опять оставалась лишь фоном.

Все пятеро хорошо отдохнули. Игорь с Лешкой, оправившись от первого потрясения, забегали, как пацаны, наперебой старались угодить, придумывая все новые развлечения. Димыч занял позицию наблюдателя, но в общем веселье участвовал. Он был поопытнее и постарше и сразу понял двусмысленность ситуации. «Одна баба, двое мужиков, что может быть хуже?» — размышлял он, сразу вычеркнув себя из списков соискателей и жалея приятелей. Еще передерутся. Ему уже раза два приходилось нейтрализовать обстановку. Тане же удалось найти свое место в этой компании, она удачно шутила и вела себя просто и естественно, и Димыч все чаще поглядывал в ее сторону с интересом. Поведение Ирины было непонятным. Она не кокетничала откровенно, чаще отмалчивалась и была как будто больше погружена в собственные мысли. Умная Танечка о себе рассказывала охотно, об Ирине, несмотря на ненавязчивые расспросы приятелей, старалась умалчивать. Совсем уж лишним будет добавлять, что альпинисты скрывали свое семейное положение. Но, как потом выяснилось, это никого не интересовало всерьез.

Ирине было хорошо, спокойно. Новые знакомые забавляли ее, Таня не раздражала. Ей и хотелось поразвлечься с кем-нибудь из ребят, в принципе, они ей нравились, даже страшненький Димыч, но не хотелось ломать компанию. Первый неудачный опыт ушел в прошлое, проблема осталась. Ее взгляд все чаще останавливался на Лешке. Ирина просто выбрала самого симпатичного из них, особо не раздумывая. Влюбиться и на этот раз не получалось, у нее просто вновь появилось желание, безадресное, как и тогда, год назад.

Это было трудно, как говорится, но они смогли. Танечка уже вторую ночь не ночевала в домике, пытаясь скрыть это от Ирины. Уходила поздно, думая, что она спит, приходила под утро. Ирина знала, что она проводила время с Димычем, но ни о чем ее не спрашивала, разыгрывая неосведомленность. Днем эти двое старательно делали вид, что ничего между ними нет, и они просто не выспались. Морской воздух так действует на организм, что постоянно клонит в сон. Зачем им была нужна эта игра, непонятно, но все подыгрывали. Лешка и Игорь начали тихо беситься, заранее подозревая друг друга, что предпочтение отдано сопернику.

Все получилось для Ирины довольно скучно, хотя и осталось тайной для остальных. Стоило ли тратить столько усилий? Счастливый Лешка увел ее в укромное место на побережье, долго объяснялся в любви, ласкал полночи и трахал, сначала нетерпеливо и быстро, потом долго и размеренно. Он был как заведенный, не уставал. Утром же остался просто измочаленным, глядя на Ирину одуревшими глазами. Сознался, дурак, в наличии у него жены и сына, умолял простить за обман и обещал все исправить. Любовь предрасполагает к откровенности, и именно это чувство он испытывал, глядя на Ирину и держа ее в объятиях. А теперь, когда она наконец-то была его, он уже готов перекроить свою жизнь вдоль и поперек. Ирина его и не слушала. Лежала на заботливо подстеленной им куртке и думала, время от времени кивая головой в ответ на его излияния. Почему так у нее все получается? Зачем ей все это и о чем тут разливается соловьем этот самодовольный болван? Ведь на сей раз даже играть не стала, решив, что пусть все будет так, как есть. А ведь так хотелось секса! Романтическая обстановка, шепот волн, лунный свет и так далее. Да и Лешка, в принципе, ей нравился. Сильный, симпатичный, неглупый. Чего тебе еще надо? — уговаривала она себя, а точнее, непонятное, хитрое и коварное существо внутри себя.

Стараясь не портить остаток отдыха, приказала Леше скрыть «их чувства» от окружающих, никому не создавая проблем. И хотя его распирало желание похвастаться друзьям, тем более что планы на будущее он строил самые серьезные, гнева Ирины он боялся. И друзей терять не хотелось.

Ее план удался. В домик она вернулась пораньше, Тани еще не было. Оставшиеся три дня прошли спокойно, даже весело. Игорь успокоился, поняв, что времени ни на что нет, Леша был мыслями в счастливом будущем, Таня, похоже, была влюблена, а Димыч, как всегда, невозмутим и мудр, как змей. Вернулись в Москву на разных поездах, но почти одновременно. И каждый вез с собой свой багаж. Лешка — неожиданное счастье и твердое решение сменить жену толстую на тонкую и в тысячу раз красивей, Игорь — свое отдохнувшее тело и чистую, как слеза, на этот раз, совесть, а также воспоминание о необычной красоте, которая редко встречается в природе, Димыч же вез непонятно что — воспоминания о молодой некрасивой девочке, которая в общем-то была ему и ни к чему, но чем-то его зацепила. Не зря же он прогулял с ней на старости лет несколько ночей, ему действительно было легко и радостно. Хотя прогулял ведь просто так, сказать — никто не поверит. Старый ловелас Димыч выгуливает по ночам на природе девицу, как собачку. Ему самому было смешно. Говорили ни о чем и смеялись, как школьники. Наверное, уже в детство впадаю или импотенция начинается. Ему и не хотелось трахаться со страшненькой Танечкой, только болтать. Вспоминал со смутным беспокойством Ирину, ее удивительное лицо, странные огромные глаза, в которых невозможно было ничего прочитать, точеную легкую фигуру. Редкая красавица, Димыч таких не встречал. И тут в нем зашевелилось подозрение. Он хорошо знал своих друзей. Отчего это Лешка всю дорогу не в своей тарелке, такой задумчивый, не ржет, как обычно? Скорее всего, влюбился, понятно. Кто бы не влюбился? Хорошо, что красотка оказалась морально устойчивая и не довела этих двух идиотов до междоусобицы, потом бы не разнял. А может, она просто фригидная, с красавицами это бывает часто. Несут себя, как дар небес, а в постели — ноль, размышлял многоопытный Димыч. Через день Димыч убедился, что его подозрения оказались не напрасны. Он сам заварил эту кашу и сам ее месяца два расхлебывал. Сначала приютил в своей квартире Лешу с чемоданом, но счастливого и полного надежд и планов. Затем вытирал этому идиоту сопли и терпел пьяную рожу, по утрам опохмелял, ездил к его жене, уговаривал. Ездил даже, хоть и через силу, на разборки к Ирине, узнав правду. Она поразила его своим безразличием и холодным спокойствием. Испортила, гадина, жизнь мужику. Ничего не добился. Лешка сначала обещал покончить с собой, но через два месяца оклемался. Димыч чувствовал свою вину и был терпелив, занимаясь доморощенной психотерапией, когда тот еще что-то соображал. Мужик с трудом оправился, как после тяжелой болезни. И через три месяца, вздохнув с облегчением, Димыч водворил друга на место, в лоно семьи. От Игоря все эти последствия удалось скрыть.

Глава 10

Наступил сентябрь, началась учеба. Для Ирины все шло своим чередом. Светлые воспоминания об отдыхе все-таки были отравлены этим дураком Лешей. Она вынуждена была дать ему свой телефон и адрес, чтобы там, на юге, как-то его нейтрализовать. Ну а потом, без скандала, решить проблему по-тихому. Но надежды не оправдались. Этот болван не нашел ничего лучшего, как ввалиться к ней без звонка, с радостным криком, что он ушел из семьи. Еле выставила его за дверь. После разговора с Димычем Ирина почувствовала себя несчастной. Что особенного она сделала и в чем ее вина, непонятно. Этим занимаются все, а уж этот доброхот Димыч, который пытался, хоть и не напрямую, в чем-то ее обвинить, вообще пол-Москвы перетрахал. Лешка ей сам рассказывал. А у нее в жизни это второй. Ну и что ей теперь делать со своей красотой? Закрыться, сидеть и не выходить из дома? Ждать, пока состарится? Или не смотреть ни на кого? Да она и так не смотрит. Ей от этой связи меньше всех перепало. Было бы хоть за что. Ирина вспомнила Лешкино лицо там, на берегу, и еще больше обозлилась. Он хоть счастлив был, это видно, а я что? Она впервые в жизни после этого визита попыталась напиться. Коньяк у нее в доме был. Ирина старалась организовать свою жизнь и быт по примеру родителей. У них в доме был бар, всякие коньяки и вина — все это держалось для гостей. Родители сами почти не пили, а уж Ирина тем более.

— Этот пьет, тот пьет, — она вспомнила Сергея. Для нее не осталась тайной его пьянка после их разрыва. — Мне, наверное, тоже надо напиться. Может быть, легче будет. — Ей действительно было жаль себя и обидно. — Что мне теперь делать? Замуж выходить? Я завою от тоски. — Перед Ириной всплыло лицо брата и его жены. Это любящие примерные супруги. А как же тогда не любящие? Налила себе полстакана коньяка, зажала пальцами нос и выпила. Но опыт с пьянством не получился, потому что через пять минут здоровый Иринин организм все погнал обратно и ее чуть не вывернуло наизнанку над унитазом. — Пить, оказывается, тоже надо учиться, не только трахаться, — мрачно подумала она и улеглась спать, все таки немного успокоившись.

Проснулась в хорошем настроении, доказав себе, что она никому ничем не обязана, в красоте своей ну никак не виновата и вообще хорошо, что она у нее есть. Ирине исполнилось двадцать. День рождения они отметили с братом и Наташей, сходив втроем в ресторан. Больше она никого не приглашала. Пили, ели, вспоминали родителей. У Андрея и Ирины в глазах стояли слезы. Только эта грустная нота омрачила их веселье. Ирину приглашали танцевать, пытались знакомиться, она разошлась, со смехом что-то врала ухажерам. Двадцать лет, умница, красавица. Все было впереди.

Учеба продолжалась, отнимая свободное время. Та же зоология, анатомия, биохимия. Те же лабораторные. День-ночь, день-ночь. Время летело быстро. Пару раз столкнулась с Сергеем в коридоре. Он вежливо поздоровался, она вежливо ответила. Слава богу, здесь все в порядке. И связь никто не обсуждал, по всей видимости. Наверняка не знали, а слухам могли и верить и не верить. Все это уже в прошлом. Он не вызывал у нее никаких эмоций. Скорее даже вызывал улыбку. Она вспоминала свой первый опыт и смеялась. Что ее так веселило, было непонятно.

Ирина теперь была уже зрелой здоровой девушкой. Как ни утихомиривала она свою природу, совладать с ней не могла. Внутри нее сидел опасный зверь, который выходил из-под контроля и руководил ее желаниями и поступками. И с ним, как показал опыт, нельзя бороться обычными человеческими средствами. Однажды ей приснился сон, который закончился таким сильным оргазмом, что она еле отдышалась, проснувшись часа в три ночи. Ей со сна припомнилось, что она даже кричала. Приснилось, что ее насилуют двое, догнав в лесу и повалив на землю. Она чувствовала сначала ужас, а потом настолько острое наслаждение, что, не в силах сдерживаться, кричала странным хриплым криком. Она действительно кричала. Потом крепко заснула и проснулась такая довольная и спокойная, что не могла понять, было это или не было. Подивилась своей буйной фантазии.

Через два дня сон повторился. Днем желания ее уже не беспокоили, организм перешел на саморегуляцию. Сначала она испугалась, что сходит с ума, потом почувствовала облегчение.

В каждом из нас сидит свой маленький шизофреник. Не надо его трогать и злить, и все будет в порядке. А то можно выпестовать в большого.

Ирина была вполне нормальной здравомыслящей особой. И всей своей жизнью это подтверждала. В истерики не впадала, всегда была спокойной и уравновешенной, жизнь свою организовала расчетливо и грамотно, несмотря на молодость. Любая другая сдурела бы от неограниченной свободы, которая была у нее, от денег, так легко ей доставшихся, а от бесконечного мужского внимания уж тем более. Она же все это переваривала легко. Отношения с окружающими поддерживала ровные, независимо от пола, средствами распоряжалась осмотрительно, денег на ветер не бросала, но и не жадничала, все в пределах разумной необходимости. Училась без желания, но добросовестно, хотя никто не заставлял. Стержень в этой девочке был. Трагедию в семье она пережила и не сломалась. Имела власть над людьми, но не пользовалась ею в своих целях. Правда, у нее пока и целей никаких не было.

Сны продолжали ее навещать. Ирина к ним привыкла. В каждом из них было насилие над ней в разных видах, и каждый приносил ей блаженное удовлетворение. Насильники из снов были с неразличимой внешностью, но определенно мерзкие. И, поскольку Ирина была по натуре любознательна, добросовестна и дотошна, а психоаналитиков тогда в природе не было, она опять полезла в книги. Доступ в библиотеку у нее был, и она долго корпела над переводом с английского, пока наконец не выяснила, что у женщин это встречается часто, что они подсознательно хотят видеть себя жертвами и что это заложено в генах в результате эволюции человека на протяжении веков.

«Спасибо, открыли глаза, — подперев голову рукой, думала Ирина, сидя над книгой в библиотеке. — И что мне с этим подсознательным стремлением прикажете теперь делать? То клиторный оргазм мешает, то эта вот хреновина. Сны замучили».

Говорят, что лишние знания — лишние скорби. И предпочтительнее изучать окружающий мир, а в себе лучше не копаться, любить свой организм таким, какой он есть. В основном умные люди так и делали, если не считать всяких страдальцев от науки, прививающих себе черную оспу и сифилис и отправляющихся добровольно на съедение людоедам и крокодилам. Ирина была умна и страдать за кого-либо не собиралась, но ее сбила с толку как раз наука. В голове созрела идея, которую она намерена была осуществить в ближайшее время.

Она хотела, чтобы ее изнасиловали. Неожиданно, грубо и мерзко. Ей часто представлялась эта картина, всякий раз возникало сильное желание, и она легко кончала. Но если любовника найти было просто, то насильника тяжеловато. Да и существовала опасность остаться не только изнасилованной, но и убитой. В газетах еще тогда об этом не писали, но слухи доносились часто. Там нашли труп, здесь нашли. Молодые, красивые, изнасилованные. Такой исход эксперимента ее, естественно, не устраивал. Но ведь что такое изнасилование? Это когда с тобой совершают половой акт без твоего желания абсолютно неприятные для тебя типы. Причем лучше многократный и при свидетелях. От одних мыслей об этом она начала возбуждаться. Чтобы не было риска, ситуацию, в принципе, можно смоделировать. И проверить заодно еще одну вещь.

Надо сказать, что Ирина осуществила свой план не сразу. Надо было уловить удобный момент как для себя, чтобы не забеременеть, так и для другой стороны. Все не так просто.

Была середина второго курса. Сессия еще не началась. Общежитие гудело каждый вечер. Если кто-то думает, что в сердце Родины, в самом главном и престижном вузе страны, грызет гранит науки с исключительно благими целями цвет советской молодежи, то это, бесспорно, так. Но не всегда. Максим, Толик и Колька были питомцами рабфака, прошли армию, а кто ее прошел, тому уже ничего не страшно. Даже институт. Учились с трудом, все-таки подбирая хвосты, чтобы не быть изгнанными. Нагловаты, туповаты, нахраписты. Своего в жизни не упустят. Не упускали и баб. Обсуждали потом своих подружек, смачным матом пересыпая подробности. Хотя, по сути, были не злы, общительны и просто жизнелюбивы. Последнее качество, наверное, было приобретено в армии. Как же не любить такую жизнь, если тебе недавно наглядно продемонстрировали ее изнанку? Вся троица еще с рабфака поселилась вместе. Они и внешне были похожи друг на друга, как братья, — не слишком чистоплотны, да и рожи интеллектом не изуродованы. Кстати, именно из таких ребят и проклевывались потом ретивые руководители производства, видные хозяйственники, секретари райкомов и обкомов и бойцы невидимого фронта. А сейчас на курсе их недолюбливали, москвичи брезгливо сторонились, а приезжие иногородние дети интеллигентных родителей, проживавшие в общежитии, также не стремились к общению. Хотя случались иногда и совместные пьянки.

Короче, большей гадости, чем эти три рожи, Ирина для себя в окружающем ее мире не обнаружила, поэтому и решила здесь остановиться.

В один из вечеров, постучав и услышав в ответ матюки, она открыла дверь к ним в комнату в общежитии. В нос ударил запах какой-то кислятины и нестираных носков. Вдобавок было накурено. «Ну и букет, вырвать может», — подумала Ирина и начала играть свою роль. Надо сказать, что даже эти орлы струхнули, поняв, что от них требуется, в выражениях Ирина не стеснялась, оглушив их для начала довольно редкими матерными выражениями, причем выражалась непринужденно, как будто это была ее родная речь. А чтобы снять испуг и напряжение, поставила на стол бутылку коньяка, мол, у меня сегодня праздник, хочу расслабиться и познакомиться поближе. К счастью, они и так задумчивостью не страдали, а в таких случаях думать у мужчин совсем не принято. Неожиданное счастье привалило, да еще и коньяк, а пили они его нечасто. За первой бутылкой Ирина извлекла и вторую, потребовав закрыть дверь и соблюдать тишину, чтобы никто не вломился. Выпила и сама немного, чтобы их не отпугивать, и так косились сначала опасливо, подозревая провокацию. Потом успокоились и расслабились. А потом начали осуществлять план Ирины, нализавшись уже изрядно к тому времени. Какой это наш человек может вытворять такое на трезвую голову? Да еще с кем? Это же сдуреть можно. Рассказать — не поверят. Ирина участвовала во всем активно, чутко прислушиваясь к собственным ощущениям, сказав им только одно: пусть делают с ней, что хотят. Желание взаимно. Они старались как могли. Были сильны и молоды. И по очереди, и по двое, потом опять по очереди, потом все вместе. Распалились, рожи красные, тупые, пьяные, в глазах похоть плещется — как раз то, что надо. Ирина не зря сюда пришла, не зря сидела в библиотеке. Ей удалось обмануть свой организм, прищучить наконец вывернутую наизнанку сексуальность. Все происходило с точностью до наоборот. Сначала ничего, потом пошло по нарастающей, пошло, не останавливаясь, она стонала, хрипела, потом билась в конвульсиях, оргазм сотрясал ее существо до последней клетки. После передышки все повторилось снова. А на них она старалась не смотреть.

К утру компания обессилела. Волшебная ночь закончилась. Ирина пришла в себя, оглядев троицу уже спокойно. Чувство омерзения не исчезло. Все правильно. Так и должно быть. Опыт удался, и она, одевшись, закрыла за собой дверь, оставив изумленных рабфаковцев в состоянии шока. Доехала домой на машине и легла спать. Воскресенье, можно отоспаться.

В общаге, кроме них, ее никто не видел. А они, очухавшись к вечеру после пьянки и блуда, хотя две бутылки на троих не доза, подумали каждый по отдельности, что видели удивительный, сказочный сон. Потом вспоминали вместе, обсуждали подробности и довольно ржали.

Недоумевали, конечно: и что это на нее нашло? Они об этом и не мечтали. С некоторой неловкостью в душе ждали понедельника и дружно явились на первую лекцию, вылавливая глазами Ирину. Им было любопытно, как она будет теперь себя вести. Она же вела себя так же, как и раньше. Особенно на них не смотрела, но и глаза не прятала. Скользила равнодушным взглядом, как по столу. А когда Толик сунулся к ней что-то спрашивать с развязным видом, то наткнулся на такой взгляд, от которого даже его наглая рабфаковская натура пришла в замешательство, и он счел за благо ретироваться. Конечно, были потом и попытки придать огласке ночное происшествие, показывали даже в общежитии бутылки из-под коньяка, но поскольку других доказательств Ирининого демарша не было, то им никто не поверил, решив, что три дурака допились до ручки. А они после этого ее зауважали. Силу почувствовали.

Глава 11

Осознав, какую свинью подложила ей природа, свои эксперименты Ирина решила прекратить. Она не особенно переживала то, что случилось, была скорее довольна, но при воспоминании об общаге, всей обстановке, включая запах, витавший в комнате, и вонь от этих трех козлов, не изнурявших себя гигиеной, ее неизменно посещало омерзение. Старалась об этом забыть. Остро помнилось наслаждение, но о нем тоже старалась забыть. Забыть и похоронить навсегда такой способ получать удовольствие. Да и фокус этот второй раз уже просто так ей не пройдет. Сейчас обойдется, она была уверена. Вряд ли грязным недоумкам кто-нибудь поверит, даже если кинутся рассказывать. Так оно и вышло, она не ошиблась. Их тоже отшила хладнокровно, больше не подходили.

Сдав сессию, Ирина съездила в свой родной город, повидала школьных подружек. Все они учились в институтах, одна собиралась замуж. Жили незатейливой серенькой жизнью. Свои маленькие радости, свои мелкие проблемы. Квартиру пришлось пересдать. Она с беспокойством думала, что еще года два — и деньги от сдачи квартиры останутся единственным источником ее существования. Ничего, к тому времени она уже почти закончит университет, начнет работать. В молодости мало кто заглядывает в будущее даже на месяц, благоразумная Ирина заглядывала на годы. Сейчас она уже начала экономить, к Шурику за тряпками наведывалась все реже. Пока можно было жить, ни от кого не завися, а это главное.

Удар был нанесен, откуда она не ожидала. И очень сильный. Настолько сильный, что даже гибель родителей она перестала вспоминать как трагедию. Случайно Ирина нащупала у себя в животе какую-то опухоль. Немного испугалась, болячки всегда были от нее далеки, и пошла к врачу. Ее отправили к гинекологу, а там, посмотрев, резанули как ножом:

— У вас беременность. Пятнадцать недель. Вставайте на учет по месту жительства.

Хорошо, что пошла в хозрасчетную поликлинику, а не в студенческую.

— Как беременность? Наверное, ошибка. У меня же все в порядке. Недавно были месячные. Все в срок, никаких задержек. Не тошнило, не рвало. Вы что-то путаете, — цеплялась она за соломинку.

Пожилая женщина-врач смотрела на нее с жалостью, вероятно, насмотрелась на таких за свою жизнь.

— К сожалению, не путаю. Ребенок через полтора месяца зашевелится. Вы почувствуете. А то, про что вы говорите, бывает. И месячные, и токсикоза нет. Такая, дорогая моя, у вас природа. — Девочка красивая, жалко. Придется ей рожать, никуда не денется. Вроде бы не дурочка. — Что же вы не предохранялись, если ребенок вам не нужен?

— Предохранялась. По циклу. Я была уверена. — Ирина еле выговаривала слова. — Неужели ничего нельзя сделать? — спросила в отчаянии. — Понимаете, я никак не могу рожать, никак.

— Мой вам совет. Самое главное — не изуродуйте себя сгоряча. Вам еще жить и жить, вы такая красавица. А замуж выйти за отца ребенка нельзя? — Ирина в ответ только усмехнулась. — Ну тогда последний выход. Если совсем не нужен — родите и откажитесь, — в голосе звенел металл, — но не пытайтесь прервать беременность. Сейчас это очень опасно. Вы можете погибнуть. Всего вам хорошего. — Ирина закрыла за собой дверь.

Странное существо — человек. Когда слышит, что у соседки Марьи Петровны из тридцать второй квартиры, которую он хорошо знал с раннего детства, обнаружили рак, то про себя отмечает — жаль, испытывая подсознательное чувство облегчения, хорошо, что у нее, а не у меня или у моей матери. Как будто этих раков строго определенное количество и на всех не хватит. Когда же кто-нибудь узнает, что девчонка Ленка из соседнего подъезда родила, то чувства жалости вообще никто не испытывает, не примеряет на себя ситуацию. Сразу думает — вот дура: во-первых, с кем-то трахалась, во-вторых, дура, что не предохранялась, в-третьих, дура, что пропустила срок для аборта. То есть молодая мамаша и есть дура в кубе. К Ирине ну никак все это нельзя было отнести. Дурой она не была. Все знала, обо всем имела представление. И почему сейчас это свалилось на ее голову, остается только гадать. И сделать вывод, который обычно делают, не доискавшись причин: наверное, судьба.

Ирина была, конечно, не из тех, кто, сложив лапки, покоряется всем превратностям судьбы. Мало ли что этой судьбе вдруг захочется? Человеку на то и дан разум, чтобы ей сопротивляться. Как ни была она деморализована после визита к врачу, надежда все-таки ее не покидала. Такого просто не может быть. У меня, абсолютно здоровой женщины, вдруг организм дал сбой. Она сходила еще в одну больницу. Потом пришлось поверить. Забросив учебу, Ирина действовала. Аборт в такие большие сроки уже никто не соглашался делать. Она умела использовать людей, влиять на них. В ход были пущены все имеющиеся в наличии средства — ее красота, воля, связи и, наконец, деньги. Она готова была отдать все, что у нее было, чтобы вырваться из этого капкана. Нашла все-таки выход, договорилась. Ее предупредили, правда, что опасность есть, и детей может не быть, и, в крайнем случае, сама может погибнуть. Ирина верила в удачный исход, была готова. Жизнь ребенка висела на волоске.

Так у нас получается, что женщина в силу своей природы имеет возможность решать извечный гамлетовский вопрос: быть или не быть. Изначально все было задумано, конечно, иначе, но вмешалась вездесущая медицина, и женщина эту возможность получила. Многие были бы, наверное, шокированы, узнав всю правду об обстоятельствах собственного появления на свет. Папа накануне пришел домой пьяный, поэтому мама через два дня ликвидировала сына. Или дочку. Или — на работе обещали дать квартиру — мама уже сидит дома, никуда не идет. А ведь собиралась. Казнить нельзя помиловать. Благодаря каким жизненным обстоятельствам расставляются запятые в каждом случае? Хорошо, что в основном все пребывают в счастливом неведении. Идут разговоры по вечерам в постели, или в стогу сена на лоне природы, или даже на трамвайной остановке, везде можно решить при желании этот вопрос: быть или не быть. Нежный взгляд, или нахмуренное, безразличное лицо, или даже взгляд, брошенный исподволь украдкой на проходящую мимо красотку и уловленный тут же идущей рядом — и запятая переставлена. Как хорошо, повторяю, что мы ничего этого не знаем, рассказывать потом не принято. А то многим было бы обидно, несмотря на то что их родили.

Но все эти тонкости Ирину не волновали. Сомнений у нее не было никаких. Совсем другая ситуация. Конечно, можно поднапрячься и найти выход, родить и вырастить. Но для нее гнусным был сам по себе этот неожиданный результат ее экспериментов. Ну узнала она правду, но почему за правду должна расплачиваться таким образом? Это было несправедливо, как и с какой стороны ни подойти. А когда она думала о том, что получилось в результате, что там за плод растет у нее в животе и нагло сосет из нее соки, ее запоздало начинало тошнить. Три мерзкие пьяные тупые рожи стояли перед глазами. Она читала и о результатах пьяного зачатия, и о наследственности. Через два дня в больницу — а там будь что будет.

А решила все, как ни странно, Иринина с детства приобретенная привычка к учебе. Казалось бы, пора уже успокоиться и перестать искать ответы на вопросы, которые ставит перед тобой жизнь, в книгах. Но горбатого могила исправит, она опять полезла в учебники. И с отвращением прочитала, как и каким образом, до мельчайших деталей, делаются аборты. Как по кускам выгребаются из организма дети и какие осложнения при этом ожидаются. Ирина любила свое красивое тело, идеальную фигуру. Не обижала ее до сих пор природа ни в чем, если не считать некоторых мелочей. Сейчас все ее сексуальные мытарства казались ей мелочами. Голова никогда не болела, прыщей никогда не было, даже банального поноса, героя анекдотов, она не могла припомнить. А тут чьи-то лапы будут кромсать ее, как хотят. Она задумалась. Начала высчитывать. Роды будут в начале сентября, со сроком ошибиться невозможно. И через два часа план созрел в общих чертах. Остались детали. Она легла и впервые за неделю спокойно заснула.

Пришлось похлопотать. Договорилась и сдала сессию досрочно, а от летней практики ее освободили. Телеграмма о болезни родственников, скорбное лицо в деканате. Все люди, пошли навстречу. Студентка хорошая, редкая красавица к тому же. В середине мая она была уже свободна.

Сложнее было с Андреем, исчезнуть из поля зрения брата на четыре месяца? Живота еще не было. Она долго изобретала, но брата обвела вокруг пальца. Буду писать, звонить, ты не беспокойся. Сказать ему правду ей даже в голову не приходило. Зачем расстраивать? Это ее проблема, и решать будет она одна. Оставался вопрос: куда скрыться от людей на четыре месяца? В Москве оставаться она не хотела. Живот растет, рано или поздно наткнешься на улице на знакомых, вот всем будет весело.

Ей помог Женька. Он для нее был почти никто, брат однокурсницы. Зашла в гости и познакомилась. Ее ровесник, учился в Бауманском. Влюбился, пытался ухаживать, подкарауливал возле дома, после занятий в университете. Ирина не обращала внимания. Отчаявшись, однажды пошел на крайние меры и долго объяснялся в любви, обещая сделать для нее все, что она пожелает. Она ничего не желала, но запомнила. Совсем Женьку не выгоняла, поступив, как сейчас поняла, предусмотрительно. Почувствовала в нем преданность. Ее не так уж часто встретишь.

Женька был вызван на переговоры. Ирина поджидала его с заготовленной историей о собственном изнасиловании. Врать почти и не пришлось. Сразу получила предложение выйти замуж, как только бедный Женька переварил информацию. Отвергла его с тоскливым вздохом: «Я вас недостойна». Женька отчаянно страдал, но его поддерживала одна мысль: она ему доверилась в таком отчаянном положении и находится сейчас в его власти. Она будет зависеть от него хотя бы эти четыре месяца, а там, кто знает? Поженятся, оставят ребенка. Пусть не его, ему все равно. Любил он Ирину, и это было видно. Мысль о том, чтобы предать ее, даже не приходила в голову. Он бросился помогать. Нашел знакомого, у которого в Подмосковье была дача. Километров за сто, не далеко и не близко. Место довольно глухое, вдалеке от трасс и городов. А самое главное — дача пустовала, никто там жить в это лето не собирался, еще благодарны были, что присмотрят. У Женьки в институте тоже наступала сессия, но, бросив все дела, он носился с Ириниными проблемами. Отвез ее туда, устроил, удостоверился, что все в порядке. И вернулся в Москву подбирать хвосты в институте, весь взбудораженный открывшимися для него перспективами. Собственно, не он ее отвез, а она его: Ирина взяла машину, чтобы не быть отрезанной от мира. В поселке почти никто не жил, место было тихое.

Глава 12

Как правило, после бурных событий должна наступать передышка. Ирина медленно приходила в себя. Она не была сломлена, знала, что делать дальше, как выбраться из этого кошмара. А самое главное — убеждена, что нашла наилучший выход. Родов она не боялась. Это, как известно, процесс физиологический, то есть нормальный, запрограммированный самой природой. Женщина, в принципе, может родить и сама, без посторонней помощи. Примеров достаточно, а в себе она была уверена. Боли не боялась, по натуре была терпелива. Точка в известном предложении поставлена ею еще не была. Она все чаще подумывала о том, чтобы родить как-нибудь тихо на этой даче и сделать что-нибудь с ребенком. Слово «убить» в голову не приходило, и это «что-нибудь» выглядело туманно. Была ли она на это способна или нет, так и осталось неясным, потому что тот, кто ей раньше помогал, стал мешать. При Женьке нечего было и строить такие планы. Он появлялся на даче так часто, как только мог. Еле-еле сдал сессию, а уж в каникулы торчал безвылазно, превращаясь невольно из защитника и покровителя в сторожевого пса. Сначала он докучал Ирине своими уговорами одуматься, взять ребенка и выйти за него замуж. По его представлениям, все это можно легко сделать. До диплома ему оставался один год, он будет работать, сделает для нее все и так далее и тому подобное. Сначала она из чувства признательности все это выслушивала и мягко отказывалась, потом, устав от его дурацких притязаний, предупредила раз и навсегда, чтобы он прекратил строить планы, она уже все решила, и одарила его своим жестким взглядом. Женя понял, что все бесполезно. Ему явно была отведена лишь роль соучастника, но даже от нее отказываться он не собирался. Гулял с Ириной, уверял, что ей это полезно. Они часто выходили в лес за грибами и ягодами, сидели на берегу тихой речки, что протекала неподалеку от дачных участков. Домики все там были скромными, тогда не принято было возводить дворцы на огородах. Ирина, оставшись одна, даже насажала цветов и зелени. Конечно, ей было скучно, хотелось в Москву, но ехать туда она не рисковала. Лето выдалось не жаркое и не холодное, природа источала покой. На машине Ирина ездила в соседний городок в магазин, покупала продукты. Поговорив с женщинами, узнала, где находится ближайший роддом: выходило, километров за двадцать. Все будет нормально — внушала она себе. Живот, конечно, прилично вырос, ребенок уже давно вовсю шевелился, то и дело давая о себе знать, но она старалась о нем не думать. Ей было противно. Представлялся мерзкий уродец. А так чувствовала себя нормально, передвигалась легко. Это просто надо пережить, и все. Пусть выйдет сам, как положено, без всяких вмешательств, и освободит меня наконец от этих сложностей. Их и так достаточно.

Загвоздка вышла с паспортом. Когда в роддоме попросили представить паспорт, чтобы написать отказ от ребенка, Женьке пришлось смотаться в Москву и побегать. Ирина ни за что не хотела предъявлять свой. Не хотела оставлять хоть малейших следов. Он ездил, искал, срочно связался через знакомых с неким криминальным типом, но паспорт сделал. Имя оставили, изменили год рождения и фамилию. Ирине пришлось выложить немалую сумму своих денег: у Женьки не было — студент как-никак, он ее уговаривал не идти на эти бесполезные траты, но, как обычно, уговорить не смог. Документ прошел спокойно: роддом — не милиция.

Когда увозил ее оттуда, чуть не плакал. Так ему хотелось вернуться и все исправить. Когда на второй день ему сказали, что все в порядке, родилась девочка, хорошая, здоровая, Женька просто отцом себя почувствовал. Ирина была, как обычно, спокойна. Он только однажды видел ее в смятении, когда, позвонив, она пригласила его к себе, сказала, что ей нужно с ним поговорить. Сидела и рассказывала глухим голосом о том, что с ней случилось, не плакала, но голос дрожал. Спросила:

— Ты мне поможешь? Больше мне обратиться не к кому.

Вот он ей и помог. Увез из роддома. Назавтра они уезжали домой, в Москву, попрощавшись с гостеприимной маленькой дачей. Жене тогда казалось, что это для него островок счастья. Но обоим давно пора было в институт. Женя и в семье скрывал, где он пропадает все лето, особенно от сестры. Это была самая главная просьба Ирины. И он ее выполнил.

Ирина не слишком опоздала к началу учебного года. И все пошло своим чередом.

Забылось не сразу, конечно. Долго набухала грудь, и сочилось из нее молоко. Как ей подсказали в роддоме, ее надо было перетягивать, чтобы молоко кончилось. Она этим занималась по вечерам и размышляла. Говорят, что женщину мучает совесть, если она бросает своего ребенка. Ирину почему-то не мучила, она испытывала лишь чувство облегчения. Смотреть в роддоме на девочку не стала, услышала только ее громкий крик, мало похожий на человеческий. Казалось, так надсадно, на одной ноте, без передышки орет какое-то животное. Она даже ожидала, что акушерка ей сейчас сообщит, что родился «не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка». Но сказали почему-то, что девочка, нормальная. Разве нормальные девочки могут издавать такие вопли? Не может человек быть нормальным, если он появился на свет благодаря всяким ненормальностям. Хорошо, что в палате лежала одна, под носом не было счастливых мамаш, ее никто не раздражал, не уговаривал. Есть такая манера, если человек чем-то не похож на других, накинуться всей волчьей стаей. Перевоспитывают, не стесняясь в средствах и выражениях: будь, как все, гад, а то затопчем. А зачем, собственно? Все вокруг и так, как все. Живут по одним и тем же законам. Родил, вскормил, воспитал себе подобного — и опять по тому же кругу. Встретились — влюбились — поженились. Или не влюбились, но поженились. Варианты бывают, но небольшие. А Ирина родилась уже необычной, резко выделялась из общей серой массы. Для чего ей было дано все это — редкая красота, ум? Чтобы повторять круг банальностей? И кто, простите, кто их придумал, эти законы, и почему она должна им подчиняться? Можно было бы, конечно, и замуж за Женьку выйти, жить потом, как все. А зачем? Ребенок был ей противен. Насилие, пусть даже организованное самой жертвой в невинных целях самопознания, породило другое насилие. Единственное, что у Ирины осталось, — любопытство. Интересно было бы посмотреть на результат. Когда вырастет, конечно. Она слышала, что здоровых детей из роддомов охотно усыновляют бездетные пары. Вот и хорошо, может, и любить будут, вырастят себе подобную особь. Если, конечно, нет психических нарушений. И как она умудрилась зародиться вопреки всем законам природы? Да еще и не давала о себе знать четыре месяца ничем. Наверное, чувствовала, что нежданный гость в этом мире, затаилась.

Размышляла на эту тему Ирина нечасто. Некогда было. Учеба, суета. Через два месяца, когда последствия родов прошли окончательно, она уже почти о них не вспоминала. Однажды, выйдя после лекций и направляясь к оставленной неподалеку машине, заметила знакомое лицо. Димыч сидел на скамейке. Явно поджидая кого-то. Напряглась, ожидая опять каких-то неприятностей для себя, но он смотрел в сторону, мимо. К нему подошла Таня, улыбаясь смущенно. Оки направились куда-то вдвоем.

«Еще одна нашла свое счастье», — подумала Ирина с чувством легкой досады. Вспомнила их совместный отдых, дурацкую выходку Лешки, праведное негодование Димыча. Ей стало немного грустно. Жизнь продолжалась. Впервые она почувствовала зависть. И к кому? К страшненькой Танечке. Наверное, счастлива она, раз так улыбается. Почему ей самой неведомы такие простые радости? И вдруг она вспомнила, как рассказывал ей Лешка, когда они болтали, вернее, он, счастливый, болтал там, на берегу, выдавая невзначай секреты друга, что Димыч, старый холостяк, очень искушенный обольститель и обольщает обычно он самых красивых женщин, не тратя времени на всяких сереньких мышек. Вот и допрыгался — Ирину охватило некоторое злорадство. Наверное, влюбился. Теперь женится и будет век доживать, наблюдая перед собой это овечье лицо. Хотя, в принципе, Ирина Танечке сочувствовала. С высоты собственной внешности. После юга отношения их дальше не развивались, все ограничивалось коротким общением во время занятий.

Женька, пользуясь полученными неожиданно правами, продолжал появляться у нее довольно часто, гораздо чаще, чем ей бы этого хотелось. Любил, ухаживал, как мог, о случившемся не напоминал. Ирина была ему, конечно, благодарна за помощь, вряд ли бы она справилась сама. Были даже моменты, когда она подумывала расплатиться с ним: улечься в постель и немного потерпеть. Но он явно рассчитывал на большее. Любил, заботился. Водил ее на выставки, в театры. В компании, правда, не приглашал. Вероятно, из ревности. Начнут ухаживать, а начнут обязательно: вдруг влюбится! Его-то она не любила, было видно. Но он продолжал надеяться. Надежды оказались напрасными. К концу учебного года Ирина, устав от его назойливого внимания, сказала, что у них ничего не выйдет, и нет смысла продолжать. Не любит она его. Чтобы простил и так далее. Совесть ее немного мучила. Но влюбленный Женька мучил еще больше. Все правильно, из двух зол выбирают меньшее. Сделала она все мягко и тактично — она это умела. Но он, конечно, страдал. Пообещал ей, что больше встречаться с ней не будет, ушел.

Встряска, которую перенес загадочный Иринин организм, подействовала на нее умиротворяюще. Желания ее не посещали. Она теперь ничего не хотела. Спала крепко, спокойно. Мысли о сексе улетучились совсем. Она иногда подумывала об этом с удивлением. Но раз не хочется, значит — и не надо. Сейчас надо заботиться о другом. Заканчивался третий курс, сессия. Летом она собиралась домой. В последнее время сильно тянуло туда, на родину. Москва с ее суетой надоела.

Глава 13

Ирина не была дома два года. У нее теперь и дома-то не было. Квартира сдана. Вещи родителей были закрыты в одной комнате, мебель она оставила постояльцам. Старый дом сталинской постройки в центре города, родной подъезд. Она шла с детства знакомой дорогой. После Москвы с ее масштабами все здесь казалось ей меньше, чем было в воспоминаниях. Даже запах в подъезде был родным. Она с жадным любопытством озиралась по сторонам, как будто видела все впервые. Воспоминания вызывали боль, но уже не такую острую. Вдруг сейчас, как будто ничего не произошло, дверь откроет мама?

Ей повезло, постояльцы уехали отдыхать на юг, и можно было спокойно пожить в родительском гнезде. Она ходила по квартире, гладила мебель, рассматривала вещи. Как недавно и как давно это было. Наконец, вернувшись из прошлого, подумала, что надо решать и практические вопросы. Как жить дальше? Заканчивать университет — это понятно. А куда потом? В Москве остаться можно только одним реальным путем — выйти замуж за москвича. Это, конечно, не проблема, она только недавно приложила массу усилий, чтобы избегнуть этой участи. Время в запасе есть — два года. Есть и другие варианты — заняться наукой, остаться на кафедре, поступить в аспирантуру. Ни на чем останавливаться не хотелось. Слишком все скучно. Вернуться сюда, домой? У нее тут все есть, все устроено. Квартира, гараж. А дальше? Что опять дальше? Ирину уже злила собственная апатия. Буду жить, как все. Все-таки, как все. А куда я денусь? Какие могут быть варианты? И так уже пооригинальничала, еле потом расхлебала, достаточно. Ирина вспомнила о своей жизни с родителями, о том, как они ее любили. Наверное, плод ее экспериментов кто-нибудь усыновил. Вернее, удочерил. Хотелось бы, чтобы и ее любили, раз она сама не может. Ну никак не может любить этого несчастного ребенка. Вообще, применительно ли это слово «любовь» в отношении детей и родителей? Разве может быть любовь заранее заданной, запрограммированной? Наверное, это больше инстинкт. Эдакий задуманный природой механизм, чтобы связать людей, которые нуждаются в заботе. Дети — маленькие, родители — старые. Без посторонней помощи не проживешь. Все тут замешано просто на инстинктах. Свинья вроде и заботится о поросятах, но при желании может их сожрать, вдруг вспомнила Ирина. И никто ее за это не осуждает. У нее такие инстинкты. А любовь — это другое. Берется ниоткуда и уходит в никуда. Жаль, но испытать не пришлось. Только посторонние примеры перед глазами. Она вспомнила Димыча, Лешку, Сергея. Все это несерьезно как-то. Неужели это оно и есть — легендарное всепоглощающее чувство? Люди делают глупости, плачут, унижаются. Просто психическое заболевание — хорошо хоть, что не на всю жизнь и само проходит. Единственная положительная сторона — испытать счастье. Но потом за это все равно приходится платить. В природе царит равновесие. Закон сохранения плохого и хорошего.

Вот что, спрашивается, лезет в голову молодой девушке? Ей бы сейчас думать о нарядах, развлечениях, о счастье мечтать. С такой-то красотой. Жизни надо радоваться, но не получалось. Ирина в своем еще незрелом возрасте пережила много потрясений. Как могла, справилась с ними. Но сомнения ее одолевали. Несмотря на всю свою самостоятельность и необщительность, сейчас ей хотелось выплеснуть из себя то, что ее мучило. Но нечего было и мечтать об этом. Она представляла себе, что будет, если обо всем, что с ней случилось, узнает какая-нибудь из подруг. Об этом ну никому невозможно рассказать. Придется носить в себе. Эх, была бы жива мама. Она подумала, что тогда бы с ней ничего этого не произошло. Хотя почему? Но мать для своего ребенка — ангел-хранитель. В нормальном случае, конечно. А у Ирины была добрая, заботливая мама. Она бы ей помогла. Сидя в гостиной на родительском большом диване, она вспоминала и вспоминала. Себя, маленькую, в голубом платьице в белый горошек, с голубым бантом в льняных волосах, как вела ее мама из детского сада, покупала по дороге мороженое и говорила: «Ириша, только не откусывай, а лижи его, а то заболеешь».

Как ее водили родители в цирк. Сначала ее и брата, потом ходили без Андрея. Он уже вырос из подобных развлечений.

Вдруг ей в голову пришла мысль. У Ирочки были не такие уж молодые родители. Мама родила ее в тридцать пять лет, Андрея — в тридцать. Конечно, выглядела она всегда молодо для своего возраста, особенно на фоне многочисленных подруг и знакомых, бывавших в доме. Наши женщины, как известно, быстро стареют. Вот Зинаида Маклакова и Таисия Ивановна были моложе матери лет на семь, но на ее фоне смотрелись замученными жизнью оплывшими тетками.

Этот неизменный перманент на голове, грубые руки, жуткие кримпленовые платья — писк тогдашней моды. Мама рядом с ними выглядела чуть ли не девочкой. Конечно, она и жила лучше, без этого постоянного напряжения, беготни по магазинам и извечной проблемы — чем накормить семью при полном отсутствии всего в магазинах. Но все-таки. Маме уже было двадцать восемь, когда она вышла замуж. До этого она прожила большую жизнь, о которой Ирина абсолютно ничего не знала. Да, она была гораздо старше ее, когда встретилась с отцом. А отцу было, значит, тридцать два года. Они хорошо жили. Никаких размолвок, а тем более скандалов, дочь припомнить не могла. Если что и случалось, то дети этого не видели и не слышали. Идеальная пара. Интересно, чьей заслугой было это семейное равновесие? Наверное, маминой. Характер у отца был крутой, она об этом слышала. Иначе он не смог бы сделать такую карьеру. Хотя дома это не проявлялось. Дети росли благополучными под присмотром мамы, и у него не было необходимости влиять на них при помощи крутых мер. Любили ли они друг друга, отец и мать? Как жили? И что творилось по ночам в их спальне? Ирину эти мысли сначала даже ужаснули, ей показалось, что она оскорбляет память о родителях. Вспомнила лицо брата, когда он заявился к ней со своей пикантной просьбой. И как она потом, вернувшись из театра, ходила по квартире, как будто пыталась раскрыть какую-то тайну.

Свое любопытство казалось ей противоестественным и мерзким, но она не могла с ним справиться. А каким любовником был ее отец, была ли мама с ним счастлива? Будь они живы, и тогда узнать об этом было бы невозможно, а сейчас тем более. Ирина чувствовала себя извращенкой.

Мама… такой женщины больше нет. Ирина открыла комнату, в которую перенесла вещи родителей, их бывшую спальню. Подошла к шифоньеру. Мебель уже старая, но добротная. Сейчас такой не делают. Спальный гарнитур она помнила, сколько себя. Наверное, родители купили его еще до ее появления на свет. И зачали ее на этой кровати. Красное дерево. Открыла дверку шифоньера, стала рассматривать мамины платья. Бежевое, серое, темно-зеленое. Ей показалось даже, что они до сих пор пахнут ее духами, хотя прошло уже четыре года после гибели родителей. Отцовские костюмы. Сейчас уже старомодные. Мамины туфли, дорогие, кожаные. Вот эти отец привез из Германии, ездил в командировку еще очень давно, Ирина их помнила. Вдруг в дальнем углу шифоньера увидела незнакомую ей сумку. Сумка была кожаная — не маленькая, не хозяйственная, а скорее деловая. С такими чаще всего ходят теперь женщины. При необходимости в нее войдет и пара бутылок молока, мелкие покупки. Сейчас же в ней лежали письма. Довольно много — сумка была полная. Личная переписка матери, поняла она, просмотрев несколько писем. Некоторые были без конвертов, начинались все обращением к маме.

Письма она перебирала часа три. «Милая Леночка… милая Леночка и Игорь, как вы поживаете?.. Дорогая Лена… Дорогая Елена Васильевна…» — писали подруги, переехавшие в другие города, или подруги детства, поздравляли с праздниками, с Новым годом, писали сестры отца, именно ей, маме. Она занималась семейной перепиской. Отцу было некогда, да и не любил он, видимо, писать. Ирина не могла припомнить его личных близких друзей, кроме одного, Вячеслава Ивановича. Они были знакомы по работе. Из мужчин, друзей отца, больше в доме никто не бывал. Отец общительностью не отличался, и этой дружбы ему, очевидно, хватало. Поздравления с днем рождения, с Новым годом — внушительная пачка писем и открыток. У матери родственников было мало, она сама была единственным ребенком. Старая тетка, сестра бабушки, и дальние троюродные сестры — все они жили в Москве. Почти никого из них Ирине в доме видеть не доводилось. Как-то заезжала Мила, у которой Ирина останавливалась, приехав в Москву после гибели родителей. Семья ограничивалась общением с отцовской родней, те приезжали в гости, и не раз, вместе с детьми, мужьями, отдыхали на даче. Они тоже жили не здесь. Одна сестра на Украине, другая — в Воронеже. Больших успехов в жизни не добились, обычные средние семьи.

Ирина развернула очередное письмо, из которого выпал пожелтевший листок бумаги. «Давно написано», — подумала она. Почерк знакомый. Обращения в письме не было. «Я тебя прощаю, прощаю за Аню, но только ради твоих детей. Дай бог, чтобы их миновала участь моей сестры. Хорошо, что у тебя родилась дочь. Теперь ты посмотришь на некоторые вещи другими глазами и, возможно, кое-что поймешь. Дай ей бог счастья. Если тебя интересует моя жизнь, то я живу по-прежнему. Приезжать ко мне не надо, тем более что тебе сейчас не до этого. Можешь прислать фотографии детей…» Подписи под письмом не было, но почерк был знакомым. «Что за странное послание?» — подумала Ирина. Где-то недавно она уже видела эти буквы с наклоном влево. Опять стала перебирать письма. Точно, писала старая тетка матери из Москвы. Мама родилась в Москве, девичья фамилия ее была Голицына, и в семье часто прохаживались на тему ее аристократического происхождения. Это была фамилия бабушки, отца своего мама не знала, он умер очень давно, кажется, погиб на фронте. Брак их был гражданским. Мама сама, очевидно, ничего о нем не знала. Про тетку, сестру матери, иногда рассказывала. Тетя Вера помогала им, годы были трудные, голодные и военные. Была она одинока, замуж так и не вышла, как многие из ее поколения. Ирина припомнила, что тетка, по словам матери, была незаурядной женщиной, работала всю жизнь в библиотеке, писала вроде бы даже стихи, была необычайно умна и начитанна. Мама рассказывала, что она многому у нее научилась.

Что означает это странное письмо и кому оно адресовано? Вывод сделать было несложно. Кроме матери, писать тетка не могла никому. Отца она, похоже, никогда не видела. Листок совсем-совсем желтый, на сгибах перетерся, очевидно, читан был не раз. Что-то странное крылось за этим клочком бумаги.

И чем я только тут занимаюсь? Ей стало стыдно. Она оскорбилась за маму, за себя. Наверное, старая карга выжила из ума. С ними это бывает. Пересмотрела остальные письма. От тетки были в наличии только три поздравительные открытки, да и то скудные, без лишних сантиментов.

Ирина сложила письма обратно в сумку и задвинула ее туда, где она и лежала. Теткин листок забрала. Червяк сомнений проснулся в ней, и она чувствовала, что от любопытства не избавится. Разобрала свои вещи, принялась звонить подругам. Каникулы прошли быстро. Дома почти не бывала. Ездила с друзьями к ним на дачу, плескались в речке, жарили шашлыки. Вернувшись в город, ходила в гости. Ничего нового за эти два года тут не произошло. Еще одна подруга вышла замуж. Поговорили, рассказала о себе. В основном новостей ждали от нее. Девочки смотрели на Ирину с некоторой ущербностью провинциалок, им казалось, что в Москве, где жила Ирина, кипит настоящая жизнь, постоянно происходит нечто невероятное и интересное, они ждали от Ирины рассказов о сногсшибательных знакомствах, встречах, полагая, что с ее-то возможностями можно заводить самые страстные романы. Ирина чувствовала это по жадному блеску в их глазах, по нетерпеливым расспросам. Да? А где еще была? А в «Современнике»? А на Таганке? Кого видела? Кто играл? При воспоминании о Таганке она горько усмехнулась, хотя была там не только в тот злополучный вечер. Рассказывала, приукрашивая свою жизнь, как могла, не желая разочаровывать подружек.

— А мы тут гнием, в этом болоте, сама видишь, ничего интересного, — говорили девочки, вздыхая.

Ничего не меняется. Действительно, за прошедшие три года изменились только магазины, да и то не в лучшую сторону. Как ни мало внимания обращала Ирина на эту сторону жизни, но приходилось и ей заходить за продуктами, которых в магазинах практически не было: Дикие очереди стояли за самыми элементарными вещами в ее родном громадном промышленном городе. Эти серые угрюмые женские лица, толпы в мешковатых одеждах, конечно, отличались от праздной московской публики, заполняющей по вечерам театры и гуляющей по улице Горького. В Москве тогда не было проблем ни с продовольствием, ни с одеждой, во всяком случае — тряпками из братских стран. Можно было, тоже отстояв очередь, купить их в ГУМе или в фирменных магазинах. Там одевались студентки из университета, вызывая потом зависть своих провинциальных подружек, которые считали это самым что ни на есть московским лоском. Для этого девочки выкраивали крохи из стипендии, экономили на еде. Ирину такие проблемы не трогали, но она все чаще подумывала о том, что будет, когда закончатся родительские деньги. Сейчас она выглядела и одевалась так, что могла смело конкурировать с любой московской стильной штучкой, даже если не принимать во внимание внешность. Мама приучила ее с детства следить за собой, ухаживать за ногтями, волосами. Наверное, от матери Ирина унаследовала и умение одеваться, вкус к модным, элегантным вещам, умение подбирать к ним украшения. Она могла одной маленькой деталью, шейным платком, хитро завязанным, изысканным необычным пояском, до неузнаваемости изменить свой туалет. Плюс уверенность во взгляде и манеры. На родных улицах на нее глазели так, как если бы увидели слона.

Пролетели каникулы, пора было возвращаться. Перед отъездом Ирина перерыла все вещи родителей в поисках записной книжки матери. Так и не нашла ее. Вероятно, потеряли, когда давали телеграммы родственникам после маминой смерти. Она уже для себя решила, что найдет во что бы то ни стало эту старую тетку и поговорит с ней. Пусть она объяснит, что означает это послание. Подсознательно чувствуя, что делает то, чего делать не следует, оправдывала себя простым желанием познакомиться с родной сестрой бабушки, которая к тому же живет в Москве. Придумывала, короче, всяческие оправдания и благородные поводы для своего любопытства. Червяк внутри сосал. Странно, но при такой въедливости и любознательности, а также упорстве в достижении целей, Ирину совершенно не волновала наука. Вот там бы применить все эти ее ценные и редкие для молодой женщины качества. Так нет же, с упорством маньяка копается в прошлом. Было ей это интересно. А в биологии свой интерес, как ни старалась, она не нашла. Пыталась посещать факультативы, заниматься наукой, но смертельная скука гасила Иринины благие начинания.

Тетку найти оказалось просто. Адрес она раздобыла у Милы, троюродной сестры матери. Та косилась, спрашивала, зачем ей это нужно, уверяла, что старая Тортилла отвадила всю немногочисленную родню и окопалась в своей однокомнатной квартире в новостройках Свиблово, что тетя Вера обладает желчным и вздорным характером, общаться с ней непросто и лучше не портить нервы. Ирина адрес взяла и решила рискнуть. Найденный желтый листок бумаги подтверждал характеристику тети Веры — семейная сумасшедшая. В Свиблово она попала недавно, при расселении коммуналки в центре, где прожила всю свою сознательную жизнь. Ирина поехала к ней в первое же воскресенье.

Глава 14

Телефона у тетки не было, во всяком случае, Мила его не знала. Рассудив, что старуха наверняка все время торчит дома, Ирина поехала на удачу, прихватив с собой торт, чтобы облегчить знакомство. Долго рыскала на машине по району, наконец нашла нужный дом.

Ирина редко волновалась, даже сессию сдавала хладнокровно, но сейчас чувствовала непривычный холодок в животе. Дверь ей открыла женщина, похожая на Фаину Раневскую. Спросила, прищурившись:

— Вам кого?

Ирина назвалась. Тетя Вера, посопев с минуту, пригласила войти. Взяла торт, молча разглядывая Ирину, пока она снимала плащ. Та даже съежилась, хотя была достаточно невозмутима. Никаких родственных чувств тетка явно не собиралась проявлять и смотрела, как смотрят на редкое насекомое. В комнате царил художественный беспорядок. Всю стену занимали стеллажи с книгами, в углу на небольшом столике стояла пишущая машинка. Пепельница с окурками. Телевизор Ирина заметила позже, он у тетки тоже имелся. На стенах картины, фотографии. Старенький диван.

«Вполне богемная обстановка. Не хватает только бутылки и стаканов», — подумала Ирина. Больше смахивает на берлогу холостяка. Да и тетя Вера была мужиковата, голос низкий, прокуренный. Маленькие глазки сверлили Ирину, как бы вопрошая: кто тебя сюда звал? Но та была неробкого десятка и решила стоять до конца. После процедуры тщательного и бесцеремонного осмотра с ног до головы тетка произнесла, как уронила:

— Ждала тебя. Чувствовала, что появишься. Долго собиралась. — И, не давая Ирине времени на ненужные оправдания, удалилась ставить чайник.

«Хорошее начало. Разве можно будет выпытать что-нибудь у этого Змея Горыныча? Сейчас начнутся расспросы и еще, чего доброго, жалобы на родственников». Ирина уже начала жалеть, что пришла, но надежда пока ее не оставляла.

Тетка, тяжело переваливаясь, принесла из кухни чайник, сахарницу, нарезанный лимон на блюдечке и, постелив на стол салфетки, начала разливать чай, молча взирая на незваную гостью. Хотя и жданную, как она сама сказала. Обе молча начали пить чай.

— Ты похожа на свою бабку. На мою сестру, Анюту. Только взгляд у тебя жесткий. Что, много уже пришлось пережить? — Ирина вздрогнула. Тетка продолжала: — Про мать твою я все знаю. Страшная смерть. Жаль. Я любила ее. Мы с Анютой были для нее как две матери, да и жили вместе. Мама тебе рассказывала? Немного? И на том спасибо. И отца твоего очень жаль, хороший, говорят, был человек, хотя и не имела чести быть с ним знакомой. — Тетка выражалась несколько высокопарно, но без наигранности. Чувствовалось, что это ее стиль. — Как поживает твой брат? Андрей, если память мне не изменяет? Я рада, что у него все хорошо, значит, он тоже здесь, в Москве. Тянет к своим корням. — Тетка помолчала немного, потом опять начала сверлить Ирину глазами. — Знаешь, девочка, я вижу, что перед визитом ко мне тебя снабдили моей полной характеристикой. Но если ты достаточно умна, а я на это надеюсь, то способна делать самостоятельные выводы. Слухи о моем маразме, видишь ли, несколько преувеличены. А сейчас в твоих глазах стоит вопрос, не так ли? За этим, собственно, я думаю, ты и явилась через столько лет. Что, почему и как? Ответов не жди. Лена погибла, не будем тревожить ее память. Расскажи лучше о себе. Вижу, получилась из тебя красавица. Анютина порода. Глаза ее, нос. На Лену ты мало похожа. А на меня не смотри. Никто никогда не верил, что мы с Анютой родные сестры. Ничего общего. Она тоже была красавица. Только другая. Взгляд другой. Я сама смотрю на людей — и они ежатся. Ты тоже так умеешь. А она не могла — нежная была, беззащитная. Как улитка без раковины. А ты толстокожая девочка, я вижу. Но это для жизни неплохо. Целее будешь, лучше проживешь. Елена была не такая, хотя и с характером. Как вы жили? Расскажи.

Ирина долго рассказывала про родителей, про их жизнь, про семью, про себя. Тетка молча слушала. Ей было интересно, это чувствовалось по блеску в глазах. Они проговорили часа три, когда Ирина спохватилась:

— Я, наверное, надоела вам своими воспоминаниями.

— Да, девочка, иди, тебе пора. Устала я уже. Все-таки старая. Трудно будет, приходи, поговорим.

Сидя в машине, она опять вспомнила дом. Тетя Вера ей понравилась. У Ирины не было близких подруг, с которыми можно было поговорить обо всем. Никто еще не располагал ее к откровенности. А вот этой старухе хотелось выплеснуть все, что накопилось. Эти ее глаза как будто под кожу проникали. Характеристики она давала убийственные, может, и обидные, но верные. Умная бабка. В людях разбирается. Меня раскусила с полувзгляда. Ирина снова поежилась. Но при всем при этом не отталкивала. Надо будет навестить ее еще. Ведь ничего так и не узнала про маму. Тетка, по сути, была права. Зачем трогать их старые дрязги? Ну поссорились, мало ли? Такому дракону несложно не угодить. Даже при маминой мягкости и обходительности. При чем тут только бабушка? Анюта, как она ее называет. За что она маму не может простить? Трудно будет расколоть тетю Веру. И как это сделать? Ирина задумалась. Характер у тетки железный. С ней можно играть только в открытую, не обманешь, сразу раскусит. Придется рассказать ей о том, что со мной случилось, по-другому не получится. Страшно, может выгнать, и уже навсегда. Но, я думаю, выслушает. Подробности не нужны. Нужна суть. События прошлого лета ожили в ней. Не такая уж она и жестокая. Ирина старательно загоняла вглубь воспоминания. Наверное, растет ее ребенок сейчас у кого-то. Она не тосковала по девочке, просто вспоминала, и все, без всяких эмоций. И зачем все это произошло? Ее больше беспокоил тот факт, что она такая бессердечная. Что ее не обуревают материнские чувства и не тревожит тоска по ребенку. Ничего, только любопытство, да и то боязливое. С ужасом представлялась физиономия маленького идиота с бессмысленным взглядом и слюнявым ртом. Сразу, при рождении, это и незаметно, только через полгода — год. Теперь это время прошло.

Принято считать у людей, что материнские чувства — это что-то само собой разумеющееся, заданный природой инстинкт, что мать просто обязана любить своего ребенка, неизменно восхищаться им, заботиться, сюсюкать и так далее. И если дело обстоит иначе, это воспринимается новоиспеченной мамашей как нечто постыдное и противоестественное. Как же так, ну почему я ничего, ну ни капельки не чувствую? Так горестно размышляют, склонившись над кроватками, попавшие впросак молодые женщины. Почему он такой, противный, какой-то склизкий, как лягушка? Почему так громко и невыносимо орет? О боже, опять! Неужели это навсегда? Неужели я отдана отныне ему на растерзание? Зачем я это сделала? Они чувствуют себя жестоко обманутыми коварной природой, да еще бывают вынуждены скрывать все это от окружающих, чтобы никто, не дай бог, не догадался, какие плохие из них получаются матери. Нарастает на первый взгляд беспричинная агрессия. Трудно человеку расставаться со свободой. Особенно когда у него есть выбор. То есть был — запоздало горюют несчастные. Довольно часто это происходит в обычных случаях, когда все в порядке. Иринин случай таковым не является. Ей пришлось выбирать между плохим и очень плохим — какие могут быть сомнения? Какова ситуация — такие и методы выхода из нее. Все логично.

А жизнь продолжалась. Вернувшись домой, она оглядела свое жилище. Оно ее устраивало, насколько может устраивать временный приют. Мысли о своем жилье приходили в голову и раньше, и выход был ясен, но она никак не могла окончательно решиться. Пока там, в родном городе, оставалось у нее родительское гнездо, хоть и пустое, она чувствовала себя увереннее. Не могла представить, что придется разорять его своими руками. После знакомства с тетей Верой решилась. Она не понимала еще почему, но чувствовала, что в ее жизни появился кто-то старший и более мудрый. Надо менять квартиру на Москву. Сложностей будет много, но в принципе все можно преодолеть, было бы желание. Главное — решиться. Возвращаться домой смысла нет. Она уже привыкла к Москве, даже полюбила ее. А если организовать свой быт на уровне, то жить можно неплохо. Не будет уже той просторной родительской квартиры, ее комнаты, их уютной кухни и гостиной. Ну и ладно, будет что-то новое, другое. С пропиской Андрей поможет.

Брат с ней согласился, даже обрадовался. Нашли человека, заплатили ему, и он стал работать, искать варианты обмена.

Ирина никогда не мучилась комплексом провинциалки. Она и раньше жила на несколько порядков лучше, чем многие москвичи в своей столице. С детства у нее было все. В это все входило не так уж и много, но в нищем государстве лишь тоненькая прослойка населения имела это. Жилье, одежда, образование, развлечения. Уровень потребностей был ограничен скромным воображением. Свой транспорт для многих был недостижимой мечтой. Она чувствовала спиной взгляды однокурсников, когда открывала дверцу своей машины. Кстати, машина старела: покрышки, аккумуляторы, поломки стоили кучу денег. Красотой в автосервисе не расплатишься, хотя, что греха таить, обслуживали ее охотнее и лучше именно благодаря внешности. Скоро машину пора будет менять. Этого она уже не могла себе позволить.

За суетой с обменом квартиры, разными встречами и переговорами прошло довольно много времени. Вчера она узнала, что Таня Киреева, с которой они отдыхали в Крыму, выходит летом замуж. Сообщили однокурсницы. С Таней после тех каникул она общалась все меньше и меньше, потом все ограничилось короткими приветствиями. Предчувствия Ирину не обманули. Счастливым женихом оказался престарелый Димыч. Ну вот и хорошо. По крайней мере, оправдала поездку, усмехнулась про себя Ирина, вспомнив обстоятельства их знакомства. Девочки все активнее выходили замуж, учиться оставалось два года. Двое ходили беременные. Их растущие животы пробуждали неприятные воспоминания.

Протосковав вдали от Ирины и измучавшись, опять в ее жизни нарисовался Женька. Боясь быть отвергнутым вновь, поклялся не упоминать о своих чувствах и оставаться на правах друга. Женька уже заканчивал свой Бауманский, родители подыскали ему хорошую работу в секретном КБ. У него была и своя голова на плечах. Но без Ирины будущее, благополучное или нет, его не интересовало. Они продолжали вместе ходить в кино, театры, бывали и в ресторанах — когда Женька разживался деньгами. Он изо всех сил старался держаться в отведенных ему границах, совместных планов не строил, довольствовался малым. Поводов для беспокойства Ирина ему не давала. Ухажеров отваживала, больше ни с кем не встречалась. Он, конечно, продолжал надеяться.

Уже близилась летняя сессия, когда Ирина созрела для второго визита к старухе. Несколько раз звонила ей, интересовалась здоровьем. Гете Вере исполнилось уже восемьдесят два года. На сей раз Ирина напросилась в гости. Решила порасспрашивать о жизни, о маме, если удастся. Интересно все же, как жила твоя семья. Да и старуха неординарная. Расскажет, наверное, что-нибудь. Прихватив коробку с пирожными и апельсины, приехала по знакомому адресу.

На этот раз тетя Вера предстала перед ней более подтянутой и моложавой. При грузной фигуре в ней была величавая стать. Платье в мелкий цветочек, вязаный жилет. Вероятно, готовилась к встрече. Взгляд же не изменился. Не появилось в нем родственной теплоты. Глаза смотрели настороженно. Ирина почувствовала себя лягушкой под ножом вивисектора. Сели пить чай.

— Рассказывай, как живешь, раз пришла. У меня, как видишь, все по-прежнему. Новостей в моем возрасте ждать приходится только одних. Но об этом не будем. Неинтересно.

Ирина рассказала о своих планах, об обмене квартиры, о том, как она живет, об Андрее, принесла фотографии семьи, которые захватила из дома.

— Вот, если вам интересно будет, мама, папа, вот я с братом, это мы на юге, это в Москве, это Андрей в десятом классе, это папа с мамой на курорте, в Сочи, семь лет назад.

Старуха смотрела внимательно, воздерживаясь от комментариев, искоса продолжая поглядывать на Ирину.

— Я Андрею про вас не рассказывала, он ничего не знает, — вдруг неожиданно для себя брякнула Ирина и поняла, что сказала что-то не то. — То есть не знает, что я вас нашла и навестила. — Получалось, что между ними подразумевается какая-то тайна. Но тетка не клюнула на эту удочку.

— Ну отчего же, если хочешь, расскажи. Мне не от кого прятаться. А он при желании может приехать. Посмотрю на Елениного сына.

— Тетя Вера, расскажите про мою бабушку, пожалуйста. Есть ли у вас ее фотографии? Я хотела бы посмотреть. Какая она была, чем занималась, что любила?

Тетка долго молчала, взвешивая ситуацию. Вид у нее был такой, как будто она принимала трудное решение. Наконец молча встала и пошла к шкафу. Сразу нашла старый альбом, полистала и протянула Ирине.

— Вот она. Снимков Анюты у меня мало. Раньше редко фотографировались. Это было целое событие. Тут ей восемнадцать. Школу закончила.

Ирина вздрогнула. На нее смотрело удивительное лицо. Действительно, похожа она на бабушку, только черты у той очень мягкие, из глаз струился свет. «Как Мадонна», — подумала Ирина.

— Похожа на лик Мадонны, правда? — сказала тетка хриплым голосом, который вдруг резко потеплел. — Все так говорят. И кто ее просто видел, и кто знал. Анюта родилась не для земной жизни, слишком мягкой и нежной была для нее. У нее и голос был тихий. Такие люди приходят в этот мир ненадолго, их кто-нибудь или что-нибудь губит во цвете лет. — Тетка прикусила язык, поняв, что на этот раз она сболтнула лишнее. — Знаешь, ее все любили. Она никого не подавляла своей красотой. Сама ее будто не осознавала. Была умна. Училась легко. Правда, достигла немногого, но время тогда такое было, надо было толкать окружающих локтями, а она этого никогда не умела. И с семьей не сложилось. Про деда твоего, извини, рассказать ничего не могу. Сама знаю мало. Мы тогда жили отдельно. Знаю только, что они встречались недолго, потом он ушел на фронт и погиб почти сразу. Фотография есть одна, сейчас найду.

Ирина попыталась разглядеть деда, но снимок был маленький и расплывчатый, очевидно, с документа. Молодое симпатичное лицо с размытыми чертами.

— Анюта была беременной, когда мы с ней стали жить вдвоем. Родителей не было, умерли, — жестко сказала тетка, дав понять, что расспросы излишни. — Потом родилась Елена. Растили ее, как могли. Выросла девочка самостоятельная. — Ровный голос говорил без всякого выражения, как будто тетка читала сводку погоды.

— Анюта заболела и умерла молодой, ей было тридцать четыре года. Чем — не знаю, не спрашивай. Тогда диагнозы ставить не умели. Елена уехала. Виделись мы с ней, когда вы уже родились, один раз и недолго. Она заезжала ко мне, я тогда жила в центре, в своей коммуналке. Вот, собственно, и все. Я тебе уже говорила, что ты на Анюту похожа. Красивая девочка. Но лицо у тебя другое. Мадонной не назовешь. — Ирина уловила нотки сарказма в голосе.

«Да уж, какая из меня Мадонна. Скорее наоборот», — усмехнулась она про себя. Тетя Вера была полна решимости унести семейную тайну в могилу. Визит получил логическое завершение. Ирина лишь имела теперь представление об облике бабушки. С тем и ушла, уловив на прощание взгляд старухи, в котором, она была уверена, светилось злорадство.

«Ничего, я тебя дойму», — решила напоследок.

Время шло, старая шустрая еврейка, квартирная маклерша, действовала, отрабатывая свой аванс, и вскоре Ирина ездила по адресам, оценивая плоды ее усилий. Результаты пока разочаровывали. Загаженные подъезды и стандартные двухкомнатные хрущевки. На многое рассчитывать не приходилось, но не в этом же дерьме жить. Еврейка опять получила аванс и опять начала работать — Андрей искал варианты прописки в столице. Их было несколько, и все они были чреваты крупными издержками. Совать надо всем на всех этапах и при этом еще знать, кому и сколько. Андрей пообтерся уже в столице. Да и без этого у нас каждый дурак знает, что любую систему запретов в стране советов можно запросто обойти при помощи нужных связей и наличности. Особенно в Москве. Наверное, потому, что здесь за деньги еще можно было кое-что купить.

Столицу в огромной стране, занимавшей шестую часть суши, о чем знали все школьники, недолюбливали. Особенно те, кто часто в ней бывал. В командировках, например. Но если разобраться, то эту неприязнь вызывал не сам город как архитектурное сооружение, а его обитатели. Коренные москвичи корчили из себя аристократов только на том основании, что их дедушка проявил в свое время дальновидность и прыть и приехал из родных Смердюков в столицу работать халдеем или извозчиком. Коренные москвичи ненавидели лимитчиков, а те, в свою очередь, недавно переселившись сюда из окрестных и отдаленных деревень и городов и дорвавшись до такой лафы в магазинах, справедливо опасались, что лафа может быстро закончиться, если их примеру последуют и остальные. Многочисленная армия крупных и мелких чиновников с завидной быстротой училась выжимать все возможное из своего нового положения. Хапали и рвали все, что могли. За любую бумажку или подпись нужно было платить. Деньги брать все же опасались, в ходу были продуктовые подношения. Командированные тащили то, что удавалось, хоть и с трудом, урвать у себя — рыбу и мед, меха и икру. Фантазия дающих и аппетит берущих были безграничны. А для того, чтобы источник не иссякал, на столице мудрые чиновники завязывали решения абсолютно всех вопросов, вплоть до мельчайших. Нужно защитить диссертацию — пожалуйте в столицу, нужно выбить лишний вагон с сырьем — туда же с портфелем. Набивались портфели, снаряжались гонцы. К этому привыкли и принимали, как должное, но любить, понятное дело, не могли. Но, тем не менее, заделаться москвичами мечтали многие. Вот просто так, не бегом от магазина к магазину с сумками наперевес, а праздно и налегке походить по этим улицам, навестить знакомых, посетить театры. Соблазнов было немало в скудном на соблазны государстве. Московские помпезные сооружения казались верхом архитектурного изящества бедным провинциалам, чьи глаза всю жизнь мозолили ветхие домишки-развалюхи да убогие коробки-хрущевки. Масштаб улиц и площадей поражал и пугал, а неизменная толчея на улицах и в метро представлялась принадлежностью цивилизации.

Ирина легко и быстро вписалась в эту жизнь, по своему обыкновению максимально отгородившись от нее. Ездила по Москве преимущественно на машине, в магазины заходила только при крайней необходимости, а она у нее бывала редко. Пакет молока и творог купить можно было без проблем неподалеку, а ГУМ и ЦУМ обходила стороной. Да и что ей было там делать? Не любила она толпу. С трудом терпела ее в кино и театрах, но там и толпа была по качеству другая.

К концу учебного года мадам Матусевич принесла ей еще один адрес, сказав, что вряд ли стоит рассчитывать на лучший вариант — это то, что надо. Действительно, квартира была приличная. Недалеко от Садового кольца, старая, с высокими потолками. Две просторные комнаты и маленькая кухня. С ней смотреть новое жилье увязался Женька. На правах друга и советчика. Потом отвезли Андрея. Решили на этом и остановиться. За прописку заломили цену, уплатив которую Ирина осталась бы на бобах. Женька вроде бы безучастно прислушивался к семейным переговорам между сестрой и братом, но у него зрела надежда. Оставшись наедине с Ириной, он начал ее обрабатывать.

— Ты только сразу не отказывайся и пойми меня правильно. Я хочу тебе помочь. Зачем ты будешь выбрасывать на ветер такие деньги? Тебе еще учиться целый год, жить как-то надо. У Андрея семья, лишних денег нет. Я тебе предлагаю: давай заключим фиктивный брак. Ты прописку получишь легко и просто. Потом разведемся. — Женька отводил глаза и на концовке фразы голос его предательски дрогнул. — Подумай, Ирина, мне кажется, это будет оптимальный выход.

Она понимала двусмысленность бескорыстного предложения. Обещала подумать и выставила фиктивного жениха за дверь. Женька был человек хоть и влюбленный, но расчетливый и толковый. Все у него ладилось в жизни, только с Ириной наладиться не могло. Благополучный московский парень, с перспективой. Порядочный, положиться на него можно, это она уже проверила на практике. Конечно, ни о каком реальном замужестве не может быть и речи, Ирина не хотела связывать себя. Не то, чтобы она таила надежду встретить большую любовь, просто не хотела — и все. А Женьку в качестве мужа вообще представить себе не могла. Но предложение было выгодным. Если не обеим сторонам, то ей точно.

Через несколько дней она согласилась. Оговорила условия. Развод — по первому требованию, не позже чем через год. Никакой огласки, свадьбы и так далее. Родственники должны остаться в стороне. Деловой контракт на дружеской основе. Женька на все был готов, завороженный перспективой, как они будут стоять в загсе на ковре, и она скажет: «Да, согласна». И мальчик-то был практичный, а вот угораздило его влюбиться. Согласен был даже на такую малость.

Летом было запланировано замужество и обмен. Предстояли большие хлопоты, но основное было решено. Ирина успокоилась. Учеба отнимала много времени. Женька стал заходить реже, она ему запретила постоянно: мозолить ей глаза и отнимать время. Все чаще стала вспоминать тетю Веру.

И чем она ее зацепила? Сильная старуха. Умная, безусловно. Почему у нее жизнь так сложилась? Одинокая, детей нет. Как-то ей и в голову не пришло при этом вспомнить, что у нее самой есть ребенок. Старуха, безусловно, образованна. Не в общепринятом смысле этого слова, а по-настоящему. Ударными темпами наштампованные специалисты советского разлива производили грустное впечатление. Многие не умели грамотно писать, часто страдали косноязычием. Даже университетские профессора, цвет интеллигенции, выражались иной раз так, что их трудно было заподозрить в избытке образованности. Тетя Вера в этом отношении была безупречна. А просидела всю жизнь в библиотеке. Это занятие повышению интеллекта, конечно, способствует, но признания в обществе не дает. А с другой стороны, зачем оно, признание в этом обществе? И кто это должен признавать? Выходило так, что никто. Ну и чего дергаться? Единственное, за что можно бороться в жизни, — материальное благополучие. Если тетя Вера спокойно жила в своей убогой квартирке с книгами и больше ничего, вероятно, не хотела, то Ирина так не могла. Она с детства привыкла к определенному комфорту, и лишаться его сейчас было бы очень тяжело. Пока она жила на родительских запасах, а дальше что? Но, тем не менее, бабка эта ее привлекала. В то же время Ирина ее побаивалась. Она и про семейную тайну забыла, просто соскучилась. Позвонила вечером, назавтра обещала приехать. Андрея пока оставляла в неведении о своем знакомстве со старухой.

Подумав, на этот раз, прихватила с собой шампанское и конфеты. Они вместе отметят предстоящие события. Ирина была уверена, что тетя Вера обрадуется, узнав о том, что она окончательно решила осесть на родине предков.

Тетка ждала ее, вскипятив чайник. Жила она скудно, пенсия маленькая, это чувствовалось по обстановке. Роскошью были только книги. Кухня тесная, утварь в ней убогая. Обычное логово одинокой пенсионерки. Ирине стало жаль тетку. Она рассказала ей о своих планах, предложила отпраздновать это событие. Явной радости старуха не проявляла.

— А как ты собираешься прописаться в Москве? — спросила только. Ирине пришлось рассказать. Она изложила все кратко, тетка молча слушала, потом задала коварный вопрос:

— А зачем он это делает, этот твой приятель?

— Не знаю. Он сам предложил. Мы с ним давно дружим. Просто хотел помочь.

— Просто ничего не бывает. Он наверняка в тебя влюблен и надеется. Разве не так?

— Так, — промямлила Ирина.

— Играешь, девочка, чужими чувствами в своих мелких целях, — уронила вдруг тетка безапелляционным тоном. Как будто констатировала факт. — Жесткая ты, я вижу, если не сказать больше. Расчетливая.

— Ну зачем вы так, тетя Вера? Вы же меня совсем не знаете. Я много пережила. Потеряла родителей. Одна практически осталась. И вообще… Мне кажется, вы несправедливы, — тихо добавила Ирина.

— Ну если так, извини. Я когда тебя первый раз увидела, сразу Аню вспомнила, сестру свою. Вы похожи, ты уже видела. И подумала: вот такая Аня могла бы жить и процветать в этом мире. Ты будешь жить хорошо, я в этом уверена. И совесть тебя отягощать не будет. Это написано на твоем красивом лице.

Ирина оторопела. Ну это уже слишком. Она слегка захмелела от шампанского, наверное, поэтому и потеряла контроль над собой:

— Какое вы имеете право судить обо мне? Да, я дочь вашей племянницы. Уж не знаю, по каким причинам вы ненавидели мою маму, но вы и к ней были несправедливы. Потому что это была самая прекрасная женщина. Ее все любили. А вот вас не любит никто, похоже. Живете в гордом одиночестве.

— Я живу, девочка, как умею и как мне нравится. Уже отживаю. За Елену я очень рада. Кто тебе сказал, что я ее ненавидела?

— Я разбирала вещи и нашла ваше письмо. Вот оно. За что вы ее не могли простить?

— Я не хочу говорить об этом. И тебе не советую расспрашивать. Но вижу, тебе самой хочется рассказать о чем-то. Что ты успела натворить, Ирина? Не удивляйся, я ведь ничего о тебе не знаю. Просто чувствую. Я знаю нашу породу. Прожила большую жизнь, много видела. Тебя что-то угнетает. Если хочешь, расскажи.

Ирина расплакалась. Ей стало жаль себя, у нее не было мамы, не с кем было поделиться, когда на нее свалилось это событие, или как его назвать, непонятно. Так хотелось тогда, чтобы ее пожалел кто-нибудь. Женька не в счет. Ей нужен был мудрый человек, который объяснил бы ей, что такое эта жизнь, взял бы на свои плечи часть груза. И вот в этой старой тетке она увидела такого человека. Тетка и пугала ее своей дьявольской проницательностью, и привлекала одновременно. Удивить ее, похоже, невозможно было ничем.

Ирина стала рассказывать. Конечно, о причинах, загнавших ее в ловушку, она умолчала. Щадила теткину предполагаемую девственность и не хотела показаться смешной или ненормальной. Ее изнасиловали, придумывала обстоятельства. А дальше рассказала все вплоть до мельчайших подробностей. И про Женькину роль в этом спектакле тоже. Тетя Вера сидела молча, не задавала вопросов и не встревала. Она долго молчала и после того, как Ирина закончила уже свой рассказ.

— У тебя что, проблемы с сексом, чертово ты семя? — тетка рявкнула так громко, что Ирина вздрогнула. — Что ты мне тут наплела? Ведь это же вранье. Никто тебя не насиловал. Ты похожа на изнасилованную, как я на балерину. Ты сама изнасилуешь любого, и этого несчастного, как его там, Женьку, ты тоже уже изнасиловала. Точит тебя червь какой-то изнутри. И ты совершаешь все эти глупости, используя при этом окружающих. Ребенка твоего мне жаль, но думаю, что все к лучшему. Ты бы ему все равно ничего не дала. Привыкла брать. Знакомая ситуация. Откуда эта гниль взялась в нашем роду?

— При чем тут род?! И что это за чертово семя? Сказали «а», говорите и «б», — в свою очередь взорвалась Ирина.

— Просишь — расскажу. Не жалей потом только. Ты хотела знать сама, ходила ко мне и вынюхивала. Разве не так? Взрослая ты девочка, может, поймешь свою мать. Может, ее пример научит тебя чему-нибудь в этой жизни. И ты будешь смотреть на это другими глазами, не то что я, ископаемое. — Тетка дышала тяжело, потом долго молчала и, наконец, начала:

— Мы с Анютой жили тогда вдвоем в коммуналке. Было у нас две комнаты — шикарно по тогдашним временам. Повезло. Поселились, когда она уже родить должна была. Отец Елены к тому времени погиб. Жаль, не видела я его и не знала. Может, с него все и началось… Родила Анюта девочку. Для нас это была большая радость. Сестра была, я уже тебе рассказывала, мягким и нежным существом, не очень приспособленным к жизни. И оказалась такой же матерью. Елену очень любила. Заботилась. Когда ребенок болел, она сама заболевала. Ночи напролет над кроваткой просиживала, боялась потерять. Я, как более жизнеустойчивая, была добытчиком. Плохим, конечно, но как-то жили. Отдали потом Елену в детский сад, Аня на работу вышла. У Ленки сразу две матери было. Я ее воспитывала, а Анюта просто любила. Ленка была хорошеньким ребенком, умницей. Читать, писать научилась рано, без проблем. Память у нее хорошая была. Ласковая, милая девочка. Надышаться на нее не могли… Аня была красивая. И, конечно, поклонники у нее были. Но она двенадцать лет ни с кем не встречалась. Помню, приезжал майор на машине, стоял под окнами с букетом, как мальчишка. Да и не только он. А она все бежала с работы к ребенку. Один ухаживал, другой. Много раз она имела возможность устроиться в жизни, но всегда говорила: «А как же Леночка? Не нужно мне ничего. Будем жить по-прежнему». На меня, — тетка усмехнулась, — охотников не находилось.

Елене уже двенадцать было, красивая рослая девочка, когда Анюта наконец влюбилась. Стеснялась, как девчонка, пряталась по углам, скрывала. Но я заметила по ее глазам, какая она счастливая стала. Глаза светились. Он был одинок. Просил ее выйти замуж. Ей тогда было тридцать лет. Она не хотела ничего менять в нашей жизни, боялась за Лену. Но я же и уговорила. Неужели не имела она права на счастье? Он ее очень любил. На руках носил, ухаживал красиво. Глаз не сводил с Анюты. Симпатичный был человек. Долго не женился, говорил, что искал ее всю жизнь. Пара из них получилась редкая. Все глазели, где бы они ни появлялись. Он надарил ей нарядов, ты не представляешь, как она была хороша. Читал стихи. Веселый был человек. Даже со мной ужился, — тетка усмехнулась. — И Ленка с его приходом всегда радовалась. Конечно, он ее баловал. Пошли куклы, наряды. Хотя она и выросла уже из кукол. Деньги у него были, мог себе позволить. Я точно не знаю, но занимался он военными разработками, работа секретная. Были и машина и шофер. Но поселился у нас. Мы решили, что так лучше. Место было, я забрала Леночку к себе в комнату. Это были два самых счастливых года в жизни Анюты. И в моей тоже. Я видела, как ей хорошо. Забот поубавилось, в том числе и материальных. Это тоже немаловажно. Мы жили все-таки бедно. Но не это главное. Радостно было просто смотреть на них. Мне не приходилось видеть, чтобы так любили. Ленка была довольна. Ей уже четырнадцать исполнилось. Подарили золотое колечко, день рождения отпраздновали. Много гостей, много цветов. Ее одноклассники, наши друзья. Раньше компании не разделялись ни по возрасту, ни по полу. Общий язык находили. Потом все это и началось. Я, когда заметила, встревожилась. Подумала, что она ревнует. Но ревновать надо было раньше. Да и Анюта дочь не забросила, по-прежнему тряслась над ней. Заметила я, что Ленка смотрит на него, своего отчима, каким-то странным взглядом, как будто оценивает. Так по-взрослому смотрит, точнее, по-женски. Я удивилась. Он, конечно, ничего не замечал. Глаз не сводил с Анюты. Детей почему-то у них все не было, он иногда говорил, что жаль. Очень хотел ребенка. И говорил, что в этом его вина. Не знаю, ему видней. Ленка красивая росла. Но на Анюту не была похожа. Далеко ей было до матери. Обычная красивая мордашка. Фигура хорошая. Высокая, сильная девица. Спортом занималась. Легкой атлетикой — бегала, прыгала. Английский — репетитора нанимали. Учителя — раньше не было репетиторов. Он хотел, чтобы Анина дочь имела все. Он сам знал языки, по-английски свободно говорил. Математика, химия — Лена хорошо училась. Но эти ее похотливые взгляды я стала замечать все чаще и чаще. Платья появились весьма откровенные, прогулки по дому в ночной рубашке. Я теперь, на старости лет, стала такой проницательной, жизнь научила. А тогда мне казалось, что в голову лезет всякая дурь на почве собственной несостоявшейся судьбы.

Я не знаю, Ирина, как она это сделала. И о чем думала. Как удалось ей совершить такую мерзость. Его вина, конечно, тоже в этом была. Но в данной ситуации он являлся скорее жертвой. Любил он Анюту. Так не сыграешь, не притворишься. Да и нужды в этом не было.

Ленке тогда было пятнадцать лет. Аня случайно вернулась с работы за документами и застала их в постели… — Тетка долго молчала. — Я помню этот день, как сейчас. Хотя правду узнала намного позже. И когда я пришла, его уже не было. Такой я сестру не видела. Она не плакала и не кричала, никого не упрекала. Она тихо сидела и смотрела в одну точку. Ленка, поджавши хвост, забилась в нашей комнате в угол. Потом тоже ушла. Я искала ее неделю, наконец, нашла, и она мне все рассказала. Оправдываться и не думала. Долбила тупо: «Так получилось». Я хотела ее убить, эту маленькую наглую сучку, которая из-за своего детского любопытства и упрямства, из-за проснувшейся похоти мимоходом разрушила всю нашу жизнь. Не знаю, какая злая воля ею руководила и как она смогла это совершить. И сколько это продолжалось. Сейчас думаю, что скорее всего была первая попытка. У меня на это свои соображения. Анюта молчала три дня, потом стала умолять меня: «Верни мне дочь». Она ее ни в чем не винила, сразу переложила на него все зло. Ленку я привела домой. Самой было противно смотреть, как изо всех сил Анюта пытается сделать вид, будто ничего не случилось, что не было этих трех лет в ее жизни. Сколько душевных сил надо было иметь для этого? Аня ее никогда ничем не упрекнула. Знаешь, Ирина, такие случаи в жизни встречаются довольно часто, то и дело слышишь: там отчим изнасиловал падчерицу, здесь. Не знаю, как у других обстоят дела в подобных ситуациях, а у нас это произошло именно так, как я тебе рассказывала. На этом дело не кончилось. Его я больше не видела и не знаю, искал ли он встреч с Анютой. Через два месяца он погиб в своей лаборатории. Сказали, по неосторожности. Я знаю, кто был причиной этой неосторожности. Анюта с тех пор стала совсем другой. Иногда мне казалось, что она сошла с ума. Часами могла сидеть и смотреть в одну точку. А еще через год она умерла. Неизвестно от чего. Перебрали все диагнозы, от рака до туберкулеза, и все отвергли. А она чахла и чахла, пока не угасла совсем. Ей было тридцать четыре года. Я ничего не могла сделать. И никто не мог. Елена смотрела на нее со страхом. Прощения не просила. Может, боялась напоминать. Не знаю, поняла ли она потом, что натворила. После смерти Анюты она уехала. И я не скрываю, что способствовала этому. Не могла я ее видеть. — Тетка долго молчала, дыхание ее было хриплым. Воспоминания дались нелегко. Она сидела и смотрела отрешенным взглядом, явно не видя ничего перед собой. Наверное, смотрела в прошлое. Наконец медленно перевела свой взгляд на Ирину. Глаза-буравчики опять бесцеремонно сверлили ее. — Я знаю, что тебе сейчас будет тяжело. Но ты сама этого хотела, не правда ли? Я не собиралась ничего тебе рассказывать, пока не поняла, что ты уже достаточно взрослая. Успела в жизни пережить и свою трагедию. Ты ведь мне не много рассказала. Могла и ничего не говорить. Я, увидев тебя в первый раз, поняла, что ты страдаешь душевным изъяном. Это наследственное, я думаю. У Елены тоже это было. Не знаю, как и назвать. Какой-то душевный порок. Но, похоже, Лена потом всю жизнь заглаживала то, что натворила. Мать, конечно, не вернешь. Анюта не хотела жить больше, потому и умерла. А Лена сама стала хорошей матерью и, наверное, хорошей женой. Недаром твой отец последовал за ней. Страшная смерть, ужасная и мучительная. А знаешь, тот, Алексей, отчим твоей матери, он тоже сгорел заживо. Судьба.

Я без Лены, конечно, скучала. Но видеть ее не хотела. И простить не могла. Она мне писала. Уехала тогда в ваш город, закончила институт, долго жила одна. Потом с отцом твоим познакомилась, вышла замуж. Остальное все ты уже знаешь. Я и до сих пор ее не понимаю. Словно бес в девчонку вселился. И сама я виновата, просмотрела беду. Я сожалею о ее гибели, такая страшная смерть. И, хотя в бога не верю, иногда думаю, что это расплата… Советовать тебе ничего не собираюсь. Ты и так уже все решила, я вижу. Просто хочу пожелать — постарайся полюбить кого-нибудь. Если сможешь, конечно. Слишком жесткая ты. Панцирь толстый. Ну все, поговорили. Если хочешь, заходи еще. Или больше незачем? — Тетка опять уставилась, но во взгляде теперь сквозила насмешка.

Ирина ответила ей тем же. Несмотря на полное смятение, собралась и выдала старухе свой знаменитый отцовский взгляд в упор. Зайду. С Андреем. Пусть посмотрит на бабушку. Он ее никогда не видел. Дала понять, что разговор похоронен между нами.

Выйдя на улицу, долго сидела в машине и курила. Третий раз в жизни. Раньше не выносила запаха дыма. Чувство было такое, что кто-то вспорол ей живот и выбросил внутренности на землю, а она сидит и смотрит на них, думая: «Почему я до сих пор жива?»

Дети из хороших семей всегда склонны идеализировать родителей. У Ирины были для этого все основания. Она раньше, пока не стала взрослой, никогда не думала, что родители — просто люди. Отец казался ей самым умным и сильным мужчиной. Он физически не смог бы врать, пьянствовать или развратничать. Это был удел других. А мама никогда не могла принадлежать никому, кроме отца и детей. Все это представлялось настолько диким, что в голове не укладывалось. Мама совратила отчима, погубила двух человек, пусть не специально, но что это меняет? Ее милая, нежная, заботливая мама, которую любили и уважали все, кто ее знал. Мысль о том, что тетка ее обманула, в голову даже не пришла. Ирина поверила ей безоговорочно. Такое не нафантазируешь, имея даже очень больное воображение. А тетка была нормальна, даже слишком нормальна. Наизнанку меня вывернула, и очень быстро, горестно усмехнулась Ирина. Как она обо всем догадалась? Ее прошлые искания себя и сексуальные опыты казались теперь жалкой сварой в общественном транспорте.

Приехав домой, долго тряслась мелкой дрожью. Налила рюмку коньяка, выпила. Через пять минут полегчало. Стало даже весело. Мир приоткрылся ей с изнанки. У каждого есть в душе черные пятна. Главное, не демонстрировать их окружающим. Теткин прогноз насчет дурной наследственности всерьез не восприняла. Слишком устойчивой была ее психика для насаждения всяких комплексов. «У меня другой порок, не душевный, а сексуальный. Господи, и чем я только занималась? Наверное, от безделья. Пойду работать на кафедру, времени не будет — и проблем не будет. Все придет потом само. И любовь, и секс. А я искала его почему-то в мусорном ведре, дура. Правда, что самое удивительное, нашла ведь». Ирине было смешно.

Пора было вплотную заняться будущим. Не идти же, в самом деле, работать в школу или в лабораторию. В крайнем случае, останусь здесь, на кафедре. Напишу диссертацию. Буду делать карьеру. Необременительно, не надрываясь. Кафедра на примете уже была. Заведующий, профессор Полянский, приглашал ее взять тему для будущей диссертации. Старенький уже, сексуальных притязаний опасаться не стоило. Он просто любовался женской красотой и видел, что девица к тому же неглупа. Работу осилит.

Мысли о прошлом она от себя отгоняла, стараясь до предела заполнить свое время. Подошла летняя сессия, экзамены сдала хорошо. По вечерам выбирались с Женькой куда-нибудь в кафе или в кино, он увлекся диссидентскими делами и часами рассказывал Ирине все новые подробности о существующем строе. Правда, этого борца тихого сопротивления вскоре зацепило КГБ, он работал в секретном НИИ. Предлагали совместительство. Женька пришел как-то вечером пьяный, весь в соплях и долго рассказывал Ирине, как все происходило. Она слушала и сочувствовала. Потом успокоился. Парень был неглупый, и ему тоже надо было делать карьеру. А по-другому не проживешь. В стране советов хорошо оплачивались только всякие пакостные вещи. А Женьке нужны были деньги. Он продолжал мечтать, что будет жить с Ириной и хотел содержать ее достойно, водить в лучшие рестораны и одевать в лучшие наряды.

Летом расписались. Тихо, почти без свидетелей. Родители Женьки ничего не знали, и он был вынужден потом прятать от них паспорт. Посидели вчетвером в ресторане с Андреем и его женой. Было даже весело. Почти настоящая свадьба.

Лето прошло в хлопотах. Беготня, документы, обмен, прописка. Ирина с Андреем слетали на родину, упаковали родительский скарб, выбрали самое лучшее из мебели, новая квартира была в два раза меньше. Ирина сделала ремонт. Расставила мебель. Получилось милое, уютное гнездышко, вполне достойное для жизни. А в представлении некоторых — шикарное. Старая мебель красного дерева, натюрморты на стенах, пианино «Петром», на котором она училась играть. Она ездила по магазинам, покупала, придирчиво выбирая, новые шторы. Кухня, хоть и маленькая, тоже получилась уютной, как у мамы. Старая жизнь безвозвратно ушла в прошлое. Большая часть денег ушла вместе с ней. Но Ирина перестала о них думать. Она была теперь москвичкой. А здесь возможностей заработать гораздо больше. Доучиться ей хватит, во всяком случае. Можно еще пожить спокойно.

Последний год учебы она посвятила науке. Тема была скучная, и Ирина, как ни старалась, не смогла ею увлечься. Зато она была добросовестна и аккуратна. Весь свой талант исследователя посвятила на сей раз науке. Старику профессору нравились результаты, забрезжила аспирантура. Складывалось все удачно.

Личная жизнь ограничивалась общением с Женькой и секса не содержала. К постоянному мужскому вниманию в институте относилась равнодушно, с новыми людьми не знакомилась. Круг общения был замкнут. Ходила куда-либо только в сопровождении Женьки и достаточно редко. Со стороны они производили впечатление молодой, красивой, благополучной пары. На данном этапе Ирину это устраивало. Иногда по вечерам она вспоминала свой разговор с теткой. Желания посещать ее вновь не было, хотя совесть мучила. Надо собраться и приехать с Андреем. Это ей ничем не грозит, обещания надо выполнять. Ирина была обязательным человеком. Старалась делать все вовремя, никуда не опаздывала. Так ее воспитали родители.

А Женька на работе начал расти. К нему присматривались. Он пока колебался, на какую стезю встать, то ли общественную, которая сразу сулила быстрый рост в качестве администратора, то ли научную, но тут перспектива более туманная. Без особо крупных подлостей, хотя приходилось иногда интриговать и лукавить, он плавно зарулил из комсомольских работников в партийные, отбросив молодые глупые искания. Стал участвовать в попойках, пил, правда, умеренно и расчетливо. Иногда спал с девицами из ближайшего окружения, выбирая посмазливей. Это никак не отражалось на его рабской зависимости от Ирины. Прошел уже год с момента свадьбы. Он помнил про свои обязательства и со страхом ждал, когда она потребует их выполнения. Но Ирина была занята и не напоминала. Училась в аспирантуре, писала свою диссертацию. К тете Вере выбрались, навестили старуху. Старуха была уже плоха. Посидели недолго и ушли. Никаких ненужных откровений не было. Андрей, как всегда, деловит и вежлив, ему это знакомство было неинтересно. Брат жил только сегодняшним днем и не любил копаться в прошлом. А Ирина чувствовала, что подпала под теткино влияние. На нее раньше никто не влиял так, как эта старуха. С одной стороны, она ее побаивалась, умела тетя Вера заглянуть в темные закоулки души, с другой стороны, испытывала в этом потребность. Вспоминала иногда, что не зря люди ходили на исповедь, облегчали душу. Рождение дочери казалось теперь далеким, как будто произошло это не с ней и в прошлом веке. Ирине исполнилось уже двадцать пять лет.

Женька принес огромный букет роз, пригласил в ресторан. Она пошла. Нельзя сказать, что за эти годы она так и осталась к нему равнодушной. Была благодарна за все, ценила внимание, да и привыкла. Уже не могла себе представить, что его не будет рядом. Когда они сидели в ресторане, она вдруг вспомнила, что им давно пора было оформить развод, прошло уже гораздо больше года, и завела об этом разговор.

— Ты знаешь, я тебе благодарна за все, что ты для меня сделал. Я знаю, как тебе было непросто. Я рада, что ты рядом, но все-таки, Женя, тебе нужна свобода. Полюбишь кого-нибудь, захочешь жениться. А я тут со своим фиктивным браком. Не хочу тебе мешать. — Тут она увидела, как улыбка сползла с Женькиного лица и глаза смотрят жалко.

— Если тебе нужна свобода и ты кого-нибудь любишь, другое дело. А мне она не нужна. Если хочешь, разведемся, — говорил он спокойно, но глаза выдавали его.

И тут, может быть, под влиянием бокала шампанского или под этим взглядом Ирину осенило. Почему она настолько глупа, что не понимает очевидных вещей? Вспомнила маму, разговор с теткой. Что она мечется, когда все лежит у нее под носом? Он любит ее, разве в этом можно сомневаться? Парень деловой, толковый и сделает все, чтобы она жила хорошо. Их связывает общая тайна. Ее тайна, но пережили все это они вместе. Он ее не предал, не бросил. А пресловутая любовь? Ей уже двадцать пять лет. Молодые иллюзии растеряны. Неужели на нее, то есть на любовь, она еще может рассчитывать?

У нее будет муж, защита и опора, дом, семья. Как у мамы. Что придумывать в этом мире, когда все давно уже придумано? Так живут все, и она так будет жить, никуда не денется. Так жили родители и были счастливы. И мама была счастлива, несмотря ни на что. И делала счастливыми и отца, и детей. А что моя нудная наука, ну что я там открою? Пустое времяпрепровождение. Надоело играть в эти игры. Скучно. Наверное, перебесилась.

— Давай потанцуем, — сказала Ирина.

И они пошли танцевать, прервав опасный разговор. Оркестр играл нежную мелодию, и на душе у нее стало так легко-легко, так безмятежно. Как будто пелена спала с глаз, стало все просто и понятно. Женька сразу это почувствовал. Он был счастлив. Ирина в ресторане недвусмысленно пригласила его на кофе, сияя глазами, и у них наконец состоялась первая брачная ночь. Он был очень нежным и страшно боялся. Хорошо, что это на потенции не отразилось, а то бывают ведь случаи. Ждешь-ждешь. Жену свою Женька раскусил не до конца, ибо любовь слепа, как известно. Он знал, что любовника у нее нет, и был уверен, что пережитое ею страшное изнасилование отвратило любимую женщину от плотских утех, поэтому боялся и переживал. Ирина была внешне спокойной, но нежной и ласковой. Втайне рассчитывала на чудо. Чуда не случилось. Все прошло, как обычно. Она сымитировала страсть. Сама не знала зачем. По привычке, наверное. Хорошо хоть Женькино счастье не раздражало. Скорее, наоборот. Она училась давать, а не брать. Причем безвозмездно. Вот так и будем жить, подумала.

Глава 15

Строить свою жизнь, свою семью и свой дом — непростая работа. Творческая. Мало кто это понимает. Подумаешь — живем, и ладно. День прошел, гадостей не принес — и прекрасно. «Будем бороться с неприятностями по мере их поступления», — этот лозунг не для нее, а для ленивых и недалеких. Ирина старалась ликвидировать неприятности на дальних рубежах, и по кирпичику строила свою жизнь. Кирпичики сортировались очень придирчиво и при малейшем изъяне безжалостно выкидывались в мусор. Этот процесс, естественно, являлся долгостроем и лишь к сорока годам мог считаться завершенным. А после завершения столь долгого строительства всегда следует начинать ремонт — подправлять, исправлять и так далее. Ей нужен надежный дом — настолько надежный, чтобы его не разрушил прямой бомбовый удар в виде какой-нибудь скоропостижной бурной страсти, — на который ни у кого из них не поднялась бы рука. И этот дом должен быть красивым — достойным своей хозяйки.

Женя Павлов оправдывал ее надежды. Осуществив свою самую главную в жизни мечту, он бросился укреплять занятые рубежи со своей стороны. Это изначально был сильный, даже очень сильный тандем. Красивая молодая пара, на которую сразу обращали внимание все — где бы Ирина с Женей ни появлялись, выплывала в жизни сама, ни на кого не надеясь. И гребли они мощно и синхронно. Вовремя оценив возможности перестройки, Женя начал сколачивать капитал. Было всякое, конечно. Несколько раз он погорел, но потом уверенно встал на ноги. В этой круговерти царили волчьи законы, и, чтобы уцелеть, Андрей и Женька стали работать вместе. Гарантом их взаимной благонадежности служила Ирина. Бог знает чем только они не занимались — от граблей до кораблей. Книги, металлы, продукты, сигареты, потом появились и завод, и склады, и магазины.

Андрей по-прежнему жил с Наташей, в семейной жизни он оказался стабильным и надежным, как отец. Заботился, обеспечивал и все такое. Сын уже встал на собственные ноги, завел свое дело. Дочь училась за границей.

Дни капали и капали, как вода из прохудившегося крана — бестолково и неотвратимо, потом сливались в недели, месяцы, годы и утекали мимо. Жизнь Ирины, казалось, застыла. Со всеми это случается — когда дни тянутся за днями, безликие и унылые, и однообразие начинает точить душу. Ее жизнь застыла на пике совершенства, о котором многие только — увы — мечтают. Она напоминала законченное полотно, когда наложен последний мазок и художник понял — все. Дальше — только портить.

Ирина жила именно так, как она хотела, и позволяла себе все, что хотела. Был уже пройден этап путешествий за границу, и полностью утерян к ним интерес. Закончен также капитальный ремонт большой квартиры в центре, заложен загородный дом в престижном месте. Со строительством не спешили, как бы чувствуя: сделают, а что же дальше?

Рождение сына гармонично вписалось в ее новую жизнь и не доставило ни малейших хлопот. Ребенок был именно такой, какой и должен быть у этой пары — красивый, сильный мальчик, который даже в детстве ничем почти не болел и который уже никак не мог отвертеться от благополучной сытой жизни. Он даже на свет появился тогда, когда ему это было позволено — ровно через три года после начала семейной жизни, когда Ирина поняла — их с Женей брак состоялся. Да и тянуть дальше некуда — скоро тридцать. Муж с беспокойством посматривал на нее, беременную, вспоминая их заточение на даче в той, далекой жизни. Но никогда не напомнил ей ни одним словом того, что она прочно решила забыть. Кроме них двоих на этом свете не было никого, кто бы знал о брошенном младенце. Тетю Веру давно уже похоронили на Троекуровском кладбище.

А беременная Ирина была прекрасна. Впрочем, прекрасна, как всегда. Родила она легко. Ирина не стала оголтелой матерью, но и упрекнуть ее было не в чем. Беспроблемный их сын рос и развивался, хорошо усваивая сначала пищу, потом науки, был в меру обласкан и не доставлял никому никаких хлопот. Красивый и умный ребенок красивых и умных родителей.

После рождения сына на работу она не вернулась. Наскучило преподавание, вдобавок многое там изменилось. Обнищали профессора и ассистенты, хирела наука, и Ирина все чаще стала ловить на себе недобрые взгляды. Конечно, многих раздражало ее благополучие: дорогая иномарка, материальная независимость и работа ради развлечения. Женщины ее круга не работали и пускались во все тяжкие: просаживали деньги в казино, меняли любовников и катались по всему миру. Ирина увлеклась живописью. Часто наведывалась на вернисажи, в галереи, ходила на лекции и пыталась сама во всем разобраться. Стала узнавать художников, которые к этому времени тоже обнищали и за бесценок могли продать свои работы. В доме появились картины. Пейзажи и натюрморты были очень недурны.

— Милочка, вы чувствуете хорошие вещи, — говорил ей старый Авербух, завсегдатай выставок. Да, она их чувствовала. Выслушивала мнение знатоков, но доверяла все-таки своему. И чаще всего оказывалась права, что вскоре оценили те люди, которые постоянно толклись на подобных мероприятиях. Они не покупали картин, они на них только смотрели и, видя, как Ирина выбирает свои натюрморты и пейзажи, поняли, что у этой красивой дамы в дорогой одежде есть врожденный вкус. Ее стали узнавать, признали за свою в непростой богемной среде и вскоре стали прислушиваться к ее мнению. С некоторыми из них, такими, как Авербух, она была поверхностно знакома, с остальными просто здоровалась.

Подруг у нее не было. Все они, молодые, наивные и беззаботные, остались в той жизни, в юности, в ее родном городе. Семья — муж и сын, — обнесенная защитными укреплениями, стала центром ее жизни. Вне семьи обитали дамы — чаще всего праздные жены Женькиных нужных знакомых и несколько старых институтских приятельниц. С ними можно было поболтать на отвлеченные темы, посплетничать и даже съездить в Европу встретить католическое рождество или прокатиться в Париж, если Женька был сильно занят.

Они изменили постепенно свой круг общения, точнее, он изменился сам не по их желанию, а по другим причинам. Приятели юности, которым не удалось пробиться в этой жизни, сами постепенно перестали приходить и звонить — все большая материальная пропасть их разделяла. Конечно, далеко не все устраивало Ирину в новых знакомых, но постепенно она отсеяла всех, кто был в принципе неприемлем.

Уклад семьи был несколько старомодный, родительский. Обязательные совместные ужины стали своеобразным ритуалом, как только Женька перестал пропадать допоздна на работе. По выходным — совместные обеды и выходы в свет или просто на прогулки. На столе всегда стояла красивая посуда на белоснежной скатерти. Готовила Ирина сама — не любила прислугу. Два раза в неделю приходилось часа по три терпеть в доме чужого человека, и чаще всего Ирина старалась уйти, чтобы не видеть, как чужие руки дотрагиваются до ее вещей, вытирают пыль с ее мебели и пылесосят квартиру. После этого, несмотря на сверкающую чистоту, дом казался ей оскверненным. Не любила она и холуев в ресторанах, и услужливых боев за границей, и невидимую вышколенную обслугу в европейских отелях. Но что делать? Не хотелось тратить все свое свободное время на уборку пятикомнатной квартиры, хотя дом был до отказа набит современной бытовой техникой.

Все, кто бывал в доме Павловых, возвращались в свои, зачастую более шикарные, хоромы с чувством легкой досады. Дамы нанимали дизайнеров, но никакие дизайнеры с их стальной и стеклянной мебелью, живописным хаосом и китайскими штучками в гостиных не могли достичь того шика, который был в Иринином доме. Хотя все в нем было просто. Что может быть проще красивой скатерти и льняных салфеток, полного комплекта столовых приборов за ужином? В отличие от Ириного ребенка детям многих других нуворишей неведомо, что бывают столовые ножи, красивые бокалы с минеральной водой без газа и обязательно супница на обеденном столе. Что за этим столом никогда и никто не чавкает и все пользуются такими накрахмаленными салфетками. Что есть много нельзя. Что родители всегда ведут негромкие беседы без нот раздражения в голосе. А в ванной всегда висят комплекты чистых полотенец, стоят солдатиками по две пары зубных щеток — на вечер и на утро — и множество самых разных флаконов, назначение которых усваиваешь не сразу. Что на стенах висят картины. Много картин. И время от времени мама привозит откуда-то новые, долго ходит по квартире, смотрит на стены, склонив набок голову, подбирая им свое место. Иринин сын не ведал, что мамы бывают разные, в том числе крикливые, нервные, толстые, распущенные, в замызганных халатах и разношенных тапочках, да и просто некрасивые или больные — ведь его мама была похожа на сказочную королеву. А еще у него был папа — умный и сильный. И у родителей была такая отдельная комната — спальня. Ему, Антону, дано было понять, что в эту комнату заходить не следует. Даже из любопытства. У него есть свое жизненное пространство, забитое игрушками. Еще Антон любил играть в гостиной — большой комнате с камином, где стоял длинный стол в окружении стульев, немецкий рояль в углу, а на стене висела только одна картина, которую Антон очень любил и которой почему-то боялась Ирина — ее большой портрет. У картины была своя история.

Собственно, идея написать портрет Ирины принадлежала Женьке, точнее, он первый ее высказал. Ничего особенного в портрете не было, такие заказывали многие, это было модно, а уж его жену грех было не написать. Видя, как она приобретает картины, альбомы с репродукциями и рассказывает ему взахлеб о молодых талантах, технике живописи и новых своих знакомствах, он предложил:

— Ириша, почему бы не заказать твой портрет? Как ты на это смотришь? Кого рисовать, как не тебя?

Свой собственный портрет Ирина, конечно, хотела, но пока не представляла себе, кому можно его заказать. О чем и сообщила Женьке.

— А Шилов?

— Да ты что? Неужели у тебя такой дурной вкус? Не говоря уже о том, сколько он берет за свою работу.

— А сколько?

— Несколько тысяч. Долларов, разумеется.

— Ну и что? Найдем.

— Нет, он не стоит этих денег. Честно говоря, он не стоит ни гроша. Это дутая фигура. Пшик. Он не художник — конъюнктурщик.

— Но он вроде бы сейчас в большой моде.

— Тебя что интересует, мой портрет или мода? Я не хочу остаться в истории в сахарном сиропе — он капает с его портретов. Это не искусство.

— Да? Тебе, конечно, виднее, — растерянно ответил муж. — А кто тогда?

— Не знаю, — задумалась Ирина. — Надо поискать.

После этого разговора прошло несколько месяцев. Ирина отпраздновала свой промежуточный юбилей — тридцать пять лет. Для женщины — немало. Но именно в этом возрасте красота ее достигла совершенства. Полностью утратив молодую припухлость, четко оформился овал лица, стали больше и засияли зрелой женской мудростью серые чудные глаза и по-прежнему светилась гладкостью матовая безупречная кожа. Фигура стала чуть суше, подтянутей. Все такой же была прическа — волосы чуть ниже плеч, густые, обычно собранные на затылке в узел. Несколько раз к ней подступались знакомые дамы да и мастера в салоне с советами сделать стрижку. Это была, по мнению Ирины, провокация. С короткой стрижкой ходят все. Это будет уже не она. Обещания, что она помолодеет, ее не трогали. И без того выглядит молодо. Хорошие волосы не способны испортить женщину.

Увлечение живописью занимало много времени. Сегодня Ирина собиралась на очередное открытие выставки московских художников на Крымском Валу. Стояла ранняя осень, открывался театральный сезон, и после лета начинала оживляться культурная жизнь. Ирина любила это время, любила Москву, запах горелых листьев в парках, синие московские вечера, когда еще не холодно.

Она зашла в Дом художника и улыбнулась, услышав привычный оживленный гул, который производили группки людей, скопившиеся по углам. Было много знакомых лиц — ценителей живописи. Несколько подобных ей — высматривающих добычу, и просто праздношатающаяся публика. Народу много. Ирина, кивнув несколько раз знакомым, начала свой обход. Она всегда бродила по залам одна, дистанцируясь от желающих, типа Авербуха, составить ей компанию.

Много новых имен. Есть откровенный кич, унылые пейзажи Крыма, в изобилии голые уродливые женские тела, шизоидные абстракции.

А вот еще полотна: тема — кошки. Элегантно. Красивое животное. На двадцать пятой кошке — из интереса она начала считать кошек — Ирину одолело любопытство: «Где она взяла столько кошек для натуры?» — а в конце, на тридцать восьмой кошке, ей явственно послышался запах кошачьей мочи, который обычно витал в подъезде дома, где они с Женькой жили раньше. Ирина поморщилась. Картин еще было много. «Надо отдохнуть, а то в глазах рябит от кошек», — и Ирина направилась к группке людей, с которыми шушукался старый Авербух. Он увидел ее и радостно замахал ручками:

— Ну как вам, милочка, новые дарования?

— Пока никак, — честно отмахнулась Ирина. — Кошки меня, честно говоря, утомили…

Тот мелко и понимающе захихикал:

— А Кричевский?

— Какой Кричевский?

— Стас Кричевский. В четвертом зале.

По тону Ирина поняла, что спрашивает Авербух не просто так.

— Я пока не дошла до четвертого.

— А-а-а. Ну тогда я молчу. Подожду, пока дойдете. Кстати, он сам сейчас там.

— Кто-нибудь совсем новый? — Она не могла припомнить никакого Кричевского.

— В принципе да. Новый. Из старых, — напускал туману Наум Маркович, набивая цену. — Первая выставка в Москве.

— Ладно. Посмотрим. — Ирина не спеша направилась в четвертый зал, слегка заинтригованная.

Народу толпилось немало, а в зале, казалось, было много света: он шел с нескольких больших полотен со сложными композициями. Художник был мастером фона: переливались нежно-сиреневые, розоватые, пастельные тона, под разными ракурсами громоздились головы, замысловатые геометрические фигуры, среди которых выделялись тщательно написанные руки старика и его лицо, подозрительно похожее на Леонардо да Винчи. Ирина остановилась возле небольшой картины. Сухие цветы. Она бы это взяла. Этюд с подсвечником. Взяла бы. Тоже бы взяла. «Стоп, — приказала она себе. — Подожди и оглядись».

Свет по-прежнему шел со всех его полотен. Даже с маленького этюда. Интересно, в чем тут дело? Может быть, какие-то краски с фосфором? Откуда это сияние? Картины странные. Что-то зашифровано. Углы, головы, греческая колонна — бред сумасшедшего. Но интересно, подумала она и почувствовала на себе чей-то взгляд. То есть ничего не ощутила, но почему-то обернулась. Посмотрела по сторонам и внезапно встретилась взглядом с незнакомцем, стоящим в углу зала. Его черные большие глаза бесновато горели как угли и нахально пялились на нее. Между ним и Ириной было расстояние в восемь шагов. Ирина от неожиданности растерялась. Давно, уже очень давно на нее так никто не смотрел. Но сработал забытый рефлекс, и на незнакомца повеяло холодом. Ее стальной серый взгляд намертво сцепился с черным, и началась борьба, как у борцов на татами: кто — кого? Овладев собой, она бегло рассмотрела незнакомца: худое, даже изможденное лицо, ухоженные волосы до плеч, элегантный костюм, галстук-бабочка. И тут ее озарила догадка: это и есть тот самый Кричевский — автор картин. Поскольку игра в гляделки затянулась, надо было срочно разрешать ситуацию. В таких случаях два выхода — или быстро идешь на контакт и ставишь на место, или позорно бежишь, чтобы больше никогда не встречаться. Ирину устраивал только первый вариант, и она, надев на лицо самую приветливую маску, пошла навстречу.

— Здравствуйте! Вы автор этих работ?

— Станислав Кричевский. — Он слегка поклонился.

— Спасибо. Благодаря вам здесь сегодня есть на что посмотреть. Меня зовут Ирина Павлова, — она протянула руку и тут заметила, что стоит он как-то боком, опираясь на палку, метнула быстрый взгляд вниз и увидела щегольские туфли на каблуках, в которые были обуты изуродованные полиомиелитом ноги. По спине ее пробежал холодок. «Боже, да он инвалид!»

Вероятно, от него не укрылось ее замешательство, потому что он неожиданно закаркал сварливым тоном:

— Да не хотел я участвовать в этой ерунде! Дрянная выставка, дрянные работы. Чушь, — каркал он, но глаза смотрели на нее с изумлением.

Стоял он здесь, вероятно, давно, с самого открытия выставки, и устал. «Чего он ждал тут, опираясь на свою палку, и что хотел услышать? Грохот обрушившейся на него славы? — подумала Ирина. — Он наивен. Как ребенок. Как все художники. И он настоящий художник. То, что мне нужно».

Не стоит обращать внимания ни на его тон, ни на вызывающий взгляд. Она пошла в наступление:

— У вас очень интересные работы. Хотя я, честно говоря, не все поняла. Сложные композиции.

— В искусстве, милая Ирина, гораздо важнее не понимать, а чувствовать.

— Но вы, наверное, что-то зашифровали в своих полотнах?

— Может быть. Но это не для всех. Чтобы понять мои работы, надо много чего знать. В основном историю. А также философию, психологию и многое другое. Я писал их для себя.

«Весьма самонадеянно, — подумала Ирина. — Изображает сложную натуру. Но работы-то выставил на всеобщее обозрение. В надежде, что оценят просто так, не понимая? Или думает, что здесь бродят толпами историки и философы? Впрочем, какая разница?»

— Стас! Можно мне вас так называть?

— Конечно.

— У меня к вам просьба. Может быть, банальная, но обещайте, что не откажете сразу.

— Можете не говорить, вы, разумеется, хотите, чтобы я написал ваш портрет. Угадал? — хитро прищурился он в ответ. И тут она подумала, что он далеко не молод. Лет на десять постарше ее.

— Разумеется. Вы догадливы.

— Это требует обсуждения…

— Простите… Вы должны это с кем-то согласовать? С третьим лицом? — спросила Ирина, подмешав в свой тон капельку яда и слегка приподняв брови. Ее начала раздражать его наглость. Чрезмерная, по ее мнению, для художника без имени.

— Не с лицом… С вашими финансовыми возможностями.

— Ах вот в чем дело! Я не могу сказать, что мои финансовые возможности неограниченны, но, думаю, мы с вами найдем устраивающий нас обоих вариант.

— Мой вариант такой… — он помедлил. — Простите, я не поинтересовался. Вы хотите большой портрет?

— По-моему, вы мастер больших полотен, поэтому портрет я хочу большой.

— Я просто художник. И, честно скажу: не люблю писать портреты. Но ваш сделаю. Вы сами знаете почему. Кроме того, я должен зарабатывать. Содержать мастерскую непросто.

— Ну вот и договорились. Сколько?

— Тысяча.

Ирина помолчала. Цена была великовата — с ее точки зрения. И с точки зрения любого, кто имел отношение к живописи. Художник без имени — кот в мешке. Остается надеяться, что его наглость имеет под собой основания. Переговариваясь, они стали медленно двигаться к выходу. Сразу бросилось в глаза, что трость нужна была Кричевскому не для имиджа. Передвигался, он с трудом, тяжело опираясь на палку, одна нога описывала приличный полукруг при каждом шаге, носок не отрывался от пола. Он, конечно, привык. Люди в зале на него не глазели. Всем становится неловко в присутствии калеки, и многие отводили глаза. А Ирина смотрела на его лицо. Куда делся горящий восторженный взгляд? Она с разочарованием отметила, что в его глазах вместо восхищения загорелся алчный огонек. Не ошиблась ли она в нем? Но на стенах висели его светящиеся картины, и она сказала:

— Я согласна.

— Только у меня условие, — заявил он, — надеюсь, речь идет не только о том, чтобы запечатлеть прекрасные черты?

— Не совсем поняла вас.

— Короче, я буду писать вас так, как хочу и как читаю нужным. Не понравится, не берите. Работа в таком случае останется у меня.

— А что, простите, уже были такие прецеденты?

— Пока нет. Но красивые женщины капризны, как известно.

— Надеюсь, ко мне это не относится.

— Посмотрим. Работать будем в моей мастерской. Я никуда не выезжаю, должен вас предупредить.

— Для меня это приемлемо.

— Сеансов пять-шесть.

— Согласна.

— Привезите несколько длинных платьев на выбор.

— Хорошо. Это все?

Он на нее давил, пытался лишить воли. «Еще немного, он заявит, что будет писать меня только обнаженной, и я тоже скажу: хорошо».

— Все. Когда приступим?

— Завтра. В три.

— Не в три. В двенадцать. Мне нужен естественный свет.

— Договорились. Адрес.

Распрощавшись с Кричевским, она постаралась покинуть выставку незаметно. Было такое чувство, что о сделке с ним не нужно знать до поры до времени ни Науму Марковичу, ни всем остальным. Как будто совершила она нечто не совсем приличное. И не могла она понять, почему остался у нее в душе такой осадок. В чем дело? Хотя и так ясно, что дело в этой странной личности, именуемой Стас Кричевский. Кто он? Талант? Гений? Просто шизофреник с художественными наклонностями?

Почему он так на нее смотрел? Непонятно. Не сальным взглядом самца, не восхищенным — художника, а непонятно каким. Ирина поежилась. Потом подумала, что он не воспринимается как калека. Совсем. Даже когда переваливается с боку на бок, тяжело опираясь на палку, непостижимым образом заставляет забыть о своем уродстве. Язык не повернулся бы назвать его инвалидом или калекой. Он был самодостаточен и суперуверен в себе, как ни один здоровый человек.

Эти мысли не покидали ее до того самого момента, пока не пришла пора ехать позировать. Она пыталась переключиться, но не могла. А мужу ничего не сказала, оправдавшись перед собой тем, что портрет будет сюрпризом. И — кто знает? Может быть, у него получится нечто такое, что приносит художнику славу.

Она забыла про платья. И чуть не опоздала, перерыв весь свой гардероб дрожащими руками. Длинных платьев у Ирины было немало. Слишком открытые — вечерние — она сразу отвергла, остальные в спешке упаковала и поехала в мастерскую.

Он открыл ей дверь в джинсах и бесформенной хламиде, перепачканной красками. Буркнул что-то неопределенное, отдаленно похожее на приветствие, и сразу грубо спросил:

— Вы привезли платья?

Этот тон не подходил к его взгляду, точно такому же, какой она поймала на себе в первый раз. То ли страстный, то ли чересчур внимательный… Не могла она понять.

Молча открыв сумку, она стала доставать оттуда свои наряды и оглядываться по сторонам: куда бы их положить? Мастерская была большой комнатой с очень высокими потолками, длинными окнами, на которых висели полуоткрытые жалюзи. Полумягкое покрытие, несколько стильных стульев и стеклянный столик. У стены стояла садовая скамейка. Вернее, лавка. Обыкновенная, каких много вдоль аллеек в парках. Облупленная, со следами темно-зеленой краски. А вдоль другой стены — картина, над которой он сейчас, видимо, работал. Почти пустое полотно.

Кричевский бесцеремонно перебирал ее платья, и в этом было что-то унизительное, неприятное для нее.

— Я сама, — сказала Ирина и стала разворачивать свои наряды. Он на них даже не посмотрел. Сразу выхватил серебристо-серое переливающееся платье и коротко бросил:

— Вот это.

Значит, его интересовал только цвет, и ничего больше. А открытое, закрытое, рукава и прочее — не важно. Можно было просто принести кусок ткани и накинуть на себя — и все. Так ей показалось.

Дав ей десять минут на переодевание, он вышел за дверь.

А вернувшись и бросив на нее короткий взгляд, сразу кивнул:

— То, что надо.

Стас менялся поминутно. Невозможно было за ним уследить. Рассеянный, раздраженный, сосредоточенный, просто злой, наглый, равнодушный, пренебрежительный, восхищенный — все это был он и почти одновременно. Он был многолик и непредсказуем. И — что самое главное — он был ей интересен. И не просто интересен. Ирину медленно, но верно затягивало в какой-то омут. Это было дико, глупо, нелепо, невозможно и смешно, наконец, но она ничего не могла поделать. Ощущая себя подопытным кроликом, человеком с парализованной волей, она по указанию Стаса села на дурацкую скамейку, положила на нее обе руки и застыла. Он бросал на нее короткие, как вспышки фотоаппарата, взгляды, и каждый раз она чувствовала себя голой и распятой на дурацкой скамейке. Ей было жутко и неловко. Но она не вставала и не уходила. И знала, что не уйдет ни за что. Через некоторое время у нее затекли руки. Он молчал, продолжая что-то чиркать на холсте, и она молчала, чувствуя, как неприятно заломило плечи.

— Можете расслабиться, Ирина. Руки опустите, — тон был неожиданно любезен. — А то решите, что я решил над вами поиздеваться.

— Спасибо, — отозвалась она. — Скучное это дело — позировать, оказывается. То есть трудное.

— Зато останетесь навечно во всем блеске своей красоты.

— Блеск красоты, — звучит как-то пошло из уст художника, — заметила она.

— Так сказалось. Вы действительно очень красивы. Но в портрете это не самое важное. Кроме красоты, у вас еще что-то есть. То, что нужно для портрета.

— Что именно?

— Ну… Я бы сказал так — загадка. Только какая — не знаю.

— Ничем не могу вам помочь, Стас. Мне кажется, я вполне обычна. Возможно, даже скучна.

— Кокетничаете? Я художник, мне виднее. То есть — я должен видеть. Иначе я плохой художник. А чем вы занимаетесь?

— Пытаетесь загадку отгадать? Ничем. Живу, и все.

— Ну хорошо. Живите. А я рисую.

— Ну хорошо. Рисуйте. Кстати, который час?

— Торопитесь? Мы работаем всего два часа. Устали?

— Устала. То есть не устала, но рассчитывала именно на это время.

— Много дел?

— Не так уж и много. Но время я рассчитываю всегда.

— Я, представьте себе, тоже. Когда мы с вами увидимся? — он спросил так, будто речь шла о любовном свидании.

— Завтра в это же время. Мне не хотелось бы затягивать наш совместный творческий процесс, — слегка отомстила Ирина за все свои страдания. — А теперь я могу переодеться?

Она думала о нем, думала теперь почти постоянно. Поскольку Женька уехал в командировку по делам, никто ее не мог отвлечь от этих мыслей. Муж, конечно, тоже не смог бы, но при нем приходилось бы играть, стараясь казаться прежней. А она перестала быть прежней, и никто ей в этом не мешал. Закрывая глаза перед сном, она представляла себе изуродованные ноги Стаса. Наверное, они выглядят ужасно, по спине от этой мысли пробегал холодок. Кричевский совсем не вызывал жалости: и непонятно было, что же преобладает в ее мыслях: страх, интерес или как раз то, о чем она так часто думала в молодости и чего никогда не испытывала.

«Если я влюбилась, то почему так страшно, так странно и непонятно? — пытала она себя. — Неужели так происходит со всеми? А где же состояние эйфории, свойственное влюбленным? Это совсем не эйфория, это психоз, натуральный психоз. И не любовь. Это что-то страшное. Почему я его боюсь? Или я себя боюсь, когда его вижу, когда он смотрит на меня — этот урод, этот калека. Он странный. Возможно, он шизофреник. Интересно, есть ли у него женщина? А если есть, то какая она? Хочет ли он меня?.. Нет, это невозможно… Эти страшные изуродованные ноги…»

Сеансы были почти каждый день. Стас запрещал Ирине смотреть на холст, пока работа не будет завершена, и Ирина не возражала. Она сидела на скамье и думала о том, что же дальше? Как она будет жить, когда заберет портрет и в последний раз закроет за собой дверь его мастерской. Она не знала, чего хотела. А он, рисуя, иногда заводил с ней вроде безобидные светские беседы.

— А почему вы вдруг увлеклись живописью? Зачем вам картины?

— Не знаю, — задумалась Ирина. — Просто нравятся.

— А мне кажется, вам хочется быть интересной. Образованной. Дамой с широким кругозором.

— А вы в этом усматриваете что-то постыдное?

— Нет, конечно. Просто банально.

— А что для вас живопись? Вся жизнь?

— Ну нет. Не вся, слава богу. Просто большая ее часть. Я не могу по-другому. Я такой родился.

— А что в меньшей части?

— У меня есть свои тайны. Хотя это звучит достаточно пошло, я понимаю. Вы слышали когда-нибудь, чтобы говорили о мужчине: «В нем есть загадка»? — произнес он, томно закатив глаза. Ирина засмеялась.

— Вот видите. Загадок во мне нет, это ваша, женская прерогатива. У меня есть частная жизнь, закрытая от остальных. Скажем так.

— Это есть у каждого человека.

— Нет. Далеко не у каждого. Люди примитивны в своем большинстве, как амебы.

Раза два он рисовал ее в состоянии глухого раздражения, которое изо всех сил старался не выплескивать наружу. Сеансы прошли в полном молчании. А она все чего-то ожидала. И дождалась…

Портрет был почти готов. Она его еще не видела. Стас сказал, что закончит его через неделю, а позировать больше не надо. Она сидела на проклятой скамье, ей казалось, что она приросла уже к ней, к этим облезлым доскам, и не могла даже думать. В голове была пустота. А он бросал на нее быстрые взгляды, к которым она так и не смогла привыкнуть.

— Ирина, скажите, у вас есть дочь? — спросил он с непонятной интонацией. Сначала она вообще не поняла, о чем он спрашивает, и смотрела на него с недоумением. А на задворках сознания нарастала паника, постепенно охватывая все ее существо.

— Что? — вяло и беспомощно переспросила она.

— У вас есть дочь? — спокойно повторил он свой вопрос, в котором не было второго смысла. — Вы извините, что я вторгаюсь в вашу семейную жизнь. — До этого он никогда не задавал ей подобных вопросов.

— У меня есть сын, — жестко ответила Ирина. Как ей это удалось, она сама не понимала. Она в тот момент ничего не понимала. Если бы вдруг Стас доковылял до нее на своих изуродованных ногах и отвесил ей пощечину, потрясение было бы меньшим. Ведь она сразу даже и не вспомнила о своей дочери, не осознала, что вспомнила. Лишь испугавшись, поняла, в чем причина этого страха.

— Извините, что спросил, — сказал он спокойно. — Я обычно не лезу в личную жизнь. И не люблю, когда лезут в мою. — После чего продолжил свое дело уже в полном молчании. А Ирина сидела и лихорадочно думала, что же он успел увидеть у нее на лице. «Откуда он знает? Откуда? Ведь об этом не знает никто. И знать не может». Через некоторое время, слегка придя в себя, она уже начала себя ругать. На воре и шапка горит, вспомнила поговорку. Да ничего он не знает и знать не может. Это был случайный вопрос, который случайно попал в точку. Случайный и вполне безобидный. А ты уже испугана, почти парализована страхом. Так нельзя. Надо держать себя в руках, иначе эти сеансы закончатся полным помешательством.

Она не помнила, ушла из мастерской, закрыв дверь с облегчением. Как будто ее выпустили после допроса из тюрьмы, и только на улице она поняла — свободна.

Дома страх поутих, но не прошел. А вечером у нее созрел план. Она решила поговорить с Авербухом. Не зря же он напускал тумана вокруг Кричевского. Он тоже на что-то намекал. На что? Какие у Стаса белые пятна в биографии? Она все равно узнает. Так просто это ему не пройдет. Она не лягушка, чтобы ее препарировать. Мерзкий урод.

Наум нашелся быстро. Скрывать от него ей было нечего. Все равно про портрет узнают быстро, а любопытство ее вполне естественно. Разве не так? Должна же она что-нибудь знать про художника, которому заказала портрет. Открыв свой интерес Авербуху, она с удивлением уловила на лице старого интеллигентного еврея некоторую стыдливость. Или смущение.

— Понимаете, милая Ирочка, я конечно, расскажу вам, что знаю. Может, это и сплетни. Вы ведь понимаете, дорогая, как у нас умеют сплетничать. Может, это и неправда. Но за что купил, за то и продаю, как говорится. Вы же видите, что Стас немолод. Вдобавок инвалид. Говорят, что до двадцати пяти лет он совсем не ходил. После полиомиелита в детстве перенес шесть или семь операций на ногах. И наконец смог передвигаться. А уже возраст-то приличный. А кто не может ходить, тот, естественно, чересчур развивает интеллект. Рисовал он с детства и читал много, стихи писал. Что еще может делать бедный ребенок, хотя, наверное, у него большие способности. Встав на ноги, поступил в институт. Даже не знаю, что он закончил, но что-то тут, в Москве. И стал писать. Тогда мы о нем услышали впервые. Он знаете какой? И какие были времена? Он совсем ничего не боялся, высказывался где попало, был связан с диссидентами и у властей оказался как бельмо на глазу. Короче, его посадили. Но посадили очень хитро, надо сказать. По подлому, ну, как это умеют в КГБ. По статье развращение несовершеннолетних. Дали восемь лет. Потом добавили еще года два. Вернулся он оттуда два года назад. Мы все удивились. Думали, что не вернется. Здоровые — и то не выдерживают. А он там вроде бы был в авторитете у уголовников. Говорят, у него и сейчас сильные связи в уголовном мире. Они ему помогают.

— Скажите, а эта статья… ну, имела под собой основания?

В душе Ирины воцарилось спокойствие. Все сразу встало на свои места. Вот зачем ему нужна дочь. Ничего он не знал. Просто любопытно было, какая у нее дочь. И нельзя ли ее совратить.

— Честное слово, Ирочка, я ничего не знаю. Вы вот сами как думаете, он похож на насильника?

— Нет, конечно. Какой из него насильник? Он же еле ходит.

— Вот и я так думаю.

«На насильника ты не похож, а на человека, способного запудрить мозги женщине, а тем более малолетней дурочке, очень даже похож. У самой стало плохо с головой», — думала Ирина. Но ничего, у нее есть и другие источники информации.

— А что насчет портрета? — спрашивал любопытный Наум. — Я надеюсь, вы мне его покажете?

— Конечно. Только я сама его еще не видела.

— Как? Совсем?

— Совсем. Таковы были его условия.

— Рисковая вы женщина. Но у вас есть чутье, интуиция. Я думаю, что он вас не разочарует. Хотя… оч-ч-ень любопытно.

— Да-да, — рассеянно ответила Ирина. — Когда будет готов, я вас специально приглашу на чашечку кофе, посмотрите.

Дома она стала звонить Оксане — пустой распущенной бабенке, избалованной легкими деньгами и любящим мужем. Муж ее, Валерий Скворцов, в не таком уж далеком прошлом был полковником КГБ, а Оксана — чуть ли не единственным его слабым местом, потому что в других отношениях он был далеко не слаб: сделал карьеру сначала в КГБ, а потом и в бизнесе. Эта семейная пара частенько бывала в их доме, и вообще они вращались в одних и тех же кругах. Оксана обожала интриги, хотя и не умела сама их организовывать, не хватало умишка, поэтому, напустив побольше таинственности, Ирина попросила ее узнать поподробнее о деле десятилетней давности — деле художника Кричевского. Полковнику КГБ это не должно было составить особого труда, и уже через три дня Оксана прочно засела в гостиной Ирины у камина и начала сливать информацию:

— Ириша, ты знаешь, Валерка так изумился, когда я его попросила об этом, не хотел ничего говорить, ей-богу. Хотя он и так все знал, ему нигде не пришлось специально узнавать. Он, оказывается, и занимался делом этого Кричевского в свое время. Там целая группа работала. Я еле-еле из него выдоила кое-что. У него на лице мина такая была брезгливая, как будто он таракана съел. Ну и тип этот твой Кричевский! Вот про КГБ много чего говорят. Может, и сволочи они, но что ты на это скажешь? Там было все серьезно — и видеосъемки, и документы. Никто специально ему ничего не подсовывал, просто следили, и все. По делу сначала проходили пять малолеток, потом осталось две, остальных родители отговорили. И такие девочки — не какие-то там бродяжки, а из приличных семей, одна даже дочь профессора. От тринадцати до пятнадцати. Они сами к нему липли, к этому Стасу, как мухи на мед. То ли он их гипнотизировал, то ли еще как-то влиял, не знаю. Но мужики Валеркины, как узнали, готовы были его в клочья разорвать. И никому его не жалко было. Представляешь, Валерка до сих пор все это помнит и меня спросил: «Эта сволочь еще жива?» — Оксана сделала паузу. — А сама-то ты как на него вышла?

— Случайно, — отмахнулась Ирина. — Я заказала ему свой портрет.

— Да ты что! Вот здорово! И ты ему позировала, да? И ты с ним говорила, да? Ну и как он? Чем он их брал-то? Вот дела! Вот интересно-то! Ну расскажи, расскажи, — заерзала в нетерпении Оксана.

— Честное слово, нечего мне рассказывать. Обычный богемный тип с длинными волосами, ничего особенного, они все такие.

— А почему ты им так интересуешься? — подозрительно посмотрела недоверчивая жена кагэбэшника.

— Да случайно все получилось. Хотела узнать про него побольше, все-таки портрет заказала, тут мне и рассказали кое-что, я не поверила, а оказалось — правда. Тебе-то я верю.

— Да честное слово! — завопила Оксана. — Что, мне Валерка мой врать будет? Ну ты скажи хоть, что в нем такого особенного?

— Да ничего, еще раз повторяю. Ни-че-го. Я даже портрета не видела.

— А когда будет готов?

— На днях.

— Ну ты позовешь посмотреть? Позовешь? Так любопытно! Слушай… а познакомь меня с ним, а?

— Зачем?

— Ну… Просто так… сама не знаю… интересно… посмотреть на него хочу.

— Нет уж. Знакомить не буду. Хочешь, сама знакомься. А ты знаешь, что он калека?

— Какой калека?

— А что, в деле этого нет?

— Ну я же дела не читала, а Валерка ничего не сказал.

— Полный калека. Еле ходит.

— Так, наверное, его в зоне изуродовали. Тех, кто по таким статьям сидит, знаешь как там любят?

— Да нет, не в зоне. Он инвалид с детства. Полиомиелит перенес. Ходит с палкой. Причем еле-еле.

— Ни фига себе, елки-палки, — присвистнула Оксана и завопила: — Ну познако-о-омь, будь человеком!

— Спасибо тебе, конечно, но уволь меня. Сама знакомься, если тебе надо. Только я не понимаю зачем. Он, между прочим, не Распутин, — намекнула Ирина на сексуальную распущенность подруги.

— Все равно интересно. Знаешь, Ириш, ну так скучно мне жить, ты себе представить не можешь! Хочется чего-то, а кого — не знаю.

— Ничем помочь не могу. Извини, — сухо отрезала Ирина. Оксана ретировалась, унося на лице обиженную гримасу.

«Дура. Полная дура», — подумала Ирина и забыла про нее.

Собираясь за портретом, Ирина решила взять с собой мужа. Она перестала бояться Стаса, но что-то на душе было. Какая-то царапина. А так будет проще и легче, тем более что ей было уже почти все равно, что у него получилось. Каков он — этот таинственный портрет, про который уже все знают, даже неинтересно.

В мастерской был полумрак, портрет был повернут к окну.

— Смотрите, — равнодушно кивнул автор, почти не глядя на заказчиков. Его, казалось, абсолютно не интересовала их реакция.

Скамьи на портрете не было. Ирина парила в пространстве, раскинув руки, в своем серебристом платье, как будто сидела на облаке, ее красивое лицо было задумчиво и мечтательно, как будто мечтала она о счастье, а оно все не шло и не шло ей в руки, но она надеялась и ждала. Хорош был и фон — с портрета в мастерскую лился теплый свет, как и со всех картин Стаса.

Восхищенный Женька застыл. Он смотрел то на свою Ирину, то на портрет, молчал-молчал, потом сказал:

— Здорово!

Стас в ответ поморщился.

— Я такого не ожидал. Ириша, как тебе?

— Тебе действительно нравится? — спросила она с чуть заметной усмешкой.

— Очень.

— Мне тоже.

Пользуясь тем, что муж впился взглядом в полотно, она устроила матч-реванш — последние гляделки. Это был уже массированный артобстрел. Тем более что на стеклянном столике Ирина увидела одну пустяковину. Это была всего лишь маленькая штучка для волос, в просторечии — фенечка, какие носили теперь девчонки.

«Ну что, мастер отгадок женских тайн? — читал он в ее взгляде. — Что ты из себя строишь? По какому праву ты на меня смел так смотреть, ты, жалкий инвалид, извращенец. Я сама умею разгадывать чужие тайны. Я все знаю о тебе. Дочь? Ты пытался меня испугать? Ты?..»

А Женька тем временем отсчитывал зеленые. Две тысячи баксов. Одну он добавил от себя. За жену, за красоту, за талант. По отношению к Ирине он всегда был щедр, хотя, как всякий бизнесмен, умел считать деньги. Неизвестно, в чью пользу закончился этот раунд, поскольку в прощальном взгляде, брошенном художником вслед красивой паре, недвусмысленно читалось: «Подавитесь моим талантом».

— Странный он какой-то, этот Кричевский, — сказал ее муж, когда они вышли из мастерской.

— Да. Шизоид. Но не будь он таким, не было бы и такой картины. Ты согласен?

— Наверное. Тебе виднее, Ириша. Мне действительно понравилось. Это шедевр. — Ирина поморщилась. Шедевр — не шедевр, только время может дать оценку портрету, а его побаивалась.

Шедевру отвели достойное место в доме, убрав из гостиной все остальные картины, и сняли урожай восхищения со стороны знакомых. И Авербух тоже его видел — Ирина выполняла свои обещания.

— Милочка, мне кажется, что это лучшая работа Стаса. Он ведь не раскрылся еще, несмотря на свои годы, вы знаете теперь почему. Но, прошу меня простить, быть может, я не прав, вы тут какая-то не такая. Очень похожая, но не такая.

Ирина тоже это чувствовала. Старый еврей попал в точку. Недаром между ними сразу возникло взаимопонимание. Действительно, в пространстве парила сама красота. Но слишком изменчивая. Она неслась над миром, опустошая его. Она была то земной женщиной, созданной для того, чтобы доказать есть в мире совершенство — вот оно, то инопланетянкой, случайно залетевшей на голубой шарик и равнодушно парящей над ним.

Со Стасом Ирина никогда больше не встречалась. Дней через десять к ней забежала Оксана и, задыхаясь от негодования, донесла:

— Ириша, нет, какая сволочь! Что он себе позволяет, этот жалкий мазила. Представляешь, он меня просто послал. Наглец! Жалкий урод! Извращенец чертов! Возомнил о себе, Гумберт несчастный! Ну ладно, мы еще посмотрим, как он запоет дальше. Можно и опять его определить туда, где ему самое место. Я слышала, что он своим гнусным привычкам не изменил. Опять с малолетками.

— Да успокойся ты! — успокаивала Ирина как могла. — Зачем он тебе? Пусть живет.

— Да черт с ним, конечно. Но знаешь: что-то в нем есть. Глаза у него странные…

— Глаза как глаза. Тебе показалось.

Через пару месяцев все тот же всезнающий Авербух сообщил ей, что Стас уехал во Францию. И больше она его никогда не видела. Лишь попадая в Париж и бродя по людным улицам, она вспоминала его, и временами казалось, что она чувствует на себе его взгляд. Но это только казалось.

А жизнь продолжалась, ее прочный и надежный дом требовал внимания. Сын из красивого ребенка постепенно превращался в красивого подростка, ладного и спортивного. Ирина препоручила его репетиторам и спортивным тренерам, а поэтому видела нечасто, и вопрос о дальнейшем образовании в Англии уже был решен.

А вот муж требовал доработки. Хотя ничто, абсолютно ничто не вызывало беспокойства. Женька принадлежал ей. Собственно, он всегда был ее собственностью, с того самого момента, когда они впервые встретились, хотя жаждал быть ее завоевателем, владеть ее телом и душой. Шаг за шагом, день за днем, год за годом его притязания сокращались, сжимались, как шагреневая кожа, и в результате ограничились территорией, где Ирина поставила вешки. Ему досталось только тело. И то не все. Ему достался фантом, который жена помещала на супружеское ложе, потом смотрела из угла комнаты или с потолка, как он жадно и страстно его ласкает, и прицельно дергала за ниточки, как кукловод. Тело было тренированно и слушалось. Конечно, все это было скучно, несмотря на постоянное разнообразие сценария ночи. Ирина была режиссером-постановщиком и актрисой в одном лице. Сценарии заимствовались из разных источников — японских книг, американских пособий и даже из учебников по сексопатологии. Исполнение шлифовалось до полной достоверности. Ведь ее муж был далеко не глуп, и она это знала. В Женьке сочеталось все: интеллект, практичность, готовность к риску, умение поступаться многим ради еще большего, хорошая, прямо скажем, удачная внешность и обаяние. К разным людям он умел применять многие свои качества, и только для нее одной выкладывал все, что имел. Любовь его была бескорыстна. Постепенно он сам снял перед ней всю кожу и остался беззащитным. Дотронься пальцем, занеси микробов — умрет.

Все это произошло постепенно. Когда Женька был еще молодой и резвый, мотался на машине по поставщикам, банкам, приятелям и проворачивал за день кучу разных дел, кожа с него сниматься не хотела. Вечером он зачастую падал и засыпал, все-таки положив на нее руку — здесь, мое. Тогда Ирина была в курсе всех его дел. Она знала цены, объемы поставок, сроки возврата процентов, пути ухода от налогов, мимоходом обучилась бухгалтерии, а также была в курсе личных слабостей сотрудников и конкурентов. Была уверена: случись что с мужем — она поведет дела не хуже. Но, как известно, человек зарабатывает деньги сначала от нужды, потом по инерции. И наступает такой момент, когда нужда задавлена, потребности удовлетворены и денег столько, что они сами начинают делать себя без вашего непрерывного участия.

Именно в этот период Ирина и подкараулила мужа, направив остатки его жизненной энергии в спальню. Женька уже закусил удила и выбился бы в олигархи, но она нажала на тормоз. И начались шоу на широком испанском ложе.

Человек может получать удовольствие от многих вещей — от еды, от сна, от секса и даже от того, что живой.

Все эти вещи не доставляли удовольствия Ирине. Она частенько об этом задумывалась, и из темных глубин памяти услужливо всплывала ночь, которую она хотела и не могла забыть…

Женька несколько раз просыпался по ночам. Он вообще спал чутко, а тут… Заснув после феерического секса рядом с женой — спокойной, удовлетворенной и безмятежно улыбающейся, он просыпался оттого, что Ирина стонала. Впервые услышав ее стоны, он решил, что ей снится страшное, самое страшное, что было в ее жизни — смерть родителей, рождение дочери, изнасилование, да бог знает что еще. Он прислушался и присмотрелся… Ирина дышала прерывисто, хрипло стонала и через некоторое время стала судорожно подергиваться — несильно, но заметно. Потом глубоко и счастливо то ли вздохнула, то ли всхлипнула — и все смолкло… Что такое с ней происходило, Женька догадался. Тем более что незадолго до этого все это было наяву. Только немного не так… Красивее, что ли… Но ведь было же! Все было! Она сама как с цепи сорвалась в последнее время. Жена вошла в возраст зрелой женщины. Все правильно, так и должно быть, он слышал, читал, рассказывали… Наконец-то она его хочет. Хочет часто, много, даже слишком, хотя нет — не слишком. Он способен любить ее всегда — любил холодную, любит страстную, будет любить любую, хоть мертвую. Она проснулась для жизни, как спящая царевна, и это он ее разбудил. Это — его женщина.

А днем ждало много других дел — совсем других, непохожих на ночные. День — это работа, еда, спорт искусство, приемы. Днем не было места любви, и в мире не было места женщинам, хотя они его густо населяли: секретарши — длинноногие, молодые и смазливые — для имиджа, юристы — тоже нестарые и недурные — для бизнеса, старые подружки и жены приятелей — для общения. Зарождались чужие страсти, женились, разводились, встречались, рожали, любили и ненавидели его друзья, знакомые и незнакомые, а он проживал свой день и ждал, когда придет домой и снимет свою кожу, а на границе дня и ночи обнимет Ирину.

Лишь иногда, очень редко он думал: «Она — это камин». В глубине души ему хотелось, чтобы она была русской печью, а она — камин. Красивый, с изразцами, дорогими часами, ярким светом и жарким теплом. Камин — престижен. У них было два камина — в городской квартире и в коттедже за городом. Это было дорогостоящее удовольствие. А когда они впервые посидели возле камина втроем с сыном, он вдруг подумал, что как бы хорошо привалиться сейчас к теплой печке — простой и неказистой, родом из детства, из бабушкиной избы в деревне. В Женькином детстве была своя бабушка, а у бабушки своя деревня, куда он ездил летом. В холодные дни печку топили, и он лежал на ней, набегавшись по улице, и отогревался под ее теплой защитой. Она не сияла светом, но честно держала тепло и была главной в доме. Впрочем, деревенские корни — это хорошо и надежно. И глупо и даже дико представлять его жену возле печи с ухватом и горшками. Она — его главная гордость и все, чего он достиг. Остальное можно не учитывать.

Ирина запретила себе думать о сексе. Делать можно и нужно, думать — нельзя. После череды снов-наваждений, когда над ней нависали мерзкие рожи коллективных отцов, покачивались, сливались из трех в одну, после чего в неподвластном ей теле зарождалось, нарастало и извергалось из нее оргазмом нечто страшное, она испугалась. После злополучной картины она опять вспомнила, что такое страх. Ребенок вспоминался странно. Сначала появлялось чувство дискомфорта: неопределенное и гадкое. Как если вдруг, проснувшись и подойдя к зеркалу, обнаружишь у себя на носу мерзкую бородавку. Любая нормальная женщина поспешит от нее избавиться. Но, избавившись от бородавки, не избавишься от воспоминаний о ней.

Пытливый от природы ум пытался направить мысли в другое русло: «Ну ладно, половина семени — пустая, но вторая половина — моя. Она же мамина и папина, бабушкина. Кто перетянул в этой борьбе? Куда делся ребенок? Конечно, она вполне могла умереть. Дети часто умирают. Если попала в Дом малютки, из нее выросла олигофренка. Если кто-то удочерил, то кто и что вырастил? Ей уже пятнадцать…»

Несколько лет ушло на то, чтобы задавить в себе это любопытство, проснувшееся вскоре вслед за снами. На корте, отрабатывая удары ракеткой по мячу у стенки, она всю силу вкладывала в каждый удар, представляя себе свои страхи, видения, свою случайную дочь. Удар, удар — я вас уничтожу, удар — истреблю, удар — загоню так далеко, что больше вам не выползти. Ей это помогало. Вытянув ноги от усталости, она облегченно вздыхала… Голова была ясна и пуста, на душе становилось легко. Тяжкие сновидения навсегда покинули ее.

По вечерам она начала бесцельно мотаться по городу на «опеле» — очередной своей машине, подаренной мужем. Это тоже отвлекало. Пока не поймала себя на том, что, стоя у светофоров, пристально вглядывается в прохожих. Слишком пристально и внимательно.

Подсознательно глаза выцарапывали из текущей мимо толпы молодых девиц лет шестнадцати, и она поняла, что с ней опять что-то не то…

Глава 16

Почему люди так не любят правду? То есть вроде бы, наоборот, стремятся к ней, затрачивают массу энергии, чтобы до нее докопаться, а на самом деле не любят. Вернее, боятся. Может, потому, что человек всегда стремился быть и казаться лучше, чем он есть на самом деле. И не стоит его в этом обвинять, желание, в общем, благородное и понятное. А правда вечно норовит все испортить. Поэтому благоразумные люди предпочитают узнавать правду о других, а о себе скрывают. И правильно делают. Ведь непонятно, лучше ли стал жить кто-нибудь, узнав, что Ленин подцепил где-то сифилис и любил шляться по пивным, что у Кобы были вонючие носки, а Карл Маркс любил кутнуть и жил на содержании у Энгельса, то есть паразитировал на Фридрихе со всем своим семейством. Ну узнаешь, что у соседа импотенция и жена его лезет в каждую ширинку, что бабка, которая любит выводить всех на чистую воду, в молодости была первой проституткой в городе, и еще много чего узнаешь — и что? Впрочем, жить становится лучше и легче, когда известно, что не ты один свинья, а и другие тоже. И какие люди, вон куда забрались — не доплюнешь. Порой хочется плюнуть в благородном негодовании. А внутренний голос скрипит: «В зеркало смотри, в зеркало, и почаще. И плюй туда же. Прилетит по адресу, не сомневайся». Если покопаться, такие ли уж мы честные? Искатели правды на каждого найдутся. Пусть не профессионалы-журналисты, так соседи и коллеги постараются. Правду не утаишь. Поэтому и жить интересно. А что было бы на свете, если бы не было тайн? Страшно подумать. И их старательно возводят даже там, где это вроде бы и не нужно. На тайнах, как на дрожжах, замешено человеческое тесто. На них наиболее прыткие и хитрые делают себе состояния, а кто попримитивнее, просто могут нагадить ближнему. Бескорыстно. Блажен тот, кто умеет хранить информацию. Но таких мало. Просто распирает человека иногда от своей осведомленности, и не может он, бедный, сдержаться.

Именно это произошло и с Машей. Но надо отдать ей должное, держалась она долго. Целую взрослую жизнь.

Так принято у нас: скрывать от ребенка, что его усыновили. Хотя непонятно почему. Видимо, считается, что для него правда будет психической травмой. Что перестанет любить родителей. Хотя логичнее было бы любить их еще больше. Ведь кто-то бросил, а они в благородном порыве подобрали и растят, не считаясь с хлопотами и расходами. А у нас в стране, как известно, все это ой как непросто. Это вам не Америка. В детский сад устроиться — почти как в космонавты попасть. Покупка шоколадки — и то норовит пробить брешь в бюджете. А попробуй одеть ребенка в эпоху лютого дефицита! Только одна, самая необходимая, вещь для него доступна — любовь. Любят таких детей зачастую больше, чем родных, подсознательно как бы компенсируя им отсутствие «настоящих» родителей. Всю жизнь боятся правдолюбцев. И не без оснований. Как правило, или грымза-соседка, или сердобольная тетка, изловив ребенка где-нибудь во дворе, выложит ему радостно всю подноготную о его происхождении. И начинаются сопли, слезы и трагедии в семье.

Верка была уже взрослой. Сама в жизни многое успела повидать и оценить. Несмотря на безалаберность бытия, мыслила она практично и здраво. Поэтому все сумела сразу расставить по местам. Все и всех. И красавицу мамашу, и Наташу с Женей.

Большинство людей строят свою жизнь по законам генетики, то есть по образу и подобию родителей. Кулинарные пристрастия, привычка мыться перед сном, и наоборот, манера поведения за столом, все это оттуда. Попробуй переделайся потом: мартинов иденов в природе маловато. Силу воли и желание какое надо иметь. Если мать с отцом за столом чавкали — ребенок тоже будет. Если котлеты едят ложкой — он не поймет, зачем делать иначе. И так удобно. Если читать книги считается непонятным и бесполезным занятием, вряд ли ребенок увлечется литературой. Каждый старается дать ребенку то лучшее, что является таковым в его конкретном представлении. Если жили плохо, голодали — ребенка надо кормить, засыпать конфетами, которых сами в детстве не видели. Работали тяжело всю жизнь — как можно дольше ограждать его от работы. Давать образование в последнее время в среде, из которой вышли Веркины родители, стало делом модным и престижным. Рассуждали о его полезности примерно так: «Я всю жизнь ишачил в грязной спецовке, мать каталась на швабре — так пусть дите сидит в чистой одежде, в тепле и сухости с ручкой в руках — чем не работа, красота одна».

Но одних родительских наставлений на эту тему для Верки оказалось маловато. Учиться она не любила и не хотела. По ее мнению, образование не давало шансов на нормальную жизнь. И примеры окружающих все больше подтверждали Веркину правоту. Знакомые интеллигентные семьи влачили примерно такое же жалкое существование, да еще и раздражали тем, что посматривали на люмпенов по-прежнему свысока.

После школы, которую Верка закончила без скандалов, но с преобладанием троек в аттестате, она все-таки пошла на курсы парикмахеров. Дело это ей не то чтобы нравилось, но и отвращения не вызывало, а в будущем обещало верный заработок. Родители выбор одобрили, оставив свою мечту увидеть дочь учительницей или бухгалтером. Парикмахер — тоже неплохо, опять же в белом халате и не на холоде. Кто знает, обладай Верка трудолюбием и дисциплиной, а этих хороших качеств она была начисто лишена, она и достигла бы высот в профессии. Потому что талант у нее, несомненно, был. Она выучилась на женского мастера. И под настроение могла соорудить на голове такое, что клиентка потом долго ходила счастливая и часто смотрелась в зеркало. У Верки было чутье и неизвестно откуда прорезавшийся тонкий вкус. Прически получались необычными, но удивительно шли женщинам. Она не слушала пожеланий клиенток и стригла сама, сообразуясь с собственной интуицией. За что быстро снискала неприязнь коллег по цеху. Хотя не только за это. Она насмешничала над творчеством товарок, которые украшали головы клиенток неизменными «бяшами». Химическая завивка (самая выгодная услуга) за нее боролись, брали по очереди, и поток осчастливленных на шесть месяцев теток, одинаковых, как кильки в банке, вытекал из дверей парикмахерской. Важна была еще и скорость обслуживания — работа сдельная. А Верка стригла долго, прикидывая и примеряясь. Зарабатывала, соответственно, мало. Но тем не менее заниматься халтурой, как все, не хотела. Ей было скучно. Постепенно образовалась своя клиентура: способные сделать хорошую стрижку мастера были редкостью, но тут Верку подводила необязательность. Она частенько опаздывала на работу и пару раз прогуляла, не сумев проснуться после имевшей место быть накануне пьянки. На нее сыпались попреки и угрозы увольнения, и она сочла за благо уйти сама, справедливо полагая, что заработает такие же деньги и без участия государства.

Перейдя на вольные хлеба, Верка почувствовала себя лучше. Теперь она ходила по домам и работала, как и когда ей вздумается, договариваясь с клиентами по телефону. Могла неделями ничего не делать, если не хотелось, а могла быстро набрать клиентов и заработать, когда давила нужда. Женщины, недовольные ее необязательностью, все равно неизменно возвращались к Верке. Уж слишком хорошо она стригла. И когда в последнее время она стала заламывать высокие цены, стали еще больше уважать и стремились попасть к ней. Такова человеческая психология: раз стоит дорого, значит, есть за что. И было за что, решала клиентка, глядя потом на себя в зеркало. У Верки была легкая рука. Но жила она по принципу «сапожник без сапог», и у самой на голове было неизвестно что, свою голову стричь не хотела из суеверия. Зато масть меняла регулярно. На собственную внешность ее тонкий вкус не распространялся.

Сложившаяся ситуация Верку вполне устраивала. Она могла себе позволить быть независимым человеком, а это большая роскошь, недоступная большинству. Работала по желанию и по вдохновению. Роскошно не жила, но на необходимое всегда могла заработать. Единственное «но» — на нее периодически нападала хандра, ничего не хотелось делать, и тогда Верка или валялась дома, или шлялась по сомнительным местам в сомнительных компаниях, чаще всего со знакомыми мужиками, пьянствовала и бездельничала. В эти периоды жизни ее невозможно было найти и заставить работать. Отсутствие денег ее не трогало.

Случалось это не часто: раза два в году. Такой образ жизни она вела два года — после развода с мужем и размена квартиры.

Личную жизнь человека, особенно женщины, определяет ее характер. Верка выросла в среде, которой чужды были лишние условности. Она никогда в своей жизни не слышала нравоучений, разве только от школьных учителей, но их она умела пропускать мимо ушей. Дома же ее никто не доставал. Родители довольствовались малым, в основном тратились на Верку. Для нее они и жили, и работали. А что прилично и что неприлично, что можно делать и что нельзя и как себя вести — эти вопросы обсуждать и мусолить им даже в голову не приходило. Люди были простые и жили естественно. Верка им платила тем же, никогда их не попрекала и жить тоже не учила. Жила потихоньку своей жизнью Класса до девятого бегала в кино с подружками, болталась по улицам дотемна. Потом начались дискотеки, танцы. Знакомилась с ребятами. Начала курить и попивать. Как все девчонки.

Сексуальным воспитанием ее тоже занималась улица и подруги. Трагедий тут никаких не было. В пятнадцать лет Верка, больше влекомая любопытством и алкогольными парами, на пикнике — ходили с ребятами, дворовой компанией — познала тайну половой жизни. Парню было двадцать лет, он недавно вернулся из армии и положил глаз на Верку. Ухаживать не ухаживал, наверное, не умел, просто поглядывал в ее сторону. А в подпитии на природе осмелел, увел ее подальше в лес. Пьяная Верка ржала, и случившееся не произвело на нее особого впечатления. Не было ни слез, ни ахов. Он даже обиделся. Потом они встречались около года, Витька даже подумывал на ней жениться. К сексу Верку он приохотил быстро, она вскипала, как электрочайник, и кончала часто с громким криком, пугая его своей безудержной страстью. Была, как пионерка, готова всегда и везде, и Витька стал бояться не без оснований, что не сможет с ней справиться. Здоровья не хватит. В шестнадцать лет Верка жадными порочными глазами стала шарить по окружающим мужикам и молодым ребятам. Потом начала ему изменять, особенно и не скрываясь. Витька ревновал, пробовал бить конкурентов, но потом понял, что бесполезно. Веркину натуру не переделаешь. Любил он ее, но в жены она определенно не годилась. Разве с такой справишься! Заездит. Бить и воспитывать Верку ему даже в голову не пришло. Результат был известен заранее. Он счел за лучшее ретироваться.

В Верке совмещались несовместимые качества и привычки. Она любила шумное веселье, разгульные компании, рестораны и пикники. Была заводилой. Но иногда могла неделями сидеть дома и не высовывать носа на улицу. Ей названивали подружки и приятели, она посылала их к черту. Потом, встряхнувшись после спячки, появлялась во дворе, и все начиналось по новой. Чувствуя Веркину похотливость, мужики постоянно увивались вокруг нее, и она тасовала их без особой придирчивости. Главное Веркино требование: чистоплотность. Не любила, а точнее, терпеть не могла вонючих немытых козлов. К безденежным относилась лояльно, входя в положение. По этой части требовательностью не отличалась. Поэтому проституткой ее ну никак нельзя было назвать. Просто девочка была одарена природой сверх меры, и эта природа брала свое. Там и на десять баб хватило бы, как выразился один измученный Веркой парень.

Один раз ей пришлось поплатиться за удовольствие — в восемнадцать лет сходила на аборт. Было очень больно, но Верка к жизни относилась философски и, не закомплексовываясь, приняла меры предосторожности — вставила спираль. А от всякой заразы ее господь уберег. С такой всеядностью ничем ни разу не заразилась.

Но удовольствия удовольствиями, а о жизни тоже надо было подумать. Верке неплохо было с родителями, но хотелось иметь свой угол. Раздражала вечная грязь в доме — хоть мой, хоть не мой. А возможность заиметь свой дом была только одна — выйти замуж. Мысль о том, что при этом в нагрузку к квартире получишь и мужа, или не приходила ей в голову, или просто не волновала. Между тем слава о Веркином сексуальном аппетите вышла уже далеко за пределы двора, а город-то был маленький. С мужем могла выйти загвоздка, но тут ей повезло. Парень жил в городе недавно и практически ни с кем не общался, особенно с тем контингентом, среди которого протекала бурная Веркина жизнь. У него было самое главное — квартира, да еще трехкомнатная. Получил ее папаша — военный в большом чине, в этом городке военные ближе к отставке часто обзаводились квартирами. Они, родители, продолжали служить родине где-то на севере, квартиру отдали сыну, а сами на старости лет собирались уехать на Украину, где у них был дом. Володя, закончив московский институт, распределился в местный НИИ на работу и приехал сюда в готовое жилье. Вот как заботятся о детях настоящие родители! Был он у них один. Хороший воспитанный мальчик, не нюхавший жизни, не знавший женщин. В институте все ограничивалось мелкими интрижками со студентками и несколькими сексуальными контактами. Был он стеснительным и вялым. Любил копаться в технике, читать книжки.

Верку занесло в его старенький «жигуленок» случайно. Она голосовала на дороге, слава богу — трезвая, а он возвращался из Москвы, куда ездил за деталями и запчастями для машины. И охмурить его ей ничего не стоило. Милая наивность, простенькая мордашка, застенчивая улыбка в сочетании с точеными ножками — он рассмотрел их потом, когда она вышла из машины, договорившись о следующей встрече.

Через два дня Верка оказалась у него в квартире, через неделю практически восполнила пробел в его сексуальном образовании, а через месяц счастливый Володя предложил ей выйти за него замуж. Она согласилась. Если кто-то попытался бы упрекнуть Верку в изначально корыстном расчете, то напрасно. Ничего этого не было. Он ей действительно нравился. Ухаживал за ней, заботился, носил кофе в постель. Поначалу ей было интересно. Она не привыкла к такому отношению. Но, увы, разговоры его сразу навевали на нее скуку. Половину она не понимала, изображая поначалу заинтересованность, когда он начинал рассказывать ей о машинах, а половина его рассказов о семье ее раздражала. Зато в постели Верка брала реванш, обучая его так ловко, что он этого и не замечал. Жить с ним можно, решила она и согласилась выйти замуж.

На свадьбу приехали его родители, которые от новых родственников, понятное дело, в восторг не пришли, но и откровенной неприязни тактично не выказывали. Родители Верки были довольны. Володя им нравился.

Первые два месяца жили они замечательно. Верка вылизывала квартиру, сидела дома, любуясь результатами своих усилий. В это время она еще трудилась в парикмахерской. Училась готовить, радуя мужа обедами и ужинами, незатейливыми, но вкусными. Частенько они выезжали в Москву. Володя водил ее по театрам и музеям.

Верке было скучно, но она терпела. Через два месяца терпение лопнуло. В нее словно бес вселился. Стало раздражать все: и его голос, о чем бы он ни говорил, и его внимание, которое ей теперь стало казаться слащавым, и спать с ним стало противно. Надоела роль, которую она сама добровольно себе навязала. Верка поняла, что перестала быть самой собой, пытаясь казаться лучше, дотянуться до его уровня. Ей стало обидно. Пару раз уходила в загул, не ночевала дома или возвращалась по вечерам пьяная. Он искал ее, и доброхоты ему немедленно открыли всю подноготную о Верке и ее привычках. Володя пришел в ужас и стал пытаться перевоспитывать жену, опускаясь до нудных нравоучений, чем добился, естественно, прямо противоположного результата. Верку понесло. Она уже в открытую, не стесняясь, гуляла с мужиками, вспомнив старые привычки. Дело шло к разводу. Вместе с Веркой и своими иллюзиями ему пришлось расстаться и с жилплощадью. Будучи прописанной, она отсудила половину квартиры.

Пришлось разменивать на две однокомнатные. Получилось все как бы само собой. Не строила она таких планов, просто попыталась жить, как все. Не получилось. Нечего и расстраиваться. Володю было ей немного жаль, она понимала, что где-то как-то испортила ему жизнь, но переломить себя не могла, да и не считала нужным.

Оставшись одна, Верка довольно долго — несколько месяцев — жила спокойно. Начала работать на полную катушку — нужны были деньги. Она работала на новый дом, который полюбила. Ей нравилось обустраивать свою маленькую конурку. Много зарабатывать не могла, но все необходимое в дом купила. Самое скромное, конечно, но радовалась и этому. Именно тогда появилась у нее странная манера не пускать на свою жилплощадь лишних людей, несмотря на общительность. Старые друзья сначала упорно навязывались в гости, но, видя полную Веркину неприступность, постепенно отстали.

Более или менее обустроившись, Верка работать бросила, отвадив постепенно клиентуру, и ушла в очередной загул, приходя в квартиру только переночевать. О деньгах она особенно не беспокоилась. Для жизни ей было нужно очень немного. На еду почти не тратила, ела мало, причем ей было абсолютно все равно, что есть. Нарядов не любила, исходя больше из удобств. Был у нее дежурный туалет для выхода. А больше и не требовалось. Единственное, что Верке в жизни требовалось по-настоящему — секс. Если разобраться, природа, создавая ее, наверное, что-то напутала, потому что в сексуальном плане Верка была похожа на мужчину. Она так же выходила на охоту, искала жертву, использовала ее по возможности быстрее, причем удовольствие получала всегда, за редким исключением, и так же стремилась побыстрее удрать, ничем себя не связывая. Всякие любовные игры, ухаживания, ласковые словечки и прочие атрибуты ее не интересовали, а если партнер, будучи умудренным опытом, начинал с этого, она быстрее старалась перевести развитие событий в нужном направлении. Получив разрядку, Верка успокаивалась ненадолго. Через полчаса опять была готова. Мужчинам приходилось с ней нелегко, но они тоже входили в азарт — кто мог, конечно.

В городе Верку знали как облупленную. Активное мужское население изучило ее повадки, да и она их уже знала — городок был небольшой. Но в нем находилась большая военная база, куда на переподготовку постоянно приезжали офицеры. Контингент менялся часто, так что недостатка в мужиках не было. Выбирала Верка опытным глазом и почти никогда не ошибалась. Пару раз нарывалась на говорливых импотентов, которые длинными беседами стремились компенсировать свой физиологический изъян. Верка быстро линяла, стараясь не обижать, и без того бог обидел.

А пьянствовала и веселилась в своем кругу, который был постоянным. Иногда ездили на дачи, гужевались на лоне природы, иногда — в бане, зимой — у Витьки в гараже. Витька женился, у него подрастал ребенок, но привязанности к семье он особой не испытывал, часто проводя время в компаниях. К Верке относился заботливо, чуть ли не по-братски.

С алкоголем взаимоотношения у Верки были напряженными, что и помогало ей не спиваться. Организм был такой, что при малейшем переборе ей приходилось жестоко расплачиваться, причем не сразу, а наутро, когда она обнимала унитаз, выворачиваясь наизнанку. Поэтому поневоле приходилось следить за нормой. Норма была четко выверенной благодаря большому опыту — триста граммов. Водки, естественно. После вина было еще хуже. После нормы Верка с вечера ловила свой кайф, а наутро зеленела, но обходилась без унитаза. Собутыльники об этом знали и старались больше не наливать. Зато она любила спаивать других, первой проявляя инициативу насчет выпить.

Так она и жила. В последнее время обленилась, работу совсем забросила. Ее подкармливали мужики, иногда с калымов давали денег. Бескорыстно. В смутное время они приспособились зарабатывать кто чем, но в основном строительством. Строили дачи, коттеджи денежным мешкам. В месяц то один, то другой срывал одну-две тысячи баксов. Иногда давали и Верке сотню. Она спокойно брала. Такие были в компании отношения. За секс с мужиков Верка брать не хотела. Не из моральных соображений. Во-первых, и не предлагали, а во-вторых, инстинкт ей подсказывал, что, наверное, она сама еще должна платить. Собственная необычность не была для нее тайной. Она частенько слышала откровения подруг, которые жаловались, что ничего не чувствуют и не имеют от этого секса, кроме неприятностей в виде абортов. Никаких оргазмов, одна мутотень. И чего только с ними не делали мужья и любовники — все бесполезно. Верке странно было это слышать, и она понимала, что уж тут-то ее бог не обидел.

После Машиного налета с грабежом никак не могла прийти в себя. Видеть людей не хотелось. Ее пытались вытащить из дома, но бесполезно. Валялась на диване целыми днями, рассматривая шов на потолке. Нельзя сказать, чтобы о чем-то думала. Мыслей-то в голове как раз и не было. Одна пустота. Лень было. Холодильник пустой, есть нечего. А ей и не хотелось. Пила чай с сахаром, грызла завалявшееся печенье, курила, запас сигарет у нее был. А через недельку, худая, зеленая, появилась у родителей. Сами они к ней не ходили, видимо, боялись мешать. Бродила по родному дому, глядя на все уже другими, новыми глазами. Раньше воспринимала его как данность — грязные стены и потолки, убогую мебель и вечный запах гнили. Родители уже старые стали, под шестьдесят обоим. Где-то, может быть, это и не возраст. Если хорошо жить и следить за собой. Но мама Наташа — не Джейн Фонда и не Лиз Тейлор. Всю жизнь — поломойка. Сгорбленная слепая старуха. Вспомнила Верка, как она водила ее в садик и в школу. Отец тоже совсем сдал. И не пьет уже лет пять как. Гипертоник, постоянно сердце прихватывает. Бедные нищие люди. «И что у них было в жизни кроме меня?» — подумала Верка с горечью. Жалко стало их до слез. И если и мелькнула у нее мысль расспросить мать, то сейчас она поняла, что никогда этого не сделает. Посидела, поинтересовалась здоровьем, чего раньше за ней не водилось, и ушла. Хотелось что-то предпринять. Прошлая жизнь показалась ей вдруг совершенно пустой и скучной. Надоели пьянки, посиделки с ребятами в гараже. Верка никогда раньше не задумывалась о собственной жизни, планов не строила, жила, да и все. Так было принято в ее окружении. Ее раздражали и рассуждения бывшего мужа на эту тему, казались занудством. А сейчас сама призадумалась. Что она есть такое? Работать не хотелось, семейная жизнь не получилась. Учиться Верка не испытывала ни малейшего желания, да и поздновато уже ей учиться. Пьянки надоели — все одно и то же. Она враз повзрослела. С того злополучного утра мысли о родной мамаше не покидали ее. Интересно, кто она — это подлюка? Чем занимается, как живет и как выглядит сейчас, если жива? Ей сейчас немного за сорок. «Старовата уже», — подумала Верка с высоты собственной молодости. Стала строить планы.

Прошло столько лет. Адреса, недешево ей доставшиеся, скорее всего ничего не дадут. Через адресный стол не найдешь — фамилию поменяла наверняка. Но попытаться найти она решила твердо. Нужно было для начала раздобыть денег. Москва была под боком — два часа на электричке, но туда без денег не сунешься. Еда, транспорт — везде бешеная дороговизна. Да и на себя пора бы уже надеть что-нибудь приличное. Здесь это было неважно, а на глаза матери в виде нищей замарашки Верка показываться не хотела, хотя и не сознавалась в этом сама себе.

«Можно, конечно, попросить кого-нибудь из ребят отвезти на машине, но придется посвящать их в свою тайну. Ездить по адресам, искать — нет уж, лучше я сама. Короче, хочешь не хочешь, а деньги нужны, значит, придется работать. Ничего, втянусь», — подумала Верка. В принципе, она просто обнаглела и разленилась. В работе был свой интерес, даже иногда удовольствие. Все-таки творчество. Ей нравилось реализовывать на головах клиенток свои фантазии, нравилось наблюдать, как преображаются серые обезличенные тетки. Они выходили из-под ее рук с блеском в глазах, изумленно глядя на себя в зеркало, помолодевшие и счастливые. Даже не догадывались раньше, что может сделать с внешностью прическа. Верка снабжала их рекомендациями, что нужно делать дальше с этой красотой, как содержать ее в таком же виде. Стричь — не реже раза в месяц, лучше — раз в две недели. Брала за работу больше, чем в парикмахерской, справедливо полагая, что ее талант того стоит. И клиентки шли и шли.

В безделье Верка прожила год, и теперь надо будет все восстанавливать. Она достала старую записную книжку. Позвонила знакомым дамам, оповестила их о том, что возобновляет трудовую деятельность. Дамы были не только состоятельные, но и праздные. И в силу наличия свободного времени имели массу знакомых среди себе подобных. Обработанные Веркой головы произвели на подруг сильное впечатление. Клиенты повалили валом. Верка по телефону расписывала прием по времени. Бегала по домам с инструментами, стараясь успевать. Звонили ей даже по ночам. Волокли подруг, приехавших из других городов, были и москвички. Покоренные Веркиным мастерством, называли ее стилистом и сулили славу и большое будущее. Но ни то ни другое Верку сейчас не интересовало. Ее интересовал только заработок. Многие дамы платили баксами, правда, не так уж щедро, но Верка была рада. Через месяц она начала покупать новые тряпки. На дворе лютовала зима, и она заказала себе дубленку у челночницы. Та в очередной рейс привезла из Турции приличную дубленку, не ширпотреб, в который она одевала город и окрестности, а вполне достойную шубку. Верка была довольна.

Талант-самородок расцветал. Дама-бизнесменша, прибывшая в город на деловые переговоры и остановившаяся у подруги детства, залучила Верку в Москву на заработки. Клиенток — знакомых дам — пригласила к себе. Верка поработала над обеими, и на будущее у нее были постоянные доходы. Правда, дамы были капризные и ждать не любили, но за тридцать баксов с головы Верка готова была приезжать в Москву на электричке к назначенному часу.

Новая жизнь ей нравилась. Она уставала, но постепенно втянулась. Стала подумывать о том, что неплохо бы купить машину для экономии времени. Совершенно забросила и старую компанию, и мужиков. Работа — лучшее лекарство от секса — открыла она для себя новость. Голова была занята расписанием, она старалась ничего и никого не забыть, вовремя купить разные парикмахерские средства: шампуни, гели, муссы и желе, обновить инструменты, благо сейчас это проблемы не составляло. В магазинах всего полно, главное — знать, что тебе нужно.

Однажды, придя домой поздно вечером, долго смотрела на себя в зеркало. Собственные космы словно впервые увидела. Вспомнила, как одна московская штучка после знакомства долго и выразительно смотрела на Веркину голову, как бы прикидывая и сомневаясь, можно ли ей доверять. Пережженные краской неведомого цвета лохмы торчали в разные стороны. Хорошо отрегулированное чувство вкуса и меры к самой себе Верка не применяла. А теперь посмотрела на себя со стороны. Волосы до плеч, измученные, неухоженные. Откуда и силы взялись, до трех часов ночи она трудилась над собой, а утром проснулась и посмотрела в зеркало. Теперь ее голова — лучшая реклама. Верке удалось, опять же химическим путем, восстановить собственный, данный ей природой цвет волос, она сделала, долго корячась у двух зеркал, шикарную стрижку и завершила произведение искусства разноцветными перьями, на этот раз соблюдая чувство меры. А что, даже красиво! Как истинный талант, она иногда сомневалась в результате, но тут сомнений не было. На ее голове красовался шедевр парикмахерского искусства. Теперь слабое место — лицо. Хорошо, что утро оказалось свободным. Косметика у Верки была хорошая. Угробив четыре часа времени, она в результате добилась того, что хотела. Красавицу из себя ей, конечно, сделать не удалось, но стильная штучка получилась. Даже редкая. Самое главное, как и в любом деле, разработать технологию. Опытным путем Верка ее разработала и теперь преображалась за десять минут. Лицо — простенькое и, что скрывать, чуть глуповатое, теперь было очень милым и таило в себе загадку. В чертах и во взгляде стал проступать интеллект. Верка даже себя зауважала. Теперь она в полном порядке. Опять вспомнила о матери. Эти мысли ее и не покидали уже полгода, но гнездились где-то в подсознании, не выходя на поверхность. А теперь снова всплыли. Ей, собственно говоря, она и была обязана сегодняшними превращениями. Как будто кто-то большой и всемогущий подошел к шалавистой, непутевой, глупой Верке, взял ее за шиворот и дал хорошего пинка. Она забегала, засуетилась, заработала и в результате вот во что превратилась. Несчастному мужу Володе с его обхождением, интеллигентностью, лаской и нудными нравоучениями это сделать не удалось. А сейчас Веркино самолюбие, внешне незаметное, так взыграло, что она прошла дистанцию, даже не сорвав дыхание. И останавливаться не собиралась. Планы роились в голове, наползая один на другой. Верка уже грезилась себе за рулем хорошей машины — красивая, счастливая и вся из себя благополучная. Но до этого было еще далеко. Машина стоила немало. Верка, наслушавшись рассказов ребят в гараже, раскатала губу на подержанную иномарку. Какую, еще не знала. А пока надо учиться водить. Курсы отнимают много времени, сейчас она никак не могла его выкроить, пока решила договориться и ездить с Витькой в свободные часы. Заодно потрахаются, а то уже стала забывать, что это такое. Наступала весна, медленно стаивали сугробы, — вот подсохнет, зазеленеет травка — и можно начинать. В работу она втянулась, бросать ее теперь было нельзя. Мечта — машина — маячила перед глазами. Да и втянулась уже, привыкла жить другими мерками. Половину уже накопила. Еще работать и работать. Хотя сейчас бы хватило на видавший виды «жигуленок». Но Верка этот вариант брезгливо отвергла. Чтобы такая шикарная женщина ездила на развалюхе? Теперь надо держать марку.

Веркина внутренняя перестройка облагородила не только ее внешность, но и душу. Стала чаще забегать к родителям, наводить у них порядок, таскать продукты. Устроила Наташу на операцию, удалили катаракту, она стала лучше видеть. Верка операцию оплатила, бегала навещать с передачами. Наташа радовалась и не удивлялась — для нее дочь всегда была самой лучшей. Удивлялись окружающие, друзья и соседи: что это вдруг случилось с этой шалавой, чем объяснить такие превращения?

Непонятно, почему жизнь так устроена — то густо, то пусто. Иногда тянется, тянется, идут месяцы, годы, и хоть бы что случилось. Ни хорошего, ни плохого. Скука, да и только. Ползут серые дни один за другим. А иногда какой-нибудь один день или месяц так все перелопатят, что диву даешься. У Верки сейчас время не шло, а летело. Весна уже царила на улице, веселя душу и вселяя надежды. Скоро уберут выплывшую из-под растаявших сугробов грязь, городок преобразится. Верка любила свой город. Она здесь родилась и выросла, каждый уголок и каждый куст был ей знаком, все было родное. Москва же отпугивала и раздражала своим шумом, отравленным выхлопными газами воздухом, суетой и людьми. Они напоминали роботов. Кто-то завел с утра — и понеслись, лица непроницаемы, искры из-под копыт летят — не остановишь. Суета ради самой суеты. Куда несутся, зачем? Всего в жизни не ухватишь, к чему скакать? Да и город какой-то бестолковый. Она уже несколько раз намучилась, разыскивая нужные ей дома по адресам. И не спросишь никого — никто ничего не знает. Верка уставала от самого города больше, чем от работы, и, добравшись вечером домой, в свою квартирку, вздыхала с облегчением, вытянувши ноги на диване.

В одну из поездок в Москву к клиенткам решилась-таки навести справки. Первым взяла адрес матери, возле метро «Щелковское». Мимо, конечно. Открыла ей дверь после долгих переговоров из-за нее какая-то бабка, пуганая-перепуганая, даже цепочку не сняла, старая калоша. Сказала, что здесь живет уже двадцать пять лет и таких не знает. С одной стороны, Верка даже облегчение почувствовала. Тряслась от страха, когда ехала сюда, репетировала, что сказать. А теперь успокоилась. Вспомнила, что Маша ей говорила. Адрес, конечно, оказался ложным. Тщательно мамаша следы заметала. Но это хорошо, потому что остался один вариант, последний. Второй адрес дал сам парень, предполагаемый папаша.

Кстати, отец Верку почему-то не интересовал. Все ее мысли замкнулись на матери. Может, мы так устроены? Кто-то, безусловно, и отцов разыскивает, но это в том варианте, когда у человека мать уже имеется. А если никого? Его образ всегда второстепенен. В силу природы, наверное. Отец предполагаем, мать несомненна. Не зря у хитрых евреев национальность по матери определяется. Кто его знал и видел, этого папашу, даже если он рядом по всем законам и правилам функционирует? Начнешь копаться — за голову схватишься. Вот прогрессивные американцы с их передовыми технологиями сунулись — и тут же открылось, что четверть детей не от их отцов. Дотестировались. Столько трагедий в семьях устроили. А нечего лезть, куда не надо. Природа лучше знает, от кого зачинать, а от кого нет. А женщина — часть природы. Ей лучше знать, кому давать, а кому нет. Бывают и недоразумения, конечно. Вот тогда и складывается все чисто по природному замыслу, независимо от человеческой воли. Больше детей — хороших и разных. Может, и нехороших, главное — разных. Разнообразие — тот материал, из которого можно что-то слепить. Не зря племена мумбо-юмбо вырождаются. И евреи, кстати, тоже. Это они недавно сообразили, что пора скрещиваться в интересах нации, а то вымрут. Все как один — в очках, толстозадые и с неблагополучием по части пищеварения. Если тысячелетия чеснок с куриным жиром переваривать — еще не то будет. Зато теперь каких их только нет — и блондины, и с маленькими носами, и даже атлеты встречаются. Дошло даже до того, что евреи-алкоголики и евреи-сантехники появились. Доскрещивались.

А мать — это святое. Не всегда, но в основном. Кто детей воспитывает, кто их по жизни тянет, кто последний кусок отдает? Женщины, в подавляющем большинстве. Их природа озадачила, куда им деваться?! Причем озадачила с таким коварством, что только немногие смогли увильнуть, побороть свои инстинкты.

После первой неудачи Верка немного успокоилась и решила пока ничего не предпринимать.

Дел у нее было предостаточно — только успевай. Устроилась на курсы вождения. Водить машину она уже подучилась с Витькой. Несколько раз выезжали они на его разбитом «Москвиче» за город, совмещали приятное с полезным. Сидели в весеннем лесу, слушали проснувшихся птичек и трахались на заднем сиденье. Усталая Верка отдыхала, радуясь жизни. В последнее время она сильно изменилась, стала гораздо спокойнее и часто впадала в задумчивость. Витька косился в ее сторону, изумляясь такой перемене. От прежней горластой Верки почти ничего не осталось. И внешне она сильно изменилась. Такая стала дама. Он теперь ее даже побаивался. Но в сексе Верка была прежней, неутомимой и ненасытной. Позабавившись, заставила Витьку обучать ее вождению, объяснять, что и где, долго пыталась разобраться в начинке автомобиля, проявляя и хорошую память, и сообразительность.

На курсы она ходила, когда удавалось вырваться, через пень-колоду, но вождение старалась не пропускать. Инструктор поначалу пытался хватать Верку за коленки, но, к своему изумлению, схлопотал по уху. Отстал. Она сейчас была занята делом. Не до глупостей. Подзубрила правила и в конце июня получила права, сдав экзамен с первого раза «на ура». Осуществление мечты приближалось. По ее расчетам уже через полгода можно будет купить машину. И откуда в Верке взялась эта расчетливость? Она в жизни никогда ничего не планировала дальше, чем на ближайший вечер. А о деньгах имела представление в пределах покупки бутылки на вечер или, в крайнем случае, новой юбки и джинсов.

Ей помогла москвичка, та самая деловая дама, которая в свое время нашла ей московских клиенток. Дама была ушлая, в бизнесе работала давно, и когда Верка в очередной раз появилась у нее и начала трудиться, превращая ее голову в произведение искусства, Анна Петровна спросила ее, имеет ли Верка сбережения. Предупредила, что скоро грянут очередные финансовые катаклизмы в стране дураков, и «если у вас, Верочка, есть сбережения в банках, надо скорей их оттуда выручать, а то все потеряете». Дальше последовал инструктаж, оказавшийся впоследствии очень полезным. Повторится обвал рубля, и умные люди, имея на руках долларовую наличность, смогут ее преумножить раза в два-три. Главное — не суетиться и проявить осторожность. Верка все это намотала на ус. Проблем с банками у нее не было, поскольку свои две тысячи она хранила дома и у родителей в тайнике.

А в конце лета разразился кризис. Народ очумело метался по магазинам, скупая крупу и сахар, а Верка, взяв с собой Витьку, на машине ездила по обменным пунктам в Москве. У того тоже оказались дома доллары, Верке почему-то он поверил, и в результате оба оказались с хорошим приварком. Результат даже превзошел ожидания. Считай, машина у Верки в кармане и еще осталось на гараж. Кому — война, кому — мать родна.

Витька, обнаружив в своей старой подружке такие деловые качества, был ей очень благодарен. С гаражом и приобретением машины обещал помочь. Мужик он был деловой, но в данном случае понимал, что без Верки не смог бы провернуть такую финансовую аферу. Она, следуя своей тайной интуиции, периодически покрикивала на него: «Спокойно, Витек, не суетись, еще рано, нет здесь — поедем дальше». Проявляла хладнокровие. Явно пропадал в ней талант бизнесмена. Или полководца. Прямо Кутузов какой-то. Витька вспоминал с отвращением свою растелепу-жену, которая сидела дома, нянчила уже двоих детей, толстела не по дням, а по часам и только и знала клянчить у него то на шубу, то на стиральную машину Семьянин из Витьки был плохой, и все эти вещи казались ему жениной блажью и излишеством. К детям отцовской любовью он тоже не горел, воспринимая их как подтверждение своей состоятельности в жизни, и только. Правда, кормить семью считал своим долгом, что в наше время было в мужиках редкостью, поэтому жена за Витьку держалась, закрывая глаза на его похождения, которые тайной для нее не были.

За машиной ездили с Витькой и его другом два раза. Верка немного капризничала и придиралась. Она боялась промахнуться, они тоже. Наконец присмотрели хоть и подержанный, но в хорошем состоянии «вольво». Обратно Верка ехала за рулем сама, Витька рядом. Саша на его машине за ними. Сердце у Верки замирало от счастья. Она сама всего этого добилась. Ей нравилось ощущение дороги, нравилась послушная малейшему повороту руля машина. Умеют ведь делать, гады. Не зря полстраны пересело на иномарки. «Жигули» никто брать не хочет. Витька, глядя на нее, тоже решил менять свою развалюху. Деньги у него были, должно хватить, если эту продать. Подмалевать ее и довести до продажного вида надо. Ничего, ребята помогут.

Веркину машину загнали пока в Витькин гараж, а свою он ставил во дворе. В городке машины угоняли часто, но в основном новые и приличные. С гаражом ей надо будет поторопиться. Подходящий он уже присмотрел, недалеко от Веркиного дома. В жизни в маленьком городке есть свои преимущества. Не надо тратить два часа, чтобы добраться до работы, если сам город можно за сорок минут пройти из конца в конец пешком. А если ехать на автобусе, получается дольше, потому что автобус идет медленно и еще петляет по улицам. С гаражами — та же история. В Москве счастливы, если раздобудут гараж в соседнем районе, даже очень богатые люди. Какой комфорт — добираться на автобусе до собственной машины? Зачем она тогда нужна? Здесь же в пределах десяти минут ходьбы гараж найти можно. И неплохой.

За полторы тысячи баксов Витька гараж для Верки сторговал, заняв ей недостающие пятьсот. Она обещала вернуть их через полгода.

А у Верки началась новая жизнь. То есть продолжалась старая, но в новом, улучшенном качестве. Наверное, так, как она полюбила машину, другие женщины любят детей. Или мужчин.

Верка готова была вылизывать ее языком, чутко прислушиваясь к ее шуму, не болеет ли она, то есть не стучит ли, накормлена ли, то бишь заправлена? Садясь за руль, она прирастала к мягкому сиденью, а руки нежно держали баранку, как мать держит ребенка. Часто открывала капот и заглядывала внутрь, если бы не боялась испортить, то уже разобрала бы до винтика. Научилась легко менять колеса. Короче, влюбилась. Называла ее Лялькой. «У Ляльки масло надо проверить! Лялька жрать просит!» — такие фразы часто слышал Витька от нее. Созревшая для материнских забот, Верка так реализовывала свой инстинкт. Она бы забросила и работу, но надо было обеспечивать Лялькины потребности, а они были немалые. Вдобавок долг Витьке отдавать. По-хорошему, Верка иногда подумывала, что Витька мог бы и простить ей этот долг. Ведь благодаря ей он сам неплохо заработал. Но, с другой стороны, помог ведь и он ей немало. Так что все вроде справедливо. Придется отдавать. Работа у нее была постоянно. Клиенты старые. Она даже новых заводила неохотно. Дамы в Москву вызывали ее часто — не реже раза в неделю. Дома ждала своя очередь состоятельных клиенток. В отличие от всех остальных женщин, они следили за собой постоянно, независимо от сезона и времени года. Верка вспоминала, как в парикмахерской после зимнего затишья весной наступало оживление. Дамы снимали зимние шапки, а на головах их царил такой ужас, что они опрометью неслись в парикмахерскую приводить себя в порядок. Раз — и на все лето. Дешево и сердито. Баранчик на голове держится долго, а дома при помощи бигудей можно самой что-нибудь смастрячить. Эти же особы и зимой шапок не носили. Ездили в машинах без головного убора, в норковых манто и шубах. Такая у них была мода. Голова должна быть в порядке всегда. Вечером — тусовки, рестораны, да и дома старались выглядеть по-человечески.

После окончания курсов парикмахеров Верка нигде больше не училась, до всего доходила сама. Журналы, правда, доставала и смотрела. И несколько раз с удивлением обнаруживала свои находки, преподносимые как последние новшества в парикмахерском деле. Изобретенные ею самой разноцветные перья для собственной головы стали последним писком парижской моды. Правда, в интерпретации западных стилистов они выглядели диковато, переливаясь из оранжевого в зеленый и синий, а на Верке смотрелись как завершающий мазок мастера на полотне-шедевре. Ей иногда становилось обидно, когда она видела свои идеи, воплощенные в жизнь таким непотребным образом. А сложные конкурсные прически ее просто смешили. Вавилонские башни из волос выглядели нелепо. И за что получали награды мастера расчески и ножниц, Верке было непонятно. Ее труды в глаза сразу не бросались. Она создавала общий облик или, как модно стало говорить, имидж. Так она и работала. Трудно было, когда у дамы ну совсем плохие волосы, жидкие и тонкие. Но ей и тут почти всегда удавалось что-то придумать. Фантазия была богатая.

Сейчас работать стало легче. Ездила на машине. В первый раз сунуться в Москву, где на дорогах царил беспредел, Верка боялась. Не за себя, а за свою Ляльку. Стукнет кто-нибудь, поцарапает. Но потом привыкла. Водила уверенно. Незаметно вроде, а три месяца за рулем прошло. И несмотря на уже наступившую зимне-осеннюю слякоть, ставить машину в гараж Верка не собиралась. К Новому году долг Витьке был возвращен. Досрочно.

А потом ей вдруг стало скучно. Часто накатывала хандра, ничего не хотелось. «Зачем все это нужно?» — спрашивала она себя. Прошло уже больше двух лет после злополучного Машиного визита, перевернувшего всю ее жизнь. Верка сначала этого и не понимала, только потом до нее дошло, что, не переживи она тогда нервного потрясения, ничем этим заниматься бы не стала. Жила бы себе по-прежнему. А сейчас забыла уже, когда пила в последний раз, все за рулем да за работой. Стала припоминать, когда трахалась, и сама удивилась. Месяца три назад. И то за два года только с Витькой. Совсем дошла. А что имеет в результате? Машина — это хорошо, Ляльку свою она любила. Работу? Это под настроение. И если его не было, то во время работы Верка всегда увлекалась. Ей было интересно. Обязательства? Это единственное, что ее угнетало. Сложилось так, что покапризничай она раз-другой, и клиентка перестанет пользоваться ее услугами. Уйдет одна, другая — где Верка будет зарабатывать? Приходилось волей-неволей и рано вставать, и тащиться, пусть даже на машине, и себя на работу настраивать, когда настроения совсем не было. А то, из-за чего все это завертелось, она так и не сделала. То ли времени не хватало, то ли боялась.

Сегодня она должна была ехать в Москву опять. К Новому году дамы хотели привести себя в порядок. Три адреса, в последнюю очередь — к Анне Петровне на Беговую.

Часов в пять Верка, уставшая, причалила к ее дому. Она знала эту даму два года, благодаря ей заимела клиентуру в Москве и машину — тоже во многом благодаря ей. Та относилась к Верке хорошо, даже где-то по-матерински, часто расспрашивала ее о жизни. В каждом из нас сидит Пигмалион, а если не в каждом, то во многих. Любим других переделывать и воспитывать, и потом любоваться результатами своих усилий. Анна Петровна увидела в Верке свою Галатею. И теперь с удовольствием наблюдала, во что превращается вульгарная невзрачная девчонка, наделенная, вероятно, по иронии судьбы, и редким талантом, и вкусом. Сама она жила вполне благополучно. Было ей немного за пятьдесят, выглядела на сорок, занималась бизнесом, и удачно. Директор торгового объединения с большим оборотом, сейчас у нее международный концерн. Ей ничего не стоило стричься в супердорогих парикмахерских у мастеров экстра-класса, берущих за услуги по сотне баксов. Но Веркина работа нравилась ей больше, а платила она за нее в три раза меньше, акула капитализма. Сегодня к Новому году решила кинуть девчонке сотню. Талантливая девка все-таки. Самородок из провинции.

Жила дама одна, мужа у нее не было, был молодой любовник и старый друг, двое детей давно выросли и жили в Америке. Она же уезжать не собиралась. Здесь ей нравилось и все устраивало. Детям еще помогала деньгами.

Верка уже вовсю трудилась над прической.

— Что ты бледная сегодня, Веруня, устала, что ли? Стрижешь целый день. Ты хоть ела что-нибудь?

— Не хочу, — буркнула Верка. Она была занята работой и действительно уже устала. На дорогах толчея, пробки. Еле пробилась. Еще обратно два часа домой пилить, быстрее не получится. Под Новый год все посрывались с места и носятся как угорелые. Дела прошлогодние доделывают, наверное.

— Ничего, все равно я тебя накормлю, так не поедешь. Посидишь, отдохнешь. Ты где Новый год встречать будешь? Наверное, с любимым. У тебя парень-то есть?

— Нет. С родителями встречать буду. А потом видно будет В гости пойду, наверное, если не засну.

За обедом, то ли от скуки, то ли из любопытства, то ли действительно испытывала она к Верке человеческий интерес, Анна Петровна Верку разговорила. Расспросила про родителей, про ее прошлую жизнь. Уговорила выпить бокал сухого вина, уверяя, что ничего не будет, через полчаса протрезвеет и сядет за руль как стеклышко. Влезть человеку, тем более неискушенному, в душу, для нее не составляло особого труда. Верка рассказала ей про себя, про родителей и про свое странное происхождение.

— Хотелось мне ее, конечно, разыскать, посмотреть на эту дрянь. Вот такая, говорят, у меня была мамаша. Да не знаю как. С чего начать. Адрес ее липовый. А второй адрес — его, этого парня. Туда я еще не ездила. Не знаю, как говорить, о чем. Может быть, это и есть мой папаша, — заключила она, теребя в руках салфетку и отрешенно глядя перед собой в одну точку.

Анна Петровна многого насмотрелась в своей жизни. Поразить ее было трудно. Практически невозможно. Верке она сочувствовала, но ничему не удивлялась. Скорее, наоборот, перестала удивляться, найдя свое объяснение некоторым непонятным вещам. Верка — непростая штучка, не самородок, а вполне закономерное явление. Не дворняжка, внезапно обнаружившая качества элитной породы. Просто так для нее сложились жизненные обстоятельства. Ее бросили, но она не пропала, не затерялась в людском водовороте. И выхватила ее из этой засасывающей воронки она, Анна Петровна. Сумела заметить талант, пристроила к делу. Верка теперь была дорога ей, как может быть дорого дело рук своих, свое творчество. Пусть вырастили ее другие, жалкие, бедные люди, но они ничего не могли ей дать в этой жизни.

«Плывет по течению сама, как слепой кутенок», — подумала Анна Петровна, глядя на Верку с жалостью. Душа ее была измучена многолетним расчетом, не на кого было расходовать и тепло, и участие. Запас накопился большой. И теперь выплескивался наружу, как ни сдерживай.

— Слушай, Вера, меня внимательно. Если только в этом проблема и состоит, чтобы ее найти, то я тебе помогу. Только ты мне скажи, ты хорошо подумала зачем? Зачем ты это делаешь? Я все понимаю, девочка моя, любопытство и все такое. Но ты тоже пойми. Она из своей жизни тебя сразу вычеркнула. Значит, насовсем. И с чем ты теперь к ней явишься? С приветом из прошлого? Скорее всего, будешь нежеланной гостьей. Тебе опять будет больно. Подумай. Я тебе этого не желаю. Ты же умница, все у тебя есть. И талант, и красота. Все для счастья. Не надо ее искать.

— Все равно буду. Я об этом думаю уже третий год.

— Ну хорошо. Хочешь — значит, так тому и быть. Разреши мне помочь. Мне гораздо проще это сделать. Я, в принципе, тебя понимаю. Голос крови. Понимаю и сочувствую. — Анна Петровна подняла трубку. Набрала номер: — Здравствуй, Миша. У меня к тебе небольшая просьба. У тебя остался хотя бы один нормальный сыскарь, не дебил, в штате? У меня дело деликатного характера. Все должно быть строго конфиденциально. Можешь считать, что работаешь на меня. Счет на мою фирму. Давай данные, Вера, адреса, у тебя есть с собой? — Второй адрес и фамилию Вера помнила наизусть.

Миша уточнил данные, поскольку информация показалась ему какой-то знакомой. Анна Петровна определила задачу:

— Где сейчас живет и где в данный период времени находится. Еще, на всякий случай, чем занимается — вот все, что от вас требуется. Дальше не копать. Дело сугубо личное. Ты понял меня, Миша? Как семья, дети? Всех с Новым годом. Желаю всего-всего. Данные, которые сумеешь найти, передашь мне. Постарайся уложиться в неделю. Сможешь? Ну и ладно. Буду ждать. Всего тебе. Спасибо. — Она положила трубку и посмотрела на Верку. Та сидела с безучастным видом, как будто все происходящее ее не касалось.

— Вера, успокойся. Я сейчас говорила с профессионалом высокого класса, если твоя мать жива и здорова, он ее найдет, я в этом не сомневаюсь. Что ты будешь сама шмыгать по подворотням без толку? Намучаешься, только и всего. А тут будет адрес, данные, дальше сама решишь, что делать. Ну, не грусти. Еще раз с Новым годом! Ты как, отдохнула? Поздно уже, тебе пора ехать.

Верка молча собралась и вышла, попрощавшись. Даже спасибо не сказала. «Как все легко и просто, когда есть деньги и связи», — подумала она. Ведь ей самой даже в голову это не пришло — привлечь профессионала. Денег она бы накопила. Просто мыслила по-другому и сейчас чувствовала свое убожество. Выйдя на улицу, пару раз вдохнула морозный воздух с примесью московской гари и постепенно пришла в себя. Села за руль своей Ляльки и успокоилась. Всю обратную дорогу старалась ни о чем не думать. Прикидывала, какие продукты купить к праздничному столу, хотелось порадовать родителей, и куда отправиться потом. Собственно, адрес был прежний — старый двор, гаражи и старые знакомые. Несколько лет подряд сценарий не менялся. Провожали и встречали в кругу семьи, а затем выходили на улицу, и праздник продолжался. Выносили, что проще вынести на закуску — бутерброды, пирожки, бутылки, — и уходили в лес или в гаражи, в зависимости от погоды. На нее вдруг накатила тоска. Не хотелось совсем никого видеть. Ничего нового, все одно и то же. Напьются, потом начнут орать песни. А ведь совсем недавно она была у них заводилой. Громче всех орала. Веселье перло из Верки, и она заражала всех. А сейчас ей так грустно, как никогда в жизни не было. Съехав с Кольцевой на свою трассу, она вспомнила, что на этот раз неплохо подзаработала. Перед праздником ее дамы подняли ставки. Верка везла домой двести долларов. Стала прикидывать, что ей хочется купить. Копить было не на что. Но так ничего и не придумала. И вдруг одна мысль ужалила ее, лишив покоя. Вот затеяла она все это, с матерью, а концы-то все обрублены. Маша исчезла, растаяв в туманной дали, найти ее невозможно. Муж в розыске, и она вместе с ним скрывается. А кто еще эту мамашу может опознать, даже если ее найдут? Больше никто. Верке уже двадцать четыре года исполнилось, за этот срок мать может забыть, как сын выглядел, а тут какая-то красавица. Единственная примета. Да мало ли их, красавиц. Даже Машу искать для опознания бесполезно. Единственная надежда на этого мужика, который адрес оставил. Может быть, он что-нибудь скажет. Евгений Алексеевич Павлов. Надежда есть, но очень зыбкая.

За этими мыслями Верка пролетела трассу быстро, вот уже знакомый перекресток, поворот домой. Машин на дороге поубавилось. Как хорошо, что у нее теперь есть машина. Хлопот с ней много, зато удобств еще больше. Она вспомнила, как ездила в Москву на электричке, и настроение сразу поднялось. Да и черт с ней, с этой мамашей. Плохо, что ли, она живет? Молодая, свободная. Будет скучно — заведет себе нового мужика. Или лучше — собаку. Собака будет ее охранять. Она будет брать ее с собой, собака будет сидеть в машине. Никто не сунется — ни один угонщик. Верка постоянно боялась, что ее Ляльку украдут. Витька с ребятами уже устанавливали то одно, то другое противоугонное устройство, но Верка все равно не успокаивалась. Если угонят машину, она этого не переживет. Собака надежнее. Какая-нибудь большая и свирепая. Одно неудобство — гулять с ней. В городе было множество собак, и с раннего утра до позднего вечера, в любую погоду, хозяева выгуливали их по всем дворам и закоулкам. Тут ей пришло в голову, что неудобство не одно. От собаки в квартире еще бывает шерсть. Особенно от лохматой. Она представила себе с брезгливостью, как во всех углах ее маленькой вылизанной квартиры лежит собачья шерсть — и на полу, и на диване, и на ковре. Ковер можно свернуть, конечно. Пылесосить почаще. А собаку взять какую-нибудь почти лысую. Сейчас много новых пород. Только не эту, как ее там, ну, как у соседей. Бультерьер у соседей, точно. Верка его тихо ненавидела. Вот морда, до чего противная, похожа на акулью. И сам как обрубок. Кусок бревна. Говорят, они очень злые. Нужно, чтобы она, ее собака, была ласковой — с ней, с Веркой, и свирепой — со всеми остальными. Будет Ляльку охранять, чтобы даже подходить не смели. С кормежкой проблем она не боялась. Сейчас корм этот на каждом углу продают, прокормлю. Строя такие планы, она забыла о своих печалях, быстро подъехала к дому. Уснула как убитая.

Новый год не принес ничего нового. Сам праздник, в смысле. Все как обычно. А через неделю у Верки появился новый жилец — щенок Степа. Она не могла объяснить толком, почему его так назвала. Говорила, просто похож он на Степу, и все. Возни с ним хватало. Щенок был боксером. После недолгих раздумий и консультаций с собачниками Верка решила, что он максимально удовлетворяет ее требованиям. Здоровый, шерсти мало, и, если надо, ей обещали натаскать его как охранника. Пока же охранник занимался тем, что пускал лужи с регулярностью в полчаса. Верка не хотела оставлять его дома одного, чтобы он не скучал, и отвозила к родителям, как в детский сад, пока работала. К новому приобретению относилась ответственно, накупила литературы, решив воспитывать и выращивать по науке. Жрал Степа ужасающе много, то есть сколько ни дай. Верка любила его кормить, умиляясь, как он чавкает, опустив морду в чашку. Чавк-чавк — и чашка уже пустая.

А когда через две недели после Нового года ей позвонил мужчина, сказав, что он от Анны Петровны и имеет сообщить ей то, что она просила узнать, Верка не сразу вспомнила, о чем идет речь. Мужчина предложил встретиться, чтобы передать информацию. Верка похолодела и сникла. Назавтра надо было ехать в Москву, встречу он назначил у Анны Петровны, вечером.

Миша и был тем старым другом нашей бизнесменши. Когда-то они учились в одном классе обычной московской школы. Особенно и не дружили в детстве. После школы их пути разошлись надолго. Не виделись лет пятнадцать, у каждого шла своя жизнь, подрастали дети, менялись жены и мужья, делалась карьера в пределах тогдашних возможностей. Встретились случайно в компании у общих знакомых, и под настроение у них завязался страстный роман, который длился, впрочем, недолго. Через год оба остыли, но отношения сохранили хорошие, что бывает редко. Потом, когда в стране начались глобальные перемены, у каждого потихоньку завертелся свой бизнес. Они друг другу помогали, когда была необходимость, но старались не обременять пустыми просьбами. Оба были деловыми людьми. Пару раз пытались вспомнить былую страсть и былые отношения, но все ушло безвозвратно. Осталась дружба. Мишина фирма уже работала лет пять и, несмотря на всякие временные и хронические трудности, стойко держалась на плаву, наработав и солидность, и авторитет. За всякие пакостные и склочные дела старались не браться. За сложные тоже — силенок не хватало, хотя кадры он себе подобрал хорошие, сам этим занимался. Профиль в основном — охрана, дело совершенно неинтересное, зато выгодное. На розыскной работе у него теперь сидело двое ребят. Петрович, гад, ушел, надоело ему заниматься «этим онанизмом», как он выразился на прощание. Ему легче, он мужик независимый, в смысле семью кормить не надо и жена дома не зудит. Проживет и на государственной службе, тем более что профессионал хороший. Сейчас уже и работу посложнее поручить некому. Но Анин заказ оказался несложным. Быстро проверили старый адрес, быстро установили новый. Мужик нормальный, хотя и высокого полета птица, президент трастовой компании. Лицо некриминальное. Зачем он ей нужен, интересно? Когда ребята принесли ему фотографии семьи, Мишу как током ударило. Вспомнил он дело четырехлетней давности, которым тогда занимался Петрович. Он эту даму к нему отправил. Павлова Ирина Игоревна, все верно. Интересно, какого черта от этой семейки нужно Ане? Он позвонил ей, доложил о результатах, и когда она переадресовала его к этой девице, назвав номер телефона, код и город, долго ржал. В этой Москве, как на толкучке. Хуже, чем в самой захудалой деревне, все связано и повязано до смешного. Ищут друг друга, можно сказать, сидя в одной комнате, и найти не могут. И вообще, непонятно, для чего ищут. Он смутно припоминал подробности. Полный отчет по делу они, согласно договору, передавали клиенту. Копий не оставляли. Михаил заботился о конфиденциальности и престиже фирмы. Не дай бог, информация уплывет налево, и он подставит клиента. Но память-то у него пока есть. Дама ищет девку, находит, только непонятно зачем, потому что через четыре года история повторяется с точностью до наоборот. Девка, он припомнил, читал тогда отчет, мелкая шлюшка подмосковного разлива, абсолютно ничего из себя не представляющая, ни рожи, ни кожи — он видел фотографии. Наверное, блудная дочь, иначе зачем ее искать? Грех молодости. А жена Павлова — редкая птица. Дама породистая, выглядит как аристократка. Манеры соответствующие. В молодости наблудила, наверное, теперь есть что скрывать от мужа.

Он приехал к Ане, не собираясь ей ничего говорить. Выложил на стол материалы. Посмотрев на фотографии, Аня сказала:

— Я почти не сомневаюсь, что это она, а точно, к сожалению, даже ты узнать не сможешь. Нужна экспертиза, а ее сделать стоит недешево, да и согласие нужно, материал просто так не возьмешь.

— Да ты объясни мне, в чем дело. У меня тоже есть еще что сказать.

Аня коротко, стараясь не упускать деталей, рассказала всю историю.

— Есть только одна нить к этому Павлову. Адрес старый он сам оставил, правда, это было очень давно. А кто такая она, то есть мамаша, неизвестно, ничего нет, кроме описания. Словесный портрет. А девчонка хочет встретиться, девочка непростая, хорошая. Я ее даже полюбила. Думаю, правда, что она может наскандалить, но это ее право. А ты о чем тут намекал? Что у тебя есть еще?

— Да ничего, в принципе. Только у меня есть полная гарантия, что это она. На словах, конечно.

О том, что он уже однажды занимался этим делом, Михаил решил не говорить даже Ане: что-то его остановило. Не профессиональная этика, а нечто другое. Он вспомнил заказчицу, жену Павлова. Ее холодный взгляд в упор, глаза — странные, необычайно красивые, но в то же время взгляд этих глаз был жестким. Впечатление было сильное, уже четыре года прошло, а он все помнит. Одета дама была с шиком, шуба неведомого зверя, он таких никогда не видел, украшений почти не было, как и косметики на идеальном холеном лице. На пальцах колечко, недешевое, но одно. Изысканная дама. И вела себя очень спокойно. Клиенты обычно волновались, путано рассказывали, в чем дело, чего они хотят конкретно, понять зачастую было непросто, а здесь — четко, ясно. Лишних вопросов задавать не приходилось. Воля у этой дамы железная, это точно. И явно неглупа, несмотря на свою внешность. Утверждение, что красивые женщины — дуры, Михаил поддерживал, потому что жизнь его чаще всего подтверждала. Но это был не тот случай.

Они сидели с Аней и молчали, каждый думал о своем. Пили коньяк, символическую дозу, конечно. Он за рулем. Девчонка скоро должна подъехать. Михаил хотел посмотреть, что за дочь у красотки. Но Аня сказала, выйдя из раздумий:

— Знаешь, дело деликатное, поэтому тебе лучше уехать. Я с ней сама поговорю. Не знаю почему, но девчонка мне нравится, жаль ее. Хотя проста слишком, необразованна и вульгарна, но неплохая. Добрая. И талант у нее имеется, дал же господь. Ты знаешь, она великолепный парикмахер. Меня стрижет, дам знакомых. Тебе трудно понять, ты мужик, но это большая редкость. Причем сама, нигде практически не училась. С фантазией, со вкусом девчонка. Сейчас и сама преобразилась. А видел бы ты ее год назад! Заброшенная, неухоженная, попивала часто, видно. Но из этого материала можно лепить и лепить, если подойти с умом. Она податливая, а это главное. Заняться некому было. Брошенная. Бывают же на свете стервы. Я все понимаю — жизнь собачья, нищета. Но здесь — не тот случай. Зачем бросила дочь, сука? Муж ее, Павлов, скорее всего, не отец. Иначе все это просто в голове не укладывается. Он во всем этом принимал участие. Ну ладно, Миша. Она скоро приедет, обычно не опаздывает. Тебе пора.

Закрыв за ним дверь, Анна Петровна задумалась. О чем говорить с Веркой? Что посоветовать? В такой ситуации нечего и придумать. Девчонку понять можно, она хочет на мать посмотреть. А той это совершенно не нужно. А впрочем, что тут думать? Все равно сама решит. Обещала помочь — помогла. Теперь ее дело, взрослый человек, в кровных узах сами разберутся. А то впутаешься, это как между мужем и женой. Они помирятся и воркуют, как ни в чем не бывало, а тот, кто вмешивался из самых добрых побуждений, остается врагом. Верка уже звонила в дверь.

Вид она имела бледный. Не спала, наверное. Или сильно волновалась. Поэтому сразу и не хотелось говорить о деле. И тянуть было нельзя — только мучить.

— Успокойся, Вера. Все в порядке. Он ее разыскал. Все проверили, ошибки быть не может. Есть адрес и фотографии. Ты мне обещай только не делать глупостей. Ты уже взрослый человек. Сохраняй достоинство. Выросла, даже преуспела. Если захочешь — всего добьешься. Может быть, подумаешь? Ну к чему тебе все это? Зачем она тебе нужна? У тебя мама и папа есть, любят тебя, вырастили.

— Нет. Я уже два года думаю. Жизнь свою перевернула. И вам спасибо за это, конечно. Но я хочу на нее посмотреть. Живьем. Хочу — и все. Вам это трудно понять. Убивать ее не собираюсь, просто мне интересно — какая она?

— Ну хорошо. Ты успокоилась? Идем на кухню, я кофе сварю. Сейчас посмотришь какая, действительно, очень красивая. Вот тебе все семейство Павловых на снимке.

У Верки дрожали руки, когда она взяла две фотографии. На нее, как из далекого, запоздалого прошлого, смотрела женщина. Она была безупречно красива, хотя сейчас для Верки вряд ли это было так важно. Нежное строгое лицо — ни тени улыбки, тонкой кистью выписанные черты, точеный нос, легкая ямка на подбородке, большие глаза, серо-голубые, в густой опушке ресниц. Убраны назад русые волосы. Нет прически — глупо подумала Верка. Эта дурацкая мысль первая пришла ей в голову. О чем это она думает, дура? Это же — ее мать. Та, которая ее родила и бросила, та, которую она столько искала. Ей вдруг показалось, что эти два года она занималась тем, что искала эту женщину, бродя по Москве от дома к дому, от квартиры к квартире. Хотя ничего подобного не было. Нашла легко и просто. Ну, помогли немного, и все. Потом подумала с горечью, что совсем на нее не похожа. До обидного. Мелькнула безумная мысль, что, может быть, за это ее и бросили. Хотя, что это я, у маленьких детей и не поймешь, они все на одно лицо — красные, опухшие, а глаз вообще не видно. Отпадает.

— Ну что, насмотрелась? — вытащила ее, как кутенка за шиворот, из водоворота мыслей Анна Петровна. — Пей кофе, горячий. И слушай дальше. Ты меня слышишь вообще, Вера?! Ау!

Верка встряхнула головой и посмотрела туманным взглядом. Медленно-медленно лицо принимало осмысленное выражение.

— Ну, слава богу. Слушай. Рядом ее муж, тот самый парень, который ее в роддом привозил и тебя потом искал, Евгений Павлов. У них есть один ребенок, твой брат. Ему сейчас семнадцать лет. Зовут Антон. Павлов — довольно крупная фигура в бизнесе. Не самая крупная, но все же. Живут хорошо. Мать твоя нигде не работает. В прошлом копаться не стали. Вот, собственно, и все.

Вера слушала, одной рукой держала чашку с кофе, а другой опять вцепилась в фотографию. Верка выросла в естественной среде, почти как Маугли. Ее детство не отягощали ни запреты, ни воспитание. Нравоучений в своей жизни она почти не слышала, только от бывшего мужа да иногда от Маши, и реагировала на них, как собака на кота. Поэтому и была она естественна, как вода, как трава, как воздух. Хотела есть — ела, хотела смеяться — смеялась, да так, что окружающие сначала вздрагивали, потом хохотали вместе с ней. Когда Верка хотела плакать, она тоже себя не сдерживала. Сейчас с ней приключилась настоящая истерика. Анна Петровна, хоть и раскиселенная жалостью, была даже шокирована таким взрывом чувств. Она поливала Веркину голову холодной водой из душа, с трудом затащив ее в ванную, потом напоила коньяком, заранее решив, что теперь придется оставить девицу ночевать, куда она поедет в таком состоянии. На этот взрыв эмоций смотреть было не очень-то приятно. Верка рыдала и материлась, как сапожник, забыв, кто она и где находится. Успокоилась, выпив граммов сто, и теперь сидела с опухшей физиономией, молчала, глупо глядя перед собой. Потом сказала глухо:

— Я пойду.

И никакие уговоры не помогли. На прощание ее благодетельница влила в Верку два стакана крепкого чая, надеясь, что так она быстрее придет в себя, потом закрыла за ней дверь, уже сожалея, что ввязалась в эту историю. Бушующая Верка была довольно противна. Никакого разговора по душам не получилось. «Эмоции — это, конечно, хорошо. Но девочка совершенно не умеет их сдерживать, — подумала Анна. — Вульгарна до безобразия. Вот что значит среда и воспитание. Хоть бы доехала благополучно».

А Верка, выйдя на улицу, еще долго сидела в машине. Голова кружилась, но рыдать уже не хотелось. Она теперь сожалела, что вела себя как последняя дура, сдержаться не могла. Хмель из головы еще не выветрился, но надо было ехать. И с превеликой осторожностью покатила домой, изо всех сил стараясь не гнать, а также не попасться в лапы гаишников. Машину она любила.

Анна Петровна позвонила, когда Верка уже сидела на своей кухне, опять рассматривая снимки. Беспокоилась. Верка долго извинялась и сказала-таки спасибо. Добавила, что с матерью встречаться не собирается. Да ну ее к черту, пусть живет, как жила. Это была бравада, и обе об этом знали.

Все люди любят тайны — и маленькие, и взрослые. Именно этой страстью человечество и обязано своему прогрессу. Страсть все реализуют по-разному. Кто-то занимается наукой, кто-то подсматривает в замочную скважину, стремясь познать неизведанное. Третий активный участник этой истории, безжалостно удаленный с места событий, сделал познание чужих тайн своей профессией. Любая работа, если ею заниматься много лет, надоедает. Что в мире может случиться нового? То кто-то что-то украл, то жена или муж загуляли, то компаньон решил кинуть. Разнообразие очень скудное. Михаил был уже далеко не мальчик, шестой десяток пошел, и успел устать и от жизни, и от всей этой суеты вокруг денег. Сам он к ним относился спокойно. Имел стабильный, хотя и не чрезмерный, доход, все в жизни уже состоялось, с последней, четвертой женой распрощался по-хорошему, дети от предыдущих жен выросли, и жил он теперь, как принято говорить, в свое удовольствие, хотя и без особого удовлетворения. В последнее время стало ему скучно. Работа в фирме была уже налажена и постепенно перестала его занимать. Пять лет занимаясь этим делом, он все отрегулировал с четкостью профессионала. Постоянно получал заказы, заработал престиж, к нему отсылали знакомых, он помогал, его уже многие знали. Можно было почивать на лаврах. В пределах разумного, конечно. В жизни вообще излишне расслабляться нельзя. Но интерес ушел, испарился. Вспоминал друга, Петровича. Тот работал у него, деньги неплохие зарабатывал, был сначала рад и счастлив, вырвавшись из нищеты, потом как-то сник, затосковал, потом плюнул и ушел, заявив, что больше не может. Человек привык к другому темпу жизни и к другим масштабам деятельности. Вот и Михаил почувствовал, что его жизнь запахла болотом. Рутина, скука. Даже с женщинами отвлечься не удавалось. Какие-то они стали шаблонные, сколько не меняй. Все одно и то же. Рестораны, цветы, койка. Сам процесс его интересовал все меньше. То ли возраст сказывался, то ли однообразие надоело. Хотя в отличие от многих друзей проблем у него с этим делом пока не возникало.

Бабы какие-то пошли, как куклы заводные. Лживые, чирикают одно и то же и все норовят продемонстрировать свою сексуальную просвещенность. Начитались, насмотрелись, раскрепостились до такой степени, что аж тошнит. Прогрессивные москвички. Шагают в ногу с веком. А глаза все равно холодные, а шкуры толстые, как у носорогов, не прошибешь. Никаких человеческих чувств, один суррогат. Вспомнил эту красотку, Ирину. Хороша, стерва. И холодна, как рыба мороженая, по глазам видно. Он долго тогда, четыре года назад, ходил под впечатлением. Но, как сейчас помнил, желания выйти на контакт она не вызывала. Робот, а не баба. Кинула дочь, как теперь выясняется. Интересно, что она там произвела на свет? Что-то Аня сильно волновалась. Но она женщина душевная во всем, что денег не касается. Добрая душа. Оберегает. Мне и посмотреть на девку не дала. Впрочем, если захочу, и сам справлюсь. Запретный плод манит, он сладок и приятен. Мелкая шлюшка, без образования, без воспитания — это большой плюс, надо сказать, с каким-то парикмахерским талантом, курам на смех, ей-богу. Вот бабы, вечно они по своей голове плачут. Все украшаются, суетятся. Тут я сам себе, конечно, вру. Кто же не любит красивых женщин? А девка эта далеко не красотка, Петрович тогда говорил. Что это я о ней все время думаю? Наверное, потому, что посмотреть не дали. А впрочем, что думать? В жизни ничего случайного не бывает. Раз хочется — надо ехать и смотреть. Не так уж много и осталось, и к своим, даже странным, желаниям, надо относиться с уважением и трепетом, удовлетворять их максимально. А то скучно совсем. Тряхну стариной, на что я еще способен?

Всю неделю после вышеозначенных событий Верка сидела дома. Несколько раз вышла к клиентам, да и то ненадолго. Лялька ее сиротливо томилась в гараже. От скуки, чтобы отвлечься, она занималась Степиным воспитанием, водила его на прогулки, пыталась научить выполнять команды, хотя щенок был для этого слишком мал и просто норовил играть. Это отвлекало ее от навязчивых мыслей. Верка, конечно, думала о матери и заодно о смысле жизни. Обычно подобные философские раздумья одолевают подростков от двенадцати до пятнадцати, они уходят в себя и начинают конфликтовать с окружающими. Видимо, в своем развитии она незаметно проскочила этот этап, зато теперь созрела и наверстывала упущенное, под давлением жизненных обстоятельств. Это как с детскими инфекциями. В детстве их переносят легко, зато в зрелом возрасте, изловив банальную ветрянку, балансируют между жизнью и смертью. Инфантильный Веркин мозг начал развиваться ускоренными темпами, причиняя ей душевные страдания. Но она все-таки была человеком со здоровой психикой, поэтому до идеи покончить с собой не додумалась, хотя мыслишка пару раз отдаленно мелькнула. Через неделю душевная буря уже почти улеглась. Верка была еще мрачновата, но зато спокойна. Дома стояли две бутылки из-под водки, опорожненные в этой нелегкой борьбе, и витал синий табачный дым. В голове уже роились планы, свидетельствующие о душевном выздоровлении. Они были простенькие. Для начала Верка затеяла генеральную уборку в своей квартире. Она, по-видимому, должна была символически подвести черту под ушедшим этапом жизни и обозначить новый. Сэкономленная за неделю энергия бурлила теперь в ней и искала немедленного выхода.

Выйдя поутру гулять со Степой, который уже подрос, а рос он удивительно быстро — расправились многочисленные складки на шкуре, собака принимала ожидаемые устрашающие вид и размеры, Верка, как стратег, планировала очередность дел. Зима была снежная, намело большие сугробы, в которых она намеревалась повалять свой скромный коврик, чтобы потом выбить его как следует. Степа бегал и время от времени лаял таким неожиданным басом, что пугал прохожих. Верка щурилась на солнце, и постепенно радостное настроение вселялось в нее, вытесняя и мысли о матери, и все остальные ненужные ей воспоминания.

Она бегала со Степой по двору, время от времени награждая его веселыми матюками, когда к ней подошел мужчина. Глядя на собаку, непринужденно вступил в разговор. Верка и не собиралась с ним беседовать, но болтовня завязалась. Сначала о собаках. Незнакомец сообщил ей много нового и интересного о боксерах, потом о погоде, потом ни о чем. Легкий морозец и солнце действовали на Михаила, он был в ударе, трепался, как пацан. Вспомнил молодость. Верку он вычислил, хотя никогда ее не видел. Аня упомянула о собаке в разговоре. Встал сегодня рано, устроил выходной в офисе и притащился на машине в этот симпатичный городок. Как же здесь хорошо, спокойно — ни шума, ни людей, воздух чистый. Машину оставил на стоянке и уселся в Веркином дворе. Посидел всего-то минут пятнадцать, и объект с собакой нарисовался. А девка ничего, не красотка, конечно, но живчик. Бледная, худая — переживает, наверное. Ему ничего не стоило Верку развеселить, и она уже заливалась хохотом, запрокидывая голову. «До чего юморной мужик, хоть и немолодой», — думала она. Для своего возраста он был еще в форме — подтянутый, никакого брюха, одет без лишнего шика, но с некоторой претензией. Видно, что дядя непростой. Познакомились. Он сказал ей, что приехал из Москвы к другу, а того не оказалось дома, вот он и ждет его тут на лавке. Сирота бесприютная, некуда деться. Через полчаса Верка снабдила его выбивалкой и ковром, и вместе за час отдраили квартиру, покатываясь со смеху. Потом он отправился в магазин и вернулся с полной сумкой продуктов, держа перед собой букет роз. Вручил его изумленной Верке. Может, цветы от мужиков она когда-то и получала, но это было давно. Стала вспоминать, но, кроме мужа, других дарителей припомнить не могла. Совсем иные у нее были отношения с противоположным полом. Сейчас хотя и удивилась, но обрадовалась. Ей было сказано, что все это в честь знакомства, хорошей погоды и прекрасного настроения. «Славно, что так получилось, что друга нет дома, давайте, Вера, отпразднуем нашу генеральную уборку праздничным обедом, я его сейчас приготовлю». Потребовал фартук и ушел на кухню, запретив Верке совать туда нос. Она осталась в комнате перед телевизором, смотрела на розы, стоявшие в вазе, шикарный был букет, дорогой, конечно, и ни о чем не думала. Легко было на душе. Потом почему-то уснула. Степа примостился рядом, лежал и похрапывал своим курносым носом.

А Михаил орудовал на кухне, сам себе изумляясь. Надо же, как случилось. Не зря, наверное, черт толкал его под локоть. Девчонка примитивная, слаборазвитая, но так с ней легко. Хоть взлетай. Давно такого не испытывал. В нем сейчас созрело странное чувство, в нем была и жалость, и любопытство, и мужской интерес, не без этого. Без этого вообще мало что в жизни происходит. «Бедный мой подкидыш, сейчас я тебя накормлю», — мурлыкал он себе под нос, жаря здоровенные отбивные. А подкидыш в это время мирно спал. Конфеты, кофе, зеленый горошек, жареная картошка, ветчина. Ничего не забыл. Было уже почти все готово, когда он отправился будить Верку. Умиленно посмотрел на спящую парочку. Верка, сопящая на диване, выглядела самое большее лет на пятнадцать. Она сильно похудела в последнее время, острые коленки норовили прорвать джинсы, ключицы торчали в вырезе джемпера.

— Вера, вставай. Праздничный обед на подходе. Через пятнадцать минут жду к столу в соответствующем виде. Где у тебя скатерть?

Со сна она не сразу сообразила, потом посмотрела на него, на розы, улыбнулась. Копалась со сборами совсем недолго, пока он накрывал на стол. Появилась на кухне свежая, умытая, с прической, которая ей удивительно шла, в мини-платьице. Несмотря на школьный наряд, сразу преобразилась в женщину. Объемная грудь контрастировала с общей худобой, а из-под мини тянулись такие ножки, что у Михаила сразу произошло оживление в причинном месте, он даже от неожиданности быстро сел на табуретку.

Ну и ну, такого он еще не видел. Сразу Пушкин со своими бессмертными стихами вспомнился. А жалость и отцовские чувства улетучились без остатка. Появилась неловкость в общении, и Верка, зараза, это сразу просекла. Уж она-то знала, не он первый ловился на ее конечности. Бутылка хорошего коньяка выручила обоих. Беседа опять потекла непринужденно. Стол был красив, повар из Миши опытный. Степе тоже перепало, он сидел на кухне и жалобно крутил головой, клянча куски со стола и веселя компанию. Бутылка коньяка на двоих — доза относительная. Смотря как ее принять. На вечер, с хорошей закуской и в хорошей компании — это то, что надо. Разговор был ни о чем. О причудах своей биографии Верка даже не вспоминала. К исходу трапезы мысли обоих сосредоточились в одном направлении. Был уже глубокий вечер, Верка выспалась, а Михаил, подогретый коньяком и невиданным зрелищем — ногами редкого качества, а также присутствием молодой женщины, также чувствовал прилив сил. Они молча прокурсировали к дивану, где умудренный богатым опытом Миша опять был изумлен. Стоило ему дотронуться до вожделенных Веркиных ног, как она начала стонать, а когда без особых прелюдий она потянула его на себя, бормоча: «Давай скорее», Верку один за другим начали сотрясать оргазмы. Она кончала и кончала, хрипло вскрикивая и выгибаясь, даже мешая ему продолжить. Когда он, довольно быстро, не сдерживаясь, кончил сам, Веркиным оргазмам был потерян счет. Причем он их хорошо чувствовал, обмануть тут было невозможно. Ну и баба, в жизни такую не встречал, это надо же! Какой-то сгусток секса. Верка лежала розовая, глаза ее блестели, блаженная улыбка гуляла по лицу. Через полчаса все повторилось. Вспомнил молодость, желание его не покидало. К утру оба уснули, довольные собой и жизнью. Нежность висела над ними, как луна, озаряя все своим мягким светом. В квартире стоял запах свежести после уборки и секса, а может быть, любви. Хотя о ней не было сказано ни слова. Миша, страдавший обычно красноречием, во время сих бурных событий молчал, наверное, впервые в жизни, а Верка никогда не была склонна к разглагольствованиям в постели. Им было не до того.

Проснулся он рано, хватило трех часов сна после такой нагрузки. И теперь смотрел на спящую Верку. Заработал себе приключение на старости лет. Когда ехал сюда, он, конечно, не предполагал такого исхода. «А что ты, собственно, предполагал и зачем сюда приперся? Интерес к чужой тайне погнал? Какое тебе до нее дело, до этой тайны?» Веркина мордашка торчала из-под одеяла. Девка как девка, таких двенадцать на дюжину. Ширпотреб. Недоразвита, говорить с ней не о чем. Вульгарна. Он сам себя уговаривал. Но сердце сжимала жалость. Веркина неукротимость в сексе на него произвела впечатление — это несомненно, но сейчас чувства к ней были сродни отцовским. Хотелось опекать и воспитывать, хотя он и понимал всю пагубность этих намерений. Ей двадцать четыре года. Что тут уже делать? Решение пришло внезапно. Пока не проснулась, надо исчезнуть. Уйти по-английски. Неизвестно, что его ждет, когда она проснется. Интуиция подсказывала, что ничего хорошего. Он быстро умылся, оделся и закрыл за собой дверь, написав ни к чему не обязывающую записку: «Спасибо. Я тебе позвоню».

А Верка спала еще часа три, потом Степа стал будить, облизывая ей физиономию. Он деликатно не делал этого раньше, зато лужу в коридоре напустил. А теперь просил есть. Она не сразу вспомнила о вчерашнем дне. Покормила собаку, вернулась в комнату и тут заметила розы, а под ними записку. Удивилась, вспомнила. Ничего, для его возраста мужик еще вполне. Надо же, и откуда он взялся на ее голову? Впрочем, никаких раскаяний и сожалений Верка не испытывала, это было ей не свойственно. Продолжения тоже не ожидала. Ни к чему.

А он гнал в Москву. Настроение было хорошее, даже слишком. Нельзя сказать, что его жизнь была спокойной. Суета, быт. Четыре жены, двое детей… Хоть и жил один последние два года, но им всем от него всегда что-то было надо. Кому денег, кому внимания. Раньше, в эпоху дефицита, постоянно требовалось кого-нибудь куда-нибудь устроить, достать то шмотку, то мебель, то путевку, то лекарство. Бесчисленное множество дел. Он вертелся всю жизнь, как вентилятор, время от времени пытаясь выдернуть себя из розетки, но это ничего не давало, а только усложняло бытие. Новая жена со временем оказывалась еще требовательней прежней, а детей все равно приходилось тащить по жизни. Жены у Михаила были похожи друг на друга, и друзья удивлялись, зачем он их меняет. Умные, интеллигентные женщины, двое из них — кандидаты наук, хоть науки были разные. Планка в жизни у них была одинаковая, и они стремились ее держать. Его руками, естественно. Он признавал их правоту и старался, старался изо всех сил. Расставался с ними интеллигентно, тогда это уже вошло в моду в Москве, и в дальнейшем поддерживал отношения. Одна из них, правда, покинула его неожиданно и по собственной инициативе, совместных детей у них не было. И эту потерю он переживал больше всего. Теперь дети уже выросли, но забот не убавлялось. Бывают такие люди, которые всю жизнь ищут себе заботы. И он был такой. Вот Ирина-красотка бросила дочь — и все. Легко и просто.

Хотя, наверное, все же переживает, иначе бы не искала. Я бы так не смог. Вспомнил внука. Три года пацану, большой уже, соображать начал. Надо будет завтра заехать.

Как ни старался он отвлечься от мыслей о Верке, они все равно упорно лезли в голову. Черт, почему он так счастлив? Давно себя так не чувствовал. «Ночь с молодой женщиной благотворно действует на изношенный организм», — усмехнулся про себя. Еще распирала гордость самца. В грязь лицом не ударил, желание — как в двадцать лет. И сейчас бы занялся. Он уже сожалел, что уехал. Нет, все правильно, так и инфаркт можно заработать, хотя читал где-то недавно, что занятия сексом как раз-таки являются профилактикой инфаркта. Но, наверное, имелось в виду нечто более умеренное, во всяком случае — не Верка. Эта точно укатает. Ведро секса, оргазм ходячий. Надо же, уродилась. Интересно, это ей по наследству перепало такое счастье? Может, мамаша тоже такая, хотя и не похоже. Она вообще, несмотря на красоту, похожа на глыбу льда. Снежная королева. Стерва… Так в сумбурных рассуждениях и доехал до дому. Потом засосали проблемы, чему он был даже рад, потому что, стоило чуть-чуть освободиться от дел, как мысли о Верке начинали одолевать. Всю неделю ходил, аж лопатки чесались, явно крылья прорезаются. Чесались также и руки — позвонить. Сдерживался изо всех сил. В этой борьбе с собой он дожил до следующих выходных.

Верка провела время совсем по-другому. Хотя тоже в борьбе с собой. Про Михаила она не вспоминала. Все ее жизненные интересы вытеснила мать. Она часами смотрела на фотографии, и это занятие разъедало душу. И никак не могла решиться на встречу. Что я ей скажу? Она меня может выгнать и обругать. Уже один раз выгнала. Раз и навсегда. Может не поверить. Она сама не знала, что ей, собственно, надо. Мучил страх, хотя по натуре Верка была нетруслива, даже бесшабашна. Потом решила, что говорить с ней не будет, только посмотрит. А где? Вариант был единственный. Будет сидеть в машине у подъезда и просто ждать. Если она выйдет, Верка ее узнает. Ее нельзя не узнать. Посмотрит и уедет. Можно позвонить в квартиру, спросить каких-нибудь Пупкиных и сказать, что ошиблась. Но в доме, скорее всего, кодовый замок, и этот номер не пройдет. Да и страшно. И чего она так боится? Ничего с собой поделать не может. Это она, сука, должна меня бояться. Верка стремилась раздуть в себе злость, но не могла. Сколько можно мучаться? Завтра решила ехать.

Глава 17

Проснулась Верка рано. Не спалось. Наверное, от волнения. Хоть и понимала, что шансов на встречу мало. Решила хотя бы разведать обстановку и несколько успокоилась. Выгуляла Степу, потом подумала и решила взять его с собой, хотя до этого не брала еще в поездки. С ним почему-то было не так страшно.

Ехала привычным маршрутом. Посмотрела номера домов, прикинула, где лучше свернуть. Мать жила на Кутузовском проспекте. Верка уже вполне освоилась с машиной, ездила не лихо, но и не терялась. Реакция у нее была хорошая, вдобавок она любила водить. Когда нашла нужный дом, ее уже охватила нервная дрожь, холодный комок стоял внутри, в области желудка. «Как будто грабить или убивать собралась», — подумала она. Вышла со Степой из машины, прошла вдоль дома. Хорошо, наверное, живет мать, мне так и говорили. Центр, квартира шикарная. Так и есть, кодовые замки на дверях. Побегав по двору со Степой, она уселась в машину. Подъезд был недалеко. Сидела часа два, потом опять погуляла с собакой. Покормила его захваченными из дома бутербродами, самой есть не хотелось. В подъезд входили и выходили какие-то люди, нажимали кнопки на двери. Верке стало скучно. Не с ее характером было заниматься слежкой. «И чего я тут сижу как дура?» — подумала она. Волнение давно улетучилось. Неизвестно, может быть, мамаша эта на даче загорает или на Канарах, а я ее тут выслеживаю. И она, заведя машину, вырулила со двора. Поездила по Москве немного с познавательной целью. Ей хотелось научиться ориентироваться в городе, что было непросто. Потом выехала на свою трассу и покатила домой. Вот и прогулялась.

Возвращаясь, она уже строила планы на вечер. Настроение настолько испортилось, что ей хотелось напиться, чего давно уже не случалось. Пить в одиночку глупо, поэтому она засобиралась к ребятам в гараж. Сейчас купит бутылку водки и пойдет. Давно их не видела, и еще бы не видеть. Но так тошно! Затормозила возле киоска, купила бутылку «Кристалла», для гаража самое то, поставила машину и решила зайти домой переодеться. Перед поездкой принарядилась, дура. Возле ее подъезда на лавке сидел мужик, и когда она с ним поравнялась, то увидела знакомое лицо. Михаил, точно. И не звонил, она о нем уже забыла.

— Здравствуй, Вера.

— Ну, здравствуй. Что, опять друга дома нет?

— Я, собственно, к тебе. Пригласишь в дом?

— Приглашаю, раз уж ты тут.

— Тогда ты иди, а я через пять минут подъеду. — Возле подъезда Верка увидела новую «девятку».

Загнала Степу домой, он лаял и настойчиво выражал желание погулять еще. Михаилу она не обрадовалась, но и не огорчилась. Мужик не нудный, хоть и старый. В прошлый раз они хорошо провели время. И в постели с ним можно иметь дело. Веселый, хоть отвлекусь. Бутылку она спрятала. Ей не хотелось, чтобы он ее видел. Мужик, видно, не простой. Такое барахло не пьет. Хотя коньяк пил нормально. Бутылку вдвоем уговорили.

Верка закурила, опять стала думать о матери. Через полчаса раздался звонок в дверь. Он стоял на пороге, опять с букетом роз.

— Ну это ты зря. У меня сегодня не то настроение.

— Какое не то? Не для цветов? Ты их просто поставь в вазу, пусть стоят.

— Ладно, давай. Проходи. Чего явился? Понравилось? — Верка откровенно хамила, тон был развязным.

— Понравилось. Я по тебе скучал.

— Нянчил бы внуков, скучно бы не было.

— Я и нянчил, не помогает.

— Козлы вы все. Ладно, проходи на кухню. Есть, правда, нечего.

— Я знаю. У таких, как ты, всегда нечего. Ты сама, наверное, ничего не ешь.

— Да, почти ничего, — удивленно ответила Верка.

После их совместного ужина она толком и не ела. Не хотелось. Степе варила два раза овсянку с тушенкой, потом потчевала пса сухим кормом. Он давился, но жрал. Потом пил и пил. А сама жевала бутерброды. Сыр в холодильнике еще оставался. Верке и раньше-то было в принципе все равно, чем питаться, она была неприхотлива и чревоугодием не страдала. А готовить вообще не любила. Немного научилась во время краткосрочного замужества. А в последнее время есть ей не хотелось вовсе. Она вяло жевала печенье и бутерброды, когда уже сосало под ложечкой.

Кроме цветов Михаил принес пакет и сейчас извлекал из него припасы. Полуфабрикаты, зелень, помидоры, вафельный торт.

— А что, пить не будем? Я как раз хотела выпить. Где коньяк?

— Не захватил. Но сейчас привезу, если хочешь.

— Не надо. У меня есть водка. Но ты ее, дед крутой, не пьешь, наверное?

— Почему? — удивился тот. — Пью. Хотя предпочитаю коньяк.

— Ну вот и хорошо. Готовь и наливай, — распорядилась Верка склочным голосом. Через пятнадцать минут он позвал ее за стол. Верка опрокинула сразу приличную дозу, для нее предельную, и сказала:

— Мне пока больше не наливай. А то блевать буду. Я себя знаю.

— Хорошо. А теперь, если хочешь, рассказывай. Что у тебя стряслось? Только закуси сначала. А то на тебя смотреть страшно. Глаза ввалились.

— А ты не смотри, если не нравлюсь.

— Да ладно тебе. Нравишься. Я по тебе скучал.

— Повторяешься. Это уже было. А я не скучала. — Помолчала и добавила, сжалившись: — Некогда было.

— А чем занималась, Вера?

— Мать искала.

Ну вот, история начинается. У него внутри все похолодело. И куда она вляпалась, дурочка?

— Какую мать? И куда она пропала?

— Свою, родную, — выдохнула Верка, и тут ее прорвало. Коротко всхлипнув, она разрыдалась и полчаса не могла остановиться. Михаил гладил ее по голове и терпеливо ждал. Ожидания оказались напрасными. Отрыдавшись, Верка сказала: — Ну все, хватит. Не хочу говорить об этом. К черту, У меня все нормально.

Он еще попытался что-то узнать при помощи хитрых намеков, но безрезультатно. Верка рявкнула грубо:

— Я сказала — все, значит, все.

И он удержался от дальнейших расспросов. А о своей причастности к этому делу уже давно решил умолчать. Любопытство, конечно, мучило, что там между ними произошло, но видел, что расспрашивать Верку небезопасно. Выгонит. Девка с норовом. А уходить не хотелось. Он сам себе удивлялся, но, когда ехал к ней, вожделение гнало его вперед, как молодого. Он не мог припомнить, чтобы такое случалось с ним и в лучшем возрасте. Было что-то подобное, но чтобы так… Она ему снилась, эта девица, издалека похожая на подростка и примитивная со всех сторон. Снилось ее тело, чудился ее запах, хрипловатый голос возбуждал его. Седина в голову — бес в ребро. Он раньше посмеивался над престарелыми мужиками, которые, забыв о возрасте и достоинстве, пускались в подобные авантюры. А теперь понимал. Сам влип, как дурак. Причем и не влюбился даже. Он влюблялся не один раз в своей жизни, и симптомы этой болезни были ему хорошо известны. А теперь — совсем другое. Он ее хотел. Постоянно, как безмозглый, гонимый природой самец.

А Верка просто хотела забыться. Отвлечься, и все. Пить она больше не стала, успокоилась и, скосив на него вдруг ставший блудливым взгляд, вспорхнула с табуретки и уселась к нему на колени. Потом, ни слова не говоря, стала расстегивать молнию на брюках. Он не успел опомниться, как она оседлала его прямо здесь, застонала и кончила. Потом встала и потянула его за собой. Он еле успел снять брюки, по пути к дивану стянул все остальное, весь трясясь от возбуждения. Верка молча повернулась к нему спиной и опять стала стонать. Ее сотрясали судороги. Сам плавясь в сексуальной горячке, он все же думал изумленно, что и невозможно так притворяться, и не может такого быть. Потом они отдыхали. Лежали и молчали, каждый о своем. Затем она опять потянулась к его достоинству, как ребенок тянется за погремушкой. И все у них повторилось. «Похоже, она решила устроить мне экзамен. На выносливость. На сколько меня хватит», — мелькнула мысль. Пока он его выдерживал. Она же действовала, исходя из собственных потребностей, и после второго раза успокоилась. Отвалилась от него, как насосавшийся младенец от материнской груди, и заснула, умиротворенно посапывая. А он еще долго лежал и размышлял. Странная девица. Как я ей, хоть нравлюсь или нет? Ни ласк, ни поцелуев, ни вопросов — одно траханье, и кончает постоянно. Похоже, ей все равно, с кем. А через час, восстановив силы, он попытался разбудить Верку. Долго гладил ее и целовал, но это ему не удалось. И тогда он трахнул ее спящую. К его изумлению, Верка хоть и молчала, не стонала, но вскоре опять кончила, дернулась во сне несколько раз, тяжело дыша. А после этого, измотавшись окончательно, он и сам заснул, как будто провалился куда-то.

Собственный организм удивлял. Проснулся опять рано, а спал всего ничего. Но готов был горы свернуть. Вымылся, сварил кофе. Верка дрыхла без задних ног. Погулял со Степой, покормил его. Сходил в магазин, приготовил завтрак. Верка получила кофе в постель. Нельзя сказать, чтобы ей это понравилось. Обывательский шик имел одно «но». Он шел вразрез с физиологией. Больше всего ей хотелось встать и пописать. Но жалко было его стараний. Она выпила кофе, съела омлет, хотя и не хотела, и даже сказала «спасибо». Потом понеслась в туалет. Встреча была исчерпана. Он собрался и уехал. Немного подумал на прощанье, не трахнуть ли Верку еще раз, но вид ее, довольно мрачный, не предрасполагал к сексу. Она явно ждала его ухода, и он ушел, чувствуя тем не менее прилив сил.

У Верки тоже настроение было неплохое. Просто она не желала видеть постороннего человека в своей квартире. Вчера — другое дело. Вчера ей хотелось. А сегодня — уже нет. На малознакомых мужчин у нее сформировался только один рефлекс. Ребята в гараже, которых она знала с детства, это другое дело — поржать, покуражиться, под настроение и трахнуться. А с этим что делать? Только одно.

Размышления Верки прервал телефонный звонок. Знакомая дама из Москвы обросла уже и сегодня хотела привести себя в порядок. За своей суетой Верка работу бы забросила, деньги у нее еще были, в последнее время она тратилась только на бензин и на Степины харчи. Придется ехать, этих клиентов не пошлешь. Степу оставила дома, чтобы не скучал один в машине, пока она работает. На сей раз доехала быстро, научилась уже гонять. За работой пришло и вдохновение. Верка мудрила долго, изобретая новую стрижку и укладку, потом ее напоили кофе, у дам это считалось хорошим тоном. Сев за руль, непонятно как, но Верка выехала на Кутузовский. То ли заблудилась, поворот перепутала, то ли черт принес. Было еще светло, когда она повернула в знакомый двор и заглушила мотор. Пока все это проделала, испугаться не успела. У подъезда стояла машина «сааб». Новая, вишневого цвета. В марках Верка разбиралась. Она закурила, кося на подъезд. И когда минуты через две из него, хлопнув дверью, вышла женщина, сердце запрыгало, как у зайца. Было далековато, чтобы рассмотреть лицо, но Верка каждой клеткой чувствовала — она. Ее мать. Среднего роста, стройная. Одета стильно, она толком и не рассмотрела, во что. Женщина быстро подошла к машине, открыла дверцу и завела мотор. Плавно тронулась с места и скрылась за углом. Не приходя в сознание, то же самое проделала и Верка. Машину она углядела на дороге и двинулась за ней, не соображая, что делает. Вскоре «сааб» притормозил у магазина, женщина вошла внутрь, заперев предварительно машину. Верка хотела было ринуться за ней, чтобы рассмотреть поближе, но ноги были как ватные. Дождалась ее с покупками, «сааб» поехал дальше, Верка за ним. Через два перекрестка очнулась, на нее словно ведро воды вылили. Что это она делает? Потом испугалась. Пометавшись таким образом, решила ехать домой, тем более что «сааб» скрылся. Обратно тащилась долго, как во сне, возвращаться не хотелось.

Вечером позвонил Михаил, спросил, как дела. Она ему обрадовалась. Пригласил в театр, хотел сделать приятное. Верке в театр не хотелось, но она согласилась. Чувствовала, что надо отвлекаться, а то сойдет с ума. Он уговаривал переночевать в Москве, у него дома, но Верка не согласилась. Оставила машину на стоянке. В театре ей неожиданно понравилось. Ленком, «Женитьба Фигаро». Михаил справедливо решил, что это самое подходящее для Верки представление. Много музыки, весело, настроение поднимает. В антракте выпили в буфете шампанского. Обратно он за ней пытался увязаться, но Верка его отшила. Доеду сама, не маленькая. А тебе завтра на работу. Придется возвращаться на электричке. Приехала домой усталая. В последнее время она только и делает, что гоняет в Москву. Выгуляла Степу. Он соскучился и визжал от радости, вилял обрубком хвоста.

Утром разбудил ее телефонный звонок. Еще сонная, взяла трубку, но там молчали.

Чертыхнулась и посмотрела на часы. Пора вставать. Терпеливый Степа на этот раз ждал, луж на полу не видно. Вот нашла себе заботу, теперь и не поспишь. Девять часов. Умылась и потащилась во двор на прогулку, толком еще и не проснувшись. Собака весело носилась по двору, Верка ждала, пусть побегает. И вдруг краем глаза увидела, как во двор въезжает вишневый «сааб». Ноги ее сразу приросли к земле, и она почувствовала, как по спине стекает струйка холодного пота. Машина затормозила неподалеку от дома. Из нее никто не вышел. Верка застыла, как девушка с веслом. Потом вдруг встрепенулась, изловила Степу за шиворот, пристегнула поводок и, крадучись, за кустами побежала в собственный подъезд.

Глава 18

Ирина сидела в машине. Она сама не понимала, зачем сюда приехала. Выходить не хотелось. Нельзя сказать, чтобы она пребывала в сильном волнении. Интерес испытывала, но заранее опасалась того, что сейчас увидит. Действительно, четыре года назад, после некоторых раздумий, она собрала информацию о своей дочери. Полученные сведения не побуждали к знакомству, это был не снобизм, а просто отсутствие родственных чувств. Еще тогда, глядя на фотографию Верки, она подумала, что ничего и получиться не могло. Образ жизни дочери тоже это подтверждал. Пыталась она в чертах своего ребенка уловить сходство с кем-нибудь из предполагаемых отцов, но эта задача была вообще невыполнимой. Их лица сливались в одно, ведь столько лет прошло. И тогда, в те далекие годы, она их с трудом различала — уж слишком они были одинаковые. Черт его знает, зачем она сюда приехала? Просто решила, что надо — и все. Для нее осталось загадкой, почему так все получилось и как девчонка могла ее отыскать. Ведь не было никаких следов. Женька виноват? Заметив на днях машину, которая выехала за ней из их двора, затем отстала по дороге, Ирина насторожилась. Первое, что пришло в голову, — Женькин бизнес. Они уже были пуганы неоднократно, инструктаж проходили, как себя вести в случае похищения. Но это было давно. Сейчас страсти улеглись, конфликты разрешали более цивилизованным путем. Тем не менее Ирина забеспокоилась. Она была опытным водителем и, сворачивая, сумела рассмотреть сидящую в машине женщину, правда, издали, и записала номер. Потом вызвала начальника охраны и дала ему задание. Вчера получила ответ. Ее преследовала собственная дочь. Ночью Ирина спала плохо. Анализировала ситуацию. Шантаж, вымогательство — первое, что приходило в голову. Возможны и другие варианты. Просто желание познакомиться. По-человечески понятно. В жизни, к добру или к худу, Ирина всегда действовала решительно. И сейчас дело откладывать не собиралась. Адрес и телефон у нее был. Утром привела себя в порядок и поехала. Вовсе не потому, что хотела появиться на глаза дочери в лучшем виде, а потому, что так привыкла. Ее природная красота не исчезла, как не исчезает в жизни настоящее, неподдельное. С годами она стала еще более утонченной, еще более элегантной. Единственное — выражение глаз, которое она в молодости старалась прятать, теперь закрепилось прочно. Взгляд был тяжелым. Дома, с мужем и сыном, он теплел, а с окружающими Ирина не сдерживалась. Так было удобнее жить. Этот взгляд заменял ей весь арсенал, которым пользуются обычно красивые женщины — и кокетство, и улыбки, и намеки, и обещания. Она получала в жизни все, что ей было нужно, другим путем. Надо отдать Ирине должное, нужно ей было совсем немного. Все проблемы решал Женька. Он осуществлял связь семьи с внешним миром с помощью денег, общения и дружбы. Ирине личные друзья и не требовались. Она была самодостаточна. Любила читать, иногда часами играла на пианино, ходила по магазинам, театрам и музеям, путешествовала — чаще вместе с мужем, иногда одна. Но это теперь, когда они отправили Антона в Англию учиться. А до этого занималась с сыном, стараясь вложить в него все то, что должно быть вложено согласно их положению. Бешеной любви к ребенку Ирина не проявляла, но матерью была заботливой, ровной и ласковой. В их окружении к Ирине отношение было сложное. Ее побаивались. Кто восхищался природными данными, кто отдавал должное образованию, начитанности и уму, но побаивались ее все. И женщины, и мужчины. С дружбой не навязывались, в душу не лезли. Она, как шикарный букет роз, всегда была украшением общества. Приветлива настолько, чтобы быть вежливой, элегантна и одета настолько, что никто, даже самый взыскательный ценитель, не нашел бы ни малейшего изъяна. Законченное совершенство.

Конечно, многие ей завидовали: «Вот уж кого бог не обидел. Все есть». А она давно не задумывалась о том, чего бы ей хотелось. А когда ничего не хочется, жизнь становится скучной. Ирине приходилось ее оживлять. Вот так, в непримиримой борьбе со скукой, и проходили дни. Впервые за долгие годы она получила встряску.

Верка залетела вместе со Степой в квартиру так, как будто за ней гнался маньяк с ножом, быстро закрыла дверь на два замка и долго не могла отдышаться. Она боялась. Уже не хотелось никого ни искать, ни видеть. «Господи, зачем я все это затеяла? Вот дура, мне же совсем ничего этого не нужно. Может, померещилось?» Через пятнадцать минут она немного успокоилась и закурила. Руки еще дрожали, когда подносила зажигалку к сигарете. Тут и раздался звонок в дверь. Верка опять затряслась мелкой дрожью, как кролик. Она была не готова, застали врасплох. Ничего не соображая, пошла открывать, ноги подкашивались.

За дверью стояла женщина. Ее мать. Стояла, в упор глядя на Верку. Молча. Взгляд был холодным и каким-то оценивающим. Верка не могла припомнить потом, сколько длилось взаимное молчание, пока она не смогла выдавить из себя заплетающимся языком первое, что пришло ей в голову:

— Вам кого?

— Могу я войти? — голос тоже был спокойным, довольно низким и удивительно красивым. В тоне его Верка уловила даже насмешку.

— Проходите.

Женщина вошла. Движения ее были плавные, неторопливые. Строгий элегантный костюм, туфли на невысоком каблуке. Она как будто материализовалась с обложки журнала. Тонкий запах духов. Неторопливое оглядывание по сторонам. Верка махнула рукой в сторону комнаты, говорить ей было трудно, язык отказывался повиноваться, будто прилип. Легкой плавной походкой Ирина прошествовала по квартире и села на диван. Верка приземлилась на стул.

— Нам нужно поговорить. И познакомиться. Теперь уже нет смысла ничего скрывать, не так ли?

— Так, — покорно и вяло согласилась Верка. Ее как будто погрузили в гипнотический сон.

— Ну вот и хорошо. Вряд ли стоит сейчас ворошить прошлое. Вы уже взрослая женщина. У вас есть родители. Приемные. Был муж. Я кое-что знаю о вашей жизни. Наводила справки. Жизнь у нас обеих сложилась так, как она сложилась. Изменить сейчас что-либо трудно. Вы со мной согласны?

— Согласна, — вяло подтвердила Верка.

— Я виновата перед вами и готова оказать вам материальную помощь.

— Не надо.

— Извините, Вера, может быть, я бестактна. Не обижайтесь. Но я хочу вас спросить: зачем вы меня разыскивали?

— Не знаю. Просто хотела посмотреть.

— Ну что ж, теперь посмотрели. Как видите, я не чудовище. У меня есть сын — ваш брат, муж. Я обычный человек. Вам я сочувствую. Готова помочь. Но прошу вас, не надо ничего менять. Уже поздно. У каждой из нас своя жизнь. Я вам оставлю свой телефон. Если будут трудности материального порядка — обращайтесь. Все остальные проблемы в вашей жизни я вряд ли помогу решить. — Ирина открыла сумку, достала визитку и положила на стол. Рядом лег толстый конверт. — Вера, прошу вас взять это от меня. Деньги могут многое. Купите себе, что вам хочется. Всего вам хорошего.

И не успела Верка ничего сказать, как за гостьей закрылась дверь. А она осталась сидеть, как парализованная. Сознание возвращалось медленно. Закипала злость, выплеснуть которую было уже не на кого. А это самое скверное. С Веркой приключилась истерика. Она рыдала так, как не рыдала никогда в жизни. Эта красивая холеная дама сначала выбросила ее, потом пришла и откупилась. Хотелось взять деньги и швырнуть ей в лицо, сказать все, что она о ней думает. Хотя знала, что никогда не посмеет этого сделать, как не посмела ей даже возражать. И от этого ей было еще хуже, еще обиднее. Обидно было и то, что она такая уродилась, не похожая на мать ничем. У такой красавицы — такая уродина. В своей обиде она преувеличивала собственные горести, казалась самой себе и обделенной, и несчастной. Прорыдавшись и успокоившись при помощи водки, оставшейся случайно в доме, она начала рассуждать уже более здраво. Верке, с ее жизнелюбивым характером, не свойственны были эти интеллигентские штучки — копание в себе, поиск смысла жизни. Она обычно радовалась тому хорошему, что в данный момент имела, и печалилась тому, что поиметь не могла. И все. А сейчас, умывшись и придя в себя, она потянулась к конверту, оставленному Ириной. Пять тысяч долларов. Неплохо. Ну и черт с ней, что откупилась. Она не просила. Самолюбия Верка была лишена, но в данном случае оно не пострадало. Может, все и к лучшему. Неизвестно еще, как бы ей жилось с такой мамашей. Она в ее присутствии была как кролик перед удавом. И больше встречаться желания не было. Разной они породы и из разного теста сделаны. А красота такая — к чему она? У Верки и так в жизни недостатка в мужиках не было. Интересно, кто ее отец? Наверное, уж не этот Павлов. Она и на него не похожа. Значит, мамашу-красавицу кто-то бросил беременную, несмотря на всю ее красоту. Верка даже злорадство испытала. Все, забыла. Ну ее к черту.

Это произошло как раз тогда, когда Ирина заруливала в собственный двор. После встречи она облегчения не почувствовала. Ей теперь казалось, что сделала что-то не то. Ошиблась. А что надо было сделать? Родственных чувств, а тем более материнских, таких, как к Антону, к Верке она не испытывала. Была жалость. Верка, ошибка природы, эта злая шутка, жертва эксперимента, существовала, жила и имела полное право на жизнь. Но была не такая, какой должна быть Иринина дочь. Жаль, что она с ней не поговорила, девчонка явно была не в себе. Но и так видно. Дворняжка. Остается надеяться, что не дура. Шлюшка — значит, мужиков любит. Ирина вспомнила себя и горько усмехнулась. Может, ее хоть здесь бог не обидел. Она где-то читала, что женская сексуальность находится в обратной зависимости с умом и образованностью. Вот и она пала жертвой собственных достоинств. Хотя, впрочем, может быть, это неправда. Вспомнила свою маму. Много лет прошло после гибели родителей. Воспоминания были уже смутными, боли не вызывали, и теперь Ирина препарировала их и свою жизнь холодным рассудком. Странное у них семейство. Все не как у людей. Мать в ранней молодости такую штуку выкинула, она тоже отличилась, но уже по-своему. Рок преследует, точно. И по женской линии. Брат Андрей вполне благополучен. Живет, процветает, гуляет по-прежнему, паршивец, но семьянин отличный. И внешне счастлив. А она… Казалось бы, тоже. Что ей еще нужно? Сейчас такая жизнь. Сплошные катаклизмы — крупные и мелкие. Кто спился, кто разорился, кого убили, кто просто голодает. Ее однокурсники, те, с кем она поддерживала связь, жили по-разному. Благополучных было не так уж и много. Двоих уже в живых нет: одна умерла от рака, другого убили неизвестно за что, говорят, за долги. Это из тех, про кого она слышала. А их семью все эти бури обошли стороной. Кое-что пришлось пережить, но это пустяки. При деньгах — и без страха. За все приходится платить в этой стране. Неплохо она прожила все эти годы с Женькой. Ни о чем не жалела. Вспомнила старую шутку: вышла замуж по расчету, и расчет оказался верным. Единственное, что ей не удалось испытать, — любовь. Или хотя бы страсть. Наверное, такая уродилась. Ну, все в жизни не ухватишь.

Женьке она решила о своей встрече не говорить, не волновать его понапрасну. А если честно, она не хотела, чтобы он видел дочь. Слишком неудачной внешне Верка ей казалась. Подсознательно она стеснялась той, которую произвела на свет. Отбраковка. Сын Антон был другой — красивый парень, не хлюпик, физически сильный. Отец об этом заботился. С детства не только образование и языки, но и спорт. Ирина над ним не сюсюкала, а воспитывала разумно, чтобы не избаловать. Правда, у нее и не было потребности сюсюкать. Свою нежность внешне почти не проявляла.

Временная трудность, казалось бы, разрешилась наилучшим образом, и жизнь вошла в прежнюю колею. Время от времени она летала к сыну в Англию. Он делал успехи, мальчик был перспективный, неглупый. На каникулы приезжал домой. Ирина по-прежнему играла в теннис, держала форму. Внешне возраст еще на ее красоту не покушался. Ею по-прежнему восхищались. Стала она немного мягче, как будто оттаяла, это Женька первый заметил. И удивился. Он всегда был к ней внимателен. Так и шел день за днем.

Глава 19

У Верки в жизни тоже почти ничего не изменилось. За мелкими заботами проходило время. Иринины деньги она сначала хотела истратить, купить другую машину, потом передумала. К Ляльке своей она питала неестественную нежность, как к живому существу, и расставаться с ней не хотела, хотя машина была уже старая. А других желаний у нее пока не было. К одежде, как и к еде, Верка была довольно равнодушна, не по-женски. Приличных вещей она себе накупила, пока хватит, а менять наряды и забивать шкаф у нее не было нужды — носить-то некуда. Правда, Михаил уже несколько раз таскал ее по московским театрам, и она ездила. Но без особого желания. Иногда ей нравилось, иногда нет. Два раза оставалась у него ночевать. Ради чего он все и организовывал, как она подозревала. Он ей нравился. Не занудствовал, ухаживал, дарил цветы. Разница в возрасте Верку не удручала. В постели он еще вполне годился, и постепенно она к нему привыкла. Стала даже скучать, когда не видела его дня три-четыре. Все свершалось обычно по выходным. Чаще он приезжал к ней, устраивал маленькие праздники. Он сам не знал, к чему тянет эту связь. Вернее, чувствовал, но неудобно было сознаваться в этом. Стыдно. Связь была чисто сексуальная. Верка дарила ему в постели такую радость, что он молодел на глазах. А так с ней было скучновато, хотя время от времени она поражала его своими довольно удачными шутками и свежим, молодым отношением к жизни. Другое поколение. Повысить ее образование он так и не смог. Встретил сопротивление. К чтению не приохотил, потом махнул рукой. Зачем делать из нее подобие всех остальных умных дам, чтобы она чирикала о литературе и искусстве? Смешно даже представить. Может быть, она тем и хороша для него, что такая, какая есть. Ведь привязался же он к ней.

А в Верке запоздало, но явно, просыпалась женщина. Ей уже исполнилось двадцать пять. Появилась потребность заботиться. Она воспитывала Степу, который в результате совсем обнаглел, разжирел и сел ей на голову. Заботиться о Михаиле ей в голову не приходило, сложилось так, что он сам о ней заботился, кормил, поил и дарил подарки. Потребность нужно было куда-то реализовывать, и Верка решила родить ребенка. Она не задумывалась особенно обо всех сопутствующих моментах, о создании семьи, о наличии отца. Знала, что содержать его она сможет, а все остальное было для нее неважно. Да и вокруг что творилось — где те законные отцы и где те семьи? Все поразводились. Вырастит. Будет работать. Помогут присмотреть родители — мама еще ничего, видит получше. Прикинув все это, она сходила к гинекологу и убрала спираль. Путь был свободен.

Михаила посвящать в свои планы не стала. Сначала подумала, что, может быть, найти кого-нибудь помоложе, а потом решила, что незачем. Сойдет и этот. И привыкла к нему уже, и не хотелось никого искать. Чувствовала даже брезгливость. То ли остепенилась Верка от размеренной жизни, то ли обленилась. А через два месяца поняла, что план ее начал осуществляться.

Еще три месяца ей было очень плохо. По утрам не отходила от раковины, ее рвало, а весь день потом мутило. Посещали мысли прекратить все это, сходить на аборт. Поэтому Михаил узнал все почти сразу. Расколол Верку. Он знал, что у нее стоит спираль, поинтересовался в самом начале их романа, если можно его так назвать. И теперь чувства испытывал сложные. Приехал в субботу, заметил, что Верка вся из себя бледная и ничего не ест, а утром, проснувшись рано, как обычно, увидел, что в постели ее нет. Она блевала в ванной. Он понял все сразу. Была еще слабая надежда, что Верка отравилась чем-нибудь, но она быстро лишила его этой надежды.

— Да, беременная, ну и что? Если тебе не нравится то, что я беременная, то иди к черту. Я решила родить. — Смотрела зло красными глазами, говорила сквозь зубы. Он не успел даже сообразить, что ей ответить.

— Почему не нравится? Рожай, пусть будет ребенок, если хочешь. Только почему со мной не посоветовалась? Это же очень серьезно, ты пойми, Вера.

— У тебя все серьезно. Мне не нужны твои советы. Ребенок мой, и я его рожу. А если не нравится, можешь уматывать. — Она снова побежала к раковине. За этой бравадой стояло Веркино страдание. Ему стало жалко ее. И то, подумать, не такая уж она молодая, это для него она девчонка. И рожать самое время. Только что ему делать? Жениться? Тут Верка опять вынырнула из ванной. — Боишься, что жениться заставлю? Или алименты платить? Зря. Я никогда не выйду за тебя замуж. Ты слишком старый. Даже в папаши не годишься. Только в дедушки.

— Но ты же из меня папашу сделала, а не дедушку, — он смотрел уже хитро, потом расхохотался. А вслед за ним — и Верка. Разговор на эту тему был исчерпан.

«Хорошо все-таки быть женщиной», — подумала Верка.

Вопрос о собственной половой принадлежности частенько приходил ей в голову еще в детстве. И тогда она так не думала. Вспоминала, как не нравились ей дурацкие платьица с оборочками, в которые наряжали ее родители, как она с ревом стаскивала с головы бант, как противны были ей эти месячные, которые с завидной регулярностью отравляли жизнь. Верка переносила их плохо. Болел живот, и джинсы не наденешь. Приходилось ходить в юбке. И было очень обидно. Хорошо им, косилась она в сторону ребят, ни затычек дурацких, ни болей. Потом выяснились и преимущества. Когда Верка поближе познакомилась с анатомией противоположного пола, она долго не могла уяснить себе, как это можно постоянно таскать между ног такую нелепую штуковину. Наверное, страшно неудобно — болтается, мешает, и как они умудряются бегать? А если по ней стукнуть, даже слегка — воют. Смешнее голого мужика она ничего в жизни не видела. Нет уж, совсем даже неплохо и так. Но только сейчас она в полной мере чувствовала себя хозяйкой положения, царицей природы. Ей дана немалая власть. Она смотрела на Михаила свысока: ну что он может? Да ничего. Ведь это чистая случайность, что она выбрала его в качестве отца. Точнее, и не выбрала, просто на данный момент был под рукой. Она сама, и только сама, захотела иметь ребенка. И она его родит. Все в ее власти. А от мужиков в данном вопросе ничего не зависит. Не нравится — пусть выкатывается. Она ведь тоже от него не зависит. Прокормит и воспитает. Вопрос о роли отца в воспитании ее не волновал. Опыт окружающих доказывал, что эта роль практически ничтожна. И ее вполне можно вычеркнуть. Она вспомнила папу Женю: хороший, добрый человечек, он зарабатывал хоть небольшие, но все-таки деньги для семьи, кормил их. На этом его участие заканчивалось. А Верка заработает сама. Тут она вспомнила об Ирининых баксах. Ну что ж, тоже хорошо. Сначала были они Верке противны, эти деньги. А сейчас пригодятся. Для ребенка. Верка даже приблизительно не могла ответить на вопрос, зачем он ей нужен. Что, плохо ей жилось? Свобода, копейки не считает. В ней безумствовала природа. Хотелось — и все. Хотелось держать его на руках, кормить грудью, сюсюкать, целовать, делать ему «козу». Она догадывалась, что ее ожидают не только эти приятные вещи, но и рев по ночам, и всякие болезни. Но ей было на это наплевать. Кроме того, она знала, что родители ей помогут. В смысле, посидят с ним, если надо. Михаил в ее расчеты не входил вообще.

Но он сам себя вычеркивать не собирался. Сидел на кухне, курил и размышлял. Странно все обернулось. Видно, судьба. Такого фокуса от Верки он никак не ожидал. Кто бы мог подумать? Умудренный своим жизненным опытом, — двух детей вырастил, он с беспокойством думал о том, что Верка сможет вырастить из этого плода их любви, а точнее, страсти. Будет он для нее игрушкой. Как собака, как машина. Игрушки свои она любит, заботится, но этого мало. Что она может ему дать? Материнская любовь — хорошо, но мало. Образование, воспитание, якорь в жизни — вот что ему надо. А у нее у самой ничего этого нет. А он не вечный. Ему уже пятьдесят два года. И не вмешаешься — выгонит, он это чувствовал. Влип, доигрался, доплясался. Придется ей теперь во всем потакать. Самоустраняться он не хотел. Не тот человек, прямо скажем, редкий. Все равно в глубине души Михаил был счастлив. Хоть и не по возрасту, и не ко времени, а хорошо. Зачал опять новую жизнь. Его семя. Двое взрослых детей у Миши были неплохими, удачными. А сколько сил он в них вложил? А матери сколько вложили? А ведь они — не Верке чета. Занимались, водили к репетиторам, в секции, заставляли зубрить уроки. Интеллигентные дамы обе. И дети такие же. И тут он подумал: «И чего я от них ушел?» Обе надоели. Ничего естественного, все по правилам, как положено. От этих бесконечных напрягов и стало его тошнить. Лицемерки. Везде лицемерили — и в жизни, и в постели. Верка — она другая. Натуральная, без экологически вредных примесей, несмотря на свое странное происхождение. Вот мать ее из той же породы. Вся броней покрыта толщиной в палец. Но до чего хороша! Интересно, что между ними тогда произошло? Верка о матери больше ни разу не заговаривала. А он спрашивать боялся.

Это только кажется, что у кого-то в жизни все быстро происходит и получается. Когда смотришь на соседей, на друзей. Вот она беременная, а вот уже коляску катит по улице. Со стороны все легко и просто. А на самом деле все надо пережить день за днем, нудно, медленно и не очень-то приятно. Сначала Верку мутило. Потом изводила изжога. И худеть-то было некуда, но она похудела еще. Потом начал расти живот. И вырос настолько, что непонятно было: кто кого носил — Верка свой живот или он ее. Верку мотало вслед за животом, как мотает прицеп за машиной по дороге. Она с ужасом смотрела на себя в зеркало. Нос и губы почему-то увеличились в размерах, лицо приобрело негритянские черты. Ребенок изнутри частенько угощал ее хорошими пинками, она даже охала. Положение гнусное. Оставалось только терпеливо ждать и надеяться, не век же это будет продолжаться. Ела она скорее по принуждению. Михаил теперь ездил все чаще, возил ей фрукты, старался напичкать Верку, взывая к ее сознательности и угрожая, что, если она не будет есть, ребенок пострадает. Но, судя по тому, как он рос, страдал больше не ребенок, а Верка. Он высасывал из нее все, что ему было нужно, а Верка чахла. Бывает так, что какая-нибудь толстая баба всю беременность жрет и жрет, забыв обо всем, якобы в заботе о будущем ребенке, а потомство рождается хилым в знак протеста. И только вырвавшись на волю из толстой материнской утробы, начинает отъедаться. А бывает, наоборот, мамаша, тощая до безобразия, рожает богатыря на четыре с лишним килограмма. Вытянет он из нее все соки, ничего ей не оставив. То же самое с грудью. Давно уже замечено, что чем мясистее и больше грудь, тем меньше на нее надежд. А дамы с первым размером все кормят и кормят, и откуда что берется. Вот к этим вторым, как выяснилось, и относилась Верка. Организм был запрограммирован на материнство в ущерб собственным интересам. Если кто-нибудь начнет уверять, что беременность — нормальное состояние, можно смело плюнуть в глаза лицемеру. Но все плохое когда-нибудь заканчивается. Верка уже потеряла всякое терпение, и начало схваток не было для нее трагедией. Оно возвещало долгожданный конец этого кошмара, Михаил караулил ее уже три дня, взяв отпуск, а точнее, бросив свою фирму на ребят, то есть на произвол судьбы. Отвез Верку в роддом, волнуясь больше, чем она.

Глава 20

Как ни тошно и страшно было Верке — а кому тут хорошо? — она в перерывах между схватками с любопытством озиралась вокруг. Откуда вышла, туда и вернулась. Хотелось надеяться, что ненадолго. В глубине души Верка была уверена, что все закончится благополучно, и не очень-то боялась. Вспоминала Машу с ее непрошеными откровениями, то событие, с которого и начались в ее жизни перемены. Роддом, хоть и другой, и мать — молодая, красивая и жестокая. Боль скручивала Верку, как крепкие руки домохозяйки белье, равнодушно и безжалостно, все чаще и чаще. Орать она не могла. Мать стояла перед глазами, усмехаясь чуть презрительно. Она могла все перенести, и я смогу. Не буду орать. По коридору сновал персонал — акушерки, санитарки, врачи. Иногда заглядывали в палату. Кроме Верки там была еще одна страдалица. Ее только что привезли. Это была здоровенная бабища, весом за центнер, наверное. Схватки у нее только что начались, и она с любопытством смотрела на Верку, задавая ей кучу вопросов. Верка, с трудом отдышавшись после очередной схватки, отвечала. Да, первые роды. Сколько лет — двадцать пять. Кого хочу — все равно, лучше девочку. Бабища сообщила ей, что у нее первые роды закончились печально — ребенок умер из-за этих врачей. Не досмотрели, сволочи. Она и сейчас требовала кесарево сечение, но отказались. Сказали, что сама родит, потому что второй раз легче. Она сама — врач-стоматолог. В палату время от времени заходили акушерка и врач, щупали животы, слушали деревянными трубками сердцебиение. Верка лежать не могла, ходила по палате взад-вперед, а во время схватки цеплялась за кровать и сжимала изо всех сил руками. Руки уже болели, но так ей было легче. Бабище воткнули несколько уколов и ушли, а минут через пять Верка, переведя дыхание после схватки, услышала вдруг дикий вой. Бабища лежала на кровати и выла басом на одной ноте, не переставая. Толстая морда ее стала синей, глаза выкатились из орбит, в палату вбегал уже в полном составе весь дежурный персонал, толпясь возле ее кровати.

— Что случилось? — спрашивали, когда она смолкла так же внезапно, как и начала.

— У меня схватки, — сообщило чудовище с сизой физиономией уже спокойным и несколько злорадным тоном.

— Ну и что? А что вы так орете? У всех схватки, у нее тоже, — кивнули в сторону Верки.

— А я не могу терпеть. У меня живот болит, — ответствовала толстуха безапелляционным тоном. И тут же завыла, как будто включилась в розетку. Вой ее был страшен. И не находись Верка сама в такой же ситуации, она бы решила, что ее режут на мелкие куски. Сейчас же напарница начала ее бесить. Персонал хором пытался увещевать голосистую клиентку.

— Что вы делаете, как вам не стыдно, вас слышно на соседней улице. У вас только начало, а что дальше будет? Надо терпеть, — и так далее, и тому подобное. После уговоров баба взвыла еще громче. Из палаты всех как ветром сдуло, и Верка осталась наедине с этим монстром. Она уже забыла о собственных страданиях и опасливо косилась в ее сторону.

— Что смотришь? — вдруг спросила баба спокойным голосом. — Я боль не могу терпеть.

— А мне, думаешь, нравится? — зло ответила Верка.

Она уже поняла, что та преследует свои цели. Или на операцию напрашивается, раз ей отказали, или чего-то выклянчить хочет. Тут врач-стоматолог подошла к стене, открыла пошире рот, взвыла с прежней неутомимостью и начала методично бить по кафельной плитке нехилым кулаком. Рожа ее опять посинела, глаза выкатились из орбит. В палату опять вбежала акушерка, оценила обстановку и сама принялась вопить:

— Что вы делаете, вы же кафель отобьете, прекратите немедленно.

Но ее крик с трудом можно было расслышать. Баба продолжала свое дело. Верку саму уже скручивало, она чувствовала, что ребенок скоро вылезет наружу, появились потуги. Ей велено было идти в родзал. На прощание она обернулась в сторону как раз сделавшей перерыв соседки и сказала хриплым голосом:

— Ну ты меня достала, сука. На твою рожу смотреть совсем тошно. Заткнись лучше, не зли. — И потопала рожать, не дав бабе возможности ответить.

Ее уложили на стол и велели тужиться. Верка старалась изо всех сил, искры из глаз сыпались, и усилия ее были вознаграждены. Услышала сначала писк, а потом ей сказали: «девочка» и показали маленькое синеватое тельце. Маленьким оно показалось Верке, а на самом деле ребенок был крупным, четыре кило. Его завернули в пеленки и поднесли показать мамаше. Личико было крошечным, но таким аккуратным. Припухшие глазки закрыты. Верка изумленно вглядывалась в ребенка, еще не веря, что все позади. Девочку унесли, а Верку накрыли одеялом, сказав, что она полежит здесь, как положено, два часа. Вой из предродовой нарастал, хотя казалось, что громче орать уже нельзя. Слышались глухие удары по стене. Можно было подумать, что в соседнем помещении мечется взбесившийся слон, круша все вокруг. А акушерки, не стесняясь Верки, крыли бабу на чем свет стоит. Обсуждали, как она будет лежать на столе.

— Точно, задавит ребенка, сволочь. В прошлый раз было то же самое, мне Надька рассказывала, она у нее роды принимала. Надо звать подмогу. Кто эту корову держать будет? Сбегай в хирургию, у них там, я видела, два практиканта дежурят, пусть придут, ее скоро в родзал брать.

Верке, конечно, хотелось отдохнуть и полежать в тишине и покое, но не тут-то было. Бабу уже волокли в родовую. Послышался топот, в родзал ввалилось двое здоровых парней в белых халатах.

— Ребята, помогите, — завопила радостно акушерка, — хорошо, что вас нашли. Сейчас она начнет тужиться, держите ноги, а то ребенка задавит. А ты заткнись, дура! Надоела уже всем. Чего орешь? Работай теперь, и не ори, а то опять без ребенка останешься, поняла? Давай, тужься!

Такого представления Верка еще не видела. Баба выла еще громче, вместо морды у нее был сплошной синий пузырь, на ногах ее висели двое мужиков и санитарки, акушерка кричала:

— Держите крепче!

И это продолжалось довольно долго. Наконец раздался крик. Ребенок орал на радостях, что выскочил из утробы нераздавленным, а мамаша смотрела на него мутными запухшими глазами. Впрочем, она быстро пришла в себя и как ни в чем не бывало начала разговаривать с окружающими. Было такое впечатление, что она не помнит, что с ней произошло. Верке было противно. Но, к счастью, вскоре ее уже увезли в палату. Она хотела идти сама, чувствовала себя нормально, но запретили. Палата была пустая, на первом этаже. Вскоре Верка заснула, но не тут-то было, с грохотом ввезли каталку. Проснувшись, она с ужасом увидела, что на соседнюю кровать выгружают толстуху. Ну все. Теперь доконает. Будет трепаться без конца. «Свинья», — вдруг подумала Верка с ненавистью. Она не могла забыть синего лица с выпученными глазами, дикого крика, и ее мозг отказывался воспринимать соседку как человеческое существо. А та еще пыталась разговаривать с Веркой довольно высокомерным тоном. Видимо, с высоты своего опыта и образования. Терпеть этого Верка не собиралась и осадила ее, заявив:

— Не мешай мне спать.

Тут принесли передачу от Михаила. Большой букет роз, еду. Букет Верка отдала акушерке, к еде не притронулась. Не хотелось. Толстуха смотрела на харчи жадными глазами, но Верка ей не предложила. Она лежала и думала о девочке. Как назвать? Имя она еще не придумала. Но это не главное. Теперь она осуществила свою мечту. Теперь у нее есть ребенок.

Дни в роддоме пролетели быстро. Кормили детей, мылись, спали, опять кормили. Они так и пролежали вдвоем в палате. Толстуха изрядно отравляла Верке жизнь. Когда спала, то храпела как извозчик, а когда бодрствовала — или жрала без перерыва, или пыталась заговаривать с Веркой. Наткнувшись на стойкое нежелание общаться, вызнала Веркину подноготную из истории болезни и подпустила шпильку:

— А ты, оказывается, не замужем. И нигде не работаешь. А кто это передачи носит, твой папаша?

Хотя из разговоров через окно и так было ясно, что Михаил — папаша ребенка. Приходил он часто, заваливая палату продуктами. У толстухи тумбочка была обычно пустой, поскольку скудные передачи она моментально сжирала. К ней приходил муж. Верка его не видела, но слышала бесконечные рассказы через окно о том, как она, то есть Марина, тяжело рожала, как она страдала и как с ней грубо обращались. Какие здесь все невнимательные. Верка думала, что жаль, что он не видел всей этой картины, не слышал воплей и сейчас принимает все за чистую монету.

— Ты бы хоть не врала так нагло, а то можно и поверить, — сказала она ей как-то.

— Что не врала? — вскинулась соседка.

— Ничего, — отрубила Верка. — Овца невинная. На их месте я бы тебя вообще убила бы.

— Это их обязанность. Они за это деньги получают.

— Оно по тебе и видно. Тебе всю жизнь все должны. И сейчас ты лежишь, как корова. Салом заплыла.

— Ты хамка. Нагуляла ребенка. Безотцовщину.

— Отец у нее есть. А у твоего неизвестно, будет ли. Твой муж тебя сейчас прокормить не может. Сбежит, если будешь так жрать, — не осталась Верка в долгу. Еще немного — и дело закончилось бы потасовкой, но тут этот самый муж опять появился под окном. И Верка успела его рассмотреть. Сейчас она удивилась, что может связывать молодого симпатичного мужика с этой мерзкой капризной коровой. Выглядела Марина старше своего возраста, и отек с лица до сих пор не сошел. А муж был помоложе. Улыбчивый, усатый, темноволосый, высокий. У Верки защемило сердце.

Михаила она не любила. Принимала, как должное, и заботу, и внимание, но любви не чувствовала. Вдобавок разница в возрасте была такой, что Верка спокойно годилась ему в дочери. Раньше она об этом не задумывалась, сначала мысли о матери поглощали ее, потом беременность. А скорее всего, не было подходящего объекта на горизонте. А впрочем, что значит подходящего? Вроде бы многие подходящие, а ведь никакой реакции, а тут вот пожалуйста.

Нашла место и время. Говорят же, что любовь, как болезнь, не выбирают. А когда выбирают так нелепо, что просто смешно? Верка сидела на своей кровати и копалась в тумбочке, а сама внимательно прислушивалась к разговорам. Марина жаловаться перестала и сейчас давала множество указаний по поводу выписки: что приготовить, что принести, что прибрать и так далее. Тон ее был тем же, каким она пыталась разговаривать с Веркой: повелительным, не терпящим возражений. «И как он все это слушает? Я бы ее уже давно послала», — подумала Верка. Мудрый инстинкт подсказывал ей, что с Мариной придется сблизиться, а значит — терпеть. Послезавтра их должны были выписать. Саша так и стоял перед глазами, и его образ заставлял Верку трепетать. Раздираемая любопытством и желанием узнать о нем как можно больше, она даже извинилась перед Мариной за свою грубость. Этого оказалось достаточно, видимо, та была незлопамятна, а скорее просто нуждалась в собеседнике, и за оставшийся день Верка узнала почти всю подноготную о Марине и ее семье, сама постаравшись о себе сильно не распространяться. Верка даже оклеветала себя, сказав любопытной Марине, что живет на содержании у Михаила. Чувствовала, что так будет лучше.

Обстоятельства благоприятствовали развитию событий в нужную Верке сторону. Так уж совпало в ее жизни — все не как у людей. Родила и влюбилась одновременно. Причем в одном и том же учреждении. И в первый раз в жизни, как она теперь поняла. И с первого взгляда. Ситуация со стороны выглядела бесперспективной, но Верка по натуре была бойцом. Тогда, когда хотела. У толстой Марины не было молока, а Верка не успевала сцеживать. И Марина закинула удочку — нельзя ли будет после выписки забирать у Верки излишки, все-таки женское молоко ничем не заменишь. Верка поняла, что удача сама плывет к ней в руки. Она уже знала, что Саша действительно на четыре года моложе своей жены, работает в институте, зарабатывает мало, обожает компьютер, Марина ему купила, очевидно, чтобы дома сидел. Что он не пьет, не курит и со всех сторон положительный муж. Еще играет в теннис. Вот там он, наверное, отрывается решила Верка. У нее в голове не укладывалось, как можно жить с Мариной и не изменять ей. Она испытывала брезгливость к этой бабе. И родить-то не могла по-человечески, и кормить не может. В процессе разговоров выяснилось, что кое-что в этой жизни Марина могла. Она зарабатывала деньги. Частная практика и так далее. А Саша не зарабатывал, семья жила за счет Марины. И теперь, когда она сидела в декрете, это стало чувствоваться, Марина планировала выписать мать из другого города и выйти на работу. Семью надо было кормить. Мужа Марина, скорее всего, любила. Жили они вместе уже четыре года. Иначе зачем бы он был ей нужен? Судя по всему, была она женщиной практичной. Сумела и квартиру выбить, и в жизни неплохо устроиться. А помыкала им просто в силу характера.

Полученные без особого труда сведения о любимом Верку не разочаровали. Она продолжала строить планы. Нельзя сказать, чтобы она забыла совсем о дочери. Просто у Верки был такой характер. Когда у нее не было машины и она о ней мечтала, голова ее этим только и была занята. А купила и стала пользоваться. Что теперь о ней думать? Ездить — и все. С матерью получилось так же: увидела — и хватит. Ребенок теперь тоже у нее был. Будет поить, кормить, пеленки стирать, гулять. А это — пока мечта. И Верка мечтала самозабвенно. Пообещала отдавать молоко, оставила свой адрес и телефон, взяла адрес Марины. Расставались по-доброму. Та даже пригласила Верку лечить зубы, если надо. Верка теперь нужна была Марининому сыну, а значит, и ей. Где еще взять молоко для ребенка?

Михаил не ударил в грязь лицом. Завалил роддом цветами, шампанским и конфетами. Дома Верку тоже ожидал сюрприз в виде ремонта. И когда только он успел, но на стенах красовались новые обои. Стояла кроватка. Холодильник полон продуктов. Пеленки перестираны и переглажены, запасена гора памперсов. Все как положено. Папашей Михаил был опытным. Рассматривал дочку долго, носил на руках, пока Верка не отобрала.

А вечером за молоком заявилась какая-то тетка. Верка вручила ей банку. Видимо, Марина была не дура, чтобы отпускать мужа к незамужней хамоватой девице. Ничего, будем ждать. Верка кормила ребенка, купала, пеленала. Привыкала, короче. А та большую часть времени спала. Была желтой, как китаец, это нормально, как объяснили в роддоме. Михаила выпроводила в Москву. Он не очень и сопротивлялся — дела накопились. Пообещал приехать в выходные. Верка отнеслась к этому без энтузиазма. Мысли ее витали далеко.

Раз любовь — это болезнь, то в ее развитии можно усмотреть общие закономерности. Логичнее всего приравнять ее к инфекции, поскольку заражение происходит от другого человека. Следовательно, должен быть инкубационный период от момента заражения до появления первых симптомов. У Верки он был суперкороткий — минут пять, не больше. Инфекция сразу захватила организм. Сильная была, наверное, вроде холеры. Или чумы. Но следующий этап — от появления первых симптомов до полного поражения организма — обещал затянуться. И все этому способствовало — отсутствие встреч с любимым, заботы, ребенок.

Рождение первого ребенка — это шок, как ни готовится мамаша к этому событию: слушает рассказы знакомых, подруг, которым уже довелось пережить это событие, читает книги. К Верке последнее не относилось, так как она не стремилась черпать из литературы свой жизненный опыт и была где-то права, все равно шок пережить придется. Он, кстати, больше психологический, моральный и зачастую не зависит от новых лишений и нагрузок. Это просто в голове сразу не укладывается: как, этот маленький красный червяк, который недавно выполз на свет, будет теперь всецело распоряжаться твоей жизнью. Ни поспать тебе, сколько хочется, ни поесть по-человечески нельзя — это нельзя, то нельзя, а иногда и некогда, ни выйти из дома. Сидишь, как в тюрьме, охраняешь, караулишь. То присосется, как пиявка, к твоей груди — чмокает, питается. Потом гадит без конца. Ужас какой-то. У Верки иногда было такое чувство, что она попала в капкан, как лиса. И, без сомнения, мысли о том, что она погорячилась, ее посещали. Они посещают всех, даже самых благонамеренных мамаш. Но природа, как известно, мудра. Если что-то отнимает, то должна компенсировать. Это вам не государство. И компенсация должна быть достойной. Как и положено, механизм включился, и усталая, измученная Верка с удивлением смотрела на ребенка. Дочь быстро хорошела. За неделю, которая тянулась довольно долго, ребенок преобразился. Желтое личико порозовело, глазки стали открываться, и Верка увидела, что девочка на диво хороша. Пеленая и купая ее, она рассматривала маленькие, но очень красивые ручки и ножки, розовое крепкое тельце без единого изъяна. Чудо, а не ребенок. Впрочем, большинство родителей так думает. Дочь была довольно спокойна, плакала редко. Но забот и без этого хватало. Степа гулял теперь в одиночестве, но проявлял сознательность и сам вскоре прибегал домой, лаял под дверью. Боялся, видимо, остаться без хозяйки и без харчей. На улице сильно не пожируешь. Он часто подходил к кроватке и смотрел на ребенка, крутя своей башкой направо-налево. Конкуренция уже сказывалась на собачьей жизни.

За неделю Верка приспособилась, вошла в ритм. В магазин выбегала, закрыв собаку на кухне, когда дочка спала. Приходила мама Наташа, смотрела на внучку. Отец болел, поэтому она его оставила дома, хотя он и рвался посмотреть на потомство. Родители Верку ни разу не упрекнули, что, мол, родила неизвестно от кого. Они всю жизнь воспринимали все, что она делает, покорно. Значит, ей так надо. Раз хочет, пусть делает.

Хоть и крутилась Верка, как белка в колесе, ноги бегали туда-сюда, руки сновали, то гладили, то стирали, голова была занята совершенно посторонним и не относящимся к делу предметом. Нетрудно догадаться каким. Молоко всю неделю забирала какая-то тетка, соседка, как она объяснила, работает рядом, Марина попросила, и она по пути домой заходит, что ей, трудно, что ли? Теперь Верка ждала выходных, ведь должны быть у соседки выходные на работе?

В субботу приехал Михаил. Был он уставшим, всю неделю разгребал завал на фирме. Как и следовало ожидать, мужики без него работу не тянули. Неудивительно. Во-первых, они не хозяева, зачем им это надо. Во-вторых, никто, как Миша, не умел обращаться с клиентами. Старый волк, опытный. Обаять, вытянуть нужную сумму, вселить уверенность, что это разумно и недорого. Талант нужен. Короче, бегал, как проклятый, зализывал раны и замазывал огрехи. Неожиданное отцовство все-таки отягощало. Нет, он, конечно, радовался, что все благополучно закончилось, и дочь его умиляла. Но, видимо, возраст уже не тот. Сейчас сексуальное влечение было неуместно, дружеского интереса он к Верке не испытывал, она была молода и простовата для него. Он понимал, что их связь и случайна, и недолговечна. Хоть и появился в результате ребенок. Как она его воспитает? Поэтому устраняться не собирался. Верка сейчас тоже была для него кем-то вроде дочери. Непутевой. За которой глаз да глаз нужен.

Опять привез запас памперсов и коляску. Красивую, бархатную. Купил за бешеные деньги. Продуктов. Штанов для ребенка. Будут воспитывать по-новому. Рассказывали ему знакомые, что держать ребенка туго спеленутым теперь считается дикостью. Это подавляет его волю и мешает развитию. Остался вопрос, как выросли все предыдущие, спеленутые в детстве поколения? Вроде бы и ничего. Хотя и неизвестно, как обычно в науке, что бы с ними было и что бы из них выросло, если бы их не пеленали. Но, явившись к Верке, с изумлением увидел, что ребенок лежит в кроватке без пеленок. А он уже собрался беседовать о вреде пеленания и, если что, стоять на своем. В ответ на его вопрос, почему без пеленок, Верка сказала:

— Ей в пеленках не нравится, я же вижу. И жалко. Попробуй тебя свяжи. Тебе бы понравилось?

Тут Миша задумался. Ученые спорят, пишут трактаты, а Верка просто заметила — не нравится, и все. И объяснила. Не так уж она глупа. Впрочем, глупой Верку он и раньше не считал. Иногда она выдавала такое, что ему и в голову не пришло бы, и оказывалась права. Верке не хватало просто образования и начитанности, ну и, безусловно, хороших манер. Пробелы в воспитании сказывались.

Она изменилась, он сразу заметил. Похорошела, в глазах светился огонек. Сделала новую прическу, она ей удивительно шла. «Как красит женщину материнство», — подумал он. Фигура у Верки тоже претерпела изменения. Была она тонкой по-прежнему, но грудь сильно увеличилась. Верка теперь смахивала на секс-бомбу. Михаил с сожалением подумал, что еще рано, а так хотелось ее трахнуть. Молока у нее было много, оставалось, она отдавала его какой-то тетке каждый вечер. Ему это не нравилось, слышал — плохая примета. Сказал Верке, но она в ответ только отмахнулась. Дочка успела подрасти. Была она еще безымянной, и надо было решить, как назвать. Верка долго думала. Варианты папаши — Мария или Анна — она отвергла с ходу. Маша вызывала у нее не очень приятные воспоминания, а Анна казалась слишком простой. «Нюшка», — фыркнула Верка. Решили назвать Еленой. Михаил согласился. А то, чего доброго, в ход пойдут Анжелики. От Верки можно чего угодно ожидать. Потом не переубедишь.

Вечером за молоком пришла другая, толстая баба. Стрекотала сначала в коридоре, потом на кухне, куда ее привела Верка. Марина явилась сама. Чуяла носом, как собака. Мальчик у нее был крикливым, орал днем и ночью. «Совсем замучал, — пожаловалась она Верке. — Молоко твое пьет, а стала смесь давать — сыпью покрылся, не знаю, что и делать. Неделю не сплю. Совсем дошла. Скорее бы мать приехала». Верка с сомнением посмотрела на «дошедшую» Марину. Ей показалось, что та стала еще толще. Волосы были растрепаны и явно давно не мыты. От нее пахло потом. Верка опять подумала о Саше. Удастся ли его увидеть? Она ему сочувствовала. Жалость, как известно, всегда была любовными дрожжами для женщины. Марину наконец удалось выпроводить за дверь. Верка потом долго проветривала кухню, открыв окно. Надо же, как воняет. Дома, наверное, не продохнуть. А та, посетив Верку, успокоилась. Даже позавидовала. Вот стерва. Все у нее есть. Старикан дома, дочку воспитывает. Живет неплохо. Квартира обставлена, все новое. На кухне — тоже. Холодильник — самая главная примета хорошей жизни — был полный. А они еле перебивались. Она не успела поднакопить денег перед рождением ребенка, и теперь жили они туговато. Саша почти не зарабатывал, зарплату у него в институте задерживали. Жили в основном на картошке. На смеси для ребенка придется тратить уйму денег. Если она засидится в декрете, семейство умрет с голоду. Всего-то две недели после родов, а уже так туго. Подумала о муже. Марина любила Сашу. Часто ловила женские взгляды в его сторону, чувствовала, что окружающие удивляются, как это ей удалось заарканить такого мужика. А знали бы, каких усилий это стоило. Семейная жизнь для Марины стала фронтом, где она была на передовой, а он в тылу. Постоянно в боевой готовности. Причем непонятно, если закрыть глаза, за что война идет. Денег не зарабатывает, все на ней. А взглянешь — сердце чаще бьется. Хорош мужик. Рослый, фигура — закачаешься, и на морду симпатичный. Спокойный, воспитанный. Марина влюбилась в него сразу, когда он пришел к ней лечить зуб. И зубы-то у него хорошие, подумала она профессионально. Таких еще поискать. Неудача с первым ребенком повергла ее в депрессию. Переживала, что уйдет. Предчувствие было постоянно. Но теперь успокоилась, расслабилась. Теперь у них настоящая семья. Саша — порядочный, к сыну относится хорошо, помогает ей. Марина уже ускоряла шаг по направлению к дому. Орет опять, наверное. Скорее покормить надо молоком, а то снова от смеси чесаться будет. Про себя она уже забыла, в зеркало не заглядывала давно. И мыться было некогда.

Верка о своей работе тоже вспоминала. Упускать клиентов было нельзя. Хотя бы самых главных, в смысле денежных. На исходе беременности уже смоталась в Москву, постригла их, они с ужасом косились на Веркин живот и оценивали ее старания. Через неделю пора опять за работу. Чувствовала она себя нормально. После родов дамы ей звонили, поздравляли с дочерью, она обещала выбраться их постричь. Практику в городе Верка почти свернула, оставив пять постоянных клиенток. Ей этого вполне хватало. Здесь было проще. Мать посидеть не откажется, молоко она оставит на кормление.

Михаилу было сказано, чтобы в следующие выходные не приезжал. Верка сама поедет в Москву. Работать. Он удивился, пытался отговаривать, потом понял, что бесполезно. Верку он отчасти понимал, бизнес есть бизнес, у каждого он свой, а законы одинаковы — расслабляться нельзя. Брать ее на свое полное содержание он не то что не мог, а понимал, что она не согласится. В воскресенье Верка уговорила его уехать домой. И что ты завтра рано потащишься, мне тебя жалко. Аргументы выдвигала хоть и убедительные, но Веркино поведение его насторожило. Он уже почувствовал себя лишним в жизни этой маленькой семьи. Но действительно устал за последнее время, это ей хоть бы что, а он уже не мальчик, поэтому уехал и лег спать пораньше, особенно не вдаваясь в тонкости Веркиного поведения. А той руководила больше интуиция, смутные неопределенные предчувствия или просто любовь. Даже если он не придет, она хотела остаться наедине со своими мечтами. Михаил ей мешал.

Но он пришел. К семи часам Верка была уже в страшном напряжении. Она успела вымыть голову, сделать прическу, а также приоделась, удивляясь самой себе. В обтягивающем неброском платьице она была похожа на девочку, если бы не грудь — большая, тяжелая. Верка упаковала ее в новый лифчик, грудь выдавалась вперед, бросаясь в глаза. Услышав звонок в дверь, Верка чуть не подпрыгнула, а когда пошла открывать, коленки у нее подгибались, сердце зайцем забилось, словно хотело выпрыгнуть из платья. Женские нехитрые уловки не пропали даром — за дверью действительно стоял Саша. Послан он был сюда не без опасений, со всеми мерами предосторожности и только в силу крайней необходимости. Сын дома орал как резаный, успокоить его Марина могла все-таки лучше, а никого другого под рукой не оказалось. Напутствуемый грозным предупреждением сбегать быстро туда-обратно — ребенка кормить пора, он отправился по указанному адресу. Болтливая Марина, рассказывая ему о пережитых ею в борьбе за ребенка страданиях, упоминала и о соседке по палате — наглой молодой шлюшке, живущей на содержании у старика, хамке и так далее. Он, правда, не мог понять, почему эта молодая наглая хамка отдает им молоко, но сильно и не задумывался. Бульдожья хватка жены была ему хорошо известна. Если та захочет, отвязаться трудно. А теперь шел, радуясь уже тому, что вырвался из дому, который в последнее время превращался в ад. Марина нервничала, совсем опустилась, не следила за собой. Он помогал ей, как мог. Стирал белье, мыл полы. Тоже был и усталый, и сонный. Нашел без труда нужный дом и квартиру, позвонил. За дверью стояла девчонка. Он сначала не понял, кто это, до того она была не похожа на кормящую мать. Молодая, с короткой стрижкой, тонкая, как хворостинка, с большой, обтянутой тонким стрейчем грудью. Спросил имя.

— Да, ко мне. Как ваш малыш? Не болеет? — голос был нежным, тихим. Верка была уже не Веркой. Волновалась сильно и смотрела, смотрела на него, не отрываясь. — Проходите, пожалуйста, Саша. Вас ведь Сашей зовут? Мне Марина говорила.

В квартире стояла тишина, от которой молодой отец уже отвык. А где же ее дочь? — мелькнула дурацкая мысль.

— Спасибо, я не буду проходить, я тороплюсь, — сказал, а ноги почему-то сделали шаг вперед. И дальше вели себя странно, неся хозяина в кухню, куда Верка указала рукой. Он и не понял, как помимо своей воли уселся на стул. Верка тоже молчала, глядя на него. Видя, что он уже сидит, выдавила из себя:

— Кофе?

Он мотнул молча головой, причем непонятно было, согласился или нет. Верка уже достала джезву. Они опять молчали.

— Как у вас тихо, — сказал он наконец, не отводя от Верки взгляда.

— Дочка спит. И вообще она спокойная.

— А как назвали?

— Елена.

— Красивое имя. И девочка, наверное, красивая.

Несмотря на свою внешность ловеласа, Саша был застенчив. Опыт общения с женщинами имел небогатый. Марине и не составило особого труда заарканить его. Самое трудное было — заманить в постель. А потом он все сделал сам. Не потребовались ни намеки, что пора жениться, ни угрозы. Он больше увлекался наукой, а женщин сторонился. В последние три года начал заниматься теннисом. Он не понимал сейчас, почему разговорился с незнакомой женщиной, старался все списать на обычную вежливость. Она делает для них доброе дело, дает их сыну свое молоко. Ему просто было хорошо на этой кухне, в присутствии этой симпатичной хрупкой мамаши. Тишина в доме завораживала. Потом они молча пили кофе, хотя Верка знала, что ей не следует этого делать. Ребенок не будет спать. Однажды она, не подумав, выпила вечером чашку, а потом заметила, что Лена лежит, широко открыв глаза, и молча бодрствует. Но сейчас мать об этом не думала. Ей было просто хорошо, как никогда в жизни. Что интересно, о сексе Верка даже и не помышляла. Просто хотела, чтобы он был рядом и смотрел на нее. Но кофе был выпит, и долгожданное счастье заканчивалось.

— А можно мне посмотреть на вашу дочь? — спросил Саша. Он сам не знал зачем. Наверное, хотел увидеть удивительно спокойного ребенка, а может, просто сравнить со своим.

— Конечно, — сказала Верка. — Пойдем.

Она уже незаметно для себя перешла на «ты». И, взяв его за руку очень естественно, так дети водят друг друга, чтобы показать какой-нибудь секрет, повела к кроватке. Дочка спала. Он смотрел на маленькое личико довольно долго, потом сказал:

— Какая красивая. На вас похожа.

— Спасибо, — больше Верка не нашла, что ответить.

— Мне пора. Я и так засиделся. Хорошо у вас.

Он вспомнил о том, куда ему теперь бегом возвращаться. Как будто ведро холодной воды вылили на голову. Взял бутылочку и ушел, сказав спасибо на прощание. Верка ничего не ответила и долго еще стояла в коридоре. Она не могла даже закрыть за ним дверь. Стояла и улыбалась, ничего не видя перед собой. Бессмысленное и глупое счастье было размазано у нее по лицу.

Обратно он бежал уже бегом. Интуиция подсказывала, что от жены придется кое-что утаить. А именно вот эти двадцать минут, которые она без труда могла вычислить по времени и которые сейчас он вспоминал, как вспоминают нечто прекрасное, увиденное мельком, но устойчиво застрявшее в сознании. Заскочив в магазин за молоком и хлебом, бегом взлетел на свой третий этаж. Так и есть. Вопли доносились даже сквозь железную дверь. Сын, как всегда, орал. Орал он неутомимо, день и ночь, соседи уже неоднократно интересовались притворно участливым тоном, что это с их ребеночком, не болеет ли. Ссориться на эту тему было бессмысленно, да и с Мариной не хотели портить отношений, она многим лечила зубы. Они и сами рады были бы хоть немного побыть в тишине, но не тут-то было. Врачи не находили у ребенка никаких болезней, а он продолжал вопить с редкими перерывами на сон и кормление. Встрепанная Марина трясла его на руках и встретила мужа воплем:

— Ну наконец-то! Где ты был? Я уже не могу!

— В магазин заходил. Там очередь была, — не моргнув глазом соврал ей муж чуть ли не первый раз в жизни. — Вот бутылочка. Поставь греть.

Он сам не знал, зачем врет. Просто чувствовал, что так надо. Само собой получилось. Наконец соской был заткнут маленький рот и наступила долгожданная тишина. Он чувствовал, что глаза жены шарят по его лицу испытующе, хотя она ни о чем не спрашивала. Обычно Марину трудно было остановить, ей требовался постоянно не столько собеседник, сколько слушатель, но сейчас — странное дело — она молчала. И смотрела на него. Взгляд был неприятным. Саша поспешил выйти из комнаты, чтобы переодеться. Потом взял у жены ребенка, придерживая бутылочку с молоком, и стал его кормить, разглядывая. Тот чмокал и чмокал. А Саша смотрел на свое произведение и, помимо воли, сравнивал. Мясистый нос, маленькие глазки, толстые губы. Ребенок был похож на мамашу. Хотя, бог его знает, пока растут, они меняются, об этом неоднократно говорили друзья, приходившие смотреть на наследника. Говорили они это вроде вскользь, без задней мысли, но слишком часто и независимо друг от друга. Видимо, Маринино произведение их тоже не восхищало. Или отца хотели утешить. А скорее всего, ему все это сейчас просто кажется. А почему сейчас? Саша усиленно анализировал ситуацию. Он раньше не видел маленьких детей. Видел, конечно, но не так близко и подробно. До чего же он несовершенен, человеческий детеныш! Ни на что не способен. Остается ему только рассчитывать на жалость окружающих — родителей в основном. А какая хорошенькая у нее девочка! Он сравнивал непроизвольно, хотя понимал, что сравнивает в основном не детей, а родивших их женщин. Саша еще не привык к сыну, он жил с ним всего несколько дней и боялся сознаться себе в том, что ребенок его раздражает. Он смотрел на сверток и думал: неужели это мой? Мой сын, моя кровь, мое наследство? Интересно, что из него вырастет? Судя по всему, должно вырасти Маринино подобие. Тут ребенок опомнился, что дал родителям слишком большой перерыв, и закатился в крике, наверстывая упущенное.

Глава 21

Верка жила счастливая. Она не чувствовала остро этого счастья и тем более не осознавала. Это было легкое, спокойное чувство довольства и ожидания. Влюбилась она впервые в жизни, несмотря на уже зрелый возраст, ей до сих пор было незнакомо и это скрытое, терпеливое ожидание чуда, и небывалое состояние умиротворения. Она ничего особенного и не хотела. Только лишь чтобы все было хорошо в ее жизни и чтобы при этом был еще он. Просто был, физически присутствовал хоть иногда, а в каком качестве, Верке было не важно. На лице появилось выражение отстраненной мечтательности, раньше ей совершенно не свойственное. Она выросла в мире, от поэзии весьма далеком, и жила по его законам. Теперь в душе ее варилось неведомое блюдо. В него в последнее время много чего было брошено самыми разными поварами: матерью, Михаилом, дочерью и Сашей. Процесс кипения шел, а что получится в результате, было непонятно. Внешне жизнь ее не изменилась. Появились и дела, которые уже не стоило откладывать. Леночке исполнилось три недели от роду в тот день, когда Верка собралась в Москву. Оставив дочь на бабушку и молока на кормление, она с сомнением в душе прыгнула в машину и погнала по знакомой до боли и надоевшей уже дороге. Быстро проехала по двум адресам, получила поздравления по случаю рождения дочери, поколдовала над прическами. Остался последний адрес — на Беговой. Анну Петровну не видела два месяца, та уезжала в Америку по делам. Обе были рады встрече. Верка получила кучу детских костюмчиков и всяких мелочей для ухода за ребенком. Уже в конце работы, а Верка старалась поторопиться — беспокоилась о ребенке, Анна Петровна решилась задать ей свои вопросы. От светской дамы не укрылся тот факт, что Верка преобразилась. И материнство, и любовь — они так красят женщину. Вот ведь что было и во что превратилось — не узнать. Интересно, устроила ли ее подопечная наконец свою судьбу? И как там с матерью? Она старалась спросить об этом невзначай, но Верка сразу насторожилась. Нет, замуж не вышла и не собираюсь, родила просто так, захотела. Был у меня один. Нет, не женат, но я его не люблю, да и старый он для меня, в мужья не годится. А мать я видела. Она сама ко мне явилась. Разыскала. Дала денег, откупилась и уехала. Верка говорила спокойно, как будто рассказывала про кого-то из знакомых. Анна Петровна вспомнила, что творилось с девчонкой тогда, как она хотела се найти, эту мать. Видимо, та действительно стерва, хоть и красоты необыкновенной. Не укладывалось все это в голове. Интересно, кто же папаша ее ребенка?

— Вера, а отец ребенка где живет? Он тебе хоть помогает?

— В Москве. Случайно был у нас проездом, познакомились. Да, он помогает. Из роддома меня забрал, помогает, — отмахнулась Верка беззаботно.

Боже мой, вот что значит — другое поколение. До чего же они отличаются от нас. Тридцать — сорок лет назад разве так к этому относились?! Анна Петровна была дамой весьма прогрессивных взглядов, поменяла в жизни не одного мужа, но все равно удивлялась. Верка вызывала у нее уважение. Молодец девчонка, живет одна, захотела — родила, ни от кого не зависит и ни на кого не рассчитывает. Как не хватало ей всегда этого легкого отношения к жизни! Все куда-то стремилась, чего-то пыталась достичь и достигала — она всегда умела достичь желаемого, — а если задуматься, то зачем? Зачем было столько пустой суеты и никчемных усилий? Вот молодец девка — живет, и все. От души. И любят ее, наверное. И тут у нее зашевелились подозрения. Пока еще неясные, их следовало проверить, но тем не менее. Дама дождалась, пока Верка закончит священнодействовать, та так увлеклась, что торопиться перестала, расплатилась с ней, полюбовавшись результатом работы. И как она ухитряется, стрижет каждый раз по-новому, получается очень здорово, и идет. Ни разу не испортила. Даже интересно всегда, что Верка на этот раз придумает. Проводила ее и взялась за телефон.

— Здравствуй, Миша. Что-то тебя давно не видно, не звонишь. Как дела? Не болеешь? Приезжай в гости, если свободен. Нет? Тогда в другой раз. Нет, я не по делу, просто так, не волнуйся, звони.

Подозрения усилились, перерастая в уверенность. Ну надо же, старый хрен. И чего ему там надо было? С матерью не удалось, наверное, так он в дочь вцепился. С железной логикой и знанием предмета она сразу расставила все по своим местам. Ну погоди у меня!

Нельзя сказать, чтобы ею руководила ревность, хотя и нельзя этого полностью исключить. Это была не ревность отвергнутой женщины, а явление возрастное. А также половая солидарность. «Вот козлы, до старости лет кобелируют, да еще и размножаются. Внуков нянчить пора, а он туда же. Хотя, может быть, я и ошибаюсь». Но интуиция подсказывала — не ошибаешься, все так и есть. Интуиция у Анны Петровны была развита великолепно, она часто выручала ее и в жизни, и в бизнесе, отводила от многих бед и ошибок. Но не от всех. Это в тех случаях, когда она к ней не прислушивалась. «И все же он у меня попрыгает». Она чувствовала ответственность за Верку, уже забыв о том, что родила она по своей воле и желанию, о чем сама же и сообщила.

А виновница этих душевных переживаний гнала Ляльку к родному дому, к дочери. Но мысли ее от дома были далеки. Она опять то ли мечтала, то ли медитировала, автоматически следила за дорогой, а по лицу гуляла улыбка. Ей было хорошо. Но тут материнство напомнило о себе. Набухшая грудь переполнилась молоком, оно стало просачиваться сквозь одежду. Ничего, вот уже поворот. Она почти дома.

Бабка с задачей справилась успешно, чем и гордилась теперь. Все приговаривала:

— Вер, какая же она хорошенькая, вся в тебя. Ты такая же была. И спокойная. Я ее покормила, она поиграла — и опять спать. И не плакала совсем. — Верка была даже разочарована. Ей казалось, что ребенок без нее обязательно должен скучать. А значит, плакать. И вот на тебе. А впрочем, и хорошо, что спала и что все спокойно. Чего это она?

— За молоком приходили?

— Нет, никто не приходил.

Верка покормила дочку и принялась сцеживать молоко для Марины, то есть для Марининого сына. К стыду своему, она вспомнила, что даже не поинтересовалась, как они его назвали. За молоком пришла соседка, как и раньше.

Удалось им встретиться не скоро. Время шло. В выходные Марина прискакала сама, вся взмыленная и потная, тяжело дыша. Застала у Верки опять все ту же семейную идиллию. Приехавший Михаил возился с дочкой, продолжая удивляться происходившими в Верке переменами. Она стала еще более задумчивой и еще больше похорошела. Глаза светились, на вопросы отвечала невпопад. Мысль о том, что Верка могла влюбиться, он тут же отмел. Ситуация, на его взгляд, совершенно исключала этот вариант. Когда и где? Да и до того ли сейчас? Он любовался дочерью. Стало уже совершенно ясно, на кого она похожа. Глазки раскрылись, и сквозь их младенческую муть отчетливо были видны темные кольца вокруг радужки. А младенческий пушок слегка завивался в светлые колечки. С таких детей обычно рисуют ангелочков. Он носил девочку на руках и горделиво думал: «Это, пожалуй, лучшее мое произведение. Лебединая песня. Может, именно за этим меня и понесло тогда в этот городок, кто знает? Хотя, что все так получится, никто не мог предугадать».

Шансы на встречу с Сашей у Верки уменьшались. Молока оставалось меньше, дочка росла, но она все-таки еще отдавала бутылочку по вечерам. Их детям пошел второй месяц. Упрямая ревнивая Марина, несмотря на тщательно усыпляемую бдительность, предпочитала являться сама или посылать соседку. Маленький Славик продолжал изводить родителей. Возможно, это была просто месть с его стороны. Так иногда думала Верка, когда Марина принималась жаловаться на бессонные ночи: «С рук его не спускаю, орет не переставая. И ничего сделать не могу, ничего не находят. Грыжу уже наорал. Сказали, что ему нельзя давать плакать, а то оперировать придется. Сами бы попробовали не давать. И мать моя застряла. Не может дом продать. Давно пора приехать». Про мужа она никогда больше при Верке не упоминала. Вероятно, у Марины тоже хорошо была развита интуиция.

И все-таки Верка увидела его вновь. Ей, а вернее им, помог случай. В принципе, случай был несчастный, заболела соседка, а для них счастливый. Потому что у Саши на сей раз было время. Он шел с тренировки, и проследить поминутно график его передвижений было невозможно. Мудрая Марина не решилась лишать мужа последнего удовольствия и на теннис все-таки отпускала. Она знала, что теннис опасности для ее семьи не представляет. Марина позвонила на корт и попросила по пути забрать молоко. Его давали уже только по вечерам как лекарство. На сей раз Верка его не ждала. То есть ждала она его теперь всегда, но уже начала терять надежду. Она не отчаивалась и не злилась. Все равно была уверена, что они встретятся. А в этот вечер разгуливала по дому в простеньком халатике, без косметики. Никаких предчувствий у нее не было. А он взял и пришел. Она от неожиданности, увидев его за дверью, открыла рот и смотрела на него неприлично долго.

— Я муж Марины, Саша. Я за молоком.

Он мямлил. В глубине души мужик чувствовал унижение. Почему им приходится брать у кого-то молоко для его сына, почему эта корова сама ни на что не способна? Ведь должно же у женщин быть молоко. Почему у этой девчонки, тоненькой, легкой, полно этого самого молока, а у нее нет? В последнее время Марина стала его раздражать. Она и сама часто раздражалась. Долгожданный ребенок повлек за собой массу трудностей и неприятностей. У них не было денег, он с трудом и не без колебаний заплатил очередной взнос за аренду зала — это в их нынешней ситуации была роскошь, кучу денег стоило детское питание, а зарплату в институте постоянно задерживали. Их мог выручить скорейший приезд Марининой мамаши, который, как таковой, в восторг Сашу не приводил, но был, увы, и необходим, и неотвратим. Он устал в последнее время. Верку он не забыл, но и вспоминал нечасто. Отвлекался от бытового кошмара только на тренировках. А сейчас она смотрела на него, как будто не узнавая. Стало даже обидно. В халатике она была похожа на подростка. Симпатичная девчонка. И с каким стариком она живет? Наверное, богатый, подумал Саша.

— Из спортзала? — кивнула Верка на ракетку. — Проходите.

И он опять зашел. Как будто магнитом тянуло. А ведь незачем было заходить, совершенно незачем. В доме опять тихо.

— Спит, — объяснила Верка. Тут он увидел Степу. В прошлый раз собаку не заметил. У нее, значит, еще и собака.

— Это Степа, — сказала Верка и засмеялась странным смехом. Степа обнюхал гостя и удалился, не проявив никаких эмоций. А Саша оглядывал кухню. Он вызвался помочь варить кофе, запоздало подумав, что как дурак явился с пустыми руками. Стоп — вспомнил, что в сумке лежала шоколадка. Достал ее, протянул Верке.

— Извините. В следующий раз будет торт. Я вам очень благодарен. Вы нас выручаете.

— Спасибо. Но я не люблю тортов. И выручать скоро уже перестану. Дочка растет. Я ее не прикармливаю.

— Все равно спасибо. Я к вам обязательно зайду. Можно?

— Конечно, заходите.

У Верки язык не поворачивался перейти на «ты», как в прошлый раз. Они пили кофе с шоколадкой. Он видел, что в холодильнике лежало еще несколько плиток, но она раскрыла эту. Верка молчала и смотрела на него, а он вынужден был вести беседу, хотя и не хотелось. Ему тоже хотелось молчать и смотреть. Молчание их не смущало. Он говорил что-то о своей работе, о теннисе, словом, какую-то ерунду. Только о жене и ребенке не говорил, хотя ситуация подталкивала именно к этой теме. А ему не хотелось. Верке же было все равно. Она слушала и не слышала. Только смотрела. И под этим ее взглядом он умолк, встал и потянул ее со стула. Все произошло в полном молчании и словно под гипнозом. Не соображая, что он делает, он обнимал хрупкие плечи, расстегивал халатик, под которым ничего не оказалось, целовал ее, только успевая переводить дыхание. Молочная грудь-кормилица была прекрасна. Он слизывал капельки молока, выступившие из сосков, и изумленно разглядывал Верку. У него были и другие женщины, до Марины. Но это было так давно, что он уже отвык. От красоты женского тела, от его чудесного запаха, от тонкой гибкой талии, да и от секса тоже. Верка тяжело дышала. Она тоже не говорила ни слова, а только ласкала его, вся дрожа, расстегивала рубашку, целовала и вдыхала его запах. Им было неудобно на кухне, но уходить было некуда, а еще они боялись оторваться друг от друга. И он вошел в нее прямо здесь, повернув спиной. Верка тихонько стонала и быстро кончила, так, что он и не понял, а он продолжал любить ее, потому что между трахать и любить есть все-таки разница, об этом они сейчас думали оба, каждый по-своему. Второй раз он заметил — Верка застонала уже громче, и он почувствовал, как внутри обдало его как будто пламенем, а когда кончал, он тоже с трудом сдерживал крик. А потом они опять сидели, глядя друг на друга. И что бы кто ни думал по этому поводу, угрызения совести их не мучили.

— Мне пора. Я приду к тебе послезавтра. Можно?

— А завтра нельзя?

— Нельзя, но я постараюсь. Можно тебе позвонить?

— Запиши номер.

Он позвонил через пять минут после ухода, по дороге домой. Сказал просто:

— Я тебя люблю.

А Верка ничего не сказала. Она плакала. От счастья.

А дальше было еще много чего. Все эти вещи, банальные до безобразия, в каждой семье происходят по-разному. Но закономерности проследить можно. Одна семейная пара была счастлива во всех отношениях — с точки зрения и окружающих, и одной из половин. Пока вторая половина, уходя утром на работу, не сказала:

— Возьми бумагу там, на столике. Это тебе.

И закрыла за собой дверь. А на столике лежало приглашение в суд на развод. Так поступают те, кто хочет сберечь нервы по максимуму в данной нервомотательной ситуации. Тихушники. Держатся до последнего. Остальных ожидает удел скандалистов. Причем чем продолжительнее, яростнее период скандалов, тем больше шансов, что дело кончится ничем. Поругаются и перестанут. Все логично, раз ругаются — значит, есть за что. И большинству действительно есть. А Саше было не за что. Вдобавок он терпеть не мог ругаться. С Мариной жил мирно и, надо сказать, неплохо. Удобно. Она была комфортабельной женой для человека, которому в принципе надо, чтобы его поменьше трогали и не мешали реализовывать свои интересы, не имеющие отношения к интересам семьи. Он был сыт, обстиран, отглажен, даже сейчас. А жизнь до этого заменял ему экран компьютера. Он мог сидеть за ним круглосуточно, не выходя из дома. Что всех и устраивало, особенно Марину. Была она неглупой и всегда понимала, что села не в свои сани. По изумленным лицам подруг, смотревших на ее мужа с чисто женским интересом, когда она его с ними знакомила, по сочувствующим взглядам прохожих в его сторону, когда они шли куда-то вместе, даже по лицам акушерок, когда выписывалась из роддома. На всех было написано одно и тоже: «Ну надо же!» А тем не менее за эту мужскую стать и симпатичную внешность ей же и приходилось расплачиваться. В буквальном смысле. Она работала, заводила связи, нужные на данный момент, и на всякий случай те, которые вдруг потом пригодятся. Строила свой дом и свою жизнь. Ребенка завела. С трудностями превеликими, не просто так. И сейчас несладко. Но ничего. Не век же это будет продолжаться. Старалась как могла. Иногда, конечно, хотелось заорать, затопать ногами. И она орала и топала. Но редко, надо отдать ей должное.

Пока же он шел к дому, думая о Верке. Планов никаких не строил, переживая недавние события. Он чувствовал себя так, как если бы ему вкололи наркотик, и в роли героина выступала Верка. С одной стороны, он приобрел зависимость, и организм был отравлен, с другой — его переполняло счастье, ворованное, но уже свое. И он к нему постепенно привыкал.

Домой идти не хотелось. Он понимал, что сейчас его ждет немедленное разоблачение, как школьника, получившего двойку, после родительского собрания. Ничего оригинального в голову не приходило, и он зашел в магазин, купил бутылку водки и выпил половину в подъезде, из горла. Было противно, алкоголем он не увлекался, но надо. Как лекарство от трудностей, как алиби для преступника. А что еще придумаешь? Главное — потом не терять бдительность. Водка начала действовать быстро. Пошатываясь, вошел домой, глупо улыбаясь. Марина учуяла сразу. Отговорился, что праздновали день рождения на корте после тренировки. Идиотское счастливое выражение лица уже можно было списать. Усталая Марина особенно возникать не стала. Ситуация была спасена.

А ночью он сам встал к сыну, когда тот по своей привычке принялся орать с трех часов.

Хотелось пить. Он тряс сверток с ребенком и тут вдруг вспомнил. Почему не подумал раньше — непонятно. Он вспомнил о Веркином старике, на содержании которого она живет, и о том, что Марина называла Верку, помнится, шлюхой, интересно, почему? Ужалила ревность. Он вспомнил Веркину квартиру, ухоженный дом. Она явно не нуждалась, в отличие от них. Что ему делать? А потом его опять понесли мечты. Наркотик продолжал действовать. Не хотелось думать ни о чем, только о них двоих. Завтра он с ней встретится. Уйдет с работы, в конце концов, днем. Поговорит и все выяснит. Хотя в глубине души ничего выяснять ему не хотелось. Закончатся выяснения не в его пользу. Когда мужчина влюблен, он неизбежно начинает задавать себе вопрос: «А что я ей могу дать?» Дать очень хочется. Все, вплоть до кольца с бриллиантами. Вот тут желания и возможности вступают в неизбежный конфликт. Саша явно витал в облаках. И вдруг посмотрел на какой-то сверток, который автоматически потряхивал. Ребенок давно молчал. Уснул. Боже, это же мой сын! Откуда он взялся? — пришла в голову дикая мысль. Влип. Вот влип, по самые уши. Захотелось бросить все и бежать. То ли водка, разбавленная водой, продолжала действовать, то ли с ума начал сходить. Он долго еще метался по кухне. Потом лег и заснул. Пробуждение радостным уже не было. Но стоило ему выйти из дому, как Веркин наркотик опять начал работать. Чем она его опоила, эта девчонка? Не мальчик уже, скоро тридцать. А Марине тридцать четыре — услужливо подсказала память. А Вере — ну двадцать от силы, подумал он. Любовь, как известно, слепа.

Прибежал он к ней в двенадцать часов. На работе никто уже особенно не бдил. Пусть скажут спасибо, что ходят и работают каждый день. Денег все равно почти не платят. Раньше он об этом, в отличие от окружающих, и не беспокоился. А мужики сначала бесились, потом часть разбежалась на заработки, остальные пытались подрабатывать на месте. А ему было все равно. Теперь подумал, что надо сегодня купить цветы. Пришлось занять. Хватило на три большие белые розы — он спрятал их под куртку и побежал к Верке.

Та уже ждала. Ребенок опять спал. Во время этих событий дочь ей практически не мешала. Спала себе да спала, как будто чувствовала, что матери не до нее. Верка взяла цветы, повела на кухню. Кормить обедом.

Они проговорили долго. У него было ощущение, что Верка была в его жизни всегда. Он не задумывался о том, насколько она образованна и умна, просто смотрел и слушал. Она рассказывала про свою жизнь, о том, с кем она живет, речь не заходила. И его самого он ни разу не видел. И где этот старик? Наконец решился спросить. Верка спокойно сказала, что он приезжает иногда из Москвы. Она его не любит и не любила. Решила родить ребенка — и родила. А лет ей оказалось побольше, чем он думал. А на вид — совсем девочка. Она рассказала ему и о матери. В таких подробностях о ней Верка еще никому не рассказывала. Смотрела на него — и говорила, говорила — как никому и никогда в жизни. А он чуть не плакал от любви и жалости к ней. Хотя оснований жалеть Верку особых не было, если разобраться. Но это на трезвый разумный взгляд. Потом они вдвоем возились с дочкой. Саша изумлялся, до чего красивыми могут быть дети. Как кукла — розовая, пухлая, но живая. Ее дочь. Девочка была забавная, спокойная, все время улыбалась. Он ревниво думал, что она должна была быть его дочкой, забывая при этом о своем сыне.

Они буквально вцепились друг в друга — не оторвешь. Так только голодный тигр может вцепиться в кусок мяса, добытый на долгой тяжелой охоте. Разорвал бы каждого, кто посмел посягать на добычу или хотя бы помешать ею насладиться. Всей кожей, каждым сантиметром тела они чувствовали друг друга. Это мое, такое мое, что странно даже представить, что раньше его не было. Как если бы раньше не было руки или ноги, а потом вдруг появилась. И непонятно, как жил до этого без нее. Они чувствовали одинаково, думали одинаково. Смотрели в одну и ту же сторону и даже, открыв рот, говорили часто одни и те же слова. Так бывает, когда люди проживут бок о бок не один десяток лет. Растворяться друг в друге им не мешала ни разность интеллектов, ни наличие у каждого детей. Любовь заставляла занимать в жизни новые позиции, делая жесткую Верку застенчивой, трепетной, уступчивой и тактичной, а вялого, равнодушного, мягкого Сашу — волевым и решительным. Как будто появилась добрая фея, взмахнула волшебной палочкой и расколдовала обоих, заколдованных давным-давно неизвестно кем, наверное, самой жизнью. Они прилипли друг к другу, по-животному обнюхивая, изучая до мельчайших подробностей каждый волосок, каждую родинку, каждую клетку. И все это казалось чудом — небывалым, долгожданным. Процесс познания так их захватил, что даже занятия сексом отступили на второй план. Трахаться хотелось обоим, но жаль было времени. Его можно было потратить, просто обнимая, целуя и рассматривая друг друга.

Так появилась в Веркиной жизни любовь. Она ее угадала, уловила с полувзгляда и насторожилась. Потом терпеливо дожидалась в засаде, как рысь. Выстрадала. Он об этом не знал, конечно. У него был свой путь. Главное, что сошлись они в одной точке.

Конечно, их ожидало немало неприятностей, а конкретно — его, Сашу. Но эти неприятности воспринимались не более чем досадные мелочи. Марина повела себя так, как и должна была повести. А как еще реагировать человеку, которого внезапно и дерзко обокрали? Ты пришел домой с работы, а там пусто. Имущество вынесли. Все, что заработано тяжким трудом. И самое ужасное — знаешь, кто это сделал. А вернуть свое не можешь, хоть и принадлежит оно тебе по праву. А вор еще и насмехается, потирая руки. А обидней всего — сама, собственноручно дала наводку, поспособствовала собственному ограблению. Можно было рехнуться от одних этих мыслей. Но Марина, к счастью, не рехнулась. Билась она долго, но безрезультатно. Потом вышла на работу и вскоре поняла, что ущерб не так уж и велик. Ну как они жили? Она на него работала, а он, гад, воспринимал это все как должное. В их тандеме она всегда была стороной активной и дающей, а он — милостиво берущей. И это было неприятно. Но так повелось с самого начала, Марина привыкла. Теперь привычку пришлось забыть, и по прошествии времени выяснилось, что в новой ситуации есть и преимущества. А вот она, гадина и шлюха, пусть хлебает. Это тебе не старик. Его самого содержать надо — все чаще мелькали злорадные мысли. И пусть потом ходит рогатый, все равно рога ты ему наставишь рано или поздно. В свое время она пыталась открыть ему глаза на Веркино прошлое, раздобыв соответствующую информацию, но эффекта не добилась. Ничего, сам, дурак, поймет.

Все эти дрязги и склоки продолжались около года, что, впрочем, не очень омрачало их счастье. После того как Марина успокоилась, никто им больше жить не мешал. С Михаилом все решилось без особых нервных затрат. Когда он приехал в очередной раз навестить Верку с дочерью, а скорее, просто к ребенку, Верка, пряча счастливую улыбку, сказала ему, что она влюбилась, нашла человека и теперь они живут вместе. Что ездить сюда ему не надо больше и помогать ей тоже не надо. Сама будет дочку растить. А ему — спасибо и пусть не обижается на нее. И что она очень счастлива. Веркины глаза сияли, в движениях появилась плавность. На Михаила смотрела другая, новая Верка. И он не имел к этому никакого отношения. Вскоре явился и виновник этих превращений. Пришел, как хозяин, хотя бог знает что творилось тогда в душе у Саши. Они уже стояли перед ним вместе, тот мягко обнимал ее за плечи, и видно было, что их не разорвать. С одной стороны, Михаил почувствовал облегчение. В глубине души он всегда ждал чего-нибудь подобного. И не удивился, когда увидел. Не так проста была сама Верка, если ей удалось влюбить в себя такого мужчину. Был он красив и неглуп, сразу чувствовалось. Такие и сводят женщин с ума. Но как Верке удалось свести с ума его, было непонятно. И семью свою мужик бросил, и сына. Ребенок маленький совсем, как и его дочь. Верка ему рассказала, не стала скрывать. Ребенок — вдруг вспомнил Михаил. Ведь это осталось главным, что тянуло его сюда. Дочь. Он не позволит им лишить его дочери. Он не позволит скрывать от нее, кто настоящий отец. Он уже привязался к ней, этому бесподобному ангелочку, его плоти. Она казалась ему совершенством, чудом. Неопытная мамаша Верка воспринимала ребенка спокойно, как должное, не видя в ней ничего особенного. Она ее просто любила, кормила и заботилась. Влюбилась вот, параллельно. А он считал, что они родили на свет чудо, до того она была хороша. Эта красота и погнала его сюда, точно. Не Верка, а мать ее, ослепительная женщина, виденная давным-давно, но облик ее прочно отпечатался в памяти. И дочь его была удивительно на нее похожа, уже сейчас он это видел. Такие же глаза, опушенные темными густыми ресницами, такой же маленький носик, идеальные пропорции маленького тельца, ручки и ножки будущей красавицы. Своего он не видел ничего. И Веркиного в ней было мало. Это она, Ирина, загадочным образом воплотилась в их ребенке.

Человек любит красивое, так уж он устроен. Любит иногда вопреки собственным интересам, даже жизни. Охотится за невиданной красоты алмазами, потом прячет добычу у себя и втихаря любуется. Пока следующий охотник не отберет. И тоже будет любоваться в одиночку. Красивых женщин в истории человечества тоже было украдено немало. За прекрасную Елену Троя столько лет воевала. И Михаил был не согласен просто так отдать свою дочь. Он понимал, что вырвать ребенка у Верки из рук не сможет. Устраняться тоже не хотел. Она будет его дочерью. Пока он жив, он будет с ней рядом. Или неподалеку. Он ее будет приучать к себе. А когда вырастет — посмотрим. Годы, к сожалению, уже ушли. Он вспомнил, как ему пришлось пережить неприятный момент. И как это Анька унюхала? Зазвала к себе и устроила выволочку. Ревновала, что ли, непонятно. А может, о Верке беспокоилась. Когда завязал он с Веркой свою интрижку, побаивался, что она узнает об этом. Но она часто была в разъездах, они долго не виделись. А потом Верка и родила.

— Ты мне объясни, зачем? Зачем ты, старый хрен, это сделал? Что тебя туда понесло? Любопытство замучило или еще что-нибудь? Зачем ты девчонке нужен? Влез, всунулся. Я тебя разве об этом просила? А теперь ребенок. Хоть бы следил за этим, идиот. Какой ты теперь отец, посмотри на себя в зеркало. Все ему неймется. Белые тапки пора покупать, а туда же.

Орала она долго на него, и была права. Но дело сделано. Он и сам не знал, как это получилось. Его и не спросили. Но теперь видел — зачем это получилось. Зачем он кобелировал вокруг молоденькой девчонки, забросив свои дела.

Жизнь возвращала долги. Верка, появившись на свет, изначально оказалась никому не нужна. Слава богу, нашлись люди, подобрали. А ее дочь оказалась нужна всем. Ей самой, Михаилу, Саше, который тоже полюбил девочку и возился с ней так, как не возился с собственным сыном. Дед с бабкой часто приходили поиграть с ребенком, приносили ненужные подарки, пытались потискать. Верка уже ревниво отбирала дитя, боялась, что испортят, заразят чем-нибудь. Просто боялась.

Так они и жили. В смысле, хорошо. Даже раздражали окружающих своим явным, наглым в наше время счастьем. Михаил продолжал упорно ездить по выходным, вывозя дочь в коляске. Привыкли. Он им не мешал.

Глава 22

Над Москвой в это раннее утро уже висел синий смог от машин. За последние несколько лет они переполнили все дороги, ездить стало куда трудней, даже ей, Ирине, водителю с тридцатилетием стажем. Молодые тупорылые хамы на новых машинах, зачастую пьяные, не признавали никаких правил дорожного движения. А может, просто их не знали. Стремились растолкать, подрезать, все гнали и гнали куда-то, куражились. А у них, в дачном поселке, стояла такая тишина, что ее хотелось черпать ложкой, как варенье из банки. Они недавно построили здесь дачу. Поселок был престижный, и влетела она им в копеечку. Но стоила того. Ирина сама занималась и строительством, и оформлением интерьера. Ей это нравилось даже больше, чем пользоваться потом результатами. Женька время от времени привозил гостей, и они долго ахали, глядя на каминные решетки, изразцы печей и картины на стенах. Штампованного модерна здесь не было. Современную технику запрятали подальше от глаз — во встроенные шкафы — так, чтобы можно было пользоваться и не портить интерьер. Глаз услаждали старинные вещи, сам дом напоминал замок. И в нем жила графиня — она, Ирина. В длинных воздушных платьях она по вечерам бродила по своему замку, садилась к роялю, играла. Развлекалась таким образом. Но все равно было скучно. В последние два года у нее появилось ощущение, что она больше не живет. Доживает. Достойно, красиво, утонченно — так, как и делала в своей жизни все. Апатия, про которую она часто с усмешкой читала в газетах и наблюдала в своей среде, думая, что это болезнь ленивых и тупых, теперь владела ею самой. Раньше у нее, как и у любого человека, случались приступы хандры, и она в таких случаях садилась за руль и ездила по Москве. Помогало. А теперь и ездить стало противно. Выпив кофе на кухне, она побродила еще по комнатам. Все безупречно. И сделала это все она, она создала для себя этот мир, обособленный от гнусной действительности. А сейчас он казался ей тюрьмой. Красивой дорогой тюрьмой, в которой она сидит добровольно. А куда идти? Слушать сплетни этих богатых дур, которые время от времени заполняли дом вместе со своими удачливыми мужьями? Она знала, благодаря каким моментам ловили они эту свою удачу, сколачивали свой капиталец. И сколько нахлебался Женька, мостя для нее дорогу в этот дворец. Она вспомнила свое детство. Их прошлое благополучие казалось ей теперь таким убогим. Нет, не зря все это было. Она объездила уже почти весь мир, сын ее живет в Лондоне, отдыхает она на лучших курортах, останавливается в лучших отелях, одевается в парижских бутиках. А с чего все начиналось? Эта квартирка, которую она снимала, тряпки от спекулянтов, вечные мысли о деньгах. Ирина взяла реванш у жизни. Полный. Нет, не совсем. Но об этом лучше не думать. Ей не в первый раз приходила в голову эта мысль. Почему ей не дано такой простой вещи? Ни разу в жизни она не любила. И даже не влюблялась ни разу так, чтобы забыть обо всем. Она прикидывала. На одних весах лежало все, что у нее теперь было, на других — мимолетное счастье. А вот могла бы или нет? Потом горько усмехнулась. Что сейчас прикидывать: могла — не могла. Если ей не дано любить, то и не надо. Сколько ждать? Ей сорок девять уже исполнилось, этот поезд давно ушел. Да и стоит ли сожалеть? Если бы и любила, это уже давно прошло бы. У нее есть нечто более прочное в жизни, чем любовь. Муж, сын, семья. И все она сделала правильно. Тут вспомнилась Верка. Надо сказать, что после посещения дочери Ирина в первое время частенько о ней вспоминала. Воспоминания приятными не были. Не зря она тогда так поступила. Жестоко, но не зря. Серая мышка, разве такой ребенок у нее должен быть? Сын не обманул ее ожиданий. Молодой красавец, сейчас там сводит с ума лондонских девиц. Остается надеяться, что найдет подходящую пару. А эта вульгарная девка была и осталась для нее генетически чужой, сделанной из другого теста, из какого — вспоминать не хотелось. Желания видеть ее вновь у Ирины не было. Материнские чувства, которых она побаивалась, когда ехала к Верке, молчали. Вспомнилась тетка. Как она ей тогда сказала? Что все правильно. Ребенку так лучше. Вот пусть и будет ей лучше. Живет нормально, не голодает. Денег она ей оставила. Если надо, еще даст. Уже четыре года прошло. Дочь ни разу не появлялась. Поняла, наверное, что не очень желанна. Ирина вспомнила, каким путем появилась Верка на свет, нагло поправ все законы физиологии… С тех пор организм ее ни разу не давал сбоев. Пятьдесят лет скоро, а все как по часам. Надо же было такому случиться. Она вспомнила, как Женька ее пытался уговорить родить еще. Ну уж нет. Как они жили в те годы, постоянно в страхе, и еще половину он от нее скрывал. Непросто достались эти деньги. И потом — ходить в третий раз с животом она категорически не хотела.

Подошла к зеркалу в старинной раме. Ни одной морщинки на лице. Шея, пожалуй, уже выдает возраст. И руки. Но не слишком. Ирина выглядела лет на тридцать пять. Причем без особых ухищрений. Модным методам она не доверяла. Звезды вшивали золотые нити под кожу, не отставали и богатые дамы, а ее редкую красоту время щадило. Ни подтягиваний, ни шелушений, ни лазерных шлифований. Ничего и никогда она не делала. Брезговала. Как побрезговала тогда делать аборт, не любила она насилия над собой. И собственный организм был ей за это благодарен. А тело, фигуру по-прежнему поддерживала в форме теннисом. Играла она прилично, на уровне перворазрядницы. Но ей не хватало спортивного азарта. Тело уже потеряло девичью плавность линий, зато было крепким, сбитым, никакого киселя на бедрах. Здоровье тоже ни разу в жизни не подводило. Нет, что ни говори, жаловаться ей пока не на что. Только почему на душе так тоскливо?

В тот день ей позвонила Алевтина. Старая знакомая, почти подруга. Ирина испытывала симпатию к этой женщине, хотя во многом ее не понимала. Впрочем, Алевтина наделала много шума в среде своих знакомых, и ее мало кто понимал, оставалось просто принимать все как есть. Умница, они вместе учились на одном курсе в университете, она много занималась наукой, сразу, как и Ирина, пошла в аспирантуру и защитила кандидатскую. Они вместе работали — Алевтина была очень увлеченным человеком, жить не могла без биологии. Писала статьи, корпела в лаборатории. Но и семью завести успела, двоих детей вырастила. Она успевала все. Горела. Бегала по выставкам, театрам, стирала пеленки. Непонятно было, успевает ли она спать в такой круговерти. Энергией природа ее наделила от души. Потом написала докторскую, защитилась. Приглашали ее работать за границу несколько университетов, но тогда это не поощрялось. Алевтина и сама не рвалась. Ей и тут было интересно. Материальная сторона жизни не трогала. Ну и что, что платья нет приличного, машины и всего остального. Вокруг нее постоянно все кипело, толклись какие-то люди, приводили к ней своих знакомых, те — своих, строились планы. На Алевтину слетались, как мухи на мед.

А два года назад она отмочила номер — ушла в монастырь. К постигшей ее внезапно вере она отнеслась так же, как и к науке, то есть ушла в нее с головой. И никакие уговоры не помогали, она их просто не слышала. Впрочем, и на вере в Бога можно сделать карьеру. Вскоре Алевтина была уже настоятельницей в монастыре — неслыханное дело для внезапно обратившегося в веру человека. От мирской жизни полностью она отказаться не могла, поскольку монастырь не висел в воздухе, а стоял на грешной земле, причем в плачевном состоянии. Его надо было восстанавливать, реконструировать и просто содержать. Денег у церкви на все это не хватало, поэтому Алевтине приходилось изыскивать их в миру. У нее было множество связей, она всегда легко находила контакт с людьми, и деньги давали многие. Новым бизнесменам было лестно и выгодно помогать церкви, играть в благотворительность. Кроме того, в последнее время вера в Бога непостижимым образом стала модной в безбожном обществе, где поминутно попирались не только законы божеские, но и просто человеческие. Впрочем, есть ли разница между ними, непонятно. Гремели выстрелы на улицах, исчезали люди, за небольшие деньги можно было убить кого угодно. Кровавые безбожники были, как правило, суеверны, даже сентиментальны. В церковь ходили охотно. Была у них такая игра, своего рода.

С Ириной Алевтина продолжала поддерживать связь. Несколько раз получала от нее довольно большие суммы. Впрочем, в корыстных мотивах ее трудно было заподозрить. Вдобавок, не для себя, для Бога старалась. Сейчас она пригласила Ирину приехать в монастырь. У них открывалась после реставрации новая то ли молельня, то ли часовня, Ирина толком не поняла. Ждали на праздничное открытие одного из высших церковных чинов. В свое время Ирина пыталась не то что обратиться к вере, а просто изучить предмет. Читала Библию, изучала историю религии. Получилось так же, как и с наукой. Интереса не возникло, и она забросила это дело, решив, что нечего себя насиловать. Если веры нет, то где же ее взять? А поехать посмотреть обязательно надо. Церковь сродни искусству. Что они там нареставрировали? Ирина любила рассматривать иконы и неплохо разбиралась в этом деле. Вдобавок, недалеко — километров девяносто по тракту. За полтора часа доедет. И с Алевтиной повидается. Она всегда заряжала ее своей энергией. И откуда она у нее берется, не человек, а вечный двигатель. Женька в Америке, приедет только через неделю.

Глава 23

Верка с семейством теперь жила по другому адресу. В соседнем доме. Наконец им удалось поменять квартиру. Впрочем, им и в той жилось неплохо, просто стало тесновато. Леночка подросла, и ее следовало отселить в отдельную комнату. Семейная жизнь по ночам протекала слишком бурно, и Верка боялась, что ребенок проснется и испугается. Медовый месяц затянулся почти на три года и, судя по всему, прерываться не собирался. Они были счастливы до неприличия, чем и изумляли всех знакомых. Конечно, абсолютно счастливым может быть только идиот. В течение года страсть просто пожирала обоих, и не было времени задумываться ни о чем. Потом они немного успокоились, поняв, что им больше ничего не угрожает. Семейные отношения стабилизировались, но не как обычно это бывает, а в более удачном варианте. Верка, завоевав свое сокровище, продолжала побаиваться, что кто-нибудь его отнимет. Саша оставался для любой женщины лакомым куском, хотя сам и не проявлял рвения по этой части, как и раньше. Она понимала, как и Марина, что тоже села в некотором смысле не в свои сани. Не пара она ему была. Но ухитрилась вести себя так, что тот об этом и не догадывался. Методы борьбы за семейное счастье и благополучие у каждой женщины свои. Верка боролась за него в основном в постели — там, где у нее были явные преимущества. Вдобавок этот метод отвечал ее собственным интересам. После постельных баталий ему не только не приходило в голову смотреть на других женщин, но и не было на это никаких сил.

Саша иногда подумывал, что тяжеловато жить в таком режиме. Но Верка не только брала — она еще и давала. И давала немало. Он чувствовал себя наконец мужчиной в полном смысле этого слова. Тем, кто может осчастливить любимую женщину.

Для себя из прошлой жизни она не оставила ничего, кроме редких занятий стрижками. Ни старых знакомых, ни тем более пьянок и гулянок. Те, кто знал ее раньше, изумлялись таким превращениям и втихаря ждали не без злорадства, когда же Верка отвяжется наконец. А ей и не хотелось. Вылупилась из нее в результате почти идеальная жена — без особых претензий, зависимая, или делавшая вид, что зависит, хозяйственная и домовитая. А что еще можно желать от жены? И Саша это вполне оценил. Посещали иногда мыслишки, что могла бы быть поинтеллигентней, но редко. Веркины достоинства перевешивали.

Два года назад Саше повезло. Он нашел наконец нормальную работу в совместной фирме. Два раза уже ездил в Америку, Верка скучала два месяца страшно. Но он был доволен. В доме появились деньги, и они начали копить на квартиру. Машину пришлось поменять, Лялька состарилась. Когда ее продавали, Верка даже всплакнула. Жалко было. Купили новую «девятку», и ездил на ней больше Саша. Недавно получил права, старался водить сам и не пускал жену за руль, если ехали куда-то вместе. Почувствовал себя хозяином. Верка не противилась.

Когда надумали покупать квартиру, долго колебались, трогать ли Иринину подачку. Оба брезговали. Саше было обидно за жену, им обоим деньги казались грязными. Потом плюнули и решили истратить. Зато квартиру купили большую, трехкомнатную, с двумя лоджиями. Сделали ремонт, купили мебель. Ну что еще можно хотеть от жизни?

Леночка росла в этом очаге любви. Теперь уже было явно видно, насколько она хороша. У ангелочка были огромные голубые глаза, льняные кудри до плеч. На ребенка глазели все, стоило ей выйти на улицу. Верка ее наряжала достойно внешности. Маленькая принцесса была спокойным ребенком, как и раньше. Неведомы им были ни детские болезни, ни сопли, ни расстройства желудка. Ребенок не болел ни разу за три года. В сад Верка ее не отдала. Необычность чада на этом не заканчивалась. Леночка долго не говорила. Верка начала уже беспокоиться — два года все-таки, уже пора. Но когда та начала говорить, то сразу полными фразами, и так тщательно выговаривала каждую букву, что потешно было ее слушать. И фразы строила не по-детски. Однажды к ним пришла в гости молодая пара, и ребенок вышел с Веркой встречать, посмотрел на гостей и внезапно произнес: «Очень рады вас видеть». Те от неожиданности обомлели. Видимо, сказался просмотр сериалов по телевизору. Верка питала к ним слабость и смотрела на мексиканские страсти вместе с дочерью. Она никогда не капризничала, плакала исключительно редко. Единственно, что Верку беспокоило, — плохо ела. Приходилось заставлять, уговаривать. Кормление длилось часами. Верка старалась впихнуть в дочь побольше пищи. И однажды та, особенно не возражая, просто в упор, молча стала смотреть на надоевшую ей мамашу. Взгляд был очень странный. Ребенок смотрел не мигая, и Верка почувствовала себя очень неуютно. Даже испугалась. Тут же прекратила свои приставания и пробормотала: «Ну ладно, ладно, не хочешь — не надо, иди играй». А потом долго сидела. Ощущения были неприятными. Ребенок так явно продиктовал ей свою волю одним взглядом, что она не посмела ослушаться. Вскоре это повторилось, когда Верка пыталась надеть на дочь теплую шапку. На улице было уже тепло, можно было и не заставлять, но Верка хотела обезопаситься от простуды, потом, как кролик под взглядом удава, тут же капитулировала. Ей было не по себе, даже обидно, что эта соплюшка так на нее влияет, но поделать она ничего не могла. Дочь она любила и гордилась ею, тем более что та росла такой красоткой. Верка чувствовала, чья это порода, но не хотела это признавать. А вообще-то главным в ее жизни был муж. Самостоятельная Верка теперь целиком зависела от него, подчинив свою жизнь его интересам, растворившись в нем без остатка. Ей сейчас смешно было вспоминать, как она трахалась с кем попало, как пьянствовала в гараже с дворовой компанией, как будто все это происходило не с ней, а было из другой жизни. Ее теперь устраивало все, и ни разу не посетила мысль, что она чего-то лишена. Начисто лишенная амбиций современных женщин, она не стремилась ни делать карьеру, ни вращаться в свете. Гости в доме появлялись часто, и это были Сашины друзья. Она их принимала с удовольствием, готовила, накрывала на стол, но в результате ждала с нетерпением, когда же они наконец уйдут. Их длинные разговоры нимало Верку не занимали, она в них почти не участвовала. Она ждала ночи. Саше иногда приходила в голову мысль, что Верка — просто самка. Она была ненасытна в постели. Но продолжала волновать его так же, как и в начале совместной жизни. Стоило ему посмотреть на Веркины ноги, он готов был тащить ее в постель, сгребая в охапку. Умела она и в постели завести его так, что он без устали, как молодой, занимался любовью. Может, она и была самка, но его самка. Он вдыхал ее запах и думал, что непонятно, как жил раньше без этой простенькой, тоненькой девочки. Сам в последнее время зажирел, заматерел, Верка его перекармливала, вечно стараясь подсунуть что-нибудь вкусное, жарила, парила и пекла.

Дочь Саша тоже любил. Она была частью Верки. Вдобавок уродилась такой куколкой. Сына иногда навещал. Марина собиралась выйти замуж, успокоилась. Но навещал больше из чувства долга. Не любил своего ребенка. Хоть и совесть мучила иногда, но ничего не мог с собой поделать. В последнее время они с Веркой стали подумывать о совместном ребенке. Верка не возражала. Квартиру купили, деньги Саша зарабатывал. Он знал, что Верка сможет спокойно произвести на свет еще одно дитя, без этого надрыва, длительных мучений. Ладная она была. Может, и к сыну он так относился потому, что тот появился на свет, принеся с собой не столько радость, сколько сплошные проблемы. Как будто этот свет изначально был ему не мил, и он изо всех сил стремился отравить жизнь родителям. Да и сейчас был хилым, часто болел. Марина все больше работала, а сейчас устраивала новую семью, и ребенка пестовала бабка. Три раза в больнице успел полежать. Жалко было мальца, но что поделаешь.

Михаил продолжал их навещать. Редко, но приезжал. В последний раз месяца два назад. Постарел сильно. Саша сначала видеть его не мог, но тот повел себя достойно, поговорил с ним. Сказал, что дочь не бросит, что бы они ни делали. Пришлось смириться. Он им не докучал. Забирал Леночку, гулял с ней. Два раза Верка отпускала ее в Москву, в цирки-зоопарки. Выторговала условие, чтобы он не представлялся дочери папой. Дядя Миша — и все. А то пускать не будут. Пришлось ему согласиться.

В эту субботу они собирались ехать в монастырь. Приходил Славка, Сашин приятель. Он был художником и в последнее время занимался реставрацией икон. Дело было прибыльным, как он уверял, и интересным. В небольшом старинном городке за двадцать километров отсюда был монастырь. Полуразрушенный, но уже действующий. В последний год Славка там и пропадал. Получил большой заказ. Взахлеб рассказывал, приезжая, о самом монастыре, о работе, о настоятельнице. Интересная баба. Доктор наук, профессор, бросила кафедру в университете. И муж у нее вроде есть, и дети имеются. Взрослые уже, правда. Живет здесь, в монастыре. Славка говорил, что живет, правда, без особых лишений. Компьютер у нее есть, факс, мобильный телефон — все, как в хорошей фирме. Делегации наезжают, гуманитарную помощь привозят, монашек приодели. Связи завела по всему миру. Шустрая тетка. Завтра церковный праздник и открытие нового иконостаса. Славка много икон там отреставрировал, а некоторые и вновь написал. Хотел Сашу с этой матерью Анастасией познакомить, ей какие-то программы для компьютера нужно сделать. Да и просто посмотреть интересно. История, старина. Саша с удовольствием вспомнил о новой машине. Теперь он, как нормальный мужик, сидит за рулем сам, возит жену и дочь. Тогда, вскоре после знакомства с Веркой, шел он однажды по улице с тренировки, вдруг машина затормозила, и из нее вынырнула Верка, замахала рукой. Он подошел, ревниво подумав, кто это возит ее по городу. Увидел, что Верка сама за рулем. Водила она лихо. Почувствовал тогда себя ничтожеством, хотя раньше к личному транспорту был совершенно равнодушен. И теперь не хочет, чтобы Верка его возила.

День назавтра выдался хороший, солнечный. Встали пораньше, позавтракали. Верка налила горячего кофе в термос, завернула пакет с пирожками и приготовила бутылку с водой для Леночки.

Городок был старинный и живописный. Стоял на холмах. Было в нем несколько церквей, разрушенных. Действующая осталась одна. Рядом протекала речка. Монастырь был недалеко от городка, у ворот уже было припарковано множество легковушек и автобусов, в том числе с иностранными туристами. Как раз высаживались японцы, щебеча и щелкая фотоаппаратами. У всех на лицах были наклеены улыбки. Славка обещал ждать у главного входа. Пока его что-то не было видно. Они вышли из машины. Японцы все как один дружно уставились на ребенка, зачирикали. Голубоглазая кукла тоже смотрела на них с интересом. Вот и Славка выбежал. Повел по территории, показывая здания. Обычно сюда не пускали. Потом увел Сашу, говоря, что, пока у матери Анастасии есть немного времени, он их познакомит. Саше стало смешно — с таким пиететом относился друг к этой верующей даме от науки. В принципе, это он ей нужен, а не наоборот, а тут еще с ее временем надо считаться. Они прошли в здание. Личный кабинет настоятельницы скрывался за новой дубовой дверью. Постучав, Славка довольно робко вошел и пригласил Сашу войти. Мать Анастасия по-мирски расположилась на мягком угловом диване, обитом кожей и, видимо, стоившем бешеных денег, и пила кофе. На столике стоял сервиз тонкого фарфора. Пила она его не одна, а в обществе дамы. Саша и Славка сразу впились глазами в эту даму. Она была немолодой, но и не старой. Среднего возраста, может быть, Сашиного. Царственный поворот головы от кофейной чашки — и они увидели лицо. На них смотрели большие серо-голубые глаза, на лице — маска равнодушной вежливости, и все равно было оно прекрасно. Настолько прекрасно, что невозможно было не смотреть, хотя оба чувствовали, что неприлично пялиться так долго. Представлять их не стали. Славка познакомил Сашу с матерью Анастасией, она взяла у него телефон и пообещала позвонить через день, после чего им оставалось только покинуть помещение.

Вышли оба какие-то задумчивые, потом посмотрели друг на друга. Наконец Славка сказал:

— Ну вот, я же тебе говорил. У нее тут такие люди бывают. Видишь, какая красавица! Интересно, кто такая? Раньше ее здесь не наблюдал, иначе бы запомнил. Но я постараюсь узнать, любопытно.

Потом они опять ходили по монастырю и присутствовали на службе во вновь открытом храме. Саша снова увидел даму, но уже издалека. Она стояла одна, затерявшись в толпе. Ему показалось, что она смотрит в его сторону.

Так оно и было. Только смотрела Ирина не на него. У него на руках был ребенок. Леночку пришлось поднять, чтобы не задыхалась внизу, в толпе. Она сидела тихо, положив голову ему на плечо. Верка стояла рядом. Ирина увидела их, когда толпа заходила в храм. Дочь она узнала сразу. А потом узнала Сашу. Значит, Верка вышла замуж за этого симпатичного мужчину. И вдруг он поднял на руки ребенка. Девочку-куклу. Красивую, яркую, как картинка. Это была Ирина, умчавшаяся на машине времени. Это была ее бабушка. Только еще красивей, еще ярче. Это были ее гены, украденные у нее обстоятельствами и природой и прижившиеся на новом месте. Ее серая дочь-дворняжка произвела на свет очередное чудо. Каким таинственным образом переплелись и сцепились хромосомы, эти ДНК и РНК? Единственное, чего ей сейчас хотелось, — это подойти и взять на руки эту девочку. Это ее, ее и ничье больше. Но было нельзя. Кроме того, было нельзя, чтобы Верка ее заметила и узнала. Надо было срочно уходить, и Ирина, прокладывая тихонько себе путь сквозь толпу, вышла на улицу. Ей было плохо. Впервые в жизни заныло в груди, где-то слева, закружилась голова. Она прислонилась к стене, боясь упасть, и долго стояла. Потом побрела к машине.

Медленно выехала на трассу. На душе была пустота. Потом поплыли воспоминания. Ее мать, оставившая ее так рано. Ее таинственное прошлое, эта темная история с отчимом, смерть бабушки. Она сама — молодая, одинокая. Сейчас она поняла, насколько всю жизнь была одинока. Семья, искусственно ею созданная и взращенная, никогда не заполняла ее душу. Она просто честно играла в ней свою роль. Так и не удалось ей никого полюбить, и постель для нее осталась просто атрибутом семейной жизни. Может быть, есть у них у всех порок? У всех женщин в их роду? Бабушка Анюта, Ирина, а теперь это милое дитя. Может быть, на них проклятие лежит?

Она уже давила на газ сильнее. Трасса была свободна. Машина скользила легко, набирая скорость. Куда неслась тогда Ирина, было неведомо. И непонятно было, почему она не свернула, когда на встречную полосу вылетел «КамАЗ». Могла, но не свернула. Раньше на дороге справлялась и с более сложными ситуациями. А сейчас не справилась. Или не захотела. Может, не захотела жить, увидев, что ее повторили вновь, и все началось с начала. Удар был очень сильным, и руль вдавился в грудную клетку. Умерла она мгновенно. Прекрасное лицо при этом не пострадало. И совершенно седой Женька бесконечно гладил его, сидя у гроба. Все равно не удержал, ушла. Он так и не привык, что эта женщина ему принадлежит.

А маленькая Леночка и Верка так ничего и не узнали. А если бы и узнали, им было все равно.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ольга Сенько
Красота в наследство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23