Станислав Токарев

Вакантное место

1

Соколов продал ботинки. Он продал их потому, что накануне встретил на улице двух — двух подряд! — молодых людей в таких же точно узких, гнедых, со скошенными каблучками, итальянских. Неповторимость в одежде и обуви была если не принципом, то, во всяком случае, невинной слабостью, которую Соколов в себе любил и лелеял. И он решил расстаться с ботинками.

Он предложил их Ольшевскому. Ольшевский долго выворачивал карманы, собирая нужную сумму. Его большие уши медленно накалялись.

— Брось, — улыбнулся Соколов, показав ямочки на крепких, первосортных щеках. — Пятерки не хватает? Застрелись. После отдашь. Лучше примерь.

И сощурился иронически на неуклюжие узелки-бантики, которые получились в суетливых пальцах Ольшевского.

— Пройдись. Ну, даже походка другая. Благородный олень. А пятерку после отдашь.

Ольшевский не хотел быть должником Соколова. Он пошел по треку — разыскивать, у кого водились деньги. И встретил Калныньша. Калныньш считался человеком состоятельным.

— Эти ботинки? — спросил Калныньш. — Пожалуйста, покажи.

Долго мял верх и выщелкивал подошву, будто не видел, что Ольшевский пританцовывает в одном носке на сырой вечерней траве.

— Красивая продукция. Не так прочная. Моим пять лет. Смотри.

И выставил ногу в расшлепанном, но аккуратно смазанном утконосе фабрики имени Капранова.

— Извини, пожалуйста. Деньги не дам. Думаю, не надо дать.

Уговаривать его было бессмысленно. Не раз проверялось. Пятерку Ольшевский достал, но на жмота Калныньша обиделся.

2

«Нынешнее первенство страны по велосипедному спорту на треке является одновременно и отборочным соревнованием к предстоящему через два месяца во Франции чемпионату мира. Надо сказать, что сейчас в нашей сборной вакантно только одно место — участника спринтерской гонки. Бессменный за последние годы чемпион страны Павел Соколов в текущем сезоне несколько утратил свои боевые качества. Однако ему на смену подрастает совсем юный спринтер Андрей Ольшевский. И вторую молодость переживает ныне прославленный ветеран Айвар Калныньш. Эти трое на чемпионате будут оспаривать между собой не только золотую медаль, но и путевку на первенство мира».

«Советский спорт»

3

Калныньш прочел статью на стенде по дороге в молочную кухню, куда ходил каждое утро за питательными смесями для своего полугодовалого сына. Смеси выдавались в крохотных бутылочках с делениями на боку и горлышками, приспособленными для надевания соски. Теща сшила Калныньшу маленькую сумку и вышила на ней крестом фантастические образы неземной флоры — подсолнухи с фиолетовыми лепестками. Высокий, широкий и плотный, Калныньш выглядел очень забавно, когда шел по переулку, неся в отставленной ручище эту детскую сумку и боязливо обходя прохожих, большинство которых едва доставало ему до плеча.

Старухи в очереди за смесями доброжелательно хихикали над ним и философствовали о том, как везет в мужьях скверным бабам (жена Калныньша почему-то в их представлении была вовсе не сахар) и как не везет — хорошим, то есть старухиным дочерям, мужья которых были как на подбор охламонами и выпивохами. А после одного небольшого происшествия старухи начали относиться к Калныньшу и вовсе покровительственно. Раз он занял очередь и побежал в булочную. Когда же вернулся, очередь прошла. Он опять кротко встал в хвост и стоял бы до конца, если бы запомнившие представительного мужчину бабки не прикрикнули на самую сварливую и супротивную и не заставили его буквально силком вперед них получить бутылочки. Калныньш молча умостил покупки в заросли странных подсолнухов, пожал, пробираясь к выходу, руки десяти старухам — одной за другой, а остальным просто помахал скрещенными ладонями, как, бывало, с пьедестала почета. Самая сварливая даже растрогалась и сморкнулась в конец головного платка.

Статью в «Советском спорте» Калныньш прочел внимательно, медленно шевеля губами, хотя давно уже понимал русский язык так же легко, как и родной латышский, а последние годы и думать стал по-русски. Только отдельные предметы и явления сохранили для него памятные с детства латышские названия, и он их мысленно переводил, случалось даже с трудом. Но поскольку он вообще говорил мало и медленно, запинок никто не замечал.

Особенно внимательно прочел он тот абзац, где упоминались фамилии Соколова, Ольшевского и его и где с газетной прямолинейностью формулировалось то, что с конца нынешней зимы осложнило взаимоотношения между ними.

Сегодня утром, встав с постели, протянув палец навстречу крохотным розовым копиям собственных рук и сказав «здравствуй, молодой человек» (на счастье, Клавдия была на кухне, и «опять, не помывшись, к ребенку лезешь» не раздалось), Калныньш вышел в коридор. Здесь он встретил соседского сына Алешу и тоже сказал ему «Здравствуй, молодой человек», протянув, правда, уже всю ладонь к ладони Алеши, донельзя перемазанной после чистки и наладки детского велосипеда «Орленок».

— Ну как, дядя Айвар, вы едете во Францию? — спросил Алеша.

— Если бог даст, — ответил Калныньш, поскольку не любил ни утверждать, ни отрицать того, что еще на самом деле было неясно. Но, решив, что такой ответ может обидеть Алешу, которого он любил и уважал за искреннюю заинтересованность спортом вообще и велосипедным в частности, Калныньш подумал, задержав на это время руку мальчика в своей, и сказал определеннее и откровеннее:

— Мне очень хочется. Но я должен быть самый сильный. Тогда поеду.

Двенадцатилетний Алеша, конечно, не знал, да и не мог знать, того, что высказал Калныньш этим своим «очень хочется». Мало — хочется. Ему просто необходимо было именно в этом году попасть в сборную. Именно в этом. Именно сейчас.

В свое время он уехал из Вентспилса в Москву, к Клавдии, без особых душевных терзаний. Он был сиротой и понимал, что за словами «я не могу бросить маму» стоит нечто большее, чем женский каприз. Спортсменом он тогда был в расцвете сил, чемпионом страны, подающим надежды педагогом, и, если бы надавил как следует, не жить бы им сейчас хотя и в малонаселенной, и в новом доме, но все же в общей квартире, в одной комнате. Калныньш давить не умел, да и по-русски не мог тогда двух слов связать, а если горячился, то вообще «ревел, как бугай» (выражение Клавдии). Поэтому он, как и в молочной кухне, просто встал в очередь и стоял до сих пор. Но родился Дзинтарс (он же почему-то Миша, хотя латышское имя очень красиво, в переводе «янтарь»). Но Клавдия тосковала по своей работе (хотя ему, Айвару, непонятно, почему разносить почту по квартирам интереснее, чем дома читать сочинения классиков). Но теща бывала только наездами, а большую часть времени пропадала у родственников, поскольку на раскладушке спать отказывалась (в чем была совершенно права). И, наконец, соседи, задевая головами пеленки, развешанные на кухне, хотя и не ворчали, но делали страдальческие лица (а могли бы ворчать и были бы правы). Словом, жизнь становилась все невозможней.

Преподавателю детско-юношеской спортивной школы Калныньшу отдельная квартира в новом доме была обещана твердо. Однако он знал цену твердым обещаниям работников хозяйственного управления своего спортивного общества. Знал, что в том случае, если плюс ко всем его заслугам и обстоятельствам фамилия «Калныньш» появится в списках сборной команды страны, моментально и чуть ли не автоматически придут в действие некие рычаги и шестерни, которые значительно сократят время ожидания заветного ордера. Кнопкой же, которая пустит в ход рычаги и шестерни, будет издавна сложившееся и в общем правильное мнение, согласно коему человек, призванный защищать честь страны на спортивном поприще, должен как можно быстрее получить условия, необходимые для подготовки к защите этой чести. Если же Калныньш на сей раз в сборную не попадет, то, вполне возможно, механизм сработает не на него, поскольку непременно найдется какой-нибудь иной спортсмен, которому тоже потребуются условия. И ордер получит он, а очередь Калныньша отодвинется ступенькой ниже, как уже случалось прежде. И Клавдия, узнав о новой отсрочке, долго не будет разговаривать с мужем, а будет только вздыхать — шумно, гневно и справедливо.

На обратном пути Калныньш снова постоял перед газетой. И пошел домой, говоря себе: «Ты, старый глупец! Если ты отдал жизнь тому, чтобы ездить на велосипеде и учить этому не очень умному делу других. Если в юности ты бросил рыбацкое ремесло, в котором был бы уже солидным человеком, бригадиром, получал хорошие деньги и имел квартиру. Если так, то добейся своего, добейся. У тебя еще много сил, а твой дед, когда ему исполнилось шестьдесят, поднимал на плечи баркас. И его никто не кормил апельсинами. А твоя замечательная жена покупает тебе апельсины, хотя они не дешево стоят. Так добейся, старый глупец, добейся, иначе я не дам даже копейку за твои огромные ноги».

Он произнес эту речь по-латышски, как всегда в минуты самых важных и откровенных разговоров с собой. И сердясь на себя, даже тряхнул сумкой с бутылочками для Дзинтарса. Испугался, встал посредине тротуара и начал осматривать их одну за другой.

4

— Адик, ты никуда не уходишь?

— Нет, ко мне придет Васька.

Он терпеть не может домашнего «Адик» — «Адриан» по паспорту. Андрей — только так. Имя для мужчины. Он перекрестил себя, когда кончил школу и пошел работать грузчиком.

Грузчики дирекции передвижных выставок и панорам именуются в штатном расписании музейными работниками — «музрабами». Но это только для папы и сестры утешение. Грузчик есть грузчик, вполне мужская профессия.

Кончать школу было муторно. Он чувствовал, что вырос из нее, как вырос из своей парты, на крышке которой два года назад некий паникер вырезал перочинным ножом «мама, я хочу домой». Пацаненок-маляр, заляпанный охрой и веснушками, свистел за окном и щурил рыжий глаз на дядю в форменном пиджачке, укрывшегося от взгляда математички за бруствером чужой спины.

Андрей думал, что грузчики — это немолодые небритые ханыги, «на троих за углом». Были там и такие. А были плечистые мальчики в джинсах и чистых ковбойках. Целая бригада ковбоек. Они, когда Андрей пришел в Манеж, где оборудовалась очередная выставка, обедали. Сидели на ящиках у служебного входа, жевали домашние бутерброды, запивали их из горлышка безалкогольным напитком «Освежающий». Один листал учебник по органической химии. «Эти стаж для института зарабатывают», — сообразил Андрей, заранее решивший, что в ближайшее время — никаких вузов, поскольку культурный рабочий со средним образованием, спортсмен, общественник и оптимист без отклонений в сером веществе тоже вполне положительный герой нашего времени. Так и было сказано в ответ на упреки домашних.

Пока парни обедали, другие грузчики, действительно немолодые и небритые, таскали мимо здоровенные ящики. Таскали-таскали, потом один не выдержал, подошел к ковбоечникам, подбоченился:

— Че, от работы кони дохнут, да?

Тот, к кому обращались, невозмутимо жуя, ответил:

— Кони, друг мой, дохнут главным образом от собственной серости.

Повернувшись к некоему Толе, он вежливо попросил пригнать «тачку». И через минуту аккуратненький Толя возник в дверях, стоя в небрежной позе на столь же аккуратном электрокаре. Ящики были выгружены в два счета.

В такую вот бригаду попал Андрей. Его встретили хорошо, только парень с челкой, похожий на бодрого киногероя, похожего, в свою очередь, на сто других бодрых киногероев, с ходу щелкнул пальцем по мастерскому значку, который Андрей на всякий случай привинтил к рубашке — пусть знают. Андрей отстранился, и парень деловито спросил:

— По какому виду?

— Вело, — веско ответил Андрей.

— Понятно. Точильщик. — И парень, втянув живот, сказал еще, что у него, между прочим, первый разряд. Только по другому виду. По фехтованию.

— Понятно. Шашлычник, — в тон ему ответил Андрей.

Собеседник белозубо захохотал и сделался еще больше похожим на сто красавцев.

Бригада работала быстро и квалифицированно. Ей в основном поручалась упаковка разных тонких и хрупких штук, привозимых на выставки стекла или керамики. Остальные грузчики с таким разделением труда соглашались. От долгого таскания тяжестей пальцы их огрубели, а кое у кого по причинам личного характера еще и тряслись. Ставки были вполне приличные. Мальчики время от времени приглашали в кафе молодых музейных искусствоведш, чье жалованье не допускало никакого гусарства. Искусствоведши ходили охотно, потому что мальчики были вполне воспитанными, ничего лишнего себе не позволяли, но умели проникнуть в любой переполненный ресторан, а о живописи и скульптуре разговаривали так, что послушали бы все эти заслуженные деятели кисти и мольберта, какой убийственный разбор учинялся их полотнам, снятым с подрамников и отправленным, к пылкой радости трудящихся, куда-нибудь в Кинешму с передвижной выставкой.

А еще в перерыве ночной смены они устраивали гонки электрокаров вокруг Манежа. А еще судили обо всех событиях внутренней и международной жизни безапелляционно и несколько иронично, что свойственно людям сильным и вполне независимым. Они ценили свою независимость, свою «свободу воли», как выражался Глеб Кострикин, тот самый, который твердо знал, отчего дохнут кони. Он говорил: «В наш суровый кибер-век вопрос стоит так: кто кого создает — ты машину или она тебя. Ящик, маг, кар — они могут тебя подмять, и ты — раб. Ты игрушка своих игрушек, ясно? А свободу воли имеет тот, кто обладает социальной функцией производителя, а не потребителя».

Он штудировал работы современных философов и социологов, писал на полях саркастическое «элементарщина», собирался в институт радиофизики, телемеханики и автоматики. Андрею она говорил своим вечно насмешливым тоном: «Иди в инфизкульт, старина. Во-первых, если тебя интересуют колеса, то пусть колеса, но хоть голова будет малость впереди руля. Во-вторых, пусть будут колеса, но пусть и стипендия — так я ставлю вопрос».

Однако дома Ольшевский-дед каждое утро принципиально спотыкался о велосипед Ольшевского-внука. Ольшевский-дед преподавал русский язык и литературу в фельдшерско-акушерском техникуме и, может быть, поэтому часто бывал патетичен. Он утверждал, что институт физкультуры — скопище оболтусов, которым лень искать подлинное место в жизни, которые боятся трудностей. «Бегут трудностей» — так выражал он свою мысль, возвышенно и архаично.

— Почему бы тебе не пойти, например, в духовную семинарию? — спрашивал он с дьявольским сарказмом.

— А что, дед, может, правда, махнуть в семинарию? Говорят, там очень приличная стипендия.

Дед начинал кричать. Он кричал, что нечем Андрею гордиться, нечем, что в пятнадцать лет, не в девятнадцать, как некоторые, а в пятнадцать, он, дед, работал у нэпмана и делал пружины, вручную делал дверные пружины и зарабатывал себе на хлеб, но при этом он еще писал стихи. И о том, что он и его друзья были мечтателями, они мечтали освободить Индию от гнета англичан, они бегали по Москве, узнавая, где можно изучить язык хинди, и ребрами ладоней они выстукивали края столов, чтобы сделать себе крепкие мозоли для приемов джиу-джитсу, но не просто так, не от скуки и не от глупости, а во имя борьбы с колониализмом.

Узкой, желтой от табака ладонью дед начинал стучать по столу и стучал все громче и быстрее, оглушительно рассуждая о том, почему так черства, так эгоистична современная молодежь, почему у нее ледяная рыбья кровь и нет ни малейших способностей ко взлетам духа, и как хорошо, что Адриана не видит покойная Октябрина. Мать, известный археолог, погибла в автокатастрофе — как раз в тех горах, где почти безвылазно жил теперь, продолжая ее дело, отец, При напоминании об этих обстоятельствах Лена, старшая сестра, вынимала из буфета пузырек и, прижмурив глаз и закусив кончик языка, начинала капать в граненый стакан валерьяновые капли.

Как-то раз Андрей спускался по лестнице — шел на тренировку. Осторожно ведомый за руль и седло, мягко прыгал на ступеньку и тихо чиркал по ним туклипсом его велосипед. Внизу, в пролете, услышал он знакомую одышку. Дед брел, отклонив вбок лысину и плечо, будто нес полное до краев ведро, а не ветхий дерматиновый портфель. В колодце пролета виднелись пыльные плитки вестибюльного пола и концы ботинок — шеренга концов ботинок, черных и узких, самодовольно задранных и тупо вывернутых носками внутрь. Они преграждали деду дорогу, они не шелохнулись, и он переступил их все по очереди. И когда его одышка послышалась площадкой выше, вслед раздался и взлетел по пролету троекратно усиленный и искореженный смех, рык и даже взвизг.

А Андрей — ничего. Он просто поздоровался с дедом. Просто взвалил велосипед на плечо — так было удобнее. И просто задел — нет, провел, смазал мимоходом задним колесом по всей шеренге, только по мордам: по прыщам, по жидким эмбрионам усиков и бакенбардов, по губам, по соплям — шиной, спицами, втулкой. Кому чем попало. И они не пикнули. Они знали: его мастерский значок не на базаре куплен.

— Адик, так ты никуда не уходишь?

Андрей вздыхает.

— Ну говорил уже, ну говорил.

Старшая сестра Лена ходит по комнате и страдает. Она до того, бедная, страдает, что даже не вытерла пыль с пианино, просто вывела пальцем на крышке «Пыль». У нее много поводов для страданий. Она толстая, а в городе духотища, а первую главу диссертации надо сдавать через неделю, а она все в своей жизни всегда делала в срок, за что вознаграждена пачкой похвальных грамот, бережно хранимых дедом, университетским дипломом с отличием, компенсированным пороком сердца и полным отсутствием перспективы выйти замуж. Лена — философ, и диссертация ее называется так: «Проблема счастья в современной этике». Все трамвайные, троллейбусные и автобусные билетики, оказавшиеся счастливыми (сумма трех первых цифр равна сумме трех последних), Андрей регулярно притаскивает ей. Но семья не понимает юмора. Дед принимается кричать: «Невежество, которое еще кичится невежеством и не желает взглянуть в зеркало, дабы узреть свое тупое лицо!» «Дабы узреть» — чего уж больше! А сама Лена каждый раз кротко и монотонно объясняет Андрею, что совпадение цифр — явление совершенно не случайное, а периодически повторяющееся по теории вероятности, но к философской проблеме счастья оно совершенно никакого отношения не имеет, так как представляет собой закономерность иного порядка.

В настоящий момент Лена страдает еще и потому, что оба стола, обеденный и письменный, и диван отягощены материалами ее диссертации, а сейчас придет Вася Матвеев и устроит из этого теоретического кавардака вполне практический.

А вот и Вася. Святой человек, слесарь-новатор, тренер-общественник.

— Зачем тебе усы, Вася?

— Треп твой оставляю без внимания. Здравствуйте, Елена Борисовна. Как наука? Продвигается?

Трудно ей продвигаться, если Васька оседлал целую стопу бумажного счастья, а Елена Борисовна по деликатности стыдится ему об этом сказать.

— Трепач, газету читал?

Вася имеет в виду одну-единственную газету — «Советский спорт». Если он говорит «журнал», значит, речь идет о «Технике — молодежи».

— Гляди, чего тут пишут. На первенство мира попадает чемпион страны, точно и без дураков, по-честному. Вот говорил я, надо было нам с тобой прошлой осенью на юг ехать. Говорил — брось свою Прибалтику, тебе фрукты нужны, витамины, я бы тебе там весь организм перестроил.

— Тихо, Вася, не кипи, у меня организм — вот! — как часы.

— Чего ты в грудь стучишь, лопушок? Физиологии не знаешь. Это все футляр, оболочка. А главное что?

— Я так думаю, Вася, главное — душа.

— Трепло. Главное — система питания. Не послушал ты меня прошлой осенью. Ну ладно. Значит, так. Шлем я тебе сделаю из поролона: на двадцать граммов легче. Ты это представляешь себе? Я коврик в «Детском мире» купил такой — закачаешься. Теперь — колеса возьмешь мои. Они тоже легче. Для тебя скорость главное. Ты мимо всех с ветерком пойдешь.

— У Айвара, говорят, сейчас тоже ход приличный.

— Его ход я знаю, я на тренировках его смотрел. Он сейчас на зубах идет, вот-вот сорвется. Как ни говори — возраст. А Сокол нынешний год вообще завял. Самое твое время. Эх, Андрюха, ты бы знал, как я хочу, чтобы ты попал! Всем бы нос утер.

— Я, что ли, не хочу?

— Ты… Я даже не знаю, как тебе сказать. Бывает — есть запал, а бывает — нет, и все тут. Я уж вижу, вот стал ты губы кусать, значит, подошло тесто, а иной раз прямо хоть дрожжи подкладывай.

— Васенька, для тебя мне ничего не жалко, гляди!

Андрей свирепо мнет и терзает зубами нижнюю губу, трясет головой и рычит.

— Трепло, — грустно говорит Васька Матвеев.

5

Соколов вышел на балкон. Ветер дружески шлепнул его по голой груди, пощекотал влажные от сна подмышки, и Соколов засмеялся. И стал делать зарядку, глотая огромные куски прохладного и шумно выталкивая струи горячего воздуха. Потом он надел кроссовки фирмы «Адидас» и спустился во двор, весело пожелав доброго утра лифтерше, вязавшей на пороге чулок. Здесь он размялся как следует: сначала пробежался в ровном темпе, потом — высоко подбрасывая колени, потом прилег на газон и бессчетное число раз отжался от земли, вминая ладони в трефовые листья клевера и бойкую желтизну молодых одуванчиков. Словом, он добросовестно проделал все то, что каждое утро придавало его небольшому, гладкому и сильному телу привычную тугую бодрость.

Раньше, когда он только поселился в этом доме, соседи приклеивали носы к оконным стеклам, наблюдая за чудаком в тренировочном костюме. Теперь привыкли. И если заслуженный мастер спорта не маячил утром во дворе, значит, этот заслуженный мастер был на сборе или на соревнованиях. Может быть, даже за рубежом, в Милане или Льеже, и, значит, вернувшись, он поболтает с дворовыми доминошниками о политике и вообще о заграничной жизни и подарит им пепельницы с эмблемами авиакомпаний или заковыристые авторучки, которые лучше не показывать детям.

Завтрак Соколов делал себе сам. Он любил готовить и умел, и не только пельмени и вареники, но даже вполне экзотический узбекский плов, для чего на кухне хранились чугунный котел и в жестяной банке особые травки, употребляемые в качестве специй. Но завтрак был скромен: яйцо, овсянка, яблоко. Режим.

За завтраком он старался не думать и все же думал о том, о чем думать вовсе не следовало. Это правда, что нынешним летом у него не клеится. Но ничего, ничего, просто весной на оздоровительном сборе он обожрался чебуреков, а потом малость болел и филонил, но это ничего, ему еще далеко до последнего круга, и он сказал Кольке Букину, который числится его тренером, хотя тренируется Соколов сам, поскольку знает все о себе лучше Кольки Букина, — так вот, он сказал, когда Колька пристал к нему со своими сомнениями и опасениями: «Оставь, Николай Иванович, не нервничай, у меня нормальный сон и аппетит и спирометрия восемь пятьсот. Физиологией установлено, что за спадами следуют подъемы, а я за физиологию отхватил пятерку, так что все будет в ажуре».

Газету «Советский спорт» он полистал и завернул в нее грязное белье. Придет Иринка — надо будет ей сказать, чтобы сбегала в прачечную. Женщинам, подумал он, лестно ухаживать за нашим братом, им кажется, что это дает им какое-то право на нас, и пусть себе кажется — нас от этого не убудет.

Потом выяснилось, что все галстуки мятые, и любимый в том числе — темно-зеленый с узкой красно-белой полосой, под серый костюм. А вечером выступать на телевидении. Телевизионщики Соколова любят. Они говорят, что у него телегеничная улыбка. И потом он умеет излагать без бумажки: «Друзья, шансы у нас на первенстве мира хорошие. Да и как они могут быть плохими, когда за плечами каждого из нас миллионная армия физкультурников, когда такая у нас замечательная смена!..» И все такое в этом духе. «Спасибо за внимание». Ему даже сказал один из этих ребят-телевизионщиков, этакий хвощ, которому лестно звать его просто Павликом. «Павлик, — он сказал, — кончишь со своим спортом — иди к нам в комментаторы. Слушай, Павлик, у тебя дар интимной беседы со зрителем, это же редкость! Слушай, оформляйся».

Подождут, подождут. Мы еще посмотрим, кто «утратил боевые качества». А Иринке следует выдать за мятый галстук. Пока же его нужно сунуть между страниц какой-нибудь книжки потолще.

Книги стояли на полке, за протертым до блеска стеклом, в ряд, по линеечке. Учебники за первый курс — в розовой обертке, за второй — в синей, за третий, только что законченный — в желтой. Соколов сравнительно поздно поступил в институт физкультуры, поздно, как писала мать, «взялся за ум», но взялся всерьез и на полную катушку. Он считал, что поскольку он личность незаурядная и на виду, то зазорно ему перебиваться на троечках, и, когда некоторые болевшие за него преподаватели оказывали ему снисхождение на экзаменах и зачетах, супил брови и тонким чеканным голосом шпарил по билету до конца. Кроме же всего прочего, к получаемым знаниям он относился с обстоятельной запасливостью — понимал: спортивный и студенческий век короток, придется в конце концов уходить на тренерскую, а тренер сейчас нужен подкованный, и мало ли громких имен сгинуло потом бесследно за канцелярскими столами.

Ничего лишнего не было на полке. Учебники. Словарь иностранных слов и «Крылатые слова» — тоже очень полезная вещица. Всего этого для галстука было жалковато. На счастье, Иринка притащила вчера и забыла пухлую, растрепанную, с подчеркнутыми строчками и надписями на полях разными карандашами и почерками «верно!» и «все мужчины подлецы» книгу под названием «Американская трагедия». Трагедия пришлась кстати.

Потом Соколов снова спустился во двор, вывел из гаража свою «Волгу» и принялся бережно и нежно протирать стекла. Вокруг тут же собралась поглазеть на знаменитого спортсмена стайка серьезных и робких пацанов, и их нестриженые головы отразились в черной лакированной поверхности крыла, словно растянутые в стороны за уши.

— Пошли, пошли, пошли, — не оборачиваясь, пробубнил Соколов. — Вы мне тут обсопливите все.

Почувствовав, что он шутит, пацаны заухмылялись, но все же на всякий случай отступили немного назад.

Соколов сел в машину, завел ее и сказал ребятам, что он прокатит их как-нибудь в другой раз, сейчас ему некогда. В действительности никаких абсолютно дел у него не было, просто скверное настроение, хотя он и пытался с самого утра перешибить в себе беспричинную эту хандру, а когда он хандрил, то целыми днями колесил по городу — только и всего.

Заметочка в газете сделала свое дело. Прежде, бывало, целый день звонят ему разные друзья, предлагают смотаться туда-то и туда-то, а сегодня он никому не понадобился даже в качестве шофера собственной машины. И очень хорошо. Учтем. Запомним. Даже Борька Быбан, гад и последний подонок, не показывает носа и не предлагает своих услуг. Борька знает, когда ему появляться. Вот вернемся из Франции, привезем кое-какие шмотки — Борька тут же возникнет на пороге, ликующе вопя: «Старче, где ты скрываешься? Мои кадры оборвали все телефоны». Учтем, учтем.

Он ехал, и мимо мелькали витрины с ботинками, пиджаками, пирамидами сгущенного какао, размалеванные фанерные афиши кино, призывы страховать свою жизнь, летать на самолетах, подписываться на журналы, киоски, тетки в белых куртках, торгующие пирожками и мороженым, бульвары, пестрые от солнца и детских колясок, синие мотоциклы ГАИ, площади с памятниками и без памятников, улицы, переулки, дома. Соколов ехал, сворачивал, тормозил на перекрестках, и снова мягко бежала его «Волга», и светофоры озаряли ее сутулую черную спину зеленым светом удачи. А ехать ему, в сущности, было абсолютно некуда.

6

«Они не родственники, они всего лишь тезки. Кроме имен, нет ничего общего между спринтом велосипедным и спринтом легкоатлетическим или конькобежным.

Представьте, что вы видите на гаревой дорожке стадиона странную картину. Бегуны не срываются с колодок, не набирают стремительно темп, но медленно, плавно лавируют, выписывая вдоль и поперек дорожек сложные вензели, минутами почти замирают, лишь обозначая, как говорится, бег на месте.

Ни на гаревой, ни на ледяной дорожке такой картины вы не увидите. Только на велосипедном треке. По-русски мы называем трековый спринт гонкой на скорость. Это не совсем точно. Современный велоспорт имеет четыре скорости: собственно скорость, скорость маневра, скорость реакции и скорость мысли. В легкой атлетике и коньках царит скорость чистая. Королева велоспринта — ее величество Тактика.

Двое на старте. Звучит выстрел, и осторожно, как бы крадучись, они трогаются с места. Они не сводят глаз друг с друга. Сдержанность в движениях и огромная внутренняя напряженность. Так стрелок ведет мушку к яблочку. Первый круг — экзамен на нервы.

Звон колокола тревожит и предупреждает. Второй круг. Последний. Финишный. Тот, кто идет вторым, на вершине виража чуть приотстает и сворачивает вниз, влево. Прорваться сейчас к бровке, прочно „оседлать“ ее, не пропустить вперед соперника и броском на последней прямой выиграть заезд, видимо, это входит в его задачу. Умудренные теоретики называют такую схему „работа первым колесом с акцентом на последней прямой“.

Действие рождает противодействие, и план наталкивается на контрплан. Первый гонщик начеку — он вовремя отреагировал и прикрыл своим телом, своей машиной путь к заветной бровке. У второго крепкий характер. Он круто меняет курс. Его путь должен лежать теперь вправо, к вершине. Вправо, а потом влево и вниз — все-таки вниз, на бровку. Но снова соперник принуждает его отказаться от этого замысла.

И странно: второй притих. Он мирно „сидит на колесе“. Он склонил голову, и на лице полное, безмятежное спокойствие. В чем дело? Противник пытается оторваться. Мгновенно — словно электролампочку включил. И выключил. И оглянулся. Нет, вот он, упрямый второй. Его колесо — в кильватере. Значит, он затаился до поры до времени. До последнего виража и последней, финишной, прямой.

Серый, круто изогнутый бок виража заставляет гонщиков идти на высокой скорости почти параллельно земле. Спринт на треке — высший пилотаж велосипедного спорта. Тот, кто шел вторым, сейчас поворачивает по большему радиусу. Его путь длиннее, и зрителям кажется уже, что он проиграл. Лишь у соперника дрогнуло сердце да понимающе переглянулись в ложе тренеры и судьи. Они-то знают, в чьих ножнах более надежное оружие — финишный спурт.

Прямая. Спортсмены пригнулись к рулям. Нет, „пригнулись“, пожалуй, звучит слишком слабо. Их тела — древки натянутых луков. Мускулистые руки буквально швыряют вперед стальные рамы машин. Просвет всего лишь в колесо определяет победу.

Прежде, лет десять назад, все выглядело проще. Строже и суше — параграфы правил, беднее — арсенал приемов. Все сводилось к одному: кто быстрее на последнем круге. Айвар Калныньш, чьи первые победы относятся к этому времени, как раз и воплощает сейчас открытую, благородную и бесхитростную, но несколько лобовую, по мнению молодежи, манеру езды лучших мастеров прошлого.

А потом появился Павел Соколов — коротенький, лобастый, отчаянно упрямый и хитрый парнишка из-под Костромы. Соколов явился на трек, и пошли трещать по всем швам догмы и каноны прошлого. Первым попробовал и стал камнем падать на соперника с верхушки виража — тогда его и прозвали „Соколом“. Это он, говорят, в одном из заездов столько времени стоял на месте, балансируя, чуть-чуть колебля педали и ужасно нервируя этим другого спортсмена, что судейская коллегия успела провести заседание и постановила разрешить „сюрпляс“ (остановку) не больше чем на две минуты. И наконец, в последние годы Соколов усвоил новый метод психологического воздействия. Вот движется он по треку чуть справа и выше остальных, медленно-медленно, угрожающе-вкрадчиво, и это похоже на гипноз, но гипнотизер смотрит на жертву, а Соколов не смотрит. Зато другие впились в него глазами, и робость сковала им колени. А потом незаметно и мощно давит он на педаль и мчится вперед один, и побежденные только провожают его глазами.

Правда, чтобы действовать так, надо иметь грозную и неколебимую спортивную репутацию. Ее же в этом сезоне Соколов утратил. А одновременно на треке появились другие, совсем молодые ребята, и в их неуверенных еще действиях проглядывает будущая свободная и красивая манера современных мастеров высшего трекового пилотажа. Первый и лучший из них сегодня — Андрей Ольшевский».

Так писал, поминутно снимая очки и вытирая лиловой ладонью глазницы, мокрые от пота и вдохновения и тоже лиловые — от чернил, студент, проходящий практику в редакции спортивной газеты. Но заведующий отделом сказал, что материал получился слишком выспренним, отдельные оценки — неточными и вольными и вообще все это не пойдет.

7

— Слушай, Олег, итальянские-то однотрубки получили? — спросил Соколов.

— Да ты понимаешь… — Пашкевич заморгал и в некотором замешательстве тронул оправу очков. Тренер сборной был молод, недавно утвержден на своем высоком посту и пока не очень умел, не научился разговаривать с прежними партнерами по спорту в том тоне, который отметает всяческую фамильярность. — Ты понимаешь, получить-то получили. Но распределять будет федерация.

— Ага. — Соколов заложил пальцы за резинку тренировочных брюк и слегка покачался — с каблука на носок. — Ага. Ну, Олесь, мне все ясно.

— Понимаешь, ты всегда получал в первую очередь. Ведь так? А сейчас положение сложное. Ты это не хуже меня знаешь.

Соколов улыбнулся. Так, как умел только он. Со всеми ямочками и лучиками, со всем обаянием. От этой улыбки почему-то бывает неуютно.

— Благодарю вас, — отчеканил он. — Спасибо за разъяснения, Олег Александрович.

Он долго еще потом улыбался. Улыбнулся Ольшевскому, у которого спросил, не жмут ли ботиночки, Калныньшу («Как здоровьишко, старик?»), своему тренеру Николаю Ивановичу Букину («может быть, я сам должен пришивать себе номер?») и разным прочим людям. «Хорошо, — холодно тикало в висках, — хорошо, хорошо. Вилять? Рано вилять с ним, с Соколовым, зачуханному Олежке. Как бы не пришлось кое-где за это ответить. В том самом „кое-где“, где едва зайдет речь о велоспорте, в первую очередь упоминается заслуженный мастер спорта Соколов, а кто такой Пашкевич, это там вовсе не известно».

Первенство страны открылось в Туле, на прославленном тамошнем треке. Прошагали гуськом по бровке участники парада, клацая шипами туфель и ведя за рули нетерпеливо дрожащие велосипеды. Бравый военный оркестр задрал в небо медные пасти труб, и чемпионка страны Люба Агафонова, старательно склонив набок хорошенькое лицо, пошла-пошла привычно перебирать пальцами белый тросик флага. А остальные чемпионы и рекордсмены, в том числе Соколов, стоявший по росту на левом фланге, провожали флаг глазами, в которых отражалось его косо вытянутое полотнище. Ветер был довольно сильный.

Сухой веткой сломался первый судейский выстрел. Темповик Игорь Николаев, выгнув жилистую спину в своей неповторимой, предельно аэродинамичной посадке, начал накручивать километры, и как ни кричали, как ни стучали кулаками по барьеру тульские зрители, поддерживая своего земляка, все равно земляк этот, старательный, шумно, даже с постаныванием дышащий парнишка, заканчивал круги метра на три позади Игоря. Это была индивидуальная гонка преследования, и ее Николаев выиграл легко.

Потом началась командная гонка. Четверки стрелами вытягивались на прямых, мелькали в такт колени — четыре справа, четыре слева, — разнящиеся только количеством боевых ссадин, примазанных зеленкой. На виражах передний по крутой дуге взмывал вверх, пристраиваясь замыкающим, а второй, ставший первым, бодливо наклонял шлем, сходясь грудью с упругой грудью ветра.

В предварительных заездах спринтеров и Ольшевский, и Соколов, и Калныньш заняли именно те места, которые обеспечивали им выход в полуфинал. Встречаться между собой они должны были завтра. Андрей сидел на скамье под репродуктором, который то простуженно гундосил голосом судьи-информатора, передавая разное там: «На старт вызываются…» и «Победитель показал результат», то в промежутках грохотал развеселыми записями ансамбля «Веселые ребята». Примостившемуся рядом Василию Матвееву в потертой кожаной куртке и жестяном шлеме, похожем на половинку яйца, — ему еще предстояло стартовать на мотоцикле в гонках за лидером — музыка очень не нравилась.

— Что бы чего душевное передать, — ворчливо говорил он. — Успокоить, понимаешь, спортсменам нервную систему, а не трах-бах, дзынь-тарарах, как в кузнечном цеху…

— Ты, Вася, темный. Человек, как известно, произошел от мотоцикла, только ты еще не окончательно произошел, — сказал ему Игорь Николаев, темповик. Игорь жевал травинку и притоптывал ногами. Место в сборной было ему обеспечено, и в успокоении он не нуждался.

Андрей в разговоре участия не принимал. Он дулся на Ваську. На усатого следовало иногда дуться, иначе он просто мог на шею сесть. Только что, например, он устроил истерику: видите ли, в одном из заездов Андрей проспал момент рывка, а потом слишком рискованно полез вперед, а потом стал работать на пределе, только на выигрыш, хотя второе место так же точно обеспечивало выход в полуфинал, и в довершение всего оглянулся перед финишем на отставших, что было уж полным пижонством. И Васька все это ему высказал и поставил в пример Калныньша, который выплыл в полуфинал тихо и скромно — где можно, там и на вторых местах. Но Калныньш, правильный, расчетливый, нерискующий, был, по мнению Андрея, просто утюг. Чугунный утюг, честное слово, такой же скучный, и спит он, наверное, с правилами соревнований под подушкой, а когда начинает нудить, что нельзя-де так резко ездить, что спорт не есть хулиганство, но есть здоровье и отдохновение, так вообще уши вянут. То ли дело Пашка Сокол! Что ни заезд, посмотреть приятно! И Андрей вдруг подумал, что Калныньш похож на его сестру Лену — оба они считают, что жить надо как надо, по правилам и рецептам, и даже для счастья есть правила и рецепты. И Васька Матвеев такой же. Ребята они в общем все хорошие, но утюги.

Андрей улыбнулся этому внезапно пришедшему на ум сходству.

— Ты что смеешься? — спросил Васька Матвеев. — Можешь смеяться, но я считаю, что для соревнований надо писать специальную музыку, чтобы успокаивала нервную систему. Нет, что ли?

«Га-ах!» — что-то оглушительно рявкнуло над ухом Андрея. Он вздрогнул и обернулся.

— Гляди, какой ты нервный, — сказал Соколов, тепло и тяжело ложась локтями Андрею на плечи. — А я и не знал. Что же ты за границей будешь делать, на первенстве мира, если ты такой нервный?

— Молодой ишшо, — заметил Николаев, который, между прочим, был ровно на два месяца старше Андрея. А Васька, тот ничего не сказал, только нагнулся и почистил щеточкой сапог, и лицо у него сделалось злым.

— Конечно, молодой. Значит, должен брать пример со старших. Вот дедушка Калныньш — отъездил, купил в буфете кефира с булкой и потопал в гостиницу спать, это я понимаю.

— Еще неизвестно, как мы с тобой поедем, когда нам тридцать пять стукнет, — философски заметил Николаев, выплюнув травинку и сорвав другую.

— Почему неизвестно? Мне все известно. Я, ребята, до тридцати пяти за это дело цепляться не собираюсь. Зачем чужое место занимать? Честно — зачем? Надо красиво уйти, непобежденным. Годика три еще покручу, и привет, айда на тренерскую, — меланхолично сказал Соколов, и Андрей почти с восхищением подумал, какой же самоуверенный черт этот Сокол — три года еще не собирается проигрывать!

— Вот Андрюшка. Этот нам покажет годочка через три, этот всем врежет. Подрастет только. — Соколов прижал голову Ольшевского к своему теплому боку, пахнущему хорошим мылом и чуть-чуть потом. — Пойдешь тогда ко мне тренироваться?

Васька Матвеев встал, сказал, что трепотня трепотней, а ему надо мотор прогревать, и вразвалку пошел прочь.

— Пусти, жарко, — мотнул головой Ольшевский. Уши его горели, крепко намятые ладонями Соколова.

…Утро в гостинице, населенной спортсменами, наступило поздно — около одиннадцати. Захлопали двери, заходили по коридорам с полотенцами через плечо парни в рубашках, не скрывавших хорошо выделанной мускулатуры, и вспыхнул крик дежурной по поводу того, что пол в умывальной залит, и крепенькая румяная динамовка кокетливо заприставала ко всем встречным и поперечным: «Ребята, одолжите гаечку».

К Айвару Калныньшу пришли в гости земляки — спортсмены из команды Латвии, Альгис и Лева. Они поговорили о делах, о том, как много новых домов построено в Риге за то время, пока Айвар там не был, а потом пошли гулять по городу — рослые, краснолицые и светловолосые, один в одного. Они заглянули в магазины, поинтересовались, что есть в продаже из питания и мануфактуры, холостой Лева купил серую немецкую шляпу с начесом, а семейные Альгис и Айвар покупку похвалили, но для себя поскупились. Потом, так же не торопясь, они отправились в городской парк, где ходили по дорожкам, глубоко дыша спокойным, настоенным на поздней сирени воздухом.

На веранде кафе под красным полотняным грибом они увидели Павла Соколова в компании незнакомых им ребят и девушек. Павел помахал Калныньшу рукой.

— Привет известному в прошлом ветерану!

Калныньш остановился, потом повернулся и по газону пошел к веранде. Он подошел вплотную, и его грудь оказалась на уровне ботинка Соколова.

— Как ты сказал? — спросил он, глядя в веселое и добродушное лицо, склоненное к нему из-за барьера.

— Чудила, газеты читать надо. Это в газетах так пишут: «Известный в прошлом ветеран». Непонятно, но здорово, верно?

Калныньш смотрел прямо ему в глаза, но они ничуть не изменились — карие до черноты, с влажным вишенным блеском.

— Да, сказал Калныньш. — Ты прав. Газеты иногда смешно пишут.

Когда он повернулся, за его спиной, словно по команде, захохотала, наверное, чему-то своему компания Соколова. Лева и Альгис Молча шагали рядом.

Чуть позже они пошли обедать в ресторан, где кормили только спортсменов, по талонам, и у дверей которого толпились и скандалили местные молодые люди с пышными шевелюрами. Альгис, Лева и Айвар тихо, никого не толкая, прошли сквозь расступившуюся толпу, и швейцар, сменив надменно-официальную мину на интимно-почтительную, распахнул перед ними дверь, причем задел козырьком за массивное плечо Левы.

Проходя между столиками, Калныньш заметил Андрея Ольшевского, молодого парня, весьма ему симпатичного. Он приостановился и двумя пальцами поймал ложку, которой Ольшевский жестикулировал, доказывая что-то своему соседу, мотоциклисту Матвееву.

— Кушать надо, молодой человек, — пошутил Калныньш. — Когда я ем, я глухой и молчаливый.

— Привет, — бросил через плечо Ольшевский и вырвал ложку.

Калныньш удивился и обиделся: неужели, подумал он, Ольшевский все еще сердится за то, что Калныньш не дал ему в долг пять рублей? Конечно, следовало бы объяснить, что деньги — все до копейки — жена Калныньша кладет на свою сберегательную книжку, что они должны накопить сумму, достаточную для покупки мебели. Следовало бы высказать еще и мнение о том, что молодому человеку надо приобретать вещи недорогие, чтобы и ходить в них на работу, и танцевать с девушками: сносил, купил еще, по крайней мере не жалко. Но такое большое количество слов не сразу пришло тогда на ум Калныньшу, а когда пришло, Ольшевского уже не было. Однако, быть может, он сердится из-за чего-нибудь другого, хотя трудно предположить, что «другим» для такого хорошего парня была необходимость спорить с Калныньшем за место в команде. Размышляя надо всем этим, Калныньш съел не только суп, но и весь хлеб из тарелки, и Альгис с Левой, пошептавшись, потихоньку взяли несколько ломтей с соседнего, еще пустого стола.

Калныньш вообще очень много ел, чем тяготился всегда, еще с детдомовских времен. Он стеснялся своего огромного тела, своей силы, здоровья, тяготился тем, что легко мог в гонке при случайном столкновении с кем-либо серьезно того покалечить, и его сверхаккуратный стиль выкристаллизовался, быть может, именно из-за этой особенности его характера.

…Андрей Ольшевский и Василий Матвеев ходили этим утром в кино. Смотрели картину из жизни современной молодежи. Судя по картине, современная молодежь жила не скучно: гуляла в полосатых свитерах и модненьких платьицах, пила вино (сухое!) и танцевала под бульканье электрогитары, а в промежутках вкалывала у станка и проявляла взаимопомощь и взаимовыручку. Андрею картина не понравилась.

— Надо же, какая чушь! — говорил он за обедом Ваське Матвееву. — Помнишь ту сцену, когда они надумали в троллейбусе политинформацию проводить? Один читает в газете: «Голод в Индии». И тут все эти жлобы пригорюнились, а другой басом выдает: «Предлагаю отработать смену для Индии. Кто „за“? Кто „против“? Единогласно!» Помнишь?

— А что? — сказал Васька, деловито дуя на суп. — У нас работали.

— Я не о том. Иногда самые правильные вещи говорят так, что тошно делается. У тебя было когда-нибудь такое чувство, что буквально тошно от правильных вещей?

Васька задумчиво подергал ус.

— У нас парторг участка такой мужик: вот, допустим, план горит, так? Он в обед сядет с рабочим классом, покурит, «козла» забьет, а потом говорит: такие-то и такие дела. Я вас, говорит, за коммунизм агитировать не буду, вы и без меня грамотные. Но надо поднатужиться. Надо! Дошло? Напишите на бумажке, что вам нужно для бесперебойной работы, а цех заготовок я сам за хобот возьму. Вполне деловой разговор. Как отказать? Плюнешь, заругаешься, а поднажмешь и сделаешь. Ну ладно, будет тебе по пустякам заводиться. Подумаешь, кино. На то оно и кино. Сейчас пообедаешь и ляжь часок полежи, только не спи ни в коем случае, а то вялость появится в организме. Лучше почитай, у меня интересная книжечка есть, как чудак через океан на резиновой лодке плыл. Только верни, мне самому на пару дней дали.

8

Ольшевский с завистью смотрел на Соколова. Соколов только-только выиграл заезд, причем с трудом, «на зубах», каких-нибудь полколеса, и не у сильного соперника, а так себе, у середнячка. Другой бы в подобной ситуации долго еще шлялся по треку, приставал ко всем с разными маловажными разговорами, предлагал свою никому не нужную помощь, выслушивал советы и сам их давал — одним словом, старался унять, перебороть возбуждение и показать другим, что он в полном порядке, и все ему хоть бы что. Некоторые еще начинают усиленно разминаться, разогреваться и крутят на станке с таким видом, будто здесь все и решается, на валиках, которые хоть и стрекочут и летят под колеса, а все равно остаются на месте, и ты на месте тоже. А Соколов просто лежал на скамейке, подложив руки под голову и прикрыв лицо носовым платком, и свежие складки на платке ровно колебались от его дыхания. Вот это нервы, черт побери! Вот это нервы!

Ольшевский сжал кулаки и мякотью ладоней ощутил, какие у него холодные и мокрые пальцы. Он зевнул и свел лопатки.

— Говорил, не спи после обеда, — проворчал Васька.

Андрей, между прочим, и не думал спать.

Калныньш ехал по траве, неторопливо двигая широкими, в позолоте щетины коленями. Белый шлем был низко надвинут на его сведенные брови, и по глубокой поперечной складке между ними качалась треугольная тень брелочка, привязанного к шлему. Только тень и казалась живой на неподвижном и сосредоточенном лице Калныньша. В полуфинале он встречался с Ольшевским.

Хлопнул выстрел, и почти сразу же еще два подряд. Фальстарт. Это Матвеев поторопился вытолкнуть вперед машину Ольшевского. «Еще раз, и ваш участник будет снят», — сурово сказал Матвееву молоденький судья, которого в обычное время все звали просто Кузей и посылали за пивом. Спринтеры прокатились нейтральный круг, встретились на прямой, Калныньш чуть-чуть улыбнулся, отнял руку от руля, провел ею по лбу и стряхнул ладонь — мол, вспотел даже. Ольшевскому было зябко.

Второй старт оказался удачным. Они тронулись разом и медленно пошли вдоль бровки, потом так же медленно взобрались на вираж, к барьеру, и зрители увидели вблизи их лица со скошенными друг на друга глазами. «Давай, давай!» — сорвался петухом мальчишеский голос, но его никто не поддержал. Впереди и слева от Калныньша светилось в закатных лучах большое оттопыренное ухо Ольшевского, и Калныньш весело подумал, что это хороший ориентир. У него было совсем неплохое настроение. Он знал: сделает все, что может.

Синее пятно справа за спиной Ольшевского было Калныньшем. Кажется, летучие мыши обладают способностью ощущать на расстоянии контуры предметов. Для Ольшевского мир сконцентрировался сейчас в этом синем пятне, размытом по краю, поскольку видно оно было лишь уголком глаза. Но и спина, и плечи, и шея, и затылок, скрытый под кожаными полосами шлема, словно стали локаторами, от которых не ускользало ни одно движение Калныньша.

У второго виража стоял, глубоко засунув руки в карманы замшевой куртки, и неотрывно вел свои очки вслед за спринтерами тренер Олег Пашкевич. Рядом присел на корточки и, торопливо чертыхаясь, сучил руками в черном мешке мальчишка-фотограф. Неподходящий он выбрал момент, чтобы перезарядить аппарат!

Тоненько затараторил колокол, гонщики пошли быстрее, взмыли на вираж и вынеслись на прямую, полоснув толпу внутри трека опасным холодком схватки. Снова вираж. Они поднялись к барьеру. «Пора», — не подумал, не понял, а почувствовал Калныньш и, пригнувшись, направил машину вниз, к бровке. И успел только заметить, что вкось не рядом, как надо, как положено, как только и можно, а именно вкось, под острым углом — на него летит колючий блеск переднего колеса машины Ольшевского. Сейчас они столкнутся. Калныньш рванул руль вбок, в лицо кинулись вздыбленная зелень травы и черный комок, который был парнишкой-фотографом, так и не успевшим выпростать руки из мешка. Ударили судейские выстрелы — один, другой, третий, пока не кончилась обойма, испуганно захрипели динамики: «Заезд остановлен, внимание, заезд остановлен!»

Ольшевский пересек белую черту финиша и шагнул с седла на неловко подвернувшуюся ногу. Тяжело, словно после бега, дышащий Матвеев взял машину за раму. От виража шли две небольшие толпы, внутри которых колыхались носилки. На одних был Калныньш, а кто на других, Ольшевский не знал. Позади тренер Олег Пашкевич нес на плече велосипед с вывернутым в восьмерку передним колесом и в руке какой-то черный мешок.

Ольшевского грубо толкнули в плечо. Он обернулся. Перед ним стоял Соколов. Стоял и щурился.

— Ты что же? — раздельно спросил Соколов. — Ты таким путем? Ты дорожку себе расчищаешь? Учти, сволочь, это тебе так не пройдет.

Полчаса спустя радио объявило, что поскольку Айвар Калныньш не сможет продолжать соревнования, а Андрей Ольшевский за намеренный кроссинг дисквалифицирован, финал спринтерской гонки не состоится. Звание чемпиона страны присваивается заслуженному мастеру спорта Павлу Соколову.

Медленно идет автобус. Дорога на Москву прочно забита — много разного везут в Москву, много ей всего надо. Везут молоко в огромных белых цистернах и коров, от которых, наверное, то молоко надоено, и коровы жмутся друг к другу и смотрят с грузовика большими печальными глазами и привычно машут хвостами, отгоняя мух и слепней, которых и близко нет — всех прогнала бензиновая гарь. Везут в Москву лес, бревна пружинно колышутся на прицепах. Везут помидоры и огурцы в дощатых ящиках. Везут в контейнерах тульские самовары, чтобы продавать иностранцам в магазинах сувениров. Сложную аппаратуру с харьковского электрозавода. И льва из симферопольского цирка — лев заболел, его надо срочно показать московским ветеринарным светилам, он рычит и скребет лапами клетку, и шофер гордо улыбается и говорит гаишникам в тех местах, где образуются пробки: «Пропустите, товарищ начальник, имейте совесть, мучается животное».

Ползет и ползет автобус. Подремывают гонщики, придерживая свои велосипеды. Ребята рано встали сегодня, они торопятся домой. Покачиваются головы, уложенные на плечи соседей. Автобус тормозит, и они просыпаются. Шоссе медленно переходит цепочка вислогузых гусей с нашлепками на широких носах. И кто-то из пассажиров вспоминает, как однажды в многодневной гонке какой-то парень-латыш устроил завал: сам свалился, а на него другие попадали. И когда у него спросили, почему он упал, он сказал, что птичка попала под колесо. «Какая птичка?» — «Ну, русский такой птичка. Забыл, как называется. Ага, вспомнил. Гусь».

— Кто же это был?

— Да Калныньш. Он тогда еще на шоссе гонялся.

— А-а, Калныньш. Не повезло вчера ему.

Ольшевский на заднем сиденье. Сидит и не смотрит по сторонам, уставился в колени. Очень у него скверно на душе. Ребята по-разному отнеслись к случившемуся. Одни сказали: «Ну, бывает, с каждым может быть. Что он, нарочно, что ли?» Другие: «Ездить надо уметь». Третьи: «Нечего было пижонить». Никто не предположил, что Андрей сшиб Калныньша, чтобы устранить конкурента. Никто, кроме Соколова. Но Соколов сказал ему это, обозвал сволочью, и теперь Ольшевский думает: «Неужели сволочь? Ведь не хотел же, ведь правда случайно. И все-таки сволочь. Если бы повернуть все назад… Если бы повернуть время назад, то пропади он пропадом этот спорт, этот трек, все. Может, у Калныньша был последний шанс».

Васька Матвеев сидит рядом. Подбородком и локтями он держит, оберегая от толчков, пару зачехленных колес. Это те самые — легкие и пружинистые, что приготовил он Андрею для финала.

— Ты хоть посмотри, какой товар, — в который раз уныло предлагает он. — Какой класс! Пушинки! Надо же, вот и не пригодились… Вообще-то втулку еще можно облегчить. Как ты считаешь?

Что с него возьмешь, с Васьки!

Обметя стекла пыльным шлейфом, автобус обгоняет черная «Волга». В Москву возвращается Павел Соколов. Он едет один. Правда, попросились под Серпуховом какие-то двое, видать, грибники. В кепочках и резиновых сапогах. Сели и забубнили. Один принялся рассказывать другому за что пятнадцать суток заработал: «Взял половинку, иду. Гляжу: негр. Сидит в скверике. Черный такой негр, с пробуждающей нации, понял? Жалко мне его стало. Сбегал, принес стакан. С автомата для газировки. Налил, говорю: „Пей“. Стесняется. Еще пробуждающая нация, понял? Я говорю: „Пей, у меня есть. Мир, дружба“. И стал ему стакан тыкать. В губы, понял? Замели».

Соколов послушал, послушал, потом резко затормозил, так что грибники ухнули головами вперед, вышел:

— А ну жмите отсюда.

— Да ты что, мужик? Довези хоть до Подольска! Мы ж не задаром, мы заплотим, Понял?

— Пошли, пошли, пошли, — сквозь зубы сказал Соколов.

У него тоже было неважное настроение. Не такой он хотел победы. Не дареной. Не привык он к дареным. Он взятой с боя хотел. Он утешал себя тем, что много сделал для спорта и много раз побеждал, и могла, в конце концов, судьба разок улыбнуться ему «за так», а не за плату, не за траченые-перетраченные силы. Но это не утешало, все равно был он зол, и тормоза его «Волги» свистели и выли на перекрестках.

И Ольшевский, и Соколов полагали, что вопрос о месте в сборной команде решен. Они не знали еще, что на другой день на заседании президиума федерации тренер сборной Олег Пашкевич скажет, что неправильно будет определять первый номер команды сейчас, когда на ход соревнований повлияла случайность. «Не случайность, а хулиганство», — поправят его с места. «Допустим, даже хулиганство. Ольшевский уже наказан, дисквалифицирован». С места: «Мало». — «Допустим, даже мало». С места: «Вы либерал». — «Допустим, даже либерал. Но ехать во Францию должен сильнейший. А я не уверен, что это сейчас именно Соколов». С места: «Пять лет были уверены, а сейчас не уверены?» — «Да, не уверен. Понимаете, Соколов привык быть первым. Остановился в своем росте. Мы не склонны ставить на нем крест, но его надо, понимаете, просто необходимо встряхнуть! На Ольшевского в этом смысле можно надеяться, у него есть перспектива. Кроме того, Калныньш получил легкую травму и может через какое-то время принять участие в сборе». С места: «Значит, все снова?» — «Да, снова. Решать будем на Кубке страны».

Одно дело убедить федерацию принять ваше предложение. Это легче. Труднее договориться с отделом, которому надо оформлять выездные визы, а кто едет — не ясно. Труднее выбить в бухгалтерии лишнее место на сборе. Олег будет ходить, просить, канючить, жалобно моргать через очки, и постепенно его заявление обрастет всеми необходимыми резолюциями.

9

Письма отец писал в ироническом тоне: «Кланяемся низко драгоценным нашим чадам со домочадцами». В последнем письме говорилось так: «Что же касаемо возлюбленного отпрыска и его дальнейших планов, то хотя не имеющий никакого систематического образования рабочий нашей партии Бободжон Сабиров почитаем мною за мудрость и доброту паче многих высокоученых коллег, однако я всегда мечтал, чтобы мой сын, подобно моему отцу, избрал своим поприщем учительство. Учить же физкультуре не менее почтенное занятие, чем учить литературе. А посему, Андрейка, не морочь людям голову, поступай в свой физкультурный — благословляю, чадо».

После этого дед произнес за ужином монолог о том, что, как ему удалось выяснить, в физкультурном учебном заведении серьезно преподается ряд полезнейших дисциплин, в частности основы физиологии и психологии человека. Он потребовал, чтобы Адриан отнесся к поступлению максимально ответственно, а не так, будто это фу-фу, шаляй-валяй и верчение колес.

Тренер Олег Пашкевич как бы между прочим сказал Андрею, что сам он готовится сейчас в аспирантуру инфизкульта. И многозначительно присовокупил, что если раньше, несколько лет назад, мастерский значок сразу распахивал перед человеком двери института, то теперь попасть туда труднее, «лафа кончилась, и это, конечно, правильно».

Ответственный товарищ из федерации, беседовавший с Ольшевским по поводу его проступка, выразился так: «Перед нами поставлена задача, чтобы вся наша сборная была поголовно охвачена высшим образованием, и вам, юноша, надо брать пример хотя бы с вашего старшего товарища Соколова, который на протяжении всего обучения является круглым отличником и висит на почетной доске».

Васька же Матвеев, человек практичный и противник всяческих тонкостей, принес Андрею справочник для поступающих в вузы с загнутым на нужной странице уголком и предложил свою помощь по физике и математике.

Таким образом, его взяли в регулярную осаду. Подвели подкопы с минами, наставили стенобитные орудия и ждут-пождут белого флага.

Но он намерен сам принять решение, он, черт возьми, взрослый! Это щенка надо тыкать носом в миску, пока не поймет, что каша вкусная… И если природа наделила его быстрыми и сильными руками и ногами, если он в пятнадцать лет умел делать на треке маневры и рывки, озадачивающие взрослых долдонов, если Ваську, когда они на рыбалке, приводит в восторг его способность голой рукой ловить плотву («эх, вот так реакция, не понимаешь ты своего счастья, Андрюха»), это вовсе не значит, что ему интересно зубрить физиологию и психологию, ничего не значит, дорогие товарищи.

Так размышлял Ольшевский. И когда он отпросился со сбора в Москву под тем предлогом, что пойдет подавать документы в институт, он вовсе не был уверен, что сделает это. Скорее ему хотелось просто пошляться денек по Москве и переночевать в пустой, проводившей дачников квартире.

У ворот пансионата, где проходил сбор, Соколов разговаривал с молодой женщиной. Он не обратил внимания на Ольшевского, а тот оценил мимоходом длинноногую стать собеседницы Соколова, продуманность ее светлого летнего платья и широкой белой ленты, стиснувшей черную башенку волос. Сколько девушек ни встречал Ольшевский в компании Соколова, всех их отличали особая ухоженность и надменная броскость. И если Соколов знакомил их с Андреем, они, вяло подавая руку, улыбались так, как, например, киноактрисы с открыток: «Можете любоваться мною издалека, но не более, молодой человек, не более…»

Андрей вошел в пустой автобус. «Следующая остановка — Москва. Граждане, покупайте абонементные книжечки», — сказал в микрофон — для него одного — заскучавший шофер. И добавил уже вполне запросто, слегка повернув к пассажиру крутые, обтянутые ковбойкой плечи: «Поехали, что ли?»

Автобус заурчал, привалился задом к дачному забору, из-за которого суматошно залаяла собака, взбил скатами тополиный пух за окном — в сизой струе газа вскипела маленькая метель — и выбрался на дорогу.

— Погодите!

По тропинке от пансионата бежала на подворачивающихся каблуках и махала сумкой знакомая Соколова.

«Захватим?» — вполголоса спросил репродуктор. Шофер подмигнул Андрею в зеркале: мол, не теряйся, я бы и сам… но служба.

Андрей поймал тонкую руку с сумочкой на запястье, и девушка, слегка взбросив подол круглыми белыми коленями, вскарабкалась на ступеньку.

— Полный комплект, — басом констатировал микрофон и зашипел. Это вздохнул шофер.

— Вы не разменяете рубль?

— Я вам возьму.

— Спасибо, — царственно кивнула она. Села и тщательно одернула юбку. Вынула зеркальце, бережно провела пальцами по щекам и подбородку. — Вы тоже в Москву? Вы с Павликом Соколовым на одном сборе? Садитесь сюда, мне вас не слышно. Он у вас самый экстра, да?

— Самый-рассамый, — насмешливо подтвердил Андрей.

— Нет, правда. Я ведь видела его на треке, что вы думаете! Я и вас, наверное, видела, только я вас не помню.

— Мы люди скромные.

— Это хорошо, что вы скромный. А то некоторые спортсмены очень воображают из себя. Подумаешь, они бывают за границей, сейчас очень многие ездят за границу, один мой знакомый даже был в Гвинее. Или нет, не в Гвинее, где-то рядом, тоже на «гэ».

— В Гондурасе?

— Возможно, — снисходительно согласилась она. — Между прочим, нам пора познакомиться. Ирина.

— Андрей.

— Красиво — Андрей. Я хотела сынишку назвать Андреем, а потом решила: пусть будет Толик. Это тоже красиво, правда?

— И большой у вас сын?

— Ой, уже совсем большой, уже полтора годика! Сейчас я вам фотокарточку покажу. Правда, хороший пацан? Смотрите, как смеется.

— На кого же он похож, на папу или на маму? — осторожно спросил Андрей.

Она не ответила, только, вытянув губы, сделала фотографии ласковое «гули-гули».

— С бабушкой сейчас на даче. Совсем нас мамка забыла, да, Толик? А папы у нас нет. Нет, вот и все. Вы знаете, я совсем этим не огорчаюсь. Мне даже многие предлагают выйти замуж, вот и Павлик предлагает, ну, а что хорошего? Вы меня извините, только стирать мужу подштанники — это не большое удовольствие. Я вполне самостоятельная женщина, работаю секретарем-машинисткой, а раньше я даже в Доме моделей работала, мой профиль был «девушка-подросток», я худенькая была, прямо спичка, ну, а когда Толика родила, конечно, пришлось уволиться. Но зато у меня связи остались, вот посмотрите — на мне платье, как вы думаете, сколько оно стоит? Ну, примерно, примерно… Восемь рублей, представляете? Это прямо после демонстрации мне девчонки устроили. И вот большинство, что на Павлике надето — а он фирменно одевается, правда? — это я доставала. Ой, как я с вами разговорилась, бывает же — пять минут знаешь человека, а он тебе прямо как близкий, хотя я вообще очень откровенная, меня девчонки ругают, ну, а что, если я так устроена, правда? Просто у меня характер легкий, я все жизненные невзгоды переношу довольно-таки легко. Между прочим, я когда-то мечтала работать стюардессой на зарубежных линиях. Представляете, какая у них жизнь? Сегодня здесь, завтра там, интересные знакомства, и можно расширить свой кругозор, плюс форма и питание. Даже училась на курсах иностранных языков, на французском, но пришлось уйти в связи с материальным положением, а сейчас все-все забыла, только «пардон» да «мерси».

Незаметно доехали до Белорусского вокзала. Ирина взяла Андрея под руку, и он сказал себе, что ничего особенного в этом нет — просто ей так удобнее на каблуках. Встречные мужчины внимательно смотрели на нее, а один знакомый парень, тоже «музраб», так загляделся, что даже не заметил Андрея. А может, и заметил, но решил, что показалось — откуда у Ольшевского быть такой шикарной спутнице?

— Вы меня не проводите? — спросила Ирина у входа в метро. — Мне нужно заехать к Павлику на квартиру, я обещала там прибраться. Или, если не хотите — честно, не хотите, да? — ну, не надо, в другой раз заеду. Хотите, пойдемте в кафе «Молодежное»? Это ничего, что очередь. У меня знакомый в совете кафе, нас пропустят. Идемте, там классный ансамбль и все очень дешево.

В разноцветных колпаках абажуров кафе крутились медленные синие водовороты сигаретного дыма. Сигареты были зажаты между вялыми пальцами многозначительных юнцов или широкими и неловкими, с короткими ногтями — они принадлежали людям, не больно-то часто бывающим в кафе, и лежали эти пальцы напряженно и опасливо возле тонких фужеров с безалкогольными коктейлями, из которых торчали красные и зеленые синтетические соломинки. Петушистые музыканты заглушали партии друг друга вариациями собственного сочинения. Из оконной ниши, из-под торшера, знакомые Ирины, члены совета кафе, строго смотрели, не разливает ли кто-нибудь под столиком напитков более крепких, чем «Гурджиани».

Ирина молчала, подперев кулаком щеку и задумчиво ковыряя соломинкой ягоду на дне бокала. Электрический свет делал заметнее первую, раннюю дряблость щеки и лиловатую тень, кольцующую подкрашенное веко. «Интересно, — думал Андрей, искоса поглядывая на нее, — интересно, о чем говорят они с Соколовым, сидя вот так же в кафе? О нем, о его успехах и победах? Или, может быть, о новых ботинках, новых галстуках и свитерах? Хотя какой уважающий себя мужчина станет всерьез болтать о тряпках? Просто я плохо знаю Соколова и, может быть, думаю о нем хуже, чем он есть на самом деле. Ну, обозвал он меня сволочью, так ведь просто ему показалось, что я все сделал нарочно. А потом он понял, что этого не может быть. И на сборе ни разу мне ни о чем не напомнил».

И правда, Павел Соколов встретился с Андреем на сборе вполне дружелюбно. «Ну что, — сказал он только, — опять нам с тобой рубиться? Никак не могут решить, кого посылать, — тебя или меня, все ответственности боятся. Тоже начальничков посадили, смех один, верно?»

Но во время тренировок Соколов нет-нет да и задевал Ольшевского. Особенно по вечерам, когда играли в баскетбол. Крадется, бывало, крадется на Андрея мягкими скользящими шагами, легонько ведя мяч у бедра и умело перебрасывая его за спиной с руки на руку, а сам улыбается и пристально смотрит в лицо и шепчет тихонько и озорно: «Ать, ать, ать». Ать, финт, рывок, и мяч, взлетая по крутой дуге мимо растопыренной ладони Ольшевского, беззвучно входит в кольцо. Соколов вообще здорово играл в баскетбол, но в его рывках и финтах, нацеленных чаще всего на Андрея, был и второй, подспудный смысл, и это понимали все.

А потом на сборе вышла стенная газета «За скорость». Кроме статьи тренера Олега Пашкевича о соблюдении режима и заметки темповика Салькова, призывающей соблюдать чистоту на территории пансионата, в газете была и карикатура на Андрея Ольшевского. Игорь Николаев нарисовал Андрея верхом на трехколесном велосипеде, а вокруг — разбегающихся в панике гонщиков. Художник добился сходства довольно малыми средствами: он изобразил луковое перо, к верхнему концу пририсовал расчесанные на пробор волосы, к середине — две палочки, которые обозначали острый нос и хмурые брови, и оснастил все это огромными крыльями бабочки — ушами. Под карикатурой было старательно выведено: «Наш Андрюша как пират, все вокруг него дрожат». Подпись принадлежала Соколову, и он спросил у Ольшевского: «Здорово я про тебя сочинил? Пушкин А. Сы. — и гордо похлопал себя ладонью по груди. — Я по-другому хотел: „А поджилочки дрожат“, но так тоже ничего, как ты считаешь?»

…На самом деле, вот живешь с человеком вместе на сборе, в одной комнате живешь, и кровати рядом, твоя в углу, его возле окна, а что о нем знаешь? Так, пустяки… Ну, например, просыпается он по утрам, словно внутри у него будильник — точно за пять минут до зарядки. А засыпая, сам дает себе сигнал. Обнимет подушку, буркнет под нос: «Ну, все», и заиграла в носу тоненькая мерная музыка. Еще он ведет дневник, он даже когда-то, когда они еще не стали конкурентами, в знак особого доверия давал Андрею почитать этот дневник и заодно проверить насчет грамматических ошибок. Андрей читал целую ночь. Искал те особые тренировочные тайны, которые помогли автору стать на треке грозным и непобедимым Соколом. Но ничего такого он там не нашел. Ничего, кроме общих слов, красивых и явно откуда-то списанных: «Я испытал ни с чем не сравнимую радость и гордость, я был счастлив от души, потому что победил во имя…» и так далее и тому подобное. Между прочим, не одному Андрею довелось читать этот знаменитый дневник. Его довольно широко цитировали журналисты в очерках и корреспонденциях о чемпионе. А Игорь Николаев, который чуть ли не с семнадцати лет выступал за сборную и знал все обо всех, рассказал по секрету Андрею, что у Пашки есть и другой дневник, и вот там-то хранятся настоящие тайны по части тренировок и режима. Соколов только однажды издалека показал Игорю тетрадь в черной клеенчатой обложке и похвастался: «Стану тренером — всем перо вставлю».

…Размышления Андрея прервал ликующий вопль:

— Здорово, старче, где это ты скрываешься?!

К столику подсел парень, которого Ольшевский помнил весьма смутно. Парня этого звали не то Коля, не то Костя, был он тощ и сутул, и его большие суетливые руки, далеко торчащие из рукавов кожаной курточки, росли, казалось, от самой шеи, без малейшего намека на плечи. Коля-Костя постоянно мелькал в компании спортсменов, где-то что-то писал или фотографировал, но главным образом выпрашивал значки и, получая, говорил: «Это у меня три тысячи пятьсот седьмой» или что-нибудь в том же духе.

Ирина, как выяснилось, этого Колю-Костю знала, и, видимо, ближе, чем Андрей, поскольку она тут же погладила его по бледной прыщавой скуле, сказала, что он загорел и возмужал, и пожаловалась на своего нелюбезного кавалера, который только и знает что думает и думает, нет чтобы развлекать даму.

— Старче, ты не прав, — авторитетно заявил Коля-Костя, накрывая руку Андрея своей, горячей и мокрой. — Знаешь, что сказал один мой друг одному своему другу, и, между нами, рекордсмену мира? «Старче, — он сказал, — если бы я, как ты, имел одну-единственную извилину в мозгу, я бы тоже был великим спортсменом». Компрене ву?

— Уи, же компран, — бойко подхватила Ирина.

Андрей попытался сбросить цепкую руку Коли-Кости и мрачно поинтересовался, не заехал ли рекордсмен в морду своему нахальному другу.

— Грубо, старче, это грубо. — Коля-Костя по-прежнему цеплялся за Андрея, и пульс его трепетал с лихорадочной заячьей частотой. — Ты пойми, не надо быть мыслителем. Надо знать, чего хочешь. И вся игра. Наш общий друг Павлик Соколов не слишком большой мыслитель, но ты, старче, перед ним щеночек, компрене ву?

Андрей почувствовал, что вот сейчас он отпечатает свой кулак тютелька в тютельку посередине веснушчатой переносицы Коли-Кости, и друзья Ирины, члены совета кафе, вынуждены будут оставить свой пост, чтобы препроводить его под мышки к двери. Дабы этого не произошло, он заслонился от вожделенной переносицы краешком бокала, залпом допил коктейль, взял в рот ломкую пластинку льда, и у него свело зубы.

Потом он посмотрел на Ирину и не узнал ее. Она вцепилась в край стола и выставила голые острые локти, и округлила глаза, и сжала рот так крепко и сердито, что он сделался белым комком с красной каймой помады. И весь этот смешной гнев адресовался несчастному Коле-Косте.

— Ты больно умный, — прошипела она. — Все вокруг дураки. Разговорился тут, мыслители, не мыслители. Топай отсюдова.

Коля-Костя сожалительно улыбнулся Андрею, пожал за неимением плеч шеей и отошел.

…У входа в метро Андрей распрощался с Ириной.

— Вы вот что, — сказала она. — Вы позвоните мне на работу. С десяти до пяти. Завтра позвоните, ладно?

— Стоит ли? — Он изобразил ироническую усмешку. — Разве я конкурент вашему другу?

Ее взгляд ничуть не замутился.

— Это вы про Павлика? И не думайте ничего, пожалуйста. Я просто не хотела вам говорить. Как раз сегодня мы с ним поссорились, и, наверное, на всю жизнь. Что делать, я люблю, когда меня уважают, а Павлик меня очень, очень оскорбил. Это я вам неправду сказала, что мне надо у него прибраться. просто у меня там остались кое-какие вещи. Так что даже не думайте, позвоните, и все. Я буду ждать.

10

Калныньша выписали из больницы. Он обстоятельно и деликатно попрощался за руку со своими соседями по палате, с врачами и сестрами, свернул бумажный кулек и сложил туда яблоки, которые накануне принесли ему ребята из его спортивной секции, и вышел на улицу.

На улице была неподвижная и плотная жара. У ворот стояли, прислонясь к забору, небритые мужчины в больничных пижамах с далеко выглядывающими из брюк бледными ногами. Они завистливо посмотрели на Калныньша, и один спросил, нет ли закурить. Калныньш не курил. Но чувство жалости и заботы по отношению к людям, которых он, здоровый и сильный, оставлял одних на том зеленом острове посреди города, где громко кричали только грачи, потребовало от него немедленно сделать для них что-нибудь важное и нужное.

— Курить не надо, — сказал он, — лучше это. Это витамины. — Он достал три яблока, крепко вытер их ладонью и протянул мужчинам.

Самый молодой сразу оглушительно захрустел, морщась и притопывая ногами от кислинки и удовольствия, а самый старший отдал этому молодому и свое яблоко и сказал Калныньшу:

— Веришь, земляк, душа горит без курева. Когда в другой раз придешь своих навещать, захватил бы «Беломорчику», а?

Они подумали, что он просто чей-то родственник. Вот какой был у него здоровый вид!

Потом он встретил собаку. Собака лежала под деревом, была она маленькая и рыжая, и когда он остановился возле нее, вежливо повозила в пыли хвостом.

— Ну, что ты здесь? — спросил Калныньш.

Собака молчала и жалобно улыбалась.

— А, — догадался Калныньш, — ты хочешь пить, не так ли? Ну, жди меня.

Киоск с газированной водой стоял чуть поодаль, на углу. Калныньш положил на прилавок рубль и попросил налить ему чистой, без сиропа. Продавщица шумно и презрительно прыснула в стакан пены и пузырьков и красными мокрыми пальцами отсчитала девяносто девять копеек медяками. Но когда долговязый гражданин, обидевший ее своей скупостью, вдобавок еще и понес куда-то казенный стакан, она решила, что он вообще жулик и стакан ему нужен известно для чего, а именно — для беленькой. Она заявила об этом на весьма высокой ноте, и Калныньш вынужден был отдать ей последнее яблоко. Он отдал, извинился, улыбнулся, и она улыбнулась ему в знак примирения и несколько приподняла скрещенными руками могучую вислую грудь, и шепнула, чтобы он мигом, так как милиционер за углом. При чем тут милиционер, Калныньш так и не понял. Собака отказалась пить из стакана, пришлось налить в ладонь, которую она щекотно вылизала, кося на Калныньша с тревогой и благодарностью.

Совершив все эти хорошие поступки, Калныньш отправился домой. Войдя в квартиру, он сразу понял, что приехала теща. Он это понял по тому торжественному, самодовлеющему порядку, который царил везде, начиная с прихожей. Как бы желая доказать дочери и зятю, что без нее они непременно зарастут грязью по уши, Прасковья Антоновна, едва появившись, вне зависимости от того, чья из жильцов была очередь убираться, закатывала грандиознейший тарарам с ведрами, тряпками и метлами, после чего полы застилались газетами, преимущественно свежими, нечитаными, и все обитатели квартиры виновато ходили по ним на цыпочках.

Во избежание скандала Калныньш разулся в прихожей и босиком зашлепал в комнату. Здесь купали сынишку. Корыто возвышалось на двух стульях, Клавдия поддерживала Дзинтарса за спинку и головку, а теща, огромная, распаренная, пошевеливая багровыми квадратными плечами (словно она, а не дочь была в свое время перворазрядницей по гребле), мяла и терла маленькое тело лопатоподобными ручищами, и вовсе было не понятно, как это у нее получалось, что Дзинтарс не захлебывался и не задыхался, а, наоборот, издавал тихое урчание, означавшее несказанное удовольствие.

— А, пришел, — сказала Клавдия.

— Тощий стал. Ты его, Клавка, медом корми, — сказала теща.

Айвар соскучился по сыну, однако к корыту его не допустили: в мужских услугах здесь не нуждались.

Потом женщины пили чай с привезенным Прасковьей Антоновной медом, пили долго, потели, вытирались махровыми полотенцами, а Айвар сидел у кроватки и смотрел, как ворочается, и дышит, и бежит, бежит, суча круглыми, нетоптаными пятками, бежит в свой пацаний сон его сын Дзинтарс. От чая Айвар отказался. «Не наш, не чаевник», — осуждающе пробасила теща и дунула в блюдце, произведя там существенный шторм.

— Ну чо, — спросила она, в шестой раз наливая кипяток в самую большую чашку хозяйства Калныньшей, — жилье вам дают ли?

Клавдия пожала плечами.

— Чо жмешься-то? Сколь мужик твой катать будет, катать, а все не выкатает? Вон дядь-Петин Женька на стройке-то года не проработал, а днями ордер обмывали. Ты жучи мужика-то, ты его медом не корми, а жучи, вон он у тебя какой бычина. А сколь вы тут без меня будете маяться?

Калныньш вздохнул. Он представил, какой беспокойной и громогласной станет жизнь в постоянном присутствии Прасковьи Антоновны, и слегка загрустил.

Клавдия сняла со стола и демонстративно грохнула об пол чайник. Сама она могла как угодно пилить мужа, но не терпела, чтобы это делал кто-либо другой.

— Нечего, — сказала она. — Что вы, мама, к нему привязались? На нем и так лица нет. Я сама пойду в жилуправление и перегрызу там всем что надо. А ему нечего. Ему покой нужен, а мне — мужчина в доме. Он старый уже, чтоб задницу об седло тереть. Пусть будет тренером, и хватит с него. А не дадут квартиру, и не надо, не пропадем.

Дальнейший спор поднялся на те эмоциональные и стилистические вершины, при которых Айвару было пора тихо идти на кухню. Здесь соседский сын Алеша, пользуясь отсутствием родителей, ел варенье из банки и пускал в окно голубей, свернутых из страниц тетради по арифметике. Айвар лизнул протянутую ему ложку и сделал такого голубя, что он, пламенея тройкой на хвосте, взвился в немыслимом пике и ринулся вниз, лихо крутя мертвые петли.

Голубь падал в зелень двора, где люди шли по делам, разгружали машину, вешали белье, трясли половики, играли в футбол и «классы», а Калныньш, следя глазами за уменьшающейся белой точкой и ероша рукой припавшую к нему Алешину голову, думал о том, как все-таки ему повезло в семейной жизни, какая у него душевная и все понимающая жена, и как он с его каменным здоровьем просто обязан сделать то, что он по всем статьям должен.

Ну и что же, что он упал и немного ушибся? Могучие предки дали ему такое тело, на котором все заживает буквально как на собаке. А этот мальчик с большими ушами, этот Ольшевский, он ни в чем не виноват, просто он мальчик и он играет в игрушки с жизнью, как, скажем, Алеша со своим бумажным голубем. Для него и спорт пока игрушка, развлечение в свободное от гуляний с девочками время. В действительности же спорт — это очень нелегкое, полное тягот и разочарований занятие. И оно важное и нужное, это занятие, потому что тысячам мужчин, смотрящим с трибун, скажем, на того же Айвара Калныньша, хочется быть сильными и мчаться, побеждая ветер, а тысячам женщин — целовать сильных и мчащихся.

Так думал Калныньш с каким-то даже умилением — о себе в третьем лице. Вот стоит рослый и сильный мужчина. Спортсмен. Настоящий спортсмен и настоящий мужчина, муж и отец, которому все дается вовсе не так легко, как некоторым. Русские говорят: «Терпение и труд перетирают все препятствия». И это правильно. Придет день — нет, Айвар сам заставит его прийти, — и Калныньш повернет ключ в замке новой квартиры. Свой ключ. Своей квартиры. И уверенно зашагает по полу. А пол будет сложен из миллионов километров, которые проехал по треку и шоссе Айвар Калныньш, а стены — это крепкие мышцы гонщика Калныньша, детский гомон во дворе за окном — это задиристые и звонкие голоса учеников тренера Калныньша, и даже пролитый им пот и дожди, омывшие его плечи, станут горячей и холодной водой в кранах ванны. Белый столбик душа протянется от потолка к полу, и Дзинтарс съежится и засмеется, когда струи хлестнут по его маленькому телу.

11

Ждать положено пятнадцать минут — ни больше, ни меньше. Кто это придумал — неизвестно. Известно, что через четверть часа надо гордо уйти, покинуть свой наблюдательный пост у ступеней станции метро. Пусть опоздавшая знает, что у вас непреклонный мужской характер. А вечер будет долгим и теплым, и городской закат, разрезанный на части трубами заводов и шпилями высотных зданий, истыканный телевизионными антеннами, едва дотлевает в Замоскворечье.

Ирина обещала быть точно в восемь. Она сказала по телефону, что у нее нет дурацкой привычки опаздывать. «Это только нынешние девчонки-соплюшки друг перед дружкой выхваляются, сколько кого ждали, а что хорошего? Подождет и уйдет, и ищи-свищи, правда?» Андрей и сам не очень понимает, зачем нужен был ему этот утренний звонок, и от ее поспешного «ой как хорошо, а у нас как раз обед, и я здесь одна, поболтаем, ладно?» — от этого откровенно обрадованного, откровенно ждущего голоса ему стало жаль Ирину, и он представил, как сидит она за своим столом, поджав ногу и просунув локти между пишущей машинкой и стопой бумаг и скоросшивателей, и отмахивается от подруги, занявшей ей очередь в буфете. Андрею и жалко ее немного и не по себе оттого, что очень уж ясно и понятно, как торопится Ирина заполнить пустоту своих вечеров после разрыва с Соколовым. Но легкость, с которой завязываются их отношения, торопливая эта легкость тем не менее заставляет его стоять и ждать на ступеньках метро.

«Уже смешно», — думает он через двадцать минут. И через двадцать пять: «Как минимум глупо».

А рядом стоит и тоже мается бледная, коротко стриженная чернявая девушка, и на круглом ее лице — не обида и не досада, а просто-напросто самое искреннее удивление. И она входит в будку телефона-автомата, и Андрею с его поста видно, как она заталкивает в щель давно зажатую в кулаке теплую, должно быть, монету и, неудобно согнувшись, прижав трубку щекой, листает записную книжку, а потом дергает рычаг и колотит ладонью по серому ящику телефона. Не сработал.

Андрей делает два шага к ней.

— Так можно и сломать…

— Да ну, я не знаю! Заколдованные какие-то телефоны.

— А может, они удачу вам наколдовали? Пойдемте гулять. Ваш все равно, наверное, не придет.

Девчонка смотрит на него исподлобья и задумчиво кусает большой палец.

— Если я уйду, это будет подло.

— А заставлять себя ждать не подло?

— Понимаете, я в глупом положении. Я обещала подруге. В общем, у нее есть мальчик, и они поссорились. И я обещала поговорить с этим Борисом. Потому что моей подруге очень, очень плохо. Они дружат целых два года.

«Вкручивает», — насмешливо соображает Андрей.

— Ну, а что касается меня, — говорит он, катая камешек носком ботинка, — то я и не скрываю. Ну, ждал тут одну. Не пришла. Подумаешь, какая трагедия! Пойдемте, а?

Девчонка хмурит темные, сросшиеся на переносице брови.

— Интересно вы рассуждаете. Нет, вы мне не нравитесь. Разве так можно? «Подумаешь, какая трагедия!» А если у вашей знакомой случилось несчастье? Вы не должны ее бросать в беде, езжайте сейчас же к ней. У вас есть ее адрес?

— Извините, пожалуйста, — Андрей становится снисходительно высокомерным, — сколько вам лет? Хотя этот вопрос женщинам, кажется не задают?

— Мне двадцать один. И я никогда не буду скрывать свой возраст. Вы хотите сказать, что я рассуждаю наивно. Так ведь?

— Приблизительно.

— А я ненавижу молодых старичков. Таких знающих-всезнающих, скептиков-прескептиков. Кстати, вы можете меня не провожать.

Они идут рядом, метрах в двух друг от друга, и эти два метра все время пересекают разные прохожие, и Андрей теряет девушку в толпе, проталкивается, догоняет, она не смотрит в его сторону и не сворачивает.

— Послушайте, — умоляюще говорит он, — я не хотел вас обидеть. А потом — вдруг мы встретим этого вашего Бориса? Я с ним сам потолкую. короткий мужской разговор, ладно?

— Ничего не получится. У него первый разряд по боксу. Не могу же я подвергать риску жизнь незнакомого мне человека.

Чернобровую девочку зовут Ксеня Нестерова. Она библиотекарша, она учится заочно в библиотечном техникуме, она занимается в самодеятельной балетной студии. Давно-давно, много лет назад — целых пять лет, — она заболела и ушла из балетного училища. А когда выздоровела, начинать сначала было поздно. Ее бывшие однокурсницы выступали уже в отчетных концертах — старательно взбрасывали худые коленки, маленькие лебеди и большие гусята, серединка-наполовинку. А Ксеня со своим чемоданчиком, в котором лежали розовые балетки с оттоптанными носами, стала кочевать из студии в студию. Она уходила, чуть только обнаруживалось, что кружок клуба завода огнетушителей или фабрики вязальных спиц не дает достаточной профессиональной подготовки, а Одетты-Одиллии предпочитают нудному «и-раз-два-три» неутомительный флирт с принцами и злыми гениями. Ксеня — человек серьезный и упорный, и походка «третья позиция, носки врозь» для нее единственно возможная походка. Может быть, она так и родилась — с развернутыми крохотными ступнями.

Все это выяснилось уже в аллее Центрального парка культуры. Здесь клубилась пылью и взволнованно дышала танцплощадка. Всхлипывали лодочные уключины в маленьких тенистых прудах, где толстые лебеди мешали грести и требовали подачек. «Чертово колесо», скрипя, возносило к звездам и луне уютные двухместные пеналы.

Когда кабина, в которой сидели Ксеня и Андрей, повисев наверху, пока на земле проверялись билеты у следующей партии желающих, медленно ухнула в пустоту, девушка прижалась к Андрею, и его плечу стало тепло от ее ладоней.

— Неужели тебе не было страшно?

— Ты трусиха.

— Я на спор прыгала в воду с трехметровой вышки. А с тобой я могу спокойно бояться, потому что ты не боишься.

Оба заметили нечаянное «ты», но сделали вид, что не заметили, и стали повторять, чтобы оно стало привычным.

— А ты какой-нибудь чемпион, да?

— Я тебе говорю — простой мастер, таких тысячи.

— Наверное, мечтаешь быть чемпионом? Чтобы музыка «тра-та-та-та!», а ты где-нибудь на высокой-высокой башне, и на шее у тебя золотой венок с лентами, а внизу — люди, а вверху — самолеты, а на крыльях у них твоя фамилия — во-от какими буквами.

— И космические ракеты? Ну, ты даешь…

— Не знаю… Только я бы на твоем месте обязательно вот так мечтала.

— А ты, значит, сама — чтобы быть как Надя Павлова?

— Ты знаешь, нет. Нет, вру. Где-то, конечно, в чутошной клеточке — да, а вообще-то я знаю, что скорее всего ничего не получится. Просто я без этого уже не могу. Когда я танцую — я плохо танцую, но это неважно, — я, понимаешь, как бы говорю. О себе, обо всем мире, — как я его вижу. Вот мы с тобой идем, и здесь цветы, и лодка плывет, а в ней один человек, и, может быть, он очень счастливый, а может, очень несчастный. Вот это я все говорю. Смешно?

— Нет, не смешно.

Провожал он ее домой поздно, уже за полночь. Сначала — он, потом — она. До автобуса. Автобус долго стоял, поджидая последних ночных пассажиров, и Ксеня стояла на остановке, смутно белея лицом и полосками опущенных рук. Андрей оторвал билет и крикнул в окно:

— Смотри, счастливый!

— Надо съесть, — отозвалась она, — иначе не будет счастья… Ты с ума сошел, я же пошутила!

Андрей добросовестно прожевал и проглотил клочок бумаги, язык и небо стали деревянными.

— Все! Мое счастье со мной!

Автобус тронулся, и тут же появился контролер. Собственно, он не появился, он просто тихо сидел на переднем сиденье, незаметный такой старичок с чисто вымытой бородкой, в очках, в соломенной шляпе, похожий на врача или учителя. Пенсионер. Общественник.

— Граждане, — сказал он, — будьте любезны, приготовьте, пожалуйста, ваши билеты.

Очередь дошла до Андрея.

— Нету, — сокрушенно развел он руками.

— Как же так? — удивился старичок. — Некрасиво. Платите тогда штраф.

— И денег нет. — Андрею стало смешно. Ничего себе счастье! Денег действительно не было.

Автобусная публика прислушалась и загомонила. Суровая старуха, из тех, которые непременно вмешиваются в подобные конфликты, отметила, что нынешняя молодежь всегда норовит нашармака. Парень с заднего сиденья, остриженный под ноль, как новобранец, пробасил, что Андрей брал билет — он сам видел.

— Ну хорошо, если вы брали, так где же он? — обрадовался контролер. — Вы поищите. Возьмите себя в руки, успокойтесь и поищите.

— А я его съел, — весело признался Андрей.

— Как, простите?

— Да так. Элементарно съел. Ам-ам.

— Эй, малый, давай я штраф заплачу, — крикнул стриженый.

— Все заодно. Притворяется психическим. Тащите его, товарищ главный, куда следует. Пусть ему пятнадцать суток влепят за хулиганство, — деловито предложила старуха

Из автобуса пришлось выйти. И пришлось все объяснить. Старик погладил бороду.

— Суеверие, — сказал он веско. — Больше читать надо, молодой человек. Работать над собой. На дорогу-то у вас есть?

Вынул кошель-подковку, потряс, отсчитал тугими старческими пальцами пять копеек и посоветовал в другой раз поедать билеты по окончании рейса.

Так закончился этот вечер. Лег Андрей около двух, а заснул, пожалуй, к трем, чем серьезно нарушил свой спортивный режим.

12

У Ирины действительно был легкий характер. Такой, при котором вчерашние неприятности выглядят сегодня вроде бы и не неприятностями, и даже неизвестно, были они или нет, а если и были, то, может, все и обойдется. Поэтому она и решила вместо свидания снова поехать на сбор к Соколову. А вдруг, размышляла она, тот последний разговор ничего не значит? Что особенного, если она мельком рассказала Павлу о варианте квартирного обмена — однокомнатная плюс комната в малонаселенной на прекрасную двухкомнатную — о таком вот роскошном варианте, предложенном подругой. Павел поковырял травинкой в ядреных мелких зубах и сказал задумчивым голосом: «Ты вот что. Ты ключик мой завези мне днями, ладно?» Она знала, что это значит — вернуть ключ от его квартиры, — и она сразу заплакала, высоко держа лицо и промокая углом платка подкрашенные веки. А Павел стоял и молчал, как каменный, только травинку грыз. Но ушла она с достоинством, успокоилась и ушла, и про ключ он больше не напомнил.

В кругу девчонок, подобных Ирине, девчонок, внешне предельно модернизированных, следящих за веяниями эпохи — по журналам «Вог» и «Бурда», — привозимым знакомыми из-за границы, крепко, однако, бытует вынесенная из родных таганских переулочков убежденность в том, что мужчины — сволочи. Матери, брошенные не раз и не два, бабки, люто битые дедами под пьяную лавочку, утверждали одно: «Мужик до сладкого падок, а потом — ихнее, мол, дело — не рожать, раз, два и бежать». Ирина про себя и в задушевных беседах с подругами ругательски ругала Павла за то, что он такой черствый, такой неласковый и все, что она для него делает, это как будто так и надо, но разве он ее Толику хоть когда-нибудь в жизни шоколадку принес? Паршивую шоколадку, за сорок копеек? Черта с два! И не потому, что он жадный, он вовсе не жадный, просто ему наплевать. Но в глубине души Ирина считала все это вполне естественным, и ей нравилась мужская суровость Соколова, и она знала, что его надо «захомутать», а если она не «захомутает», значит, сама дура, а он здесь ни при чем.

К Павлу она поехала не одна. Умолил взять его с собой — извинялся, клялся и все-таки умолил — тот самый Коля-Костя, который подсел позавчера за их столик в кафе. Ирина знала его давно, собственно говоря, он ее когда-то и познакомил с Соколовым. Она его знала и опасалась, потому что Борька Быбанов (а не Коля и не Костя) был не только фарцовщиком, но и кое-кем похуже — водилась раньше с ними, маленькая была и глупая, а теперь хватит.

По дороге Ирина пыталась разведать, что понадобилось Борьке от Павла. Но Быбан только попрыгивал на заднем сиденье да помаргивал дурашливо своими кругляшами: «Ты соскучилась, и я соскучился. Компрене ву?»

Павел вышел к ним за калитку в своем голубом тренировочном костюме, который так любила на нем Ирина, с разноцветной итальянской шапочкой в кулаке. Он шел натруженной походкой, шлепая сандалиями, лицо было хмурым, а складки у рта — мокрыми от пота. Тренировка на выносливость по уныло ровному и душно пахнущему горячим гудроном шоссе любого может укатать, и вовсе не до гостей было Павлу, особенно не до таких.

— Приветик, — сказал он со вздохом. — Охота вам было в жару переться?

Ирина тут же, изловчившись, обтерла платком его лицо, и то, что он не отстранился, а бытовато подставил коричневый влажный лоб с жесткой челкой, было добрым знаком.

— Старче, имею разговор. — Быбан закинул голову, вроде даже любуясь на соколовскую стать, и было в этом нечто издевательское, еще больше насторожившее Ирину.

— Ладно, пойдем. А ты погоди, — кивнул ей Павел.

Отошли в сторонку, к глухим зарослям крапивы и репейника возле забора. Быбан двумя пальчиками достал из нагрудного кармана мятую пачку «Мальборо», из пачки — сигарету «Столичная», затянулся, проводил глазами дым.

— Пашка, вот какое дело. Ты мне не можешь кинуть три куска? Разумеется, заимообразно.

Соколов удивленно и презрительно хмыкнул. Ишь, чего захотел мокрогубый Быбан! Ну, верно, бывал когда-то Павел в его комнатухе на Солянке, ну, таскались туда кое-какие веселые девочки — на выбор. Но, во-первых, было это незнамо когда, а во-вторых, за все Быбану плачено-переплачено: и заграничным шмотьем, и сигаретами, да и просто походами в рестораны, где пьешь сухое, а денежки выкладываешь за чужой коньяк. Нет, дудки, пусть катится отсюда слюнявый Быбан со своими очередными несбыточными аферами.

— Я тебе, Пашка, честно скажу. Я горю. Мне надо рвать когти. В Питер, а может, в Ригу. Мало меня милиция таскала. Теперь эти приклепались — комсомольцы-добровольцы. Знаешь, есть такая штука — «общественный суд»? Поболтают, проголосуют, и кати по указу за сто верст от родимой. А то и дальше. Мне, Пашка, срочно надо когти рвать. Я думаю, ты мне поможешь, ты мне друг все-таки. А то, знаешь, станут меня таскать, я расколюсь и тебя нечаянно впутаю… Ну зачем тебе неприятности? Ты все-таки известный человек…

Быбан говорил горячо и убедительно и даже нежно, и от горячности в уголках его маленького треугольного рта вскипали пузырьки слюны, и он обтирал их веснушчатыми слабыми руками. А Павел прикидывал: не увидит ли кто-нибудь из окна их корпуса, как сейчас полетит головой во крапиву этот «деловой человек», как он сам себя величает.

Но он не ударил. Он сунул потяжелевшие пальцы за резинку брюк — жаль, карманов не было — и пошел вперед. По колени в крапиве, и Быбан пугливо попятился, обзеленяя серенькие брючки.

— Ладно, ладно, — затараторил он, прижатый к забору. — Ну ладно, нет так нет. А я думал, у тебя есть башли, ну а нет, так нет, я к кому-нибудь еще съезжу, у меня много друзей, кто-нибудь да выручит.

— Чтоб за версту здесь тобой не пахло. — Соколов брезгливо сморщился и отстранился, открывая Быбану дорогу к автобусу.

Тот пошел, пошел, потом обернулся и замер, готовый рвануть стометровку:

— А ты смелый, Паша. Спортсмен. Надо мне тоже спортом заняться. Как, чемпионов милиция не трогает? Или все-таки трогает? Ну, оревуар.

И резвенько заковылял к автобусу, расшибая носки мокасин на местных камнях. И исчез. Будто его и не было. Только пыльный хвост, завитый автобусными колесами, висел и таял над дорогой, только летели стрекозы, судорожно сцепленные одна с другой, чесался крапивный ожог на ноге, и неспокойно было на душе у Соколова.

— Ну что, ну? Зачем он приезжал? — клушей кинулась к нему Ирина.

— А, пустяки. Все гады, все сволочи, одна ты у меня, Ирка, человек. Устал я, знаешь.

Она притихла под его рукой и медленно, стараясь попадать в такт его шагам, пошла с ним по дороге за шлагбаум, за овсяное поле, за ручей, туда, где синел сумеречной полоской дальний лес. В тот вечер Соколов вновь не вспомнил о ключе от своей квартиры.

13

В велосипедном мире Василий Матвеев обладал репутацией чудака и оригинала. Даже если верить половине баек, рассказываемых о нем, да и то с уценкой на неизбежный в долгие вечера тренировочных сборов треп, и тогда Матвеев вполне подтверждал эту свою славу. Рассказывали, например, что однажды он в порядке эксперимента просверлил и залил свинцом велосипедные рамы и путем заковыристых математических формул доказал, что при таких рамах можно бить любой рекорд. И один малый из сборной Москвы даже взялся якобы бить рекорд, но через полкруга свалился с седла и стал биться в судорогах. Утверждали также, что как-то раз Матвеев увлекся стрельбой из лука. Лук он сделал из полосы легированной стали, в качестве тетивы приспособил жилу матерого лося. И они вместе с Андреем Ольшевским принялись пулять в коридоре Васькиной квартиры в мишень из прессованного картона, но первым же выстрелом пробили мишень насквозь, а стрела тюкнула наконечником по лысине некоего соседа-пенсионера, варившего себе на кухне кашу из «геркулеса». И якобы этот самый пенсионер мчался потом с лестницы, размазывая по лицу вышеупомянутую кашу, а во время товарищеского суда по делу о нанесении холодным оружием ущерба жилому фонду и здоровью квартиросъемщиков Васька успел вывести формулу, согласно которой голова, обмазанная «геркулесом», увеличивает скорость и аэродинамичность бегуна. Кое-кто утверждал, что жена Матвеева ушла от него, потому что ей негде было спать — тахта была завалена болтами, гайками и шестернями, а сам Василий проводил ночи на подвесном ложе с кронштейнами собственной конструкции. Но уж это последнее было чистейшей воды трепом. Васька был отъявленным холостяком, поскольку взаимоотношения с женщинами никак не укладывались в квадратные корни и интегралы формулы его жизни.

При всем том фотография слесаря Василия Матвеева третий год выцветала на Доске почета его завода, в зачетке студента-заочника института физкультуры красовались пятерки по точным и тройки по гуманитарным предметам, а за расшлепанным и заплатанным мотоциклом лидера Матвеева считали честью проехаться лучшие гонщики страны.

И не только страны. Однажды, несколько лет назад, за границей Васька возил на тренировке самого чемпиона мира, бельгийца ван дер Далема. Далем терпел сорок кругов, а потом стал просить, чтобы потише, и через некоторое время после финиша подошел, сверкая полным набором золотых наград на ленте через сухую грудь и золотых зубов взамен высаженных в бесчисленных катастрофах, и уже через переводчика, совершенно официально, предложил господину Матвееву переехать в Бельгию и начать выступать в паре с ним, Далемом, для чего господину Матвееву будет незамедлительно выправлена лицензия и оформлен контракт с фирмой электрокофейников. Господин Матвеев застенчиво вытер о ковбойку ладони, обмазанные тавотом, суковатыми пальцами осторожно взял предложенную сигару, повертел ее, не зная, с какого конца закуривать, и сунул в карман. «Передайте ему большое спасибо, — сказал он, — только у меня дома шесть детей, шесть, понимаете, и все мал мала меньше. И потом я кофе не люблю, я, понимаете, больше чай предпочитаю. И еще, — добавил он, почувствовав себя вдруг тонким дипломатом, — еще мне трудно будет с этим господином сработаться, не тот у меня спортивный класс, очень быстро ездию, это ему не подойдет». Находчивый переводчик преподнес его ответ так: «Господин Матвеев считает, что его спортивный класс уступает вашему, и он поэтому не сможет принять ваше лестное предложение». Далем оскалил свое золото и похлопал Ваську по плечу: расти, мол, тренируйся. В местной газете на следующий день написали: «Советский чемпион Василий Матвеев восторженно отозвался о манере и классе езды прославленного Альфонса ван дер Далема». Все были довольны, потому что Васька имел тройку и по французскому языку и из заметки, естественно, ничего не понял.

Да, сколько ни смеялись, сколько ни подшучивали над Василием Матвеевым, а лидером он был отличным и выглядел даже в старом, потертом кожаном костюме великолепно, когда сидел в седле мотоцикла, прямой, как ружейный ствол, расправив широченную грудь, о которую разбивался ветер. Ни дать ни взять какой-нибудь императорский кавалергард. И Андрей Ольшевский любил усатого Ваську, человека мягкого и безобидного во всем, что не касалось велосипедного спорта.

Ваську никто не назначал тренером Андрея Ольшевского. Собственно говоря, и сейчас официально у Андрея был другой тренер, который руководил всей командой спортивного общества. Просто однажды в перерыве соревнований к Андрею подошел рослый парень в очках, криво сидящих на широком, задранном к небу носу, под которым вольготно кустились длинные и жидкие желтые волосики. Парень поднял с земли велосипед Андрея и потребовал:

— А ну сядь. Нет, сядь как обычно сидишь, как в заезде. А ну прокатись. Посадка у тебя не та. Куда локти идут? Смотри, легкие ведь сжаты! Ты у самого себя процентов тридцать скорости крадешь…

Понемногу-понемногу, и они стали заниматься вместе, и Васька, суровый в вопросах режима, даже принес Андрею вырванный из тетради листочек, где было расписано, что и сколько должен есть, сколько спать и сколько гулять «будущий чемпион» Андрей Ольшевский. Там был и такой пункт: «20–21. Чтение худ. литературы. классики и сов. пис.».

…Будничным утром на пляже было пустовато. Только худые подростки в сатиновых трусах, закатанных, как плавки, скрестив ноги, сидели у самой воды, играли потертыми картами в подкидного дурака и дожидались, пока, распушив седые усищи, промчит по реке катер на подводных крыльях. Тогда они, весело крича, прыгали в воду и качались на косых тугих волнах.

Андрей и Ксеня лежали на песке лицами вверх, и его ухо касалось ее горячего плеча. Небо выцветало от жары, в нем высоко-высоко плыли брассом ласточки, обещая надолго такие же ясные дни. Время от времени он, не глядя, протягивал руку, и пальцы касались то пряди волос, то листа подорожника, прикрывавшего Ксенину переносицу. «Иди окунись, — говорил он тогда. — Ты обгоришь». «Пойдем вместе, — звучало в ответ неразборчиво-сонно. — Я без тебя не хочу».

К действительности Андрея вернуло резкое тарахтение, послышавшееся со стороны шоссе. Голос матвеевского мотоцикла можно было узнать из сотни — Васька ездил без глушителя, а какие-то особые приспособления, над которыми он «химичил» последнее время, придавали этому голосу несказанно противный тембр. Андрей лениво сел, потом встал и через мгновение увидел нелепую фигуру в ковбойке с закатанными рукавами, в кожаных штанах и сапогах, ковылявшую по песку и пристально, из-под ладони, изучавшую пляж. Васька Матвеев неотвратимо приближался, неся под стеклами очков молнии справедливого гнева.

Подошел, расставил ноги, по щиколотку увязшие в песке, и, скрестив руки на груди, воззрился вначале на Андрея, потом на Ксеню, которая смешно и непонимающе вертела своим подорожником.

— Так, — сказал он бесстрастным голосом следователя из детективного кино. — Все ясно. А на сборе, между прочим, тебя хватились. И никаких документов ты в институт не подал. Можешь не врать.

— Ты как меня нашел, чудило? Раздевайся, лезь в воду — хоть бензин отмоешь раз в жизни!

Васька закусил кончик уса. Ковбойка чуть не трещала от гневных его вздохов.

— Гражданочка, — просипел он Ксене, явно не зная, как к ней обратиться. — Слушайте, может, вы ему скажете? Мои слова, видать, не доходят. Со сбора он сбежал — раз. На солнце ему нельзя валяться больше пятнадцати минут — два. Всю зиму с ним бился, все лето, а теперь насмарку? Ну, мне он в рожу плюет. Ладно. Но, может, вам не все равно, будет он чемпионом мира или нет? На Ваську ему плевать, на команду плевать, на честь нашей, понимаете, страны ему плевать. Может, ему на вас не плевать?

Ксеня встала, быстро собрала в комок свои вещи.

— Извините, — испуганно сказала она. — Я не знала. Я, честное слово, ничего не знала.

— Да брось ты, Василий, что ты петушишься? Ну, поеду я на сбор. Сегодня вечером. А документы я почему не подал? Понимаешь, я раздумал. — Он говорил все убежденнее, и ему казалось, что и впрямь все это именно так. — Понимаешь, может, мне вовсе и не стоит в инфизкульт? Я решил годик еще поработать, а там видно будет.

Васька хмыкнул, обессиленный собственным гневом.

— Трепло. Сегодня задумал, завтра передумал, что с тобой говорить? Поеду я. А то машину где не положено поставил. Того и гляди инспектор придерется. Извините, девушка.

— Нет, постойте. — Ксеня стояла перед ним, уронив руки с платьем, и уголок его свисал жалко, как белый флаг. — Вы оставайтесь. Лучше я уйду.

— Да брось ты! — закричал Андрей. — Васька, поезжай, в конце концов! Я тебе клянусь, что сегодня же буду на сборе.

— Если тебя еще не отчислили, — уныло сказал Матвеев.

— Андрюша, не надо. Я правда пойду. Так лучше. Когда не думаешь, что делаешь, получается подлость. И лучше нам не видеться, ладно?

Он хотел ее удержать, но она вырвалась, побежала к кабине для переодевания, и Андрей увидел, как на стенку кабины легло платье, потом — мокрый купальник, как внизу, в щели, быстро задвигались ее тонкие босые ноги.

— Со мной поедешь? — спросил Васька.

— Черт бы вас всех побрал! — захлебнулся злостью Андрей и упал лицом в песок. В то самое место, на котором таял под ветром угловатый отпечаток Ксениных плеч.

…Он так и не поехал на сбор в тот вечер. Злой и растерянный, он вернулся домой и еще с порога заметил, что в квартире кто-то есть. Дверь в комнату была распахнута, половик смят, и возле вешалки стоял, раздув бока, словно в одышке, толстый, как и сестра Лена, ее портфель.

Лена сидела за столом. Выглядела она странно. Непривычно голая шея жалко белела кожей ощипанного цыпленка, а над ней, выше, топорщились желтые сосульки — все, что осталось от тяжелых Лениных кос. Из-за шеи выглядывали круглые розовые щеки, а розовые зареванные глаза моргали из зеркала. Второе зеркало, поменьше, стояло сбоку, а третье, совсем маленькое, Лена держала в руке, пытаясь выяснить посредством этой сложной системы, что же она такое с собой натворила.

Три отражения грустно улыбнулись Андрею.

— Неважно получилось?

— Замечательно, — мрачно процедил Андрей.

— Правда? Адик, тебе правда нравится?

Одно из двух: либо диссертация не клеилась и Лена с досады начала вытворять над собой фортели, либо она влюбилась. Так или иначе, а жрать в доме было абсолютно нечего. Перед массовым бегством на дачу посуда была доведена до высокомерного блеска, и Андрею удалось обнаружить на кухне в выключенном холодильнике только несколько жухлых луковиц.

— Адик, дедушка велел спросить, что ты решил с институтом! — крикнула из комнаты Лена. — Адик, ты слышишь?

— Слышу, — ответил Андрей и хлопнул наружной дверью.

В запаснике дирекции, куда он забрел от нечего делать, работа на лето затихла. Большинство «музрабов» разъехались с передвижными выставками, а оставшиеся сидели во дворе на ящиках, поплевывая в пыль и вспоминая старые анекдоты. В домино и то не играли — какой-то осел потерял костяшки «три два» и «дубль шесть».

Все эти небольшие новости сообщил Андрею Глеб Кострикин. «Счастливый ты человек, — сказал Глеб. — А мне отпуск не дают. Я имею отличный вариант: взять у друга мотор — и в Пирита, на пляж».

Потом пошли ужинать. По дороге встретили приятеля Глеба, долговязого парня в парусиновой курточке. Звали парня Эрик, и он был отрекомендован Андрею как будущий Феллини, на что возражать не стал, а только небрежно заправил за уши длинные и какие-то разноцветные волосы.

— Ты почему такой пегий? — спросил Глеб.

Эрик ворчливо пояснил, что вот-де снимался в эпизоде: малый один попросил для диплома. Лента, между нами говоря, получилась выдающаяся. Но ему, Эрику, пришлось выкраситься перекисью. Теперь жди, пока слиняешь.

— С тебя причитается, — безапелляционно сказал Глеб.

— Спокойно, отцы. Товарищ волк сам знает, кого кушать.

Эрик забежал в «Гастроном» и, вернувшись, попросил Андрея спрятать в сумку бутылку армянского коньяка.

Они зашли в маленькое кафе. Пожилая официантка, шмыгнув мимо столика, понятливо сощурила глаз на торчащее из сумки горлышко. А когда шла обратно, быстро, не глядя, положила на край стола штопор.

— Красивая, — позвал ее Эрик, — нам что-нибудь из закусить и нарзана похолоднее. — И быстро разлил коньяк по фужерам.

— Я не буду, — сказал Андрей.

— Режим? — насмешливо спросил Глеб, а Эрик рассказал, что зимой он сам, лично, видел в «Метрополе», как глушили коньяк зарубежные хоккеисты.

— Естественно, — пояснил Глеб. — Наша спортивная наука просто отстает от западной. Там давно доказано, что коньяк является отличным стимулятором. Вот как надо ставить вопрос.

Он хлебнул, закашлялся и стал судорожно ловить вилкой хвост копченой миноги. Эрик же, подняв на Андрея добрые и влажные глаза, сказал, что его мечта — отснять спортивную ленту, только без дураков, настоящую, чтобы были характеры, психология, мясо, пот — все. Страсти, а? Идея, а?

— Кино — это бодяга, — насмешливо проговорил Глеб. — Всякие слюни про спорт мы тысячу раз смотрели, а по-настоящему, как оно есть, тебе все равно не снять, лучше и не гоношись.

— Интересно бы послушать. — Андрей все-таки выпил коньяк, и не потому, что на него подействовали доводы Глеба и уговоры Эрика, нет, просто действительно надоело режимить. Что он, каторжный? Он выпил, и окружающее сделалось простым и добрым, окантованным радужной каемкой, и захотелось острить, подначивать этих потешных пацанов, и особенно самоуверенного Глеба. — Интересно бы выяснить, как оно есть. Ну-ка, валяй.

— В двух словах так: спорт нашего века — зрелище номер один. Зрелище! И номер один! Ты идешь в кино смотреть картину, которую наковырял, допустим, Эрик. И даже если картина ух какой увлекательный детектив и тебе бешено интересно, кто на самом деле кого прикокнул, ты все равно знаешь: конец будет такой, каким его заранее придумали. То есть все запрограммировано. лично я вижу в этом один из самых больших недостатков искусства вообще.

— Рассуждения о позиции лаптя, — перебил Эрик. — Главное в искусстве не «что», а «как» — не забывай этого.

— Ты мне брось эти снобистские штучки. Простой трудящий, когда читает книжечку, завсегда заглядывает в конец. Но я не об этом. Видишь ли, современный мир стандартизован донельзя, и единственное, что выбивается за рамки, — это спорт. Элементарно: когда ты идешь на матч «Спартак» — «Динамо», ни один кибер не предскажет тебе с точностью, кто выиграет и кто кому сколько забьет. Вот где детективная интрига-то, а? Больше того, когда ты на трибуне вопишь и рубишь соседа по кумполу посудой из-под белого вина, тебе кажется, что всеми этими поступками ты влияешь на результат и помогаешь любимому «Спартачку». Но и не в этом самое главное. Кто такой, я вас спрашиваю, современный спортсмен?

— Пожалуйста! — Эрик широким жестом указал на Андрея.

— Нет, нет, наш друг Андрюша нетипичен. Для него спорт — средство одоления интеллигентского комплекса неполноценности. Речь не о нем. Вот ты пытаешься сконструировать типичного спортсмена и берешь за основу собственную усложненную и, в общем, как мы все понимаем, гнилую психологию. И это ошибка. Средний спортсмен — это милый Вася, румяный и ясноглазый. Перед ним дилемма: либо всю жизнь вкалывать на тракторе и вести естественный образ жизни в какой-нибудь Нижней Ольховатке, либо постараться быстро бегать и хорошо пинать мяч и приобщиться таким путем к высотам культуры, то бишь попасть в столицу, поехать в загранку и разодеться как павлин. Да, вокруг него хлопочут «товарищи ученые, доценты с кандидатами», его кормят и поят по науке, учат аутотренингу, опутывают датчиками. Но он — не субъект, он — объект. Он как та сороконожка, которая, если задумается, как действует ее тридцать пятая нога, когда шагает двадцать шестая, то вообще разучится ходить. Мораль: «Чем я проще и серее, тем бегу — пардон за рифму — быстрее». А смысл во всем этом — тот, что, бегая и пиная, ясноглазый Вася развлекает нас с тобой, поскольку, как мы уже выяснили, в нашем деловом и скучноватом мире спорт — развлечение номер один. Вот как оно есть, и только так надо ставить вопрос.

— Классная лекция, — сказал Эрик. — Никогда так быстро не умнел. А какой выдающийся товарищ! — толкнул он Андрея. — А?

— Ладно, Глеб, предположим, первый раунд за тобой. А теперь смотри. — Андрей встал, нагнулся и, крепко ухватив стул за переднюю ножку, оторвал его от пола, сбалансировал кистью и вскинул на вытянутой руке вверх.

— Теперь ты.

Эрик вскочил, завозился, покраснел от натуги.

— У меня только за заднюю выходит.

Глеб не двигался и лишь щурился, легонько покачиваясь на своем стуле.

— Что же ты ждешь?

— Жду, когда ты членораздельно сформулируешь, что хочешь этим доказать.

— Выжми. А там поговорим.

— Допустим, я не выжму. Но, милый друг, что это доказывает? Существуют гантели, всякие там эспандеры, гири, и я за месяц накачаю себе такие бицепсы, что пляж в Пирита будет рыдать и плакать от восторга. Только что же это все-таки доказывает?

— Не можешь? Второй раунд за мной. А доказывает… Ну, что доказывать, если тебе все равно не понять! Ты хоть раз пробовал, с чем это едят? Знаешь, что чувствует человек, когда он вырезал на финише полколеса? Мир перевернулся. Солнце в сто раз ярче светит. Или так: тянешь, тянешь, крутишь, зубы скрипят, кажется, сам сейчас выскочишь из собственной шкуры, из собственной глотки, — и нет, нет хода, и ничего сделать не можешь. Знаешь, какая злость, ярость какая? Горе какое — умер бы! Знаешь ты это? Что же о тобой спорить, если ты никогда этого не испытывал? Ну и заткнись!

— Очень художественно излагаешь. — Глеб заслонился на миг сигаретным дымом и отмахнул его, явив снисходительную улыбку. — Приятно, когда в человеке сохранилась такая… будем говорить, юношеская горячность. Только пойми, друг милый, что мне, зрителю, все твои страсти-мордасти как-то без разницы. Выиграл ты — я с тобой порадуюсь. Проиграл — «пусть неудачник плачет». Но я-то за кулисы не пойду умиляться на его слезы! Спектакль окончен, занавес закрыт, зритель ушел домой к жене и преферансу, и за пулькой у него тоже дай бог какие страсти. Притом у этих страстей определенный денежный номинал. Завели бы вы тотошку, а? Знаешь, здорово было бы.

— Слушай, ты… — Андрей приподнялся со стула.

— Мальчишки, зачем метать икру? — примирительно пробасил Эрик. — Наукой доказано, что нервные клетки не восстанавливаются. Ну, Глебушка умеет сочинять парадоксы, а Андрюша умеет что-то другое, но ведь это не повод, чтобы портить друг другу такой отличный вечер! Знаете, за что я лично люблю спортсменов? И даже им завидую? Бродишь вот, мучаешься, сочиняешь сценарий — сюжет, динамика, крупный план, средний план, споришь, как кретин, башка гудит, черти зеленые мерещатся. А у них — полная ясность. Проходит мимо тебя по улице молодой бог, плечи — во, грудь — во, улыбка — во, женщины штабелями падают к его ногам, и он счастлив. Выпьем за это.

— Я больше не пью, — сказал Андрей и встал. — И вообще мне пора. Сколько с меня за коньяк?

Ему было противно все, и сам он себе тоже, и, как обычно в таком настроении, он шагал быстро, глядя поверх голов прохожих, и толкался, и его ругали, а он не замечал. Для кого все это, для кого? Для кого он тренируется, вкалывает и режимит? Для себя? А зачем? Квадратик с надписью «Мастер спорта» — приятная игрушка, ее лестно таскать на лацкане, ловя уважительные взгляды, но есть ведь у него уже такой квадратик… Дальше — зачем? Чтобы развлекать этих — Глеба и пегого Эрика? Выворачиваться им на потеху — так, что ли? В конце концов кому и чем он обязан? Ваське? Васька — хороший парень, но он утюг и он найдет себе другого, такого, как он, и будет с ним возиться, разрабатывать систему питания, конструировать колеса и все такое прочее.

Андрей говорил это себе тем горячее и сердитее, чем отчетливее чувствовал, что мысли его лезут куда-то не туда, и он мотал головой, отгоняя это ощущение, а оно сверлило и сверлило его: «Все равно ты подонок, Андрей Ольшевский, слабенький и слюнявенький, и коньяк Эриков ты пил, а денег с тебя все же не взяли, и ты пил и глупо предлагал выжать стул за ножку. Бр-р, до чего глупо и мерзко! И даже этим проклятым стулом ты их развлекал… Развлекал… Развлекал, как клоун!..»

Он спустился в метро, доехал до Сокольников, пошел по Преображенской и шел до тех пор, пока не понял, что забыл, где Ксенин дом, хоть тротуар кусай. Он нащупал в кармане пятак и решил, что вот сейчас он кинет этот пятак, и все станет ясно. «Орел» — ехать на сбор. «Решка» — не ехать.

Монета взлетела, покатилась и темным кружком легла возле урны. Андрей плюнул в урну, повернулся и побежал прочь. Он бежал мерно, как на тренировке, привычно раскачивая локтями и повторяя в ритме вдохов и выдохов «пятак упал, звеня и подпрыгивая» — фразу из старого школьного учебника. Фраза была связана с каким-то правилом грамматики. Правила Андрей не помнил.

14

Жара начала спадать, по вечерам солнце опускалось не на ровные зубцы дальнего леса, а в мягкие розовые подушки облаков и утром куталось в сероватую дымку. Тренировки стали менее утомительными и более приятными.

На шоссе выехали ввосьмером: пять темповиков-преследователей, два спринтера — Соколов и Калныньш и тренер Олег Пашкевич на мотоцикле.

— Олег Александрович, — обратился к тренеру темповик Игорь Николаев, — давайте проведем прикидочку. На полсотни. Установим контрольное время. Легонькое. Ну, порядка час двадцать.

Пашкевич считал, что лишние прикидки вредны: они нервируют команду, обостряя конкуренцию, и зряшно выматывают силы под влиянием этой конкуренции. Но сейчас его ребята были в хорошей форме, и пройти пятьдесят километров с раздельного старта в нежаркую погоду по ровной дороге — сущие для них пустяки. Кроме того, Олег, недавно занявший пост тренера и оставшийся для многих своих нынешних учеников пока только Олегом, не хотел выказывать власти по мелочам.

— Давайте, — согласился он. — Только без контрольного времени. Для себя, кто как сможет.

— Э, начальник, без контрольного не та игра. Неинтересно.

— А ты сам себе установи контрольное время. Скажешь мне, а я засеку.

Он затормозил. Спешились и гонщики. Затея Николаева понравилась. Олег вынул из кармана тетрадку в клеенчатой обложке, исписанную графиками стартов команды, и каждый из семерых сказал ему свою заявку.

Только Павел Соколов, когда подошла его очередь, посмотрел-посмотрел на цифры других и мотнул головой.

— Я не буду.

— Темнишь? — засмеялся Николаев. — Ты известный химик.

— Что мне темнить? Начальство считает, что я не в порядке. А ему виднее. Как пройду, так пройду, ломаться зря не стану.

Олег наметил последовательность стартов. Соколова и Калныньша он нарочно развел — на всякий случай, чтобы не разжигать тлеющее соперничество. Но когда гонщики выстроились в цепочку, Олег увидел, что Соколов стоит как раз вслед за Калныньшем.

— Постой, постой, это же не твое место!

— Брось, Олежа, какая разница? — Соколов простодушно вытер перчаткой нос. Глаза его явно лукавили. Калныньш приобернулся, но ничего не сказал.

Километров через десять Соколов увидел впереди широкие плечи в белой майке, сгорбленные над рулем, и ровно покачивающуюся белобрысую стриженую голову. «Хорошо, — подумал он. — Очень хорошо. Почти минуту выигрываю».

В последние дни он ел, спал, тренировался — словом, жил все в том же ровном, раз навсегда заданном самому себе ритме. Его функциональные пробы были превосходными, и сердце — безукоризненно отрегулированный насос — исправно гнало по венам первосортную настоянную кровь. Но где-то там, в самой глубине маленького и крепкого механизма его тела, притаилась тревога, которая нет-нет да и будила его по ночам и подступала утром, тяжело и неосознанно, как болезнь. Соколов понимал, чем пахнет угроза Борьки Быбана. Дело наверняка было грязным, от Быбана можно ждать не только фарцовки, не только возни с погаными девками, но и всяких валютных штучек.

Конечно, он, Соколов, к этим мерзким и опасным штучкам отношения не имеет, и если его вызовут, то только свидетелем. Но это все равно неприятно и может породить разные нежелательные разговоры, а репутацией своей Соколов дорожил, особенно теперь, когда после долгих лет всеобщего восхваления и поклонения перед ним неожиданно и обидно, с его точки зрения, собираются захлопнуть дверь сборной. И ну как один из его тайных недоброжелателей в том случае, если вопрос о вакантном месте будет решаться трудно и небесспорно, между прочим, вскользь, помянет, что у Соколова, кажется, обнаружились некие сомнительные знакомства? Тогда ядовитая фраза ляжет на весы маленькой, но решающей гирькой. И, чтобы этого не случилось, Соколов должен доказать свое право на поездку так явно, чтобы ни у кого никаких сомнений не возникло.

Когда он отказался дать Пашкевичу свою заявку, у него не было никакого заранее подготовленного плана действий. Только по спине, от шеи к пояснице, дрожью пробежало и затихло, затаилось в напрягшихся мышцах то самое много лет знакомое возбуждение, которое, как он хорошо знал, либо предшествует полным провалам, если с ним не совладать, либо, если обуздать его и подчинить, приносит победу. И когда на таком недальнем, на вожделенно близком расстоянии он увидел спину Калныньша, он нагнулся и прибавил передачу, и коленям стало чуть труднее сгибаться, проталкивая педали, зато серое полотно шоссе быстрее заскользило под переднее колесо, а преодолеваемая тяжесть весело разозлила Соколова. Калныньш был все ближе и все так же мерно покачивал головой.

Он знал, что его догоняют. Знал безымянным чувством опытного спортсмена. Он знал и то, что догоняет его именно Соколов. Больше некому. И на секунду ему даже захотелось принять этот вызов, показать, что не так-то просто одолеть его, что «известный в прошлом» не оставил в этом прошлом ни силы, ни мужества — все при нем. На секунду, не долее, зажглась искорка задора. А потом Калныньш подумал, что ему уже четвертый десяток и в этом возрасте нельзя гарцевать, подобно жеребенку-стригунку, у которого все впереди и сил не занимать. Силу ведь действительно ни у кого не займешь, а потратить ее, накопленную по крупинкам, недолго.

Калныньш вовсе не заподозрил, что Соколов «заводит» его нарочно. Он просто пожалел, что тот так нерасчетливо тратит себя, и слегка позавидовал молодости соперника. И он, когда услышал чужое дыхание прямо возле плеча, взял слегка влево и пропустил Соколова вперед.

Соколов прошел метров десять и оглянулся. Он снял руку с руля, помахал ею, и Калныньш увидел ямочку на его гладкой матовой щеке.

— Ну как? — крикнул он. — Скрипишь, ветеран? До встречи!

Потом он ругал себя за эту выходку. Ругал за то, что истратил на фразу минимум три вдоха и три выдоха. А все это секунды и метры. Впрочем, спорт — это психология, давить надо, давить на психологию, давить. Такое наше дело.

Он обошел еще двоих — Игоря Николаева и другого темповика, Салькова. Правда, им он ничего не кричал, только они ему: «Во дает! Во ломает! Помрешь, Сокол, не доедешь!» И Николаев, и Сальков могли транжирить дыхание: они шли по своим графикам и не больно торопились.

У финиша стоял Олег Пашкевич и, кусая карандаш, чертил что-то в тетрадке. Он оторопело поднял на Соколова глаза, и даже очки вскинулись на лоб от удивления.

— Ты откуда взялся? О черт, секундомер забыл остановить! Постой, что такое? Час восемь. Ну, Павел, знаешь, ну, удивил… Ты просто не имеешь права сейчас так напрягаться. Дай-ка пульс. Норма! Ну, ты силе-ен.

— Стараемся, — скромно сказал Соколов.

— Я же говорю, он известный темнила! — крикнул подъехавший Игорь Николаев.

15

…Никакого объяснения он не придумал. Не было у него уважительной причины для трехдневной отлучки со сбора. Не было и не было. Подумаешь, какое дело! Допустим, его отчислят. Отчислят и отчислят. Подумаешь, какое дело! Спорт — штука добровольная. Хочу — занимаюсь, хочу — нет. И никто не заставит. А сборная страны — ну не был он в сборной и не будет. Невелика потеря.

Так утешал себя Андрей Ольшевский, шагая по дороге, ведущей к пансионату, где проходил сбор. За поворотом среди клонящихся на ветру тополей показалось двухэтажное серое здание, и он пошел медленнее и даже остановился и посмотрел, как за забором соседней дачи девчонка, стриженная под мальчика, тоскливо чистит картошку и все оглядывается, оглядывается на террасу, где караулит ее, наверное, мать, а кожура от картофелины разлетается в стороны злыми рывками, и все мимо помойного ведра. Жуткое дело — принудиловка!

Навстречу Андрею шла стайка пацанов в красных майках. Через плечо одного из них висела длинная авоська с мячами. Это шагали на тренировку ребята из детской футбольной команды, которые жили в том же доме, что и велосипедисты, только в другом крыле. Их тренер в первый же день по приезде зашел к гонщикам и предупредил: «Вы, братцы, свои вещички подальше прячьте, особенно мастерские значки, а то у меня такая кодла…» Сейчас этот тренер, маленький и коренастый, с кучерявой челкой, скрывавшей лоб, вперевалочку топал впереди своей «кодлы», и дым сигаретки летел через его плечо, обматывая зловонными синими нитями стриженые головы ребят. Они прошли мимо Андрея — тренер, подмигнув белым рыбьим глазом, а вслед — веснушчатые, лупоносые, с любопытно и уважительно приоткрытыми на Андрея ртами, не окаймленными еще жесткими морщинами натуги и страстей, и последний, тонконогий, как комарик, наступил на волочащийся шнурок кеды, споткнулся, присел, наморщив кнопку, которую хотелось нажать, застенчиво посмотрел снизу вверх и побежал догонять своих. И Андрей понял, что этот тренер просто подлец.

Парни лежали на солнышке, раскинув руки, коричневея буграми мышц. Парни жевали свежий зеленый горох, — вокруг валялись пустые стручки — и тихонько пели. Пели они песню без названия, старую, петую несколькими поколениями велосипедистов и сочиненную не то динамовцами, не то студентами из «Буревестника», не то даже армейцами, хотя вряд ли можно заподозрить в склонности к лирике отчаянно свирепых в гонках и опасно ироничных во все остальное время здоровяков из армейского спортклуба.

Вперед, не плача, смелей крути,

Придет удача к тебе в пути.

Не бойся пота, напор удвой,

Крути, работай, и финиш твой, —

пели парни.

Андрей остановился чуть поодаль и стал насвистывать, а потом подпевать про что, как вначале едешь умно, держишься в хвосте, когда какие-то черти заправляют на подъеме, и как перед самым финишем, где ждет тебя девушка, ты уже второй, но внезапно чей-то эксцентрик рубит тебя по спицам, и ты летишь в кювет и в Москву возвращаешься в обществе врача, а девушка-то, оказывается, не дождалась, ушла с другим, и все это так, но тем не менее — «вперед, не плача…»

Простенькая такая песня, и слова у нее, может быть, даже глуповатые. Только когда поешь ее, будто сам ты мчишься по дороге в стрекоте передач и бликах спиц, и ветер упруго лежит на твоих ключицах, и ближе, ближе и сбывчивее далекое и несбыточное. Такая уж песня.

Крути, работай, и финиш твой.

Они ее допели и, кажется, только тогда заметили Андрея Ольшевского. Калныньш приподнялся на локте и протянул ему жменю гороховых стручков.

— На, кушай.

— Откуда это вы запаслись? — спросил Андрей, вновь чувствуя себя одним из них.

— Дети принесли. Футбольные дети, — неторопливо пояснил Калныньш.

— Где-то натырили, — вставил Игорь Николаев.

— Почему «натырили»? Возможно, им подарили какие-нибудь колхозники.

Николаев насмешливо свистнул.

— Ну что, Андрей, выздоровел дедушка? — как бы мельком поинтересовался Олег Пашкевич. Очки его голубели двумя круглыми кусками неба, и что там, под этим небом, какие там тучи и грозы, понять было невозможно. — Ах, бедный мальчик, у тебя, оказывается, дедуля захворал! — протянул Соколов. — Какое несчастье! Ну что, полегшало старичку?

— Робя, может, он внучонку наследство отписал? — подхватил темповик Сальков, восемнадцатилетний долдон, всегда поддерживающий старших.

— Теперешние старики живучие, — авторитетно сказал Игорь Николаев. — Пока пенсию на сто двадцать лет не израсходуют, на тот свет не торопятся. Моя бабуня в очередь на «Жигули» записалась. «Получу, — говорит, — машину, берегись меня на шоссе — мигом в кувет откомандирую». А вообще, Андрей, может, лекарство какое надо достать? У меня мать в аптеке работает, ты скажи тогда.

— Ладно, — на всякий случай согласился Андрей. — Тогда скажу. — Уши его тихо тлели от вранья. А Пашкевич молчал. Загадочно молчал тренер Пашкевич.

Только после ужина предложил он Андрею пойти погулять.

— На, угощайся. — Он вытащил из кармана и вывалил в ладони Андрея все тот же горох. — Целый день жуем. Задаст мне доктор, что желудки вам порчу!.. Что в Москве в кино идет? Я уж и не помню, когда последний раз был в кино. Ах да, Васька тут Матвеев заезжал, говорил, что «Экипаж». Классная, говорит, картина. Ты не смотрел?

— Это вам Васька про больного деда натрепал?

— Нет, это я сам придумал. Не очень здорово, конечно. Ты, наверное, что-нибудь похитрее припас, да? Васька-то мне сказал все как есть.

— Ничего я не припас.

— Ничего так ничего. — Пашкевич потянулся, расставив острые локти. Тощий, бледный и все время нервно моргает, морща переносицу. Ни за что не скажешь, что был он совсем недавно одним из лучших гонщиков страны. — Нет так нет. Что же мне теперь с тобой делать, как считаешь?

— В каком смысле?

— В том самом. Тебя еще после дисквалификации хотели из команды вывести. Я отбил. А сейчас нет оснований оставлять тебя. Ни малейших оснований у меня нет.

— Так отчисляйте, кто вам мешает!

Олег снял очки и задумчиво потеребил оправу. На тонком его носу отчетливо белели вдавлинки.

— Допустим, даже отчислю. Это проще простого. А мне не хочется. Я думаю о том, что будет года через два, когда сойдут и Сокол и Айвар. Сам знаешь, темповиков у нас много — вон взяли Салькова, буквально с завода взяли, из коллектива физкультуры, и уже готовый гонщик. И еще какой! А спринтеры так не рождаются. Может, раз в десятилетие появляется прирожденный спринтер. Как Сокол. Или как ты. Ты же знаешь, что ты по всем данным спринтер. И Васька недаром над тобой трясется. А ты этим пользуешься и крутишь хвостом. Допустим, даже отчислю я тебя сегодня, а завтра ты, может быть, вообще бросишь спорт, откуда я знаю! Понимаешь, какая ситуация? Как быть — посоветуй.

Андрей пожал плечами: придумал же Пашкевич тактический ход! Хочет свалить ответственность на чужие плечи.

— Слушайте, — сказал он грубо, — что вы мне пилюлю золотите? Что я, маленький? Все равно будет по-вашему, а не по-моему.

— А как по-моему? Что ты думаешь, я семи пядей во лбу? Помнишь, как в одном кино: «Я не волшебник, я только еще учусь». Вот совершил непедагогичный поступок. Наврал ребятам. А если бы они правду знали, думаешь, кое-кто так бы тебе спустил?

— Я вас врать не просил. Отчислять или не отчислять — это тоже дело ваше.

— Ни фига ты не понял! — Пашкевич затряс руками перед лицом. «Ни фига» было страшнейшим его ругательством. — Просто ты безвольный человек и равнодушный. Выигрывать ты любишь, а работать, а тренироваться, как мы когда-то, как тот же Сокол, ты не любишь, вот и все. И можешь себе идти, никто тебя не держит.

— Да не в этом дело. — Андрей зло вскинул голову. — Вас, конечно, учили в институте психологии, но тут, вы меня извините, у вас не сработало. Я не безвольный, просто я терпеть не могу принудиловки. Долг, долг, все долг! А кому я должен? Только самому себе.

— Так считаешь? Оригинально, хотя не очень. Допустим, в спорт ты пришел сам, по своей воле, и никто тебя за уши не тянул. Это правда. А уйти труднее. Ты теперь среди людей, которым всем понемногу должен. Кто отдаст Ваське Матвееву вчерашнюю ночь, которую он не спал, а примчался сюда в три часа и швырял камнями во все окна, чтобы меня вызвать? Это мелочь, это один пример, понимаешь? А таких я тебе могу привести сто… На еще гороха — вот черт, все карманы набиты!

— Хорошо, тогда еще один вопрос. Зачем мне нужен спорт — мне, спортсмену? Для здоровья? Но ведь для здоровья мне совсем не обязательно и в сборную попадать, и у Сокола с Айваром выигрывать, и все такое. Буду просто кататься на велосипеде. Для славы? Ну, а если я не честолюбивый? Значит, просто зрителей развлекать? Как в цирке? Сидят они себе, кейфуют, семечки щелкают… Или вот — горох… Поразвлекаются — и домой, в картишки перекинуться, а я им был клоун?..

— Ага. Вот ты как повернул. Значит, зачем. Тебе, значит, спортсмену. А я, если хочешь знать, пока не уверен, что ты — спортсмен. Я много думал, знаешь, что такое спортсмен, даже хотел во вступлении к диссертации написать — пусть кое-кто и посмеется, но я уверен. Это, знаешь, совсем особый характер — спортсмен. Это передовик, новатор. Колумб. Да-да, тот самый, и я не верю, что ему индийское золото свербило. Это зрители, которые семечки на трибуне щелкают… думали — он за золотом. А он искал неведомое… Ломоносов — вот спортсмен! Характер, мощь… нет покоя, все время вперед… Гагарин… Смелость, воля, благородство… И вот он летел, понимаешь, первый в мире, а кто-то из этих, твоих — с семечками и картами — обывателей, понимаешь, бурчал себе под нос: «Зачем мне лично ваш космос? Козыри, что ль, от этого повалят?» Так же всегда! Кто-то Эверест, понимаешь, штурмует, а кто-то песенки сочиняет про то, что «умный в гору не пойдет»… У нас в классе был парень — хлипкий на вид, от физкультуры освобожден: почки больные, сердце. Но страха — элементарного человеческого страха — просто не знал. За версту чуял несправедливость и кидался сразу в бой. Девчонку на улице шпана окружила — он туда, кулачишками машет неумело так, из носа клюква… Нос у него вообще слабый был. Но кто-то со стороны глазеет, а он в самой гуще. Учителям рубил правду-матку… Вот это для меня — спортсмен. А ты здоровый, ты на треке идешь двести метров за одиннадцать секунд. А можно за десять. Даже за девять — я печенками знаю, что можно. И кто-нибудь так пройдет. И отодвинет предел. И всем людям, понимаешь, покажет, на что они, люди, еще способны. А кто это будет — Ольшевский, Петров или Сидоров, — истории спорта вполне безразлично. Мне не безразлично. Ваське Матвееву. Но кто тебя знает, может, ты зритель. То есть равнодушный человек. И надежды наши тогда дохлые… Ладно. Мы с тобой так решим. Останешься и будешь тренироваться. Нельзя же мне признаваться, что я наврал насчет твоего деда: это же подорвет мой авторитет! Конечно, если хочешь, можешь меня разоблачить. Как, не разоблачишь? Ну, на еще гороха. И ты объелся? Тогда давай повыкидываем его на фиг…

16

Старушка из справочного бюро отодвинула стекло, смахнула на нос со лба очки, перевязанные по оправе суровой ниткой, и макнула ручку в школьную чернильницу-непроливайку.

— Фамилия?

— Нестерова.

— Имя?

— Ксения.

— Отчество?

— Не знаю.

— Возраст?

— Двадцать один.

Она кивнула: так, мол, и знала.

— Где родилась?

— Понятия не имею.

— Больше ничего не знаете? Примерный район проживания?

— Сокольники.

— Вот что, гражданин. Справку я вам дам. Но это будет неточная справка, ориентировочная, а в следующий раз обязательно поинтересуйтесь, где родилась искомая вами гражданка.

— Слушаюсь, товарищ начальник.

Старушка кивком вернула очки на прежнее место, и ее увеличенные толстыми стеклами глаза выразили некую неуверенность: стоит ли признавать себя начальником.

— Погуляйте-ка полчаса, — сказала она (все-таки властно), — будем искать вашу пропажу.

Андрей съел эскимо, рассмотрел в витрине фотографии, на которых колхозники Таджикистана, заливаясь радостным смехом, собирали богатый урожай «белого золота», а американские негры задумчиво бежали от конных полицейских, вмешался на бульваре в затеянный зеваками спор о том, пьян или болен пластом лежащий на скамейке человек, и едва не дал в ухо сушеному финику, отстаивающему первую версию, вызвал из автомата «скорую помощь» и ровно через тридцать одну минуту лег локтями на прилавок справочного бюро. Старушка протянула ему клочок бумаги с адресом и вкусно проговорила «ориентировочно», подняв сморщенный, лиловеющий чернильным бочком палец.

Поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице, разыскивая в прошитом солнечными нитями полумраке кнопку звонка, Андрей говорил себе, что Ксени наверняка нет дома, что она на работе или, хуже того, уехала в отпуск. Но после легкого топота дверь открылась, и смутным силуэтом Ксеня возникла за порогом, белея короткой балетной туникой, темнея на ее фоне тонкими плечами и руками, которые она угловато понесла к лицу. Когда он наконец вгляделся, то увидел, что она плачет.

Потом она влажной рукой взяла его за руку и быстро повела по темному коридору, потом они вошли в комнату, полную расплавленного солнца, в котором кружились пылинки, и на полу, под его ногами, смятые в беспорядке, валялись ленты, туфли, непонятного назначения обрывки невесомой даже на вид материи, и он остановился посреди всего этого, а Ксеня пробежала вперед, топча все и сминая, и припала головой к раме полуоткрытого окна.

— Я думала, ты не придешь, — заговорила она старательно строгим голосом. — Понимаешь, я тебя все ждала, я сначала думала, что ты придешь. И я не поехала с подругой на юг, я все ждала, а как раз сегодня я поняла, что ты не придешь.

— А я вот взял и пришел, — глупо сказал Андрей и осторожно пошел к ней. Он взял ее за плечи и попытался повернуть к себе, но она не повернулась, она напряженно втянула воздух и опять стала говорить о том, что вот сегодня утром она поняла, что ничего больше не будет, ни балета, ничего, и тогда она напялила на себя эти старые тряпки и сидела как дура, смотрелась в зеркало.

Андрей наконец повернул ее за плечи.

— Закрой глаза, — потребовала она. — Я зареванная и некрасивая.

Он послушно зажмурился. Притянул на ощупь ее голову и стал целовать мокрые, соленые, щекотные ресницы. Через мгновение нос ее хлюпал между его шеей и плечом, по груди прохладно ползли медленные слезы.

— Ну и дура. Ну и идиотка, — говорила она еще через секунду, сидя на диване и до красноты натирая кулаками глаза. — И платки все выстирала. А они не высохли. Я без тебя все сидела и сидела здесь. Вон видишь ту кирпичную стену за окном? Она на меня давила, понимаешь?..

— Мы ее взорвем к черту. Бежим на улицу?

— Сейчас, только причешусь. А ты знаешь, какая у меня радость? Радость к радости. Вот ты нашелся, и еще одна. У нас в студии новая преподавательница — чудо! Старенькая, скрюченная, черная, как горелая спичка, но горит и нас буквально поджигает, и валеночками топает — у нее ноги еще в ленинградскую блокаду обморожены — и кричит: «Житан-тэрнан, как ласточки! Где ваши крылья, где?» — и от этого просто летишь…

— Спортсменка, — усмехнулся Андрей.

— Что?

— Нет, это я своим мыслям.

— А знаешь, кого я видела? Того с усами и в очках, который приезжал на пляж. Он ехал на мотоцикле, и я бежала за ним до самого перекрестка, а он меня не заметил. А может, заметил, только сделал вид, что нет. Он ведь думает, что я во всем виновата, что я тебе меша-а-ю…

— Кончай реветь, — ласково попросил Андрей. — Придумала тоже — мешаешь! Пойдешь завтра со мной на соревнования.

— Правда? Обязательно. Я сяду куда-нибудь далеко-далеко и даже носа тебе не покажу.

— Вот еще. Ты будешь рядом. Я тебя теперь никуда не отпущу. Сейчас же скажи мне, где ты родилась. Ну, быстро.

Дальнейший разговор не имеет значения для этой повести. Собственно, и разговора-то не было. Они целовались.

Было в городе такое место, где Айвара Калныньша звали вовсе не Айвар, а почему-то Иван Петрович. Речь идет о детской спортивной школе, в которой он работал старшим преподавателем. Большинство учеников школы летом разъехались, и остались только те, кому предстояло осенью выступать на всесоюзной школьной спартакиаде. Десять лучших, десять надежных зачетников. Пять мальчиков, пять девочек. Пока Айвар, или, точнее, Иван Петрович, был в отпуске и готовился к первенству мира, занятия с группой вел второй тренер, Сергей Масляков.

Именно это обстоятельство и беспокоило Айвара. Сергей был чудесный человек, интеллигентный и умный, он закончил два института — энергетический и физкультурный. Знающий тренер, хороший в прошлом велосипедист и горький пьяница. Айвар едва уговорил директора школы взять Маслякова на работу, уговорил под собственную ответственность. Срывался Сергей редко, но надолго и после приступов переживал, буквально ел себя поедом. Приходил подтянутый, наглаженный и словно вымытый со щелоком. Работал как зверь, ни себе, ни ребятам ни одного промаха, ни одной небрежности не прощал.

В свободный день перед соревнованиями Айвар решил навестить свою секцию.

Тренировались они в Измайловском лесопарке. Здесь было по-будничному безлюдно, ветви деревьев, гладко зачесанные тихим ветром, тянулись к Оленьему пруду, а на самой середине пруда, почти пересохшего от зноя, торчал наивный рыболов в сиреневой маечке и штанах, закатанных до коленей. Что он здесь ловил — непонятно, разве лягушек…

Маслякова Айвар увидел на обычном месте, на поляне за прудом. Он сидел на старой скамеечке, возле его ног разноцветной горкой лежали спортивные сумки ребят.

— Здравствуй, Ваня, — сказал он без удивления и помог Айвару сойти с велосипеда. — Проверяешь?

— Почему «проверяешь»? Просто соскучился.

Сергей улыбнулся тысячью белых морщинок красивого и грустного лица. Красивого издалека, а вблизи только грустного.

— Разрешите доложить. Играем в «догонялки». Тема занятия — развитие двигательной реакции.

Эту веселую игру на велосипедах придумал когда-то один старый и мудрый тренер. Повертеть в охотку педали, покричать, похохотать на извилистых дорожках, полянах, мостиках через ручьи, на крутых поворотах — вот что это была за игра. Пацаны и девчонки из велосипедных секций очень любили «догонялки», а хозяйственники спортшкол терпеть не могли, потому что инвентарь так и летел, особенно тормоза и спицы. Вот и пришлось найти научно-методическое оправдание: «Тема занятия — развитие двигательной реакции».

— Как дела? — спросил Калныньш.

— Кот великолепен. Дает всем фору сто метров. Остальные подходят. В соответствии с планом, — Сергей иронически ухмыльнулся. — Как твои?

— Более или менее.

— А скорее?

— Как это?

— Скорее «более» или скорее «менее»?

Калныньш не всегда понимал, что хочет сказать Масляков. Он пожал плечами.

На соседнюю дорожку вымахнул из лощины тощий, голый по пояс велосипедист в шапке козырьком назад. Затормозил, чуть не свалившись, соскочил, проорал что-то нечленораздельно-ликующее и полез через кусты, неся машину высоко над головой тонкими и коричневыми, как ветки, руками. Это и был Кот, Костя Звягин, гордость и надежда школы.

— Здрасьте! Ну как, Иван Петрович, как физическое состояние? — со вкусом выговорил он.

Калныньш хотел было ответить, но Масляков крепко положил ладонь на его запястье.

— Продолжайте занятия, Звягин. После поговорим.

И Айвар, удержавшись от того, чтобы непедагогично подморгнуть по поводу лупоглазого разочарования Кота, тоже сказал: «Продолжайте. После». Как-никак он был в отпуске, а Масляков — на работе. Кот умчался, ломая валежник, и где-то далеко в чаще повис, срываясь, его совсем девчоночий голос. Секция уже знала, что на тренировку пришел Иван Петрович.

— Да, Ваня, слушай. Как тебе это нравится? — Масляков вынул из кармана тренировочных брюк и показал Калныньшу тюбик губной помады.

— Чья?

— Просиковой. Из сумки выпала.

— Не нравится. Что предлагаешь?

— Соберем группу. Выдадим как следует. Родителям сообщим, конечно. Была бы моя дочка, просто задрал бы юбку — и ремнем. Пятнадцать лет девчонке. Она уже себе такую причесочку накрутила! Ну, знаешь, такая вот мочала — все вверх и взбито. Шапочку не носит: боится помять. Тоже, королева Марго!

— А что у Кота с ней?

— Кот — джентльмен, виду не показывает. Но что-то есть. Она, дурочка, так и хлопает на него глазищами.

— Не надо собирать, а? — попросил Калныньш. — Ничего не надо, ладно? Лучше я, ладно?

Сергей подергал ворот рубашки.

— Уф, жарко. Считаешь, такта у меня не хватит? Конечно, где нам молодежь воспитывать, если сами…

— Отвечать тебе не буду. Меня знаешь. Что считаю — знаешь. Ссориться с тобой не буду. Ее при всех ругать — Кот здесь, другие товарищи. Она женщина. Маленькая, но женщина. Будет стыдно и моральный удар. Правильно говорю?

— Либералы-нервостерьвики, — проворчал Масляков непонятно, но примиренно.

После тренировки потные, разгоряченные ребята окружили Айвара. Взволнованно и пристально глядя на него, они тем не менее ограничились скупыми вопросами о «физическом самочувствии» и «общем состоянии» — они были спортсменами и знали, что лишние разговоры перед стартом ни к чему. А когда они уже катили велосипеды к выходу, Айвар придержал за локоть Валю Просикову.

— Пожалуйста, Валя, — сказал он, — где можно купить краску для губ? Может быть, знаете. Жена просила купить. Хотя непонятно, зачем надо. Молодая и красивая. Спортсменка. Это жена моя, я о ней говорю.

Валя низко опустила маленькое треугольное лицо, и стало оно из оливкового некрасиво багровым, и ресницы чуть не до половины прикрыли щеки.

— Выброшу, — сказала она сиплым, сорванным в лесу голосом. — Слово.

— Педаль надо поправить. Сама сделаешь или помочь?

Она шмыгнула носом.

— Спасибо. Сама.

По дороге домой Калныньш много размышлял о том, что вот и Валя Просикова становится взрослой и через год не так будет просто с ней разговаривать. И Веня Губин стал, оказывается, курить, хотя клянется, что не затягивается, дыхание не портит. А Кот закончил восьмой класс со сплошными тройками, и вовсе его это не тревожит. Он считает, что в институт его, как спортсмена, примут легко. И правильно, к сожалению, считает, могут и принять, хотя надо, чтобы он выбросил из головы эту вредную мысль о спорте как о лазейке. Словом, русские говорят: «Маленькие дети — маленькие заботы, большие дети — большие заботы». И Дзинтарс растет… Каким-то он вырастет, Дзинтарс, сын Айвара?

В это самое время Павел Соколов был занят делами личного свойства. В гости к нему приехал дальний родственник. Степень их родства была Соколовым забыта, помнил он только, что этот старик кем-то приходился его матери, которая заведовала продуктовым магазином в далеком Железнодорожном поселке, старик же на окраине поселка разводил новые сорта яблонь и смородины, он был пенсионер и завзятый мичуринец. Называл его Соколов дядей Федей. В настоящую минуту дядя Федя прямо и чинно сидел на стуле, бронзовея сухим, иконного склада лицом, дочиста выбритым собственной бритвой — от соколовской электрической он с достоинством отказался, — и единственной рукой, тяжелой и заскорузлой, крепко гладил полированную крышку стола. На столе стояли гостинцы. Банка с медом походила на огромную медную гильзу, а творог в миске был настолько крахмально бел, что хотелось посмотреть, нет ли на нем метки прачечной. Соколов тоскливо думал, куда ему девать такую прорву еды — скормить соседям или, может, отдать Иринке для ее пацана?

— Что же, значит, все по-прежнему? — в третий раз спросил дядя Федя. — И значит, все ездите на велосипеде? у нас тоже в поселке каждый, почитай, двор имеет велосипед. Но теперь больше мотоциклеты в моде. Вы, наверное, тоже скоро на мотоциклет перейдете?

Гостей положено развлекать беседой, и Павел было принялся рассказывать о том, как в прошлом году побывал в Италии. Но дядя Федя не дослушал и, перебив, рассказал про германский плен, в который он угодил аккурат в сорок втором году. «Надо бы за водкой, что ли, сбегать? — тоскливо размышлял Соколов. — Или он непьющий? Это, кажется, дядя Коля пьющий, брат его. Черт их знает!»

В наружной двери шевельнулся ключ. Соколов вышел в коридор и увидел Ирину, нагруженную пакетами с вишней, крыжовником и еще чем-то.

— Скучаешь, дорогой? — громогласно запела она. — Сейчас я буду тебя кормить.

— Тс-с, — зашипел Соколов. — Тихо. Завтра, завтра. Сейчас я не один.

— Ты что, прогоняешь меня? — Ирина развела руки, и вишни стали по одной мягко падать на половик. — Павлик, кто у тебя? — Она сделала попытку протиснуться плечом за порог, придерживая подбородком пакеты.

— Да никто, никто, дядька один приперся, материн свояк или кум, кто их там разберет. Нельзя тебе сюда сейчас, неужели не понятно?

Стоит Дяде Феде увидеть ее здесь, весь поселок тут же будет знать, что соколовский Пашка завел себе в Москве невесту. Именно невесту — иного рода отношений там не представляют. Чего доброго, и мать сюда примчится! Только этого не хватало!

Но разве Ирина поймет?

— Павлик, — шепотом крикнула она, — ты меня стыдишься?! А я-то, я хотела тебе варенье варить, я час в очереди стояла…

— Завтра, завтра будем варить варенье, все будем, а сейчас давай, давай, некогда мне с тобой, сидит же он там…

Он захлопнул дверь, прислушался и услышал, как медленно, а потом все быстрее стучат ее каблуки.

Дядя Федя стоял возле стеклянного шкафа и рассматривал расположенные на куске синего бархата медали и жетоны Соколова.

— Это что же, все золото? — спросил он, щелкая ногтем по стеклу.

— Да нет, — засмеялся Соколов, чувствуя облегчение от того, что удалось все-таки спровадить Ирину. — Только называется «золотая медаль». Сплав такой, под золото.

— Не все, значит, золото, что блестит? А я давеча в государственном универмаге внучке часы приобрел. Золотые, и проба есть.

На сей раз прозвенел телефон.

— Павлик, — коротко дыша, заговорила в трубке Ирина, — ты можешь спуститься вниз на минуту? Мне надо очень важное тебе сказать.

Вот привязалась! И ведь будет звонить, если не выйдешь!..

Наврав что-то в строгие дяди-Федины глаза, Павел сбежал вниз. Ирина стояла в парадном возле автомата, разложив на полу покупки. Рядом на колченогом стуле сидела и вязала чулок лифтерша в валенках с калошами.

— Павлик, я тебя долго не задержу, я хочу тебе только сказать, что все, все, с меня хватит, я вот так сыта, я унижена тобой, как не знаю кто, все, Павлик. Мне давно предлагает замуж один хороший человек, все, Павлик, прощай…

— Пакетики забыли, барышня или дамочка, — ворчливо проговорила ей вслед лифтерша. — Павел Иваныч, с пакетиками-то как будет?

— Возьмите себе! — крикнул он с лестницы. И подумал на бегу, что вернется Иринка, никуда не денется.

17

Накануне соревнований Василий Матвеев ночевал у Андрея Ольшевского.

— Не спишь, Андрюха?

— Луна мешает. У, желтый глазище!

— На Луне, знаешь, вулканы открыли. Ты что это в окно кидаешь?

— Это я в луну. Представляешь: бомм — медный звон на всю вселенную. Осколки в сторону. И полная темнота.

— Трепло, а как же приливы и отливы?

— Боже мой, как я мог забыть! Оставить человечество без приливов и отливов и даже без лунатиков! Спасибо тебе, Вася, от имени шести частей света.

— Слушай, а чем это ты кинул?

— Так, гаечка какая-то завалялась.

— Какая гаечка? Чокнутый, это, наверное, моя! Где у вас выключатель?

— Да спи, пошутил я.

— Что-то не спится… Ничего, выиграешь послезавтра, вот тогда я посплю.

— Вась, ну ладно, допустим, я выиграю, мне — билет во Францию, а тебе что? Что ты так за меня молишься?

— Как что? Почет.

— От кого?

— От самого себя.

— Только-то?

— А что? Я люблю самого себя уважать.

— Немного же тебе надо.

— Кому что. У нас малый есть один в заводоуправлении. Такой чудак! Очень за футбол болеет. Раз пришел я к нему бумажку подписать. Весной было. Он сидит, таблицу чертит. «Ну, — говорит, — товарищ Матвеев, жизнь начинается. Будем скоро с тобой футбольные таблицы заполнять». «А я, — говорю, — не буду». — «Неужели не интересуешься?» «Нет», — говорю. Удивился. Подумал, подумал, потом спрашивает: «Слушай, а, например, лотерейные билетики ты покупаешь?» — «Нет, не покупаю». Он опять подумал, а потом и говорит: «Слушай, Матвеев, а есть у тебя хоть какие-нибудь страсти?» Такой чудак!

— Для чего ты это мне рассказал?

— Так, к слову. Спи давай.

— Интересно, что видит сейчас во сне Пашка Сокол?

— Ничего. Он, наверное, никогда снов не видит.

— А Калныньш?

Васька надолго замолчал. И когда Андрей решил уже, что он уснул, ответил негромко и улыбчиво:

— Старик видит себя молодым. Ты этого еще не понимаешь.

Ни в том ни в другом случае Матвеев не угадал. Павел Соколов метался головой по смятой подушке и мчал вдоль кромки трека, а вслед, в каких-нибудь сантиметрах позади, бесшумно летела за ним и бесшумно смеялась маленьким треугольным ртом физиономия Быбана со шлемом, надвинутым на круглые и неподвижные фарфоровые глаза. Так уж спится в полнолуние — беспокойно и тяжко.

А Калныньш вовсе не спал. Клавдия уложила его силком и сама села качать кроватку Дзинтарса, и на стене шевелился ее рогатый от бигуди силуэт, а Дзинтарс надрывался и всхлипывал — вчера ему впервые привили оспу. Калныньш знал, что заснуть необходимо. Он закрыл глаза и попытался увидеть море, большое и сверкающее, и янтарную прибрежную косу, и точки сейнеров на той дальней грани, где темная синева переходит в светло-белесую. Сейнеры ушли, а Калныньш так и не уснул до рассвета, когда наконец успокоился его сын.

Васька проснулся в восемь и тут же растолкал Андрея, и они десять минут, пыхтя, приседали, бегали по коридору, наклонялись, махали руками, а потом Васька поднял Андрея под мышки, втолкнул под холодный душ, запер ванную снаружи и стал жарить глазунью из шести яиц, которые вчера предусмотрительно захватил из дому.

В девять позвонила Ксеня. Васька вырвал у Андрея телефонную трубку и, отпихивая его локтем, быстро сказал, что все у нас в порядке, настроение бодрое, а увидеться с нами можно не раньше пяти часов, возле трека, понятно?

Она засмеялась и ответила, что ей все понятно, есть — возле трека, будет исполнено, товарищ командир. Васька повесил трубку и гневно спросил Андрея, почему это тот не дает ему полюбезничать с девушкой. «Что это за штучки такие? Вот отобью, будешь знать! У меня по этой линии полный ажур», — добавил он без особой уверенности.

Полный Васькин ажур заключался в том, что он время от времени влюблялся в какую-нибудь красотку из сборной страны и начинал помогать механикам готовить к соревнованиям ее велосипед. Делал он это серьезно, даже мрачно, ни взгляда не роняя на владелицу, так что она волей-неволей никак не могла проявить ответных чувств. Больше того, когда одной его пассии подруги разъяснили, что Васька весь прошлый год за ней бегал, она искренне изумилась.

Ровно в пять Ксеня ждала Андрея у ворот стадиона Юных пионеров. Он появился не снаружи, как она предполагала, а изнутри — бежал по дорожке в красном с белым верхом тренировочном костюме и в белой шапочке козырьком назад. «Пойдем скорей, а то разминка начинается». Они спустились в люк, где пахло сыростью, а за открытыми дверями боксов поблескивали рули и колеса, прошли по коридору и стали подниматься вверх, ко входу на трек.

— Молодой человек, а девушка куда, — въедливо поинтересовался пожилой контролер, преграждая им дорогу.

— Это со мной. Пойдем, Ксеня.

— Чего, чего «со мной»? Не положено посторонним.

— Да кто посторонний? Со мной, говорю.

— Подумаешь! — с удовольствием сказал контролер. — Вас тут вона — целый батальон. Не имею таких прав всех пропускать.

Пришлось вернуться вниз.

— Андрюша, я лучше на трибуну сяду, я возьму билет.

Уши его побелели.

— Погоди здесь. Сейчас пропуск принесу. Врезал бы я этому деду.

— Кому это ты собираешься врезать? — спросил, проходя мимо, Соколов, голова закинута, на круглой шее — складочка, зубы сверкают, сверкает всем солнечным спектром велосипед итальянской марки, а на шапке, над козырьком, латинскими буквами написано: «Чемпион». — Что, не, можешь девушку провести? А ну, посмотрим, может, у меня получится. Шагай вперед, мы сейчас. — И он крепко взял Ксеню повыше локтя.

— Паш, ну нельзя ведь, — просительно сказал ему контролер, уже не заслоняя дороги.

— Тихо, старик, тихо. — Соколов шепнул ему что-то на ухо.

— Но ведь…

— Тихо, тихо. Все в порядке.

И они вышли на трек, в самый его центр, в сочную росистую траву.

— Что вы сказали этому дядьке?

— Какая разница? — Соколов победно засмеялся. — Сказал, что вы моя двоюродная тетя.

— И он поверил?

— Я же говорю — какая разница? Вам важно, что вы здесь. А ему важно, что моя. Понимаете — моя?

На самом деле только это и шепнул контролеру Соколов, наклонив близко к его лицу свой лихо подмигивающий глаз. «Понял, будет моя». И старик собрал морщины, любовно обозвав Соколова прохиндеем.

— Если у вас имеется сестричка, похожая на вас, приводите завтра. Здесь любят моих родственников, — добавил Соколов, ставя ногу в туклипс и мягко садясь в седло.

Но ему было вовсе не так весело и легко, как старался он показать всем, и себе главным образом. Три желтенькие папки с выездными документами были полностью оформлены, и начальник международного отдела ждал только телефонного звонка, чтобы переслать одну из этих папок в МИД, откуда курьер повезет бумаги в посольство для получения визы на въезд во Францию. Может быть, уже завтра начальник равнодушно отберет одну из трех папок, а остальные две сунет в шкаф, где желтеют сотни таких же. Ему безразлично, дело Калныньша посылать, Ольшевского или Соколова.

…И вот они снова выходят в полуфинал Кубка страны — все трое. И еще Костя Гогелия, спринтер из Грузии, не очень сильный, хотя и злой. Главный судья, слоноподобный старец с огромной орденской колодкой на парадном зеленом пиджаке протягивает им белую кепку со свернутыми билетиками.

— Тяните, братцы, живее, — говорит он, отдуваясь, — а то мне лысину напечет. Первый с третьим, второй с четвертым, запомнили?

«Если я везучий, вытяну Костю», — думает Андрей.

Его номер — второй.

— Четыре! — восклицает Калныньш, высоко поднимая свою бумажку. — Опять мы с тобой, да? — весело удивляется он. — Но ты меня не будешь теперь обижать?

«Ладно, — подумал Андрей, — надо сосредоточиться». Что-то сегодня он не нравился себе. Он едва не проиграл в четвертьфинале двум круглоголовым мальчишкам из Симферополя, которые, судя по всему, думали только о выигрыше друг у друга, а ему заранее отдавали победу. А он уже после колокола на миг отвлекся, что-то нашло на него, туман какой-то, а потом увидел, как мчат они далеко впереди, извиваясь вы седлах, словно ужата. Едва догнал. «Нет, так нельзя, надо сосредоточиться». Он выбрал щербинку на верху виража, вцепился в нее глазами и стал медленно считать про себя: «Раз, два, три, четыре…»

Васька Матвеев, сидя на корточках, осторожно массировал его ноги.

— Что ты думаешь, — проговорил он, помусолив нижней губой ус, — еще Костя может Пашку уделать. Как пойдет…

Ксеня держалась в стороне. Видно, Васька строго наказал ей перед заездами не подходить к Андрею, и она только смотрела в его сторону неподвижными, расширенными глазами. Смотрела осторожно, чтобы он не заметил. «Хочу, чтобы победил, хочу, хочу, хочу, хочу», — твердила шепотом Ксеня, стуча в такт кулаком о кулак.

Полуфиналы проводились в два заезда. Первыми стартовали Соколов и Гогелия. Андрей лежал на скамье, подложив под голову Васькину куртку, и смотрел в небо — только в небо. Вокруг поля прокатился рокот трибун, звон колокола, снова рокот, громче, и Васька пробормотал: «Чисто». Соколов первый заезд выиграл.

Теперь была их с Калныньшем очередь. Опустив глаза, глядя на носки своих туфель, Андрей осторожно пронес к бетонному полотну всю накопленную за эти минуты сосредоточенность. Он взглянул на Калныньша, только сев в седло. Встретился с ним глазами, и Калныньш чуть-чуть улыбнулся ему из-под низко надвинутого шлема: серебряный брелок лежал прямо над переносицей. «Иди первым колесом», — раздельно сказал над ухом Васька и, подчиняясь выстрелу, легонько толкнул машину.

«Первым колесом» — это значит впереди. Заезд для Андрея пронесся молниеносно. Он ни разу не видел Калныньша. Только однажды, на предпоследнем вираже, перед самым выходом на прямую, некое движение, а скорее, даже просто теплая волна воздуха почудилась ему у правой лопатки, и он решительно взял вправо, а потом — на бровку и пошел по ней, пошел, клонясь все ниже, потому что все плотнее жал на него ветер и, значит, все быстрее шел он. Еще, еще, еще! Он не видел и не знал, что Калныньш давно не выдержал этой скорости, давно покорно выпрямился и медленно едет сзади, чуть шевеля опущенными, затекшими кистями рук.

Казалось, Калныньш выключился из борьбы в самой ее середине потому, что допустил тактический промах, который поздно было исправить, и решил не тратить дальше сил, приберегая их к повторному заезду. Но это было не так. На самом деле он проиграл раньше, гораздо раньше, еще тогда, когда приехал на трек в автобусе вместе с ребятами, каждый из которых на его памяти был совсем желторотым птенцом, таким же, как Кот. Он привычно, в тысячный, наверное, раз выгрузил из машины свой велосипед, опустил его на асфальт и почувствовал крохотный пружинный скачок. Он провел велосипед через люк, поднял его на плечо, вышел, оглянулся, увидел стойки для машин, вокруг которых топорщились колеса, коричневые валики станков, бодрую разноцветную карусель разминки и почувствовал вдруг, что знает здесь все и всех, и мысль каждого, и желание, и особенно мысли и желания молодых мальчишек и девчонок. А почувствовав это, он ясно и отчетливо понял, что сегодня ему не выиграть. Ничего не дала ему привычная картина окружающего, ничего в нем не зажгла: ни злости, ни упорства, ни веселого «а вот я вам всем» — ничего. Он не испытает этого, опускаясь в седло, и не перехватит ему грудь вместе с усталой задышкой обжигающее торжество на финише. Калныньш понял, понял абсолютно трезво и взросло, что его рассудочный настрой на выигрыш (выиграешь — попадешь в сборную, попадешь — быстрее получишь квартиру) — этот настрой ничто по сравнению с обыкновенным мальчишеским задором. А задора в нем не было.

Правда, он знал и то, что не имеет права уступать без боя. Уступив слишком явно, он обидит соперника и разочарует зрителей. И думая уже совсем о другом, о том, что теперь придется во многом иначе строить свою жизнь, он тем не менее полумашинально четко выполнял за много лет заученные действия: вертел педали, совершал рывки и маневры, финишировал, отдыхал, разминался и начинал все снова. И поскольку тело его было хорошо тренированным телом, а условные рефлексы — быстрыми и безошибочными, своих более слабых конкурентов он победил и попал в полуфинал.

Андрей легко выиграл у него и второй заезд. После этого Калныньш снял старый белый шлем и, поморщившись, с трудом разорвал шпагатик, на котором висел возле лба потускневший серебряный брелок. Брелок изображал щит со старинным гербом Риги: двумя львами, сжимающими в лапах ключ от города. Калныньш подбросил брелок на ладони, хотел было отдать кому-нибудь из ребят — хоть тому же Ольшевскому или, например, Коту. Все-таки этот брелок много лет приносил хозяину удачу! Но он передумал и сунул игрушку в карман. Пусть остается Дзинтарсу. Айвар переоделся, пошел на трибуну и сел среди публики. Здесь отныне было его законное место.

18

День второй подходил к концу. Над треком зажглись фонари под жестяными колпаками, и в желтых сегментах закружилась мошкара. Фонари высветили бетонный овал, расчерченный двумя линиями: красной — посередине и черной — у самой бровки, свежеокрашенный голубой барьер и головы зрителей в первых рядах. Дальше простирался полумрак, в котором вспыхивали и гасли рубиновые точки сигарет, потом большие тела флагов, похожие на птиц, сидящих на кромке трибуны, и за самой трибуной, в ущелье между черными прямоугольниками домов с разноцветными точками окон, — чуть надкусанный желтый ломоть луны.

В этот вечер все и решалось. Здесь, прямо на треке, собрался президиум федерации, чтобы окончательно утвердить состав сборной. Федерация торопилась, потому что времени для оформления виз осталось очень мало. Члены президиума теснились в судейской ложе, мешая работать секретарям, стартерам и секундометристам, а председатель в который уже раз мягко жал на главного судью, уговаривал побыстрее провести финал спринтерской гонки. Но старик главный, надевая красную повязку, забывал об авторитетах. «Нет, нет и нет, — говорил он, протирая платком складки большого и рыхлого лица. — Регламент есть регламент. Ты уж извини, Иван Александрыч, но тут решаю я».

По регламенту шла стокруговая гонка — соревнование не классическое, но острое и увлекательное и одинаково любимое и спортсменами и публикой. Пестрый ком гонщиков стремительно кружил по серому эллипсу, трезвонил колокол, отбивая промежуточные финиши, судья-информатор выкрикивал в микрофон фамилии победителей «промежутков», а победители, не успев отдышаться, вновь падали на руль и включались в горячую эту суету.

— Дух захватывает, — шепнула Ксеня Андрею. — Ничего не понимаю, а все равно словно с ними мчусь, даже голова кружится. Тебе нравится?

Он раздраженно повел плечом, отталкивая ее руку.

— Черт, где же Васька?

Васька Матвеев пропал. Еще несколько часов назад, когда команда только садилась в автобус, он вдруг растерянно снял очки, шлепнул себя по лбу и обозвал полным кретином.

— Колеса забыл, — сказал он жалобно. — Сколько готовил, специально для финала!

— Обойдется, — утешил его Андрей.

— Ну да, обойдется! Ты знаешь, какие это колеса! Идеал! По формулам рассчитывал! Слушай, ты езжай, а я смотаюсь к себе в Химки и мигом назад. У вас финал поздно, я успею.

И он убежал и до сих пор не появлялся.

Плохо было без Васьки. Все вроде то же самое, а не то. Не в массаже дело и не в том, кто придержит тебя за седло. Просто вот сидит он рядом и рассказывает разную чепуховину, вычитанную из технических журналов: как сделать из байдарки вертолет или приспособить магнитофон к электросчетчику, чтобы он после каждой сотни ватт исполнял популярные песни. И ведь знаешь, понимаешь ведь всю тонкую Васькину игру — это он тебя успокаивает перед заездом, — и ни черта не делается спокойнее, а все равно хорошо. Куда же провалился этот идиотина?

— Андрюша, — помолчав, предложила Ксеня, — хочешь, я сделаю тебе массаж? Я была когда-то в санитарном кружке, нас учили…

— Не надо, — ответил он, сдерживая готовое прорваться раздражение. Разве она в чем виновата? И отправился работать на станке, разогревать мышцы.

Соколов на станке уже отработал и теперь катался по бровке, медленно проворачивая педали, не давая себе остыть. Он вчера легко выиграл у Кости Гогелия, настолько легко, что во втором заезде позволил Косте порезвиться, тем более что усатые и глазастые его земляки опрометью бежали вслед у самой бровки и свирепо кричали что-то по-грузински. Соколов позволил Гогелия уже на последнем прямике вырваться чуть вперед, потом обошел его, а после финиша обнял и помог сойти с седла. «Третье место у тебя в кармане», — сказал он Косте, а тот обхватил его за шею тонкой волосатой рукой и оцарапал усами щеку. Действительно, полчаса назад Костя выиграл у Калныньша, и компания других усачей понесла его на руках к люку, что-то ритмично и несвязно крича.

Настроение у Соколова было хорошее. Веселое настроение было. Сегодня утром он прикинул список того, что надо брать с собой во Францию, и сейчас ему казалось, что главное позади, остается формальность — два заезда, четыре круга.

…Ах, как быстро это все произошло, как обидно и незаметно! Чуть угадал Андрей за спиной справа короткий, похожий на всхлип вздох, обозначающий начало рывка, и прянул вправо, подумав: «Шалишь!», а тень была уже слева, снизу от руля, и он бросился влево, а потом тень заставила его опять рвать вправо руль, уже ничего не думая, подчиняясь только подсознательному чувству опасности, и в тот же миг слева, на уровне его ступни, вздыбив горячий вихрь, пролетело что-то большое и длинное, как торпеда.

Он понял, что произошло, он вонзил подбородок в грудь, и педали, кажется, готовы были сломаться, и слышно было, как стонет от скорости рама его машины.

Но вот прянула в глаза белая черта финиша, и, подняв голову, он увидел широкую спину и торжествующе раскинутые руки Соколова.

Они прокатились круг, чтобы отдышаться. Соколов, победитель, по традиции ехал чуть впереди. Ему хлопали, и что-то кричали, и протягивали навстречу ладони, а он щурился, играл ямочками щек и слегка колыхал возле скулы кистью, затянутой в черную перчатку без пальцев. В середине круга он повернул к Андрею крепко очерченный ремнем шлема подбородок и что-то сказал вполголоса, косясь на зрителей. И зрители поняли, что сказал он побежденному дружеские и теплые слова, и захлопали еще громче.

Вот что ты сказал, Пашка: «Мальчик. Мало каши ел». Так ты мне сказал, Пашка Сокол. Нежным и ласковым тонким голосом. Как бы даже сожалея. Даже советуя есть побольше каши. Кушай, деточка, тю-тю-тю.

Вот ты идешь-идешь к пьедесталу почета, где сейчас кого-то награждают в голубом луче прожектора под отрывистый, торопливый туш. Коротенькой походкой, коротенькой и твердой, и в темноте мне далеко видна твоя улыбка. Ты идешь поздравлять победителя, а через десяток минут придет его черед тебя поздравлять. Ты в этом уверен.

Уверен, да? А может, не очень? Не так уж ты уверен? Может, и про кашку сказал ты мне потому, что «не очень»? Сказал, чтобы я сжался от злости, чтобы губы свело судорогой? Вот небо, все в звездах. Желтые световые круги на сером бетоне трека. И нет ни неба, ни звезд, ни кругов, ни бетона. Только колючий угол приподнятой брови и скула с ямкой. Вот люди, их шаги и голоса. «Не заводись, Андрюша». — «Нет». — «Еще два заезда». — «Да». — «Андрей, тебе что-нибудь нужно?» — «Нет». — «Может быть, воды?» — «Нет».

Ремень шлема щекочет подбородок. К черту ремень. Оторвать ремень.

Так, ладно. Думаешь, добился? Зря думаешь. Вот оно, небо, и на нем звезды. Вот Большая Медведица. Это ковш, это ручка. Вот круги на сером бетоне. Красная линия и трещина наискосок. Черная линия, и на ней тусклый блик. «Чепуха, кто это заводится! Да, Ксеня, будь добра — воды. Попроси у ребят нарзана. Скажи, что для меня». А ремень мы застегнем. И затянем потуже.

Я хочу у тебя выиграть, Пашка Сокол. Ты понял? Я должен, я хочу. Я хочу этого больше всего на свете. Выиграть. Сегодня. А завтра гори все огнем. Я спокоен. Я весел. Я смеюсь, растягивая в стороны сведенные губы…

Андрей набрал скорость сразу после выстрела стартера. Казалось, он в панике, он улепетывает от Соколова, и так решил сам Соколов, вставая в седле и мощными шагами раскручивая передачу. Эта нелепая и смешная охота продолжалась почти полтора круга, а после удара колокола Андрей сбросил темп, и все поняли, что его просто не хватило, что он сломлен, что Соколов возьмет его голыми руками. Шумное, торжествующее дыхание слышалось совсем рядом, за спиной Андрея. Ольшевский выждал мгновение, и передняя шина соперника мелькнула под локтем. У Соколова сейчас не было простора для маневра, но он и не хотел этого, он рассчитывал так и усидеть за вымотанным Ольшевским, а на последней прямой, перед финишем, показать зрителям настоящий класс. Но не успел он хоть чуточку перевести дух после погони, как Андрей, со свистом втянув сквозь зубы воздух, изо всех сил нажал на педаль. У старых велосипедистов такой прием назывался «атака дуплетом». Счет заездов стал один — один.

И снова долго, бесконечно долго тянется резиновая нитка времени до третьего, решающего, заезда. Уже поздно, и члены президиума федерации, собравшие было портфели, вновь со вздохами рассаживаются на своих стульях. Уже фыркают моторы мотоциклов, приготовленных для лидерских гонок — последнего номера программы, и лидеры в кожаных костюмах и высоких шлемах осторожно катят по бровке, притормаживая носками пыльных сапог. А время тянется, и Васьки Матвеева все нет. И Ксеня даже не подходит к Андрею: она видит, что ему не до нее, и она ни за что ни про что обругала паренька в тренировочном костюме, который подсел к ней и игриво поинтересовался, кто будет сегодня девушку провожать. «Отойдите от меня, хулиган», — вспорхнула со скамьи Ксеня, округлив сердитый рот, и паренек растерянно вжал голову. в плечи: «Честное слово, я не хотел, честное слово…» А Васьки нет и нет. Гонщиков уже вызывают на старт, и судья устало поднимает свой маленький черный пистолет.

Выстрел. А через минуту еще два. Заезд остановлен. Соколов поднял руку. У него расстегнулся ремешок педали. Он долго возится возле кромки, к нему бежит механик, тоже садится на корточки, а Ольшевский ездит и ездит возле барьера, и время снова тянется, тянется так, будто зубчатые колеса часов задевают своими остриями за натянутые нервы Андрея — раз, раз, раз. Сколько можно тянуть!..

Опять «на старт». Опять выстрел. И опять два других. Соколов машет рукой, съезжает в траву и показывает на свою переднюю шину. Вокруг теснятся люди, и он предлагает им всем помять эту шину, убедиться, что из нее выходит воздух, что прокол, и действительно, тоненький комариный писк издает эта шина, а на месте прокола, которое послюнил кто-то из недоверчивых, тут же вспухает пузырек.

Время мучит Андрея Ольшевского.

В толпе вокруг Соколова, выше всех на голову, стоит Калныньш. Толпа суетится, механик быстро отвинчивает колесо. «Скорее, скорее!» — торопит судья, сутулый тренер Лыков бежит с новым колесом и кричит, задыхаясь: «Сейчас, Павлик, сейчас!» А Калныньш стоит и хмурится и думает о чем-то своем. Потом он раздвигает толпу. Он подходит к Соколову, берет его за плечо и толкает в сторону.

— Я буду тебя ударять, — говорит он без выражения. — Ты сам проколол шину.

Соколов по-кошачьи вывертывается из его ручищи.

— Ты очумел! У тебя шарики за ролики заехали! Ты из ума выжил!

— Я не мальчик, — говорит Калныньш. — Он мальчик, а я нет. Я много лет на треке. Я знаю, ты не мог слышать, как она «ш-ш-ш». Твоя шина. Она очень тихо делает. Ты знал. Ты сам ее проколол. Перед стартом.

— Приди в себя! — молит Соколов. — Зачем это мне?

— Чтобы он горел. Он молодой. У него нервы. Ты нет. О, ты хитрый, Соколов. Ты хитрый, как лисица. Но я всем скажу.

— Не докажешь, — протяжно говорит Соколов. Он сощурился, он улыбается, только ямочек нет на его щеках. Просто сухие вдавлины. — Ты ничего не докажешь. Лучше молчи.

Калныньш смеется басом. Навзрыд, брезгливо смеется. Поворачивается и, по-медвежьи ступая, идет прочь. Идет устало, как, может быть, уходили предки его, рыбаки, с моря после неудачного лова.

— Погоди, — зовет Соколов.

Но Калныньш уходит.

Ольшевский медленно кружит по треку. Он проезжает мимо судейской ложи и внезапно слышит там фамилию «Матвеев». Он подъезжает к самой ложе, берется рукой за деревянный барьер. Опять звучит фамилия «Матвеев» и еще что-то шепотом.

— Что Матвеев, где он?

— Идите, идите, товарищ участник, — строго говорит ему главный судья и сталкивает его локоть с барьера.

Но Олег Пашкевич замечает Андрея и бежит ему навстречу.

— С ним все в порядке. Не волнуйся, он в больнице.

— Почему в больнице? Что «в порядке»? Что случилось?

…Два часа назад Василий Матвеев с колесами, закрепленными на багажнике мотоцикла, грохоча, несся по Ленинградскому шоссе от Химок к стадиону Юных пионеров. У Куркинского поворота шоссе перебегала девочка. Васька поздно заметил ее. Он круто взял вправо и врезался в стоящий у обочины самосвал. Через несколько минут санитарный лимузин, взревывая у светофоров, повез Ваську в больницу Склифосовского, где он умер еще через полчаса от кровоизлияния в мозг.

Но о смерти Пашкевич Андрею не сказал. Сказал так: «Разбился. Вроде не страшно… В больнице». Над треком по-прежнему желто светили фонари, и женский голос из репродуктора проникновенно мурлыкал, а кто-то рядом ему подсвистывал, веселенько, вторя тому, что «любовь никогда не бывает без грусти», утомленные затянувшейся паузой, зрители кричали «время», дробно топоча по трибунам. Только судьи почему-то долго совещались за своей загородкой да Пашкевич, стоявший рядом с Андреем, никак не мог нацепить на переносицу падающие из пальцев очки.

Андрей повернулся и побежал к люку. Навстречу ему, скрипя кожей, набычась шлемами, медленно поднимались мотоциклисты-лидеры, и, ушибаясь об их чугунные плечи, он протолкался в свою раздевалку.

Сел.

«Склифосовского — это на Садовом кольце».

Скомкав, отбросил тренировочную рубашку.

«На такси — минут пятнадцать».

Стащил туфли вместе о брюками.

«Пустят к нему или не пустят?»

За стеной, в боксе, приглушенно переговаривались механики, кутая машины в чехлы.

«Васька всегда терял чехлы.

Он лежит там и думает про финал. Идиотина, он, конечно, думает про финал.

Торопился, болван несчастный, чтобы успеть с этими колесами к финалу. К финалу спринтерской гонки. Вот — Васька. А я?..»

Андрей снова надевает туфлю. Одну медленно, а другую уже быстро. И машинально, привычно проверяет ногтем. Шипы подгонял вчера Васька Матвеев.

За дверью раздевалки, притулясь в уголке, ждет его Ксеня. Она ничего не говорит, только бесшумно катит в его протянутые ладони велосипед, и он хватает его, вскидывает на плечо и бежит, бежит, клацая шипами по ступенькам, к выходу. Назад, на трек.

Его ловит за плечо Пашкевич.

— Чего ты? — спрашивает он, и подбородок его прыгает. — Как ты? — И он говорит какую-то невнятную чушь про то, что, может, конечно, и не надо сегодня стартовать, и федерация, может, так все решит, и еще что-то, чего не слышит, не хочет слушать Андрей Ольшевский.

«Вот тут ты, главное, не спеши. — Так говорил всегда Васька Матвеев. — Тут ты, главное, сосредоточься. И иди. Не трухай. Надо, и все дела. И чего трухать, раз надо?»

Он шагает по траве, ведя за седло машину, а вокруг сидят и лежат, говорит и смеются, подкачивают однотрубки, разминаются, натягивают и снимают свитеры и рейтузы люди, каждый из которых был или может стать его соперником, был или может стать его другом. И они расступаются перед ним, но не потому, что знают о случившемся, — ничего они пока не знают, — просто надо дать дорогу человеку, поскольку у него сейчас очень важный, решающий заезд.

Идет человек на старт. И все дела.

Content

Станислав Токарев
Вакантное место

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18