Игорь Денисенко

РОНИН

Глава 1. Ронин

Горчит саке… и серп луны

Со склонов снег срезает талый.

Спит Фудзи. Ронин запоздалый,

Вдыхает запахи весны…

Считает звёзды, ждёт рассвета,

И молит Будду лишь о том,

Чтоб подарил ему Князь Света

Гостеприимный тёплый дом

В котором шелковые ткани.

Циновки мягки, риса много,

Но запах сакуры дурманит

И манит странника дорога.

Падений — семь, подъёмов — восемь!

И сединой виски покрыты.

В глаза заглядывает осень.

Не спится. Мысли и…москиты

Андрей Медведевй

За несколько минут до того, как прозвенит будильник, я проснулся. Эта привычка выработалась у меня с годами. Внутренне усмехнулся. как Штирлиц. Штирлиц и есть в некотором смысле. Хотя причина раннего просыпания была гораздо прозаичней. Будильник мой имел весьма неприятный заполошный характер и отвратительный скандальный голос, как у соседки тети Шуры, что с утра нападала на своего мужа, вернувшегося вчера подшофе, и без нужды громыхала кухонной утварью. Так и мой будильник никаких доводов разума не принимал и не хотел понимать, хлопок рукой по кнопке его не успокаивал. Он сварливо дребезжал, пока затянутая с вечера пружина не освобождалась полностью, и лишь тогда он успокаивался. И хотя я заводил его всегда на два оборота. Трезвонил он добрых минут пять. каким образом спросите вы? Загадка. Иногда я подумывал, что это соседский Петька прокрадывается ко мне в комнату по ночам и заводит его до упора. Но такая версия отпадала полностью, поскольку с незакрытой дверью я спать, никогда не ложился. И не потому, что боялся покражи. Красть у меня кроме нескольких ценных только для меня книг было нечего, а потому, что ночами я был сам не свой. Спал я очень чутко, слышал каждый шорох и спросонья мог просто прибить незваного гостя. Быстро и практически бесшумно. Раз, и нет человека. И эта привычка тоже вырабатывалась годами. Она не раз спасала мне жизнь, но в мирное время и среди пусть не совсем мирных, но безобидных жильцов могла сыграть роковую роль.

Среди моих вредных привычек есть ещё одна — лень. Лень отнести будильник к мастеру на починку, чтоб он сделал, наконец, кнопку несчастному будильнику. Лень прибить второй гвоздь на стене. Г остей у меня практически не бывает, для пальто хватало и одного, а шляпу я бросал на стул. Лишь после дождя напяливая её на маленькую кастрюльку, чтоб не потеряла форму. Грешен, люблю шляпы мягкие, из нежнейшего кроличьего пуха, называемого фетр. Лень моя не всеобъемлющая, как вам могло показаться, а носит скорее избирательный характер по отношению к делам не первостепенной важности. Так например: я никогда не просыпал, никогда не опаздывал на работу, никогда не отлынивал ни от какого дела, данное мной слово выполнял неукоснительно. Для меня это было делом чести. Никогда не понимал людей необязательных, неисполнительных. Они бесили меня до нервной дрожи. Порою, все беды мира я приписывал этим несобранным кашеобразным бездарям. В то же время, сознавая, что если б их не было, а все приказы выполнялись бы немедленно и без проволочек, в 37–38 пропало бы куда как больше народу. Сгинуло в черные непроглядные ночи.

Но с другой стороны лень моя проявлялась тут же, стоило только делу быть необязательным или попросту ненужным никому кроме меня. Будь то починка будильника. Г о-товка ужина. Стирка. Это совсем не означает, что я грязный, немытый, нестиранный, и неглаженый тип с бородой по пояс, и выпирающими из тряпья костями. Напротив. На неделю мне обычно хватает 2 рубашки. Среди недели я их меняю, а стираю по субботам, чтоб в воскресенье погладить и с понедельника одеть свежую. Правда, на дне моего фанерного чемодана приютились ещё две. Иногда я их меняю. Постиранные укладываю на дно, а те достаю. Видите, как я сказочно богат, по нынешним-то временам? Но положение обязывает. Положение обязывает быть в меру и непритязательно одетым, в меру ухоженным, в меру воспитанным, но не слишком, чтоб не вызывать нездоровый интерес к своей персоне и её происхождению. Если скажу что-то из ряда вон, то матюгнусь для приличия. Пролетариату простительно. Не могу сказать, что быть серой мышкой мне претило или не нравилось. Я отдыхал под серостью будней, как отдыхает воин после битвы в тени раскидистой кроны дерева. А воин может позволить себе лень как отдохновение. Он лежит, раскинув руки, и вдыхает синеву неба. Рядом верный меч, насухо протертый бархоткой, чтоб малейшая капелька ржавчины даже подумать не могла на нем появиться. Меч отточен мелким абразивным камешком, выправлены все неровности и мелкие сколы. Ножны в меру смазаны. И меч может покинуть их со скоростью мысли, но он отдыхает вместе с хозяином. А хозяину наплевать, что на его нос сел комар. И он не торопится его согнать, называйте это ленью, но воин отдыхает. И комар не является угрозой жизни воина.

Лично я для себя эту лень называю целесообразностью действий. Поломанный будильник не мешает мне жить, так зачем его чинить? Ведь на это уйдет какое-то время. Моё время. За это время я смогу сделать многое, даже если не многое, то, по крайней мере, более ценное и нужное дело, чем починка будильника. Поэтому и готовить я стараюсь раз или два в неделю. Обожаю зиму. Этой зимой наварил холодца и надолго забыл про кухню. Летом я жарю рыбу впрок. Жаль. Жаль, что нет сейчас холодильника. Впрочем, оседлый образ жизни у меня наступил не так давно, и возможно не так долго мне осталось лежать под тенью дерева. Всему свое время.

— Дзи-и-и-и-инь!!!

Затрещал, наконец, несносный будильник. В комнате соседей, за стеной заорала кошка.

Я вздохнул. как же много можно передумать за те несколько минут до подъема.

Мысли неопределенные, разрозненные, не мысли, а так. Общий эмоциональный фон мироощущения. Но я ценил их как некую фаза осознания себя в этом мире. Осознания своей чужеродности. Я провел рукой по щеке. Только, что руку не оцарапал. Чужеродность выпирала из щеки. Жесткая щетина лезла из меня с завидной скоростью. Приходилось бриться дважды в сутки. Перед сном и утром. Чего не скажешь о волосах. Стричься я предпочитал редко, но метко, под героя гражданской войны товарища Котовского. Пора вставать.

Откинув байковое одеяльце, я поднялся. Растянутая панцирная сетка с облегчением вздохнула за моей спиной. Натянув трико с пузыреобразными коленками, и взяв бритвенные принадлежности, я вышел из комнаты.

— Здрас-те, — раскланялся я.

Нина Ивановна, проходящая по коридору навстречу мне, что-то нечленораздельно булькнула по своему обыкновению. Потное, одутловатое лицо в ореоле бигудей.

Нимфа, одним словом. Нет. Ошибся. Богиня! как называет её любящий муж.

Особенно громко богиней он называет её по утрам. Громогласно, на всю квартиру, после очередного отсутствия ночью. Что поделать? У него такая работа. То партсобрание, то профком, то пересменка. Богиня встречает его отсутствие не то, что в штыки, но в скалку и сковороду точно. Однажды сам наблюдал, как на его голову опрокинулась сковородка с тушеной рыбой. Лук очень живописно повис на ушах.

Горячая вода из титана ещё не кончилась, и я мурлыча, напенив щеки, принялся соскребать щетину. Аккуратно снимая пену остро отточенным лезвием. Время изобретения безопасных лезвий ещё не пришло, думал я с грустью. А про электробритвы вообще никто не помышлял. Когда пол лица было побрито. В коридоре раздался звонок.

Странно, подумал я, кого это принесло в такую рань? Из жильцов вроде никто не выходил? Если и выходили, то у жильцов ключи есть, зачем звонить? Услышав приглушенные, но знакомо казенные голоса в прихожей, я насторожился. В дверь туалета стукнули.

— Лазарев Игорь Николаевич…

— Да, я.

Сметая мыло с лица полотенцем, я открыл дверь. Серые скучные глаза, бесцветный голос. Такой он и бывает, когда привыкли говорить не с людьми, а с подследственными и подозреваемыми.

— Гражданин Лазарев, пройдем те с нами. Вот санкция прокурора на обыск.

Последняя фраза мне не понравилась. Не брали они никакую санкцию, понял я как-то сразу. Ну-ну, посмотрим, как развернутся события дальше. Ничего такого я за собой не припомню, что могло быть известно им. Нет. Ничего у них на меня быть не может. Лихорадочно соображал я, плетясь и шоркая тапками по коридору. Ничегошеньки. Оговор и донос, вот это запросто. Хотя. На днях коллега в редакции сострил: «Берут в Ежовые рукавицы, чтоб показать Ягодные места». Кузьмин улыбнулся. Я хмыкнул.

Было нас трое. Значит, мог донести Кузьмин. С него станется. Мелочь, а неприятно. Но почему-то сдается мне, что я не угадал и пришли совсем по другому поводу. Можно было уйти прямо сейчас. По-английски, не прощаясь. Впереди идущего — в затылок. Того, что за спиной — в кадык. Третий стрелять не сможет. Побоится своего зацепить. Окно на кухне открыто. Благо тепло. И третий этаж. Не высоко. Вот миновали кухню. Переквашенной капустой здорово шибало в нос, голодные мухи вились над кастрюлями. Мелюзга тети Шуры Петька с Дашкой витали тут же. Я повел носом. Вот сейчас……Нет. Любопытство пересилило. Надо узнать, что мне всё-таки инкриминируется. А сбежать мы всегда успеем. Зашли в комнату. Третий занял позицию у дверей, перекрывая путь к отступлению. Старший, а это бес сомнения старший, присел на подоконник. Идущий сразу следом за мной и начал обыск. Что ж, стали вы ребята профессионально, перекрывая все пути к отступлению. Только мало вы обо мне знаете. Иначе не пришли бы втроем….

Прощупав тощий матрац, и ничего там не обнаружив, рыжий занялся чемоданом, что под кроватью. Крышка отлетела в сторону. На кровать полетели брюки, две рубашки, носки и прочее бельё личного пользования. Рыжий искал азартно. Видно, молодой ещё, недавно в этом деле.

— А в чем я собственно подозреваюсь? По какому поводу обыск?

— Вы подозреваетесь гражданин Лазарев в шпионской деятельности, и в заговоре против советской власти, — ответил старший у окна, вялым, но цепким взглядом изучая мои книги, аккуратной стопкой уложенные, на столе. Книжной полкой я обзавестись так и не успел.

— С чего это вы решили, что средневековый трактат по ведению войны является пособием для шпиона, — наивно улыбнулся я, разведя руки в стороны. И как бы невзначай поправив бритвенный прибор на столе, где в кружке рукояткой вверх торчала моя бритва. А рядом лежал скромный кинжал, ничем особо не выделяющийся, но «блеклый» его усмотрел.

— И это тоже, — кивнул «блеклый».

— От ножика отойди, — заметил он мимоходом.

— У него и бритва вон китайская. — Радостно заявил конвоир у дверей, разглядев дракона на рукоятке.

— Вот и я говорю, плохо вы замаскировались гражданин шпион. На какую страну работаем? На Китай значит?

Я недоуменно развел руками. Мол, недоразумение. Ножик был не китайский. Да и вообще не ножик. Это был малый меч — танто в оправе аигути. Удобная вещь для воина на отдыхе. Танто с цубой я не любил и никогда им не пользовался потому, что в рукав не сунешь, к телу неплотно прилегает. Ну, ладно. В целом создавалось впечатление, что пришли они за мной с какой-то неопределенной целью. Хотя цель скорее всего была. И была значительная и весомая, иначе бы не пришли. Только вот дело они фабриковали по ходу осмотра. Странно это как-то, непростительно и непрофессионально. Неувязочка получалась.

Тут об пол гулко стукнуло и покатилось. Тяжелый бронзовый кругляш, потемневший от времени и заросший четырехсотлетней патиной ударился о стенку и упал плашмя.

— Нашел! Нашел товарищ капитан! — Оживился до неприличия Потрошитель чемодана.

— Вот он знак шпионский! И иероглифы на нем!

Мне стало скучно. Пора прекращать этот балаган.

— Это не знак, а цуба. Гарда самурайского меча. На цубе написано: «Нет жизни — без чести». Именно этим бронзовым кругляшом я и пытался свергнуть советскую власть. Сержантик открыл рот.

— Вот я вам это сейчас покажу, как собирался это сделать.

И я показал…..

— В парке Чаир распускаются розы. В парке Чаир расцветает миндаль….

Митрофаныч как нельзя, кстати, завел патефон, и бессмертная песня разнеслась по квартире. Не знаю кому как, а меня такая музыка успокаивает, настраивает на умиротворяющий лад. На душе становилось легко и спокойно. Только Палыч, муж тети Шуры, страдающий с похмелья, музыку не любил и забарабанил в соседскую дверь, громко выражая свое недовольство простым языком с применением характерных идиоматических выражений. Это и хорошо. Значит, шума я произвел не много и есть время спокойно собрать вещи. На «рыжего» музыка видимо тоже производила неизгладимое впечатление.

Он лежал поперек кровати в полной прострации. На лбу четко отпечаталась цуба. При желании в отпечатке можно было разглядеть свастику. Неправильную фашистскую свастику отпечаток иероглифа «ман» — буддистский символ добродетели.

Но не в смысле «ёса», в значении «ин, тока». Собственно говоря, свастика как знак солнца, был известен задолго до Дутче и его мистически-маниакального последователя Адольфа. Свастика как символ солнца часто встречается у северных народов в вышивках и знак этот древней, чем могут себе представить некоторые историки. Кроме того, перевод надписи на цубе я дал несколько вольный. У символа благородства в сочетании с другим символом есть и другой вполне конкретный смысл, утраченный со временем. Четыреста лет назад, когда мастер Фудзивара-но-Генсин сделал эту цубу для меча, он вложил в надпись сакральный смысл известный только ему и владельцу меча. Нет уже давно мастера Фудзивара, нет и меча. Только эту цубу я таскаю как талисман, храня в душе те слова и тайный смысл, ставший смыслом и девизом моей беспокойной жизни.

Охранник у дверей подпирал дверь ватным плечом, портупея неприлично слезла с плеча как женский бюстгальтер, придавая фигуре вид подзагулявшей женщины. Охранник у дверей, как и его коллега на кровати, был основательно припечатан, и на ближайшие полчаса просыпаться не собирался. А вот со старшим мне пришлось решить всерьез. Не смотря на тухлый взгляд и вид снулой рыбы, ожил он резко, и если б я не взялся за него вторым номером, до третьего я возможно не успел бы…

Пока рыжий падал на мою кровать, в руке капитана оказался некий предмет и предмет успел сработать. Окажись я на линии огня, мне не пришлось бы писать эти строки. Поэтому нянчиться с капитаном я не стал. Его серые водянистые глаза равнодушно смотрели в потолок. Нет, мне не было жаль профессионального убийцу, на счету которого бессчетное количество покалеченных и загубленных жизней. Жаль было только то, что я не успел с ним поговорить и узнать все-таки о цели визита.

Нагнувшись, я подобрал с пола предмет и присвистнул. Вот оно что! Предмет не был ни наганом, ни маузером, ни штатным ТТ. Именно поэтому не было хлопка выстрела. Импульсный парализатор. Не место ему в этом времени. как и мне, не место.

Что ж это получается? Нашли меня и здесь. Два года я прожил спокойной, заурядной жизнью штатного корреспондента газеты «Светлый путь» а теперь опять в бега? Что они искали понятно. Искали они мой личный ТЕМП, темпоральный мастер переноса.

Некую машину времени. Рыжий принял гарду меча именно за неё. Ошибочка вышла товарищи. Я давно его таскаю не с собой, а в себе, вместе со своим проклятием. Проклятым маячком идентификации личности в моём теле. По этому маячку меня найдут в любом времени и месте, где бы я ни был. И нет никакого способа от него избавится. Был, правда, один способ — перерезать вены и выпустить всю кровь.

Хорошо, что до этого не дошло. А ведь эта дезинформация была специально слита спецслужбами некоторым недовольным личностям и мне в том числе. Но благодаря ей многие люди кончили жизнь самоубийством, что очень удобно и для освещения в прессе и для спецслужб работы меньше.

Наивный. какой же я был наивный? Кривая улыбка расползлась по моему лицу.

В то время как руки аккуратно паковали чемодан, укладывая любимые книги. А вот книжечку почетного донора я, пожалуй, оставлю в ящике стола. Сдавая по пол литра крови ежемесячно, я в тайне надеялся избавиться от маячка, пока не узнал, что маячок не искусственный эритроцит крови, а магнитный раствор железа, пропитавший мои мышцы и кости.

Ну, что ж, вот я и собрался. Чемодан собран. Пыльник переброшен через руку, шляпу на голову. Пора раскланяться. До свидания товарищи чекисты! А вы капитан прощайте.

А впрочем, какого черта? Я наклонился и, обыскав тела, сунул луковицы их часов в свой карман. Вот и нет у вас ребята ТЕМПов. Счастливо оставаться в прошлом.

Прикрыв дверь, я щелкнул замком, запирая её на два оборота.

— Вы куда собрались?

Тетя Шура испуганно таращилась на меня, прижавшись к стенке коридора.

— В командировку тетя Шура, как всегда в командировку.

Беззаботно улыбнулся я.

— А где же? А как же? За вами же приходили?

— А это…,- отмахнулся я, — Ошиблись товарищи. Под моим именем убийца один скрывается.

— А где же они?

Вот зараза, подумал я, всё так же натянуто улыбаясь и неспешно продвигаясь по коридору к выходу. Тетя Шура моя ровесница, обремененная детьми и пьяницей мужем, выглядела на десяток лет старше, а лицом сущий бульдог и хватка та же.

— Ушли уже.

— Да я же не видела?

— Мало ли что вы не видели? как Зимний брали, вы тоже не видели, но это не означает, что этого события не было. Или вы сомневаетесь в достоверности знаковых событий революции? — Насупил я брови.

— Господь с вами! — перекрестилась в испуге тетя Шура.

— А вот Ленин сказал, что понятие бога несовместимо со званием истинного большевика. Тетя Шура пискнула как мышь и пропала в мгновение ока. Пожав плечами, я вышел из квартиры. Подъездная дверь хлопнула. Мелкий моросящий дождь коснулся лица и забарабанил по полям шляпы. Апрель месяц. А ведь это первый весенний дождь.

Здорово-то как! Здорово, что не убил я вас ребята. Родине своей поможете. Я-то уже помог, отвоевал своё, а у вас всё впереди. Вы-то уже забыли, да и никогда не знали что такое Родина. Для вас родина — это толстые боссы и рекламные ролики, вечернее пиво и выходной шашлык. А здесь, в этом времени это ещё не пустые слова. «Сережка с Малой Бронной, и Витька с Моховой». Вам ещё пережить. Пережить бы..

Я судорожно сглотнул. В 43-ем мне вырезали вместе с осколком пол желудка. И хоть сейчас желудок целый, но память фантомной болью сжала его в комок. Куда мне идти теперь? На дворе стоял апрель 1941 года.

* * *

Февраль! Достать чернил и плакать.

Писать о феврале навзрыд!

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит!

Эти строчки как нельзя больше подходили к нынешней погоде и настроению.

В начале Апреля ещё местами лежал снег. И прохожие нет-нет попадали в снежные каши луж. Но зимний холод был уже позади, и это сознавало все живое и сущее, коты грелись на солнце, воробьи чирикали по-весеннему. Даже черные грачи, разлетевшиеся по городу, каркали радостно и торжественно. И всякая неприятность выглядела мелкой и несущественной перед грядущим летом. В приподнятом настроении я огляделся по сторонам. Весенний моросящий дождик его не портил.

Нельзя сказать, что я не знал, куда идти дальше и что делать. Такие случаи были предусмотрены заранее. Не в первой, как говорится. Только в кино и книгах путешественник во времени без проблем переносится в прошлое, без проблем находит новые связи, без проблем вживается в текущее время. Меж тем каждое перемещение это, прежде всего, сплошные проблемы. Чтобы пояснить приведу пример:

Наш современник переносится в прошлое. Прежде всего, ему надо быть соответственно одетым. Знать язык и желательно особенности языка на данный период времени. И главный вопрос финансы. Банкноты 21-ого века в других веках не встретят с распростертыми объятиями. Даже золотые червонцы Николашки очень вызывающе будут смотреться при дворе Ивана Г розного. Обзавестись надлежащей валютой того времени, куда вы отправитесь главная проблема, если конечно вы не собираетесь ограбить музей. Но и в музее хранятся крохи той денежной массы, что была в обращении в прошлом. Поэтому вариант один — золото. И желательно золото без рода и племени, без серпасто-молоткастых проб и знаков. Золото принимается с охотой в любом времени и практически без вопросов. Желающие его принять всегда найдутся.

Поэтому, выйдя под весенний дождь с фанерным чемоданом, я отправился к своему схрону. Среди диких зарослей на пустыре неподалеку от моего дома доживал свой век кряжистый клен. Вытащив из его тела обломанный сук, достал из импровизированного дупла свой валютный запас. Негусто, вздохнул я, вытряхивая из мешочка три обручальных кольца, пара перстней, один с утраченным камнем, и две золотые рейхсмарки. Вот и все трофеи. Если в 41 рейхсмарки ещё могли пройти, то в прошлом, куда я собирался, они вызвали бы ненужные вопросы. Выхода два. Либо — пройтись по ним молотком, уродуя аверс и реверс до неузнаваемости, либо избавится от них сейчас же. Склонился ко второму варианту, и уже не теряя времени, отправился по известному адресу.

Бодро лавируя между свежих луж и редких прохожих, я свернул к проулку Красногвардейскому. В конце проулка, между построенных при царе горохе домишек приютилась лачуга старьевщика. Редкой души человек и профессии редкой. В наше время его почетно именовали бы антикваром. Сам он себя именовал портным, перешивающим старые вещи. Было у него такое прикрытие не совсем законной деятельности. Я же именовал его по-разному, в зависимости от настроения.

Только бы он был дома. На мой стук долго не открывали. Пока, наконец, не раздались шаркающие шаги.

— И кито там?

— Открывай Гобсек, свои!

Замок почти беззвучно щелкнул, и дверь открылась без шума и скрипа.

— Молодой человек и что за нелепые имена вы мне каждый раз даете? Детство какое-то..

— Не обижайся папаша, я ведь это любя!

— Ваша любовь меня ни сколько не греет.

Прошамкал Плюшкин беззубым ртом, отчего седая щетина на бородавке у рта шевельнулась. Щетинки, словно усики антенны, проверили мою кредитоспособность.

— Сейчас согреет папаша. Останетесь довольны.

— И какой я вам папаша? Да будь у меня такой сын, я бы дал обет безбрачия.

Старый ворчун имел склонность ударятся в морализаторство, но до маразма ему было ещё далеко как до китайской пасхи.

— Ну, как наши успехи на поприще скупки краденного?

Поинтересовался я, чтоб сбить барыгу с пафосного тона.

Гобсек моргнул, и его большие карие глаза приняли обеспокоенное выражение.

— Да не волнуйтесь, я никому не скажу. Только вот за Сеню-резаного не ручаюсь. И вам советую на будущее, не берите от него ничего.

— Что вы несете? Не знаю я никакого Сеню!

— Не знаете, вот и славно. А ведь он на днях вашего коллегу Арлена Соломоновича отправил на тот свет из-за сущего пустяка! Золотой цепочки 150 грамм весом.

Кадык Плюшкина дернулся. Новость была проглочена и уже переваривалась.

— Откуда вам это известно?

— Я же борзописец, акула пера. Знать новости в городе моя работа.

— Что ж вы стоите молодой человек, проходите, проходите.

Забеспокоился Агасфер Лукич. И я вполне понимал его беспокойство, ведь указанная выше цепочка, изготовленная в Амстердаме в 1895 г, была приобретена им не далее как вчера за пятьдесят советских рублей. И старый пройдоха намеревался её перепродать за неплохие деньги. Теперь же благодаря стараниям угрозыска её продажа по понятным причинам откладывалась в долгий ящик.

— Вы, кажется, хотели чем-то старика порадовать?

— А хочу я вас порадовать дважды, — сказал я, протягивая старику две золотые монеты. Старик принял монеты, и пошкандылял до своего рабочего стола, к лежащим на нем окулярам. Водрузив в глаз всевидящее око, он внимательно их осмотрел. Затем, набрав бесцветной жидкости из стеклянного пузырька в пипетку, капнул на монеты. Выждав несколько секунд, поднял вопрошающий взгляд на меня.

— То, что это благородный металл сомнения у меня не возникает. Но скажите бога ради, кому это понадобилось чеканить монеты будущим годом? И с какой целью? Имея золото превращать его в фальшивые монеты? Не проще ли было придать ему вид российских империалов?

Папаша Г ершензон презрительно фыркнул.

— И что вы за них хотите? Учтите, много не дам, приму только как лом?

— А мне много и не надо. Меняю на цепочку с клеймом «Амстердам 1895 г».

Улыбнулся я добродушно и как мог располагающе. Но, кажется, моя улыбка должного воздействия не оказала потому, как лицо Плюшкина разительно изменилось, приобретая лошадиную вытянутость, и землистую сероватость. Затем лицо пошло пятнами. Старче потерял дар речи.

— Да не волнуйтесь вы так, — принялся я успокаивать его, — обмен взаимовыгодный.

Не в силах сказать ни слова Лукич в знак несогласия замахал руками.

— Вам все равно от неё избавиться надо, так не лучше ли взять монетками. Сорок второй год не за горами. И смею вас уверить, именно в следующем году они перестанут быть фальшивыми.

— Да как вам такое в голову пришло?! Да кто вам такое сказал? Неслыханное дело!

Гобсек опомнился и пошел в наступление.

— Я же сказал, что порадую вас дважды. Отдам чистого золота фальшивые монеты, и заметьте не советские дензнаки, за приобретение которых вам ничего не грозит. А во-вторых, избавлю от проблем с цепочкой, за которой тянется уголовный след. Думайте, только быстро. А пока вы думаете, мне хотелось бы присмотреть одежду начала века.

— Какую именно одежду?

Заинтересовался старче.

— Моего размера.

— Понятно, — многозначительно молвил Гершензон и потащил меня в свои кладовые.

Что ему было понятно, для меня осталось загадкой. Но что-то видимо щелкнуло и сошлось у него в голове. Некие соображения относительно моей персоны. Вряд ли он причислил меня к лику юродивых собирающихся клянчить подаяние на паперти в одежде сорокалетней давности. Скорее он принял меня за одного из друзей Сеньки-резаного. Мне это было безразлично, но как говорил незабвенный Остап, я всегда чтил уголовный кодекс и до грабежей и разбоя не опускался.

В кладовке было на что посмотреть. Вот чем дышать, там не было. Спертый запах нафталина перемешивался с запахом старой, грязной одежды. В которой жили, любили, работали до изнеможения и никогда. Вы слышите меня? Никогда не стирали! Уж не знаю, что так могло благоухать, но в зобу дыхание сперло.

— Кхе-кхе.

Закашлялся я и в носу засвербило. Не смотря на изобилие тряпок, на меня вещей нашлось не много. Жандармский мундир я отверг сразу, хотя видно было, что придется он в пору. Вычурный смокинг с засаленными рукавами смотрелся не комильфо. Но все же нашелся костюмчик бедного инженера чистенький с аккуратными латками на локтях. Его я и облюбовал. Пока я примерял костюмчик, вертясь у зеркала с некогда позолоченной рамой. Папаша Гобсек исчез и появился с картузом в одной руке и казачьей фуражкой в другой. Фуражка придавала законченность образу. И хоть я не любитель фуражек с моей шикарной шляпой придется расстаться. Фуражка на проверку оказалась не казачьей, а что ни на есть инженерного сословия. Мне стало грустно. От чего бежим к тому и возвращаемся. Вспомнилось то мое далекое инженерное прошлое, которое лежало в далеком будущем. Такой вот парадокс-с. Так, кажется, с-сыкали прибавляю никому ненужное «с» ко всем словам без разбора. Поживем, увидим-с.

* * *

В образе инженера я себе совершенно не нравился. Может быть потому, что прическа моя не соответствовала сложившемуся образу, да и вообще внешний вид и манера держаться. Бритая голова и несколько развязная манера вполне подходила журналисту или поэту футуристу, но солидности инженера, скромного, понимающего, с взглядом умным, но затюканным по жизни, мне не хватало.

Я вздохнул. В прошлой моей карьере инженера этого тоже не хватало. Не хватало солидности, внушительности, некой чопорности и надменности. Привычка общаться с любым человеком на равных была в крови. Вышестоящим не нравилось отсутствие подобострастия, нижестоящие отсутствие высокомерия воспринимали как мою слабость.

Повертевшись перед зеркалом, я ещё раз убедился в своей несуразности. Нет. Я положительно не походил на инженера. Костюм хоть и был нормальной длины и ширины, сидел на мне как на корове седло. Чувствовал я себя в нем подстреленным воробьем, в крайнем случае, мелким жуликом, либо подельником Сени-резаного. Хотя не был я ни тем, ни другим.

С Сеней мы познакомились совершенно случайно. Однажды, беседуя с мастером о пути воина я спросил. Идет драка. Несколько человек избивают одного. как должен поступить воин? На, что мастер ответил: как подскажет тебе сердце. Если скажет, вмешайся и помоги, значит вмешайся. Если погибнешь в неравном бою, значит судьба.

Если говорит твое сердце — пройди мимо, значит избегни вмешательства. Ведь бить могут и за дело.

Умом я изречение понял, а вот сердцем…Не очень надеялся я на сердце в таких случаях. И вот, возвращаясь как-то вечером из слободки, куда я провожал свою пассию, увидел знакомую картину. Несколько человек, пыхтя и матюгаясь, выбивали ногами пыль из пиджака на земле. Пиджак был не пустой. Тело в нем извивалось и пыталось уползти. Может, и прошел бы я мимо, если б не блеснул нож в руке нападавшего. Сердце подсказало вступиться, и ошиблось. Сеню, а это был именно он, били за дело. Обобрать партнеров по игре в карты до нитки это одно. А били его за небрежность, за выпавший из рукава туз бубен. Тут бы его карьера карточного шулера и оборвалась вместе с недолгой и беспутной жизнью. Случай.

Друзьями с Семеном мы не стали, не было у нас ничего общего, но приятельские отношения сохранили и иногда сталкивались в рюмочной. Я заходил туда изредка. Спускался в полуподвальное помещение. Узкие окна рюмочной были на уровне тротуара.

Из них открывался замечательный вид на башмаки прохожих. Там всегда было дымно, иногда шумно, но драк и потасовок практически не было. Народ там встречался самый разношерстный. Заходили, пропустит рюмочку после работы для настроения, заходили поправить здоровье после вчерашнего, заглядывали командированные. Обмывали встречи друзья. Были и завсегдатаи, кто употреблял постоянно и чрезмерно. Но их было мало. Встречались служащие, рабочие, артисты, журналисты и художники. В общем, народ, деньгами неизбалованный, которым на ресторан денег не хватало, а на рюмочную — вполне.

Заведением управлял авторитетный человек Армен Борисович, за порядком он следил строго и всякого перепившего мигом отправлял на свежий воздух. Пропойцы боялись его пуще своих родных и близких, поэтому сильно пьяных никогда не было. Но вот подвыпивших и словоохотливых там хватало. Я брал рюмку водки с кусочком черного хлеба, придавленного сверху кусочком жирной малосольной селедки, и бывало, просиживал с этой рюмкой час, только чтоб послушать, о чем народ говорит, чем дышит. Народ дышал перегаром, дышал дымом крепких папирос, дышал затаенным страхом перед властью и кутузкой, в частности. Но по большому счету, все жили радужными надеждами на светлое будущее. Даже у опустившегося в конец забулдыги не было и тени сомнения, что будущее будет исключительно радостным и светлым. В репродукторе на стене днем передавали новости исключительно позитивные и жизнеутверждающие.

Ещё дано на тонну угля больше, корова родила трех бычков, курица снесла десяток яиц за день. Мелькали сообщения о разоблачениях очередных Троцкистов и Бухаринцев. Но именно мелькали. Люди мало обращали на них внимание. Троцкистами они не были, а Бу-харинцами лишь отчасти. После семи вечера заводили патефон. Светлые ангельские голоса пели по «Черные глаз», «В парке Чаир», звучало танго «Брызги шампанского». И я сам начинал верить в это светлое будущее, что не будет никакой войны. Не будет всех этих ужасов. И никогда не наступит то будущее, из которого я сбежал. После рюмки водки бутерброд казался удивительно вкусный, жизнь в этом времени понятной и правильной. Заражаясь этой верой, я подумывал о том, что как было бы хорошо прожить жизнь в этом времени и умереть, не зная будущего. Именно Вера с большой буквы и поможет нам выжить, отвоевать и отстроится.

В рюмочной я и узнавал новости, о которых нигде не напишут и не расскажут. Надо же было вчерашним вечером встретить там Сеню. Сеня был при деньгах. Увидев меня, расплылся в улыбке, блестя золотой фиксой. В очередной раз он попытался напоить своего спасителя, и в очередной раз не удалось. Больше рюмки я никогда не пил, чем Сеню ни сколько не расстроил, зато он рассказал мне, по какому поводу выпивает. В общих чертах, без имен и адресов рассказал про цепочку. История была не особенно интересная, но по привычке запомнил. Чем меня поражал Семен, так это тем, что мог без обиняков рассказать встречному — поперечному про свои не очень чистые делишки. Меня его откровенность коробила. Однажды, я спросил его в лоб, не боится ли он, что я попросту сдам его когда-нибудь в уголовку. На, что Сеня многозначительно подмигнул, и сказал, что я свой.

— С чего это ты решил, что я свой? — вспылил я.

— Ты конечно фраер, не блатной, по всему видно, — ответил Семен, прищурив один глаз, — Но! — Поднял он указательный палец, — что менты тебе не свои, ежу понятно. Уж не знаю, какие дела за тобой тянутся, но в розыске ты точно!

Я внутренне вздрогнул, но не подал виду. Сеня же каким-то собачьим чутьем, поняв, что угадал, радостно и довольно рассмеялся. Да, я был в розыске и за мной гнались, в этом Семен был прав. Но если б это было НКВД я расцеловал бы этих милых парней как своих родных и близких. Мои преследователи были куда страшнее и безжалостней подданных народного комиссариата. И бегство моё было отчаянное и безнадежное.

* * *

— К-хе, к-хе, — вернул меня в действительность папаша Гершензон, — Я так понимаю молодой человек свой выбор сделал. А костюмчик вам к лицу. как влитой сидит, сразу видно, что образованный человек с хорошей семьи.

По тем дифирамбам, что завел барыга, было понятно, что за эту ветошь он запросит с меня, как за смокинг Черчилля. Такие вещи надо пресекать на корню.

— В общем, так папаша, три целковых за тряпки я вам, пожалуй, заплачу и копеек двадцать за фуражку.

— Помилуйте! Грабеж! Грабеж среди бела дня! Да вы меня без ножа режете?

Закудахтал он, брызжа слюной. Про нож он это зря напомнил. Аигути в ножнах был заткнут за поясной ремень. Делая вид, что нечаянно уронил фуражку, я нагнулся за ней. Пиджак на спине встопорщился рукояткой. Не замеченным это не осталось.

— Ну, так что? Три целковых, — повторил я, разгибаясь с фуражкой в руках.

— Только ради вас. — Скупо ответил барыга. Настроение его внезапно испортилось.

Губы поджались. Я отсчитал мелочью оговоренную сумму. Плюшкин в полном молчании сгреб деньги ладонью в карман, положив на стол цепочку. Тяжелая цепь мягко и гулко скользнула по столу. Так же без слов я отправил её в карман.

Расстались мы сухо. каждый в душе надеялся, что больше мы не увидимся.

Так оно и случилось. Выйдя на улице, я обнаружил, что солнце уже высоко. Полдень. Облачка разошлись. Теплые солнечные лучи подсушивали облезлые дома и разбитые дороги. Бедно, нище, грязно и почти всегда голодно. Но мне безумно захотелось здесь остаться, а не бежать неведомо куда. Но я знал, что оставаться мне нельзя, как нельзя, невозможно вернутся в свой мир, в худший из миров.

Глава 2. Инженер

Выбрав в продуктовой лавке все необходимое, я катил свою тележку к выходу.

Перед выходом привычно зажглось табло. На табло высветились все мои немудреные покупки:

«Кофе в зернах 1 пакет — 25 кредитов

сыр голландский (100 гр) — 15 кредитов

хлеб бородинский — 7 кредитов

ветчина (200 гр) — 15 кредитов

______________________________________

Итого: 62 кредита (остаток на счете: 345 кредитов).

Приятного аппетита Игорь Николаевич!»

какая чушь? Бездушная железяка желает мне приятного аппетита. Конечно, я понимал, что это вложено в неё изначально, чтобы сделать покупателям приятное. Но покупатели последнюю надпись не читали. Им куда важнее были не слова, а цифры, сколько взято со счета, а самое главное, сколько у них осталось. Выйдя из магазина, я первым делом посмотрел по сторонам. «Стертые» частенько подкарауливали припозднившихся покупателей. Их, конечно, отлавливали и направляли на общественные работы или куда там ещё, но некоторым довольно долго удавалось скрываться. Бедные. Мне отчасти их было жалко. Их счета были заблокированы, ни в одно заведение, ни в один магазин, ни в один дом они не могли войти, даже в свой собственный. При нулевом счете вы автоматически лишались жилья, подъездная дверь не открывалась. Если вы разобьёте стекло и проникните в подъезд, прибывшая полиция посчитает это попыткой ограбления, а значит это два года исправительных работ. Правда, я никогда не видел вернувшихся с этих самых работ.

Скорее всего, эти никчемные люди и оставались жить где-нибудь в той глуши, где работали. Нужно же было кому-то добывать руду, выращивать пшеницу, говядину и прорву всяких нужных вещей.

Оставив тележку у входа в магазин и подхватив пакет с покупками, я пересек улицу. Правда пришлось постоять у светофора и дождаться «зеленого». Движения не было. Где-то вдалеке высветила фарами машина и свернула в переулок. Конечно можно было спокойно пройти до своего автомобиля, не дожидаясь смены светофора. Можно если у вас полно кредитов. Переход улицы на неположенный сигнал светофора и минус 50 кредитов. «Всевидящее око» оценит мой поступок и снимет причитающуюся сумму, а у меня и так не густо. Если дело так пойдет, то вскоре придется ходить пешком. Тридцать кредитов за топливо каждый день скоро станет для меня неподъемной ценой.

Я взялся за ручку двери. Автомобиль приветливо пикнул, и дверь открылась. Опознание прошло удачно. Видел я тех владельцев, намучившихся вдоволь с дешевой китайской сигнализацией, когда родная машина заливается в истерике, и полицаи выламываю руки горе «угонщикам». Индивидуальный код владельца в компьютере машины сбивался, и результат был налицо. С пакетом в руках я плюхнулся на сиденье.

И только хотел положить его на пассажирское место, как дверь машины открылась, и на соседнее сидение ужом скользнул человек. Мой пакет он принял как должное, на свои колени.

— Какого…!

— Тихо! Умоляю вас выслушать меня, прежде чем вызывать полицию!

Изможденное серое лицо с провалами горящих глаз. Типичный «стертый». Я внутренне уже простился с ужином. Автомобиль он угнать не сможет. Хотя, если только вместе со мной. Без моего присутствия в кабине машина не заведется. А если он меня выкинет, то с места она не тронется, ремень вариатора даже не подумает натянуться. Выкинуть его что ли?

Мысли пакетом данных пролетели в моей голове, предлагая разные варианты решения алгоритма. Впрочем, ничто не мешает мне его выслушать. Хотя внутренняя уверенность, что речь пойдет о еде была 100 %.

— Я попал в ужасное положение..

— И вы ужасно хотите есть, — перебил я его.

Незнакомец как-то странно посмотрел на меня, словно это я был сумасшедший «стертый», а не он. И взялся за ручку двери, собираясь выйти из машины. Мой пакет с продуктами он сунул между сидений. Мне стало совестно, и я остановил его. Если б знал я тогда, что этот мой поступок перевернет всю мою жизнь. Но я не знал. А, зная это сейчас, уверен, что поступил бы так же.

— Постойте, я помогу вам!

Схватил я «стертого» за рукав. Стыдно быть жлобом. Черт с ним, ужином, мелькнула мысль. Он моргнул, не веря своим глазам, и вернулся.

— Дело в том, что за мной охотятся. Не знаю, как долго я продержусь, но мне очень бы не хотелось, чтоб это попало к ним. А выхода нет. Лучше я отдам это первому встречному.

В руке мелькнул маленький продолговатый предмет размером с конфету. Носитель данных определил я с первого взгляда. Новый, последней модели на 2 терабайта.

— Взяв, его вы подвергните свою жизнь смертельной опасности. Но это правда. Это правда о нашей жизни. Если вы посмотрите, вы поймете. А если покажете тысячам людей. Система рухнет. Мы станем, наконец, свободными!

«Стертый» шептал это, близко наклонившись ко мне. Так, что я хорошо разглядел его небритое лицо с недельной щетиной, уловил запах несвежего дыхания, и некую сумасшедшинку во взгляде. Не то чтобы я пожалел о своем обещании ему помочь, но был несколько разочарован. Мне показалось, что это обычный сумасшедший маньяк. Хотя бывают ли сумасшедшие маньяки обычными вопрос интересный.

— Я ничего не требую от вас. Просто возьмите, посмотрите. И если найдете нужным, покажите другим!

— Стоп! Вы, что знаете, где я работаю?

Дошло, наконец, до меня. Работал я на телевидении, инженером монтажа.

— Да.

Подтвердил незнакомец, закивав головой.

— Я наблюдал за всеми кто выходит с телецентра. Ваше лицо мне понравилось, — признался он. — Оно, извините меня, показалось мне неиспорченным, немного наивным.

Да, уж. Меня обзывают дураком, и признаются в том, что из-за этого только обратились Я невесело усмехнулся.

— Только поймите меня правильно и не обижайтесь. Но вы ещё не полностью кодированы.

— Что значит кодированный?

— Ну, это полностью поддерживающий власть. Вы посмотрите и сами всё поймете. Незнакомец заторопился. В зеркале заднего вида я увидел вдали огоньки полицейской машины.

— Мне пора, я пойду. Посмотрите обязательно! И вот ещё, что, — молвил он, вылезая из машины. — Если у вас это случайно найдут. Вас убьют! Если не сможете показать по телевидению. Выкиньте! Избавьтесь от флешки.

— Да брось те вы! — сказал я, заводя машину, — Во всем мире смертная казнь отменена.

Но незнакомец уже пропал. Только флешка осталась на сидении. Автомобиль мягко тронулся с места и в свете фар я заметил, как он скользнул вдоль стенки дома в ближайший двор. Полицейская машина, очень быстро обогнав меня, свернула следом за незнакомцем во двор. Не знаю почему, но мне стало жутко интересно узнать, чем дело кончится. Поэтому я прижался к обочине и остановил автомобиль. Вины я за собой никакой не чувствовал, но на всякий случай вышел из машины и, достав насос, сделал вид, что качаю колесо.

Во дворе раздались крики. Внезапно перепуганной птицей незнакомец выскочил назад. Полы расстегнутого пиджака развивались как крылья. С совершенно безумными глазами он выскочил на проезжую часть, под свет фонарей.

— Пук! Пук! Пук! — Раздались приглушенные хлопки и «стертый» рухнул. Поскользнулся на сухом асфальте и рухнул плашмя, лицом, со всего маха уткнувшись в землю.

От неожиданности я, забыв об осторожности, встал во весь рост у машины. Двое полицейских о чем-то тихо переговариваясь, вышли из тени двора. Следом выехала машина.

— Что случилось гражданин? — Спросил один из полицейских, мельком кинув взгляд на свой браслет на руке, где высветился мой инкод. Высветился зеленым.

— Да вот колесо спустило, — оправдался я. К лицу прилила кровь. — А у вас что случилось? Кто это? Чем это вы стреляли?

Указал я взглядом на «стертого».

— Снотворным, а это беглый сумасшедший, — недовольно отозвался полицейский, — сейчас загрузим и вернем в больницу. Развелось их последнее время. А у вас как, с колесом серьезно? У нас компрессор есть можем помочь подкачать?

Полицейский подошел ко мне ближе и всем телом загораживал происходящую картину. Меж тем, машина подъехала к телу и стала параллельно с ним, скрыв его от меня полностью.

— Спасибо офицер, за предложение, я уже закончил.

— Ну, ну, — усмехнулся он, приглядываясь к моему колесу, — Счастливого пути. Поезжайте. Время позднее, сами видите, психов развелось.

Мне ничего не оставалось, как сесть в машину и уехать. Полицейский стоял столбом и долгим взглядом провожал мою машину. Я видел это через зеркало заднего вида. И лишь когда я отъехал достаточно далеко, он отошел к своим.

Мне было жарко. Кровь по-прежнему приливала к лицу. А в жилке у виска билась мысль: «Не бывает такого снотворного, чтобы человек так сразу наповал. Не бывает!»

* * *

Пальцы механически выполняли мою работу. Они работали без меня, создавали образ «бессмертного» ведущего Севу Глумова. Голова тяжелая после бессонной ночи гудела как трансформатор, переваривая информацию. Не могу сказать, что всё мной увиденное и услышанное я воспринимал на веру. Все факты нужно было проверить и перепроверить. Но главное, информации я поверил. Глобальное вранье и околпачивание человечества, как я мог этому не поверить, если сам был частью системы. Сам создавал это вранье.

Дело в том, что популярный ведущий телепередачи «Выходной день» Сева Глумов никогда не существовал в природе. Он целиком и полностью был виртуален. Его создали психологи, аналитики и программисты. Приятное открытое лицо, в меру умное, чтоб не злить народ, в меру красивое, с приятным рассчитанным психологами тембром голоса вело передачу с такими же средними людьми. Средних людей создавали отдельно, по общепринятым типажам так, что каждому кто смотрел передачу, кто-то из героев обязательно казался близким и знакомым. Они были похожи на ваших коллег по работе, на ваших соседей по лестничной площадке, на ваших родных и на тех, кого вы не знаете, но с кем каждый день сталкиваетесь на улице, в магазине, на прогулке.

Так, что здесь по сценарию? Сева должен удивиться. как там наш Сева удивляется? Слегка поднимаем правую бровь, губы сводим. Далее, крупный план. Дались им эти крупные планы! — Чертыхнулся я про себя. При нынешнем качестве транслируемой картинки нужно, чтоб каждую морщинку нужно было видеть, поры на носу и капельку пота на лбу. А вот морщинки нужно наложить и не облажаться. Прошлый раз редактор заметил морщинку длиннее, чем в предыдущей передаче и прощай 100 кредитов. Господи! какой же чушью я занимаюсь. А рейтинги падают и заработок соответственно тоже. Это ж как нужно нынче расшевелить зрителя и главное чем? Чтобы он захотел нажать на пульте кнопочку «рейтинг» и символичная цифра 1 кредит перекачивала с его счета на счет передачи.

А на улице кризис. И каждый кредит у людей на счету. Накрылись нефтяные скважины. Ресурсы на исходе. Цена на топливо соответственно выросла, возросли транспортные расходы и далее как там у незнакомца?

— Срочная информация!

Донеслись голоса из коридора.

— Шеф! Опять самолет упал! Зиночка на линии! Давать в прямой эфир?

Я вздрогнул, и морщина на лице Севы скрылась за ухом, отчего стала походить на сабельный шрам. Господи! Незнакомец так и сказал самолеты падают из-за.

— Обойдется в прямой эфир её, — проворчал шеф, — они падают каждую неделю.

— Этим рейсом летел Абрамовский!

— Иди ты? — Удивился босс. — Тогда давай! Переключи Зину на меня, а там посмотрим.

Он так и сказал: «Самолеты падают потому, что в них летят люди. И среди этих людей есть те, кто обладает значительным состоянием. Вздор скажете вы? Богатые люди поездом не ездят, и будете правы. Но суть в том, что у этих людей есть крупные счета в банке, о которых кроме банкиров никто не знает. Зачастую не знают и банкиры. Счета могут быть анонимными, оформленными только на инкод пользователя. А что потом происходит с анонимными счетами? Правильно! Они переходят в пользу банка».

Помню, я ночью ещё удивился, просматривая графики падения, статистику по пассажирам. Откуда «стертый» мог обладать такой информацией? Видимо он был крупным аналитиком в солидной фирме. Но всё же? Без хакерства тут не обошлось.

Запись наших инкодов хранится только в госбезопасности. Именно на их серверы поступают запросы с браслетов полицейских при опознании людей. Но сами полицейские доступа не имеют. Только через браслет. Но через браслет невозможно влезть в сервер и взломать его! Невозможно. Я в этом кое-что понимаю. Что же это получается?

— Причиной аварии предположительно, — донеслось с соседнего кабинета. Прямая трансляция все-таки началась, догадался я, — явился теракт. По сообщению службы безопасности, в самолете находился гражданин республики Е-н, который входил в группу борцов за независимость.

Я хлопнул себя по коленкам. Вот оно! Спецслужба знала, что в самолет садится террорист и в самолет его пропустили? как это возможно с нашей-то системой инкодов? И тут незнакомец прав. «Ищи кому выгодно». Деньги переходят в банки. Банки у нас национализированы государством в начале века для преодоления кризиса. Госбезопасность — правая рука президента, левая — банки. Деньги и власть.

Падение самолетов напрямую связано с нехваткой средств государства. Но сами самолеты не мало стоят? Хотя чему тут удивляться? Пока я клею физиономию Севы Глумова, а мой коллега в госслужбе монтирует крушение самолета. Бред? Или нет?

А люди? А очевидцы? Корреспондентка наша Зина? Она же не виртуальная? Взбалмошная особа с курносым носом, задранным от высокого мнения о собственной персоне. Ничего в ней хорошего нет, хотя ноги. Непроизвольно сглотнул слюну, ноги у неё точеные, длинные. А как она сядет, положит ногу на ногу. Коротенькая юбка задерется до невозможности. Ну, как такой не дать прямой эфир? Шеф у нас хоть и в возрасте, но в красивых ногах разбирается.

Я плюнул на Севу и, свернув программу, влез в сеть посмотреть список пассажиров самолета. 163 человека. Абрамовский список возглавляет и по положению, и по алфавиту. Далее лица попостнее, затем те, кто летел бизнес-классом. Что-то знакомое? Кофе холодный тоже пить можно, особенно когда во рту пересохло.

Увеличим-ка фото. Янковой Олег Георгиевич аналитик консалтинговой фирмы «Ветер».

На меня с экрана смотрел мой давешний незнакомец, только без недельной щетины, но с той же затаенной тоской в глазах.

* * *

Все началось в середине XXI века. Идея введение всемирного денежного эквивалента — кредита витала в воздухе. Предложена она была как замена доллара и евро, имевших хождения в то время. Ввести кредит, на заседании ООН предложил крупный ученый, профессор Оксфорда, почетный член многих академий наук, доктор экономических наук Джон Смит. Его поддержали. Немного пошумели на эту тему, но так бы всё это и закончилось. Не появись буквально через полгода после заседания, другое предложение. Введение в организм меченого атома, как средство по контролю перемещения граждан для их же безопасности. Обострившаяся мировая обстановка и постоянная террористическая угроза сыграли свою роль. Введение кредитов и индивидуальных кодов делало возможным многие вещи. Во-первых, главный удар был нанесен по мафии и незаконной продаже оружия и наркотиков, где, как известно и ходили гигантские суммы наличности.

Отмена дензнаков и произведение электронных расчетов через банки, контролируемые государством делало всякие нечистые операции просто невозможными. Понятное дело это не всех устраивало. В прессе прошли высказывания многих известных людей противников новшества. «Меченый атом, неизбежно поделит нас на правых и виноватых, на людей и изгоев». «Тотальная слежка спецслужб за народом!», «КГБ возвращается!» — такими лозунгами пестрели заголовки многих газет. Вступились и «Зеленые» кто-то из них доказывал, что меченый атом страшно вреден для организма. Но поскольку доказательной базы у многих оппонентов не было, они очень быстро стихли и про них вскоре забыли. Предложение введение кредитов и индивидуальных кодов возможно и было бы похоронено под тоннами слов, если б не Англия.

Чопорное королевство быстренько приняло закон о поголовной прививке и результаты не заставили себя ждать. В короткий срок были отловлены все неблагонадежные элементы. Преступность упала до нуля. Грабить было нечего.

Наличность отсутствовала. Предметы роскоши сдать через ломбарды и антикварные магазины не было никакой возможности. Все украденные вещи помещались в черные списки, поставляемые полицейскими в торговые точки. Наркодельцы просто покинули страну. На островах им было делать нечего.

Мировая общественность была в шоке. Фунт стерлингов, который был одной из самых весомых мировых валют, прекратил своё существование. Внешний курс английского кредита клал на лопатки доллар и евро. Следом за Великобританией в процесс втянулась вся Европа. Соединенные Штаты и Россия приняли законопроекты практически одновременно. Китай с задержкой на две недели. В целом процесс глобализации экономики прошелся по миру за два года, захватив большинство континентов. К сообществу не присоединились южная Америка, Африка, часть арабских стран. Но 60 % производителей, а после присоединения Китая, 90 % производимого в мире валового продукта и населения было полностью подконтрольно. Великая Экономическая революция свершилась. Последствия её человечество ещё не полностью осознало, но те, кто осознал, пользовался ими на все сто процентов.

Изучая материалы, переданные мне Янковым, я вспомнил всю эту историю введения инкодов и кредитов. Да, плюсов, несомненно, было много. Мы не знали преступности, все деклассированные элементы выявлялись ещё в детстве. Ими занимались спецшколы, спец учреждения, а если и это не помогало. То дальнейшая их судьба была неизвестно. Не думаю, что их убивали, скорее всего, они трудились где-нибудь подконтрольно на разработке руд и в сельском хозяйстве, где не требуется уровень интеллекта и образования. Только теперь, после изученных материалов мне становилось страшно подумать, что делается за границами города в этом самом промышленном комплексе. Что за люди там работают? Что вообще происходит в мире? Телевизор я не смотрю никогда. Телевизионной кухни мне хватает на работе. Новости я узнаю в Интернете. Я всегда все новости делил на восемь, знаю как новости делают, и как их преподносят. Но после сегодняшнего, мне просто было не по себе. Чему верить?

Был ли убит Олег Георгиевич при мне? Застрелен ночью на улице под светом фонарей? И уже бездыханным засунут во взорвавшийся самолет? Или он сидел там ещё живой? Что вообще происходит с миром? Кризис. Заработки падают, цены растут.

«Стертые» бегают по улицам в поисках пропитания. Их конечно отлавливают.

Но нет никакой гарантии, что завтра ты не пополнишь их ряды. И тебя как сумасшедшего не подстрелят. Закинут твое тело в полицейскую машину и отвезут, бог знает куда.

Сколько там у меня осталось? Зайдя на банковский сайт, я поднес указательный палец к инком-кнопке. Опознали. Страница открылась. 300 кредитов. Не много. Сегодня вечером я не брал ни хлеб, ни сыр, ни ветчину. Бутылку водки и баночку корнишонов. Хлеб, ветчина, сыр у меня остались вчерашние. А сегодня я решил помянуть незнакомца. Пил я редко, поэтому спиртного в доме не водилось.

— За тебя Олег Георгиевич, пусть земля тебе будет пухом.

Поднял я стопку, приготовив корнишон на закуску. На закуску мне предстояло ещё разобраться с двумя терабайтами информации и главное. Решить, что мне со всем этим делать?

После третьего гудка трубку сняли. На экране появилось улыбающееся лицо с красными как у кролика глазами. Под глазами были такие мешки, хоть бутылки складывай.

Но это не от пьянства, а от регулярного недосыпа. Димон не спал. Причем не спал он никогда. Днем он вечно возился с компами на телевидении, ночью лазил в сети. Что он там делал одному богу известно и мне как заместителю. Не бога само собой, Димона.

Димон был начальником отдела технического обеспечения, а попросту сисадмин. Я же числился программистом, хотя программ не писал, а эффективно их использовал. Димон был хакером. Очень осторожным хакером. Насколько мне было известно. Он пока ещё ничего не хакнул, но изучал подходы к разным сервакам. К банковским в том числе.

— Привет Гоша! какие проблемы?

Из-за спины Димона доносилась музыка скрипучая и древняя как мая жизнь.

— Счастье моё, я нашел в нашей дружбе с тобой..

Дребезжал козлиный голос, кажется, он называется тенор. Ну и хобби у него? Эти песни писали ещё на пластмассовых дисках и слушали на патефонах.

— Есть инфа, сможешь узнать, где её хакнули, — ляпнул я, и тут же прикусил язык. Если это правда. каждый видеофон прослушивается, запись включается автоматически на кодовые слова. Хакнули, украли, убийство, преступление, взрыв, выстрел и т. д. и т. п. Димон это тоже просек и улыбаться перестал.

— Ты чего нажрался то? Отмечаешь очередной выпуск передачи «Выходной день»?

— Есть немного, — расплылся я напоказ, — Вот выпить не с кем. Может, прикатишь? Мне за руль уже не сесть, а тут винт полный впечатлений.

— Окей! Жди.

Димон кивнул и отключился. Изображение уже пропало, а фрагмент звука ещё мяукнул:

«— Я кукарача». И тоже пропал.

Я разнервничался. И действительно, зачем я ему позвонил? Одно дело товарищеские отношения, другое дело тайна, за приобщение к которой стреляют по ночам в спину и взрывают в самолете. Не то, что бы я не верил в дружбу. Но так уж получилось в моей жизни, что добро делать людям мне приходилось, и мне добро делали. Но ни за одного человека я не мог поручиться, что он поможет в трудную минуту, даже если будет занят, даже если ему будет некогда, бросит все дела и поможет. Бывало, что мне не помогал тот к кому я обращался без особой на то причины, и после пары отказов, я перестал рассчитывать на людей вовсе. И если честно, положа руку на сердце, никого не мог назвать своим другом. Приятелем не более.

Потирая рукой лоб, разглаживая морщины, я думал. как же так получилось, что обратился я именно к Димону. Мы ведь и особо близки никогда не были? Привет — пока. Сплетни про босса и наиболее «одаренных» сотрудников, которые эксель от ворда не отличают. Может потому, что он доверился мне. Намекнул, чем он ночами занимается. Впрочем, его намек был настолько мутным, что случись мне донести, он всегда мог бы сделать большие глаза и послать куда подальше. Не пойман, не вор.

Хотя была в нем некая странность, его хобби. Поначалу, узнав о том, какую музыку он слушает, я пожал плечами. Но вот, когда он объяснил почему, я проникся к нему некой симпатией. «Понимаешь. Музыка прошлого века, начала века, она настоящая. Под неё действительно любили, грустили и радовались. Она с душой. Вот под нынешнюю музыку ты сможешь в любви объясняться? Или плакать? Нет». Его слова о душе были неожиданными для «мастера по железу», что мне стало неудобно, словно он поделился со мной какой-то интимной подробностью своей жизни.

В прихожей пикнул вызов домофона.

— Эт, я! Кто-кто в теремочке живет? Кто в небоскребе живет?

— Заходи, открыто.

Димон сидел, раскрасневшийся. Но не от водки. Если я ещё мог позволить себе рюмку, другую, то он не употреблял вовсе. Пил он другое. Димон как все продвинутые компьютерщики пил чистый кофеин, делал вытяжку из зерен. Наркотики были официально запрещены, а то, что умудрялись изготовить люди на кухне, было их личное дело. Я с грустью посмотрел на пустой пакет вчерашних зерен и на Димона.

— Ты хоть понимаешь, какую бомбу у себя держишь? Этот парень гений! Гигант мысли!

— И отец русской демократии, — шепнул я.

— Причем здесь демократия? — Не понял Димон. — Он как раз и доказывает, что всё это фикция.

— А то мы без него не знали!

— Дурик! Конечно, знали! Но какую грандиозную работу он проделал! Он доказал, что люди кодируются с детства. Начиная с питания. Вот чем тебя кормили в младенчестве?

Я замялся, вопрос был интимным.

— Естественным образом.

— Вот! А почему?

— Мама, конечно, хотела как все смесью, чтоб форму груди не испортить, но бабушка настояла.

— И правильно! Смесь помимо нужных организму веществ содержала ещё кое-какие добавки, чтоб ребенок рос покладистый, не капризный. А что это значит на самом деле?

Это означает подавление воли и склонность к подчинению. Тут вот приводится химический анализ и врачебное заключение. А форма груди это мода и нам хорошо известно как эта мода продвигается в массы.

Вольно или невольно Димон начинал меня раздражать, создавалось впечатление, что это ему слили инфу, а не мне, что это он меня просвещает, хотя смотрели данные мы с ним вместе.

— Надо найти всех тех людей, на которых твой Янковой ссылается, — деловито предложил Димон.

— Ага! И они сознаются первым встречным, что делали соответствующие анализы и заключения. Тут врачебных заключений полтора гектара. И зачем тебе это? — наступил я на Димона. — Ты, что сомневаешься в информации?

— В общем, нет, — пожал он плечами, — Но хотя бы убедится, что это реальные люди.

Как бы достоверно не выглядела информация никогда нелишне проверить. А вдруг это деза? Причем деза террористического толка? Самолет говоришь, террористы взорвали? Может эту бомбу тебе тоже не случайно подкинули?

— Давай, — без энтузиазма поддержал я. Алкоголь проветрился, и меня тянуло на сон.

Пальцы Димона запорхали.

— Диктуй по порядку!

— Агафонов Виктор Андреевич — врач диетолог.

— Умер. Дальше!

— Бобриков Михаил Сергеевич — химик технолог.

— Нет его.

— В смысле?

— Тоже умер. — Димон обернулся ко мне, — Слушай, это настораживает. С мертвых взятки гладки. Ни доказать, ни опровергнуть? А? Пропусти с десяток фамилий или возьми наобум?

— Шилов. Точнее Шилова Татьяна Николаевна — оператор связи.

— Точно! — Хлопнул Димон по столу ладонями, — Покойнички все! Все как один!

Он почему-то обрадовался, как будто его хотели обмануть, а он не дался. По наитию я, совершенно не слыша себя, сказал:

— Причину смерти посмотри.

— Так… Самоубийство? Так, Бобриков — суицид? Ну, к примеру, твоя Шилова…

Димон замолчал и нервно задергал ногой.

— И?

Димон кивнул. Я почувствовал себя на краю бездны. Нет, не верно, на грани разгадки какой-то мрачной тайны.

— Тут ещё хакер есть в списке.

— Ну-ну. И кто это? Под каким ником ходит? — Задрал нос Димон.

— «Сталкер».

— Слышал. Всякий ламер «Сталкером» назваться норовит.

— Тут и Ф.И.О. есть — Ватагин Никита программист фирмы «GSP-inter».

— Ближе к теме.

Димон опять отвернулся, вбивая в поиск данные.

— Угу. Покойничек. Пожалуй, хватит. Я тут почищу у тебя следы поисков.

Я кивнул напряженной спине Димона, из которой торчали позвонки. Не хакер, а ходячее пособие по анатомии. Ощущение близости разгадки отпустило. Держа ноутбук на коленях, бездумно кликнул по делам хакера, к какой информации от него ссылка.

Ссылка вела к совсекретным файлам госбезопасности. И сухим надтреснутым голосом стал читать данные. По мере того, как я читал, плечи Димона опускались.

— …..обнаружил, что меченым атомом называют искусственный эритроцит крови, вводимый новорожденным в роддоме. Единственный способ от него избавится это сделать полное переливание крови, которое по понятной причине никогда не делают.

Остается надеяться только на удачу. Димон резко повернулся ко мне.

— Ты знаешь, от чего они умерли?

— Самоубийство.

— Они все вскрыли себе вены..

* * *

Разомлев в кресле, очнулся я под бодрое бормотание Димона. Он так и не ложился.

Изучал груды информации. Пошлепав в ванную, уже там слушал его высказывания, перебиваемые журчанием воды с крана.

— Хочешь задачку по арифметике? — Крикнул мне Димон. — Банк «В» берет у банка «А», именуемого центральным банком, заем на миллиард кредитов внутреннего пользования. Покупает на них кредиты американские. Через три дня курс американского кредита поднялся на 30 %. Банк «В» сдает американские кредиты по новому курсу, возвращает долг Центробанку. Вопрос: кому принадлежит банк «В»?

— Президенту! — Крикнул я, перебивая шум воды.

— А вот и не угадал! Племяннику жены премьера!

— Угу.

— Поистине, каждый народ имеет то правительство, которое его имеет. Ты там поторопись на работу опоздаешь! Я пошел, тебя дожидаться не буду. Да, флешку я забираю, — донеслось с прихожей.

— Ну, ты оборзел, — сказал я, заглядывая на кухню. На кухонном столе кроме хлебных крошек и колбасной шкурки ничего не было.

— Кто первый встал, того и тапки! Не расстраивайся. Там у тебя ещё зародыши огурцов остались, целая банка. Заметь, не трогал!

— Флешку оставь! Димон!

— Не Димон, а без пятнадцати минут Дмитрий Александрович! Всё! Пока!

Я вынырнул в прихожую, ловя Димона за полу куртки.

— Стоять Трезор!

— Нет. Правда, флешка нужна, — начал отбрыкиваться Дмитрий, — Я среди группы «освобождения» одного живого нащупал.

— Кого?

— Физик. Работает с античастицами и обратным временем.

— Не понял? Он то, с какого бока в теме?

— Сам не понял. Вот поэтому и забираю, чтоб на досуге разобраться.

* * *

Настроение было ватное. А состояние? О состоянии лучше не спрашивать. Так и хотелось взять шашку и порубить кого-нибудь. Была у меня такая слабость с детства.

В смысле порубить. Махать кулаками мне не нравилось, а холодное оружие приводило в восторг. Примерно лет с десяти, когда я усвоил Вальтера Скота. Это потом уже появились «Три мушкетера» в разных вариациях. Но мушкетеры меня не вдохновляли. Судя по киноверсиям, в основном они были не дураки выпить и насчет женщин. А драки проистекали из-за того, что таких любителей было завались. Но все же я записался в секцию на шпагу. Проходив года два, понял, что это не моё. Шпагами не рубились, а тычки назывались уколами. Поэтому шпагу я плавно сменил на саблю. Но и тут раззудись плечо — размахнись рука, не приветствовалось. Удары были практически незаметными, поскольку широкий замах это проигрыш. Ты неминуемо открываешься, и противник это не пропускает. Великий спортсмен с меня не получился.

Но сдерживать эмоции и думать головой я научился. А вот когда тренер уходил, в спортзале наступал праздник. В массовом сражении мы выдавали, кто во что горазд. Именно тогда я понял, для того чтобы выжить в бою думать вредно. Сабля крутилась у меня в руках прикрывая бока и тыл. Против трех противников я вполне выстаивал. Если их было больше, было хуже для них. Пытаясь достать меня, они мешали друг другу. А мне их достать ничего не мешало.

Новый выпуск передачи «Выходной день» наш главный режиссер зарезал на корню. Рейтинги упали. «Бессмертного» ведущего никто смотреть не хотел. Может, и смотрели по привычке, но кредитом не баловали. Досталось всем. Сценаристу, режиссеру, рекламным агентам, администраторам, дикторам, звукооператорам. Но в результате слили всё на техническую часть и на программиста монтажа. На меня то есть. Церемонится, я не стал, и раздал всем сестрам по серьгам. Что-то нашло на меня, и я обычно вежливый и корректный с коллегами выдал всё, что я думаю про их таланты и способности. Было принято решение закрыть передачу. Вся группа, задействованная в передаче бросилась в рассыпную по телестудии в поисках устройства на другие каналы и программы.

Только я с гордым видом и в полном одиночестве спускался по лестнице, переставляя ватные ноги. На душе было сумбурно, но я сделал то, что всегда хотел сделать. Ложь надоедает. Особенно когда это ложь ежедневная, когда лжива каждая улыбка, каждое приветствие. И риторический вопрос: «как дела?» Да наплевать всем на чужие дела, им своих проблем хватает. Ложь как средство коммуникации давно спаяла все коллективы. Не будь лжи, не будь компромиссов с собственной совестью, ни одно сообщество бы не продержалось достаточно долго. Это не значит, что все люди плохие. Отнюдь. Люди все разные и порой настолько разные, что существовать вместе они могут, только скрывая часть своего эго. Иногда эта часть достигает 90,% и жить становится неуютно и тесно в тех рамках, которые тебе общество навязало. А невостребованная не всегда лучшая, но явно большая часть ищет спасения в странных хобби и увлечениях.

Ложь — это клей цивилизации, а не религии, ни идеалы, всеми признанные везде и всегда попираемые во имя выгоды. Выгода в денежном эквиваленте цементирующий раствор, который придает лжи необходимую крепость. Существование государств было бы невозможно без этого клея. Мы лежим как спички в одной коробке стиснутые со всех сторон рамками и ограничениями. А что бывает со спичкой, когда она не помещается в коробке? Правильно. Её укорачивают. Квинтэссенция лжи — политика, где частные и подчас корыстные интересы выдаются за интересы народа и государства. Народ же тихо ропщет и покорным стадом идет на очередные выборы, очередные митинги и профанации идеи демократии.

Выйдя на улицу, я сплюнул. До чего гадко стало во рту, словно кошка в нем нужду справила. Положение безработного с тремя сотнями кредитов радужных перспектив не внушало. Но я был рад переменам. Я знал, что всё равно не буду жить по-прежнему.

После всего, что я узнал, я просто не буду жить как жил. Правда, я совершенно не представлял, чем займусь в ближайшее время, но оптимизм мой был сродни бою с несколькими противниками. Решать проблемы буду по мере их поступления.

Глава 3. Двинуть тенью

«Движение тенью" применяется, когда дух противника тебе не ясен.

Если противник держит меч сзади или сбоку, так что ты не можешь понять его намерений, нанеси обманный удар, и противник покажет меч, решив, что понял тебя. Получив выгоду от того, что тебе открылось ты сможешь победить».

Миямото Мусаси. Книга Пяти Колец. Книга Огня.

На ступеньках телецентра меня ждали. Улыбчивые ребята в серых строгих костюмах.

— Лазарев Игорь Николаевич? — Утвердительно кивнул тот, что справа.

— Да. А что вы хотели?

— Пройдемте с нами.

— По какому поводу и куда?

Вопросы я задавал рефлекторно, зная ответы.

— Пройдемте, вам всё объяснят, — ответил второй, стирая улыбку с лица. — Госбезопасность. Я недоуменно развел руками. Прикинутся пока невинной овечкой выгодней, чем делать ноги. Флешки нет. Обыск ничего не даст. Но всё же с замиранием сердца я спустился к серебристому Опелю. Дверь гостеприимно распахнули.

На заднее сиденье меня засунули между двух сопровождающих. Машина тронулась, вливаясь в поток таких же серых и безликих машин. Нет, конечно, автомобили были разные, и расцветок, и моделей, и производителей. Но в своем неисчислимом потоке они теряли свою индивидуальность, превращаясь в нечто большее, становясь лишь частью этого большего. Частью скользящих по городу змей. Змеи шелестели по асфальту покрышками шин, шипели выхлопами глушителей, тормозили на перекрестках, уступая друг другу дорогу, и скользили дальше. Г ород был захвачен этими змеями, стиснут их пыльными объятиями, их удушливым запахом, поднимающимся над городом серым смогом. День выдался безветренный, и небо в городе казалось грязно-голубым.

Впрочем, жители города на небо не смотрели. Яркие рекламные щиты закрывали скучное небо. Щиты призывали купить пива, купить средство для выращивания волос, почистить зубы, увеличить грудь и купить наконец-то прокладки с запахом клубники. Зачем спросите вы? Вот и я не знаю. Мой сосед медик клянется, что рецепторов обаняния там нет, и я ему верю. Но и на броскую рекламу люди не смотрели. Равнодушные пресыщенные лица, большей частью озабоченные какими-то своими делами.

Даже рекламный ролик, идущий на пятидесяти метровом экране их не прельщал.

Только юнцы кидали на него взгляды, сально улыбаясь. Шла реклама ток-шоу «Секс с незнакомкой». «Незнакомку» знала вся страна. Её выдающийся бюст казалось вот-вот вывалиться с экрана и придавит какую-нибудь зазевавшуюся машинешку, не вовремя остановившуюся под экраном. Я улыбнулся. Мало кто знал, но Бюст, как и сама незнакомка, был творением моего коллеги Саши Чепикова. Саня был двенадцатым по счету программистом, который продлевал жизнь нестареющей красотке.

Меж тем машина набрала обороты и выскочила на широкий проспект, ведущий через мост на левобережье. Прощай старый город, подумал я с грустью. Именно в нем прошла значительная часть моей жизни. С новыми блестящими небоскребами меня ничто не связывало. Я вообще не любил бывать в этой части города. Широкой, блестящей, с вычурными статуями, выросшими средь бетона как поганки. Да и весь город изменился, не было уже в нем уюта и тепла. Лишь казенное высокомерие зеркальных зданий, отчужденно смотрящих на людей.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что я наивно пялюсь по сторонам. Мои сопровождающие наоборот приобрели роботоподобные‘ черты. Смотрели только перед собой и лишь изредка снисходительно на меня. Они отрабатывали заданную программу. А я меж тем разрабатывал алгоритм дальнейшего поведения и его последствий. Вариант первый:

Ничего не знаю. Ничего не видел.

!

Мне предъявляют видеозаписи моей встречи со «стертым» в машине + аудиозапись разговора.

!

Поскольку я препирался, значит завязан.

!

Делают мне больно с целью узнать, где флешка.

Но поскольку мне не нравится, когда делают больно вариантом первым можно пренебречь. Вариант два:

Видел. Слышал. Знаю. Флешку не брал.

Зачем мне связываться с сумасшедшим?

!

Предъявленные записи работают на меня как алиби. Поскольку незнакомцу я особо не поверил. И последняя фраза, что смертной казни нет, это подтверждает.

!

Обыск ничего не дает и меня с извинениями отпускают.

Это вариант меня полностью устраивает, но есть ещё и третий вариант, о котором думать не хотелось. А именно: Что если они взяли Димона?

* * *

— Присаживайтесь.

Следователь был старше своих подчиненных лет на пять. Смотрел он внимательно и на первый взгляд радушно. Это подтверждало широкое мягкое кресло, в котором, без сомнения, можно было вальяжно развалиться, и даже провести ночь с комфортом. На инквизиторский стул оно не походило. Что меня сразу и озадачило. Слишком нарочито оно было придвинуто к начальственному столу не оставляя выбора, хотя ряд обычных стульев выстроился вдоль стеночки полупустого кабинета. Ну, что ж сыграем по-своему.

Подойдя к стенке, я взял первый попавшийся стул и, поставив его вплотную к столу, сел. Хозяин кабинета даже не моргнул, но некая тень прошла по лицу. Озадаченности и недовольства.

— Что ж это вы гостевым креслом пренебрегли. Боитесь? Зря. Отравленных шипов в нем нет, — оскалился он, — Вас же не арестовали, а просто пригласили на беседу?

— Не люблю на мягком сидеть, меня сразу в сон тянет, — зевнул я.

— Понятно. Бессонные ночи?

Постучал он авторучкой по поверхности стола и мельком глянул в раскрытый перед ним ноутбук, словно сверяя мой внешний вид с данными в компьютере.

— Они у меня всегда бессонные, телевидение работает круглосуточно! — Сказал я важно и с апломбом, для пущей убедительности закинув ногу на ногу. — Так о чем вы хотели поговорить? Учтите, за некоторые телевизионные тайны я давал расписки о неразглашении. Так, что если вопросы о сути моей работы обращайтесь к руководству.

Указал я пальцем в небо, рисуя из себя некого сноба и индюка. В нашей среде таких много крутится, есть с кого образ списать.

Следователь мой заскучал и поморщился, сразу видно таких людей он не любил.

Но, как правило, таких людей никто не любит, они довольствуются любовью к самим себе.

— Я собственно не о телевидении хотел поговорить.

— Да? — удивился я, — А о чем же?

— Вы встречались с неким человеком позавчера.

— Да я со многими людьми встречаюсь. Вот на днях разговаривал в студи с Н, «секс с незнакомкой» смотрели? Эту грудь надо видеть воочию!

— Да перестаньте вы! — оборвал меня следователь. — Мы знаем, что это компьютерный образ.

— А.

Многозначительно обронил я, и замолк. Информация эта была доступна лишь работникам телецентра, но в прессе и широкой печати это не освещалось. Наоборот, вымышленные герои обрастали вымышленными семьями и романами, с вытекающими отсюда скандалами и неприятностями, поднимающими рейтинг «героев» и программ.

— Да.

Авторучка твердо стукнула по столу, ставя жирную точку на моей болтовне.

— Я хочу напомнить вам о встрече, которая состоялась позавчера, 21 ого числа в половине одиннадцатого вечера. О чем вы говорили с этим человеком?

— А! — я хлопнул ладонью по лбу, — Вы про «стертого» что ли? Он залез ко мне в машину.

Я как сердобольная старушка хотел отдать ему ужин. А он начал грозить какими-то страшными тайнами. Ужин не взял. Так и убежал. Полицейские его подстрелили и увезли. Был свидетелем этого. Колесо у меня сдулось. Остановился подкачать. Вот и видел. Офицер ещё сказал, что они психов сейчас снотворным отстреливают.

Тираду я выдал на одном дыхании и по взгляду гэбэшника понял, что почти удовлетворил его любопытство. Поэтому, не останавливаясь, продолжил.

— А что он был опасен? Скажите, это был маньяк или серийный убийца? Может он был носителем, какой заразы? Может мне анализы сдать?

Следователь, казалось, вот-вот замашет на меня руками в попытке остановить мой словесный понос. Но про анализы это я зря ляпнул. В его взгляде что-то прояснилось и он, как бы невзначай, предложил пересесть мне в кресло.

— Будь те добры, пересядьте в кресло, вы меня слюной забрызгали.

Он морщился и улыбался. Вляпался, подумал я, но отыгрывать было поздно.

Главное не выходить из роли.

— Ах, простите, — пересев в кресло, я стал суетливо ерзать, пытаясь нащупать своей пятой точкой какие-нибудь твердости датчиков, следящих за моим здоровьем.

— Он, что, правда, был заразный? какой-нибудь редкий грипп?

— Да, нет, что вы. Нет. Но в одном вы правы. Это был действительно опасный человек. Следователь удовлетворенно кивал мне и вскользь поглядывал на монитор ноутбука.

Так, я лихорадочно соображал о предназначении кресла. Нащупать датчики не удавалось. Либо я не принцесса на горошине, либо моя мозолистая трудовая задница просто не в силах их была обнаружить. А, скорее всего, все кресло это сплошной «детектор лжи», который нащупывает мой пульс и реакции на вопросы. А вопросы ещё будут. В этом я не сомневался. Оставалось одно — максимально усложнить ему задачу. Внешнюю суетливость и беспокойство необходимо имитировать как можно дольше.

— Убийца маньяк?

С волнением спросил я.

— Что-то типа того, — успокоил меня взглядом следователь. — Скорее террорист. А скажите, куда делась та флешка, которую он вам дал?

Сердце билось учащенно и радостно. Вот оно! Я не ошибся. Помимо камер наружного наблюдения, они ещё и разговор записали.

— Понятия не имею, — отмахнулся я. — Совал её мне, а потом убежал. Может, обронил где? Вам что, нужно поискать? Так моя машина в вашем распоряжении.

Чуть подумав, я напустил на себя обиженный вид.

— Если вы мне не верите, можете и дома поискать, и на работе.

— Я рад, что вы правильно понимаете суть вопроса и добровольно готовы оказать помощь следствию. Поищем. Да и вы хорошенько в машине посмотрите. Если найдете, позвоните мне. Вот телефон, — протянул он визитку — Заранее благодарю за помощь.

Следователь встал, давая понять, что допрос окончен.

— И я рад, что оказался вам полезен.

Поднялся я суетливо и пожал твердую сухую руку следователя.

Несмотря на то, что разговор сложился как надо и меня надолго не задержали, некая незавершенность и неправильность меня тревожили. Прежде всего, гэбэшник не представился, что неправильно в корне. Вторая ошибка была с моей стороны, содержимым флешки я не заинтересовался, а должен был. Впрочем, может, это я себя зря накручиваю. Будь что-нибудь не так, меня бы быстро не отпустили. А может и отпустили чтобы понаблюдать за моими дальнейшими действиями. Что ж, будем осмотрительны.

Выйдя на безлюдную площадь перед зданием безопасности, я оглянулся по сторонам и отметил ещё одну странность. Отпустить то отпустили, а дорога назад? Автомобиля не было, и добираться на работу или домой мне предстояло на общественном транспорте.

— Тут к тебе приходили.

Помреж Сергеич, посмотрел на меня подозрительно словно я извращенец какой.

— Знаю. Я пожаловался в госбез, что меня без пособия уволили..

Сергеич сглотнул.

— Ты это брось! Сам нахамил, обидел всех!

— Кто нахамил? Привыкли сливать проблемы на техперсонал. Привыкли, что мы пашем и молчим, а цену себе набивать у нас времени нет. Вот безопасности и пожаловался. Они с моего компа начали проверку, а завтра налоговая придет. Вылезут все ваши липовые счета!

— Ну, ты вообще… — покрутил он пальцем у виска. И очень быстро покинул монтажную, направив стопы в бухгалтерию. Есть время проверить комп и кое-что сделать.

Так и есть! Тут без меня полазили. Недавние документы подчистили, а ведь там были последние обращения. Скрытые файлы искали. Даже свойства папки не удосужились вернуть на родину. Все расширения повылазили. Ну, что вы могли тут найти? А ничего. А вот выйти по сетке на комп Димона.

Запаролившись, вошел к нему и нервно облизнул губы. Температура подскочила. Димон трудился. Файлы из флешки были открыты у него на рабочем столе. Щелкнул пальцем по микрофону на гарнитуре.

— Чего тебе?

— Сворачивай. Сейчас зайду.

Может, меня одолела мания преследования? Но наличие жучков в моей богадельне было весьма вероятным. Их могли воткнуть для порядка. как и в моей одежде? Ребятки в машине сидели ко мне слишком плотно, мог и не заметить. Скинув курточку в шкафчик, я вышел в коридор.

— Ты хоть понимаешь, чем это может закончиться?

— Понимаю. Поэтому бомбу и поставил, — кивнул Димон, покачивая хвостиком волос, туго стянутых на затылке. — Если что с тобой случится, или со мной, код ты знаешь.

Димон время зря не терял. Вся информация была раскидана частями на серверах под разными именами и расширениями. каждая часть в отдельности не открывалась, а если открывать нахально, то архив, как правило, повреждался и содержимое превращалось в хлам. Доступ к экзешному файлу, был запаролен. Пароль знал только Димон, и теперь я. Но сами пусковые файлы как спам валялись на многих серверах. Достаточно было иметь доступ в инет, найти экзешник и набрать пароль. Далее шла цепная реакция. Архив распаковывался и выкладывался для просмотра и скачки на многих информационных сайтах. Но это была не вся бомба.

— Флешка где? В топку её.

— На.

Димон протянул мне флешку. Повертев её в руках, я размышлял о том, куда её теперь. Выкинуть? Раздавить каблуком и в корзину для мусора? Или подкинуть туда, где мы встретились с незнакомцем, тем самым создав себе алиби?

— А что с этим физиком? Живой?

— С физиком интересный компот получается. Он жив, но жутко засекречен. Я вообще не понимаю, как до него наш аналитик добрался. И ещё, — Димон сделал страшные глаза, — Есть у меня такое предположение, что до сути времени наши ученые все-таки добрались.

И не просто добрались, а давно и успешно с ним работают.

— С кем работают? С физиком?

— Со временем работают балда! Перемещаются в нем! Янковой и его группа вышли на физика, с одной единственной целью. Изменить прошлое, чтоб сломать нынешнюю систему, попросту убрать предпосылки её возникновения. Уж не знаю, кого они там собрались стереть, но факт!

— Дай мне адрес физика.

— Да вот, пожалуйста, смотри на мыле и запоминай, можешь письмишко черкнуть.

— Да не почтовый ящик, а реальный адрес. Живет где? Звать как?

— А? А не известно. Знаю только имя Андрей Александрович, а более ничего.

— Ты его, кстати, из инфы удалил? Ну, той что в Интернете? — кивнул я на комп.

— Обижаешь? Я что похож на ламера? Я его везде удалил.

— На глисту в скафандре ты похож и хвостик твой этот образ только подчеркивает.

Сказал я, улыбаясь. Не смотря на все свои внешние и внутренние недостатки Димон мне нравился. И почему мы раньше с ним не подружились?

— Ты же хакер? Сломай ящик, узнай на кого зарегистрирован.

— Ящик зарегистрирован на серьезную организацию, в которой ты сегодня побывал, — мрачно ответил Димон, разворачиваясь в кресле.

Я бы присвистнул, если б умел свистеть.

— А ты..? Тебя там случайно не засекли.

— Думаю, что вышел чисто, но в нашем деле полностью быть уверенным нельзя. Они на хвост мне Трояна повесили. Еле скинул.

В коридоре протопали несколько человек, о чем-то шумно и оживленно переговариваясь. Пора было уходить. Незачем чтоб нас лишний раз видели вместе. Не хватало мне ещё топтунов на Димку вывести.

— Ладно, Дима, пойду я.

— И куда ты теперь?

— Попробую в старую башню, там шесть или семь каналов транслируют.

— Удачи.

— Тебе тоже. Если что пиши, только не на мой адрес. А на. Ну, ты знаешь.

Он кивнул. Вышел я от него в подавленном настроении. Чувство тревоги меня не покидало. как теперь? Если телефон на прослушке? Если в квартире, машине, одежде завелись короеды? Можно ли говорить с кем-либо, и о чем-либо без последствий? — Прощались мы, светилась из-за туч луна. Расстались мы и снова я одна.

Донеслись приглушенные и хрипящие звуки музыки из кабинета Димона.

Забирая куртку в монтажной, я столкнулся со звукооператором Светой.

— Приветик Светик!

— Привет. Там тебя заискались. На пятом канале срочно требуется монтажник.

Родная контора не желала со мной расстаться.

* * *

Проснулся я от пикания компьютера. какого черта в два часа ночи? Пришло письмо с пометкой срочно. Открыв ящик, прочитал и покрылся потом. Текст письма был бессмысленным, но он таким и должен был быть. Это всего лишь был знак проверить другой ящик, на вымышленное лицо, под липовым айпишником. Я кликнул. На экране возникло бледное лицо Димона.

— Уходи немедленно, за мной пришли. Они всё знают.

Быстро сказал Димон, и лицо утонуло в черноте экране, оставив бездну вопросов.

Как это всё знают? Почему? Где прокол? Пока я в трусах ошарашено пялился на монитор. Входной замок щелкнул и дверь тихо открылась. как? Подскочил я немедленно, быстро натягивая брюки. как замок открылся если он запрограммирован только на мой инкод? Вопрос конечно дурацкий. В госбезопасности хранятся коды всех жителей страны. Натягивая рубашку я выскочил на лоджию.

— Игорь Николаевич? Вы где? Решили в прятки поиграть?

Донесся из квартиры приятный мужской баритон с интонацией легкой иронии. Но мне было не смешно. Девятый этаж все-таки. Взобравшись на перила, я обнял стенку, отделяющую мой балкон от соседского, и через мгновение был у соседки в гостях.

Как хорошо, что лоджию не застеклили. Чтоб я делал?

— Посмотри на балконе, браслет показывает, что он там.

Прозвучал голос второго гэбэшника. В отличие от первого особой радости в нем не было, звучал он глухо, скучно и обыденно.

— Вижу, — отозвался первый.

Не теряя времени я заглянул от соседки в следующую лоджию, как назло остекленную. Куда теперь? Вниз?

Внизу горели фонари освещая безлюдную улицу. В свете фонарей роилась ночная мошкара. Не так уж её и много осталось, автоматически отметил я, конец сентября, ночи холодные. Причем тут мошки? Зачем это мне? Вместо спасительных мыслей в голову лезла всякая чепуха. И тут же залезла ещё одна вздорная мысль. Ноги у меня босые.

Асфальт холодный. Взглянув ещё раз вниз на холодный асфальт, почувствовал в ладонях судорожное покалывание. Ещё чуть-чуть и я не смогу это сделать. Поэтому больше не медля ни секунды ухватился за перила руками и перекинул вниз всё тело. Металлические прутья скользнули по ладоням и я повис. Теперь нужно было качнуться и спрыгнуть на нижнюю лоджию.

— Эй! Да ты оказывается обезьяна. А в деле записано, что техник виртуального монтажа? Произнесла темная голова выглянувшая из-за перил моей лоджии.

— Семёныч, спустись вниз встретишь тело, — сказала она обернувшись назад.

— Вот это вряд ли!

Я разозлился и качнувшись отпустил прутья. Руки соскользнули неудачно. Глотнув ртом воздух я увидел приближающуюся крону тополя.

Не могу сказать, что меня никогда не били. Били. Но настолько избитым я ещё не был. Удары были похожи на те, что я получал от спортивной сабли. Только сабельный клинок тонкий. А встретившие меня ветки хлестали нещадно. И чем ближе к земле, тем толще они были. Сдирая ладони в кровь я все-таки уцепился за ствол. И с большим трудом заставил себя его отпустить. «Нельзя! Нельзя останавливаться ни на секунду! Иначе поймают!» Неизвестность пугала, а больше всего пугал ласковый, ироничный голос убийцы, профессионального убийцы. Уж, можете мне поверить, такое не перепутаешь. Стоит его услышать, и ты сразу понимаешь с кем тебе повезло встретиться. Отделившись от дерева я оказался на асфальте. Он оглушил меня. Только поднявшись с него я понял, что идти не в силах. казалось на теле нет живого места. Но я побежал. Дыхание сбивалось от резкой боли в боку. Ребра поломаны что ли? Босые ноги мокро и звучно припечатывали блестящую поверхность асфальта. Куда я бегу? Зачем бегу? Билась в Глове бессвязная мысль. Мысль была бессвязная и избитая как тело. Ноги сами вели меня по дворам. Я прятался под деревьями, прятался в тени домов, словно они могли меня защитить. Глупо-то как, подумал я, и попытался улыбнуться, но зашипел от боли. Лицо и щеки саднило. Меня всё равно найдут. Я как живой маячок, светлячок во тьме, который всегда заметен ночью. И не спрятаться, не скрыться. Ах, если б он мог погасить свой свет и стать ночью.

Где спрятаться? Куда бежать? Янковой где-то прятался целую неделю. Это было видно по его щетине. Где он мог отсиживаться, если твоё тело неугасимый маяк для преследователей. Они могут даже не торопиться сейчас. Подождать пока я обессилю и перестану метаться и возьмут меня чуть живым, в каком-нибудь подвале.

Подвал? Подвал это хорошо. Там нет «всевидящего ока». Наверное нет. Но мой инкод красным маячком горит на браслетах преследователей. как глубоко он видит под землю?

В метро он видит наверняка там и камер полно, а в канализации? Мысль о зловонном грязном коллекторе показалась мне привлекательной. Если мое тело «им» придется извлекать из этой грязи ласковости и насмешки у голоса поубавится. Он будет матерится как и угрюмый напарник, утопая в нечистотах.

Споткнувшись взглядом за чугунный люк я припал к нему и ломая пальцы и ногти, стал выковыривать его с гнезда. Люк был неподъемный, но желание выжить было сильнее. Уже закрывая люк за собой, я подумал, что где-то это уже видел. Кто-то уже так прятался. Но где и кто вспомнить не смог.

* * *

Летнее шоссе и машины летят. Поднимаются над плавящимся под солнцем асфальтом. Сосны стоят вдоль дороги надменными стражниками. Ни единой иголкой не шевельнут. Лишь тяжелый грузовик потоком воздуха слегка коснется нижних веток, и они лениво качнуться. Замерло все на жаре. Кузнечики и сверчки молчат, даже воробью лень чирикнуть. Шальной заяц, не вовремя выскочивший на дорогу был безжалостно сбит пролетающей машиной. И теперь его лапы прощально вытянулись, тельце неестественно вывернуто, покорежено, изломано, сплюснуто кровавой лепешкой с точащими из неё косточками. Лишь ветерок от проезжающего автомобиля сгоняет жирных зеленых мух с тушки и перебирает шерстку.

Именно таким зайцем я себя и ощущал, когда очнулся от холода на бетонном полу. Жалким, мокрым, раздавленным. Подо мной явно что-то журчало, но это сделал не я.

В поисках сухого места я забрался в водостоке куда-то повыше и забылся тяжелым сном. Но сейчас дали воду и грязная струйка уже меня подмочила. Поток усиливался. Поднявшись кряхтя и охая как старый дед, я попытался разглядеть где оказался. В глазах бродили красные круги, но освещенности туннеля они не прибавляли. И я побрел на ощупь держась руками за стену и шаря ногами по дну. Опасаясь ухнуть в какую-нибудь бездонную яму.

Вскоре впереди журчание усилилось и забрезжил рассвет. Что-то там виднелось. Подойдя ближе я разглядел ещё один узел каналов. Сквозь узкие щели в колодец сверху пробивались тонкие лучики света. Свет был яркий. Цепляясь за осклизлые ржавые скобы и, старясь не думать о происхождении слизи, я поднялся и уперся головой в люк. Поднять его сил не хватало, но я поднапрягся и получил удар по глазам, словно бритвой полоснули. Солнце стояло в зените и я временно ослеп. Воздух оказался очень чистый и свежий, словно стакан минералки с холодильника.

Я огляделся. Люк колодца украшал пешеходную дорожку в сквере. В пяти шагах от колодца на лавочке сидел мальчишка в лоскутных джинсах и пялился на меня.

— Эй дядя! Ты что там делаешь? — Спросил любознательный парень лет двенадцати.

— Да вот унитаз засорился.,- ответил я выбираясь на поверхность.

На коленях парнишки я заметил нетбук, сердце ёкнуло, и меня потянуло к нему как магнитом.

— И чо?

Вопросил он, надувая жвачку.

— А не чо! — Передразнил я. — Вот через унитаз сюда и просочился.

— Ха! Ты гонишь!

— Ага, гоню. — Согласился я. — Дай, ка мне ноут на секундочку.

— Еще чего! У тебя руки в мармеладе! Фу!

Парень явно собирался от меня удрать, и привстал с лавочки. Прогуливающаяся пожилая пара приближалась по дорожке пристально приглядываясь ко мне. С другой стороны шли две девушки. Они тоже перестали разговаривать и рассматривали меня. Поэтому немедля я отобрал ноут у мальчишки и быстро набрал поиск. Пацан заголосил.

— Отдай! Отдай, чмо!

Надо признать в его словах была доля истины. В рваной в хлам рубашке и порванных штанах, грязный, босой, с поцарапанным лицом, и выглядел я соответственно и пах как оно.

— Полиция! Полиция! Тут «стертый»!

Закричала сознательная бабуся. как же я вас люблю! Стиснув зубы я искал файл, отбрыкиваясь от капризного пацана. Вот! Есть! Набрав пароль я стукнул ввод.

И..? И ничего не произошло. Абсолютно ничего. Архива не было. Я скривился в бессильной злобе. Конечно! Средства сделать человека разговорчивым придуманы давно. И Димон просто всё рассказал им. Послышался топот спешащих ко мне ног. Я оглянулся. Двое полицаев в серой, мышиной форме спешили ко мне со всех ног. Оттолкнув мальчишку, и сунув ноут подмышку, я прыгнул в колодец. Прыгнул неудачно. Нога поскользнулась и я со всего маху приложился коленкой об бетон.

— А ну вылазь!

Злой голос сверху и направленное на меня дуло. Взглянув искоса наверх, я отметил двоих, запыхавшихся у края. Отвечать им не стал а скользнул дальше вдоль скользкого стока.

За моей спиной в воду ударили камешки подняв брызги. Пук-пук! — Глухо донеслось сверху и эхом отозвалось в трубопроводе.

* * *

Бегом! Бегом! Но не очертя голову и не куда глаза глядят. Я бежал по каналу используя ноут как фонарик, хлюпая ногами по мутной воде. Пробежав немного, я остановился перевести дыхание и послушать. Но нет. Погони не было. Полицаи не спешили лезть в клоаку. Я их понимал. А зачем? Моё появление на поверхности неизбежно. Не буду же я жить здесь? Отпустить жабры и лениво перебирать ластами в густо пахнущей жиже мне не хотелось. Наверх. Наверху меня рано или поздно схватят. Скорее всего рано, как Янковой прожил здесь неделю, непонятно. И не пахло от него так. Пахло немытым телом, нестиранными носками и нечищеным ртом. Но запаха канализации не было. Точно не было. Этот запах я теперь никогда ни с каким другим не перепутаю и не забуду. Значит скрывался он не здесь. А где?

Впрочем, это не важно. Важно то, что я собирался нанести удар системе в ближайшие пятнадцать минут. А что случится потом, уже не важно. Важно, что погибну не зря. И Димон пропал не зря, и Янковой, и ещё восемьдесят неизвестных мне людей насобиравших по крупицам эту информацию, что болтается сейчас на моей груди в серебристой нержавеющей флешке. Восемьдесят умных, образованных людей, убитых системой, и виновных только в том, что они не захотели жить рабами. И я не раб, поэтому отомщу за всех. Только то и надо, что подняться на поверхность вставить её в ноут, соединится с моей монтажной и пустить в прямой эфир. Я конечно не хакер, но родной комп меня признает откуда бы я на него не вышел. Будем, надеется, что пароль ещё не сменили.

* * *

«Две коровы:

— Знаешь, мне кажется, что они нас кормят только для того, чтобы выкачивать из нас наше молоко, а потом убить и съесть?

— Да брось ты свою дурацкую теорию заговора! А то над тобой все стадо смеяться будет…».

Этот анекдот времен начала глобализации мне пришел на ум, когда под сенью желтого, осыпающегося клена я выполнял задуманное. Родной комп откликнулся и принял инфу без вопросов. Трудность была в том, чтобы вклиниться в прямой эфир. Будь я в студии, вопрос бы решился в два клика, но с удаленного доступа этого не удавалось сделать. Высохшая было на мне грязная рубашка пропиталась потом, капельки пота выступили на лбу. Мать твою! Блин Гейтц! Увлекшись поставленной задачей я перестал обращать внимание на окружающую обстановку. Меж тем стайка юных обалдуев, прожигающих родительские кредиты приближалась по тенистой лужайке парка. Вылез я опять именно в парке, в надежде на редких и случайных прохожих. Деткам было скучно. Время ночных танцполов ещё не пришло и заняться им было нечем.

— Смотри! Вон чучело с ноутом сидит!

— Где?

— Да вон, под деревом.

— Эй! Примат твою мат! Ты что там бананы ищешь?

— Пацаны, да это «стертый»! Совсем бомжары оборзели среди бела дня по парку гуляют.

— Ты чо там засох что ли?

— А ноут тебе зачем, порнуху смотреть?

— Откуда у стертого ноут?

— Вот и я говорю не зачем ему. Украл поди.

— Ну, ты.

«Стертого» грубо толкнули коленкой в спину и он поморщился. Боже мой, как не вовремя! Захлопнув ноут, я сунул его подмышку.

— Шли бы вы детки дальше.

— Да ты грубишь?

Верзила лет семнадцати нагнулся ко мне, вытягивая кулак. Это он зря сделал.

Если бить, то бей а угрожающе кулаки показывать и нагибаться при этом не советую.

Я потянул слегка за протянутый кулак, продолжая траекторию его движения, и парень, потеряв равновесие, ткнулся лицом в увядшую листву под ногами.

— Ах, ты!

Меня пнул второй нападавший в спину. Удар был очень болезненный. Видимо попал по вчерашней ссадине. Я поморщился, как же я вас люблю!

Каждый из них по отдельности милый парень, любящий своих родителей, ненаглядная кровиночка матери и наследник гордого отца, каждый из них, примерный ученик, делающий уроки и усваивающий будущую профессию. У каждого поди есть девушка, с которой он ласковый и нежный, дарящий цветы и внимание. Умные, следящие за своей фигурой, посещающие тренажерные залы и сауны. Но вот собираясь в толпу, сбиваясь в стаю они разом утрачивают все свои привлекательные черты. Это просто стая ищущая развлечений и жертв для своих развлечений. Одно дело в тренировочном зале спарринг с партнером таким же как ты, где приходится обдумывать свои слова и действия. И совсем другое дело почесать безнаказанно кулаки о бесправного «стертого», который и не человек вовсе.

Подскочив на ноги я выскочил из толпы. Пятеро. Даже не трое. Двое пытаются обойти сзади. Плохо. Не в настроении я сейчас кулаками махать. Меж тем парнишка наевшись листвы под кленом вытащил из кармана нож.

— Ну, бомжара, молись!

В свою бытность знал я только одну молитву. Но исполнять его просьбу сейчас счел не уместным. Вместо этого я подпрыгнув к ближайшему тополю уцепился за средней толщины ветку. Парни повеселели.

— Что обезьяна, на дерево собрался?

Я дернулся на ветке всем весом и она обломилась, что развеселило толпу ещё больше.

Но они ошиблись в моих намерениях. Я совсем не собирался спасаться от преследователей на дереве, поэтому и ветку выбрал сухую почти без сучков. Просто решил выровнять неравное положение. Обломав пару лишних сучков я повертел импровизированной дубинкой в руке.

— Брось нож, а то уронишь! — Рявкнул я, оборачиваясь на заводилу.

По его лицу стало видно, что угодить под дубинку ему не охота, но потерять лицо перед стаей вожак не мог. Сжав зубы, он ринулся на меня. Зашедший с правого бока бросился почти одновременно с ним.

— Бам! Бум!

— А!

— Х…..

— Ш-ш-ш….Сука!

— Маленький ты ещё такие слова говорить.

Я стоял слегка запыхавшийся, сказывалось, что последний месяц тренировки я позабросил. Горло. Пах. Ухо. Голень. Наиболее болезненные и действенные точки, если вы хотите сделать драку скоротечной. Вот пожалуй и все. Никто не горит желанием продолжить развлечение. Нужно уходить. Я обернулся посмотреть, на оставленный под стволом тополя ноут, и обомлел. Нетбук был раздавлен, вмят в землю. То-то мне показалось в пылу сражения, что что-то хрустнуло. Я ещё грешным делом подумал, что это «адамово яблоко» парнишки с ножиком. Ан, нет. Обознался. Парень сейчас ножом не интересовался. Его жутко интересовал воздух. Вернее его отсутствие. Судя по тому как широко он открывал рот. Собравшись покинуть поле боя, я вдруг заметил страшную несправедливость. Победитель босой, можно сказать, голый. А побежденный в добротной кожаной куртке и почти новых джинсах. Да и ботинки его похоже моего размера. И я приступил к раздеванию, кажется, это называется трофеями.

Куртку стянул бес труда. Ботинки отбрыкивающегося парнишки тоже удалось сдернуть. Но когда я взялся за ремень джинсов, глаза его бешено округлились. Он опять неправильно истолковал мои намерения. Пришлось воспользоваться подобранным с земли ножом и приставить к его горлу.

— Ну! — Угрюмо сказал я, делаю зверскую морду.

Видимо морда вышла то, что надо. Потому как парнишка размяк, глаза его увлажнились, приготовив горестную слезу по потерянной невинности.

— Дядя, не надо. Дядя..

— Штаны снимай! Видишь «стертому» ходить не в чем!

Я фыркнул. Дядя? Всего-то на десяток лет старше «племянничка». Не уже ли и я таким был в молодости? Нет. Однозначно, не был.

Не входил я и в кампанию одноклассников. Веселую шумную и совсем не злобную компанию, которая могла завалить в гости, поесть ранеток, благо их было много и не жалко. А огрызки покидать хозяину квартиры в плафоны люстры. Хозяину, это обнаружившему, было не смешно. Его коробило такое проявление неуважения, и в гости он компанию больше не приглашал.

Всё! Пора! То ли мне показалось. То ли серые форменные костюмы мелькнули за кустами. Скомкав вещи в один комок, я бросился бежать.

* * *

Общественный туалет к моему удивлению дверь открыл и положенные два кредита с моего счета снял. В некотором замешательстве я закрыл дверцу на защелку. Что ж это получается? Значит счет мой не арестован. Кредиты имеются, а я разбоем промышляю? Переодевшись в «новые» вещи, своё тряпьё я сунул в утилизатор. Утилизатор хрюкнул и освежил воздух ароматом сирени. Так стало быть и ноут я могу купить, и продуктов?

Да и вообще взять билет в один конец до какой-нибудь Жмеринки. Умывшись и приободрившись, я вышел на улицу.

Поток машин в этой части города был поменьше, сказывалось что это парковая зона. Прохожие с приподнятым настроением спешили домой. Пятница. Конец дня и рабочей недели. Двое мужчин, уже принявшие на грудь вышли из кафе, что напротив и наскоро попрощавшись расстались. Лицо одного из них мне показалось знакомо.

А самое главное он нес в сумке ноут. И тут легкое и элегантное решение: как отправить инфу с моего компа в прямой эфир, пришло мне в голову.

— И — ес!

Я буквально взорвался в улыбке.

Глава 4. Гастролер

«яки-моно» — жареная рыба на решетке

«аги-моно» — жареная рыба на сковородке

«намасу» — сырая рыба с овощами

«суи-моно» — рыбный суп

монахи «ямабуси» — спящие в горах.

— Пирожки горячие! Горячие пирожки! С картошкой, с капустой!

— А кому баранки! Баранки! Бублики!

— Рыба! Рыба! Свежая рыба!

— Блины! Блины! С пылу с жару!

— Квас ядреный! Квас холодный!

— Куда прёшь?

— Сам глаза разуй!

— Мои-то глаза при мне, а ты свои дома забыл?

— Точу ножи! Точу ножи!

— Огурцы соленые! Яблоки мочёные! Подходи, налетай!

Шум на рынке стоял невообразимый. И над всем этим шумом плыли запахи..

Ах, какие там плыли запахи! Жареных семечек, свежего хлеба, свежей и не очень рыбы, копчений, солений, меда и т. д. и т. п. Но самым фундаментальным запахом, основным, так сказать грунтом этой картины и темой симфонии был очень знакомый, насыщенный аромат. Не иначе как с конюшенного переулка несет, определился я, повертев головой. Однако и здесь на территории рынка конские «яблоки» тоже встречались. Приходилось не только смотреть по сторонам, но и под ноги, дабы не вляпаться. Впрочем вертел я головой непрестанно, пытаясь обозреть необозримое. Ни где так не изучишь манеры, особенности языка и общения как на городском рынке. Да и затеряться средь разношерстного люда лучше здесь, в базарной толчее. Протискиваясь сквозь толпу, лавируя между покупателей и торговок, я цепко вглядывался в эти лица. Лица другого времени. Несомненно, и в моё время встретишь такие лица, но редко, очень редко. Круглые, румяные, веснушчатые. Женщины чуть за тридцать, а уже с сединой, как там у Горького? «В комнату зашла старуха лет сорока». Так оно и было, и есть поправил я себя. Регенерирующие и отбеливающие кремы для лица и век, лифтинг и пластические операции, косметика, суета и смог большого города навсегда изменит эти лица. Вытянет их, обескровит, отпарит в спа-салонах, покрасит в солярии, наденет маски на природную сущность. Конечно, не всё так запущенно как могло показаться с самого начала. Иранская хна существует с незапамятных времен, помады, пудры всяческие тоже наверняка есть. Просто увидеть их на базарных торговках, что на корове седло. Впрочем, мода изменит эти тела. Они и сейчас уже меняются, заметил я несколько барышень в тугих корсетах изучающих зелень у местных торговок. Нет, это конечно не барышни из Смольного, но где-то рядом, близко. Гувернантки, дочери чиновничьего люда, прислуга с богатых домов, что неизменно тянется за господской модой с тонкой талией и пышными формами. Хотя природа требует обратного. Хороший костяк для поддержания этих форм просто необходим. Страдающих анарексией я тоже увидел. Больные и увечные с большими кружками для медяков стояли поодаль унылой очередью. Впрочем, я ошибся, вон ещё одно лицо, и там, и там. И ещё. Г осподи! Да сколько же здесь их? Процентов двадцать. Только заметил я это не сразу. Может потому, что их «подайте Христа ради, на пропитание» звучит тихо и заглушается криками продавцов. Несколько человек неопределенного происхождения я сразу отмел. Они не принадлежали ни продавцам, ни к покупателям. Серые лица с острыми буравчиками глаз в котелках, бес сомнения филера. Другие, похожие на них, но не интересующиеся никаким товаром, либо проявляющие надуманный интерес публика явно противоположенного толка.

Какое-то щекотание, легкое как дуновение ветра в моём кармане меня насторожило. Цапнув сквозняк рукой, я ощутил в своей ладони маленькую грязную скользкую ручку.

— А-а-а! Отпусти! Больно!

Хозяин руки метр с кепкой, упал на землю извиваясь и пачкая грязными подошвами ботинок мои брюки. Норовя стукнуть меня по голени, причем кепка с него не свалилась, по-прежнему закрывая его лицо.

— Ты куда это полез паршивец?

— По што дитя обижаешь? — Наступила на меня серая личность дыхнув самосадом из козьей ножки. При этом козья ножка переместилась из одного уголка рта в другой.

— Помогите! Помогите! — Заголосил «дитё» чувствуя, что пришла помощь. — Убивают!

— Где?

— Кого?

Заинтересовались в рядах.

— Урядника зовите!

— Урядник! Урядник!!

Я сплюнул. Мне ещё урядника не хватало, и отпустил мальчишку. В кармане он всё равно ничего не взял. Не было в этом кармане ничего. Мальчишка тут же встал на четвереньки и ящеркой скользнул средь ног прохожих. Только его и видели. Серые личности, коих стало уже двое опустив руки в карманы галифе грудью пошли на меня.

— Ты смотри господин хороший! Детей не забежай, а то ответить придется.

— Ладно, ладно. Проехали.

Отвернувшись от «папаш» карманника, я побрел своим путем выискивая взглядом галантерейные ряды. Галантерея меня не интересовала вовсе, но как правило где-то поблизости должен был быть ломбард. Серые личности, как я отметил, двинулись вслед за мной, особой заинтересованности не выказывая. Наоборот, таращась по сторонам. Ага, так я и поверил, что его хомуты заинтересовали. Интересовал их мой фанерный чемодан. Он с головой выдавал меня как личность целиком не здешнюю. Да и весил чемодан не мало. Не смотря на то, что вещей там было раз-два и обчелся, книги занимали в нем приличное место, как не рисковал я, но расстаться с недочитанными книгами было выше моих сил. Риск заключался, в том, что первый встречный околоточный мог заинтересоваться ими и всерьез. Не из-за их замечательного содержания а по причине гораздо прозаичней. Изданы они были в советское время, кое ещё не наступило, и отсутствие в них ятей бросалось в глаза. Ну, что ж, кто не рискует, тот живет не всегда дольше, но всегда скучнее.

* * *

Долгожданный ломбард не замедлил появиться. Я с облегчением вздохнул. Есть традиции, которые не меняются с течением времени. Где торговля, там недостача, недостаток средств купли продажи был всегда. Лавки менял, стояли ещё в древних храмах, помнится, разгонял их оттуда некто кнутом, или не кнутом. Но сдается мне их даже танком не разгонишь. Да и держат ломбарды личности вечные с гордым орлиным профилем и пейсами. И они везде. Я представил себе ломбард где-нибудь на острове Врангеля. Что он там мог принимать и менять? Тюлений жир у чукчей на водку менять? Это запросто.

Добротная дверь оббитая железом тяжело поддалась. Суровая пружина сварливо скрипнула, но всё же запустила меня в затхлую пыльную лавчонку с грязными стеклами зарешеченных окон.

Не порядок. Я огляделся в полумраке и увидел хозяина. К моему разочарованию, его профиль орлиным не был, по ходу дела не было у него профиля. Шарик с какой стороны не рассматривай он кругом одинаковый. Над лицом хозяина явно потрудилось татаро-монгольское иго. И почему такие лица принято называть рязанскими? Лицо круглое и красное как кирпич, хоть блины жарь.

— День добрый хозяин!

Поприветствовал я объёмистое тело.

— И тебе не хворать.

Туша вроде и не шевельнулась, но я уверен зорко разглядела меня. И почему-то сразу всё про меня решило. И обращение на ты к незнакомому человеку, и пренебрежительный тон, указывали на моё незавидное положение, и на то, что прибыли от меня хозяин не увидел. А потому интереса не проявил, и считал моё появление пустой тратой своего драгоценного времени. Что ж, подтвердим имидж, подумал я, выковыривая пальцем из потайного кармашка перстенек без камня.

— Милейший, тут со мной оказия приключилась, камешек с перстенька выпал, — сказал я повертев его в пальцах. Чемодан я опустил на пол у прилавка, готовясь долго и отчаянно торговаться.

— Ну так и иди к ювелиру, — буркнул хозяин, слегка изменившись в лице. Вроде как улыбнулся.

— Был уже у ювелира, — подтвердил я, — Но он заломил такую несусветную цену.

Что. Одним словом, я решил, что выгодней его продать.

— Так и продал бы ему…

— Ну, я не сразу продать решился. Стесненные жизненные обстоятельства толкнули меня обратиться к вам. Шел вот мимо..

— Ты грамотный?

— А что?

— Читать обучен? Написано «Ломбард». Вещи принимаются в залог. А если уж не выкупишь, тогды пеняй на себя.

— Ладно, милейший, сколько бы вы могли ссудить мне за него.

Хозяин оторвал-таки неподъемное тело от лавки застеленной древним и ветхим ковром. Объемистая ладонь сцапала мой перстенек и поднесла к глазам. Повертев перед лицом, по которому сейчас было видно, что оно предельно загружено умственной работой, так что даже сальные железы выпустили через кожные поры свои избытки, хозяин что-то покумекал про себя и наконец решил.

— Ну пожалуй оформим. Пятнадцать рублей дам.

Я кивнул, понимая, что торговаться с этим лицом бессмысленно. Всё равно, что айсбергу в рупор кричать, чтоб уступил дорогу Титанику. Встречал я уже таких людей, плавали знаем. Хотя за перстенек рублей двадцать пять получить я рассчитывал.

Достав из под прилавка бронзовую пепельницу с жеванным гусиным пером и листок желтой бумаги, ростовщик окунул перо в чернильницу и поднял отекшие глаза на меня.

— На чьё имя оформлять будем?

— Лазарев Игорь Николаевич.

Хозяин неожиданно быстро заскрипел пером.

— Где проживаем?

— Да ещё не где. Я тут проездом.

— Ах, проездом. Пачпорт покажи.

— Да вот не захватил я с собой паспорта.

Далее случилось нечто из ряда вон выходящее. Хозяин сделал ещё более скучное лицо и цапнув лапой чернильницу убрал её под прилавок, левой рукой умыкнув незаполненный бланк — расписку.

— Что это значит?

Напрягся я.

— Перстенек отдай!

— Какой перстенек? Пошел вон, — отмахнулся от меня лавочник как от назойливой мухи. Красное тяжелое лицо килограммов на шестьдесят было исполнено скукой, превозмогая которую, хозяин всё же оторвал своё седалище от лавки и поднялся оказавшись на голову выше меня.

— Ты что?! Не понял? Пошел вон тебе говорят! Или помочь?

Таким наглым образом меня кидали первый раз в жизни. Кровь прилила к моему лицу.

А рука непроизвольно потянулась назад нашаривая рукоятку аигути за поясом. Видимо это движение лавочнику не понравилось и он рявкнул:

— Ванька! Ванька, беги за урядником! Тут шантрапа подозрительная отирается!

— Бегу! Митрофан Палыч! Бегу! — Пискнуло из-за шторки, за хозяйской спиной.

На миг из-за занавески проявилось заморышное лицо Ваньки и пропало. Быстрый топоток ног, хлопанье двери и приглушенные крики Ваньки донеслись с улицы.

— Урядник! Урядник! Палыч зовет!

Сосиски хозяйских пальцев протянулись к моему воротнику. Левая же рука уже откидывала широкую доску прилавка. Окинув плотное тело взглядом, я понял, что так просто этого мамонта не свалить и залепил раскрытой пятерней ему по глазам.

Митрофан от неожиданности охнул, попятился назад, и вернулся на лавку припечатав её чугунным задом. Г де-то на улице забренчали чем-то по мостовой. Небось урядник своей «селедкой» по камням задевает, сообразил я. Но уходить вот так запросто оставив всё как есть я не собирался. Поэтому выхваченный из-за пояса нож был приставлен к заплывшему глазу.

— Перстень отдал! Быстро!

Рука Палыча с готовностью извлекла его из кармана жилетки, где обычно носили часы. Прибрав его левой рукой, я продолжил.

— Деньги где? Паскуда! Деньги давай!

— Там.

Перст указал куда-то в угол конторки. В жестяной банке из под чая денег оказалось до обидного мало. Высыпав наличность в карманн, я решительно откланялся. А попросту подхватил свой чемодан и опрометью выскочил на улицу.

* * *

Стыдно. Стыдно боевому офицеру имеющему медаль за отвагу, бежать от какого-то жандарма. Но я как тот «голубой воришка», который стыдился и воровал. Стыдился бежать, но бежал. Бегать мне раньше часто доводилось. Через линию фронта и обратно.

Der — лягушка, Das — болото, шлеп, шлеп. Угадайте кто это?

Армейская разведка. Жаль только награды свои я оставил в 45 году. В аккурат десятого мая, сложил в коробочку и написал письмо. «Дорогая моя! Вот мы и дожили до светлого праздника! Дня победы».. В общем, прощальное письмо. Так как меня в очередной раз нашли и мне пришлось уходить дальше в прошлое.

Всё это мелькнуло в моей голове пестрыми картинками, никак не соотносящимися с происходящим. Была у меня такая странность в минуты опасности думать на отвлеченные темы. Особенность эта была прошита в моём подсознании на уровне инстинкта. Благодаря ей, разум мой оставался холодным, что выживанию весьма способствовало.

Бегом! Бегом! Главное не превысить скорость, и по возможности не привлекать внимание. Рывок, поворот за угол дома. Стоп! Здесь уже новые люди, которые не знают, что свистит и матюгается городовой по мою душу. Идем медленно, успокаиваем дыхание и ныряем в подвернувшуюся лавку. Булочная, как удачно! Теплым запахом свежего хлеба просто обволакивает всё вокруг. Воздух кажется сладким от избытка ванили. Пышные булочки так и дразнят, что хочется впиться в них зубами. И хоть я не большой любитель хлебных изделий, но сутки без еды из кого угодно сделают чревоугодника и гурмана. Желудок буквально сжался в кулак, переваривая сам себя. И так, по возможности спокойно начинаем торговаться.

— Почем вон та булочка?

— Какая?

— Вон та.

— С маком что ли?

— Ага.

— Две копейки.

— Возьмите, пожалуйста.

Выгреб из кармана горсть мелочи. И пока торговка с пышными булочками, выпирающими из просторного платья в горошек, выискивала взглядом две копейки, погоня приближалась. По булыжной мостовой громыхали подкованные сапоги городового, в диссонанс с ним мелко стучали башмаки хозяйского Ваньки. Деревянные они у него что ли? Подумал я, прислушиваясь к звукам. Свисток, зажатый в зубах городового, сбоил. Видимо дыхание перехватывало. Вот свист раздался уже за моей спиной. Я напрягся, но с деланным любопытством нагнулся глубже, перегибаясь через прилавок, якобы рассматривая товар.

— Вон ту тоже мне заверните, — указываю пальцем на рогалик.

Продавщица поворачивается боком уменьшая свободное пространство между нами, и я прячу лицо в её тени. Топот и свист за спиной удалились дальше по улице. Погоня продолжалась. Мне стало интересно за кем же они бегут. Боковым зрением ухватываю картинку, как какой-то нервный малый при свисте жандарма рванул по улице, только подметки засверкали. Ай, молодца! Жуликов и воришек на базаре всегда хватало.

— Нет, рогалик не надо, — отмахнулся я и, развернувшись, пошел в сторону противоположенную той, куда убежал жандарм. Выбрав по дороге тихую подворотню, остановился пересчитать наличный капитал. Две бумажки по пять рублей и три рубля мелочи. На гостиницу должно хватить. Хотя квартира желательно. Нужно срочно решать с документами. Бегать зайцем просто не солидно.

* * *

Разнообразные запахи витали над столами. Не скажу, что сильно аппетитные и вкусные. Старые карты города не соврали. Безымянный трактир под номером 43 существовал.

Где находились остальные 42 на картах понятно не было. Но по улице Купчинской в доме номер 9 трактир был. С кухни несло запахом жирных и грязных тряпок. Витал неистребимый запах тараканов, с коими безуспешно боролись кипятком. Клопы скорее всего тоже в ассортименте трактира наличествовали. Но мне это предстояло узнать ночью.

А пока я оставил чемодан в маленькой комнате на втором этаже, походящей скорее на кладовку, где Шуры и Мани хранят пустые ведра и швабры. Документы к прописки не спросили, что меня вполне устраивало. Записали в книгу постояльцев под именем Телегина Семена Ивановича 1875 г рождения, уроженца Тульской губернии, коммивояжера. Судя по лицу хозяина, ему было совершенно наплевать, кто я такой, главное что пятерку за проживание неделю я внес, а стол оплачивался отдельно. Столоваться в этом месте я не собирался. Но с познавательной целью за стол всё же сел, тем паче что знакомые запахи с кухни донесли до моего сведения, что нечто съедобное на кухне есть. Засаленная поверхность стола отполированная рукавами постояльцев особого доверия не внушала. Поверх неё красовалась застиранная скатерть с замысловатыми пятнами. Скатерть походила на древнюю карту мира в представлении Птолемея. По этим пятнам какой-нибудь настырный судмедэксперт без сомнения воссоздал бы все незамысловатое меню заведения.

— Половой! Половой!

Рыжая сущность в полосатой жилетке и серым мокрым полотенцем перекинутым по левую руку подошла ко мне.

— Ну? — Спросил он скучным голосом с отсутствующим взглядом. — Чего изволите?

Я кашлянул, разбудить его что ли?

— Мне пожалуй э… порцию аги-моно и тарелочку суи-моно.

— Чаво?

Ещё минуту и, кажется, его веснушки посыпятся как перхоть с бледного лица.

— Карасей говорю жареных принеси и тарелку ухи. Уха у вас с чего?

— А?..С судака ушица будет, — кивнул проснувшийся половой.

— Вот и ладненько. Неси.

Но половой с места не тронулся, воткнувшись носом в замусоленную бумажку и держа в пальцах огрызок карандаша.

— Да, хлеба кусок, — продолжил я, истолковав его неподвижность по-своему.

— Водки сколько пить будите?

— Водки? Ах, да, — я вздохнул, ох уж эта традиция. — Да пожалуй чекушку.

Половой кивнул и наконец-то стронулся с места.

За соседним столом громко чавкали двое в меру упитанных господина. Ели они судя по внешнему виду щи. Щи были горячие, от чего господа усиленно дули на щербатые ложки и с жадностью зачерпывая снизу мисок гущу. Судя по разговору и наполовину опустевшему графину, были это люди солидные не пьянь какая-нибудь. Проезжие по своим делам купцы мелкого пошиба. Хотя внешность обманчива, они вполне могли оказаться и первой гильдии. Торгаши народ сквалыжный и на деньги жадный. Могли и прибедняться, тем паче что в разъездах. Не к чему постороннему люду знать истинный размер капитала.

Когда караси наконец-то доплыли в тарелке до моего стола, я заметил ещё двоих вошедших личностей. Они с порога устремились к стойке хозяина и перекинувшись с ним парой слов искоса глянули на меня. Или мне это показалось? Всюду враги мерещатся.

Однако! Подумал я взламывая дымящегося карася. Рыбина была отменная, жирная, свежая. Только вот жарилась она на масле, которое перевидало уже добрую сотню таких карасей. Прогорклый вкус выдавал его с головой. Но что выдает меня? Думал я увлекшись рыбой и бросая взгляды исподлобья на вновь прибывших. Этих людей я несомненно видел и не далее как сегодня. «Папаши» карманника. Это они. Но какого черта им от меня понадобилось? Не ужели пришли требовать сатисфакцию за вывихнутую ручонку мальчонки. Вроде и не калечил я его?

Хозяин заведения меж тем завел граммофон и царственным движением водрузил на него пластинку. Это что-то новенькое? Граммофон насколько я мог судить по теперешнему времени вещь сказочно дорогая, и не простая в эксплуатации. Некоторые выставляли напоказ заведомо нерабочие экземпляры, дабы повысить статус заведения.

Этот оказался вполне функционирующий. Двое у стойки неспешна опрокинули по стопа-рику водки и медленно двинулись в направлении моего стола. Купцы как раз сидящие передо мной, восприняли их на свой счет и явно напряглись.

— Жила была блоха! — Сакраментально выдала пластинка.

Ух, ты! Удивился я. Федор Иванович поет, не иначе.

— Ну что фраер добегался? Ты хоть знаешь на кого руку поднял, тля?!

— На кормильца вашего.

Уточнил я не поднимая глаз, но заметив меж тем, что скользнувший за стол напротив меня что-то там в руке под столом держит. И это что-то направлено мне в живот. Дружок подсевшего за мой стол гостя к нам не присоединился, а прошел мимо и поднимался по скрипящей лестнице на второй этаж в номера. Что мне крайне не понравилось. Грабят сволочи средь бела дня. И хозяин трактира с ними заодно.

Музыку поставил, чтоб шума на улице слышно не было. Значит шум ожидался.

— Что у бедняжки рука болит? Самим шипать фраеров по карманам кишка тонка?

— Какая рука? — Удивился грабитель. — Ты что ещё за ком с горы, чтоб на пахана вякать? Гастролер паршивый!

— Стоп! Ты чего несешь? Мелочь эта ваша, карманных дел мастер — пахан?

Или я чего-то не понимал, или говорили мы о разных людях. До бандита наконец дошло. До меня тоже.

— Митрофан Палыч стало быть?

— Усек значит? Наказать тебя надо за наглость и недогадливость.

Ухмыльнулся крысеныш. Он явно нервничал и предмет его в руке был весомый, потому как напрягалась рука. Это явно не нож. Фигура второго, проводившего обыск в моём чемодане появилась наверху у балюстрады. Он выразительно пожал плечами и отрицательно замахал головой. Конечно, ничего ценного ему найти не удалось.

— Рыжовьё гони и деньги, что у пахана взял.

Я неуклюже полез якобы в карман за деньгами и тут же зацепил и опрокинул тарелку с ухой на бандита. Началось веселье. Из желтого латунного цветка граммофона доносился знаменитый бас.

— Люди гибнут за метал! Люди гибнут за метал! Сатана там правит балл, там правит балл!

* * *

Нельзя сказать, что путешествуя в прошлое я ни разу не пытался что-то коренным образом в нем изменить. Причем так, чтобы изменение это повлекло к глобальным последствиям в будущем. В своё время мне было доподлинно известно, что на Гитлера было совершенно сорок покушений, которые он мистическим образом избегнул. А сколько неизвестных? Сколько не дошедших до сведения историков? Не запротоколированных, не отмеченных ни в одном документе? До этого момента я ещё не дошел, но шанс был. Но тогда на фронте, когда я просто воевал как мог и знал, что Гитлер отравится в начале мая 45. Но тогда в конце тридцатых и начала сороковых без снайперской винтовки нечего было и думать подобраться к окруженному охраной фюреру. А сейчас, в первую мировую? Мне позарез надо было найти на Западном фронте рядового первой роты 16-ого Баварского резервного полка связного штаба и в штыковой атаке вколотить его в землю по самую маковку!

Но это надо сделать в октябре 14-ого года, потом его переведут. Потом он отлежится с липовым ранением и получит железный крест и звание ефрейтора, за то, что якобы взял в плен 15 французов. Но как же мы хотели всем миром наградить его деревянным!

Этот шанс я смаковал с тех самых пор когда Андрюшка Харитонов принес нашу медсестричку Танюшку исколотую штыками так, что кишки её волочились по земле, сзади за Ан-дрюхой. А он шел сам не свой еле переставляя ноги и не соображал, что она давно умерла. С тех самых пор. Когда увидел живые скелеты детей в концлагере. С тех самых пор. Когда обмороженный, вымокший в болоте и пролежавший сутки на снегу под обстрелом сержант Епихин принес всё-таки карту с отметками танковых передвижений противника и умер тут же, до медсанбата не донесли. С тех самых пор. Когда все или почти все кого я знал и любил — умерли, погибли под пулями, сгинули в болотах, не вернулись с рейдов по фашистским тылам. А сколько калек? Сколько людей спятивших от ужасов войны и так и не пришедших в себя. Это я осознал пройдя войну сам. Прочувствовав, что значит самому, видеть, слышать, осязать запах крови и смерти.

Скрутив самокрутку из трофейного самосада, я в очередной раз закурил.

Трактир под номером 43 остался где-то в километре справа от меня. Там же остались два трупа уркаганов и насмерть перепуганный трактирщик. Купцы во время заварушки слиняли с завидной скоростью. Так, что как свидетели, против меня показания они вряд ли дадут. Поскольку уже очень далеко. Трупы хозяин обещал спрятать в лучшем виде, и что будет нем как рыба меня уверял. Но оставаться в заведении было верхом глупости. Обыскал трупы по привычке, такая уж привычка у меня с фронта осталась, когда каждая кроха была не просто трофеем а данными, указывающими на принадлежность врага к определенной части, подразделению, происхождению. Кому он писал личные письма и что писал? Ведь часто в письмах предупреждал родных о передислокации части и о новых задачах, которые видимо будут.

Уже не будут, усмехнулся я. Были в заварушке помимо двух трупов и свои плюсы. Кисет с табаком я позаимствовал у одного из бандитов. Пятизарядный револьвер неизвестной марки тоже не плохой довесок. Но самым главным трофеем был паспорт мещанина карадубова Ивана Аверьяновича. Мерзко конечно, но видимо под этим паспортом мне и придется пожить тут некоторое время. Главное теперь сменить город. Тут уже некто знает меня под настоящим именем. Наследил я, осталась бумажка расписка у хозяина ломбарда Митрофана Павловича. Он же пахан и смотрящий за «порядком» на рынке. Навестить его, что ли?

В общем то, я не кровожадный. Только вот с некоторых пор уголовная стезя выбрала меня сама. Может дело в аигути? Достав его из ножен ещё раз убедился, что вытерт он насухо и следов крови не имеет. Были такие клинки, изделия мастера Муромасы, жаждущие крови. Кузнеца отменного, но человека вздорного, гневливого и вспыльчивого как порох. Стоило выйти с его изделиями прогуляться, как они притягивали к хозяину неприятности. То есть, их неизбежно пускали в ход. Многие из клана Токугава погибли именно от этих мечей. И тогда глава клана Токугава Цунаеси известный так же как «собачий сёгун» приказал их уничтожить все. Может быть мечи все и уничтожили. А такой вот кинжал уцелел. Впрочем, всё это совпадение. Аигути служил мне верой и правдой уже лет 7–8 и таких вещей ранее я за ним не замечал. Впрочем недостатка крови тогда не было. Это последние два года на журналистском поприще он покоился в ножнах.

Что бы ни говорил мой старый учитель, как бы не учил меня, но отношение к смерти и жизни у нас было разное. Я не принял самурайский закон стремления к смерти как таковой. Напротив, показушное самоубийство называемое сепукой, считал недостойным проявлением слабости. Человеческий разум должен найти выход из любого положения. Особенно когда речь идет о мести. В одном мы с ним сходились. Погибнуть в бою действительно достойная смерть. Впрочем, Синмен сенсей сильно и не возражал. Позднее, изучая традиции Японии, я догадался, что он был не осе. Слово осе (ошо) в древности трактовалось как учитель фехтования, синонимом монаха оно стало позднее. А скорее ямабуси — спящий в горах, так назывались учителя ниндзяцу. А кодекс ниндзя предписывал, что любое действие не позорно, если ведет к цели. Перефразировав получится лозунг Макиавелли. Что меня несколько смутило, но веру в благородство старого Синмена я не терял до определенного времени.

Все эти мысли сами собой пролетали в моей голове, словно напоминание о прошлой жизни. Словно повтор урока, который нельзя забыть. А ноги сами вели меня к ломбарду. Смеркалось. Удлинившиеся тени домов почти полностью погрузили в сумрак узкие улочки. Народ по дороге попадался редко. Зажигались огоньки свечей и керосинок. Кое-где натужно свистели примусы. Та ещё техника, от их реактивного свиста впору было оглохнуть.

Шел я неспешно, почти крался под тенью домов. Но вид на себя напустил занятой до невозможности и неприступной личности, торопящейся по своим неотложным делам. Почти так и было. Подойдя ближе к рынку я спросил у подслеповатой старушки, греющейся на завалинке, где живет уважаемый Митрофан Павлович. Время было позднее и застать его в ломбарде я не рассчитывал. Сильно окая бабуся долго интересовалась кем я ему довожусь, и по какому вопросу он мне нужен. Мои же вопросы она упорно игнорировала. Пришлось признаться, что я его незаконнорожденный сын Митька.

Вот тут я попал впросак. Бабуся оказывается давно подозревала, что он старый греховодник и не смотря на то, что живет бобылем, детей по свету наклепал что петух цыплят. Потом её сильно заинтересовало имя моей бедной матушки. Пришлось срочно придумывать имя позаковыристей.

— Ну, Аксинья.

— Чего нукаешь? Не запряг поди. Это которая Аксинья? Не Кузьмича Силантьева дочка будет?

— Она бабуля, она самая, — закивал я, стараясь закруглится и вернуть разговор в нужное мне русло.

— Свят, свят, свят.,- закрестилась в испуге бабка, — Она ж молодой представилась?

— Вот как меня родила тайно и представилась. А меня на воспитание к бабке в деревню отдали.

— К какой бабке? Матушка ейная тута жила завсегда. А больше никаких бабок у них не было?

Меня уже слегка перекосило от разговора, но выпутываться надо было.

— Бабка повитуха меня к себе забрала и вырастила.

— Это которая? Не Серафима Васильевна случаем?

— Нет. Не она, — сказал я мстительно, — Она ваще не здешняя. С деревни тайно и приезжала роды принять, чтоб ни одна собака местная ничего не пронюхала.

— На до ж… — прошамкала сокрушенно бабка. Такой расклад её расстроил.

— Дык, где вы говорите мой папаша живет?

— Это который?

Опять двадцать пять, за рыбу деньги! Бабушка явно страдала склерозом.

— Митрофан Павлович, ломбард, который держит.

— А не знаю я такого.

— Как не знаете? Вы же говорили, что он старый греховодник бобылем живет? Один на семи перинах спит?

— А? Ентот сквалыга через дом отсюда живет. Чтоб ему пусто было! Давеча пошла Харитоновна к нему соли жменьку попросить, а он лиходей обещал собак спустить. Ирод окаянный. Ни дна ему, ни покрышки.

Старушка завелась как швейная машинка Зингер и шила на Палыча ярлыки, что любо дорого посмотреть. Чувствую не зря я его навестить иду. Одним бандитом меньше будет. Оставив старушку, предавшуюся изобличать Митрофана во всех смертных грехах, в одиночестве, я поспешил к заветному дому.

Воображение рисовало мне широкий бревенчатый сруб окруженный густым частоколом. На кольях несомненно красовались срубленные лиходеем головы. Ворота должны были быть массивными с накладными коваными навесами и тяжелыми амбарными замками внутри, каково же было моё удивление увидеть легкое, почти воздушное крыльцо с гипсовыми балясинами и чистый светлый дворик. Домик был каменный, двух этажный, в слегка готическом стиле. Испорченный хоть и ажурными, но совершенно неуместными ставнями на окнах. Или я совершенно ничего не понимаю в людях? Или это не его дом?

* * *

Не его, понял я, тихо спускаясь с чердака. Мягко ступая по деревянным ступенькам. Норовя поставить ногу впритык к стене. Именно так можно пройти по любой лестнице и не заскрипеть. Внизу в комнате, на втором этаже, проходило собрание. То, что это не воровская сходка, было понятно по женским голосам приглушенно доносящимся сквозь бархатные шторы у дверей. Старушка без сомнения указала не тот дом и можно было уходить. Но происходящее меня заинтересовало, и я решил остаться, и немного послушать.

— Виссарион Григорьевич явись! Виссарион Григорьевич явись нам! Вызываем тебя! Нестройным хором вторили женские голоса. Я сразу и не понял, чего это они морозят? Какой такой Виссарион? Если он Иосиф Виссарионович? Но тут до меня дошло. Не даром я как путешественник готовился к своим переходам заранее и многострадальную историю России изучал не так давно. Присев на корточки, я выглянул одним глазом из-за шторы.

За круглым столом сидело шестеро женщин взявшись за руки. Стоп. Ошибочка.

Пятеро женщин. Шестой молодой человек со взором горящим, как канделябр с семью свечами стоял во главе стола. На самом столе были видимо разложены какие-то принадлежности, но с моего наблюдательного поста их видно не было. Мне никогда ранее не приходилось бывать на сеансе медиума, а юноша без сомнения к таким относился. Ну-ну! Посмотрим, что у вас получиться. А действие продолжалось. Загробный голос юноши главенствовал и видимо готовился чревовещать.

— Виссарион Григорьевич явись к нам!

Я уже был готов к тому, что дух начнет отвечать им при помощи тарелочки, вертящейся по буквам написанным на столе. Когда вдруг тихий но явственный голос отозвался. Исходил он откуда-то сверху, как мне показалось.

— Я здесь. Я слушаю Вас!

Ёшкин кот! Что это за чудеса чревовещания? Голос несомненно звучал и слуховой галлюцинацией не был. Однако принадлежал он не мужчине сорока семи лет отроду а гораздо старше. Или так чахотка на нем сказалась? Это на бессмертном то духе? Но то, что исходил он не от медиума я понял. Надо поискать. Собираясь вернутся на чердак в поисках источника голоса, я скользнул мимо дверей по коридору и тут заприметил дверь ведущую в соседнюю комнату. Дверь была приоткрыта, и какой-то силуэт там виднелся.

— Зачем тревожите мой бессмертный дух!

Прошамкал дедушка в трубку уходящую куда-то в стену.

Так-так! Мне стало весело и захотелось пошутить. Снять престарелого часового было делом техники. Пристроив слугу отдыхать от трудов праведных на ковре, занял его место.

— Скажи нам дух когда народ скинет оковы царизма? Приказываю тебе!

Ух, ты какой?! Приказывает он. Ага, тут и бумажка заготовлена с ответами. Что это тут написано? Не видно. Темно. Ну, да мне его ответы до лампочки. Не для того я к рупору стал.

— 25 Октября 1917 года, — мрачно ответил я, внутренне содрогаясь от смеха. Эх, жалко лица «медиума» не видно. Не такого ответа он ожидал. То ли ещё будет.

— Что ещё спросим? — Зашептались кумушки за столом.

— Спросить надо что это будет за время? Конституционная монархия или демократическая республика?

— Скажи дух а что это будет за власть?

— Диктатура пролетариата.

Ответ мой вызвал переполох и недоумение.

— Как это можно? Чтобы плебс диктовал свои условия?

— Фи!

— По-моему нас дурачат, — произнес недовольный мужской голос. Г олову даю на отсечение, что у медиума сейчас очень чесалось в пятой точке. Только он никак не мог оставить своих поклонниц, и прийти сюда проверить в чем дело. Поэтому он решил сменить тему.

— Давайте сударыни прекратим сеанс. Я чувствую, что это не Белинский а нечистый дух морочит нам головы.

— Постойте Вольдемар, можно я ещё задам вопрос, — кокетливо и томно прозвучало в соседей комнате. Вольдемар перед таким голосом устоять не мог.

— Ну, хорошо. Только один. А потом прервемся и попробуем вызвать другого духа.

Так. Видимо в перерыве следует ждать гостей. Отвечаю на вопрос и быстренько ретируюсь.

— Скажи дух. Моя золовка в интересном положении, каким именем лучше назвать ребенка?

— Именем Рабиндраната Тагора! — Выпалил я, и выскользнул из комнаты давясь от смеха.

Глава 5. Пациент

«Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены Творцом определенными неотчуждаемыми

правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае, если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство, основанное на таких принципах и формах организации власти, которые, как ему представляется, наилучшим образом обеспечат людям безопасность и счастье».

Декларация Независимости 4 Июля 1776 г.

Осенняя пора, очей очарованье, какое это счастье. Счастье, что отсюда виден золотой клен за окном. Он почти полностью закрывает от меня небо. Но небо мне и не нужно.

Оно серое, тусклое. А черный ствол клена с морщинами коры, с роскошными ладошками золотых листьев. Когда они трепещут, я догадываюсь, что на улице ветер, и мои ноздри тщетно пытаются уловить хоть понюшку свежего воздуха, пахнущего прелой листвой. Воздух в помещении обработан дезинфицирующими препаратами, озонирован ультрафиолетом, кастрирован фильтрами. И я дышу мертвым воздухом и смотрю на кусочек живой природы за окном.

Наверное, спроси меня сейчас: «Отдашь жизнь за глоток свежего воздуха?» И я без раздумий бы отдал. Поскольку жизнь моя ничто. Последнее время плохо стало с памятью.

Я уже смутно помню как сюда попал. Знаю одно — моё бесконечное бегство закончилось. Не знаю пошла ли трансляция информации этого, как его? Забыл фамилию. Неважно. Меня тут же взяли. Куда-то повезли, что-то говорили. Что-то кололи. Потом положили На холодный стол из нержавейки. Очнулся я весь в проводах. Голова моя была зажата намертво. Шевельнувшись я почувствовал инородные тела в ней. Что-то уходило в затылке вглубь. Вспомнив старый роман, я с тревогой поискал глазами тело и нашел.

Только я его не чувствовал. Голая грудь с черными волосами а дальше не видно. Попытался поднять руки и не смог. Где они? Но я напрасно беспокоился. Руки я почувствовал позднее, когда они заболели на локтевых сгибах. Видимо, мне что-то вкалывали. В оглушительной тишине вскоре я различил какой-то гул работающей аппаратуры. Если б я не знал, что пятое и шестое поколение компьютеров давно стало предметом антиквариата, можно было подумать, что это гудят вентиляторы охлаждения, шумят блины жестких дисков. Но их давно нет. Вся информация хранится на кремниевых кристаллах, связанных оптическим волокном. Скорость обмена информации уже давно перешагнула все мыслимые пределы поскольку фотонный процессор работает на почти световой скорости.

Но какая-то аппаратура работала. Что-то происходило. Время от времени заходил парень в бело-салатной больничной робе и кормил меня раствором из шланга и менял судно. Я пытался с ним заговорить, но он притворился глухонемым. Сколько прошло времени не знаю. Приходил в себя и опять проваливался в небытиё. Но однажды он достал нечто из кармана халата, и я понял, что это правда. Санитар присоединил куда-то за моей спиной ещё один жесткий диск.

Значит это правда? Страшилки эти рассказывали давно и мало кто в них верил. О том, что у преступников скачивают информацию из мозга. Всю их грешную жизнь. Просматривают все их деяния как видео файлы. А после, по совокупности преступлений дают пожизненное заключение. Заодно выявляют всех сообщников. Завяз коготок, всей птичке пропасть. Поэтому преступности в наше время практически нет. Помню как мы ратовали за всеобщую сеть видео наблюдения, голосовали за «всевидящее око». А чего? Мы люди честные, нам боятся нечего? Пусть воры и убийцы боятся. И действительно было тихо. Хотя люди время от времени необъяснимо пропадали. Просачивались периодически слухи о преступных развлечениях богатых мира сего, о «золотой пыли» наркотике для избранных, о тех или иных нечистых делах, которые нигде и никогда не афишировались. Может быть и я оставался бы в неведении, если б не наши ушлые журналисты, которые по роду деятельности знали всегда больше, чем вещали с экрана для народа и нет-нет делились информацией намеками. Видимо, знать что-то и не поделится выше человеческих сил.

Ну и пусть! Пусть знают и смотрят мою жизнь. Мне ни капли не стыдно. Ни того, что лежу я голый на железном столе. Ни того, что видят они мой первый поцелуй в шесть лет с соседской девчонкой, ни мой подростковый онанизм, ни мою первую женщину. Стыд куда-то делся, пропал в моем сознании, атрофировался как чувство, канул в небытиё вместе с желанием жить. Когда я упал на дерево под домом, то думал, что больнее не бывает и не будет. Но было. Вот теперь лежа на столе, на всеобщем обозрении, как выпотрошенная тушка лабораторной крысы, я умирал вместе с кленом за окном.

Как осенние листья теряя надежду на спасение, на жизнь. Только клен за окном удерживал меня в этом мире и жгучее желание вдохнуть живого воздуха. Может быть напоследок мне дадут его вдохнуть? И это «может быть», было тонкой нитью всё ещё удерживающей меня от того, чтобы однажды не проснутся. Лишить себя жизни я не мог.

Невидимые путы удерживали меня от малейшего движения. Я не мог почесать нос, утереться если чихну, перевернуться на бок, сменить позу. С моим телом что-то сделали.

И это сводило меня с ума. Санитар правда периодически протирал тело губкой с каким-то раствором. После процедуры воняло ужасно. Кричать я к сожалению тоже не мог. Видимо под воздействием какого-то препарата, мысли мои текли хоть ясно, но как-то без эмоционально. Из всех эмоций только грусть мне была доступна. И я тихо плакал глядя на золотой клен, пока слезные железы не истощались. Тогда уставший и обессиленный я засыпал. Но сны мне не снились. Не было в них спасения и другой реальности. А лишь тяжелое небытиё. Сколько я находился в таком состоянии, сказать затрудняюсь.

Порою мне казалось, что вечность. Но клен за окном шептал мне о другом. Он всё ещё был на месте. Все ещё махал мне ветвями. Только листьев на нем становилось всё меньше. И однажды, когда их почти не осталось и белые крупные хлопья прилипли к стеклу, я понял, что наступила зима. Мне почему-то стало холодно. Хотя температура в комнате не изменилась. Может это повеяло холодом от людей, которые пришли на меня посмотреть? Смотрели они на меня как на предмет. И говорили так же.

— Этого тоже?

— Конечно. Вы сами видите, выбирать не с чего. Подопытных мало. Завтра перевозите.

— Хорошо.

— Сколько всего сможете поставить экземпляров?

Что ответил солидному господину санитар я уже не расслышал. Они отвернулись и вышли из палаты. Под белым халатом гостя угадывались погоны.

* * *

Очнулся я на кровати, что уже обнадеживало. Удалось поднять руку и я увидел какую-то худую длань, словно руку смерти. Не ужели это моя рука? Подумал я. Движение это вызвало страшную ломоту во всем теле, словно меня долго держала судорога и только отпустила.

— Очухался? Вижу уже ножками шевелишь?

Голос вроде веселый, но какой-то безрадостный с показной веселостью. Повернул голову направо и физически ощутил как скрипнули застывшие от безделья позвонки. А шейную мышцу повело. Направо от меня на койке свесив ноги, сидел человек. Он улыбался как это и было понятно по голосу. Но вернее скалился. Я попытался принять положение как и он, сидя. И мне это удалось. Голова сразу закружилась. Захотелось упасть назад на кровать и уснуть, набраться сил. Голова была безумно тяжелой. Я прилагал все свои силы, чтоб удержать её на месте, казалось, дай мне сейчас кто щелобана и она отвалится. Но Бог миловал. Никто не дал.

— Где мы? — спросил я шершавым языком, отвыкшим произносить слова.

— А фиг его знает. Знаю одно, хавка тут нормальная, а не та баланда, что через трубочку сосут. Ты вовремя проснулся, принесут скоро.

— Так Вас то же кормили с трубочки, там. Ну.,- я затруднялся назвать помещение, где пребывал последний месяц или два.

— А как же? Все мы через это прошли. Сдал всех с потрохами. Так, что кореша мои если их отловили сейчас тоже кино крутят.

— Как? Как вы сказали? «Кино крутят»?

— Ну, да. Все приключения свои на телек сдают. Ты я вижу про такую байду в первый раз слышишь?

— Да. А что теперь с нами будет?

— А теперь нас на откорме подержат и вперед, лес валить.

— Это точно?

— Ну обычно так делают, — пожал плечами незнакомец, отчего его плечо вывалилось через вырез свитера и стало видно, что он тоже неимоверно худ.

— И зачем, — я облизнул губы, мысли торопились а язык не успевал, — зачем нас было доводить до такого состояния? Сразу бы кормили нормально, не пришлось бы теперь откармливать?

— Э нет, так не получается….Если нормально кормят у них «кино» не идет, что-то в общем не выходит.

Странно, подумал я, причем здесь кормежка и «кино»? Или транквилизатор, который нам кололи не совмести с какими-то видами продуктов питания? Не понятно.

— Тебя звать то как?

— Игорь, а вас?

— Петруха, — ответил незнакомец и подмигнул. «Петруха» был лет на 15 старше меня.

— На чем погорел Игорёк? Порнуху с малолетками снимал?

Так! Разговор мне не нравился, нужно было всё расставить на свои места. Слышал я как с педофилами обращаются.

— Игорёк на базаре семечками торгует. Меня Игорь звать. И провинность моя политическая.

— Ну-ну. Дай бог если так. Ты учти, правда про всех на поселении всплывает.

— Мне боятся нечего. А вот у тебя Петруха какие проблемы?

— Да нет их уже, — Петруха похлопал ладонями по кровати. — Моё дело теперь на шконке чалится.

— Я вот слушаю и так понимаю, что ты не первый раз эту процедуру проходишь?

— И как ты догадался? — усмехнулся Петруха.

— Лексикон уж больно специфический. И как там? На поселении? Что за работа? Как люди живут?

— Живут. А куда деваться? Работают куда пошлют.

Петруха говорил неохотно и неопределенно. Но мне почему-то казалось, что готовят нас не на поселение, слова о подопытных не выходили у меня из головы.

* * *

Дверь открылась, и в комнату заглянул статный парень с резиновой дубинкой.

— Все на выход! Обед. Приглашения ждёте?

— Командир, он новенький, ещё не оклемался. Может, я пайку сюда принесу?

— На выход я сказал! — Недовольно рявкнул парень. И его румяные щёки стали ещё ярче.

Я с трудом поднялся на ноги. Петруха подставил мне своё плечо опереться, и мы как сиамские близнецы пошкандыляли по коридору. Шкандыляли не одни. Человек пятнадцать доходяг шли одним курсом с нами. Где-то посередине коридор расширился.

Тут оказалась столовая. Накрытые столы изобилием не баловали, но еда была питательной и сытной. С течением времени, меню того периода позабылось, но кое-что я помню. Дымящуюся гречневую кашу, компот и обязательную шоколадку на десерт.

Набросившись на еду, я думал о том, как её обидно мало. Но съев пару ложек, вдруг понял, что больше не могу. Ещё одну ложку я не выдержу, а просто лопну. Тогда я стал глазеть по сторонам и считать едоков. 10, 15,25, 30..итого тридцать два человека. Доходяг и нормальных, уже откормленных примерно пополам.

— Петро, а после обеда что? Назад по камерам?

Петро, который желудок видать натренировал, уплетал кашу за обе щеки.

— У? — Поинтересовался он с полным ртом.

— Я говорю распорядок здесь, какой?

— Угу.

Про распорядок я узнал сам по окончанию обеда. Дистрофиков ожидал тихий час, а упитанных охранники погнали куда-то на процедуры.

* * *

Через неделю, когда я вполне набрался сил и сквозняком меня не качало, выяснились некоторые особенности нашего содержания. Все арестанты были «стертые». Попали они сюда за банальное воровство вещей и продуктов. Но поскольку никто добровольно со своим добром расставаться не спешил, то грабежи и разбой были основными статьями. Исключение составляли пару человек, которые как и мой сосед по камере принадлежали к организованной преступности. И не делайте удивленные глаза, я вас умоляю!

И дело не в том, что в грабежах и разбое у них прорезался талант. А в том, что они во-первых, довольно долгое время умудрялись скрываться, а во-вторых, поставили кражи на поток организовав преступную группировку, именуемую в народе банда. Крали они автомобили. Специалист компьютерщик разблокировал сигнализацию, затем изменял прошивку хозяина. Третий специалист в автосалоне продавал автомобили как новые.

Правда, был видимо ещё и четвертый подельник, который умудрялся всё это проводить по документам, как я понял, именно он и оказался слабым звеном. Первая же проверка вывела его на чистую воду, и ребята оказались здесь.

Впрочем, кто за что сюда попал меня интересовало мало. Гораздо больший интерес вызывали те «процедуры», которые проводили на испытуемых. Известно про них не было ничего, поскольку содержали нас по два человека в камере и виделись мы только в столовой. Разговоры между нами не приветствовались. После некоторого времени я стал замечать, что количество сидельцев уменьшается. Два — три человека пропадали каждую неделю. Причем о их дальнейшей судьбе не было ни слуха, ни духа. Сокамерники пропавших мрачнели лицом и как правило пропадали следом.

И пришла наша очередь с Петрухой..

Петруху забрали первым. Когда к вечеру его тело закатили на тележке и кинули на кровать, первое, что пришло в голову, это считывание с мозга, какие-то следы от присосок на лбу и инъекций на руках. Петруха был в беспамятстве и признаков жизни не подавал. Прислушавшись и убедившись, что он живой, я прикрыл его одеялом. И немного поразмышляв о странных процедурах, и том, что надо будет порасспросить у него как очнется, я уснул.

Проснулся я от острой нехватки воздуха. Меня душили. Открыв глаза, в неровном свете дежурного освещения я увидел перекошенное лицо Петрухи. Безумные глаза вылезли из орбит, из приоткрытого рта слюна капала мне на лицо. Вокруг рта образовалась какая-то серая пена. Ничего страшнее в своей жизни я не видел. Пальцы Петрухи на моём горле казались свинцовыми, налитыми чудовищной силой. Но страх сковавший меня был ещё сильнее. Может и пришел бы мне конец в ту ночь, если б я не пересилил себя. Захрипев, я вцепился в его руки, затем в горло. Но казалось он не чувствует боли. Видя, что не могу его побороть, я из последних сил врезал ему ладонями по ушам.

— А! А! Шайтан! Кирдык буаз мешке! — Закричал он. — Шайтан!

Петро быстро заговорил на совершенно непонятном языке, буквально исходя пеной изо рта, что я уже сильно засомневался, а Петро ли это? И когда он опять кинулся, без жалости оттолкнул его ногами так, что он пропечатался к стене.

— Петро! Очнись! Петя! Сдурел?!

Но он совершенно не слышал меня и кинулся вновь. Крик его перешел в совершенно невообразимый вой, от которого мои волосы поднялись дыбом. Но тут дверь камеры распахнулась и влетевший охранник выстрелил из инъекционного пистолета. Петя обмяк и кулем свалился на пол. Следом зашел второй конвоир, вместе они подхватил обмякшее тело за руки и вытащили в коридор. Больше я Петруху никогда не видел.

* * *

Настал и мой день. В кабинете, ничем не напоминающим медицинский. По крайней мере лекарствами здесь и не пахло. Зато пахло нагретой трансформаторной обмоткой. Пахло ионизированным воздухом. Пахло серьезными испытаниями. И люди с деловыми и занятыми лицами взялись за меня основательно и без лишней суеты.

Как там у классика? «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город».

В общем, накрыло меня. Накрыло тьмой непроглядной и густой как сапожный крем. Присоски мягко прилипли к телу. Несколько уколов, приободрили настолько, что нервы были натянуты как струны, как тетива на луке. Дверцы саркофага закрылись. Был этот гроб с проводами небольшой, по форме напоминал яйцо. И зачем гробу обтекаемые формы? Невесело подумал я, упаковываясь внутрь. Не уж то буду я как Гоголевская панночка летать в нем по комнате и сеять страх и ужас? Когда дверцы захлопнулись и наступила полная тьма. Я понял, что такое клаустрофобия. Если б в ближайшие десять минут ничего не произойдет, начнутся проблемы с дыханием. С тревогой подумал я. Но тут голова моя закружилась. Меня завертело. Низ и верх перестали существовать.

Я перестал чувствовать окружающее, какие-то красные пятна и круги заскользили перед глазами. Их быстрое мелькание вызвало тошноту. Комок подкатил к горлу и я выплеснул его из себя.

Под ногами на траве расплескался мой обед, красными каплями оросил землю.

Кусочки жареного мяса сдобренного красным вином? Откуда? Если на обед был рассольник и перловая каша? Недоумеваю я.

Что это? Правой рукой я опирался на какую-то ветку. Подняв глаза я увидел, что это не ветка а лоза. Лоза вьющегося по стене винограда. Белой мраморной стене. Большой светлый дом. Белые колонны. Свежо. Опускаю глаза, и вижу на ступеньках перед домом лужицы в маленьких выбоинах от дождя, и мелкие блестящие камешки песка.

Дом, мой родовой дом, от скольких поколений предков он мне достался? Если капли дождей выбили ямки в мраморе? Вижу свои ноги в сандалиях и край белой простыни.

— Ага! Это я в простыню замотан! — Догадываюсь я.

О, боги! Хорошо-то как! Просторный дом! Сад! Какой сад! — оглядываюсь я на незнакомые деревья, густо посаженные у дома. А там за ними какие-то колья воткнуты, что-то знакомое. Виноградники! Мои виноградники! Красота!

У меня, поди, и рабы есть…..Только кто я такой? Напрягаю извилины. Кто-то незримый следит за мной и настойчиво шепчет в ухо. Кто ты? Кто ты? Кто ты? И я поддаюсь этому шепоту и спрашиваю сам себя. Кто я? Зачем я? И обнаруживаю в себе некую личность, пристроившуюся где-то сбоку моего я. Второй я, надутый индюк, что-то жуёт мне про сенат, древность рода, знакомства с незнакомыми мне людьми, но видимо важными, судя по тому апломбу с каким их преподносит.

— Имя сестра! Имя! — начинаю терять терпение.

Что-то невразумительное, затем выдаёт: — Тарквиний Гаал!

* * *

Очнулся на родной койке. Весь в поту. Липкое противное тело. Мокрая подушка. Простынь прилипла к влажной спине. Руки влажные, судорогой стиснутые кулаки. Господи! Что они делали со мной, что это было? Сон? Погружение в некое измененное состояние сознание? Ретро память прошлых воплощений? Не знаю, но на мистиков эти ребята похожи не были. Серьезные ребята. С вполне серьезным оборудованием. Перемещение в прошлое? Но как? Перемещение сознания? Ведь был я там не в больничной пижаме а в некой простыне? Сандалии на ногах перевязанных тонкой кожаной бечевкой? И этот соседствующий голос жующий что-то непонятное про друзей и знакомых? И ещё один голос, настойчивый и вопрошающий? Итого: три голоса. Насколько я понимаю раздвоение личности называется шизофрения. А разтроение? Размышления мои прервал охранник, возникший на пороге.

— Живой? — Обрадовался он. — Крепенький. А я думал сразу окочуришься. Вставай! Пошли!

— Perche? — привычно сорвалось с моих губ не привычное слово.- Qua vadis?

— А значит ещё не отошел. Ну ничего по дороге отойдешь.

Шлифуя коридор безразмерными тапками я обратил внимание, что рука моя стиснута в кулак. В кулаке было мокро. Что за гадость? Я разжал руку и на пол упала раздавленная виноградная улитка.

* * *

— Вот значит как? — Рассматривал улитку мужчина лет за сорок, стриженный под ёжика. Волос густой и толстый как леска. Если отпустить подлиннее получится грива. Мужчина этот был без сомнения главный. Присутствовал он по поводу чрезвычайного события.

Это моя улитка их так всполошила, догадался я.

— А вы молодец! — обратился он ко мне. — Значит нужно продолжить эксперимент.

— Как быстро произошло отторжение? — Спросил он у старшего в лаборатории. — какие параметры личности зафиксировали? Альфа и сигма показатели? Время? Место? Отчет мне на стол немедленно!

Заведующий лаборатории стоял прохладный как поздняя осень. Руки в брюки. Сразу было видно, что профессора не жалует. Странно почему он ещё тут старший? Видимо по другому ведомству проходит, сообразил я.

Завлаб, тем временем, качнулся с носок на пятки.

— Не было отторжения.

— Как не было?

— Подопытный подчинил личность реципиента. Дальнейшее прошло штатно. Преемственность понятий и адаптация языка на уровне.

— Почему же тогда эксперимент прервали? — Взволновался профессор. Улитка его похоже больше не занимала и он положил её на стол.

— Я вас спрашиваю? Почему? Почему, вы прервали эксперимент, который в кои то веки, пошел удачно? Не сбоили инжекторы, держалась частота, излучение не зашкаливало.

И подопытный не свихнулся? Почему я вас спрашиваю?!

— Андрей Александрович, вы успокойтесь пожалуйста и не кричите. Именно поэтому и прервали, чтоб зафиксировать все параметры. Анализировать и лишь затем продолжить.

— А это что?! — Профессор указывал пальцем на улитку. — Вы понимаете, что это вообще небывальщина? Как он мог притащить это оттуда? Это что шутка?

Стоя в сторонке под присмотром охранника я не совсем понимал зачем меня сюда притащили? Слушать про эксперимент? Профессор скорее всего изъявил желание увидеть «кролика», который выжил. А теперь про меня забыл и начал разбор полетов.

Мой охранник явно скучал, да и я спать хотел. Но глаза таращил и старался всё запомнить.

* * *

Если б знал я тогда, чем дело обернется то съел бы эту улитку целиком, прожевал бы вместе с колким и острым панцирем раня язык и десны. Да, что там говорить? Прожевал бы ведро улиток не задумываясь, поскольку жизнь моя превратилась в сущий кошмар. Настырный Андрей Александрович использовал меня на 150 %. Он перестал уходить из лаборатории, да и я теперь практически жил там. Меня даже кормили в перерывах, конвоир приносил с кухни разносы. Только ночью я падал в изнеможении на кровать и проваливался в другое измерение. Я вспоминал то время когда из меня считывали информацию и снов я не видел. Теперь, как оказалось, отсутствие сновидений и есть отдых. Моё же подсознание продолжало бредить и после опытов.

«Соленая вода на губах. Меня накрывает холодной волной. Палуба под ногами ходит ходуном так, что чувствуешь себя наездником на горячем необъезженном жеребце. Мачты скрипят. Люди мечутся. Разъяренный капитан орет пытаясь перекричать свист ветра. Его слова ничто по сравнению с природной стихией. Вода кругом. Черное небо, черная вода. Неправда, подумал я. «Девятый вал» Айвазовского неправда. Нет этой радуги и буйства красок. Нет ничего кроме черной воды и черного неба и серой пены на гребнях волн. И всепоглощающего ветра. И ты понимаешь, осознаешь всю ничтожность свою в этом мире. И сознание отказывается воспринимать этот мир. Преисподняя! И губы сами шепчут:

Santa Maria in Dominick Patrick! Руки мои вцепились в канат, когда набежавшая волна перехлестнула через борт, и прошлась по палубе сметая всех на своем пути. Кого-то смыло, мельком отметило подсознание. По-моему это был Педро. Или нет? Хуан кастилец, кичливый и достававший всех своей кастилией, где и небо голубее и вода мокрее чем в других областях Испании. Аминь! Крик командора наконец пробивается сквозь шум.

— El Diablo![1] La desde ninos![2] Admitio termina![3] Admitio jefe![4]

Речь его была краткой и выразительной. Вкратце он просил детей собаки пошевеливаться. Иначе грозил сделать обрезание по-крупному, по самые уши.

— Salir![5]

Скотина боцман получил пинка. Он и так-то еле стоял на ногах и тут же рухнул.

Я бы тоже на его месте рухнул, предложение лезть на мачту сворачивать парус смахивает на самоубийство. Но не сворачивать, значит потерять мачту, а если она не сломается под ветром то и корабль.

— La desde ninos! La desde ninos!

Ласково уговаривал капитан размахивая саблей.

Матерь Божья! Всё это воспринимается мной со стороны, словно это не я взбираюсь на мачту. Не меня пытается оторвать и кинуть в пучину адский ветер. Не у меня зуб на зуб не попадает. Но не от страха, а от ледяной воды и пронизывающего ветра. Страха нет отмечаю я про себя. Его давно выдуло из меня. Есть только инстинкт жизни, когда руки и ноги, плюнув на дурную голову, без её участия пытаются спасти тело. Голова занята другим. Голос в голове велел мне забрать карту из капитанской каюты. Плевать я хотел на эти голоса, когда дело касается наших жизней. Если шторм переживем, то без карты нам трындец. Говорят викинги по звездам ходили. Ну и где они теперь? А без карты и компаса в море делать нечего. И тут меня выдернули».

— Я вас спрашиваю! Где карта? Почему вы не взяли карту? Вам кажется доступно объяснили поставленную задачу? Что вы молчите? Я спрашиваю!?

Я стоял мокрый. Но не от соленой воды. Э..э, скажем, некоторые переживания сказались, да и хорошей вентиляции не было в яйцеобразной капсуле именуемой за глаза и по сути «гроб». Поскольку народу они в нем угробили, думаю, не мало.

— Понимаете, ситуация так сложилась. Идти за картой, когда там такое происходит… Ответил я пожимая плечами. Всё происходящее они видели моими глазами, вернее глазами моряка, к которому меня подселили.

— Меня не интересуют обстоятельства, — отрезал Андрей Александрович, — Именно в данный момент капитан не находился в своей каюте!

— Да, но мне надо было пройти мимо него и это в тот момент, когда он всех на мачты посылает и саблей размахивает.

— Вы что же, смерти испугались? Да как вы не поймете, что бы ни случилось с тем субъектом вашей жизни это не угрожает. Вы то здесь находитесь, а там только ваше сознание! Измученно улыбнувшись, я пожал плечами. У меня на этот счет было другое мнение.

— Извините, профессор, а разве люди в гробу не умирали?

Наивно полюбопытствовал я.

— В каком гробу?

Я ответил глазами, показав на капсулу.

— Кто это вам такое сказал? Кто это сказал? — Профессор протер платочком свои внезапно запотевшие очки и прожигающим взглядом обвел присутствующих, казалось сейчас провинившиеся, вспыхнут под его взглядом, как спичка под увеличительным стеклом в солнечный день. Глаза все прятали. За неделю опытов не могу сказать, что изучил всех и каждого, но представление об этих людях составил. Симпатичен мне был Леха, координатор, долговязый субъект напоминающий мне Димона. Его задачей было определение координат пространства времени. Толстый Юрик был специалистом по истории. Этакая ходячая энциклопедия с нескончаемым бутербродом. Цитаты сыпались из него как песок из сита. Редкозубый Вадим большим образом молчал, но видимо был медиком, поскольку фиксировал моё самочувствие во время опыта, изредка улыбаясь и демонстрируя щели между зубов. Он же пристегивал ко мне разнообразные датчики. Сергей же Викторович управлял пространственно-временными потоками, отслеживал движение моего сознания. И ко всему прочему имел не хилый чин в госбезопасности. Чем занимался пятый член группы было одному богу известно и ещё видимо Сергею Викторовичу. Поначалу я принял её за парня. Короткая стрижка, худая юношеская шея, мясистый нос. Черты лица рубленные как у тевтонского рыцаря. Пока перед запуском СВ не спросил у кого-то:

— Дарья Дмитриевна, вы готовы?

Пошарив взглядом по комнате, я успел увидеть как оно кивнуло в ответ.

Левкович же был отцом основателем просчитавшим машину времени ещё в пеленках. Может его проект так и остался бы на бумаге, не заинтересуйся им госбез. Интересовало их не только перемещение во времени, но замещение сознания. Ещё бы! Подсадить в голову президенту Парагвая лейтенанта Васечкина, а в президенты Америки майора Пронина. И можно считать, что мировая держава создана. А если ещё внести коррективы временных событий. В общем перспективы открывались сказочные. Но извиняюсь за отступление.

Про «гроб» и моих предшественников, для коих он стал гробом в прямом смысле мне конечно напрямую никто не говорил, но персонал привыкнув к моему постоянному присутствию часто разговаривал меж собой, считая меня за предмет интерьера. А на отсутствие слуха я не жаловался.

— Сергей Викторович, — обратился Левкович поднимая глаза на завлаба, — Секретность кажется в вашей компетенции. А тут я вижу анархия полная царит.

Сергей Викторович слегка дернулся лицом, упрек был заслуженный и думаю он понял, что именно за такую халатность он может лишиться места если профессор поспособствует. А то, что профессор своего не упустит было понятно и лабораторной мышке и подопытному кролику.

— Примем меры, — сухо ответил Сергей Викторович. — Так, на сегодня все. Подопытного отдыхать. А мы обсудим сегодняшние результаты. Леша, я сказал, обсудим, значит остаться. Или ты тоже подопытный?

Леха скис, по лицу было видно, что у него сегодня свидание срывается, с какой-нибудь длинноногой красавицей. Нервы мои были взбудоражены и отсутствие женского общения сказывалось на образах. Выходя из комнаты в сопровождении охранника я мельком взглянул на Дашу. На Дашу не тянуло, как сказал Робинзон после 2-ух летнего одиночества. Не красивых женщин не бывает. А после 10 лет добавил, что некрасивых мужчин тоже. Не дай бог так оголодать.

* * *

Хоть меня в лаборатории в это время не было, но по косвенным фразам я догадывался что там происходило. В лаборатории шли споры. Выдвигались гипотезы относительно удачных опытов. Все параметры были штатными, предсказанными и просчитанными Андреем Александровичем Левковичем пару лет назад. Но все упорно ломали головы почему раньше не получалось? Почему? Первое, что им пришло в голову это скажем не совсем трезвое состояние патриция Гаала. В связи с этим решили внедрять меня в человеческий разум тогда, когда он своё состояние не четко контролирует. Либо пьяный, либо находится в стрессовой ситуации. Не могу сказать, что меня такое решение радовало, но подсказывать и решать задачки за них я не собирался. К тому времени у меня были свои планы на будущее. Приходилось правда постоянно сражаться за жизнь свою и чужую. Хотя на счет того, что она чужая, я сильно сомневался. Если сознание подопытного оставалось в прошлом, в лаборатории оставался труп. Если чужой разум подчинял пришельца и вместе с ним возвращался в тело, получали буйного сумасшедшего. Это я по своему сокамернику определил. Стоит вспомнить его поведение после того как он очнулся. Весь же фокус удачного опыта в моём случае состоял в том, что я ничего чужому разуму не навязывал а как бы отчужденно наблюдал ничем своего присутствия не проявляя. Меня вроде как и не было вовсе. Меж тем как знания языка и адаптацию к ситуации я получал. Чужой разум легко со мной этим делился. Вот и весь секрет. Но выдавать его я не спешил. Расскажи я это и стану не нужным и моя дальнейшая судьба может сложиться неприятным образом. Что делают с ненужным кроликом я знаю. В мединституте студенты прекрасно умеют их готовить, с морковочкой и чесноком, чтоб перебить запах лекарственных препаратов. Расскажи я о своих предположениях и место подопытных займут профессиональные разведчики умеющие вкрадываться в доверие и душу чужого человека.

Единственное, что оставалось необъяснимым для меня это перенос сознанием материи из прошлого. Улитка была загадкой. Но именно с ней были связанны мои планы.

* * *

Пускай ты выпита другим,

но мне осталось, мне осталось.

Твоих волос стеклянный дым

и глаз осенняя усталость.

В камере я предался воспоминаниям. Моё любовное приключение, случившееся со мной этим летом нахлынуло на меня как девятый вал и захватило меня полностью, с головой. Однажды в прохладный августовский день, когда солнце ещё светит по-летнему но вечерние сумерки дышат приближающейся осенью, я подвозил коллегу после работы.

Коллега была женщина самостоятельная и даже слишком. Большой загородный дом. Богатые родители. Обеспеченный муж. Казалось бы живи и радуйся. Так нет! Она устроилась на работу. Скорее всего от скуки. Суета, гуща событий и впечатлений. Впрочем, как специалист она была не плохой. Мы не работали бок о бок, но мнение о профессиональной пригодности друг друга составили. Не знаю, а точнее не помню, что случилось с её авто и почему суженый за ней не заехал. Но так случилось, что рабочий день закончился рано и я видя, что бедной девать себя совершенно некуда, вызвался её подвезти. Полупустая трасса в надвигающихся сумерках. Белая машина. А надо сказать, что в расцветке машин я признаю только белый цвет. Праздничный, парадный. И моя знакомая на соседнем сидении в белом костюме, какая-то белая кофточка и узкая обтягивающая юбка. Хорошо хоть в салоне недавно мыл, перед знакомой не стыдно. Машину веду молча. И Светлана, как звать коллегу, тоже молчит. Работа у нас такая, шумная, изматывающая. Общения за день бывает через край. И видимо каждый из нас по дороге домой наслаждается этой тишиной, когда можно побыть самим собой и предаться своим мыслям. Поэтому молчание нас не тяготит. Только шум колес и лесной воздух врывается через приоткрытое окно. Переключая радио моя рука нечаянно скользнула по её ноге. Гладкая коленка вызывающе смотрела из под края белоснежной юбки. Меня как током прошибло. Кровь прилила к лицу. Господи, да что это со мной? Такая мелочь а я возбудился? Вроде и не мальчик а сердце забилось так, что в голове зашумело.

Стыдно взглянуть в лицо Светлане. Но каким-то шестым, седьмым чувством я уловил, что с ней происходит тоже самое. А что будет если я сейчас сверну на проселочную дорогу и повезу её к озеру? Мелькнула шальная мысль. Если спросит что-нибудь, заговорит, значит не судьба, решил я про себя. Дождавшись разрыва в двойной сплошной, с замиранием сердца, я повернул налево на проселочную дорогу, ведущую к озеру. Тишина. Она ничего не спросила. Прячу глаза как преступник, но всё же мельком кидаю взгляд на её ноги. Нет. Юбку она не поправила. Значит, судьба! Значит удача! Пожар разгоревшийся в груди сводит меня с ума. Туманит рассудок. кажется красное марево закатного солнца застилает глаза. Чуть-чуть не дотянув до озера я сворачиваю в просвет между деревьями. Прячусь в тень. Губы мои впиваются в неё. И я впервые как женщина, при поцелуе закрываю глаза, стыжусь своей страсти. Вдыхаю запах её духов, стараясь пробиться сквозь них к её природному запаху тела. Нам жарко и тесно в машине. В полной тишине мы набрасываемся друг на друга как сумасшедшие. Тесная юбка со скрипом сползает. Только бы не порвать. Только бы совладать хоть чуть-чуть с нахлынувшим безумием. Тишина.

Полная тишина. Ни слова, ни звука. кажется и птицы в лесу притихли. По крайней мере мы ничего не слышим.

Тихо так, что в ушах звенит. Она выходит из озера. Её черный силуэт в лучах закатного солнца совершенен. Я любуюсь им. А ведь ещё сегодня утром она казалось мне нескладной худой девахой. Август. Вода в озере так и не успев прогреться за лето собрала мурашки по её коже. Полотенце в бардачке есть. Но оно не первой свежести и предложить его богине дурной вкус. Нет уж! Вытирать её тело надо исключительно поцелуями. Чем я и занялся. И в этом занятии преуспел. И лишь когда её кожа высохла и потеплела я посмел взглянуть ей в глаза. То ли солнце лучиками отражалось в них, то ли она была счастлива и просто светилась собственным внутренним светом.

В полном молчании я довез её до дома. Солнце уже спряталось за вершину холма.

За высоким забором у её дома залаяла собака. Зло и нагло, словно чувствуя свою безнаказанность. Светлана мимолетно и кратко сжала на прощание мою руку и выскользнула из машины. К воротам она пошла ровной уверенной походкой и ни разу не оглянулась. Так мы встречались три раза. А потом она пропала, уволилась. Говорили, что перешла на другую башню, получила выгодный контракт. Но я почему-то не верю. Хоть и не знаю кем я был для неё, что я был для неё. Мелким приключением или что-то значил?

И что это было — наваждение, мимолетная страсть? Может быть. Но отчего потеряв её из виду, я словно лишился смысла жизни. Работал я так же, так же шутил, так же пил пиво в компании друзей. Всё так же, только было такое ощущение, что-то нужное вынули у меня из души и не вернули.

* * *

Очередной опыт закончился разбором полетов. Профессор орал по своему обыкновению.

— Ладно, карту вы не осилили! Ладно саблю не принесли! Может есть какое-то ограничение по весу, что сознание не в силах перетащить во времени. Но кусок каната?

Просто пучок волос? Щепку с этого корабля вы могли захватить?

Я стоял виновато жмурясь и пожимая плечами. Судно шторм выдержало и вот уже два дня как я наслаждался хорошой погодой и соленым ветром на судне. Ничего принести в наше время я и не пытался. А вот перенести своё тело вслед за разумом силился. Про свои опыты и потуги ясное дело я никому не говорил, но сдвиги были. Были. Пока очень незначительные, но кое-что получалось.

— И что с вами прикажите делать? — риторически интересовался профессор. — Сменить вас на другого подопытного? Вы, что же думаете? Не посмеем? Ещё как посмеем. А вам, дорогой мой лес валить не придется! Вы на это рассчитывали? Так ведь?

Я покорно кивнул, хоть и не рассчитывал.

— А вот не выйдет! И не надейтесь! После того, что вы узнали у вас другой дороги просто нет! Или с нами или…. Надеюсь вы понимаете?

— Понимаю, — серьезно ответил я.

— Ну так перестаньте валять дурака! Сейчас сделаем перерыв, а после попытаемся ещё раз. И чтоб на этот раз никаких осечек?

Андрей Александрович суровым взглядом обвел присутствующих. Но присутствующие уже восприняли команду перерыв и покидали свои рабочие места. Видимо покурить ходят. Решил я, учуяв как-то табачный дух.

Все покидали помещения. В лаборатории на перерыв оставались только я и охранник. Да и тот убедившись, что я не буйный частенько выходил следом. А куда я денусь прикованный наручниками к своей капсуле. Гробик был тяжелый и к тому же прикручен к полу. По крайней мере сдвинуть я его не смог, хоть и пытался незаметно. Дарья Дмитриевна покидала комнату одновременно с охранником. Проходя мимо меня и даже не смотря в мою сторону, она быстро пожала мне руку. После её рукопожатия в моей руке оказался комочек бумаги. Меня прошиб пот. Что бы это значило? Прочитать записку было необходимо. Но я так же знал, что камера под потолком фиксирует каждое моё движение. Возник вопрос: каК? А присяду ка я сейчас на стул и начну свой пот со лба утирать.

Пусть думают, что у меня голова разболелась. И я всё же прочитал записку:

Продолжай валять дурака. Скоро всё изменится.

Вот и всё, что было в записке. Записку я конечно проглотил. Но пот прошиб меня по- настоящему. Этот почерк был очень знаком. Только этого не могло быть. Таким почерком писала мне записки Светлана договариваясь о встрече.

Глава 6. Ученик

«Ум — это пустота, но из этой пустоты создаётся вся бесконечность действий: в руках она хватает, в ногах — ходит, в глазах — видит и т. д. Однажды этот ум надо удержать, хотя это сделать трудно, ибо этому нельзя научиться только теоретически. Собственно, фехтование в том и состоит, чтобы пережить это. И когда это достигнуто, когда слова человека — сама искренность, его действия исходят прямо из изначального ума, свободного от всех эгоистических мыслей и побуждений. Тот ум, которым обычно пользуемся мы, грязен, но изначальный ум всегда чист, он — само Дао».

В канун праздника О-сёгацу и своего семнадцатилетия я шел по узкой горной тропинке в деревню Хиго, что на острове Кюсю. Где-то здесь неподалеку жил легендарный воин, незнающий поражения, слухи о нем облетели все острова и достигли поднебесной.

В преклонном возрасте «святой меча» поселился где-то в горной пещере и никого не принимал. Но я был достаточно юн и самонадеян в своей надежде, что Кенсей примет меня. Опираясь на посох из сухой ветки цука я поднимался в гору. Легкий пушистый снег шапками лежал на сосновых ветках торжественно и скромно. Час прихода О-сёгацу близился и вскоре лучшие из этих веток пойдут на новогоднее украшение кадомацу. Развешенные пучки веток будут украшать ворота и двери каждого дома.

Снег был глубок, солнце перешло через гору. Время близилось к полудню. Когда навстречу мне по тропе с горы спустились двое. Издалека можно было признать в них воинов. Рукоятки катана и вакидзаси, выступали из поясов. Поравнявшись с воинами я согнулся в приветственном поклоне. Но видимо мой поклон не был достаточно низок, и один из буси, выхватив меч с ругательствами набросился на меня.

Э, нет! Ситуация выходила из разряда штатной. Пришлось дело брать под свой контроль а не надеяться на мальчишку. Посох мечу не противник.

Поэтому я, пропустив удар, шагнул вперед и в сторону. И в тот миг когда меч опустился на то место, где я только что стоял. Врезал посохом по открывшемуся горлу самурая. Глаза его расширились от удивления и боли. Рот приоткрылся и он рухнул на спину роняя меч. Синевой блеснула сталь и утонула в рыхлом снеге. Его напарник не ожидав такого поворота событий схватился за меч, я перехватил посох поудобнее. Но не успели мы с ним сойтись, как он помедлив в нерешительности согнулся в поклоне. Сзади кто-то появился. Я обернулся. За моей спиной неведомо откуда, по тропе поднялся мужчина преклонного возраста. Заросший, неряшливо одетый, грязный. Его вполне можно было принять за бедного крестьянина если б не гордая осанка и взгляд как бы обращенный вовнутрь в себя. Взгляд человека презревшего внешние условности мира. Седые волосы топорщились в разные стороны. Он обвел взглядом присутствующих и слегка кивнул. Моя спина автоматически согнулась в нижайшем поклоне.

Это он! Кенсей! Его невозможно не узнать! Только он в одежде воина может себе позволить ходить без меча. Потому, что ему нет равных! Нет достойных скрестить с ним меч. Ходили легенды, что неучей поднявших на него меч, он убивал простой палкой, веткой, обломком весла. Всем, что под руку подвернется. Лихой дедушка, подумал я, вклиниваясь в мысли мальчишки.

— Со дэс нэ, — констатировал Синмен сан сложившуюся ситуацию. Затем посмотрел на меня и легкая улыбка скользнула на его губах. Он что-то спросил у согнувшегося в поклоне воина. Тот ответил. А я обалдел. Оказывается старик извинился, что прервал наше времяпровождение, достойное буси и предложил продолжить. Меня его извинения не порадовали. Уцепив взглядом то место куда упал меч я нырнул в него руками и вытащил синего с разводами красавца. Хозяин меча признаков жизни не подавал, что несколько обнадеживало в сложившейся ситуации. Старик кажется, забавлялся. Он отошел в сторону и слегка наклонив голову на бок смотрел на происходящее.

Меч оказался гораздо тяжелее моего посоха и заметно короче. В грозовых тучах на лезвии, называемых хамон, отразилось синее небо и искрящийся на солнце снег. Линия яри искрилась намеком молнии. Время остановилось. Иначе ничем не объяснить то, что я успел заметить столько подробностей. Морозный сосновый воздух окутывал нас. Не успел я пожалеть о том, что бросил свой надежный посох как противник нанес удар и я еле успел его парировать. Мелькнула мысль, что уходить в защиту значит неминуемо проиграть. Самурай накинулся на меня с такой яростью, словно я у него жену увел.

Думай о смерти. Стремись к смерти. Глупое по своей сути желание и утверждение.

Если б каждый самурай действительно жаждал смерти, то и стоял бы статуей, мол пусть шинкуют как капусту. Так нет! Он стремится меня в фарш превратить. Вся система стремления к смерти была придумана для преодоления животного страха. Мол, не бойся.

Всё равно помрешь! А я и не боюсь! Хоть руки мои дрожат от напряжения, а ноги в размокших таби расползаются. Отскочив от очередного удара, я сломя голову бросился противнику кубарем под ноги и распрямился стоя на одном колене.

Меч мой вошел воину в живот по самую цубу.

— Ос!!!

* * *

Мечи вязанкой дров оттягивали мои руки. Я сложил их на левую руку и гордо нес едва поспевая за сенсеем. Ровно лежать мечи не хотели, норовили расползтись и выпасть.

То и дело падал то один, то другой. Сенсей кажется не замечал моей неловкости. Мне бы следовало воткнуть трофеи себе за пояс, но я боялся осуждение мастера. Быть самозваным самураем и просится в ученики? Не оскорбит ли его это? Только два танто я воткнул по левую сторону своего пояса. Мастер не согласился взять меня в ученики. На мою нижайшую просьбу, когда я стоя на коленях и дрожа от радости победы низко поклонился Син-мен сану, он ответил:

— У тебя уже есть учитель. Он внутри тебя. Прислушивайся к нему и ты достигнешь многого.

Но я все же пошел за ним. Слова его и дальнейшее безразличие я воспринял, как испытание настойчивости, которое должен пройти. То, что мастер не гнал меня прочь уже было добрым предзнаменованием.

Вот настырный мальчишка! Я откровенно скучал следуя за стариком. Хотя надо отдать должное, дряхлым он не был. От седого Синмена веяло скрытой силой внушающей уважение и трепет. Или мне эти ощущения от мальчишки передались?

Унижаться так перед кем бы то ни было я бы не стал никогда. Да что ж у них за отношения? Ладно трупы бросили не погребенные? Но дед наверное больше внимание бы собаки уделил, чем этому мальчишке, плетущемуся за ним следом. Хоть бы мяу сказал?

— Как тебя звать? — Произнес старец не оборачиваясь.

От неожиданности я растерялся. Он что мысли читает?

— Игорь, — брякнул я не задумываясь.

— Иори? — переспросил старик.

— Иори, — ответил обрадовавшийся юнец.

— Пойдем со мной, Торанако, — сказал Синмен сан и свернул с тропы на лево в гору. Учитель назвал меня торанако! Ликовало сердце юноши.

Поясню. Слово Торанако произошло от слова Тора. В японском языке тора — это не ветхая книга, над которой склоняются горбоносые личности с пейсами, а некое животное с иероглифом царь, властитель на лике. И действительно полосатая морда тигра иногда на этот иероглиф намекает. Соответственно если тора — тигр, то торанако — тигренок. Хотя в некоторых случаях означает нечто «весьма драгоценное», «исключительное», «редкое сокровище». Понимаю, мальцу было от чего прийти в восторг. Но я не очень понимал старика. Такими словами обычно не бросаются. Так родители в порыве чувств могут назвать своего сына, но с чужими они всегда сдержаны и строги. А внезапный переход в настроении не вязался с образом строгого японца.

Да, что там не вязался! Ни в какие ворота не лез! Я уже было засомневался в умственном здоровье старого самурая. Но сенсей опять потерял интерес к «ученику» и не проронил больше ни слова за всю дорогу. Зато я постепенно проникался знаниями, а по большому счету слухами ходившими о «святом меча». Подсознание Иори щедро обменивалось со мной информацией. Говорили, что первого своего противника Арима Кихей, самурая из школы воинских искусств Синто-рю, нынешний сенсей а тогда тринадцатилетний мальчишка убил ударом палкой по голове. Кихей умер, захлебываясь кровью. Вполне возможно мой сегодняшний бой с посохом в руке вызвал в нем сентиментальные воспоминания о буйной юности, размышлял я.

* * *

Когда мы подошли к дому новые знания, значения слов, предметов, обычаев и жестов просто ввели меня в ступор. Поначалу я пытался запоминать название и значение тех или иных предметов, но тут же сбивался и забывал, поскольку появлялись новые предметы и их тоже нужно было запомнить. Бессмысленно! Нужно родится здесь или хотя бы прожить лет пять чтоб все усвоить и запомнить. Поэтому я целиком положился на Иори и лишь с изумлением наблюдал за этой повседневной, но такой незнакомой жизнью. Разувшись в гэнкане, некое подобие прихожей. Мы вошли в дом. Престарелая служанка согнулась в поклоне и подала хозяину о-сибори, горячую влажную салфетку, которой так приятно освежить лицо.

— Додзо, — протяжно произнесла она — Пожалуйста.

Затем плетеная корзиночка с салфетками была предложена мне.

В доме было темно. Свет нехотя проходил сквозь матовую бумагу, которой обклеивались окна. Сенсей подбородком указал мне располагаться, а сам же прошел в комнату для письма. Усевшись на пятки я скромно занял уголок от дверей, присев на краешек татами[6]. Служанка внесла в комнату плоский бронзовый чайник, чашку для ополаскивания и маленькие стаканчики для чая. Сенсей пробыл в своем кабинете не долго. Вскоре он вышел держа в руках лист бумаги.

— Это, — объяснил он служанке — нужно отнести дайме Кумамото. Тут я вкратце пишу, что мой ученик (тут он посмотрел на меня) в честном поединке убил на дороге в Хиго двух ронинов. Я заранее извиняюсь, если они были подданными дайме, но отличительных знаков принадлежности у них не было. В чем искренне заверяю дайме.

Если вы думаете, что я что-то понял из его речи, то ошибаетесь. Я на чем свет стоит, клял нашего преподобного Юрика, отправившего меня в такое инопланетное царство. Только позже с невозмутимым видом маленькими глоточками впитывая зеленый чай я усвоил о чем шла речь. Если б самураи были не бродячие т. е. ронины, меня ждали бы крупные неприятности. Убив подданных местного князя, я тем самым бросал ему вызов.

И каждый встречный поперечный не то, что бы имел право, а просто обязан был убить меня как бешеную собаку. Повезло, констатировал я, припадая к глиняному наперстку с чаем. Следом за чаем, когда мы уже достаточно отогрелись служанка принесла подогретое сакэ в кувшине и рис. Это надо было видеть! Черные пиалки с неровной глазурью, на которых как в досье остались отпечатки мастера их изготовившего. И зерна риса жемчугом блестящие в них. какое роскошное угощение! Нет. Я не шучу и не издеваюсь. Прислушиваясь к ощущениям Иори, я стал понимать то, что было недоступно. Рис это роскошное угощение. Из той деревни, откуда родом Иори, рыбьи кишки были обычной пищей. Уловы мизерные. Морская капуста, ракушки, которые во время отлива собирали всей деревней, и стар и млад. Все шло в пищу. Что такое есть досыта было неведомо. Рис мог позволить себе только староста деревни на праздник. Рис был дорог. Бобы и соя были достоянием тех, кто победнее. Но это на праздник. С ранних лет оставшись сиротой Иори во что бы то ни стало, хотел лучшей жизни. Стать самураем и за дорого продавать свой меч, свою жизнь. Именно сейчас его душа ликовала. Он только ученик а уже удостоен чести отведать рис. Я держал в своих пальцах кисюшку с дымящимся рисом, правая рука уже потянулась за палочками. И тут меня выдернули.

С чашкой дымящегося риса я стоял в ярко освещенной лаборатории. Раздались аплодисменты.

— Мать вашу! — разозлился я. — Ужин у пацана отняли!

Но сказал я это не по-русски а как и следовало ожидать по-японски, отчего речь моя прозвучала ещё более угрожающе и рычаще. Такой интонацией воины и правители разговаривают с крестьянами. Аплодировали не мне а как оказалось фантазеру и историку Юрию, который и придумал выдернуть меня внезапно. Если прошлый раз улитку я принес в этот мир неосознанно, то и следующий предмет нужно попробовать захватить минуя сознание. как бы между прочим. Что и случилось. Черная пиалка была у меня в руке. Профессор взял у меня чашку из рук и попробовал шепотку риса. Скривившись он сплюнул и высыпал рис в урну с мусором.

— Как они могут это есть? Недоваренный, несоленый? — скривился Андрей Александрович.

— Они его без приправы не едят профессор, — вставил всезнайка Юрик, — Только я вас умоляю чашку не разбейте! Ей цены нет! Семнадцатый век!

— Что я варвар какой? — Улыбнулся профессор.

— Вы хуже варвара, — зло вставил я, — Вы понятия не имеете какой ценой этот рис достается! Вы не представляете в какой нищете живут люди! Многие из них даже не пробовали этот недоваренный несоленый рис! Никогда! Вы слышали профессор? Никогда! Потому, что они питаются рыбьими кишками. Но это не деликатес! Просто жрать там нечего!

В лаборатории воцарило молчание. Не надолго. Его прервал Вадим.

— А наш кролик оказывается красный! — сказал он и рассмеялся.

* * *

Дни потянулись за днями. Черная керамическая чаша канула в бездну а вместе с ней и грядущие изменения в планах лаборатории. Чаша без сомнения бродила где-то по инстанциям, где её проверяли на вшивость т. е. древность и конкретно на время изготовления. И что-то там не срасталось. Судя по вялым разговорам ведущимся в лаборатории различные эксперты оценивали её по-разному. То она выходила четырехсотлетней, то изготовленной не далее как в том году. Энтузиазм, с которым профессор взялся за дело куда-то пропал, пропал и сам профессор. Видимо что-то и кому-то на верхах доказывал. Поэтому внеплановые перемещения стали плановыми. Юрий Сергеевич Павлов отправлял меня ежедневно в одно и то же место. В приглянувшуюся ему Японию. Впрочем, я не возражал а с радостью возвращался к моему Иори и Синмен сану. Надо сказать, что возражения мои вряд ли бы кто-то принимал всерьез и прислушивался. После моей выходки с чашей, меня стали игнорировать более чем прежде. Дарья Дмитриевна записками непонятного содержания не баловала. Хотя я теперь постоянно следил за ней и её каменным лицом Сфинкса. какие ещё сюрпризы и загадки она преподнесет? Но загадки и сюрпризы мне подкидывал Синмен.

Учил он меня, то есть Иори минут десять в день, не больше. Но мы с Иори были этому рады. Поскольку после обучения всё тело было сплошной синяк. Да, надо сказать, что во избежание дальнейших чудес и чтоб мечи не попали к жадному до экзотики Юрию Павлову. Я с поклоном отдал их сенсею в плату за обучение. Сенсей ничего не сказал, но мечи с глаз убрал. А учил он фехтованию бамбуковой палкой. Аккуратненько обработав хлипкое тельце Иори, он говорил только одно: «Почему я побил тебя? Думай. Когда ты будешь знать ответ, ты будешь на половине пути к победе». И уходил в дом. Что он там делал было невидно. Матовое окно сёин, комнаты для письма, для взгляда было непроницаемо. А я избитый лежал, раскинув руки у крыльца домА, и размышлял.

Оставшийся день мы с Иори проводили в размышлениях и в хлопотах. Собирали хворост для приготовления пищи. Несколько раз ходили в деревню в сопровождении служанки за продуктами. Деревня у подножия горы была подарена сенсею местным князем Кумамото за обучение его воинов. Мелкие дела и хлопоты оставляли много времени на раздумья. Первое, что мы ответили сенсею на следующий день после первого урока, что сенсей слишком быстр. На что он только покачал головой.

— Мне скоро шестьдесят лет. Не ужели ты думаешь, что старик может быть быстрее юноши?

И он снова побил нас. Целый день я вспоминал каждое движение мастера, фиксировал его в памяти, чтобы на следующий урок успеть поставить защиту. Но мастер находил новые движения и приёмы и новые синяки украшали тело. Господи! Думал я. каким непостижимым образом можно победить непобедимого?

— Сенсей опытней и поэтому побеждает, — ответил я на следующий урок.

И мастер опять покачал головой. Нет.

— Не поэтому я побеждаю.

— А почему?

— Думай.

Через неделю занятий запомнив уже кое-какие движения, я всё так же неизменно проигрывал. Надо сказать, что закидывал меня Юрик а точнее Сергей Викторович не день в день. Бывало я попадал через три дня, через неделю, через месяц. Поэтому побои для меня не были столь удручающие как для Иори, а раздумьям я предавался в своей камере перед сном.

— Ты побеждаешь потому, что я обороняюсь! — сказал я как-то мастеру. — Навязываешь свои правила боя и меняешь их по своему усмотрению.

— Это не ответ, но ты близок к пониманию, — улыбнулся сенсей. — Попробуй навязать мне свои.

И я попробовал и опять был бит.

— Почему? — спросил сенсей, — Все было по-твоему?

— Да, но… — я почесал затылок не в силах дать определение своему проигрышу. — Ты видишь мои ошибки и используешь их.

— Верно, — рассмеялся Синмен сан. — Держи друга близко, а врага ещё ближе.

— Нужно знать намерения врага ещё до начала его движения, тогда можно успеть и оборонится, и напасть, и победить! — Выдал я гордый разгадкой.

— Вот теперь ты на половине пути к победе, — кивнул мастер и ушел в дом.

* * *

— Бам!

— Бук! — глухо стукнула палка по лбу. Мастер опять попал по этой шишке.

Если у меня ещё не выросли раскидистые рога благородного оленя, то только от недостатка кальция в организме. Сенсей опять обманул меня, намекнул на одно движение, а провел совсем другое. Бой закончился как всегда.

— В чем твоя ошибка? — Спросил сенсей.

— Я не различаю какое ваше движение Синмен сан истинное, а какое ложное, — угрюмо ответил Иори, потупив взор.

— А почему?

— Опыта не хватает.

Иори шмыгнул носом и утерся пальцем. Простудные заболевания японцам оказались не чужды. Синмен сан нахмурился.

— Плохо с памятью? Я кажется, говорил, что опыт не причем. Если б я не видел как ты сразил в бою двух взрослых воинов, то не поверил бы глядя на тебя, что ты можешь подобное. Расскажи как ты это сделал?

— Сам не знаю.

— А почему? О чем ты думал тогда?

— Ни о чем. Просто сражался и не думал.

— Правильно, мысль сковывает движение. Поэтому не строй ни каких планов. Сражайся так просто, как дышишь. Чувства для воина ещё большая помеха. Чувства туманят разум и искажают истину. Они как рябь на воде. Чтобы отличить правду от фальши ты не должен ни о чем ни думать, ни чувствовать. Пустота должна быть внутри. Тогда пустота станет зеркалом и отразит истину. Не смотри противнику в глаза. Окидывай взглядом всего. Глаза врага обманут, язык тела не скроет истинных намерений.

Темнота и я опять в лаборатории. На меня смотрят глаза. Глаза Дарьи Дмитриевны.

В освещенной лаборатории мы одни.

— А где все? — вырвалось у меня. А глаза у неё ничего, отметил я. Серые очи смотрели на меня с надеждой и жалостью. какое-то чувство неясной тенью промелькнуло на лице.

— Тихо. Мы одни. Все вышли. Слушай меня и не перебивай. Ты не должен сделать то, на что тебя пытаются подтолкнуть. Не должен! Поэтому тебе надо уходить. Я помогу. Смелая она однако, подумал я, и мельком взглянул на камеры наблюдения по углам комнаты. Кто-то свернул им головы. Все четыре понуро уставились в пол.

— Вот, — на открытой ладони лежала белая капсула пилюли, — проглоти.

Я инстинктивно отшатнулся.

— Знаешь, у меня аллергия на неизвестные препараты.

— Не бойся. Это твой выход.

— Если он на тот свет, то я не спешу.

— Это не лекарство, это модулятор временной частоты.

— На русский переведи, — попросил я. Дарья меня заинтриговала.

— Это машина времени. Ты сможешь сам перемешаться во времени и уйти отсюда куда захочешь.

— Я уже большой и сказкам не верю. При нынешней то технологии..

— Это не нынешняя технология. — Дарья начинала нервничать, злиться и терять человеческое лицо. — Просто ты в будущем совершишь один поступок, и он станет губителен для будущего. Так вот уходи в прошлое и всё будет хорошо.

Уверенности в её голосе не хватало.

— Напиши мне что-нибудь на листке, — попросил я, осененный некой идеей.

— Что? Зачем?

— Напиши что любишь меня, и я приму твою таблетку.

Глаза её распахнулись и стали размером как чайные блюдца. Того и гляди красавицей станет под моим чутким руководством.

— Не время шутки шутить. У нас его нет. В любую минуту могут войти. Бери! Требовательно и нервно она протянула мне капсулу под нос.

— Это для твоего же блага!

— В этом я сомневаюсь, — раздался голос у дверей. — Вот значит кто в секторе аварию устроил? А я то гадаю, что за чудеСА.

У дверей стоял Юрик. Черный пистолет не особенно ему шел, не сочетался он с образом нашего болтливого историка. Но рука у Юрика не дрожала. Ствол был направлен прямо в грудь Даше.

— Отошла от него быстро!

Что-то такое жалкое появилось в лице Даше, что я повинуясь импульсу взял пилюлю с её руки.

— А ну ка брось! Парень не дури!

— А то что? — спросил я.

— Ничего хорошего. Не вздумай глотать, а то сдохнешь! Отошла от него, кому сказал! Дарья закаменела лицом и спокойно сделала два шага назад не сводя глаз с Юрия.

— На кого работаешь? Кто послал?

Задавая вопросы Павлов продвигался вперед. Пока его правая рука целилась в Дашу. Левой из-за спины он вытащил наручники.

— Руки! Впрочем можешь не отвечать. Но поверь лучше ответить мне сейчас, чем другим людям и при других обстоятельствах.

— Кто мне скажет, что здесь происходит? — раздался холодный голос Сергея Викторовича. как не странно, но в руке его тоже был пистолет, который упорно смотрел в спину Юри-ка. Они, что всегда их при себе таскали? Удивился я. Не замечал. Хотя под лабораторными халатами и гранатомет спрятать не проблема.

— Оружие на пол и медленно без резких движений.

— Разрешите представиться, — сказал Юрий не поворачиваясь к СВ лицом, — Майор ГРУ Константин Сергеев. Удостоверение товарищ полковник у меня во внутреннем кармане. Лаборатория переходит под контроль ГРУ. Соответствующие документы вам сейчас принесут. А вот эту дамочку я арестую.

— Стоять, я сказал! — рявкнул Сергей Викторович.

Пока С.В. так же плавно, как только что Юрик приближался к Даше, шел к Юрику. В дверях обозначился новый персонаж.

— Ага! — заявил с порога профессор, — Вы я вижу Сергей Викторович и сами разобрались! Честь вам и хвала! Арестуйте этого негодяя!

С.В. ничего не понимая замер на полпути, и встал в пол оборота к профессору.

— Ну, что же вы мешкаете? Он! Только он мог подменить чашу семнадцатого века на поделку с китайского рынка. А потом отсылать на экспертизы чередуя, то подлинник, то подделку!

— Перестаньте нести чушь профессор! — поморщился Юрик, он же майор ГРУ. — Это вам как-то не к лицу.

— Как тебе пистолет, — сказала Даша.

Про Дашу то забыли. Но она напомнила про себя. Хлоп! И пистолет майора ГРУ оказался у неё. Рука Юрика была вывернута назад, а его родной ствол упирался ему же в затылок. Пухлое тело историка прикрывало Дарью от пистолета Сергея Викторовича.

— Уходи быстрее! Сейчас! Больше помочь не смогу! Уходи!

Отчаянно крикнула мне Даша.

— Товарищ полковник у него капсула! — Взвыл Юрик, — Отберите у него капсулу! Она подкинула. Мы ещё точно не знаем на какую разведку она работает.

— А ну ка дай сюда!

Полковник двинулся ко мне.

— Надоели вы мне все! — В сердцах сказал я, и проглотил пилюлю.

* * *

Дежавю. Первое, что пришло мне в голову когда тьма рассеялась и я увидел эти серые глаза напротив. Эти глаза напротив, в калейдоскопе дней! Вот, именно! На ладони предо мной лежала белая капсула. камеры слежения понуро глядели в пол.

— Тихо. Мы одни. Все вышли. Слушай меня и не перебивай.

— Нет, — отстранил я ладонь от себя, — это ты послушай меня. Дай угадаю. Это ты аварию устроила, чтоб все сбежали? Но лучше не стой так близко, а сядь. Нас возможно подслушивают.

— Кто?

— Константин Сергеев майор ГРУ, он же Юрик.

Дарья Дмитриевна спокойно отошла и села на стул закинув ногу на ногу.

— Про Юрика знаю. У тебя сейчас Дежавю. Значит ты принял капсулу и уже кое-что видел.

— Может ты объяснишь мне что бы это значило?

— Капсула дает возможность сместиться во времени. В данном случае назад.

— А почему я здесь остался? Я сместился на минут пять-десять от силы?

— Она пробная. Я должна была дать её тебе чтобы ты принял и поверил.

— Во что?

— По-моему они возвращаются. Остальное потом.

Дарья невозмутимо пошла к своему рабочему месту и уткнулась в монитор, словно нашла там что-то интересное. Хотя интересное там наверное было. Я ведь так и не знал чем она собственно занималась в лаборатории. Дверь распахнулась так широко, словно сейчас ворвется группа спецназа, но это был всего лишь Юрик или Костик. К Юрику я испытывал острое чувство неприязни. Бывает же такое, вроде ничего вам плохого человек не сделал, а вы его заранее не любите. Вот вроде бы и умный, интеллигентный, эрудированный. Но есть в нем некая неряшливость. Неряшливость в манерах, словах, обращении к людям, что заставляет заподозрить такого человека в склонности к пакостям. как мой сосед с 10ого этажа, вежливый, здоровается, но когда покурит бычки неизменно кидает на мою лоджию.

Не из злобы а по природной неряшливости, их скорее ветром ко мне заносит, но ведь кидает он вниз, тем самым выражая что он выше. Однажды, я не выдержал и пообещал подняться и помочится под его дверь, если он не прекратит. Сосед принял меня за сумасшедшего, но бычки бросать перестал. Так и Юрик в глубине души был уверен, что все окружающие ниже его этажом. Юрик запыхался.

— Ты где была? — накинулся он на Дашу.

— Здесь, а что?

— Что здесь происходило? камеры уже полчаса как половую плитку записывают!

— Да, ну? — Дарья искренне удивилась и оглянулась на камеры.

— Скачок напряжения вывел из строя часть резервного оборудования. какого черта компенсаторы не сработали непонятно?!

— Юрий Сергеевич, вы оказывается в электричестве разбираетесь? А я думала вы у нас гуманитарий.

— Я много в чем разбираюсь, — самодовольно уточнил Юрий.

Это наверное от самодовольства у него пуговка на животе вечно расстегнута, что пупок видно, подумал я.

* * *

Синмен сан сидел в свободной позе агура-о-каку, т. е. скрестив ноги. Нечесаные седые волосы шевелил весенний ветер. Старый мастер смотрел на набухшие цветки сакуры в саду у дома. Да, он тоже был неряшлив в одежде и внешне, длинные ногти на руках были в траурной кайме. Но это была не грязь. Тушь. Мастер писал книгу. Неряшливость мастера происходила совсем по другой причине, чем Юрия Павлова. Не смотря на внешний вид, вряд ли бы нашелся человек, который посмел над ним посмеяться.

Внутренний стержень и самодисциплина выдавали в нем воина. Ведь как бывает, подумал я. О человеке принято судить по одежде, а почему? Ведь можно и в лохмотьях распознать княжну, а в разряженном вельможе человека грубого и невежественного. Мастер, хоть во что его обряди, оставался мастером. Внешняя потертость, как у старого меча придавало ему своего рода сибуи — очарование. Ведь чем дорог старый меч? Не возрастом, не сточенным от долгого использования клинком. Не трещинками и царапинами, не патиной времени. А тем, что он остался верен себе и хозяевам. Он выдержал все битвы и испытания, и он не сломался.

— Ты вырос Иори, — сказал сенсей не поворачивая головы, — храбрости тебе не занимать.

Но плох тот ученик, который не хочет превзойти своего учителя.

Иори низко поклонился.

— Сенсей шутит? Все знают, что сенсей непобедим.

— А мне не нужны ученики, которые будут позорить моё имя. Ты всё ещё видишь во мне учителя и не можешь позволить себе атаковать меня со всей силой. Значит с сегодняшнего дня ты не будешь меня видеть…

— ?

Мы с Иори замерли как громом пораженные. В голове молнией мелькнула мысль: Не уже ли сенсей прогонит меня!

— Мы завяжем глаза.

— Но как можно сражаться в слепую?

— А разве ты используешь глаза, когда противников много? — усмехнулся мастер — Разве ты не чувствуешь их спиной, затылком? Не ощущаешь их дуновением ветра на коже? Не слышишь скрипом камней под ногами? Ты просто не задумывался об этом.

К моему несказанному удивлению мастер оказался прав. Тренировки в полной темноте пошли на пользу. Прошло совсем не много времени. Лепестки сакуры облетая усыпали землю, когда бамбук стал встречать бамбук а не мои худые ребра. Слух уже не приходилось перенапрягать. Шестое чувство приходило на помощь. Не могу сказать, объяснить почему, но я стал чувствовать мастера. Вернее, предугадывать его движения. Мыслительные процессы действительно отключились и сражались мы просто по наитию. Просто как дышали. И когда мой меч вдруг глухо попал по телу, я не поверил и сорвал повязку с глаз. Иори тут же согнулся в глубоком поклоне. Раздвоенность сознания давала себя знать.

— Учитель, простите меня за самоуправство.

Синмен сан не сердился, он был доволен.

— Всё хорошо Иори сан! Приятно сознавать, что я не ошибся взяв тебя в ученики. Знаешь почему ты одолел меня? Потому, что не пытался обмануть и не обманывался сам не видя моих ложных движений. Истина и искренность и есть Дао. Мне больше нечему тебя учить. Ты можешь идти.

* * *

— Что это вы тут в Японию ударились? А, друзья мои? Кто мне скажет в чем дело?

Андрей Александрович был явно чем-то огорчен и раздосадован.

— И где Сергей Викторович? Где заведующий?

— Андрей Александрович, лаборатория перешла в ведение ГРУ. И проект, который сейчас ведется вне вашей компетенции.

Юрий был на удивление сух и официален. На место С.В. он посадил немногословного типа, который ни с кем кроме заведующего не общался.

— Теперь вы надо полагать заведующий? — спросил профессор вникая в обстановку. Новость о переходе его не особенно удивила. Видимо, в глубине души он понимал, что когда дерево плодоносит, плоды достаются не садовнику а хозяину. Майор кивнул.

— Тогда может в вашей компетенции объяснить мне, кто это шутил с японской чашей? Подсовывал то подлинник на экспертизу, то подделку?

— Понятия не имею, — майор Сергеев, он же Юрик, пожал плечами.

Надо отдать ему должное. Именно он, а не кто иной и затеял эту возню с чашами.

С единственной целью. Оттянуть время и перевести лабораторию под своё крыло.

— При всем уважении Андрей Александрович, дальнейшее ваше участие в проекте не предусматривается.

Левкович как-то странно посмотрел на майора, мне даже грешным делом показалось, что он вызовет его на дуэль. Но профессор только покривил лицом и развернувшись вышел из комнаты бросив на ходу.

— Когда ж вы наиграетесь в своих солдатиков?

* * *

Выходя последней Дарья быстрым пожатием передала мне две горошины. Потной ладонью я пристроил их под резинку пижамных штанов. Якобы подтягивая резинку штанов, сунул горошины в прорезь материала. карманы для подопытных в штанах не предусматривались. Оно и понятно. Что им было носить в карманах помимо своего хозяйства? Эк, я с резинкой переусердствовал. Резинка впилась в бока. За последний месяц я здорово окреп, по крайней мере доходягой уже не был. И хоть на теле необъяснимым образом порой возникали кровоподтеки после занятий с сенсеем. Но все они быстро проходили. Гораздо быстрее, чем если б эти синяки я получил по правде.

Гипнотический эффект не долговечен, пояснил мне Вадим. Но относительно безопасности путешествия сознания я сильно сомневался. А если б мне снесли там голову и разум поверил? Скорее всего, как результат в «гробике» осталось бы моё бездыханное тело.

Н-да. Зуд любопытства был силен. Мне не терпелось узнать, что за игру затеяла Даша?

И на кого в действительности она работает? По крайней мере опрометчиво глотать таблетки, без сопутствующих пояснений я больше не собирался.

Оказавшись в своей камере и отвернувшись от «всевидящего ока» к стенке, я достал горошины, предварительно укрывшись одеялом. Справедливости ради надо сказать, что одна из них, продолговатая, была точной копией той, что я уже видел. Другая же была шариком с еле заметной черной точкой. Она мне что-то здорово напоминала. Только что?

Ах, да! FM тюнер! Такие были в моде одно время, но пропали в связи с тем, что её тяжело извлекать потом из ушной раковины. Их навесной аналог до сих пор встречается, но его часто путают со слуховым аппаратом и популярности им это не прибавляет. Дарья Дмитриевна видимо хотела мне что сказать. Послушаем. И я закатил горошину в ухо. Насколько я помню, включался тюнер при температуре человеческого тела. как я не был готов к неожиданностям, но вздрогнул. Г олос Светланы внезапно раздался у меня в голове. Это была запись.

— Нет времени на подробное описание происходящего, поэтому буду краткой. То, что тебя хотят использовать в некой операции, я думаю, ты уже догадался. Твое сознание хотят подселить к главе некоего государства, чтобы он, то есть ты, принял нужное решение. Решение будет неправильное. Оно даст совершенно обратный результат. Президента сместят и нестабильность обстановки в стране приведет к тому, что к власти придут ультраправые, которые развяжут войну. Если «подселение» к президенту не удастся, такой вариант тоже рассматривается, то тебя подселят к его охраннику и прикажут убрать президента. Что опять-таки приведет к войне. Оба варианта тупиковые. Но есть ещё один. В том варианте тебя нет. Просто нет. как бы не пыжился профессор, но ты пока единственный с кем опыт удался, а другой будет очень не скоро. Отвечу сразу на твой вопрос откуда я всё это знаю? Я скажем как ты… Мое сознание приходит сюда из другого мира. Прости, но мне надо кое-что пояснить. Убить тебя проблему не решает. И я не собираюсь этого делать, хотя это было бы рациональней. Поэтому поверь мне на слово. Тебе надо уходить в прошлое. капсула спроектировано таким образом, что вернуться назад ты не сможешь вплоть до даты своего рождения. И не сможешь ничему помешать либо изменить в своей жизни во избежание парадоксов. А погружаться в прошлое сколько угодно. Должна предупредить. Твой инкод будет служить маяком для преследователей. Поэтому будь всегда начеку. Расскажу вкратце о самой таблетке. В ней находится «песок времени», частицы другой вселенной. Когда они попадают в организм, то адаптируются впитываясь в костные ткани. Перенос осуществляется всего лишь мысленным усилием. Ты должен четко представить то время, в котором бы хотел оказаться, частицы активируются. Река времени перестает воспринимать тебя, и как инородный предмет выталкивает из своего течения. Происходит прокол и ты попадаешь на другой виток временной спирали. Хочу предупредить, что переход осуществляется в телесном облике а не сознанием. Знание языков и обычаев у тебя не будет, поэтому советую изучать их заблаговременно. И ещё. Если ты не решишься принять капсулу, исход будет печален. И президент, и охранник, в которых тебя хотят подселить, долго не проживут. И последнее. Отвечу тебе за Светлану в чьем теле я пробыла некоторое время: — Да.

* * *

Таблетка проглочена, казенная подушка смята. Под тонким одеяльцем мне жарко и не спится. Наверное, это нервное. Прослушивая раз за разом запись, вслушиваясь в слова и интонации, проверяя их на зуб как фальшивую монету, я никак не мог понять, что она не договаривает. Не договаривает она, конечно, многое, но почему? Почему мое отсутствие так нужно? Убить меня я думаю, действительно не составило бы труда и вполне решало все проблемы, какие она обрисовала. Но засылать в прошлое? Значит, я что-то там, в прошлом и должен сделать. И нечто важное. Нечто такое, что ей, умеющей подселяться в сознание, и перемещаться телесно это не под силам. Загадка. Но почему она не сказала конкретно, чего от меня ждут? Или зная это, я не сделаю?

Возможно, тогда моя миссия шахида-камикадзе будет обречена на провал. Скорее всего, так. Иначе не имеет смысла скрывать от меня истинную цель путешествий во времени. И это нарочито небрежная фраза, что я могу углубляться в прошлое настолько глубоко, насколько мне захочется? Скрытый намек и явное подталкивание именно к этому действию. Что ж, если не будет другого выхода и это выход. Даже захвати я мечи у сенсея, выйти отсюда проблематично. Пуля как это не печально хоть и дура а штык молодец, но дура быстрая. И выход у меня здесь один — сдохнуть. Так или иначе, но сдохнуть. Если профессора от дел удалили, значит, он ещё нужен. Значит, затевается нечто серьезное. А моё молчание станет воистину гробовым. Не верь, не бойся, не проси. Три «НЕ» проверенных временем. А я никому и не верил, даже Светлане, то есть Даше. Просто фокус с капсулой мне понравился. И рассуждения типа: А чего мне терять? И привело к тому, что капсулу я проглотил. Но уходить сразу я не собирался, мне хотелось ещё раз увидеться с мастером. А возможно все решил голос Светланы и это её последнее: — Да. Произнесенное глухим, надтреснутым голосом, так, что меня бросило в жар.

Глава 7. Экс

«Мы готовили себе обед сами. Собственно, там и делать-то было нечего, потому что мы не работали, а жили на средства, которые выдавала нам казна: три рубля в месяц. Ещё партия нам помогала. Главным образом мы промышляли тем, что ловили нельму. Большой специальности для этого не требовалось. На охоту тоже ходили. У меня была собака, я её назвал „Яшкой“ Конечно, это было неприятно Свердлову: он Яшка и собака Яшка. Так вот, Свердлов, бывало, после обеда моет ложки и тарелки, а я никогда этого не делал. Поем, поставлю тарелки на пол, собака все вылижет, и все чисто. А тот был чистюля».

Из воспоминаний И.Джугашвили о Туруханской ссылке.(со слов Н.С.Хрущева)

На улице было совсем темно. Тьма египетская, не иначе. Если в довоенное время улицы освещались хоть светом из окон домов, где царило электричество и советская власть, то сейчас свет от свечей и керосинок на улицу проникать не хотел ни в какую. Только проходя мимо окна, можно было заметить, тусклое призрачное свечение притаившейся за стеклом жизни. Электричество без сомнения знали, и оно существовало где-то в центре, где булыжные мостовые мели бородатые дворники в тяжелых фартуках с медными номерными бляхами. Где-то там в центре, играла в ресторане музыка, и щеголи во фрачных парах подавали руки томным дамам, выходящим из экипажей. Г де-то там, ели омаров, пили игристые вина, курили сигары, танцевали фокстрот. Или не танцевали.

По крайней мере в моё время его уже танцевали. И как тут не усмехнуться, если своим временем я уже считал по привычке предвоенное время. Аргентинское танго!

Это было что-то! Это потом оно стало прилизанным, испорченным множеством ненужных движений, излишней манерностью. А тогда. Тогда, в начале. Сколько скрытой силы и страсти в скупых и строгих движениях. Справедливости ради стоит казать, что неприличным танго считалось с самого начала и было от чего. Увидев первый раз одну знойную пару я подумал, что они супруги. По крайней мере после такого, партнер как честный человек должен был на ней жениться.

Какие танцы Дуся? Подумал я, про себя. И куда это понеслись мои мысли? С ночлегом не определился. карася не доел а слюноотделение от вымышленных омаров и нежной изнывающей от жира стерляди такое, что того и гляди захлебнусь. Нет, с этим положительно что-то нужно делать? На улице ночевать последнее дело. Весна. Ночи холодные. И язву заработать от нерегулярного питания можно запросто. Я человек давно уже не избалованный и для ночлега вполне сгодился бы сеновал, а для ужина горбушка хлеба с молоком. Но мне почему-то кажется, что постучись я сейчас в первую попавшуюся дверь никто не поспешить меня принять с распростертыми объятиями и деньгами моими не заинтересуется. Очень уж не гостеприимно топорщатся частоколы заборов и лают надрываясь собаки. Впрочем, здесь в районе городского рынка должна же быть какая-нибудь ночлежка для мелких торговцев, приезжающих с повседневными, не дорогими товарами. Крестьянин там какой мясо не распродавший. Ах! Ничего нет вкуснее свежины! Когда ещё парное мясцо томиться в казанке на собственном жире с крупно порезанным репчатым луком.

— Тьфу!

Я сплюнул от обилия слюны, отгоняя заодно навязчивые мысли исходящие из глубины организма. И остановился закрутить сигаретку. Руки привычно туго скрутили сигарету, язык прошелся слева направо склеивая стык бумажки. Где-то шумели. Шумели не сильно. Явно подвыпившие голоса на улице. Может это и есть ночлежка? Определить бы где? Бытие определяет сознание, всплыла неожиданная мысль.

— Бах! Бах! Бах!

Трижды прозвучали выстрелы и бессмысленные крики вдалеке. А какие они ещё могут быть? Я имею в виду крики «Стоять!» или «Стой, стрелять буду!». Помогают они в редких случаях, когда противнику деваться некуда, когда он прижат к стенке то поднимает руки, и останавливается от безысходности. А в такой темноте, где за десять шагов не то что человека, лошадь не разглядишь, такие крики действуют как допинг, преследуемый только скорости прибавляет. А не плохо бы тренерам по бегу подсказать новые команды вместо привычных, и пистолеты раздать настоящие, результаты думаю бы резко возросли. А то застой в спорте последнее время, подумал я, о XXI веке и сплюнул ещё раз. Погоня, судя по звукам чавкающих сапог, шла в моём направлении, что мне не особенно понравилось. Присев на корточки и подпирая спиной забор, я был не особенно заметен. Сигарету же по своему обыкновению прятал в руке. Привычка такая сложилась, чтоб огонек ночью не выдавал. Снайперы по этому огоньку не одного положили, что наши, что немцы. Меж тем приближающийся топот ног говорил о том, что человек хоть и работает ногами усиленно, но выдыхается. По грязи не сподручно бегать, когда ноги расползаются. Поравнявшись с моим забором, где я угощал организм никотином. Он лихо перемахнул через него и гулко шлепнулся по другую сторону. Преследователи же отстали далеко позади. Впрочем, на их месте я бы тоже не сильно суетился. Погоня в темное время суток без прожекторов или сильных фонариков и без собак, дохлое дело. Спросите у любого из «зондер» команды, уж они в этом разбираются. Погони нет, а преследуемый почему-то признаков жизни не подает? какое-то невнятное мычание за забором.

Я поднялся.

— А..а.

Охи, вздохи? Ранили его что ли?

— Эй! Ты как там живой?

Спросил я негромко. Шевеление стихло. Любопытство не порок. Взявшись за макушки ограды я подтянулся и, сделав ногами ножницами, оказался по ту сторону забора. Собаки во дворе не было. Это я понял сразу ещё присаживаясь закурить. Редкий случай. Может хозяев дома нет? Темные окна. Темный силуэт на земле.

— Эй! — негромко спросил я у силуэта. — Ты как?

— Ногу сломал, — раздался сдавленный голос, — помоги подняться.

Назвался груздем полезай в кузов. Поймал протянутую руку и помог.

— Идти сможешь? — спросил я прислоняя незнакомца к забору.

— Спасибо. Попробую.

— А! — заорал он шагнув.

Точно сломал или сухожилие порвал, определил я по крику. Мнение о человеке можно составить и в полной темноте. Молодой парень одет был чисто, по крайней мере грязным бельем от него не пахло и спиртным тоже. Оружия при нем не было, это я тоже определил пока поднимал его бренное тело с земли. Во внутреннем кармане пиджака была книга и сдается мне, что это не библия. Не бегают за любителями библии с пистолетом по ночам.

— Вы не могли бы мне помочь? — страдальческим голосом обратился ко мне травмированный. — Тут неподалеку, на Кузьминском переулке второй дом по четной стороне, зайдите труда если вам не трудно и скажите, что я ногу повредил.

Я понятия не имел где это нынче Кузьминский переулок, но имел понятия совершенно другие. Поэтому подхватил раненого под мышки.

— Пойдем потихоньку.

— Да зачем же вы сами, там дядька Андрей у нас гостит и батюшка, пришли бы сюда.

— Глупости. Сами доберемся, — буркнул я, взваливая парня на плечо.

Молодой человек видимо никогда в такие передряги не попадал, и поэтому планы своего спасения имел весьма смутные.

* * *

Юноша каким легким бы не казался сначала, но тяжелел с каждым шагом. К тому времени когда мы добрались до Кузьминского переулка выглядели как в известной картине И.Ре-пина «Бурлаки на Волге». Не знаю как Василий, но я точно походил на фигуру переднего плана с отвисшими до земли руками. Ну помните ту, которая в шапке с ушами? Сдается мне, что уши мои тоже отвисли как у той шапки. Василий изливал свою благодарность в мои свободные уши и через полчаса я уже знал практически всё о его семье. Василий не так давно окончил гимназию и теперь сам преподавал в младших классах. Устройству его на эту работу поспособствовал батюшка Василия — Иван Аверьянович работающий преподавателем энской гимназии. Матушка его представилась уже два года как, и на хозяйстве осталась домработница Груня и младшая сестра Варенька.

Наше явление в дом за полночь вызвало переполох. Собственно всполошилась только Варвара, Иван Аверьянович был человеком рассудительным и спокойным. Зажгли свет. Электричество в доме наличествовало, что меня несказанно обрадовало. Тусклая лампочка придавленная пыльным абажуром осветила гостиную. Дом работница Груня принесла чистой воды в тазике. Чтобы стянуть сапог с распухшей ноги Василия мне пришлось его взрезать. Прощупав ногу, не смотря на охи, вздохи и возражения, перелома я не обнаружил. Кость была целой а вот сухожилие вполне и могло вспухнуть. Ногу вымыли и туго перевязали. Когда сумятица улеглась, встал неизменный вопрос о моей персоне. Подлинным именем я решил больше не называться ни при каких обстоятельствах, поэтому на вопрос главы семейства о моей фамилии, ответил прямо:

— Браузер Никита Сергеевич, инженер.

— Вы случайно не еврей? — поинтересовалась Груня.

— Сочувствующий, — ответил я.

На что Иван Аверьянович хмыкнул а Варя хихикнула в кулачок.

— Значит немец, — сделала вывод домработница.

Меня подмывало спросить а кого она больше любит евреев или немцев? Но я сдержался.

— Время позднее Никита Сергеевич, и отпустить вас в такую темень мы просто не можем. Переночуйте у нас, Г руня вам постелет.

Я пожал плечами и мило улыбнулся, мол не возражаю. Иван Аверьянович выразительно посмотрел на Груню. Та кивнула и вышла. Хозяин же задумчиво покусывал ус. Надо сказать, что обильная растительность покрывала его лицо в виде бороды и усов в духе Александра Третьего. Только когда мы спровадили Василия спать, а я разлегся на отведенной мне кровати, то понял причину задумчивости. На этой кровати несомненно кто-то спал и скорее всего Г руня. Г остевой комнаты, к стыду хозяина, у них не было.

* * *

Завтрак проходил в молчании. Деревянные сушки размачивали в горячем чае. Я чувствовал что моё присутствие тяготит хозяев и после чая собирался откланяться.

— Сушки Груня купила не свежие, — заметила Варенька и зарделась.

— Пустяки, — ответил я и добавил, — В Японии на новый год делают рисовые лепешки.

Едят их с густым соусом из бобов, а часть лепешек оставляют на рождество.

— Японцы рождество празднуют? — Удивилась Варенька.

— Надо сказать Варвара, — кашлянул Иван Аверьянович, — Что и среди японцев есть христиане.

— Так вот, — продолжил я, — через семь дней эти лепешки разбивают специальным молотком. Иначе с ними не совладать. Рис настолько клейкая и густая масса, что через неделю просто камень.

— А ножом? — спросил Василий протягиваясь за очередной сушкой.

— Ножом их колоть не принято, это все равно, что у нас на поминках вилки положить.

При слове поминки я прикусил язык. На лицо Ивана Аверьяновича словно туча нашла.

Вдовец видимо очень остро переживал утрату и одиночество.

— А вы в какой специальности инженер? — полюбопытствовала Варенька.

— Варвара! Дай гостю спокойно чай попить!

— Ничего страшного Иван Аверьянович, я уже попил. Благодарствую. Пора и честь знать.

— Ну, что вы? Посидите ещё. Груня сейчас с рынка вернется.

— Нет, нет. Засиделся я у вас. Всего доброго.

Не знаю как долго бы мы расшаркивались, но тут в дверь постучали и Варвара метнулась открывать и тут же вернулась назад в смятении. В дверной проем выдвинулась туша в жандармском мундире. Громыхая сапогами за его спиной топтались ещё двое. Луноподобное лицо жандарма украшал кровоподтек под левым глазом.

— Мещанин Твердов Василий Иванович? — риторически спросил жандарм, людоедским взглядом поедая Василия, — Здесь проживает?

— А в чем собственно дело? — развернулся к вошедшему Иван Аверьянович.

— Вы арестованы за агитацию против самодержавия и создание террористической группы с целю убийства губернатора Купидомова.

— Да что вы такое говорите! — возмутился Иван Аверьянович и вооружился пенсне вставив его в правый глаз. Солидности пенсне ему прибавило.

— У нас порядочная семья!

Я окинул «террориста» взглядом. Василий был бледен и решителен. Он поднялся из-за стола.

— Батюшка, это наговор, не верь им! Господин жандарм жаждет мести за ту пощечину, что получил сегодня ночью.

— какую пощечину? Где ты был ночью?

— Там же где всегда, — ответил Василий, — Я как вам известно провожу курсы грамоты и правописания среди рабочих. А господин жандарм ворвался туда и принялся оскорблять барышень, называя их непотребными словами. Я как честный человек должен был проучить хама!

— Так, — жандарм посуровел, наигрывая желваками, — Твердов Василий Иванович на выход!

— Он никуда не пойдет! — двумя руками Варенька обвила брата со спины.

— Жаль, что вы не дворянин! — вспылил Василий.

— А то что? — усмехнулся жандарм.

— А то я вызвал бы вас на дуэль!

От Василия так и полыхнуло жаром. Я посмотрел на него и подумал, что из таких вот личностей и получаются пламенные бойцы. Но именно такие, погибают в первом же бою. Жаль парнишку. Надо выручать. И так уже наговорил лишнего. Мог бы сказать, что из дома не выходил ногу сломал. Мы бы все подтвердили и врача бы вызвали освидетельствовать. Пусть жандармская морда потом доказывает, что именно от Василия пощёчину получил. Однако синяк получился славный, разглядывал я жандарма. И как так получилось, ведь Василий совсем не Геркулес, ручки то девичьи? Надо бы ему под второй глаз поставить для равновесия, для завершенности образа так сказать.

— Я желаю увидеть документ, подтверждающий виновность моего сына!

Иван Аверьянович поднялся. Да он был страшен. Страшен в гневе. Гимназисты думаю его боялись. Но на жандарма, которому он доставал до подбородка, впечатления он не произвел. Тот напротив, остался равнодушен, только продвинулся ближе к Василию и взял его за локоть.

— С документами вы ознакомитесь на суде.

— С какими документами?

— С показаниями барышень, — оскалился жандарм, — которые подробно описали чему их учил Василий Твердов, и к чему призывал.

— Вы не имеете право!

— Вы низкий тип! Вы заставили их оклеветать меня! — закричал Василий.

Иван Аверьянович стал на пути жандарма выводящего Василия, но второй подручный, видимо чином помладше отодвинул отца семейства как нечто неодушевленное и взял Васю под вторую руку. Под шум и крик Вареньки и плач вернувшейся с рынка Груни они вышли из дома. Я чувствовал себя каменным истуканом и предателем в их глазах. Нет, конечно, они не просили от меня помощи и не ждали её. Но я ведь мог. Мог завершить этот спектакль быстро и украсить сцену тремя телами жандармов. И куда их потом девать? На котлеты перекрутить? Поставить все семейство под удар я не мог.

Когда шаги стихли и о моем существовании все забыли я напялил фуражку на голову и быстрым шагом покинул гостеприимный дом.

* * *

Если бывают худые филины, а филин это такая птица, формой напоминающая каплю, где 90 % процентов голова, остальное хвост. Надо заметить, что значительную часть на голове занимают глаза. То Василий напоминал сейчас такую птицу, голова у него была поменьше а глаза побольше. Конечно он удивился, когда я преградил дорогу конвою, но глаза его округлились от другого, когда я провел операцию по взятию «языка». Стандартная процедура, когда нужен офицер а солдаты не нужны. Трое жандармов лежали под аркой дома на улице Михайловской, названной так в честь великого князя Михаила Романова. Собственно Михайловская была главным проспектом в городе, большинство казенных учреждений находилось на ней. Учреждения перемежались с богатыми магазинами и ресторанами, так что от обширных разноцветных вывесок пестрило в глазах. А может у меня пестрило в глазах от того, что я не очень удачно нанес удар головой конвоиру.

Череп у него оказался крепкий и сам он мужчина был не толстый, но с широким костяком. Такие, часто оказываются очень сильны и выносливы физически. Поэтому врезал я ему головой со всего маха, чтоб отключить наверняка. Теперь у меня в голове гудело. Но в целом прошло удачно. Только Василий не торопился в себя приходить.

Он как рыба открывал рот силясь что-то спросить, но у него это не получалось. Ну и не надо. Я подхватил его за руку и потащил обратной дорогой подальше от широких улиц, за-полненных праздношатающимся людом.

— Как? Как вы могли? Вы же убили их? — начал приходить в себя Василий.

— Так было надо.

— Да зачем же?!

Василий стал вырывать свою руку, но я цепко держал его за локоть.

— А на каторгу? А в ссылку за марксистскую агитацию? Ты разве не понимаешь, что они бы тебе всю жизнь сломали?

— Ну и пусть! За правду муки принять не страшно!

Ох, ты какой великомученик выискался! Подумал я, про себя. Впрочем, мучеником ему ещё предстоит стать.

— А вы просто убийца!

— Слышишь ты! — я одернул Васю за рукав и зашипел ему в ухо, — Я революционер! Беглый с каторги революционер! И вытащил тебя просто потому, что своих в беде не бросаю! Пока ты там барышням Маркса читал, я некоторых столпов самодержавия на тот свет отправил!

В душе у меня всё клокотало. До чего же бывают неблагодарны люди, каждый раз удивляюсь. Но больше всего меня бесило то, что желторотый птенец, который ещё понятия не имеет как крыльями махать летать учит. Врал я конечно самозабвенно, но не говорить же ему правду. Правду о себе. Правду, что мне нужны его связи. Его старшие товарищи, которые смогут выправить мне чистые документы, с которыми можно не только по Российской империи колесить.

— Извините товарищ Браузер, — смутился Василий, — Простите, что я так сгоряча. Неожиданно всё получилось. как я сам не догадался, что вы не инженер как батюшке представились а.

— Молчи! — оборвал я его на полуслове. Навстречу нам шли два господина в подозрительных котелках, — Мне нужен товарищ Востриков. Знаешь такого?

Василий кивнул с интересом разглядывая меня, словно только что увидел.

* * *

Не могу сказать, что план связываться с революционерами у меня был заготовлен.

Планы как правило я старался никогда не строить а действовать по обстановке. Планы, как учит практика, даже самые идеальные имели свойства рушиться как карточные домики стоило им столкнуться с действительностью. Не выдерживали они такой нагрузки. Частью из-за того, что не учитывался человеческий фактор, что люди в экстремальных условиях ведут себя совсем не так, как планом предусмотрено, а частью из-за разных форсмажорных обстоятельств или случайностей, которые предусмотреть просто не возможно. Не думал я, что судьба сведет меня с наркомом образования города Н-ска товарищем Твердовым Василием Ивановичем, осужденным по 58 статье в далеком ныне 37году. Не предполагал. Но вот в каком виде я увижу товарища Вострикова, уж совсем было удивительно. Слов не было. Может поэтому я тянул папиросы из пачки Герцеговина Флор одну за одной. А часть потому, что не накуривался я папиросами. Уж больно короткие. Скручивать же самокрутку при товарищах не хотелось. Впрочем, никто не возражал и замечаний мне не делал. По крайней мере товарищ Ольга смотрела с сочувствием. Жандармов убил, такой стресс пережил — это печатными буквами на её лице написано было. Что ж, молчаливость и нервность мне была на руку, не хотелось бы попасть впросак ввиду того, что в идейных тенденциях этого времени подкован не был. Не совсем конечно конь не валялся. Но то, что признавалось в сороковых годах сейчас было не актуально. А нервничать было от чего..

Товарищ Востриков не был закаленным в боях проверенным товарищем, гордо несшим пожар мировой революции! И честным Ленинцем и даже Сталинцем он не был. Передо мной сидел урка, примкнувший к революционным рядам по каким-то своим соображениям. Вид и манеры у него были соответствующие, только что по фене не ботал. Соображения же его были вполне очевидные и меркантильные. Востриков был бойцом и специалистом по проведению экспроприации, по грабежам одним словом. Думаю, грабить ему было и привычно и сподручно одному, но революционное прикрытие его устраивало, хотя приходилось отдавать все или почти все на нужды партии. Хотя, насколько я знал председателя облисполкома товарища Вострикова в 40году, в бедности он замечен не был.

Нервничал я ещё и оттого, что назвавшись боевиком и коллегой товарища Вострикова я автоматически попадал с ним в одну связку. Он брал меня что называется в свою команду, под своё крыло. Но мне почему-то жутко не хотелось заниматься грабежами и особенно с таким подельником, который может подставить и бросить в любую минуту.

А так же меня терзал один вопрос: А что будет если Вострикова убьют в перестрелке? Нечаянно? Шальная пуля? как изменится будущее? Может тогда не станет он председателем облисполкома, и не будет репрессирован Твердов Василий Иванович?

Арестованный как известно по анонимке, где говорилось о его связи с неким троцкистом с утерянной фамилией. Но почему-то интуиция подсказывает мне, что троцкиста того фамилия была Браузер. Меж тем старший группы «Свободная воля» Михаил Петровский, который вел в комнате разговоры на отвлеченные темы вдруг обратился ко мне.

— А как вы себе представляете устройство будущей власти?

— О какой власти вы говорите? — поинтересовался я.

— О народной власти!

— Только под руководством марксистской партии! — с воодушевлением, но без особого энтузиазма отозвался я. Да какого черта! Обозлился тут же сам на себя. Хватит! Не люблю врать без особой надобности. Революция ещё не пришла и свободомыслие не преследуется. По крайней мере в своем круге.

— Всякая власть есть насилие человека над человеком. какое бы устройство государственной власти не было образовано, оно неминуемо построится египетской пирамидой. Где верхи будут иметь всё, а низы ничего, — мрачно добавил я и вдруг усмехнулся. На душе как не странно полегчало.

— Да вы анархист! — изумился Петровский, — Бакунина читаете?

Ассоциации с фамилией Бакунин у меня были самые смутные. В голове крутились почему-то два слова — Азазель и Фандорин. Хотя я сознавал, что к анархизму они никакого отношения не имели.

— Вы я вижу глубоко убеждены в том что говорите? — спросил Петровский — Но мы же говорим о народной власти!

— Вот именно! Никогда, вы слышите меня никогда государством не будет управлять кухарка! И что бы там ни говорили и не пели на разные лады, не будет такого. Потому, что у кухарки элементарно знаний не хватит и понимание, что такое есть государство! А если как некоторым кажется её можно этому обучить, то это уже не кухарка будет а премьер министр! И жить она захочет соответственно не в рабочей слободке а во дворце и желательно в Зимнем дворце. Поскольку потребности возрастут!

— Ну почему вы так думаете?! У вас какое-то примитивное мышление, словно вы с теорией Марксизма не знакомы. Государством не будет управлять царь или царица!

Это вы заблуждаетесь! Товарищество, избранное народом товарищество будет управлять государством выражая в своей политике прежде всего интересы трудящихся!

Странно, тот запал, с которым я выступил, вдруг пропал, и на душе стало тоскливо от того неизбежного будущего, которое произойдет. И сознание того, что я не в силах его изменить. Ничто не могу изменить. Глупости и ошибки неизбежны как продразверстка с продналогом. Скучно быть пророком. Я знаю их будущее но не знаю своего.

— Вы знаете что у всех народов есть легенда о золотом веке?

— ?

— Так вот в Индии говорят, что каждый рожденный человек принадлежит к определенной касте шудра он или кшатрий. Но высшая каста была брахманы — мудрецы.

— Деление на касты людей дикость и средневековье!

— Дайте договорить! — оборвал я товарища Ольгу, — Брахманы осматривали ВСЕХ, слышите ВСЕХ!Новорожденных и решали слугой он родился, или господином и был золотой век. Потому что каждый занимался тем к чему был пригоден. Но золотой век кончился, когда брахманы захотели чтоб их дети тоже оказались брахманами. Именно поэтому любая власть обречена быть просто властью. Надеюсь я понятно объяснил?

Я с ожесточением смял папиросу в пепельнице. Болото какое-то, сумрачно подумал я. Очевидных вещей не понимают. Или притворяются, что не понимают. Послать их к чертям собачьим, что ли? С уголовниками и барыгами отношения честнее, товар-деньги-то-вар. Бывают конечно подставы, ну тут уж как повезет. Но товарищ Петровский так за здорово живешь отпускать меня не собирался как руководитель ячейки он просто не мог позволить, чтоб последнее слово было не за ним.

— Товарищ Никита, можно я буду к вам так обращаться? — уточнил Михаил готовясь к долгому диалогу. — Вы вообще про коммунизм слышали? У меня создается такое впечатление, что теория вам не знакома.

— Оставьте свои теории для немецких пивных, они там и рождались. А послушайте голос разума или хотя бы то, что я вам говорю.

Надо ли говорить, что мои слова восприняли в штыки. Даже Ольга, хозяйка явочной квартиры отодвинулась, хотя не так давно питала ко мне симпатии. А уж как Михаил в лице изменился. Но со своим лицом он совладал, а вот Василий смотрел на меня словно я в церкви на икону плюнул. Но я не дал им опомнится, и продолжал.

— Вы знаете почему загнулась французская коммуна?

— Так было много предателей и провокаторов! — Ответил Михаил с показным безразличием демонстрируя полицейский наган, который он держал в руке под столом.

— Вам никогда не говорили, что тыкать пистолетом в живот незнакомому человеку неприлично? — Спросил я усмехаясь. — Не уже ли вы увидели во мне провокатора?

— Очень может быть, — так же равнодушно ответил Михаил, — Устроить одному из наших людей побег, чтоб потом под видом своего проникнуть в ячейку. На такие фокусы охранка горазда.

— И что? — полюбопытствовал я, откидываясь на спинку гнутого «венского» стула с очередной папиросиной, — Жандармов всегда убивали? Не уже ли вы думаете, что они своими людьми пожертвуют?

— А вот это мы сейчас и проверяем, — спокойно ответил Петровский, — С минуты на минуту должен прийти гонец с известиями. Может вы для Василия цирк устроили?

— Так на мой вопрос почему коммуна развалилась вы так и не ответили? А почему «Утопия» Оуэна невозможна? Или положим «Город солнца» Томаза кампанеллы? Вам я вижу невдомек?

— Я не собираюсь отвечать человеку экономически безграмотному, — неожиданно желчно ответил Миша играя желваками, — Вы на курсы Василия сначала походите.

— А потому, — оставил я его колкость без внимания, — что придуманы эти системы для муравья а не человека. Не для человека со всеми его пороками и недостатками, коим нет числа. И коммунизм хоть и более детально разработан но так же не дееспособен как и предшествующие системы. Человек это такая скотина, которая любое идеальное учение низведет на нет. Среди коммунистов всегда найдутся сребролюбцы и подлецы.

— Да Вы мизантроп! — пафосно произнесла Ольга стряхивая пепел в пепельницу, — Чистки рядов нужно периодически устраивать. И о создании идеального человека разговор отдельный.

— Да где же вы наберете столько Маугли, которым человеческие пороки и слабости были неведомы?

В комнату вошел Степан, отлучавшийся по понятному теперь делу, и сняв пыльную кепку что-то зашептал Михаилу на ухо.

— Ты уверен? — спросил Михаил, скосив на меня взгляд.

— Вот те крест! — перекрестился Степан с серьезным видом, — Сам покойников в морге видел.

То, что товарищ Степан перекрестился, развеселило меня сверх меры, и я неожиданно для себя и окружающих рассмеялся.

— Успокоились? — спросил я, — А теперь я пожалуй пойду. Накурено тут у вас и скучно.

— Как это пойдете? — опешила Ольга.

— Ножками, время обеденное а у меня в желудке вторые сутки кишка за кишкой гоняется. Михаил смутился, Ольга застыла в нерешительности, только товарищ Востриков Алексей Архипович оскалился в улыбке. Да Василий растеряно озирался на старших товарищей, силясь прочесть по лицам: как же ко мне следует относиться?

* * *

— А как вы относитесь к половой революции? — спросила хозяйка квартиры.

К тому времени она уже разрумянилась и непослушные волосы завязанные на затылке в гнездо слегка растрепались. Пряди волос падали на лицо. А румянец ей шел, подумал я, налегая на картошку. Квашеная капуста тоже неплохо акцентировала сорокаградусный напиток. А вот ситцевый сарафан совершенно не подходил. Я конечно понимаю, что эти хождения в народ обязывают. Обязывают так же скрывать, что товарищ Ольга пусть и захиревшего, но княжеского рода. Обязывают остатки своего наследства тратит на поддержание нужд партии. Несчастная по сути женщина, неудавшаяся личная жизнь.

А тут как ни как при деле. Иногда чувствовать себя нужной единственный смысл бессмысленного существования.

— Это знаете как у одного адвоката спросили, как он относится к половым извращенцам.

— И что он ответил?

— Просто отношусь..

Немая пауза и робкие смешки.

— И всё же, Никита, — сверля меня взглядом спросил Петровский, — Вы так и не ответили к какой группе революционеров принадлежите? каких взглядов придерживаетесь мы уже уяснили. Но что общего у вас с революционным движением, если в построение коммунистического общества вы не верите? Кто вы? Анархист? Эсер?

— Общего у нас то, что я против любой власти и в данный момент мне с вами по пути.

А то, что я не верю в коммунизм ещё не означает, что его не стоит попытаться построить.

— Браво! — Ольга захлопала в ладоши, — Я всегда верила, что товарищ Михаил кого угодно убедит в своих взглядах!

— Вы мне льстите, — Михаил смутился, но по нему было видно, что лесть эта бальзам на сердце. — С товарищем Никитой ещё нужно поработать, поскольку представление о марксизме у него какие-то превратные и сумбурные.

Алкоголь действовал на меня умиротворяющее, и я снисходительно смотрел на окружающих. Пусть тешат себя видимостью выигранного спора. Я уже вдоволь накричался, когда мы как два быка орали друг на друга с Мишей поднявшись за столом.

Что впрочем и хорошо. Выпустить пар иногда надо. Ведь свои мировоззрения я никогда и никому не высказывал.

— А где тут? — обратился я к Алексею Вострикову намекая на отхожее место.

— Пойдем, — подмигнул он, поднимаясь из-за стола. Спустившись со второго этажа особняка Ольги Воронцовой мы повернули налево.

— Да вот здесь, — открыл дверь Востриков и хлопнул меня по плечу.

— Ну, здравствуй Ронин! Ну, и кличку ты себе выбрал. Что не признал? Оно и понятно я тогда мальчонкой был на подхвате, а я вот тебя сразу узнал.

* * *

Я так привык удивлять других, знать об их будущей жизни, быть неким пророком и провидцем, а сам блуждать в потемках, что признания Вострикова были для меня громом среди ясного неба. От удивления я растерялся, и моё молчание было красноречивей всяких слов. Мне ничего не оставалось как сделать вид, что ничего необычного не произошло. И по возможности выспросить всё о моем прошлом пребывании здесь, не вызывая подозрений. Притвориться страдающим амнезией, значит сыграть на руку Алексею. Он тогда такого может наплести, что и не поймешь, где правда, а где вымысел.

Попробуем сыграть втемную. Главное сейчас его не перебивать и узнать как можно больше. Но пока меня терзал главный вопрос о моем участии или не участии в событиях 1914года. Значит, я опять возвращался сюда? Почему? На фронт не попал, а если попал то почему вернулся? Вопросы в моей голове не стояли очередью, а как рабочие в день получки у винно-водочного магазина, лезли по головам друг друга.

— Я вспоминал про тебя Ронин, думал ты осел где-нибудь и если каторгу не топчешь, то остепенился и в законе. Люди говорят Палыча пощипали. Думаю, кто такой рисковый появился? А тут ты. Сам пришел. Ты хоть понимаешь что тебе уходить надо? Тебя теперь и блатные искать будут, и фараонов ты крепко разозлил. Только зачем тебе эти политические? Это Петровскому ты можешь лапшу на уши вешать про идеи. Нужно то что тебе от них конкретно?

— Это хорошо Леша, что ты понимаешь, мне уходить надо, — я похлопал Вострикова по плечу. Странно это, если учесть что сейчас он старше меня лет на десять, — И нужны мне документы чистые, и не просто чистые, а чтоб комар носа не подточил. Сделаешь?

— Сделаю, только и ты Ронин мне помочь должен.

— Чем?

— Мне на дело послезавтра идти. С салагами этими.

— какое дело?

— Экс. Да слышал наверное, политические так гоп-стоп называют.

— Ты то зачем с ними связался? — с укоризной посмотрел я на Лешу. — Одному не проще?

— как зачем? Ты мне в детстве все уши прожужжал чтоб я в двенадцатом году нашел Петровского и вошел в его ячейку?

Предчувствия меня не обманули. Чувствовал я, что неприятности будут от Вострикова проистекать, но чтоб такие. Вот уж сюрприз за сюрпризом! Настроение мое резко испортилось и в висках застучало. Это наверное водка не качественная, подумал я, о внезапно нахлынувшей головной боли. Ей, Богу! Бежать надо с родного города куда глаза глядят. Пока не повстречал тут человека, которому приказал в прошлом меня пристрелить в этом времени, чтоб не мучился от вопросов, ответы на которые знаю только я в прошлом. То есть я в будущем, живя в прошлом. Фу! Точно водка паленая. Свихнуться можно.

* * *

«Население нужно сократить в половину, никаких прививок, никакой гигиены, только водка и табак!» Цитата из речи Гитлера о политики Германии на оккупированной территории сама собой всплыла в моей голове. Обезвоживание организма + никотиновая интоксикация, кого угодно в могилу загонят. Рассол с утра неплохо, но состояние было неважное. Голова впрочем не болела, хотя поспать мне толком не дали. С утра я кое-как вырвался в город. Нужно было побыть одному и как следует подумать. Вышел из дома я под предлогом осмотра места будущей экспроприации. В сопровождающие мне дали Ольгу. Ход не плохой, проверенный практикой. Супружеская пара на улице очень редко привлекает внимание филеров и патрулей. Помню Сашка «Гусь» по фашистскому тылу нагло так прогуливался раненого вермахта изображая в купе с подружкой Изольдой Рубшите. Изольда была родом из Прибалтики, но немецкий язык знала как родной. как патруль на встречу так они целоваться. Солдаты какие бы не были наши или немцы, но что такое любовь и мужская солидарность знают. Поэтому либо поворачивали в другую сторону, либо делали вид, что парочку не замечают. И все проходило хорошо, пока не нашлась какая-то сволочь. Из сексменьшинств, не иначе. В общем, пропали они.

Неспешная прогулка с Ольгой по центру города доставляла одно удовольствие. Товарищ Воронцова держалась с достоинством. Ничто не напоминало в ней вчерашней болтушки. Маленькая шляпка с вуалью дело её интересной и загадочной. Хотя я раньше не находил ничего загадочного в куске марли на лице. И совершенно не понимал очарование «Незнакомки» работы Крамского. Ну сидит себе дама в пролетке с каменным лицом? И чего спрашивается? Но когда воочию, когда прозрачный газовый платок смягчает черты лица, размывает облик, скрадывает недостатки и эмоциональную выразительность. Вот эта неопределенность и придает загадку и очарование. Шарман! Шарман! Конечно если б на ней остался тот ситцевый сарафан, никакого шармана не было бы и в помине. Но одета она была соответствующе. Жакет темно синего бархата очень гармонировал со всем остальным.

Над моим обликом тоже поработали. Темный мундир неопределенной службы сидел на мне как влитой. Пуговицы на нем оказались для форсу, а застегивался он на крючки. Жаль только, что аигути под ним было не спрятать, да и револьвер бы оттопыривался. Но на удачу в доме нашлась старая трость, принадлежащая видимо отцу Ольги. Судя по её изношенности и потертости князь не расставался с ней до своих последних дней. С начало её носил по прихоти моды, затем видимо опирался как на костыль. Что ж в умелых руках и листок бумаги оружие.

Прогуливаясь по центру города я и в самом деле производил рекогносцировку местности, отмечая двери домов, количество постовых попавшихся по дороге, закоулки и возможные пути отхода. Улица не так пестрела от вывесок, как показалось мне прошлый раз. Скромные, без кричащей рекламы были вывески. «Колбасы», «Галантерея», «Бакалея» и в таком духе. Государственные учреждения ничем особенным помимо двуглавых орлов не отличались. Только одно заведение поставило меня в тупик.

На софе возлежала восточная женщина если б не кальян рядом с ней и золоченая надпись: Высочайше Утвержденное Товарищество табачной фабрики С. Габай. О назначении заведения можно было и не догадаться. Вот значит какой эффект табака? Курнул и перед тобой уже женщина. Значит врут архивы, подумал я, добирался и до нашего городка Самуил Садукович Габай, вернее его приемники. Во время Русско-Турецкой войны табак здорово подскочил в цене и караимы начали возить табак из Крыма. И так у них это не плохо пошло, что в скором времени они основали несколько фабрик. «Ява» и «Дукат» переживут революцию и успешно будут существовать при советской власти, подумал я.

Хватит травить организм!

— Ольга, скажите, могу я угостить вас мороженным? — задал я совершенно невинный вопрос. — Найдется на этой улице такое лакомство?

— Да, что вы. Зачем? — смутилась Ольга.

Вот уж не поверю, что это скромность. Кокетство, не более. Давеча на счет сексуальной революции меня пытала с пристрастием. А тут, что вы. кафе «Лакомка» оказалось по пути и как нельзя кстати через дорогу напротив банка. Банк был мелкого пошиба судя по скромным и мелким надписям «Останин и сыновья». Хотя всё могло быть наоборот.

Не всегда богатство бывает показным.

Пока Ольга ложечкой пробовала мороженное, я смотрел в окно на здание банка.

Нет. О завтрашнем ограблении я думал меньше всего. А думал я, о товарище Вострикове 1882 года рождения, круглом сироте, и ученике сапожника. О том, что вот нашелся человек, который был для меня сейчас предсказателем моей будущей жизни. Но толку от этого было чуть. Ничего конкретного из него я не выжал. Знал одно, относился он ко мне не плохо и мне доверял, значит с таким человеком дело иметь можно до поры до времени. Значит всякая случайная пуля в товарища Вострикова попасть не должна.

Мне в будущем зачем-то остро понадобится, чтоб он примкнул к группе революционеров под руководством товарища Петровского. Только, если это так важно, почему я не передал сам себе весточку по течению времени? Ведь это так просто? В определенном историческом месте, которое существует достаточно продолжительное время сделать тайник и предупреждать самого себя от ошибок.

Стоп! как я мог забыть? Ну конечно. мой многострадальный корявый клен. Лет ему много и возможно дупло существует. Это надо проверить и сегодня же, завтра времени не будет и может быть поздно.

— Ольга, вы простите меня, но мне срочно нужно в одно место? А вы отправляйтесь домой. Давайте я возьму вам пролетку?

Ольга выразительно посмотрела на меня и только открыла рот, но предупреждая её вопрос ответил:

— Не волнуйтесь, я не собираюсь сбегать. Часа через два я вернусь.

— Извозчик! — крикнул я, выскочив на улицу.

* * *

Трясясь в пролетке по булыжной мостовой, я чувствовал пятой точкой каждый камешек. Поэтому меня подмывало отцепить окаянную телегу и ускакать верхом. Но я сидел на пружинном, обтянутым кожей диванчике, осматривался по сторонам, прислушивался к ощущениям. Что изменилось? Что-то очень сильно изменилось.

каждому путешественнику знакомо, то пьянящее чувство свободы, которое охватывает человека в незнакомом городе. Где его никто не знает, где он не связан рамками привычного существования. Где у встречного поперечного нет о нем никакого сложившегося мнения и стереотипа. И ты можешь начать жизнь заново, стать другим человеком, не опасаясь того, что знакомый тебе человек подойдет и скажет чтоб ты возвращался в привычный ему облик. каждый раз перемещаясь в прошлое родного города я как бы открывал его вновь. Город и люди уже были незнакомые, но все же что-то родное и знакомое оставалось от прежнего. Теперь же после встречи с Востриковым я ощущал себя как алкоголик наутро с полной потерей памяти. Любой незнакомый мне человек мог обвинить меня во всех смертных грехах и мог оказаться прав. Человек из прошлого был из моего будущего. Нет. Страха не было. Я верил в себя, что ничего такого, за что мне было бы стыдно я не совершу. И к неожиданной смерти я был готов, как учил Синмен сан. Но некое душевное неудобство, словно ходишь в тесных ботинках и от этого приходится поджимать пальцы, не давало мне покоя.

Глава 8. Тело камня

Однажды некий князь спросил Мусаси: "Что есть "тело камня?" Мусаси ответил: "Пригласите, пожалуйста, моего ученика Тэрао Риума Сукэ". Когда появился Тэрао, Мусаси приказал ему убить себя, вспоров себе живот. Когда Тэрао уже собрался зарезаться, Мусаси остановил его и сказал князю: "Вот — тело камня".

Запись в "Тэрао ка Ки", хрониках дома Тэрао

— Да простит учитель моё любопытство, — вежливо поклонился Иори, — О чем вы пишите? Синмен сан не ответил, а лишь кивнул следовать за ним. Скинув дзори[7] в прихожей, мы прошли с сенсеем в комнату для письма. Створка отъехала в сторону и с замиранием сердца я вошел следом за мастером. Рукописи. Черная тушь и белая бумага. Иероглифы тайными знаками усеявшие бумагу, постепенно в голове складывались в живые картинки Вот два буси с мечами. Вот армии схлестнувшиеся в сражении. Вот победитель и побежденный. Вот пояснение почему победил один и проиграл другой. Но это не учебник фехтования, почувствовал я. В нем нет описания приемов и ложных выпадов. В нем лишь описание духа воина, каким он должен быть, чтоб быть победителем. И ещё..

От волнения я скользил по надписям силясь понять чего здесь не хватает, что ещё должно быть? Что-то важное, что ускользнуло от моего понимания. Нечто весьма ценное, что учитель не просто говорил и показывал. А даже обучил этому меня, и я исполнил это сам не понимая как, а спросить ещё раз стеснялся. Но описания не было. А может и было, просто невозможно вот так пробежавшись по свитку понять все значения и смыслы написанного. Неоднозначность иероглифов была пугающей. Так например структура знака «би» состоит из двух символов. Символ «барана» и пиктограммы — «большой».

Если вас назовут «бараном» то стоит призадуматься не отрезать ли говорящему язык, или не прав ли он? Но если сенсей назовет своего ученика «большим бараном» оскорбляться не стоит. Потому что в своем соединении они имеют значение — как громадный, большой, незаурядный, редкий талант. Но если речь идет об искусстве то значение может варьироваться как «изящный», «художественный», «эстетичный» и т. д.

С поклоном я вернул учителю свиток.

— Сенсей ещё не дописал книгу? — уточнил я.

— Дописал, — с улыбкой сказал сенсей, — тебя видимо смутило некая незавершенность?

Я долго думал над этим, — продолжил сенсей предложив сесть свободно, — Нельзя. Нельзя многие вещи описать, потому что они за гранью слов и понятий. Это как легкий запах с моря доносимый утренним ветром, как тень от дерева, которая не похожа на дерево. Всё

вроде бы так, но есть нечто, ускользающее от анализа разума. То, что мы называем интуиция, прозрение. То, что пришло к тебе когда ты сражаешься с повязкой на глазах.

Но все это может прийти. Главное я написал про дух воина, дух победителя. Обладая сильным духом человек обязательно станет победителем.

— А смерть? — робко спросил я, — Разве смерть в конечном итоге не побеждает всех?

— Нет ничего позорного в смерти в бою. Все мы смертны. Но можно быть мертвым и не побежденным, а можно жить мертвым. У каждого есть выбор.

— А говорят, что лучше быть живой собакой, чем мертвым львом?

— Это поговорку придумали трусы, — насупился Синмен сан, — Мертвый лев остается львом. А собака собакой. На слабого нападает, пред сильным стелется по земле. Настает время Иори когда ты наймешься на службу к дайме. Не все правители мудры одинаково. В поисках заработка не нанимайся к первому встречному. Ищи правителя достойного.

И будь ему верен как меч. Будь верен данному тобой слову, будь верен. Но прежде всего будь верен избранному тобой пути.

— Пути воина. — Подытожил Иори.

— Дорог много, ты можешь быть художником, торговцем, кузнецом, земледельцем но у всех этих дорог должен быть корень «гэй», ведь чем бы ты не занимался это должно быть «гэйдзюцу» (искусство). Возделываешь ли ты землю, строгаешь ли доску, куешь ли меч, помимо того, что ты оттачиваешь движение и совершенствуешь свое тело.

Ты познаешь жизнь и людей. Ведь, как ты уже понял, чтобы победить противника с одного удара надо знать его сущность. Угадать сходу кто он и на что способен. Но для этого нужно знать жизнь. В жизни много дорог, но путь один — совершенство. И если тебе не по пути с хозяином ты волен честно предупредить его об этом и уйти. «Падений семь, подъемов восемь».

— Но разве к ронинам не относятся как к бездомным собакам? Когда каждый его может пнуть безнаказанно. Разве ронины не призираемы всеми настоящими буси?

— Со дэс нэ, — кивнул сенсей, — в твоих словах есть доля истины. Но есть в этом отношении самураев к ронинам и привкус зависти. Ведь ронин, не смотря на все недостатки не обустроенной жизни, — Свободен! Правда и то, что часть ронинов составляют те самураи, которые не воздали последнюю почесть хозяину.

Учитель видимо имел в виду сепуку. Синмен сан в задумчивости потер подбородок.

— Но учти быть ронином, это ещё одно испытание, через которое должен пройти самурай. Не все проходят его достойно. Ты должен знать чем займешься став свободным. Я сам прошел этот путь не раз. И не жалею об этом.

Иори промолчал, и я тоже. Было известно, что скитаясь ронином Синмен сан был художником и писал картины подписывая их Нитэн «два неба», так называлась стойка воина с двумя мечами, изготавливал искусные цубы, работал плотником, охранял купцов путешествующих с товаром, и сам был купцом.

Я опять пережил миг тьмы непроглядной и непролазной. Хоть я испытал её уже не раз у меня складывалось ощущение абсолютного небытия в тот момент. Именно эта тьма ассоциировалась у меня с переживанием смерти. Дарья Дмитриевна бес сомнения удивилась, что я не сбежал, не покинул свою камеру и этот мир этой же ночью. Но когда утром меня привели в лабораторию на её лице ничего нельзя было прочесть. Она уже знала. Знала потому, что тревоги не было, и меня не искали. Может это и не входило в её планы. Но входило в мои. Я собирался ещё разок пообщаться с мастером и поговорить с Дарьей по душам, расставить все точки над i.

* * *

— Так, — скучно констатировал Юрий, — все прошло как обычно. Идем на обед. После обеда попробуем провести вторую фазу опыта.

Сотрудники потянулись к выходу. На меня никто не смотрел. Оно и славно. Скрепка подобранная мной со стола спрятана между указательным и безымянным пальцем. Охранник Сергей, сегодня это Сергей, мужчина средних лет с синей щетиной от самых глаз отлучился за обедом для меня. А я остался в лаборатории один, прикованный наручниками к скобе агрегата. Спокойный такой мужик Сергей, мне его даже жалко. какой-то он затюканный, бессловесный, не удивительно что даже до прапорщика не дорос. Нет в нем гибкости и подхалимажной жилки. Гоняют его все кому не лень то за сигаретами, то за чаем. А он только тяжело вздыхает и топает выполнять этакий «Голлем» местного изготовления. Не удивлюсь, что он био-робот. Очень уж вздыхает запрограммировано. Присев на краешек стула, я постарался сесть так, что руки мои не сильно попадали в камеру. Сделал вид, что потираю левую руку натертую наручником.

Свернуть из скрепки некое подобие буквы «Г» плевое дело, только вот одной рукой это трудно поэтому прикрываю руки головой, словно решил спать лечь.

Использовать «песок времени» решаю только в крайнем случае, когда другого выхода не будет. Очень уж не нравиться мне необратимость процесса путешествия во времени. Назад вернуться в то время, которое уже посетил я не смогу никогда. А что же остается? Вперед к динозаврам? Эти зверюшки меня никогда в восторг не приводили. И увидеть их никогда не стремился. Куча мяса и зубов. И все жрут друг друга. Тоже мне зрелище!

Вы в нашу бухгалтерию загляните, тот ещё серпентарий.

Слегка провернув крючок скрепки против часовой стрелки я нащупал упор и слегка надавил. Наручник мягко ослабил железную хватку. Не соврал Петруха, вспомнил я сокамерника. Так, значит совсем снимать не будем а оставим на одном зубце, чтоб в случае чего руку просто вынуть.

Открылась дверь и громыхая ботинками вошел Сергей неся перед собой разнос с обедом. И что у нас на обед? Рис? Суп рисовый и гуляш с гарниром. Дайте угадаю, с одной попытки гарнир — рис. Точно! Они что из меня японца решили слепить снаружи и внутри? Недоумеваю я. Впрочем такие мелочи меня на самом деле не занимают, я как всегда прячусь от главных проблем занимая мозг ничего не значащими мелочами. А занимает меня, что значит — «вторая фаза»? какой сюрприз меня ждет? Если он мне сильно не понравится, буду уходить. Так или иначе уходить. Пусть они вооружены.

Но лучше пуля чем сумасшествие и жизнь животного в психушке.

Константин Сергеев он же Юрик вошел в лабораторию возбужденно потирая руки.

— Ну? Все в сборе? Все готовы?

Очень мне его оживление не понравилось. Очень уж напоминало оно возбуждение престарелого импотента перед просмотром порнографического фильма. А «Юрик», словно учуяв запах мыслей, прямиком направился ко мне.

— Значит, так дорогуша, сейчас попробуй сосредоточиться. Сгруппировать свою личность и сознание так, чтобы ни на минуту. Ты слышишь меня? Ни на секунду не терять свое «эго» в чужом сознании. Ты меня понял?

— А что это вы мне тыкаете? — Невозмутимо спросил я, — Мы с вами свиней не пасли и на брудершафт не пили?

Юрик изумленно посмотрел на меня, словно увидел говорящую рыбу.

— Ты!..Вы не умничайте! А слушайте, что вам говорят! Если не хотите повторить судьбу своего соседа Васи!

— Пети, — поправил я.

— Что?

— Пети, — повторил я.

— Неважно! Пети, Васи. Но, чтоб все прошло хорошо для тебя..

Я выразительно посмотрел на Юрика.

— Чтоб для вас всё прошло хорошо, постарайтесь собрать всю волю в кулак. Понятно?

Мне было понятно. Дарья напряженно смотрела на меня, и за спиной Юрика шевелила губами. «Уходи!» Читал я бес труда. Но демон противоречия толкнул меня на обратное.

— Я все понял. Поехали!

* * *

В замешательстве я пробыл долю секунды, но информация обрушилась на меня как цунами. Образы и воспоминания чужой жизни давили снежной лавиной, сминая, стирая мое я, как тряпка стирает запотевшее окно. Сжигали как песчинку в огне печи. Ещё секунда и я потонул бы в чужом сознании, потерялся. Зрение уцепилось за некий кусочек реальности и я остался. Всплыл вцепившись взглядом в руки. Мои руки, догадался я. Только были они в морщинах и мелких шрамах, словно неумелый повар шинковал лук всю свою жизнь а ни разу мимо руки не промахнулся. Но руки эти не дрожали. Хотя в сердце жило предчувствия скорой кончины. И разум четко предвидя конец, хотел совершить нечто в последний раз. Старческие, сморщенные руки перебирали дорогие для сердца вещи и предметы. Вот они раскрыли расписной футляр в виде тубы для чертежей и извлекли на свет картину. Матовый рассеянный свет проникал в комнату через окно.

Руки развернули картину накрученную на валике, украшенном с обеих сторон рукоятками из красного дерева. Это — какемоно, определил я вид картины, традиционное панно на особой бумаги из рисовой соломки, наклеенной на тонкую ткань. На панно черной тушью нарисован старец, он стоит на краю скалы опираясь на меч и смотрит в долину. А за его спиной вершина горы поросшая соснами. Старик нарисован мелкими но решительными мазками. Он практически силуэт, в котором смутно угадывается кто-то знакомый. Но его эмоциональное состояние выражено очень четко. Он — уходящий, достигший своей вершины, смотрит в долину как на пройденную жизнь и в нем нет ни обиды, ни сожаления, ведь за его спиной молодые сосны тянущиеся к небу. Его ученики.

С левой стороны вертикальной вязью в скорописной манере лаконичная надпись, которую можно перевести как «Мертвые живым глаза открывают» и подпись Нитэн.

Матерь божья! Я чуть картину не выронил. Они меня в учителя вселили! Но руки не дрогнули, я не контролировал тело как это было с Иори, не стал симбиозом, а поселился где-то на задворках сознания.

Руки меж тем бережно свернули картину, положив её назад в футляр. Затем уверенным движением руки открыли скрытую в стене нишу и извлекли бронзовый кругляш и кинжал. Пальцы нежно и трепетно прикоснулись к цветкам сакуры покрывшим цубу. каждый лепесток каждая тычинка были не то, чтобы видны и выпуклы и точны в своем изображении, словно они были живые только застыли в металле. На другой стороне цубы была надпись, два вырезанных в бронзе иероглифа. Смысл надписи от меня ускользнул, был он неожиданно несерьезен и вызывающ одновременно. Словно молодой буси, выигравший один поединок, похваляется что он непобедим. Вольно перевести это можно было как «благородный бродяга». Я конечно утрирую, но противоречивое словосочетание звучало для японского слуха дико, как для русского «непьющий бомж».

Что видимо и вызвало улыбку сенсея.

Вот и всё, что у меня есть, думал сенсей, разглядывая свои сокровища. Все знаки и символы моей жизни: Цуба, сделанная мной по молодости лет. Последняя картина. И аи-гути, подаренный мне дайме Кумамото, в знак того, что отпускает меня со службы на отдых. Из всего этого имеет ценность только моя книга. Её будут читать и изучать ставшие на путь воина.

Мастер подошел к стене и отодвинул створку, открывая вид на заходящее солнце. Окунаясь где-то там за горизонтом в море оно окрасило горизонт нежным розовым светом. У подножия горы были видны крыши домов с загнутыми вверх углами.

Мастер сидел в вольной позе наслаждаясь красотой неба и вечерними звуками цикад.

Внезапно желание смерти притаившееся где-то в затылке стало набирать силу.

Я затравленно оглянулся. Это не было похоже на шепот Сергея Викторовича, на брюзжание Юрика. Это не было похоже на голосовые команды, которые я всегда игнорировал а именно желание, желание принесенное извне но настолько всеобъемлющее, граничащее с вожделением. Что каждая клеточка организма потянулась к нему. Жаждало его исполнения, дрожало в предвкушении.

Разум пришел в ужас, сознавая к чему нас толкают. Но сознание помутилось.

Сердце забилось в бешеном ритме. Кровь прилила к голове. Я уже не различал Розовой ли это закат, или это полопавшиеся капилляры в глазах окрасили мир красным. Правая рука выхватила аигути, заткнутый за поясом, и, воткнув его в левый бок, рывком вспороло живот до самой грудины. Ужасная боль очистила разум. Наваждение разом пропало. Но сенсей не раскаивался, не сожалел. Его сознание восприняло это как должное, как порыв души. Встретить смерть воином. Я же раскаивался, что не поверил Дарье и не ушел вовремя. Свет мерк в глазах очень быстро. И мы умерли.

* * *

— Да. Так точно. Вторая фаза испытания прошла успешно. Спасибо товарищ генерал. Служу отечеству!

Радостный оживленный голос, который меня так раздражал. Может я пришел в себя только ради того, чтобы прекратить это сладостное поскуливание, исходящее от Юрика. Он несомненно уже дырку в мундире сверлил под орден и пагоны под звездочки дырявил. Дешевый авантюрист! То с чашками чехарду устроил, то самурая зарезаться заставил.

А ведь для самурая это как раз поступок естественный, тем более на склоне лет. Фигляр! Мысли яростным вихрем пронеслись в голове, пока створки саркофага открывались.

Яркий свет ударил по глазам. Я прищурился.

— Молодец! — сказал Юрик и осекся.

Я вытащил свою левую руку из наручника, и шагнул к Юрику. В правой руке я держал аи-гути, и с него капала кровь.

— Парень не дури! Брось нож!

— Щас! — процедил я сквозь зубы. Меня словно жаркой волной накрыло. Время остановилось. По крайней мере мне так показалось. Люди были не люди, а недоделанные роботы. Они двигались очень медленно. Очень. Так, что охранник Сергей ещё не достал пистолет я уже достал Юрика. Он ещё пытался зажать рукой шею, а Вадим уже лежал уткнувшись лицом в стол. Я перепрыгнул через стол, и, выбивая пистолет из руки охранника, вогнал аигути ему подмышку. Незнакомец, с невыясненным именем и прошлым, пришедший на смену Сергею Викторовичу так и остался невыясненным, теперь уже одноглазым трупом. К дверям рванул Леха, но я подсек его по дороге мягко отправив отдыхать на полчаса как минимум. И по пути закрыл дверь. Дарья оцепенела и прижалась к стене.

— Ну? — спросил я, только сейчас заметив, что запыхался и время продолжило свой бег.

— Боже! Зачем? Зачем ты это устроил? Я же просила тебя уйти ещё вчера?

— Я не хочу уходить неизвестно куда и неизвестно зачем. Пока ты не скажешь зачем я вам понадобился и кому ВАМ?

— Я же всё сказала?

Даша дрожала. Её мутило от вида крови и от моего вида тоже.

— Ты не сказала ничего. Меня твои ответы не устраивают. Если не хочешь присоединиться к сотрудникам на полу, ты должна ответить!

— Ты угрожаешь?

— А что мне остается? Мне надоело быть подопытным.

В двери забарабанили, видимо поступил сигнал с пульта наблюдения. Ведь я сильно не шумел и выстрелов не было.

— Откройте! Откройте!

— Там все трупы!

— Ломайте дверь под мою ответственность!

Гулкие удары по железной двери у меня ничего кроме раздражения не вызывали.

— Не тяни время! Отвечай! Кто послал и зачем?

— Я из будущего, не очень далекого будущего, — Даша прикрыла ладонями лицо. — Там всё плохо. Нас осталось совсем немного.

— Кого нас?

— Не перебивай! Людей! И будущего больше нет! Мы заглядывали вперед на пятьдесят лет и не обнаружили ни одного человека на всей планете. Ни одного! ИР просчитал варианты ветвей времени и по одной ветке ещё возможно развитие. Эту ветвь должен создать ты.

— как? Кто такой ИР?

— Искусственный разум. А как не знаю. Это сложно.

— Объясняй!

В дверь уже не стучали её пилили. Противный звук абразива впивался в уши. Плохо, подумал я. Времени совсем не остается.

— А если он ошибся ваш ИР? И что я должен делать? Сами не пробовали?

— Нельзя, — Даша замахала головой, — мы все просчитываем. Всякое изменение, только усугубляло положение. Есть одна вероятность, очень малая но есть, что ты случайно поможешь.

Дверь заскрипела под давлением и слегка согнулась образуя щель сверху. Видимо верхний навес спилили.

— как? Говори быстрее! как?!

— Не знаю! ИР только просчитало вероятность, а что именно не знаю!

Дверь рухнула и в лабораторию полезли личности в камуфляже.

— Уходи!

Крикнула Дарья и неожиданно быстро коснулась губами моей щеки.

И я провалился. Это было похоже именно на падение в бездну.

* * *

Наверное мне было плохо от падения. Высоты как таковой я не боялся, но это было иное. Ощущение именно бездны от словосочетания «без дна». Дух не захватывало, душа просто отрывалась от тела, трепетала как тряпка на ветру. А может это исконная генетическая боязнь ада? Не знаю, есть ли он, но такое падение бесконечное и беззвучное кого угодно с ума сведет. Уши заложило, так, что кроме непрерывного гула и биение собственного сердца я ничего не слышал. А может это была иллюзия? И когда я потерял счет времени, время остановилось. Удара не было, падения тоже, я просто оказался в лесу. Но от неожиданности, а может по инерции я неловко дернулся и упал на траву меж деревьев.

Ветки какого-то куста больно давили на ребра и спину. Но подниматься я не спешил.

Я смотрел на небо над головой. Небо, разбитое на голубые клочки частыми ветками куста. Вершины деревьев укоризненно качались от ветра. Березы! Обрадовался я, как будто знакомого встретил. Значит не обманула Дарья. Я в другом мире или времени, когда этот лепрозорий, в котором я провел последние два месяца, ещё не построен. Что ж, всё к лучшему. В этом лучшем из миров.

Но почему во рту солено от крови? И на душе горечь сожаления? И не радует теплый вечер и березовая роща, в которой я оказался? Люблю березы. Они чем-то напоминают мне женщин — вечно нарядные то зеленые, то золотые с праздничными белыми стволами. Но когда их много не люблю. Темный лес получается. Солнце ещё не ушло за край, а в лесу уже темно.

Может горько оттого, что я потерял близкого мне человека? Синмен сан ушел по моей вине. И хоть он мне не отец и родственник, но как бы я хотел иметь такого отца.

Отца у меня не было. Помнил я своего отца лет до пяти, когда вечерами он читал мне Маугли Р.Киплинга. А в шесть лет я уже читал сам. Первой книгой был Робинзон Крузо. Прочитал я книгу за день и был потрясен тем, что 28 лет жизни Робинзона можно пересказать за один день, и уместить в одной книге.

Отец мне больше не читал. Я конечно виделся с ним на кухне и у телевизора, но он жил своей жизнью, в которой мне места не было. И когда мне было пятнадцать он ушел от нас. Мама сильно переживала. А я не мог понять, чего тут переживать? Ведь в моей жизни ничего не изменилось. Хотя чувство горечи и легкой ущербности было. Было когда какой-нибудь приятель рассказывал как он ездил на рыбалку с отцом, или как возился с ним в гараже, чиня что-то в семейном автомобиле.

Ветки все сильнее впивались в бока. Но я не торопился вставать. Я знал, что стоит мне подняться и жизнь опять погонит меня. И я опять буду бежать петляя и кружась как заяц, путая следы. А мне надо было подумать. Определиться с тем что случилось, как к этому отнестись, и построить планы действий на ближайшее время.

Последние события были уж больно фантастические. От супергероев меня всегда немного подташнивало, как от приторного торта, слишком уж они правильные. Но не от правильности подташнивало а оттого, что мужик с фигурой Аполлона имеет мозги пятилетнего ребенка, что он прямолинейно туп и жив только благодаря своей патологической везучести. Не хотел никогда быть таким. Даже в детстве. Но как мне удалось положить несколько человек за несколько секунд я не знал. Это невозможно было объяснить. Ну, допустим, спортом я занимался с детства, но ниндзя не был. Фехтовал не плохо, не более того, ведь до кандидатского минимума не дотянул. А тут такое..

Такое преображение в мгновение ока бывает только в сказках. Сидел Илья Муромец тридцать лет на печи, сидел себе, сидел и вдруг как раззудись плечо, размахнись рука!

Одно дело пацанов в парке палкой погонять, и совсем другое ножом по горлу.

Убивать никого и никогда мне не приходилось, кроме комаров на своем теле. Но ужаса от произошедшего я не испытывал. Все это осталось где-то в другой реальности, где устраивают эксперименты на людях, где не знают жалости, где жизнь ничего не стоит. Вот и я ни о чем не сожалел. Было и прошло. Только тяжесть в затылке, словно у меня там большая шика. Да на животе что-то тяжеленькое лежит, да резинка на штанах скручена, что в бок впивается. Приподняв голову и осмотревшись, я обнаружил на поясе в завернутом крае штанов ножны от кинжала и четырехлепестковую цубу[8].

* * *

Темнело быстро и я чтоб не замерзнуть в своей «демисезонной» больничной пижаме шел быстрым шагом. Хотелось бы бегом, но босиком по лесу сильно не побегаешь. В подошву впиваются безобидные на первый взгляд камешки и невидимые колючки. Пригород — безошибочно определил я по состоянию леса.

Лес был загажен. Да и где он не загажен? Может быть где-нибудь за три тысячи километров где и «ныне дикий тунгус» не встретишь до сих пор пустой бутылки, консервной банки, рваного пластикового пакета. Но и этот лес, в котором бродил я, не смотря на запущенность и пакостные следы человека был полон жизни. Жизнь эта бурлила, щебетала, посвистывала ястребом, каркала вороной, трещала сороками.

Подойдя до зарослей ерги, я увидел синий пластиковый пакет и понял, что в зарослях кто-то есть. Пакет не был признаком присутствия, но взглянув на него лишь миг, я почувствовал это. Пакеты были раскиданы кругом. И за моей спиной, и на поляне, что справа, и на той, что слева. Они торчали запутавшиеся в вершинах кустов и у корней. Прибитые ветром, припорошенные листвой вперемешку с битыми стеклом и пластиковыми бутылками пакеты нагло выглядывали из под лесного дерна.

В кустах кто-то был и ждал. Я сделал шаг и чуть не отпрянул в сторону. Из кусов ерги выпорхнули заполошные серые комочки и полетели через поляну направо. Куропатки. Я проводил их взглядом с сожалением. Крупненькие. И сглотнул, скорее инстинктивно, чем от голода. У мереть от голода в лесу осенью может только ленивый. Шиповник, яблоньки дички, грибы. Осень пора урожая и всякая живность набивает брюхо этим урожаем впрок. Подойдя к дичке я с ленцой стал обрывать краснобокие ранетки.

Зажевал несколько, наложил в подол пижамы, и двинулся дальше. Дальше ранетки тоже росли, но были уже не живые, битые морозом. Странно, отметил я про себя. Заморозков вроде не было? Или были? В десяти шагах друг от друга яблони, а такая разница? Дальше я стал присматриваться к деревьям внимательней. Впереди стояла яблонька вся облетевшая с красными сморщенными сухофруктами на ветках. Следующая яблонька или не яблонька? Плоды как китайский рис, удлиненные. Может это барбарис? Раскусил один на пробу. Кислая ранетка обыкновенная. Но вид у неё? Мутант. Странно. От чего бы это?

Прислушиваясь к лесу, я шагал дальше, огибая пни в поисках опят. Впрочем, их не заметить трудно. Веселые, рыжие как лисица, солнечные опята были видны издалека.

Росли они дружной образцово-показательной семейкой. Удачный пень и ужин обеспечен. С одного пня обычно собирали ведро. А ведро это полный казанок жареных. В юности, когда мы ходили с другом по грибы, наткнулись на поломанную молнией березу. Остов березы был метра четыре. Опята росли доверху. Мы с Серегой срезали пока могли дотянуться. А потом он залез ко мне на плечи и срезал остальные. Получилось два полных рюкзака. Пришлось возвращаться назад. Больше собирать грибы было некуда.

Где сейчас Сергей? как он? Пролезая сквозь густые заросли, я все пытался разглядеть либо холм со звериной норой, либо овраг. Я не знал в каком я времени. Может ушел я не далеко? Может я все ещё в своем времени, только сместился в пространстве? Преследователи мои наверняка не сидели на месте и мне срочно нужно было место для ночлега и желательно под землей. Чтоб не попасть под «всевидящее око». Спутник, конечно, давно запеленговал мой инкод. Но пока я двигаюсь, координаты меняются. А ночью надо отдохнуть спокойно. Отодвигая рукой ветку шиповника, я на мгновение остановил свой взгляд на ней.

Было на что посмотреть. На конце ветки висела обычная красная ягода, а вот в пятнадцати сантиметров перед ней шиповник цвел. Два распустившихся цветка и один бутон. Да, уж. И чего это с природой делается? Сентябрь месяц на дворе.

Привычно трещали сороки. Когда сзади вдруг затрещало и заухало. Я подобрал ветку покрепче и спрятался за широкий ствол дерева. Что-то трещало и тяжело дышало топая по звериной тропе, тяжело вминая в дерн сухие ветки. Через некоторое время появилось оно.

Широкое, высокое. С красным исцарапанным от веток лицом, покрытым шишками от укусов насекомых. Лицо, несмотря на укусы, широко и потно улыбалось. Типичный грибник определил я. Типичный жадный грибник, поправился я. Если нормальный человек понимает, что в лесу помимо одежды и сумы необходимы свободные руки. Ветки на пути убирать, через заросли перебираться, от мошки отмахиваться. То жадный грибник думает только о том чтоб побольше унести. А как это ему придется нести, он не думает. Вот и сейчас это чудище с рюкзаком выше головы набитым грибами и двумя необъятными баулами бегемотной рысью перло по лесу.

— Дядя, ты конечно извиняй, но мне нужны ботинки, — сказал я выходя из-за дерева с палкой наперевес.

Грибник опустил баулы на землю и не спеша вытер красное исцарапанное лицо носовым платком в клеточку.

— А то! — произнес он утираясь.

— Извини, говорю мужик, но мне нужны ботинки! — напустил я на себя грозный вид.

— А то! Они всем нужны, — согласился мужик, кивнув испитым лицом, — А ты кто? Чего в пижаме по лесу бегаешь? Поди муж вернулся не вовремя? А?

Мужик хохотнул и улыбнулся отчего лицо сразу прорезали борозды морщин. Лет пятьдесят, определил я навскидку, этому лицу с седой недельной щетиной.

— Нет. Я псих беглый!

— Не похож! — отрицательно закачал головой грибник.

Тоже мне Станиславский! Верю, не верю мне тут устроил! Но что делать? Зла у меня на него не было? Не мог я вот так запросто ни в чем не повинного человека ограбить, убить. Не мог. Я скорее замерз бы, но убивать невинного человека, пусть даже безымянного алкоголика, выше моих сил. Это я понял сразу. Поэтому и вид не мог сделать внушительный и пригрозить как следует. Вот если б он сам напал и угрожать начал.

— Зябко? — поинтересовался грибник, осматривая моё больничное облачение.

— А то! — в тон ему ответил я, меня и в самом деле уже пробирало до костей.

— Пойдем, тут недалеко. Сумки донести поможешь, а я тебя приодену.

Мне сразу полегчало, что проблема разрешилась сама собой. Подхватив обе сумки я пошел за дядей Мишей, как представился грибник, к деревне. Деревня была рядом.

Метров через двести из-за деревьев прямо перед нами донеслись звуки проходящего поезда.

— Дядя Миша, а как деревня то называется?

— Сам ты деревня, — непонятно на что оскорбился грибник, — У нас не деревня а Станция! Поднял он к небу указательный к небу. И небу стало страшно. Палец был грязный с обломанным ногтем.

— А станция то какая?

— Железнодорожная, — удивился он, — Ты хлопец и впрямь без памяти? Сортировочная станция у нас. Сороковая.

При слове Сороковая коленки у меня не то, что стали ватные, но как бы завихляли. Было такое ощущение, что они теперь как у кузнечика, могут и в другую сторону согнуться.

С замиранием сердца я все же осмелился и спросил:

— Дядя Миша а ты случайно не знаешь Лазареву Екатерину Дмитриевну?

— Тю! Бабу катю что ли? как не знать, знаю. А так ты кем ей доводишься?

Доводился я ей праправнуком, но говорить это дяде Мише было нельзя. Все совпадало!

Я попал в этот мир задолго до своего рождения и значит бояться и опасаться пока во всяком случае нечего.

— Да друга моего бабушка.

— Это Димки что ли?

— Ну.

— Так он давно уехал, в Сибири где-то живет.

— Да знаю. Только я вот. С поезда меня выкинули спящего, — начал на ходу выдумывать я.

— Что делается то! — Возмутился дядя Миша обернувшись на меня, — Так тебе в милицию надо!

— Надо, — согласно кивнул я, сознавая, что с органами мне связываться никак нельзя.

Они мою сказку быстренько проверят на вшивость и выяснится, что никто из проходящего поезда не выпадал. Да и вообще я не существую.

— Но мне бы одеться сначала.

— Так баба катя тебя и приоденет! От Димки может какие вещи завалялись, да от младшего её что найдется.

Дядя Миша смерил меня взглядом видимо прикидывая чьи вещи подойдут. Мне стало неудобно. Хороший человек, а я на него с палкой, хорошо хоть аигути не достал. Совсем не хорошо бы получилось.

* * *

Подошли мы к домам с той стороны, что выходят на лес. Протащили ноги через горы золы и мусора. Помойная была сторона, а не лицевая выходящая на центральную дорогу.

— Баба катя! — позвал грибник открывая калитку.

На другом конце двора у другой калитки стояла пожилая женщина и смотрела на пыльную дорогу, по которой изредка проезжали автомобили. Женщина словно закаменела телом. Она пристально смотрела на дорогу и мыслями была далеко отсюда, поэтому окрика не слышала.

— Дмитриевна! Принимай постояльца!

Встрепенувшись от повторного крика она обернулась и в замешательстве посмотрела на нас. Не нас она ожидала увидеть. Сбиваясь и нервничая я все же рассказал свою легенду. При упоминании о Димке она оживилась и повела меня в дом. О дяде Мише сразу забыли. И он пропал, потопав со своими баулами дальше. Баба катя засыпала меня вопросами о Диме. Сведения о жизни Дмитрия у меня были мифические и отрывочные, о его жизни моей матери было известно мало. И я говорил, что знал с её слов, а порой импровизировал. Но с каждой минутой врать мне становилось все более невыносимо. Но слава богу расспросы утихли. Открыв фанерный шифоньер катерина Дмитриевна вытащила китель с черными погонами. На погонах желтели две буквы «ТФ».

— Это вот Сашин остался как он с армии пришел, примерь?

Китель был мне мал с первого взгляда, но другой одежды мужского покроя в шифоньере не наблюдалось.

— А что это «ТФ»? — спросил я просовывая руки в короткие рукава.

— Тихоокеанский Флот. Хоть Саша море увидел..

— Баба катя а это правда, что вы из Севастополя? — спросил я, вставляя ногу в штанину брюк, вспомнив семейное предание.

— Димка рассказывал? — улыбнулась бабушка.

— Да.

— Пойдем, покажу. Ой, нет прости ты меня старую, ты ж голодный наверное?

Пойдем на кухню, я пирожков нажарю. Тесто ещё с утра завела. Ты только сынок погоны оборви, а то патруль документы затребуют. Подожди сейчас лезвие дам, да и нитки убрать надо.

Баба катя захлопотала вокруг меня, как вокруг новогодней елки. Пагоны были спороты, нитки вытащены. Я ел обжигаясь очень горячие и вкусные пирожки с ливера. Что такое ливер я не знал, но пирожки были безумно вкусные.

— Баба катя а как вы здесь оказались, если из Севастополя? — продолжил я интересующую меня тему.

— После войны. Документов не было на дом, да и вообще не было. И из соседей никого не осталось подтвердить, что жила я там. А Севастополь город закрытый, пограничный.

— А ваши родственники?

— Родители и сестра погибли при первой же бомбежке. Во двор бомба упала. Брат Павел в 45ом под Берлином погиб.

Да, все было так, как рассказывала мне мама. Муж бабы кати моряк, участвовал в обороне Севастополя. Попал в плен, был в концлагере, бежал, партизанил, присоединился с отрядом к войскам и погиб при взятии Праги. Его отца в 41 г. расстреляло гестапо. Младшему брату прапрадеда повезло больше. Комсомолец, подпольщик, попал в Бухенвальд и дожил до светлого дня, когда наши войска освободили всех узников. Но после войны прожил недолго, здоровья уже не было.

Размешивая сахар в стакане чая я рассматривал мельхиоровый подстаканник весь в растительных узорах, с серпом и молотом посередине.

— Кушай Игорек, кушай, не стесняйся, вот с картошечкой пирожки горячие!

— Спасибо баба катя, а что же вы сами не едите?

— Да я сытая, да и с картошкой не очень люблю.

— А чего так?

— После войны не люблю я картошку.

— Понятно, одной картошкой питались, — кивнул я.

— Не было картошки. У немецких казарм картофельные очистки собирали и ели.

Мне стало неловко, я бес памяти умял пирожков десять.

— А хочешь я тебе Севастополь покажу?

Баба катя оживилась. Я даже заподозрил, что она каким-то шестым чувством признала во мне родственника. Уж слишком по-доброму, по-родственному она ко мне отнеслась. Да нет, не может быть. Просто одинокая старуха. Дети выросли и разлетелись кто куда. А она осталась одна в пустом доме, где единственной памятью о сыне остался армейский китель и альбом фотографий. Я прошелся по дому. Стараясь запомнить каждую мелочь. Большое дерево в бочке — фикус. Этажерка со старыми книгами. «Зверобой» Фенимора Купера, Граф Монтекристо Дюма, Уэллс, Беляев, Адамов «Тайна двух океанов». Боже мой! какие издания были?! А вот и знакомая уже сейчас довольно потрепанная книга Вальтера Скотта «Ричард Львиное сердце». Она единственная из всех дожила до нашего времени.

А это что? Я опешил. «Мастер и Маргарита» 1957 года издания. Быть такое не может! Ведь издавать его массово стали в 80ых годах прошлого века? Однако! Было такое издание! Было!

Меж тем баба катя выдвинула ящик комода и извлекла на свет альбом.

Тяжелый, в обложке обтянутой синим плюшем, с металлической накладной надписью Севастополь. На первой же открытой страницы незнакомые лица из далекого прошлого смотрели на меня вопрошающе строго.

— Вот это я молодая с сестрой. Это мои родители. Отец Лазарев Дмитрий Максимович и мама Васса Борисовна.

— А кто они были? — спросил я вглядываясь в усатого мужчину лет тридцати в фуражке.

— Отец был инженером в порту. А мама на хозяйстве.

— А вот это мамин брат, — указала бабушка на смуглого красавца, — Самуил Маляр. В 1905 году он уехал в Америку.

Челюсть моя отпала. Вот это новость! Украинская, русская, польская кровь плотно сплелись в славянской дружбе в моем роду. И тут на тебе! В неё затесался некий Самуил!

Ну бог с ним. Меня живо интересовала другая легенда и я решил её проверить без промедления.

— Скажите Екатерина Дмитриевна, а почему вы остались на своей девичьей фамилии после брака? И потом её младший сын взял?

Баба катя задумалась. Ей наверное только сейчас в голову пришло, что в гостях у неё не её любимый внук Дима, и не сын Саша а незнамо кто. И что такой вопрос я в принципе задавать права то не имел. Дело это сугубо личное, интимное. А для незнамо кого я слишком хорошо осведомлен.

— Да потому, что я последняя в роду.

— Значит это правда, что адмирал Лазарев Михаил Петрович ваш дед?

— Прадед, — поправила Екатерина Дмитриевна.

Некая отчужденность наступила, словно незримая стена выросла. Для Екатерины Дмитриевны ещё свежо в памяти было то время, когда в анкетах была графа — происхождение, и другая пометка кроме как — пролетарское в ней не приветствовалась.

Но, что сказано, то сказано. Проклиная себя за излишнее любопытство и длинный язык я поднялся.

— Спасибо за все баба катя, я пожалуй пойду. Где вы говорите участковый живет? Мне ж теперь без документов никуда.,- замялся я, — вот к нему пойду заявление напишу.

— Вот сынок, — баба катя поставила видавшие виды кирзовые сапоги, тоже видимо от формы остались.

Пока я надевал сапоги она вышла и вернувшись сунула мне в карман мятую бумажку.

— Да не надо!

— Надо сынок, возьми. Тебе ж до дома добраться надо. В город приедешь телеграмму дашь родителям, чтоб не волновались и денег выслали.

— Спасибо баба катя!

Я неловко обнял полную, невысокую бабушку чмокнув его в полоску лба выступающую из под легкого ситцевого платка с розочками.

Выйдя из калитки я пошел в указанную сторону к участковому. Отойдя на приличное расстояние по дороге, я свернул на обочину и оглянулся.

Баба катя застыла у калитки в той же каменной позе. Она все смотрела и смотрела на пыльную дорогу, по которой изредка проезжали грузовые машины, поднимая медленно оседающие тучи пыли. А она все ждала когда приедет рейсовый автобус из города. Ей от калитки очень хорошо было видно автобусную остановку. И может быть именно этим рейсом приедет Дима или Саша, Татьяна или Валя, а может с далекого Ленинграда приедет Юра. Приедет хоть кто-нибудь из её детей и внуков. Но никого не было. А она так стояла и летом, и зимой, и весной, и поздней осенью.

У меня защемило сердце. Тело камня с плачущей душой. Теперь я точно знал отправителя тех непонятных телеграмм, собравших всех детей у бабы кати в 80году. Текст во всех телеграммах был одинаков, лаконичен и прост: «Приезжай к маме».

Глава 9.канитель

Есть люди, в которых живет Бог. Есть люди, в которых живет Дьявол. А есть люди, в которых живут только глисты.

Ф. Раневская

Стемнело. Мы пили чай на кухне. Мы это княжна Ольга, домработница Пелагея и ваш покорный слуга. Престарелый конюх и истопник Тимофей ушел к себе. Я пил чай, крепко заваренный как любил, и дуя в большую кружку, размышлял на разные отвлеченные темы. Вот как же все-таки странно устроен человек. Вот скажи я сейчас Ольге, что равноправие граждан первостепенная задача человеческого мироустройства, и она проголосует за это не раздумывая. Но скажи я ей, что поскольку мы равны, то её очередь мыть посуду и топить печку. Возмущению её не будет предела. А может она согласно кивнет и станет у плиты. Но рисковать я не буду, не до истерик мне сейчас. Нужно хорошенько выспаться и продумать завтрашний день. Хватит и сегодняшних переживаний.

Примчавшись в заветный сад в пролетке, то громыхающей по камням, то вязнущей в грязи. Нет. Пожалуй, вязнущей в сырой, напоенной влагой от талого льда и снега, весенней земле. «Грязь» это то, что оставляет после себя человек. Фанерный чемодан болтало на ухабах вместе со мной. Книги гулко бились в стенку чемодана, как заключенные на пересылке. как будто догадывались о своей судьбе. Я решил от них избавиться, потому как читать мои бесценные книги времени у меня нет и не будет. А тащить их с собой дальше в прошлое не благоразумно.

Старый клен с дуплом, служивший мне в сороковых годах тайником, я не нашел. Видимо он был слишком молод. А может окружающая растительность столь разительно отличалась от будущего, что я просто не там искал? Но зато я набрел на скалу выпирающую из земли. Не знаю откуда берутся такие камни в совершенно неожиданных местах. Г ор вокруг нет? Скальных пород тоже не замечено? Но иногда такие вот каменные булыги в несколько тонн весом и размером два на три метра и в рост человека встречаются. Ученые говорят, что их принесло ледником в ледниковый период. Не знаю. Не уверен. Поживем, увидим. Знаю одно, эта булыга стояла тут в 39ом году, однажды блуждая я набрел на неё. Значит в ближайшем прошлом вплоть до ледникового периода она тут и будет. И главное это более надежное и приметное место, чем недолговечное дерево. Воткнув у подножия камня лопату, я улыбнулся, вспомнив лицо извозчика.

Не иначе он подумал, что я клад пошел закапывать. А вы бы что подумали? Если подвозите человека в лес с тяжелым чемоданом и лопатой, и человек этот просит его не ждать и пролетку отпускает? Воткнув лопату пару раз в землю я раскаялся.

Нет, это совершенно бессмысленно! Книги сгниют и испортятся в сырой земле вместе с чемоданом. Откапать их в прошлом я не смогу? Так зачем сеять бессмысленные парадоксы? Кто их найдет и когда? По большому счету они ведь никому не нужны.

Значит сжечь. Но рукописи не горят, вернее горят хорошо там всякие свитки из папируса, сгорают целые библиотеки, если их предварительно облить горюче смазочными материалами, но спалить толстые плотные книги от спички, выдирая по одному листу? Занятие варварское. Честнее будет похоронить. Приуныв, я продолжил углубляться, пока вместе с комом земли не выбросил некий легкий кирпичик, звякнувший об лопату. Жестяная коробка из под чая. И чего бы ей тут делать? Раскрыв коробку я обнаружил одинокий патрон от охотничьего ружья 12калибра. Патрон был легкий и залитый со стороны пыжа воском. Выковыряв воск и пыж я обнаружил полоску бумаги, на которой чернилами было написано..

— Никита, а вы всегда такой угрюмый? — спросила Ольга.

— Не всегда.

— Скажите, а вот жандармов вы не первый раз убиваете?

— Допустим, — сухо ответил я. — А как вы собираетесь революцию устраивать? Вы даже не представляете сколько крови прольётся.

— Значит вы террорист, — сделала неожиданный вывод товарищ Воронцова. — А с Борисом Савинковым вы не знакомы?

— Лично нет, но кое-что читал.

— И как вам «Конь бледный»?

— Замечательное произведение! — улыбнулся я, — Особенно мне понравилось эта его фраза:

«Труп полулежал, опираясь рукой о камни». Посмеялся от души. А все эти его душевные страдания террориста, бред полный. Человек либо делает то, что считает правильным и ни о каких муках совести не может быть и речи. Либо не делает, и по этой причине спит спокойно. А убивать и мучится, это садомазохизм какой-то. Лицам с неустойчивой психикой не рекомендую вообще никуда лезть.

— Никак не могу понять почему вы так жестоки! — вспылила Ольга.

— Если б я не был жесток, я бы не выжил. Если б я не был добр, то не заслуживал бы права на жизнь.

— А скажите жалость вам хоть знакома?

Из меня положительно делали чудовище. Но все это не потому, что княжна на самом деле меня таким считала. Просто она желала, чтоб я начал оправдываться и показывать себя с другой стороны. Все любопытства ради. Подыграем.

— Не жалею, не зову, не плачу. Всё пройдет как с белых яблонь дым. Увяданьем осени охваченный я не буду больше молодым.

— Хорошие стихи! — оценила Пелагея, вытирая тарелки.

— Да что ты понимаешь в поэзии! — одернула её Ольга, — Вот Игорь Северянин гений! Вы не находите?

— Не нахожу. И пожалуйста не надо на меня так смотреть. На вкус и цвет товарища нет. Человек может быть гением, его даже могут признавать как гения, говорить о нем как о гении. Но когда он сам так о себе заявляет, это по меньшей мере не скромно. И портит мое мнение об этом человеке.

— Я с вами категорически не согласна! Г ений выходит за рамки, норм морали, и он может себе позволить такое сказать!

— Я с вами тоже, — добавил я улыбаясь, — не согласен. Время позднее нельзя ли мне удалиться и поспать минут шестьсот.

Ольга поднялась из-за стола чтобы проводить меня до опочивальни. Вид у неё был недовольный и рассерженный. Наверное оттого, что последнее слово осталось не за ней.

И то, что я не оценил «Громокипящий кубок» модный в этом году.

* * *

Этой ночью мне приснился удивительный сон. Сну, впрочем, я не особо удивился. Говорят удивительные сны часто сняться на новом месте. Но с некоторых пор места ночлега у меня зачастую новые. Правда и то, что это не всегда барские хоромы.

Но иногда стог сена летом лучше сырой подушки и влажной простыни. И даже горящие дрова в камине не спасают. Мне хотелось подтащить кровать поближе к огню, но она или корни пустила или была просто не подъемной. Поэтому я провалился в тяжелую дрему лишь слегка пригревшись в постели.

Тьма. Мрак без единого проблеска света. казалось свет как таковой вообще не существует, настолько густой была тьма. Лишь серые горошины, точнее мелкий бисер чуть заметный во тьме из-за своего внутреннего чуть заметного свечения. Я знал, что вокруг каждой из горошин мечутся ещё более мелкие почти невидимые частицы спутники. И я сжимал бисерины вплотную друг к другу, сжимая зубы от напряжения,

лишь воля моя сдерживала их от разлёта в разные стороны. Пускал спутники горошин по замысловатой траектории так, что невозможно было понять какой горошине он когда-то принадлежал. Я строил кристалл длиною в 108 см, одна грань которого сходила на нет.

10 атомов, девять… восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два и наконец один. Тяжело, немыслимо тяжело строить в длину и ширину одновременно, имея лишь одну опорную точку. Вершина кристалла тоже должна была заканчиваться одним атомом. Я уже знал, что это будет, и близок был к завершению. Последний атом свяжет всю конструкцию намертво, кристалл станет стабилен, электроны завяжут всю конструкцию стискивая такие непослушные горошины ещё ближе друг к другу. Когда он будет готов, пожалуй не найдется сил способных его разрушить, а если найдутся, если он потеряет хоть пару атомов гибель кристалла станет гибелью многих.

— Утро доброе, — сказал я сам себе, отрывая голову от подушки. Сон покинул меня, но какая-то часть продолжала прерванную работу. Грань кристалла входит в контакт с поверхностью птичьим клином, свиным рылом тевтонских рыцарей, и раздвигает более разряженную поверхность. камень как бумагу. Тьфу! какую бумагу?! камень он даже не заметит, как паутинку. Здравствуй Меч Кладенец! Раз махнёшь, и все в штаны наклали!

Вот так и рождаются сказки. Интересно в соннике есть какое никакое толкование? И я хмыкнул представив, что бы сказал по поводу этого сна Фрейд, про 108 сантиметров. Лезвие будет почти не видимо, точнее остриё, пока его толщина не достигнет молекулярного размера, а это примерно сантиметра полтора невидимости. У стороннего наблюдателя создастся впечатления, что меч ещё не донесли а преграда перед ним разваливается сама. Только почему я разбитый и уставший словно всю ночь молотом работал? А с Востриковым мне сегодня нужно разобраться, подумал я наспех одеваясь и приводя свою одежду в порядок.

* * *

— А диспозиция наша такова, — развернул карту города Петровский, — значит, по прибытию поезда инкассаторы получают на вокзале груз и движутся следующим маршрутом. Вот сюда и сюда..

Повел пальцем по карте Михаил.

— Сколько человек охраны?

— Четверо. Два конника спереди и два конника позади кареты. До банка они движутся по центральной улице. Улица широкая. Перехватить здесь не получиться. Предлагаю под видом посетителей зайти в банк и подождать их приезда. В банке всего два охранника. Вы уберете их перед началом.

— А почему вы решили, что деньги будут заносить с парадного входа? — полюбопытствовал я. — Такие операции чужих глаз не терпят?

— А черный вход будет загорожен внезапно поломанной телегой, — подмигнул Петровский, — там у какого-то крестьянина колесо отлетит. Переулок там узкий и придется карете разворачиваться.

Изображать крестьянина с телегой будет товарищ Степан судя по косоворотке и залихватскому кепи, сообразил я.

— Зачем разворачиваться? Может и взять их в этом узком переулке.

— Спрятаться там негде, — проронил слово Алексей, — они нас ещё на подъезде увидят, и стрелять начнут, а карета развернется.

картина предстоящего сражения была удручающая. Четыре жандарма сопровождения, два вооруженных инкассатора, + у извозчика может ствол оказаться, +два охранника в самом банке, + обязательный ствол под канцелярскими папками у администратора зала. Телефон и связь с жандармским управлением есть обязательно. При начале перестрелки какая-нибудь канцелярская крыса или сам хозяин банка начнут звонить. Если учесть, что управление от банка в 15минутах ходьбы (это я вчера проверял), то верхом они здесь появятся через пять минут. Очень понимаю нежелание товарища Вострикова лезть в эту мышеловку.

— Кому принадлежат деньги? — спросил я просто так, ввиду отсутствия других мыслей.

— А какое это имеет значение? — резонно заметил Петровский. Но на вопрос ответил, — Деньги придут из Москвы для Демидовского завода.

Был такой завод в нашем городе, и считался местной достопримечательностью. Хотя если подумать, империя Демидовых таких заводов понастроила в своё время по всей России. Имея карт-бланш от императорского двора грех было не развернуться. Лично на меня же эти строения из темно-красного кирпича цвета запекшейся крови, наводили тоску. Было в них что-то фундаментально мрачное и безрадостное, не смотря на качественность постройки, разумности в планировке и функциональности. Такое же впечатления производили на меня костелы в Прибалтике и Германии. «Дома Господа» мрачные и безжалостные как святая инквизиция, не то что наши веселые церквушки с золотыми искрящимися на солнце куполами. Одно слово, вернее два — Православие!

Совершенно не к месту вспомнился анекдот, но скорее всего это мозг мой выкинул фортель ввиду бесперспективности ограбления. И я рассказал его присутствующим:

«Подходит молодой прихожанин поющий в церковном хоре к батюшке и спрашивает:

— Святой отец, а почему в католическом храме поют под фисгармонию, а мы поем без аккомпанемента?

— А потому отрок, что талант не пропьешь, а фисгармонию как не фиг делать».

Анекдот был не к месту поэтому присутствующие лишь хмыкнули. А у меня родилась идея.

— Не наведаться ли в гости к управляющему завода? — спросил я, — И аргументировано попросить его, чтоб деньги с вокзала привезли в кассу завода, а не в банк. Незнакомых людей он может и не принять. Но если к нему пожалует человек в сутане просящий пожертвовать деньги на нужды храма.

— Авантюра, — скептически хмыкнул товарищ Михаил.

Востриков наоборот оживился.

— А что? Сутану я хоть сейчас организую.

— Времени нет, — отмахнулся Петровский.

— Поезд приходит в семь вечера, сейчас только девять утра. Если подсуетиться, то может выгореть. И к тому же если это Р… — Алексей запнулся взглянув на меня, — Никита возьмет на себя, должно получиться.

Жаль, что именно это я не могу сказать про тебя Алексей, подумал я о Вострикове. В записке написанной самому себе из прошлого, было всего две строчки. «Никому не верь. Забери документы у Вострикова!» Петровский удивленно посмотрел на Алексея.

«С каких это пор товарищ Востриков проникся таким доверием к товарищу Браузеру?» Печатными буквами было написано на лбу Михаила. Печатные буквы мелькнули и умчались бегущей строкой. Вслух Михаил произнес другое:

— Рад, что взаимопонимание и чувство локтя в наших рядах крепнет.

Чувство локтя было в области печени. Именно туда я ласково толкнул Лешу, чуть не назвавшего меня другим именем.

* * *

Борода хоть и короткая у меня имелась, но стриженая бородка не окладистая поповская.

Да и голый череп в образ не вписывается, к тому же шрамы на нем кое-где имеются. Если в тридцатые насчет шрамов я ещё мог отшутиться, что беляки саблями порубили, то теперь это было излишне приметно. Влезая в церковное одеяние меня смутил один аспект. В случае если придется делать ноги раздеться не просто. И с поднятой рясой пятками сверкать будет занятно. Если подрясник был почти в пору, то ряса оказалась великовата. Было такое ощущение, что носили их разные люди.

От подрясника здорово несло потом, что меня нервировало. Единственная радость — в широких рукавах как нельзя кстати помещался аигути, ножны которого я прибинтовал к руке. Бороду взятую на прокат из гримерной театра завязали на затылке, прикрыв завязки париком. Облачаться мне помогал товарищ Степан, сведущий в церковных обрядах и порядках. К своему удивлению я узнал, что Степан одно время прислуживал в храме и даже хотел идти на дьякона. Но что-то там не срослось. Заключительным аккордом облачения стал наперсный крест, большой массивный, серебряный. На обратной стороне креста я прочитал: «Образ буди верным словом, житием, любовию, духом, верою, чистотою». Крест насколько я знал, был у попа как табельное оружие выдавался при рукоположении один раз в жизни.

— Вы это. батюшку не того? — спросил я у Степана.

— Господь с тобой! Грех на душу не возьму!

— Сперли что ли?

— Не.

— А как?

— Да батюшка когда пьяный азартный очень, вот в карты и продулся.

— И крест на кон поставил? — не поверил я.

— Да, не. Крест сняли когда он уже пьяный спал.

* * *

Время близилось к обеду. Весеннее солнце лупило в макушку. Чтоб камилавка не наезжала на глаза и не висла на ушах под донышко подложили полотенце. Пот лил градом. Мне так и хотелось снять её и утереться полотенцем. Но я стоически терпел и дабы не уронить престиж шел важно, неторопливо, мельком поглядывал на шедшего по той стороне улицы Вострикова. Позади меня, шагах в десяти, плелся Степан. Я уже отличал его шаги от шагов в прочих прохожих. Была у него шаркающая кавалерийская походка. И где это её мог приобрести церковный служка? Впрочем, меня сейчас больше занимал другой вопрос. Что должно произойти? Суть в том, что работая журналистом в газете «Светлый путь» я по долгу службы, а зачастую и по собственной инициативе навещал городской архив. В архиве я пролистывал подшивки нашей газеты, которая до революции называлась «Ведомости Н-ска» и изучал более-менее значимые события тех времен. Писали в основном всякий вздор: Что у помещика Кривошеина родился двухголовый теленок. Что состоялся суд по факту возмещения морального ущерба причиненного чиновнику Пискунову от чиновника Лопарева. Лопарев физическим действием (плюнул Пискунову в лицо) нанес потерпевшему глубокую психологическую травму несовместимую с жизнью. Писали о том, что лето нынче будет жаркое и звонарь храма Александра Невского Варвин говорит, что это однозначно к войне. Писали о том, что забастовка начатая в понедельник на «Демидовском заводе» закончилась в пятницу, после того как управляющий Соловьев К.К. выдал бастующим аванс и они разошлись. Кто домой, а кто по кабакам. Группа рабочих были доставлены в полицейский участок дюже пьяные и без денег. Писали о том, что учитель естествознания Клеопатров Ю.Н. совместно со своими учениками на реке Нуре откопал фрагменты скелета доисторического слона или мамонта. Фрагменты торжественно переданы в краеведческий музей. В общем писали в то время обо всем, что происходило в маленьком уездном городке. Хотя не был он таким уж маленьким. В городе было несколько гимназий, было реальное училище, были ремесленные училища, был театр, был парк развлечений с каруселями. В здании городской ратуши проводились дворянские собрания и балы. А позже открыли синематограф.

Так вот. Ни о каком ограблении банка или вооруженном нападении не было и речи. Если такое событие имело место быть, то уж описали бы его скучающие братья по перу во всех подробностях и описывали бы не менее полугода. Не могли они пропустить такую благодатную тему. И это в затхлое время, когда пауки оплели паутиной чернильницы и каждую газетную полосу приходилось высасывать из пальца? Не могли они такое пропустить! Не могли! А значит не было никакого ограбления и попытки даже не было? А что было? Что?

Это на фронте у меня не было времени изучать прошлое, перед войной же я планомерно его изучал, зная, что рано или поздно мне придется там жить. Поэтому вносил в память различные разрозненные факты. Никогда не знаешь, что именно тебе может из всего этого пригодиться. Вот например была заметка, что «заезжий священник приезжающий в наш город по семейным делам сделал замечание двум хулиганам. Те не унимались, тогда он перекрестил их наперсным крестом, от которого у них образовались шишки на голове и оба оказались связаны оторванным подолом подрясника к фонарному столбу. Подоспевшие полицейские доставили гражданина Орлова и Давиденко в участок». Стоило мне завернуть за угол как я понял, про кого это было написано.

* * *

— Мадам желает прогуляться? — приторным голоском вопрошал один

— Семен, ты не видишь, что эта фифа, к нам ноль внимания? Думаю даже, мы ей противны.

— Оставьте меня в покое! Я полицейского позову!

Отбрыкивалась мадемуазель. Судорожно вцепившись руками в сумочку под мышкой

— Ой! Вася, нас пугают полицией? Мне уже страшно, — рассмеялся первый в заломленном на бок картузе.

— Шли бы вы отроки по своим делам, — сказал я как можно более внушительно старясь из баритона перейти на бас. Но слова мои действия не возымели.

— Слышь поп, хочешь в лоб? — не весело засмеялся второй, сунув руки в карманы широких штанов.

— Батюшка, — обрадовалась девушка, — скажите им, чтоб отстали!

— Батюшка, — передразнил девушку первый, — скажите ей, что гордыня грех большой, пусть немного полюбит ближних своих. Ну вот столечко.

И он неприличным жестом показал насколько она их должна полюбить.

— Ах вы овцы заблудшие!

Крякнул я и принялся выполнять газетную заметку по полной программе. Вот только подол оторвать мне не удавалось, поэтому вытащив незаметно кинжал из рукава, я полоснул по подолу. Один из задержанных как раз начал приходить в себя и брови его изумлено полезли поверх шишек на лбу. И я приложил его вторично. Степан шедший сзади опешил. Он решительно не знал как себя вести а потому разглядывал витрину с пирожными. Востриков тоже остановился и смотрел не таясь и улыбаясь. Мне его улыбка не понравилась. Он смотрел свысока и осуждающе. Девушка же взвизгнула и прижалась к стене дома № 18, что на Смоленской улице.

— Святой отец, — робко спросила она, — а вам разве можно так?

— Есть люди в которых живет Бог, — ответил я, стягивая руки потерпевших, — Есть люди в которых живет дьявол, а в этих живут только глисты. Считайте меня экзорцистом.

— Так вы не местный?

— Проездом я, по семейным делам.

Ответил я согласно тексту статьи.

* * *

К.К. Соловьев он же управляющий заводом был натурой крайне нервной. Вот ведь как бывает. Сидит человек само спокойствие. И телом вроде расслаблен, и говорит медленно с чувством, толком, и расстановкой. А вы ему не верите. Чувствуете, что в нем как черт сидит, который в любой момент может сорваться и запустить в вас бронзовой пепельницей, или обложить вас семиэтажным матом. Толстые пальцы Константина Кузьмича венчали широкие и короткие ногти. Носить такие ногти приличнее было бы на ногах, но никак не выставлять напоказ. К тому же ногти все были покорежены и крошились. кальция ему что ли не хватает? Мельком подумал я.

— Так вы батюшка по какому делу ко мне? Если на счет пожертвования на храм, так я отцу Игорю передал, что только в следующем месяце. Сейчас никак. Денег нет. Вы не поверите. Продукция не идет, рабочие бастуют. Мне зарплату платить нечем. Вы уж на проповеди наставьте моих обалдуев на путь истинный, объясните им что забастовки только ухудшают и без того сложное материальное положение. Что не богоугодное это дело забастовки.

— Я и тебя наставлю на путь истинный сын мой, — прервал я К.К. — Ибо врать не хорошо! Кто грешит против правды, тот грешит против Истины.

— О чем это вы?

Константин Кузьмич развел руками изображая саму невинность и радушие.

— Да о том, что не далее как сегодня вечером на счет завода поступят сто тысяч рублей.

А вы тут комедию ломаете.

— Я не знаю откуда вам это известно, — начал закипать К.К. — Но во-первых, это не ваше дело, а во-вторых, пошел вон! — сорвался на крик управляющий- Кукиш с маслом вам а не пожертвование! И отцу Игорю передай, чтоб ко мне больше не приходил и не присылал никого!

Предчувствия меня не обманули. Нервный тип. Я резко придвинулся вместе со стулом к управляющему и вставил ствол револьвера в орущую пасть. Инстинктивно щелкнув зубами по граненому стволу Соловьев замолчал. Видимо на вкус наган был не крем-брюле.

Он попытался отклониться, но высокая спинка массивного кресла, не давала ему это сделать.

— Слушай меня сын мой, и не дергайся. А то мозгами по стенке раскинешь. Сейчас берешь ручку и пишешь письмо директору банка господину Останину с просьбой доставить деньги в кассу завода и дико извиняешься за причинённое беспокойство, но тебе нужно срочно выдать зарплату рабочим. И ручками то шаловливыми не размахивай. Пистолет у тебя во рту. Мне сложно будет промахнуться. Если понял, кивни.

— Ого…прл. кро…

— Я кажется ясно сказал никаких разговоров. Просто кивни.

Соловьев обреченно кивнул упираясь ладонями в стол. Ему кажется надо было достать бумагу из ящика стола и для этого надо было отодвинуться. Но ещё больше ему хотелось отодвинуться от пистолета. Надо помочь господину. В ящике письменного стола помимо бумаги оказался браунинг маленький, дамский. До чего нелепо бы он смотрелся в этой квадратной лапе с короткими толстыми пальцами. Нет в человеке чувства гармонии, нет. Вздохну я, отправляя пистолет в карман рясы. Свой револьвер пришлось убрать изо рта Константина Кузьмича, пока он слюной письмо не забрызгал, предварительно предупредив чтоб без глупостей.

Письмо было написано с тяжелым сопением. Тяжелым пресс-папье с ручкой в виде серебряного сеттера письмо промокнули. Затем приложили тяжелой большой квадратной печатью с вензелями.

— Отлично, — сказал я, пробежав глазами по тексту, и отправляя письмо на край стола.

— А теперь скажите, вам дорога жизнь ваших детей?

Ненавижу себя за подлость, но блефовать надо было по крупному, иначе этого бешеного пса мне не удержать. Человек крайне нервный и несдержанный может плюнуть на свою жизнь и выкинуть фортель. Поэтому необходим мощный сдерживающий фактор и главное беспроигрышный. Угроза жизни детей почти стопроцентная гарантия. Я и так уже чувствовал себя как Геракл выводящий цербера из царства Аида. Ох и намаялся он с ним. Ежесекундно ожидая подлости.

— Да только попробуй! Да я тебя!

Пришлось ткнуть пальцами по горлу, дабы крик прекратить и не обеспокоить секретаря за стенкой.

— Сказал тихо, значит тихо. Дети твои у нас. И если ты никакой глупости не выкинешь, с ними будет все в порядке. Понятно?

— Да, — просипел К.К.

— Вот и славно сейчас вызовешь секретаря и велишь передать письмо с нарочным в банк. Обед не забудь заказать. Время то обеденное. И про меня не забудь, я тут до вечера пробуду.

С видом грозовой тучи Соловьев позвонил. Вот черт! Оказывается под столом у него была кнопка звонка. И он мог в любой момент её нажать? Повезло.

— Письмо отправь с нарочным в банк к Останину, да стол накрой. Батюшка со мной обедать будет.

Секретарь молодой и пронырливый парень лет двадцати пробежался по тексту взглядом. Если чему и удивился то виду не подал. Когда он вышел, я подошел к окну и достав большой белый носовой платок высморкался. Это был знак, что письмо ушло. Востриков наблюдавший за окном знак должен был увидеть. За посыльным проследит Степан.

Если что-то пойдет не так, двое пьяных распевающих «боже царя храни» под окнами конторы будет сигналом мне делать ноги. Когда деньги прибудут то. Впрочем, об этом рано думать.

* * *

Дверь открылась почти бесшумно, и к столу словно на коньках скользнул секретарь держа в руке поднос, уставленный приборами. Держал секретарь поднос как-то странно. Чувство опасности сработало но поздно. Если левая рука покоилась на ручке подноса, то сам поднос стоял на кисти правой руки держащей снизу некий предмет. И дуло предмета смотрело в мою сторону.

— Сядь и не дергайся, — сказал напомаженный юнец наглым нетерпящим возражений голосом.

— Славик! Да ты просто умница! — расцвел в улыбке Константин Кузьмич.

Но предмет тихо плюнул в его сторону и К.К. замерз. как сидел в кресле, так и приклеился к нему. Шума огнестрельного выстрела не было. И крови не было. каменным изваянием с застывшей улыбкой господин Соловьев смотрелся памятником самому себе.

— Гражданин Лазарев сядьте за стол и положите руки на стол, чтоб я видел, — скучным казенным голосом произнес секретарь. И что-то в этом его голосе и манере мне явно было знакомо. Появилось ощущение Дежавю. Взглядом снулой рыбы он проследил как я уселся и положил руки перед собой. Ну, конечно! Очередной аватар.

— Значит не ухайдокал я тебя прошлый раз товарищ капитан? — поинтересовался я, с любопытством уставившись на Славика. — Вот и славно! А я ведь давно хотел с вами поговорить и выяснить. Не надоело вам за мной бегать? И чего ради, эта погоня?

— А тебе Лазарев не надоело от нас бегать? — зло спросил капитан. — Мне то сменить носителя проблем нет. А ты в своем теле? Надеешься всегда быть в форме? Но тело изнашивается, стареет. Ты об этом не думал?

— А тебе молодость не к лицу, — сказал я изучая ногти. — Когда в сорок пятом ты представился агентом СМЕРШа, то действительно был похож на представителя Абакумовской конторы. И НКВД достойно представлял. Даже пасынком Андропова Ю.В. ты не плохо выглядел. Умно, интеллигентно. А сейчас глиста — глистой, и чуб этот твой набриолиненый. Фи!

— Ты меня не зли. какой пациент подвернулся, в такого и вселился. Ты слишком далеко зашел.

— Разве? А что ограбление банка как-то скажется на будущем?

— Перестань паясничать, мы знаем твои планы!

Меня сие заявление удивило. Планы мои были размытые и конкретно кроме ефрейтора ничем серьезным не оформленные.

— Вот как? И что я по-вашему собираюсь сделать?

— А то, что последствий своих действий ты не знаешь, а нами они просчитаны. Не будет нацисткой Германии, а Роза Люксембург будет первым министром социалистической Германии. Далее, Союз постарается подмять под себя всю Европу. Англия с Америкой объединяться. И атомная бомба будет сделана и применена на год раньше. Сотрет она не Хиросиму и Нагасаки, а Москву с Ленинградом? Тебе мало или продолжить?

Желваки на лице секретаря ходили из стороны в сторону. От подноса он давно избавился. Импульсный парализатор был метрах в двух от моей груди.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю сдаться. Собственно согласия твоего мне не нужно. Куда ты уже денешься? Просто я с тобой столько времени потерял, что мне нужно было высказаться. Так, что молись «поп». И простимся.

— Можно спросить напоследок?

— Валяй.

— А почему тебе в собственном теле за мной не охотиться? Всё-таки и реакция и навыки рукопашной борьбы были бы выше?

— Лазарев ты дурак или прикидываешься?

— В смысле?

— Ты разве не знаешь, что путешествие может быть только в одну сторону? Уйдя в прошлое нельзя вернуться назад. Тело такого просто не выдерживает. Назад возвращается только горстка пепла.

— А ТЕМПы тогда зачем? Я думал они и есть ваши машинки времени?

— Они просто сохраняют сознание перенесенного в случае гибели носителя.

— Хватит вопросов. Прощай! — сказал секретарь держа излучатель на вытянутой руке.

Я уже подумывал упасть на пол, но тут открылась дверь и вошел товарищ.

* * *

Сидя на краешке стула за столом как можно достать человека стоящего по другую сторону стола? Только без фантазий, честно? Мне ничего в голову не пришло как только взявшись руками за край стола, нырнуть под стол выпрямив тело как кий в бильярде, и ногами врезать противника по ногам, сбивая его с ног. Выстрелить «Славик» все-таки успел, но заряд ушел в стол, а сам он фейсом хорошо приложился об тейбл. камилавка правда с меня слетела вместе с париком и укатилась под ноги управляющего. Хорошо ещё, что Востриков зашел вовремя и принялся окучивать секретаря, что дало мне возможность достойно вылезти из под стола и присоединиться.

— Хватит Леша! Хватит!

Миловидное личико с прилизанным чубом смотрелось ужасно. Кровавые сопли и слюни. Затуманенный взгляд с закатывающимися глазами. Сильно присматриваться к внешнему виду я не стал. Пошарил по карманам и извлек ТЕМП. Бросил его на пол и впечатал каблуком. ТЕМП пискнул. Глаза Славика приняли осмысленное выражение..

— Ну, что Кощей Бессмертный? Будем прощаться всерьез? — спросил я, надеясь теперь на долгий и откровенный разговор со Славиком, но Востриков воспринял мои слова буквально. Секретарь ойкнул и сполз на пол со стола с застывшим взглядом.

— Ты, что наделал?

— Ты же сам сказал, что прощаться, — Леша пожал плечами и вытер нож об костюм секретаре

— А с этим что? — кивнул Востриков на «памятник управляющего».

— Это он в восторге от моего предложения, — ответил я, подбирая с пола парализатор и запихивая его под рясу в карман брюк. — Видишь, ошалел от радости никак в себя прийти не может.

— А серьезно?

— А серьезно Леша это называется гипноз, придет он в себя примерно через минут тридцать.

— Я всегда подозревал, что ты колдун Ронин, — покачал головой Востриков и пощупал управляющего. — Теплый.

— Ты его только не порежь, он нас в кассу провести должен.

— Ясный перец! — подмигнул Алексей.

— Да, я ему наплел, что детишки его у нас в заложниках. Так, что смотри не разочаруй его как очухается. Да, Алексей, документы для меня ты уже выправил, так что давай не томи,

— сказал я как бы между прочим.

— Так, — кивнул Леша, — только они у Петровского лежат, как вернемся с грузом, заберешь. Может раньше я ему бы поверил, но не сейчас, не сейчас. После записки, в которой я требовательно написал сам себе. «Забери документы у Вострикова!» Значит я знал, что писал. Не верить самому себе у меня причин не было. Поэтому я криво ухмыльнулся и посмотрел на товарища.

— Ты за кого меня держишь? За сявку, за фраера лопоухого? Ксива у тебя во внутреннем кармане пиджака. Думаешь я как паспорт получу, так ноги сделаю? А?

Востриков видимо не ожидая от меня такого напора растерялся.

— А сидеть и улыбаться рядом с господином директором не хочешь?

— Извини Ронин, я тебе всегда верил, просто Петровский приказал, — замялся Леша вытаскивая из внутреннего кармана мятый паспорт. Выкрутился-таки, подумал я.

Петровский тут был решительно ни причем. «Не верь никому!» Вторая строчка записки была написана не даром. Единственное, что меня смущало, почему я так обидно мало сам себе написал? Не мог со всеми подробностями, чтоб не попасть впросак с секретарем.

Чтоб допросить его с пристрастием и выяснить всё, что творится в том будущем, дорога к которому мне закрыта. Да и роль засланца в прошлое с непонятным заданием и целью мне уже поднадоела. Боюсь теперь, после смерти «гончего по следу» мне не скоро представится шанс всё это прояснить. Но кажется Соловьев приходит в себя. И его руки поднявшись самопроизвольно потянулись к лицу.

— Что за фокусы? — спросил он разминая занемевшее лицо и запнулся. Ноги секретаря выглядывали из под стола. Прятать тело было некуда.

— Видишь, что бывает с любопытными? — сказал Востриков и улыбнулся показывая ровные, белые зубы.

* * *

— Сколько денег по ведомости на зарплату? — спросил я у кассира жавшегося к стенке, подальше от холодного револьверного дула.

— Двадцать три тысячи шестьсот восемьдесят рублей шестнадцать копеек, — проблеял кассир.

— Отсчитай, — кивнул я Вострикову державшему большой дорожный баул в руках, — Остальное наше.

— ?

— Не гоже людей без зарплаты оставлять. Ваша партия именно об их благе беспокоится?

— не без ехидства спросил я.

— Узнаю, что зарплату не выдал. Вернусь, — пообещал я управляющему.

Деньги большими пухлыми пачками портянок, почти листами книжного формата легли на стол. Екатерина II в парадной одежде и горностаевой мантии красовалась на сторублевках. Напротив неё на облигации красовалась статуя обнаженного античного красавца в костюме Адама. Тонкий намек на толстое обстоятельство? Подумал я, о её легендарной привязанности к мужскому полу. Впрочем лицо мужской национальности было вполне женоподобного вида. Защелкнув баулы в сопровождении управляющего мы вышли из здания заводской конторки.

— Дети, — шепнул Константин Кузьмич, — Где мои дети? Вы обещали? Вы гарантировали?

— Дома, чай пьют, — рассмеялся Востриков.

— Сволочи! Ограбили! Держите их! Хватайте их!

Выскочившая из-за угла дома, пролетка, управляемая Степаном, подобрала нас. И мы помчались.

— Ты какого..?! — влепил я Вострикову оплеуху, — Языком тренькаешь?!

А сзади заливался трелью полицейский свисток.

* * *

Пролетка неслась, подпрыгивая на кочках и проваливаясь в ухабы. Случись перестрелке. Я не удивился бы, что с пяти шагов преследователи и преследуемые не попадают друг в друга. Не мудрено с такими дорогами. Ещё и лошадь взбрыкивала постоянно норовя попасть задними копытами в край пролетки. Петля в подворотнях и закоулках мы выехали за город и остановились в первой же более-менее густой роще.

— ? — посмотрел я на Алексея.

— А что ты хочешь? На всем скаку к Воронцовской усадьбе подкатить? Чтоб все знали кто мы и откуда?

— Резонно. Однако, нам пора и разойтись.

И тут я почувствовал некий твердый предмет уперся мне в бок.

— Степан, сходи, подыши свежим воздухом. Мне с товарищем поговорить надо.

Степан слез с брички и бес слов удалился, лишь мельком искоса взглянув на нас.

— Что это значит Леша?

Востриков весь горел. Я это почувствовал по его горячему дыханию. Надеюсь не от любви.

— Я не знаю кто ты и откуда Ронин, но я долго думал с тех пор как тебя увидел. Ты не то, что не постарел за эти двадцать лет а стал моложе. Я не могу этого понять. Воронцова говорит, что был такой граф Сен-Жермен, который нашел рецепт бессмертия. Может ты он? Поделись Ронин? Я тоже хочу быть бессмертным? Хочешь я тебе все деньги отдам? Забирай все деньги и уезжай, только скажи как? Поделись рецептом.

— А Степан?

— Степана я тут закапаю, скажу что вы с деньгами вдвоем свалили. Поделись Ронин?

— Ты ошибаешься Леша, ты здорово ошибаешься.

— Ронин не хочешь по-хорошему, я ведь могу и по-плохому. Пуля он быстрая и тебе не увернуться. Чувствуешь в бок упирается?

— Эх, Алексей, если б ты не помог мне сегодня, я б тебя здесь и прикопал в этой роще. Прощай Востриков, один совет на будущее. Бросай ты свою уголовщину.

— Ты думаешь я тебе так просто отпущу? — зашипел мне в ухо Востриков, брызгая слюной. Но что он сказал и сделал дальше мне уже узнать было не суждено.

Глава 10. каждый самурай

каждый самурай должен уметь пользоваться авторучкой. Если самурай не попал авторучкой в глаз врага с первого раза, значит, ему надо тренировать удар авторучкой.

Вакуум. Состояние материи, когда одинокий атом мечется в безвоздушном пространстве и не сталкивается с себе подобными. Не знаю, на точность формулировки не претендую, но душевное состояние у меня было подобное. Да и в голове как тот атом металась одинокая мысль: «как жить дальше?» Чувствовал я себя по большому счету инопланетянином. Ценность моя, полезность, приспособленность к жизни стремилась к нулю. Ведь, по сути, кем я был, и что я мог?

ТВМ — техник виртуального монтажа. Не скрою, специальность редкая. На телевидении я был почти бог. Я мог сделать день ночью, а ночь днем и усеять небо звездами. Я мог пролить дождь и посыпать землю снегом, опалить все огнем и обрушить цунами. Я мог населить мир невиданными созданиями и тварями с фантастическими возможностями. Я мог сделать его каким угодно. Добрым или злым. Умным или глупым. Веселым, ироничным и смешным.

Но все это я мог там. А здесь для воплощения моих возможностей не было ни технического, ни программного обеспечения. Подайся я в этом времени на телецентр, и что я там обнаружу? каменный век. Куча неизвестной, непонятной аппаратуры. И все мои знания и умения применения просто не найдут. Но что я мог ещё, что умел в этой жизни? В недалекой юности я любил шокировать девушек своим нестандартным образованием и своими хобби. Так, например, помимо фехтования, я занимался верховой ездой, ходил в тир, увлекшись одной танцовщицей, в восемнадцать лет стал посещать школу бальных танцев.

Но ничего из этого совершенно было не нужно в реальной жизни. По крайней мере, за умения эти денег не платили. А без них существовать оказалось совершенно невозможно. казалось, клеймо стертого преследовало меня в другом мире и времени.

Когда на станции Сороковой к остановке подошел наконец автобус марки ПАЗ, и толпа людей ринулась в него как на штурм Бастилии. Я сразу понял, верное название. В ПАЗ людей набилось, как в щель тараканов. И в этой сутолоке пухлая женщина преклонного возраста, восседавшая на сидении рядом с водителем, начала кричать и требовать деньги за проезд. Началось, с тревогой подумал я, деньги. Сколько их у меня? Просунув руку в карман тесных брюк, я нащупал мятую бумажку. Три зеленых рубля, много это или мало?

Для проезда оказалось много, судя по той горсти мелочи, что я получил на сдачу. Но как прожить на них дальше? И что делать. Впрочем, в тот момент я гнал от себя эти мысли. Главным мне было добраться до главпочтамта и дать телеграммы. Поэтому, когда автобус въехал в город, на первой же остановке я сошел, и поперся до почтамта пехом, экономя деньги и оглядывая город, ставший вдруг таким не знакомым. Нет, конечно. Не совсем. Кое-какие здания были и в моем времени, но пятьдесят лет назад не было соседствующих с ними, да и сами здания были выкрашены в другой цвет, были моложе и смотрелись от этого иначе. Улицы сменили названия и номера домов, но сами улицы остались прежними. Реки асфальта, которые не меняют своего русла и направления. Меняются только окружающие берега, становясь выше. Впрочем, дно у рек тоже меняется. Асфальт с каждым ремонтом как ил в реке становится толще. Но пока он серый и тусклый от пыли. Автомобилей до того мало, как и прохожих, что у меня сложилось впечатление, что город вымер. С удивлением и интересом я разглядывал окружающий меня город и редких людей на улице. Люди шли не торопясь. Люди почти такие же как и в мое время.

Одеты только по-другому. Да и лица, пожалуй, у них были другие. Открытые лица. Лица людей, которым нечего было скрывать. Не было в фигурах и походках ни излишней суетливости ни показной деловитости. Люди шли по своим делам просто, не задумываясь, о том какими они кажутся другим встречным. Может это мне поначалу так показалось, но я как-то сразу поверил в этих людей, поверил в их искренность и бескорыстность. Ощутил в душе некое умиление, словно встретил кого-то родного и близкого, который знает про тебя все на свете и ты знаешь его. Хотелось обратиться к первому встречному и поведать ему о своем приключении и попросить совета, как жить дальше. И очень может быть первый встречный войдет в твое положение и даст совет и поможет, просто так как баба катя дав три рубля.

Хорошо однако, что эйфория моя от встречи со старым городом прошла, и я поддавшись настроению не подошел к первому попавшемуся полицейскому и не поведал ему о своей судьбе. Исход был бы очевиден. Я оказался бы на конечной остановке автобуса 25ого маршрута. А именно в областной психиатрической больнице. Но, тогда я ещё об этом не знал. А полицейские по дороге не попадались. Не было ни дорожных патрулей, ни камер наблюдения, ни фотоаппаратов. Автомобилей было мало. На полупустых перекрестках никто никуда не торопился и не сигналил нервно стуча по клаксонам. Одинокий самосвал, нагруженный доверху кирпичом, выстоял положенное время на светофоре и тро-

нулся как только сменился свет. А ведь движения не было? Не было помехи ни справа, ни слева? Не было камер? Не было дорожных полицейских? Да в наше время не будь «всевидящего ока» эта машина проехала бы наплевав на светофор. Что может остаться безнаказанным, то разрешено — такой негласный закон дорог нашего времени. Иное кажется странным. Прислушиваясь к своим ощущениям, я понял, что помимо умиления пыльный грязный город вызывал ощущение мира и покоя. Словно там в моем будущем идет бесконечная невидимая война. Ты это не ощущаешь, не сознаешь потому, что родился во время войны, и вырос во время войны, и все происходящее изо дня в день и нервный темп жизни воспринимаешь как должное. Но чтобы понять истинную картину жизни нужно увидеть другую. И лишь увидев, почувствовав это другое, иначе начинаешь смотреть на тот мир, в котором жил.

* * *

— Вот, — сказал я, протягивая заполненные бланки в окошечко. Бланков было три. Ленинград, Купчино, дом 7 квартира 69. Новокузнецк, улица Пирогова 10 квартира 37.Целино-град, улица Революционная 18 квартира 6. Юрию, Татьяне, Валентине. Все верно.

А младшему Александру передадут. По крайней мере я на это рассчитывал. Адреса я помнил по старым письмам хранящимся в особом ящике нашей семьи. А на память я не жаловался. Со школы помнил все стихи какие когда-либо учил, помнил закон Ома для участка цепи, и постулаты Бора, помнил, что в 1613году Михаил Романов был избран Земским собором на царство. Помнил где находятся тычинки, пестик, рыльце. В общем, много чего как казалось ненужного, которое никогда, ни при каких обстоятельствах не пригодится. Помнил зачем-то адреса дальних предков и родственников, которые как нельзя кстати оказались в запасниках памяти. Что меня несколько обнадеживало и радовало. Кто его знает, как жизнь повернется? Может ещё что пригодиться и понадобится.

— Паспорт? — спросила строгая женщина, даже не взглянув на бланки.

— Чей?

— Ну не мой же? — возмутилась телеграфистка.

— Извините, — дома забыл.

— Вот с документами и приходите.

— Девушка, — обратился я с заискивающе угодливой интонацией, — А может как-нибудь без паспорта? Я живу далеко, а телеграммы срочные.

— Срочными оформить хотите? Срочные будут дороже.

— Нет-нет, — перепугался я, — не надо срочными, простыми. Только отправьте пожалуйста?

— Не приму. Мало ли что вы написали, может у человека после вашей телеграммы неприятности будут. А отвечать кому? Вот с паспортом приходите — оформлю.

— Девушка, да какие неприятности? Вы на текст посмотрите?

Она посмотрела и, кажется, просветлела лицом, слегка улыбнувшись.

— Ну, хорошо. Отправлю. Только почему без подписи?

— Да я собственно им не кто.

— ? — последовало немое удивление.

— Соседка моя, бабушка захворала, вот боюсь как бы чего не вышло. Решил её порадовать детей собрать.

— Ну что ж вы сразу так не сказали? — облегченно вздохнула телеграфистка, — Тогда надо написать — мама в тяжелом состоянии. И всё.

— Да не хочется людей пугать, — вздохнул я, — Поэтому просто и написал — приезжай к маме. Телеграфистка согласно кивнула и принялась что-то считать.

— С вас два рубля шестьдесят копеек, — объявила она, вернувшись к действительности.

— Вот, — высыпал я на тарелочку всю наличность.

* * *

Интуитивно я всегда или почти всегда обращался с вопросами и за помощью к противоположенному полу. Не смотря на сварливость, неуёмное любопытство и некоторые другие недостатки, женщины всегда или почти всегда сердечней, общительней

чем мужчины. И если с мужчиной мне было неловко выглядеть дураком, не знающим элементарных вещей этого времени, то с женщиной я надеялся все можно было превратить в неудачную шутку, нелепое заигрывание. В крайнем случае включить дурака и сослаться на потерю памяти — тут помню, тут не помню. Ехал в поезде, с верхней полки упал. Так я и поступил, обратившись к бабушке сидящей на лавочке у «Дома быта».

— Бабушка, извините. Вы не скажете а где можно денег заработать?

Старушка в туго подвязанном платке плотнее прижала кошелку к телу и посмотрела на меня как на говорящую лошадь.

— Иди отсюда охальник! Ходят тут всякие! Такой молодой, а уже нажрался с утра!

— Да, нет. Я правда не знаю. У меня документов нет. А без документов нигде не берут.

— Иди отсюда! Сейчас милицию позову! Рожа твоя бесстыжая!

Я совершенно не находил свою рожу бесстыжей, но почувствовал как к ней прилила кровь. Во избежание дальнейшей ругани и появления милиции, пришлось развернуться и уйти. Шагая по направлению к вокзалу я обдумывал тот вариант, что на оставшиеся тридцать пять копеек было бы неплохо перекусить. Солнце близилось к зениту, а утрешние пирожки бабы кати я успел переварить. Запах жареного мяса витал поблизости.

У ресторана «Турист» стоял мангал. Гордый джигит с пресыщенным сытым видом лениво обмахивал мангал куском картонки разгоняя аппетитные запахи и белый дым по сторонам.

— Почем шашлык?

— Пятьдесят копеек, — ответил джигит, — Пиво есть. Пиво будешь?

— А пиво почем? — вздохнул я, видя, что шашлык не потяну.

— Тридцать пять копеек.

Пиво я тянул, но пить его вприкуску с запахом шашлыка, но без шашлыка было извращением. За спиной шашлычника располагался киоск, в котором он хранил видимо пиво и мангал после работы. В окошке будочки красовалась картонка с категоричной надписью — «Пива нет! Не постучи».

— Слушай, а ты не знаешь где можно денег заработать? — от безнадеги обратился я к джигиту.

— Да везде, — улыбнулся джигит. — Что служивый, деньги нужны?

— Ага. Вот с поезда выкинули. Без денег, без документов остался, — стал я излагать свою легенду.

— Вах, вах! — покачал он головой, — А я думаю, почему такой оборванный? Дембель? По пьяни подрался?

Я не знал кто такой дембель, но на всякий случай кивнул.

— На. Держи, — протянул он палочку шашлыка, нанизанного на тонкую алюминиевую проволоку.

— У меня нет денег, — честно признался я, — Только тридцать пять копеек.

— Держи, говорю, Акрам угощает. Я Акрам, — представился шашлычник, — Вот пива возьми. С артистичностью достойной фокусника он извлек из воздуха бутылку жигулевского пива. Отказаться от угощения я не мог. Шашлык был честно говоря на любителя. Уксуса в нем было много, а мясо замариноваться не успело. Жесткий был шашлык. Пиво тоже не первой свежести. Впрочем, дареному шашлыку в зубы не смотрят. Сжевать пять кусочков мяса было не долго.

— А чего у тебя табличка такая, — спросил я указывая горлышком бутылки на картонку в окошке.

— А? — обернулся Акрам, — А это чтоб менты не гоняли. Гоняют меня за пиво.

Из его пояснения я догадался, что торговля пивом противозаконна.

— Так что делать мне, где работу найти не подскажешь? Я не местный не знаю тут ничего?

— До дома доехать надо? — уточнил Акрам. — Иди на вокзал, найдешь бич-бригаду, вагоны, которые разгружают. За вагон червонец дают. Два вагона, два червонца. Соображаешь? Вот на билет и будет.

— Спасибо тебе Акрам! — повеселел я. — Давай я тебе в благодарность табличку подправлю. Пива нет. Не беспокоить. Так правильней написать будет.

— Грамотный? Да? — озлобился внезапно Акрам, — Пошел отсюда! Меня учить будет!

Далее он произнес кучу слов по большей части непечатных. И я в недоумении и с легким чувством вины пошел по указанному адресу. Но не туда куда он послал меня вторично, а к вокзалу.

* * *

Что-то был не так с этим миром, здорово не так. А скорее всего «не так» было со мной.

Я изначально неправильно оценил этот мир и людей в нем. Не так они реагировали на мои слова. И хоть доброта им была свойственна, взять хотя бы шашлычника с синей щетиной от самых глаз, накормившего первого встречного. Но в целом отношения были сложнее а не такие пасторальные как мне показалось в начале. Новый мир принялся вносить свои коррективы в моё мировоззрение снимая флер и розовые очки.

Деревянный трап из доски, прокинутый в вагон, гнулся под весом грузчиков и скрипел аккомпанируя вялые матюги испускаемые людьми скорее по привычке а не со злобы.

— Давай, давай! Шевелите колготками! Машины простаивают! — подгонял нас завсклад в синем халате. Халат крепился но трещал на объемистом, лоснящемся животе. казалось ещё миг и он брызнет пуговицами, и они разлетятся в разные стороны как осколки от гранаты.

— Сам давай! У нас давалка сломалась! — вяло отругивались грузчики.

Все были в белом. Мучная пыль просыпалась из мешков покрывая сединой кепки и волосы, плечи, лица. Пыль забивалась в нос и я уже несколько раз чихал. Поначалу не тяжелые мешки становились все тяжелее и тяжелее, усталости я не чувствовал только ноги переставали меня слушаться. Они подгибались под моим весом с мешком, сгибались в коленях, ступни ходили как на шарнирах, норовя подогнуться в сторону. Пару раз я пытался упасть, но вовремя приседал с мешком на плечах и падения таким образом избегнул. На ватных ногах я подошел за зарплатой. Синий дирижабль с пуговицами сунул мне три бумажки. Одну синюю и две желтых. Семь рублей посчитал я.

— А почему не десять?

— Шевелиться надо, а не ходить как беременный! — отрезал завсклад и отвернулся.

Фото колобка в профиль. Третий подбородок выпирал больше первого и как воротник жабо прикрывал волосатую грудь, просматриваемую через расстегнутую рубашку.

Мне казалось, что я работал не хуже других и мешков перетаскал не меньше. Но на первый раз решил не спорить. Жалко было только одно. Одежда моя пропиталась мучной пылью. Армейский китель совершенно потерял парадный вид. Сколько я не трусил его, но прежним он становится, не хотел. Шашлыка на семь рублей получалось много, а вот как с одеждой? Гардероб мне нужно было обновить и как можно скорее. Осень.

Ночи были холодные, но более подходящее место для ночлега, чем подвал пятиэтажки я искать не рискнул. В любом месте могли затребовать документы, которых не было. Влажный сырой воздух, насыщенный запахом нечистот и кошачьего туалета. Рваный обгорелый матрас на трубах отопления лучше, чем ничего.

Ужин я закупил себе, уложившись в рубль, с тайной надеждой, что этих продуктов мне хватит ещё и на завтра. Рацион включал в себя следующее: банка кабачковой икры, банка кильки в томате, булка хлеба и пачка сигарет без фильтра, которые грузчики назвали «нищий с палкой на горе». Официально же на них была надпись «Памир». Подобрав кусок провода в изоляции, я провел себе свет до лежака, запитавшись от электрического щита в подвале. Патрон с лампочкой пришлось позаимствовать в соседнем подъезде.

Неудобств было много, но с ними я думал бороться и героически их преодолевать.

Зарабатывая двадцать рублей в день и, едва таская ноги, через неделю я прибарахлился. Электрическая бритва «Харьков», трикотажный спортивный костюм, свитер, брюки, куртка и ботинки.

Обзавелся чашкой, ложкой и кипятильником, чтоб заваривать чай. Ночью я спал чутко. То коты орать начинали, то молодежь заглядывала угостить никотином и алкоголем подрастающий организм. Пару собратьев по несчастью забредали. На всех я реагировал одинаково, орал страшным голосом не обещающим ничего хорошего, и гости ретировались. Потому как связываться неизвестно с кем, да в полной темноте себе дороже. В общем, неделю осадного положения я выдержал, и прятал покупки в электрический шкаф, а на выходные врезал замок. И с чистой совестью и грязным телом отправился в баню, держа подмышкой сверток со сменой белья.

* * *

Тоска меня взяла и какая-то боль поселилась в груди, словно на сердце удавку накинули и тянут, тянут. Вымытый до блеска и скрипа отдраенной чистой кожи, выбритый и подстриженный, остро пахнущий одеколоном «Шипр», в новом спортивном костюме я стоял перед развороченной дверью подвала. Замок со сломанным язычком виновато болтался на одном шурупе на треснутом в щепки косяке. За дверь слышались голоса.

— Наливай! — донеслось суровое требование из-за двери.

— Да кончилась. Ща Вася принесет.

— Два валета и вот это! — радостный возглас. — Это тебе на пагоны две шохи!

— Тормози! Валеты вышли! Ты их где взял? С отбоя поднял!?

— Хорош базарить! Принял усе! Поднял карту!

— Так не пойдет!

Толкнув дверь, я зашел в подвал пригнувшись, чтоб головой о косяк не стукнуться.

— Привет честной компании, — выдавил я сквозь зубы. Осматривая обстановку.

Тускло горела лампочка освещая компанию. Четыре гаврика сидели за моим столом. Стол без одной ножки я притащил два дня назад с мусорки и примостил к стене, чтоб не падал. А так же пару старых табуреток и стул с поломанной спинкой. Вот трое на них и сидели. Четвертый полулежал на моем матрасе, на трубах. На столе стояла открытые банки кабачковой икры и кильки, килька уже кончилась судя по тому, что из банки выглядывали окурки. Булка хлеба была раскрошена тут же. Эмалированная кружка, в которой я заваривал чай стояла бок о бок с граненым стаканом. Три пустые бутылки валялись под ногами.

— И чо ты сюда приперся? А?

— Ты кто такой?

— Что надо?

Начали говорить мужики почти одновременно и в один голос, да и голоса у них были похожие.

— А ну свалил отсюда по быстрому! — поднялся тот который сидел ко мне спиной. Лампочка светила из-за его спины, поэтому лица его разглядеть я не мог. Так, силуэт с сутулой спиной и разведенными в сторону руками.

— Постой Петруха, может человек пришел выпить, посидеть, пообщаться. А ты сразу наезжаешь? — остановил его тот, что сидел на матрасе. Лицо у него было осоловелое от водки. Ему было уже хорошо и хотелось спать, но водки ему тоже хотелось. Поэтому в ожидании гонца он крепился и наблюдал за событиями с высоты матраса, свесив ноги.

— Собрались быстренько и пошли отсюда! — рявкнул я. — Это мой подвал! Кто из вас падла замок своротил?

— У-тю-тю? Хозяин нарисовался?

— Его подвал?

— И прописочка имеется? — смешком, но злобно выдавил сидящий на стуле. Он поднялся, ухватив рукой со стола кухонный нож. Обычный кухонный нож, с тонким гнущимся лезвием и деревянной рукояткой.

— А у нас ты прописаться забыл? — шагнул он ко мне держа нож перед собой. При виде ножа в затылке у меня стало тяжело. Словно опухоль размером с кулак надулась и стала давить на мозг. Скрипнула дверь, открываемая пинком ноги. Но я не обернулся.

— Это, пузырь за бритву дали! — раздался радостный голос за спиной.

И тут опухоль в голове лопнула, кровью залив глаза.

* * *

Пришел я в себя, когда всё было кончено. Лампочка под потолком раскачивалась, освещая четыре тела, раскиданные по земляному полу. Что произошло я совершенно не помнил. Помню, что заметался между ними как сумасшедший и кричал что-то не по-русски. Хад-жаме, кажется. Или нет? Только я весь в крови. Боли я не чувствовал, значит кровь была не моя. А чья? Странный вопрос, когда ответ очевиден. Это произошло со мной опять. как неделю назад в лаборатории. Или месяц назад? Словом, в другой жизни.

Я был в шоке и с трудом соображал. Когда пришел в подвал было четверо. Четыре тела и лежат. Кое-то постанывает. Кто-то признаков жизни вовсе не подает. Все правильно. Нет. Не правильно! Пятый ходил мою бритву на бутылку менять. Он как раз вернулся, когда началось. И где он? Пятого на полу не было, значит успел сбежать. Ну, и слава богу, а то его тоже бы положил. Г осподи, да что же это со мной?

Ответом мне послужила милицейская сирена. Я быстренько избавился от аигути и цубы, сунув их в щель за электрический шкаф. С органами правопорядка ссорится в мои планы не входило. В подвал в распахнутую дверь ворвались люди в серой форме и, ткнув меня лицом к стене, защелкнули на запястьях холодные неудобные браслеты, выворачивая руки.

— Так, — произнес, видимо старший по званию, — всех грузим, и в обезьянник. Там разберемся.

— Товарищ милиционер! Это ужас какой! С вечера тут пьянка идет! Притон тут устроили! Житья от этой алкашни нет! Всё шумят и шумят.

Боковым зрением я увидел дородную даму. Лицо её мне показалось знакомо. Не иначе как моя соседка сверху, то бишь с первого этажа. Значит, это она заявила. И заявила видимо давно. Не могли доблестные стражи порядка так быстро на шум драки приехать.

— А ты парень чего здесь забыл? — развернул меня лицом капитан, не молодой и с солидным мозолем на пузе, — Вроде и не пьяный?

— Да я мимо проходил, слышу шум, — начал отнекиваться я.

— Он это! — указала дама тыкая в меня пухлым пальцем с широким золотым перстнем, — Он тут главный зачинщик! Который день у нашего дома отирается!

— Ах вот как? — посуровел капитан, — Грузите его тоже. Разберемся гражданочка. Разберемся.

* * *

В «обезьяннике» и выглядело соответствующе и пахло подобающе. Похоже тут справляли нужду на месте не утруждая лишними просьбами охрану. Экскременты под ногами не валялись, но бетонный пол их видимо столько перевидал, что пахнуть иначе отказывался. Мои сокамерники возились и жаловались на жизнь на нарах у противоположенной стенки камеры.

— Я тебя гнида придушу, — обещал голос на нарах, — Ты у меня кровью харкать будешь.

Я этому голосу не шибко верил, был он не смотря на лютую ненависть жалостливый и тухлый. Болело что-то у говорившего. То ли рука, то ли челюсть. А может ещё какой жизненно важный орган зацепил в горячке. Но меня сейчас гораздо более занимал другой вопрос: как это я с ними управился? Конечно нужно было сделать скидку на то, что они были пьяные а я трезвый. Это отчасти задачу с ними справится, облегчало, но никак не объясняло мои выдающиеся, просто суперменские способности в рукопашном бое.

Ладно, если бы как шпану в парке палкой гонял. Сабля мне давала и уверенность в себе и навыки кое-какие были. А кулачный боец из меня всегда был никакой. Получал я пару раз и крепко получал, что приходил носить солнцезащитные очки дабы народ не пугать. А тут второй раз как будто в меня бес вселился. И этот бес шишкой набряк на затылке и дергался в такт сердцу пытаясь меня обмануть, что он важнее и сильнее сердца. И я ощутил её, эту шишку как второе «я». Мою вторую незыблемую половину. Она в отличии от меня была абсолютно спокойна и уверена в своей правоте. И ещё она хотела спать.

Синмен сан!

Он здесь, со мной, и во мне! Это всё объясняло и расставляло на свои места. Умирая вместе с ним, я захватил его сознание с собой. И теперь он живет в моем затылке как некогда жил я. Именно ему я обязан этой своей исключительной убийственной быстротой, навыками, и способами разрешения ситуаций. Ведь, если при самурае другой самурай положит руку на рукоять меча это прямое оскорбление, а уж обнажить меч просто вызов на поединок. Так Синмен сан это и воспринял, и положил эту теплую компанию бичей на холодный земляной пол. Все верно, с его точки зрения всё правильно. И здесь нет месту раздумьям и сожалениям. Впрочем, в своем суждении он не одинок.

Есть такой закон толковища — достал нож бей, не собираешься бить не доставай. И если достал пугать, то будь готов к войне. Все верно, все правильно. Вот я и начал жить по понятиям, усмехнулся я. Но неприятный осадок чего-то грязного, мерзкого, что нельзя смыть водой не давал мне заснуть. А ещё не давало заснуть это нытьё напротив и вялые многообещающие угрозы.

— Угомонитесь вы! Спать мешаете!

— Да ты!…- послышалась очередная угроза. И вопреки моим ожиданиям, говоривший встал и направился ко мне. Пальцы веером, сопли пузырями. Страшное зрелище.

— Да я тебя!

Не вставая с нар я перехватил его пальцы и чего-то там хрустнуло. Раздался визг подбитой камнем собачонки, но тут же оборвался, поскольку визжавший нечаянно забодал головой брусок верхних нар и кулем свалился на меня, положив голову мне на колени.

— А ну тихо там! — заорал, чуть ли не зарычал дежурный в отделении, покрыв задержанных семиэтажным матом. Он тоже видать спать хотел.

И наступила тишина.

* * *

— Так, так, — старший лейтенант улыбался читая мои показания, — Значит говоришь, шел мимо, услышал шум драки в подвале и кинулся разнимать?

Я кивнул пряча глаза и держа руки на коленях в замок, переживал значит.

— А вот что пишут потерпевшие. Скажем участники драки, — следователь взял в руки листок из папки с тесемками и поднес к глазам, — Поскользнулся, упал, ударился лбом об стенку и потерял сознание. Другой пишет, что нетвердо стоял на ногах, поскольку был выпивший, поэтому падая сломал пальцы левой руки и ударился лбом. Далее.

Из папки поднялся очередной листок покрытый наискось корявыми буквами.

— Оступился впотьмах в подвале и сломал ногу, поэтому зубы выпали. И так далее.

Ты кто такой парень, а? Один ты умудрился не упасть и ничего не сломать? Почему так вышло? Там что в подвале каток Медео, что все падали?

Я пожал плечами с трудом сдерживая улыбку. Всё шло к тому, что меня отпустят за недостаточностью улик и отсутствием претензий со стороны потерпевших.

— Так кто ты такой? Имя, фамилия, место жительства, где работаешь?

— Не помню, товарищ лейтенант, память отшибло.

Идти в отказ от дачи показаний не самый лучший выход, но любую информацию они могут проверить на подлинность и липа обязательно вылезет. А подлинности и правды я им рассказать не мог. Вроде и не враг мне товарищ старший лейтенант, но вот язык не поворачивался поведать ему о моих злоключениях. Прожив в этом мире неделю, я кое-какое мнение о нем составил. Такую правду здесь не примут, а если примут то по-своему. И будет в психдиспансере одним пациентом больше.

— Значит герой хочет остаться неизвестным? — расценил моё молчание страж правопорядка. И внезапно улыбчивое своё настроение сменил на злое и раздраженное.

— А хочешь я скажу тебе кто ты такой? Ты не герой, и не спортсмен зашедший об бичей кулаки почесать. Ты дезертир! Вот!

Следователь достал из под стола потертый, грязный китель, и швырнул мне в лицо.

— Твой?

— Мой, — кивнул я.

Значит подвал обыскали. Сердце замерло. Может они ещё что нашли?

— Так я же не сказал, товарищ старший лейтенант, что вчера память потерял. А неделю назад, когда меня с поезда выкинули, — начал лепетать я.

— Очень интересно? И как это произошло?

— Ехал я в поезде, из армии демобилизовался. Ну выпил с попутчиками. Очнулся на рельсах. Без денег и документов.

Для правдоподобия тут нужно было шмыгнуть носом. Но выходило это не очень убедительно.

— Знаешь, — сказал он, вытряхивая сигарету из оранжевой пачки с надписью «Интер», — Если бы ты рассказал мне это неделю назад. Пьяный, с перегаром на километр. Размазывая сопли. Весь исцарапанный и побитый, я может быть тебе и поверил. И даже помог. Но ты неделю прятался в подвале. И не смотри на меня так. Есть показания жильцов дома, которые тебя видели и запомнили.

— Но я действительно память потерял и не знал что делать! Вагоны разгружал. Зарабатывал. А жить негде было!

— Ты мне тут горбатого не лепи! Ты не память потерял! Ты совесть потерял! А может что и похуже, — затянулся сигаретой следователь, — Ты Родину свою предал!

Кинул он последнюю фразу так, что я отшатнулся. Словно слова были тяжелыми и могли принести мне вред.

— Тебе гражданин не двадцать лет, и не по глупости ты с армии сбежал! А сознательно! Тянул поди с призывом до последнего, вот и взяли тебя переростком. А там товарищи офицеры и старослужащие показали, почем фунт лиха. Сбежал! Струсил! А о Родине ты подумал? О матери, сестрах, братьях? Кто их защищать будет? Трудностей испугался?

— Я ничего и никого не боюсь товарищ старший лейтенант, — процедил я сквозь зубы. — Тамбовский волк тебе товарищ! — вдруг весело и зло отрезал следователь. Лоб собрался к верху морщинками, а брови сошлись на переносице. Черные глаза блеснули из под бровей, обещая некий сюрприз. И он последовал.

— А вот это что?

Об темный полированный стол гулко стукнула цуба, рядом с ней лег аигути.

— Понятия не имею.

— И я тоже, — обрадовался следователь, — Поэтому друг ситный, сейчас мы тебя дактилоскопируем и посмотрим, сойдутся твои пальчики с пальчиками на этих предметах. И что ты потом скажешь? Хочу предупредить, что запрос отправлен обо всех лицах самовольно покинувших расположение воинских частей. И если их будет от силы три штуки на весь Союз, то один из дезертиров точно ты! А пока ты посидишь в КПЗ и подумаешь. А может сразу сознаешься? А?

— Мне сознаваться не в чем.

— Значит посидишь.

* * *

Двери открылись и вместо конвоира в комнату зашел человек в штатском. Но видно было, что он власть. Небрежно тряхнув красной корочкой перед носом следователя, от чего тот весь подобрался и стал по-военному подтянут. Гражданский ласково и доброжелательно сказал:

— Мы забираем этого человека, он проходит по нашему ведомству.

— А как же?

— И это тоже, — гражданский сгреб со стола мои раритеты и небрежно сунул в карман, — этого человека вы никогда не видели и не задерживали. Вам ясно?

Гражданский связал тесемки на папке с документами и посмотрел следователю в глаза.

— Так точно, — моргнул следователь. Ему ничего ясно не было. Мне честно говоря тоже. С какой стати каким-то пусть беглым дезертиром мог заинтересоваться комитет. Ну военная прокуратура ещё куда не шло, но чтобы комитет государственной безопасности? Не лезло

это ни в какие ворота. Это птицей какого полета надо было быть, чтоб тобой заинтересовались?

Милиционер был расстроен и зол. Одно дело накрыть государственного преступника, и другое дело когда говорят про него забыть. Значит ни грамот, ни премий, ни внеочередного звания. Не было дела, и награды не будет. Да и я был весьма озадачен таким поворотом. Не путают ли меня с каким-нибудь Джеймсом Бондом?

— А вы что приглашения ждете? Руки!

Я покорно протянул руки, их тут же обвенчали железными кольцами

— На выход гражданин Лазарев и без глупостей!

И тут я всё понял. Ни единая живая душа в этом мире не знала обо мне решительно ничего. А моей фамилии и подавно. Значит гэбэшник не отсюда. Твой инкод будет маяком для преследователей, так кажется мне Светлана сказала. Быстро же они меня нашли.

Надо что-то делать, лихорадочно соображал я, шествуя в сопровождении гэбэшника по коридору, выкрашенному в синий не маркий цвет. А что если ломанутся вперед и пробив телом оконную раму сигануть в кусты. Но окно в конце коридора было заботливо зарешечено от таких посягательств. И мне почему-то казалось, что гэбэшник не смотря на свою лощеность и внешнюю мягкотелость дожидаться моего побега не будет. Пулю в спину он мне гарантирует. Наручники зря позволил надеть, запоздало раскаялся я в своей нерешительности. Нужно было решать проблему прямо там в кабинете.

* * *

— Давай на трассу, — сказал гэбэшник водителю и показал рукой какую именно трассу он имеет в виду. Грязно серая волга рванула по дороге разбрызгивая мутные лужи с опавшей листвой. Значит решили убрать меня без свидетелей, подумал я вспоминая ту почти заброшенную трассу, где автомобиль проезжающий раз в час уже движение. А кругом деревья. Сволокут за кусты и лежи себе, пока какой-нибудь грибник не найдет. А впереди зима. И как-то неуютно и зябко мне было представить мой трупик под сосной. Хотя сосна дерево веселое, солнечное и пахнет жизнью и живицей, янтарной смолой, выступающей на стволе.

Мы сидели на заднем сидении. Я сразу за водителем, а мой сопровождающий рядом. Левая задняя дверь конечно не открывалась, а путь к правой был перекрыт подтянутым спортивным телом в строгом костюме неопределенного тона. Короткая стрижка, аккуратный пробор, гладкое лицо без единого прыщика. Безукоризненный вид. Хоть дружкой на свадьбу, хоть на партсобрание. Везде он будет к месту.

— Что дорогой наш беглец? — вопросил провожатый, — Приуныл? А не надо было глупости делать. Сидел бы сейчас может в президентских апартаментах и виски тянул. Правда не долго, но хоть пожил бы по-человечески. А теперь что?

— Что?

— А теперь обратного пути нет. Здесь ты и останешься. Навечно.

Мне сказать было нечего. Машина вырулила на улицу карла Маркса, которая плавно переходила в искомую трассу. Я понимал, что жив пока город не окончится. Сразу конечно убивать не будут. Кровь там, машину пачкать. Примерно ещё километров двадцать у меня жизни осталось. Но выхода я пока не видел, но и агнца изображать не собирался. Побарахтаемся ещё. Присутствие Синмен сана меня здорово бодрило и внушало надежды на благополучный исход схватки. А меж тем палач мой оказался словоохотливый. И угрюмость моя настроение ему нисколько не портила.

— А какую карьеру мог бы сделать, — продолжал он повествование, ни мало не беспокоясь, что к радужным перспективам им описываемым я отнесся равнодушно. Впрочем, другого он и не ждал. Разве может человек радоваться, зная, что смерть близко. И он, этот болтун и есть моя смерть.

— Удалось бы тебе выжить, получил бы другое задание. Врагов много, а с твоими талантами можно их ряды проредить основательно. Жаль конечно, что поздно.

— как знать, может твоим советом я и воспользуюсь, — отозвался наконец я.

Город кончался. Мы уже проскочили мимо областной больницы.

— А ты оптимист! — рассмеялся он, — вот о чем ты сейчас думаешь? Сознаешь, что сглупил? Вот как мог бы жить и как ты живешь? А?

— Живу в автобусе, который едет по разбитой дороге. Стою, прижатый лицом к дверям на задней площадке под завязку набитого автобуса. И вижу как мелькает жизнь. Одни картинки сменяются другими. Бегут и пропадают за задним стеклом, замазанным грязью. И автобус подпрыгивает на ухабах и колдобинах и плюхает мутными лужами. Их брызги залепляют стекло и оно становиться всё более мутным и грязным. Сквозь сетку рыжей грязи всё больнее смотреть на прошлое. И трудно одним глазом смотреть в прошлое другим в будущее. В будущее через головы пассажиров. В будущее такое смутное и кряхтящее. И я смотрю в настоящее, в те образы что проходят. Но я не хочу их видеть. Не хочу, чтобы автобус вез меня неизвестно куда, туда… Туда, где меня никто не ждёт. Не хочу прокладывать себе дорогу локтями и ползти по головам, чтобы стать водителем и изменить маршрут. Откройте двери и дайте мне выйти! Дайте мне выйти..

— Браво! Да ты поэт?! А мне говорили, что самурай в тебя вселился, — развеселился мой попутчик.

— Одно другому не мешает, — сказал я, а про себя решил, что пора действовать. Километров пять уже проехали за окраину. Лирическое отступление как правило расслабляет противника и он перестает ждать от тебя агрессивных действий.

— А хочешь, прочту что-нибудь из кодекса самураев? — спросил я, — Вот например:

каждый самурай должен уметь пользоваться авторучкой. Если самурай не попал авторучкой в глаз врага с первого раза, значит, ему надо тренировать удар авторучкой

Мой оппонент рассмеялся скосив взгляд на свою авторучку, выглядывающую из верхнего кармашка пиджака. Но я не дал ему полностью осознать сказанное и воткнул её обладателю в глаз. Крик. Машину развернуло и кинуло от резко торможения. Она нырнула в кювет и остановилась. Водитель захрипел.

— Тебе трындец! — просипел он, — Ты не понимаешь с кем связался! Тебя во всесоюзный розыск объявят!

Шея хрустнула, и тело мгновенно обмякло. Вот и всё. Дотащив тела за ближайшие кусты, я не долго размышлял как дальше поступить. Полный бак бензина, до ближайшего города 200 км. А там на вокзал и поезд домчит меня куда угодно. Пятьдесят рублей конечно деньги не большие, но доехать за эти деньги можно до любой точки Советского Союза.

* * *

Проскочив по трассе поворот на станцию Сороковую. Я с тоской подумал о бабушке, так и оставшейся в моей памяти у забора. Нужно спрятаться. Хоть временно но спрятаться. Хотя бы для того, чтобы решить простой вопрос о цели и смысле собственного существования. Родину предал — засели у меня в голове слова милиционера. А что такое для меня Родина, как не жизнь моих родных и близких? И что я для них могу сделать?

Ничего. Хотя с другой стороны очень многое. Хотя бы попытаться сделать их жизнь лучше. Лучше и радостней жизнь другого поколения. Может быть тогда и будущее не будет таким безжалостным и мрачным. А что я могу и умею для этого?

Убивать. Убивать я теперь умею лучше всего. Это уверенность в собственных способностях и силах поселилась во мне окончательно и незыблемо. Значит война? Невесело спросил я сам у себя. А почему бы и нет? Почему бы не попытаться спасти моих далеких предков? А вместе с ними и других ни в чем неповинных людей? Переписать жестокую и несправедливую историю двадцатого века? Что в конечном счете от меня ждет этот искусственный разум? Что я должен совершить, чтобы род человеческий не иссяк и не прервался? Ну уж не виртуального монтажа телепрограмм разумеется. А больше я ничего и не умею. Кроме… войны. Но бросаться в пучину времен без оглядки я не хотел. Нужно подготовиться. Знания. Книги. Историю Великой Отечественной войны мне нужно изучить от и до. И главное мелочи, проникнуться духом того времени, чтобы не приняли за шпиона и предателя.

Жизнь самурая делится на две части: еще не самурай и уже самурай. Всплыла в голове ещё одна смешная поговорка. Вот я уже и самурай! А какой самурай без хозяина? Ронин. Бродяга одним словом. Незнакомый город встретил меня редкими огоньками окон и фонарей. Машину бросил, только заехав в город.

Такси пришлось ловить долго. И так и не поймал. Но последний автобус довез меня до вокзала. Взглянув на расписание поездов, я увидел, что ближайший поезд на 24:00 идет в Барнаул. Судьба.

— Один плацкартный до Барнаула? — заглянул я в окошечко.

— Двенадцать рублей. Поезд проходящий.

Глава 11. Положение-не-положение

Помни, когда в твоих руках меч — ты должен поразить противника, чего бы тебе это ни стоило. Когда ты парируешь удар, наносишь его, делаешь выпад, отбиваешь клинок или касаешься атакующего меча противника, ты должен сразить противника тем же движением. Достигай цели. Если ты будешь думать только о блокировании ударов, выпадах и касаниях, ты не сможешь действительно достать врага. Более, чем о чем бы то ни было, ты должен беспокоиться о том, как провести свой удар сквозь его защиту и достичь цели.

Со стороны деревни Семёновки бодрым шагом и со свернутой под мышкой рясой я вошел в город. Вернее не в сам город, а двигался по окраине, вдоль берега реки. Сначала дошел до реки Зеленая балка. Речушка была не большая но с обрывистыми берегами, поросшими ивой и густыми зарослями шиповника. Чистая прозрачная вода, сквозь которую были видны мальки и мелкие рыбешки снующие стайками, текла неторопливо. Я спустился к воде и набирая её ладонями напился. Жаль. Жаль, что от этой речки в моем времени ничего не останется. Берега замусорят. Устроят тут свалки. Всё что останется от реки это куски оврага заросшие камышом. Большая часть будет закатана асфальтом.

Дойдя до Зеленой балки мне нужно было спуститься, пройти до того места где она впадала в реку Ельню делящую город в будущем на две половины. Но пока город ещё не добрался до этих мест. Он только начинался здесь. Вдоль берега теснились домишки. Покосившиеся бревенчатые срубы росли как грибы. За первым рядом домов будет небольшая роща. Еще не освоенная территория, которая долго останется не освоенной. Рощу облагородят, причешут, проредят и назовут сквер. На одной лужайке сквера будет красоваться каменная глыба. как я думал в то время — привозная, завезенная туда специально для декора. Но в тридцатых годах я понял, что ошибся. Она там была всегда. По крайней мере, довольно продолжительное время. Вот мне и хотелось прежде чем что-либо предпринять в нынешнем городе навестить приметный камень ледникового периода. Уж не знаю почему, но чутьё подсказывало мне, что там должна быть весточка оставленная мне из прошлого в будущее. Точнее весточка из моего будущего в моё прошлое.

Тополиная роща встретила меня словно суженая спросонья, потягиваясь от долгого сна. Весна набирала обороты. Клейкие зеленые листочки уже распустились и тянулись к ласковому теплому солнцу. Деревья стряхнули с себя зимнюю спячку вместе с шелухой почек, крепко налипающей на штиблеты. Вообще-то это были туфли, но по причине изношенности мне их туфлями было назвать неловко, а до говнодавов я их ещё не разносил и надеюсь не разношу. Обмундирование я планировал сменить в первую очередь. Мода на одежду менялась быстро, а выглядеть странно и неуместно я не собирался. Ведь ничто так не привлекает взгляд в людской среде как одежда. как в том анекдоте. «По городу шел советский разведчик. По Берлину шел советский разведчик. Его можно было опознать по выправке, по сапогам, и по парашюту, волочащемуся по мостовой».

Завидев серую глыбу застывшую меж кустов, я вытащил из-за пояса кинжал. Син-мен сан моё намерение конечно бы осудил, но ковырять землю пальцами неприятно. Земля набивается под ногти, под ногти же норовят залезть мелкие камешки и острые щепки. Приходилось. Знаю. Но тогда не было выхода. Отряд карателей прочесывал лес в поисках партизан. Я к партизанам не относился, но попасть под раздачу жуть как не хотелось. Дело было осенью. На сосне не спрячешься. На елку лезть глупо, а жить хотелось. Разгребая руками дерн я со скоростью перепуганной землеройки зарылся в прелую листву с головой. Повезло что собак не было. Нашли бы меня и выковырнули как трюфель. Но то дело прошлого, или будущего. Это смотря с какой точки зрения посмотреть.

Подойдя к камню с Юго-Восточной стороны я заметил ржавую лопату с обломанным черенком. Лопата лежала у куста, шагах в десяти, не доходя до скалы, и своим острием указывала на камень. Вот, же парадокс какой, улыбнулся я, и спасибо сказать некому. Точнее есть, но говорить спасибо самому себе за предусмотрительность как-то глупо.

В берестяном туеске плотно закрытом тугой деревянной крышкой лежали два листа бумаги, испещренные мелким и неразборчивым почерком. Прочитав послание, я хмыкнул. Помимо основных ключевых моментов моего пребывания в данный период времени, в примечании был совет: «А впрочем, поступай как знаешь. Только учти, всё придется изменить. В том числе и это послание».

* * *

Пока папаша Гершензон осматривал мой перстенек без камня. Въедливо и придирчиво, словно поднес я ему не кусочек золота а как минимум бриллиант Сан-Си. Я рассуждал над загадочностью бытия. Вот например, Гершензон был ювелиром и содержателем ломбарда. С сыном его мне приходилось сталкиваться в конце тридцатых годов. А возможно и с прапраправнуком, работающим на телевидении в отделе рекламы и маркетинга. И у всех была хватка и нюх на золото и прибыль. Неужели это передается генетически? Может это и есть каинова печать? Ведь судя по библии раз каин убил Авеля, то все мы потомки каина. Правда, говорят, родил Адам ещё сына, которого нарек Сифом. И было Адаму в ту пору 230 лет. Крепкий был прародитель если в 230 лет не только зачать смог, но и родил. И потом говорят, наплодил ещё прорву сынов и дочерей. А нынешние мужики измельчали сынов и дочерей не рожают, а если и рожают, то по большей части бредовые идеи. Вот предупреждал же я сам себя о последствиях, записки писал, но демон противоречии толкнул меня на безумный поступок.

Когда Борис Абрамович уже уточнил стоимость перстенька и написав на дощечке мелом мне искомую сумму показывая с милым выражением на лице и как бы извиняясь, что не может дать больше по бедности своей. Я брякнул на стол тяжелую золотую цепочку голландского производства. Звенья тяжело и мягко уложились на миг блеснув в солнечном луче, пробивающемся сквозь тяжелую пыльную штору на окне. Отблеск луча я уловил и в глазах Абрамовича. Цепочка его возбудила. Он разумеется сразу понял, что это золото, а не латунная или бронзовая безделушка. Но тем не менее, собой владел хорошо и взял цепочку в руки с холодным надуманным безразличием. Кого он решил обмануть?

Такие цацки в нашем городе на дороге не валялись и мало кому были по карману. Губернатору конечно, да паре чинам пониже. Но тратить деньги на такие вещи они не рискнут, а если и рискнут, то одевать напоказ не станут. Незавидная судьба для вещи созданной напоказ.

Меж тем, изучив цепочку под лупой, и окропив «святой водой» ювелира, которые используют для проверки золота банальную кислоту, Гершензон поднял свои большие и грустные глаза на меня. Нет. Он совершенно не походил манерами на своего пасынка, а про правнука и говорить нечего. Тот был шумный хамоватый тип подлизывающий начальственные зады без доли скромности и стеснения. Мельчает народ.

— Вы меня удивили господин. э-э.

— Векшин, — представился я, ведь именно на мещанина Векшина Василия Макаровича у меня лежал паспорт в кармане.

— Вещь ваша без сомнения ценная и я бы с удовольствием её приобрел. Но должен признать свою финансовую несостоятельность, — произнес Абрамыч.

Вот тебе и ангел воплоти! Такая фраза означает только одно, что меня хотят ободрать как липку. Дать не пятьдесят процентов а тридцать или того меньше. И я без слов потянулся рукой к цепочке. Реакция последовала незамедлительно.

— Впрочем, если вы не торопитесь, то я попробую поговорить с коллегой. Может он сможет приобрести. Либо мне ссудит некоторую сумму и тогда я смогу приобрести её у вас. Завтра с утра сможете подойти? Думаю к завтрашнему утру решиться окончательно.

— Хорошо. А пока будьте так добры, деньги за перстенек. Цепочку же, я забираю.

* * *

Взяв комнату в трактире на рынке, я немного прогулялся по торговым рядам и немного прибарахлился. Приобрел поношенный, но вполне приличный сюртук и почти новые штаны, так же прекрасные мягкие туфли на толстой кожаной подошве. Отобедав в трактире, я изучил «Ведомости Н-ска», издававшиеся на серо-жёлтой тонкой бумаге.

Вот из-за этого низкого качества бумаги и пошло название всех дешевых периодических изданий — «желтая пресса». Н-да, время издания газеты 5ое Мая 1894. Знать время, в котором находишься и главные события того времени, наипервейшая задача путешественника во времени. Задача архиважная и архинужная, как сказал бы Владимир Ильич. А что у нас предстоит в этом году? Порывшись в кладовых памяти про 1894 год вспомнил не много. Ну, во-первых, прошло перевооружение в войсках. Повсеместно введена трехлинейка. Замечательная винтовка Мосина-Нагана, длинновата конечно но надежность и точность приемлемая. А вот когда из неё сделают карабин, будет ещё лучше. Так-так, это же последний год царствования Александра III? Да. Точно! 20го Октября в четверг, он скончается и наступит царствование последнего русского царя Николая II. Хотя вопрос этот спорный. Родился нынче и будущий правитель страны в селе калиновка Курской губернии. Но он об этом пока не знает а лежит в колыбельке и сучит ножками, держа в каждой ручонке по кукурузному початку. А когда вырастет он найдет куда их стране вставить.

Последующие правители вожди, председатели политбюро и верховных советов, и президенты ничем от царей отличаться не будут. Власть у них будет безраздельная и полная, и конституции под себя напишут и законы для прочих издадут. Единственно, что не смогут они власть передавать по роду, но наследников и приемников они выберут сами, а народ как всегда тупо проголосует. Впрочем, куда это меня понесло? Говорил же профессор Преображенский, что вредно за обедом читать советские газеты, а я добавлю, что всякие газеты вредно. Они возбуждают желчь и способствуют избыточному выделению желудочного сока. А это приводит к язве, милостивые государи! Так, что не читайте вы никаких газет, а лучше предайтесь послеобеденной дрёме и пусть восточные красавицы с опахалами стерегут ваш сон. А впрочем, не надо восточных красавиц, а то никакого сна и отдыха не получится, а сплошная гимнастика и физкультура. Эк, меня на красоток потянуло. Это сказывается отсутствия женского внимания. Хотя можно было. Воронцова не красавица, но вполне., хоть и злил я её, но интриговал и вызывал жгучий интерес, которого для начала романа было бы достаточно. Вот только попахивало бы это мелкой интрижкой, что не есть хорошо. Дурить товарищу Ольге голову не имея серьезных намерений как-то подленько. Не по мне это. Проще и честнее найти гейшу. Но гейш в нашем городе никогда не было, а те, которые были, меня не прельщали. В архивах помимо прочих новостей я изучил статистику венерических заболеваний в дореволюционной России. картина удручающая. И все из-за отсутствия антибиотиков и средств контрацепции. Нравы тоже особым пуританством не страдали.

Но все же, все же. Чего ждать мне в будущем? Перед следующим шагом нужно окопаться на время и изучить хотя бы немного следующий период. Время, время. Не смотря на то, что его у меня вагон и маленькая тележка. Именно времени мне всегда не хватало. Слишком многое надо изучить, иметь в виду, намотать на ус, поставить на заметку, дабы не опростоволосится. И как тут не утонуть в море информации? Вычленить то действительно нужное, то, что пригодится, а не общие события и даты. Впрочем, Востриков сам того не зная, подкинул мне идею. Граф Сен-Жермен из меня вполне бы получился. Знание будущего, это тот козырь в рукаве, который всегда пригодится.

Но людей, как правило, интересует их личное будущее, те события, которые повлияют на их дальнейшую жизнь. Ну какое дело жителям Н-ска до того, что 23 Июля сего года начнется Японо-китайская война, о которой официально объявят только 1ого Августа? И Япония оттяпает у Китая Корею и остров Тайвань. какое им дело, что 13 Июля родится Исаак Бабель, а 3 Декабря умрет Роберт Льюис Стивенсон? какое им дело до всего этого? Следующей осенью в рязанской губернии родится замечательный поэт, с трагичной судьбой. Впрочем, у какого поэта судьба не трагична? Ещё Пушкин сказал: «Черт угораздил меня родится в России». Поколение революционеров народников ушло вместе с С.Перов-ской, Н.Кибальчичем и А.Желябовым в 1881году, а нынешние революционеры ещё бегают в коротких штанишках и стреляют из рогатки а не наганов. Время тихое и спокойное. Некое затишье перед очередной бурей. Года два пожалуй и можно переждать, устроиться на службу мало оплачиваемую и необременительную, но главное чтоб была крыша над головой и свободное время для изучения истории. Истории, в которой у меня есть своя роль, не отмеченная ни в каких документах, но тем не менее имеющая свою ценность.

— Ку-ку! — сказала серая механическая птичка выползшая из часов на стене трактира. Сказала и спряталась, наверное голоса своего устыдилась. Потому как нынешнее её «куку» больше походило на «ква-ква». Что ж, пора навестить Бориса Абрамовича.

Сложив, прочитанную газету и свернув её трубочкой, я вышел на прогулку. Всё было понятно кроме одного. Зачем Гершензону понадобилось сдавать меня в уголовку? И завтра утром в подсобке его ломбарда затаятся два полицейских, жаждущих меня взять под белые руки с цепочкой. Зависть? От того, что он не смог купить данную вещь, решил её отобрать при помощи купленных слуг закона? Не похоже это на него, хоть убейте меня не похоже. Он не Митрофан Палыч. Но тогда что же? И тут внезапное решение пришло в голову. Я достал цепочку из внутреннего кармана сюртука и нашел глазами заветное клеймо. Всё верно! «Амстердам.1895 г.» А на дворе стоял Май месяц 1894 года. Вот досада!

* * *

— Вот и свиделись, — кивнул я хозяину.

— А так мы вроде бы договорились на завтра? — растерялся Абрамыч, протирая пенсне.

В пенсне он был вылитый Антон Павлович Чехов. — Я ещё средств не изыскал?

— Вы знаете, а я вот подумал, что завтра не смогу зайти, — выдержал я паузу и продолжил, — Завтра тут с утра будут двое господ полицейских, а мне с ними встречаться не резон. И не потому, что криминал за собой чувствую. Не хочется мне вот так, за здорово живешь отдавать нажитое непосильным трудом. Надеюсь вы меня понимаете?

— Что вы такое говорите господин Векшин?

А фамилию он запомнил, отметил я про себя.

— С какой это стати полицейские? Что ж вы так про меня думаете?

— А думаю я про вас то, что вы обычный барыга ничем не примечательный. И сынок ваш, который сейчас в Петербурге учится на ювелира, с очень нехорошей компанией связался. Так, что когда вернется замена вам будет достойная с новыми криминальными связями.

— Вы что же это следили за мной? Справки наводили? — начал вникать в тему Борис Абрамович, потихоньку возмущаясь.

— Да зачем же? — пожал я плечами, — Мне совсем не нужно следить за человеком, чтоб знать о нем. Хотите я вам расскажу что у вас лежит в соседней комнате? Я ведь там никогда не был? Хотите?

— Ну, допустим, — поджал губы Гершензон.

— В соседней комнате много всякого барахла, которое я перечислять не буду. А расскажу я вам о небольшом сундучке выкрашенном зеленой краской, с коваными уголками и ручками. Сундучок ничем не примечательный и ценности не большой. Храните вы в нем всякие семейные документы и один манускрипт как вы полагаете четвертого века нашей эры.

При слове манускрипт Гершензон стал в стойку, словно сеттер учуявший дичь.

— На счет четвертого века вы ошибаетесь, и в авторстве ошибаетесь. Поскольку написан он не на иврите, и не на арамейском, а на другом языке. Но вы этот язык не знаете? Так ведь? А показать книгу специалисту боитесь?

Гершензон вспотел или мне показалось? Но капельки пота бисеринками выступили на его лбу.

— Изя паршивец проболтался? — воскликнул он взволновано.

— Да не знаю я вашего Изю, — тут я не соврал, с потомком Гершензона нынешним я ещё не встречался, — А даже если бы так, то Изя тоже не в курсе на каком языке сия книга написана? Но то, что вы из себя представляете я вам поведал, и о тайне ваше. А вот вы милейший думаете обо мне как о фальшивомонетчике и цепочка вам моя не понравилась не качеством, в коем вы всё-таки усомнились, а датой изготовления. Ну ошибся ювелир годом? Так стало быть теперь полицейских звать? Золото от этого не перестало быть золотом. Так ведь?

— Да, бог с ней, с цепочкой, — поморщился Борис Абрамович, — Откуда вам известно про книгу? Может быть вы и перевести её можете?

— Может быть, — скупо сказал я, — Если вы заплатите мне за цепочку реальные деньги.

Я посмотрю, что можно сделать.

— Хорошо, — неожиданно согласился Гершензон. Заинтриговал я его донельзя. — Сто пятьдесят рублей вас устроят?

— Вполне.

— А чем докажете господин хороший, что вам это не Изя рассказал по пьяной лавочке?

— Ну, хорошо, — я вздохнул, — листок бумаги и перо.

На предложенном листке я вывел старательно и аккуратно следующее:

ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ λόγος, καὶὁλόγοςἦνπρὸςτὸν θεόν καὶθεὸςἦνὁλόγος

— Сходите и проверьте первую строчку с первоисточником. А я пока подожду вас на улице.

* * *

Он выскочит, что папиросу докурить не успею, подумал я, чиркая спичкой.

А дело было в следующем. Точнее не дело а так, мелкое хищение произошедшее в 37 го-ду. Имея дело с нечистыми личностями всегда надо быть на чеку. Папаша Гобсек зазевался и некая, не установленная личность поперла у него увесистый сундучок в надежде на то, что хранит он в нем драгоценности. Но в ларце ничего хорошего не оказалось, старые письма. Долговые расписки дореволюционных времен и некая старая книга на дне. Видя, что прибыли от кражи никакой, неустановленная личность сдала эту книгу в книжный магазин, где работал мой знакомый Нестор Петрович Мухин большой знаток и ценитель книг. За книгу вору он отвалил неслыханную по тем временам цену — пятьдесят рублей. Раритет стоил конечно гораздо больше, но Мухин и так выложил за него всё что имел, месячную зарплату. Манускрипт представлял из себя ни что иное, как рукописный текст «Нового завета», написанный на классическом койне. А именно это было Евангелие от Иоанна, написанное чуть ли не самим Иоанном. И пока Мухин был в экстазе. Гершензон был в трауре и впервые в жизни давал показания чекистам. Из сбивчивых и мутных показаний гражданина Гершензона, прерываемых рыданиями, следствию удалось выяснить следующее. Книга эта передавалась в их семействе с незапамятных времен. Никому и никогда не показывалась. В ней якобы было зашифровано место нахождения некой реликвии, а какой именно никто не знает. В старые времена папаша Гершензона поверил одному жулику и тот прожил месяца два на их содержании, но место хранения реликвии так и не указал. Что это была за реликвия Гершензон умалчивал. В общем темная была история. И кончилась бы она ничем, если б друг мой Мухин держал язык за зубами. То, что книга у него разнеслось быстро, и книгу вернули владельцу. И горю Мухина не было предела.

Ровно как и расстройству Гершензона. Миф о кладе растаял. Правоверный иудей хранил, оказывается, христианскую реликвию. И не только он, а неисчислимое количество его предков. В чем я лично сильно сомневался. Не могло быть такого, чтоб любознательные евреи не выяснили язык написания и суть написанного столько времени. Оставалось только предположить, что попала она к папаше нынешнего Гершензона совершенно случайно и тот в повседневной суете о книге просто забыл. А выяснил он её истинное содержание или нет было неизвестно. Впрочем, Иосиф Борисович на время из города пропал. Надо полагать с книгой. А вернулся он из столицы весьма довольный жизнью и с деньгами.

И хоть греческий я не знал, равно как и арамейский, но книгу эту в руках держал и первую строчку помнил. Перевод же строки написанной мной был следующим: Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Только я ещё не решил открывать ли глаза Борису Абрамовичу на то какая рукопись у него находится, или побыть тем самым жуликом, занимающимся переводом, пару месяцев.

Папироса затухла одновременно с открывающейся дверью, словно от двери каким-то мистическим непостижимым образом, прошел сигнал папиросе потухнуть.

— Сколько вы возьмете за перевод?

— Три рубля за страницу.

— А если там ничего нет? Вы же знаете, что я ищу?

Я пожал плечами, собираясь уходить.

— Постойте, — Гершензон сглотнул, словно принятое решение комом стояло у него в горле — Я согласен. Только переводом вы будите заниматься у меня. Поживете некоторое время.

— Так не пойдет. Мне нужны справочники, словари и ещё масса всякой литературы. Мне нужна библиотека. Давайте так. Я переписываю у вас страницу от руки с оригинала, потом приношу перевод и вы расплачиваетесь?

— А где гарантия, что вы найдя искомое не исчезните вместе с текстом?

Я опять равнодушно пожал плечами и отвернулся.

— Я согласен, — донеслось до меня, когда я взялся за ручку двери. Голос был слабый и какой-то потусторонний, словно это не Гершензон произнес а призрак отца Гамлета.

Мы ударили по рукам и подписали самое странное в мире соглашение.

— Я одно не могу понять откуда вы узнали, что написано не видя книги? — спросил затаив дыхание Борис Абрамович.

— Есть много друг Горацио такого, что и не снилось нашим мудрецам. Скажем, я знал того человека, который продал вам эту книгу.

Слова мои произвели воистину потрясающий эффект. Борис Абрамович попятился, лицо его приняло землистый оттенок. Ещё чуть-чуть и я уже грешным делом подумал он перекреститься. Но нет. Он благополучно плюхнулся задом в гамбсовское кресло и схватился за сердце.

* * *

Если вы сражаетесь с противником — давите его. Рубите его со всей силой и яростью, на какую способны. Рубите его всем весом тела. Давите его морально. Дайте понять противнику, что вы сильнее и умнее его, что ваша победа только дело времени. Вселите в него эту уверенность. И тогда он дрогнет и побежит. Гоните его. Не давайте ему ни опомнится, ни собраться с мыслями. Ужас поселится в его сердце и он не будет думать ни о чем кроме спасения собственной жизни. Вы думаете я говорю о тактике?

Но я говорю о себе. Меня гнали и догоняли большую часть моей жизни. Мне не давали жить и опомнится. Если и выдавался спокойный период, то я использовал его по максимуму изучая и готовясь лишь к следующему бегству. Позор. какая-то часть меня давно боролась и противилась этому позору. Но прочитав очередное послание самому себе, там у серого гранитного валуна, я внутренне решил — с меня хватит. Предупреждая сам себя о том, чтобы не выкладывал цепочку, которая воистину станет звеном цепи следующих событий. Гершензон предупреждает полицию, и меня хватают, но не потому, что я беззащитен или застигнут врасплох, а скорее от внутренней усталости беглеца. Очень пригодятся документы сделанные Востриковым. Документы чистые, как и цепочка и меня отпускают. Выйдя из полицейского участка, я отправляюсь к заветному камню. И отправляю сам себе записку, в патроне и пустой коробке из под чая «товарищество Абрикосова». Дальнейшее я вижу без труда. Видимо встречу тут босоного мальчика по имени Леша, представлюсь ему Ронином и завещаю найти и примкнуть к ячейке большевиков товарища Петровского. Из такого расклада он мне нужен. Нужен, поскольку именно он сделает мне документы, и именно он так вовремя войдет в кабинет управляющего. Но в тоже время я напишу никому не верь. Востриков примет меня неизвестно за кого и начнет под угрозой смерти выпытывать рецепт вечной жизни. Если б, он знал как это тяжело жить практически вечно, усмехнулся я. Пожалуй не согласился бы ни за какие коврижки платить такую цену за бессмертие.

Я ведь бессмертен. Возможно, бессмертен. Я потерял счет своим годам. Когда это всё началось мне было 27. Семь или восемь лет жизни я провел в других временах и ни капли не изменился. Раны заживают на мне как на собаке. В 43ьем мне вырезали две трети желудка. Проходя в 39ом медосмотр я выяснил, что желудок оказался цел. А шрамы и рубцы полученные во время войны потихоньку стирались. Рассматривая свою голову в зеркале с облупившейся и почерневшей амальгамой в зачуханном номере трактира, я обратил внимание, что шрам от пули чирком распоровшей мне кожу у виска совсем пропал. Пропал, как и пропали другие шрамы. Не оказалось шрама от ножевой раны в боку и от штыка на плече ничего не осталось. Осколочный на затылке наверняка тоже исчез. Лучшим способом заживление ран оказалось перемещение во времени. Время словно само пытается загладить свои парадоксы. Если так и пойдет дальше, то возможно. Если конечно не погибну, я смогу дойти до начала времен. Только зачем? Зачем?

Знаю одно. Мне предначертан путь и это путь воина. Значит надо постараться пройти его достойно. Нанеся максимальный урон врагу и принести максимальную пользу.

Кому и какую пользу? Спросите вы. Ведь у ронина нет хозяина, и он никому не служит? Служит. Своим внутренним убеждениям правоты и правды, своему пониманию добра и зла. И я уже служил своей земле, своему народу. И очень надеялся послужить ещё.

Только мне нужно было время подготовиться к следующему сражению.

* * *

— Дело ваше барин, но сдается мне, что нелепое вы придумали. Вы уж простите мужика неотесанного.

Кузнец Прокоп на неотесанного мужика совсем не походил. В черных глазах была видна насмешка и ум, и многолетний опыт. А ещё это было видно по его ножам, которые продавались на рынке. Легкие кованые ножи, с простыми деревянными рукоятками из березового капа, резали гвозди как колбасу. И я выяснил у торговца где найти кузнеца. Прокоп встретил меня не очень гостеприимно. Сильные жилистые руки Прокоп сложил на груди и от этого казался ещё шире. Большая окладистая борода пропахшая дымом и пожженная местами от пламени, росла практически от самих глаз. Войлочная шапочка на голове тюбетейкой не выглядела, хотя по форме и была на неё похожа, зато делала хозяина похожим на Гефеста, каким он и был.

— Мне нужна сабля сделанная по моему рецепту и определенным способом, — терпеливо повторил я. Способ кузнецу я уже обрисовал в общих чертах.

— Где это видано над железом так изгаляться? — не уступал Прокоп, — Нужна сабелька, так мою возьмите. Чем плоха?

Сабелька Прокопа действительна была не плоха. И случись мне рубится на дуэли, я скорее всего её бы и взял без долгих раздумий. Но в сражении мне нужен был катана. И скорее «тати» катана с длиной клинка более 75 см. Длинная рукоятка меча 28 см позволяла бы рубить двумя руками и сразу насмерть. Война не дуэль и реверансы в виде мелких ранений мне наносить ни к чему. И нужно учитывать, что на теле будут кирасы.

— Ну хорошо, — сказал я, видя что упрямого кузнеца не переубедить, — Вот скажи, выдержит твоя сабля если я черенок лопаты разрублю?

— Это от умения зависит, — усмехнулся кузнец.

Штыковую лопату, запримеченную мной в углу, я извлек на свет божий и воткнул в землю, наступая на неё всем весом тела.

— Э! — только и успел сказать кузнец.

Покрепче обняв саблю пальцами, я приподнялся на носочках, и рубанул наискось. Кусок черенка отлетел в сторону, загромыхав в груде железного лома за наковальней, сама лопата скособочилась в другую сторону, полотно согнулось, вырвав из утрамбованного пола кусок земли и подняв в воздух угольную пыль.

— Ваше благородие! Вы чего творите!

— Проверяю твою саблю, — улыбнулся я, сделав заметку про «ваше благородие».

— А теперь скажи мне, выдержит твоя сабля, если древко будет в два раза толще?

* * *

Книжная лавка «Кирилл и Мефодий» была открыта почти в центре города. Но посетителей в ней было до обидного мало. Роясь в свежих, пахнущих типографской краской, книгах ничего примечательного обнаружить я не смог. Тщедушный молодой человек, приставленный к книгам продавцом, казалось не работал здесь а отбывал срок. Таким уж равнодушием веяло от его скучающего блеклого лица, словно этот срок пребывания был пожизненный. На мои вопросы относительно греческого словаря и прочих интересующих меня изданий он отвечал отрицательно или невнятно и постоянно морщился, как от зубной боли. Словно сам процесс разговора доставлял ему физические страдания. Гнать надо взашей таких продавцов, подумал я, рассердившись. Что это за книжный магазин такой, если «Евангелия» в нем днем с огнем не сыщешь? Об «Истории государства Российского» Н.М. карамзина и слыхом не слыхивали? Про Костомарова Н.И и его труд «Русская история в жизнеописании её главнейших деятелей» знать ничего не знали? Словарей кроме как англо-немецко-французских нет, словно других языков и в природе не существует? Придется идти в церковь, всё равно собирался рясу да крест отдать.

* * *

Прикупив в церковной лавке карманное издание Нового завета, я отдал старушке в туго повязанном черном платке рясу и крест, живописав с какими приключениями я их добыл. Разумеется, правды в моих описаниях не было ни слова. Сии реликвии я якобы отобрал у вора. Но ложь моя была вознаграждена сторицей. «Божий одуванчик» проникся ко мне доверием и поведал о том, что греческий словарь без сомнения есть у отца Феофана, ведущего уроки богословия в церковно-приходской школе. Сам Феофан отсутствовал. Но Марфа Васильевна, как звали старушку, обещала у него спросить как появится и поспособствовать тому, чтобы батюшка словарь мне одолжил на время. Расстались мы почти друзьями. Напоследок, я приобрел две толстые восковые свечи и зашел с ними в храм.

Полумрак. Блеск позолоченных окладов. Строгие лики святых и великомучеников. Всё моё озорное настроение как ветром сдуло. Впрочем, я не шутить и паясничать сюда пришел. Я пришел поставить свечки за упокой и за здравие. За упокой тех душ, которых я отправил в мир иной. Вольно или не вольно. За убитых врагов и противников в войне ни грамма раскаяния я не испытывал. Но у них ведь были жены, матери, дети, которые их любили. И зажигая свечу, я мысленно просил у них прощение. Я мысленно просил прощения у тех бомжей в подвале, у жандармов, у работников лаборатории, у тех кто врагом мне не был, но встал на моем пути. Я мысленно просил прощения у Димона, у Дмитрия Александровича, что втянул его в эту историю. И в тайной надежде, что Димка жив поставил именно для него свечку за здравие. За здравие всех хороших людей, встретившихся мне в жизни.

Перекрестившись, я поклонился и собрался уходить, когда заметил одинокую женщину, в легкой косынке. Женщине было лет тридцать или около того. Она о чем-то горячо молилась около образа Божьей Матери, часто и низко кланяясь. В глазах её блестели слезы. Что могло у неё произойти, подумал я? Потеряла ли она ребенка, мужа или просто близкого человека? Кольцо на руке было знаком того, что она обручена. Платок же на голове не черный, траурный, значит не вдова. По крайней мере, если и вдова, то сорок дней прошло как минимум. Не терплю женские слезы. У меня душа переворачивается. Мне сразу хочется помочь, сделать что угодно, только чтоб они не текли по щекам. Рассмешить, развеселить. Но церковь это не то место, где смешат. А горе это не то чувство, которое можно исправить шуткой.

Заметив мой нескромный взгляд женщина отвернулась и поспешила на выход, пряча глаза. Я не торопясь пошел следом, задумавшись о своей дальнейшей жизни. И о том, что завтра с утра надо быть у Прокопа. И настоять, чтоб ковал он под моим чутким руководством. Исторические книги надо поискать в городской публичной библиотеке, размещенной в пристройке у городской ратуши. И о том, что переводом Евангелия я займусь обязательно, и буду сличать с каноническим переводом. Манускрипт попался мне в жизни два раза, а я в такие совпадения не верю. Есть в нем загадка, раз Гершензон при упоминании личности, продавшей ему книгу чуть сознания не лишился. И эту загадку я должен разгадать. Впрочем, никому и ничего я не должен. Пусть это будет моим хобби. Слава тебе Господи! Озарение нашло на меня. Вот я дурак! Если в церковно-приходской школе проходят греческий язык, то в гимназии и подавно! Да этих словарей в каждой библиотеке просто завались!

* * *

Здание городской ратуши стояло не очень далеко от храма. Шагов пятьсот не более.

Но если церковь была на природной возвышенности, то ратуша была в низине на болотистой и влажной почве. Не знаю, кто был архитектор, но явное влияние готики в стиле здания просматривалось. И в вытянутых стреловидных окнах и в пристроенных башенках с острыми шпилями. И в помпезном крыльце со львами. Чопорно смотрелась ратуша и задиристо, напротив церковной колокольни, которая была выше здания ратуши раза в два. А вот пристройка к ней была архитектуры целиком здешней, купеческой. Приземистая основательная такая постройка с толстыми стенами из красного кирпича, с выложенными из того же кирпича профилями так горячо любимых купцами балясин. Уж и не знаю почему, но люд здешний очень любил такие украшения дома как балясины.

Непременным атрибутом дома и признаком хорошего вкуса считалось иметь крыльцо с навесом, и навес этот обязательно должны поддерживать фигурные точеные столбы. И перила должны быть у крыльца. И чем больше балясин поддерживающих перила тем человек богаче. Оно в принципе так. Чем выше дом, тем выше крыльцо и соответственно длина перил и количество балясин. Но стремление увеличить их количество доходило до абсурда. В кирпичном простом здании амбарного типа их и быть по сути не должно ввиду отсутствия крыльца. Так нет! Рельеф балясин пустили по стенам. Отчего стены казались неровными и подверженными разрушению. Впрочем так и было. Сырость из фундамента просачиваясь поднималась по стенам, примерно на метр от земли. Это было видно по темному цвету кирпичной кладки. Края кирпичей выступавшие в виде декоративных элементов крошились. Кое-где по стене начинала змеиться трещина.

И в этом здании разместили библиотеку? Мне стало грустно. Черт с ней, с господином губернатором и его братией. По штукатуренной и выкрашенной ратуше признаков сырости и просевшего фундамента заметно не было. Но тут? А что творится внутри? Я ещё не переступил порог библиотеки а представление уже имел. Когда же подошел ближе, то увидел как с печной трубы пристройки вьется сизый дымок.

Они что тут крематорий для книг открыли?

— Добрый день, — поздоровался я с вышедшим из библиотеки седым и сухоньким старичком в валенках, приняв его за библиотекаря. Но тот не ответил, словно не расслышал и шмыгнул куда-то за угол дома. Тяжелая сырая дверь открылась неохотно. Пройдя предбанник открыл вторую дверь и на меня сразу дыхнуло теплом.

— Здравствуйте! — поприветствовала меня полная пожилая женщина. Назвать её старушкой или бабушкой язык не поворачивался. Статная дама образованная и с внутренним стержнем, такие до самой смерти не смотря на возраст и тот факт, что они давно бабушки, остаются именно статными дамами.

— Что вас интересует?

— История государства Российского, — ответил я, поздоровавшись.

Помимо меня в библиотеке оказалось два отрока лет четырнадцати, которые рылись на полках.

— Есть, — кивнула мадам, — карамзина Николая Михайловича. Есть Костомаров Н.И.

— Если можно, то возьму почитать книги обоих авторов, — сказал я, разомлев от удачи. Шурша объемной юбкой мадам пошла вдоль стеллажей.

— Натоплено у вас.

— С сыростью боремся, — отозвалась библиотекарь, — У вас вижу хороший вкус. А нынешней молодежи всё фантазию подавай. Вот ценители Жуля Верна! — указала она рукой на двух недорослей, — Уже все перечитали и пришли новые книги искать. Говорю им, не написал он ещё ничего нового.

— Ошибаетесь. Написал, — улыбнулся я, — «Удивительные приключения дядюшки Антифера» Но книга до нас дойдет не скоро.

Так слово за слово, и мы разговорились. Елизавета Андреевна, как звали библиотекаря, поведала мне о новостях литературы, городских новостях и не только. Книжное везение моё двумя книгами не ограничилось. Обнаружил я «Записки генерала Ермолова» и даже русско-греческий словарь в отличном девственном состоянии. Создавалось впечатление, что я у него первый читатель. Ещё с десяток словарей было весьма потрепанных и замызганных их я даже в руки не стал брать. Увлекшись беседой на интересующие меня темы, совершенно не заметил, как прошло время. Сторож библиотеки а так же истопник Кузьмич принес ещё дров, и мне просто и по семейному предложили испить чаю.

От чая я разомлел ещё больше. И почувствовал в себе потребность поесть и поспать минут шесть сот. Поэтому отставил чашку и поблагодарив радушных хозяев решительно откланялся.

* * *

Ещё находясь в библиотеке я заметил какой-то шум происходящий по соседству.

Где-то кипела жизнь. Выйдя из библиотеки увидел, что жизнь кипит в ратуше. Там со слов Елизаветы Андреевны устроили на первом этаже что-то типа английского клуба по четвергам. Благородное общество (военные чины из гарнизона и чиновники рангом повыше) собиралось поиграть в покер или бридж. Заодно открыли буфет (закусочную), чтоб побаловать себя чашечкой кофе (рюмкой или фужером). Но поскольку с наших господ англичане никакие и пьют без меры и играют до последних штанов. То шум проистекал из окон первого этажа изрядный. Любопытство не порок. Напустив на себя важный вид я чеканным шагом бравого вояки поднялся по лестнице. Швейцар с большими буденовскими усами хоть и не признал во мне завсегдатая, но в том, что я имею право входить не усомнился. Поэтому взял под козырек и распахнул дверь.

В холле первого этажа было накурено. Подкинь топор к потолку, и он зависнет. Шумно. Человек тридцать игроков разбившись на кружки по интересам восседали за столами накрытыми зеленым сукном. Между столов сновали верткие и шустрые официанты ловко меняющие фужеры. Со стороны казалось, что они в шахматы играют и только успевают менять выбывшие из игры фигуры. А посетители здесь для декорации и антуража. Свободный стол нашелся сразу у входа. Не престижное место. Сквозняк.

— Чего желаете?

Вопрос раздался из ниоткуда. Словно за спиной у меня возник джин из бутылки, и принялся искушать.

— Рюмку водки и бутерброд с икрой, — деньги у меня были, а мне давно хотелось попробовать чего-нибудь и перекусить чем-нибудь, желательно вкусным.

— Икорку какую будите? Зернистую, паюсную? — уточнил искуситель.

— Зернистую.

Джин исчез. Это я определил по колыханию воздуха за спиной. Книги я положил на стол и прикрыл их сверху снятой с головы фуражкой, повернув её околышком от себя. Повертев головой, я определил за каким столом шумели. Шумели за столиком у окна. Но там шум уже стихал. А новый инцидент назревал в противоположенном конце зала. В глубине зала у самой стены сидели четверо. Во что они играли я определить не мог, но по репликам догадался, что скандал близок к разрешению.

— Господа! Господа! Зачем шум то поднимать? Спокойней!

— Знал бы, поручик, что вы играть не умеете, не стал бы с вами на пару играть!

— А вы сами хороши!

— Кто в масть ходит? Вышли пики!

— Следить за игрой надо!

— Вы кого учить вздумали молодой человек? — напыжился плотный мужчина средних лет с сединой в висках и небольшим шрамом у того самого виска, что был обращен ко мне. Нос у него на лице вырос со среднюю картофелину. Пористый как апельсин и цветом схож с баклажаном. По всему видно тот ещё фрукт, семейства крестоцветных. Битый, тертый калач. Маленькие поросячьи глазки картину довершали и ничего хорошего не предвещали.

— Да хотя бы вас! — вспылил молодой человек лет двадцати пяти в добротной фрачной паре.

— А не боитесь, что за свои слова ответить придется? — грозно ответил поручик и маленькие его глазки налились кровью. Он встал из-за стола, с шумом отодвинув стул.

Остальная публика в зале на миг замерла, отвлекшись от своей игры.

— Не боюсь!

— как бы мне не пришлось вас поучить хорошим манерам, — засипел поручик, — Вижу вас в детстве дурно воспитали?

— Всегда к вашим услугам, — молодой человек тоже встал из-за стола и был бледен и холоден. Знаем мы такую холодность. Это он от ярости кипит, вот и побледнел.

Их партнеры по игре тоже встали. Игроки в зале замерли прислушиваясь, разговоры стихли.

— Георгий, брось те вы, — заговорил рядом стоящий с молодым человеком, теребя его за рукав. — Вздор всё это!

Но молодой человек уже кипел. Его белокурые вьющиеся волосы и слегка курносый нос, были мне удивительно знакомы. Где-то я его видел? Но где, вспомнить не мог.

— Я никому не позволю относиться ко мне неуважительно. О месте нашей встречи господин Лапин вас уведомят.

И легкая лайковая перчатка полетела в лицо поручику.

— Да я тебя! — взревел Лапин, переворачивая стол. Зазвенели разбитые рюмки. карты веером разлетелись по полу. Двое игроков, сидевших за соседним столом, подскочили и ухватили поручика за руки.

— Господа! Господа! Прекратите!

— Что за дикость?

— Помиритесь немедленно!

— Граф, заберите вы свою перчатку!

Я поднялся из-за своего стола и присоединился к толпе, окружившей место происшествия.

— Георгий, раз игра окончилась, — произнес молчавший до этого четвертый игрок, — Не мешало бы рассчитаться?

— Да, конечно, — устыдился белокурый Георгий, — Я рассчитаюсь с вами на днях.

— Птенец желторотый! Да ты знаешь куда я тебе эту перчатку засуну! — надрывался меж тем поручик, таская удерживающих его джентльменов как медведь собак.

— До встречи господин Лапин! — громко сказал Георгий и быстрым шагом вышел из зала держа под мышкой щегольскую черную трость с белым набалдашником. За ним следом побежал один из присутствующих в зале, видимо его товарищ или друг.

Поручик сразу успокоился. Его отпустили. Он ещё немного по возмущался для приличия, и о чем то негромко заговорил с тем самым игроком, которому Георгий остался должен. Подбежавшие официанты быстренько подмели и подтерли пол. Я нагнулся и поднял с пола одну из раскиданных карт. Это был крестовый туз. Повертел его перед глазами и принял решение. Трость. Граф, он же князь был в нашем захудалом городе один.

— Господа! — громко сказал я в зал, смотря на поручика Лапина. — Господа! А карты-то крапленые!

Глава 12. Дервиш

— Итак, вас обвиняют в шарлатанстве. Вы продавали своим клиентам эликсир молодости. Вы уже привлекались к ответственности?

— Да, в 1650, 1730 и 1890 годах…

Люди уходят в лес, в пустыню, в джунгли, прочь от других людей и цивилизации.

Но уходят они туда не одни. Они берут с собой своё одиночество. И гладят его и лелеют, и сетуют на него, и гонят от себя. Но шелудивый пёс, тощий, на длинных лапах, не мытый и не чесанный, с вечно слезящимися от тоски глазами, возвращается и лижет шершавым языком сердце. И где бы ты ни был, он везде с тобой. Даже когда ты в кругу близких друзей, он лежит у твоих ног, и ждет своего часа. И он последний зверь, которого нельзя убить.

Под убаюкивающий стук колес я лежал на верхней полке и пялился в потолок. На потолке мелькали тени, отбрасываемые уличными фонарями. Мы проезжали очередную станцию. Искаженные громкоговорителями голоса вещали на перроне только им понятную информацию. Иногда стук колес усиливался, когда встречный поезд проходил по соседнему пути. И в щель окна сквозняк дул ещё сильнее принося с уличным воздухом запах паровозной копоти и сажи. Мне не спалось. Я грезил наяву домиком на склоне горы. Домиком с большой крышей с задранными к верху углами, которые часто ошибочно именуют пагодами. А это обычные дома. Вот и я хотел обычный такой дом.

И чтоб сосны заглядывали ветками в комнату. И чтоб из окна была видна чистая стремительная река или гладь горного озера, глубокого и спокойного. А я мог в своей комнате для письма рисовать закаты и рассветы, или просто сидеть на вершине горы и смотреть на проплывающие мимо облака.

Не знаю почему, но таежная жизнь казалась мне беззаботной и безмятежной. И пригрезившийся домик на горе погнал меня от Барнаула дальше, до Бийска. В Бийске я заночевал. Здание вокзала было для большого города неприлично маленькое и на ночь закрывалось. Гостиницей же служил загнанный в тупик пассажирский вагон. Отдав положенные два рубля, я получил место на ночевку. А первым утренним автобусом отправился в Горно-Алтайск.

— И это разве горы? — сказала сидящая рядом женщина, когда «Икарус» пошел на спуск, ныряя в долину города.

— А какие они должны быть? — спросил я.

— Они должны быть такие высокие, чтоб небо с овчинку показалось! — уверенно и безапелляционно заявила она.

Вспомнив как бегал вместе с Иори по горам высунув язык как гончая собака, я сказал.

— А вы попробуйте подняться на самую маленькую гору. И низкими они вам казаться перестанут.

* * *

В кассе автовокзала была очередь. Уставший, изможденный люд. Люди ехали по своим делам личным и служебным. Туристов было очень мало. Осень. Не сезон. Туристов сразу можно было определить по зеленым «энцефалиткам». Это когда куртки и штаны с резинками, плотно обтягивающими конечности, чтоб клещи не заползли. Не зная куда дальше податься, я встал в очередь в кассу изучая карту Горно-Алтайской автономии на стене зала. Деревня Артыбаш была конечной точкой автобусного маршрута, значит дальше жилья нет. Прельстил меня Артыбаш и тем, что там было озеро. Огромное озеро.

И река Бия вытекала из него. Прекрасно, подумал я, дом у реки или озера на выбор. От нечего делать я рассматривал окружающих, пытаясь определить кто они в этой жизни. Рабочие, колхозники, служащие? Чем они занимаются и по какой надобности едут.

Часть из них скорее всего была местными, возвращающимися домой из поездки в столицу. Было пару припозднившихся туристов, судя по экипировке. По разговору же я понял, что они работали инструкторами на турбазе. Вот только один человек выпал у меня из общего плана. Он не подходил ни к какой категории. «Неправильный турист» окрестил я его.

Посудите сами. Одет он был в зеленый офицерский плащ без погон. Замызганные потерявшие цвет джинсы, выглядывающие из под плаща, были заправлены в солдатские ботинки на высокой шнуровке. Вязаная шапочка на голове похоже вязалась из старых носков папы карло, настолько она была разномастная, состоящая из дюжины ниток самых разнообразных цветов. При всем военном обмундировании личность в плаще явно была лицом гражданским, к военным никакого отношения не имеющим. Короткая, но густая рыжая борода и голубые ясные глаза, интеллигентный невинный и кроткий взгляд. Кожа лица и высокий лоб без единого прыщика были покрыты равномерным загаром, какой бывает у человека отдыхающего на Черном море. Но что он тут делал?

Больше всего меня озадачил помимо рюкзака на спине, большой потертый чемодан. Кто он, владелец чемодана? И куда, по каким делам он может ехать? Местным он явно не был. Но представить его туристом, как он карабкается в гору с рюкзаком на плечах и с чемоданом в одной руке, тоже не получалось. Не складывалась картинка.

Впрочем, как оказалось эти вопросы интересовали не только меня. Когда в зале возникли две личности в серой форме и фуражках, я инстинктивно напрягся ожидая проверки документов. Однако личности прошествовали мимо меня прямиком к «неправильному туристу». Взяв его под локотки они тихо извлекли его из очереди и повели за собой. Сопротивляться «турист» не стал, а безропотно пошел с милиционерами.

Когда очередь подошла и я покупал билет, то к своему удивлению увидел, что «неправильный турист» вернулся и невозмутимо стал опять в очередь. А вот когда он занял в автобусе место рядом со мной я уже не удивился. Судьба. Странно, но кажется я становился фаталистом, видя в совпадениях и случайностях проявление судьбы.

— кармы, — поправил меня рыжебородый попутчик.

— Что вы сказали? — опешил я.

— Вы говорили, что видите закономерности событий в своей жизни. Судьба для такого определения понятие слишком общее. Правильнее будет назвать карма.

— Разве я сказал это вслух?

— Ну, подумали нечто подобное. Извините, если я сказал что-то не то, — замялся собеседник.

— Да нет, продолжайте, пожалуйста. Мне очень интересно, что вы вкладываете в понятие карма, — ответил я, всматриваясь в лицо собеседника. Не было у него одного черного глаза а другого зеленого. Да и брови были на одном уровне. Про платиновые и золотые коронки и речи не могло быть. Ровные белые зубы. Ровным счетом ничего не было в нем от Булгаковского Воланда. Скорее он походил на другого героя. И так меня заинтересовал, что я со своими расспросами набросился на него с такой жадностью, как кот набрасывается на рыбу. Только, что не урчал и чавкал от удовольствия. Столь широко образованного собеседника мне встречать не приходилось. В вопросе кармы мы с ним не сошлись. карма конечно с одной стороны удобное понятие, объясняющее все неприятности в человеческой жизни воздаянием за грехи. Но с другой стороны, если человек не грешил а жизнь его неумолимо катиться под откос, карма объясняет это грехами прошлой жизни.

— Совершенно не согласен, — заявил я, — Ладно, если б человек помнил о грехах в прошлой жизни, то наказание в этой он понимал. Но факт то, что как можно наказывать за то, что он не помнит? И как говорится ни сном, ни духом?

— Уголовный кодекс тоже не делает скидки если преступление совершается в состоянии алкогольного опьянения и человек его совершивший ничего не помнит. Наоборот алкоголь является отягчающим фактором и от ответственности не освобождает.

— В пьянстве человек виноват сам и в потери памяти, но прошлую жизнь то не помнит никто! — горячо вступился я.

— Помнит. Далай-лама помнит все свои воплощения.

— Но все остальные-то не Далай-ламы, и далеко не просветленные и просвещенные?

как им быть?

— Просвещаться. Другого пути у человечества нет, кроме личного духовного самосовершенствования. Человек перестал расти духовно со времен средневековья и это плохо кончится. Дикарь с атомной бомбой в несколько раз опаснее дикаря с мечом. Поэтому гибель нашей цивилизации не за горами, — спокойно и уверенно ответил попутчик. И я внутренне вздрогнул, вспомнив слова Дарьи, что людей на Земле в будущем не будет. Надо ли говорить, что в споре и дальнейшей беседе мы провели всю дорогу. Искоса я бросал взгляды на остальных пассажиров автобуса. Некоторые делали вид, что не слышат нашей беседы. Другие напротив, смотрели на нас, как на инопланетян.

Настолько чужд им был предмет нашей беседы, что они совершенно ничего не понимали из сказанного. Время пролетело незаметно. В семь часов вечера мы вылезли из автобуса у моста через реку. На белой указательной табличке чернела надпись — «Иогачоз».

Вот так название? Артыбаш то где? Деревня по эту сторону озера и оказалась Артыбаш.

А присмотревшись к табличке я понял, что написано на ней Иогач 0,3 км. т. е. протяженность моста через вытекающую из Телецкого озера реку Бию была 300 метров.

* * *

С попутчиком моим, которого звали Константин мы настолько сдружились, несмотря на разногласия, что ночлег решили искать вместе и спор свой продолжить. Проходя по центральной улице поселка обращались то в один дом, то другой. Деревня как вымерла. Встречали нас во дворах, в первую очередь собаки. Звонкоголосые лайки, с закрученным петелькой хвостом. Лаяли они беззлобно но громко, оповещая хозяев о приходе чужаков. Хозяева выходить из дома не торопились. А вышедшая из очередного дома старуха посоветовала приезжим обратиться насчет жилья на турбазу в конце деревни. Следуя её совету мы двинулись быстрым шагом, поскольку осенние сумерки уже наступили. Навстречу нам неизвестно откуда появилась шумная толпа пьяных аборигенов. Мне стало неуютно на душе в предчувствии стычки. Пьяные, грозные, были чем-то недовольны и явно искали приключений на свою попу. Первым моим побуждением было схватить попутчика за локоть и свернуть от греха подальше в ближайший двор. Но Костя не поддался, лишь изумленно посмотрел на меня. Пьяная толпа меж тем приблизилась к нам. Красные, остро пахнущие перегаром лица прошли огибая нас, словно нас и не существовало, продолжая материть все на свете. В руке одного из них был поломанный черенок от садового инвентаря. Скорее всего лопаты. Но они прошли, и мы прошли, и ничего не случилось.

— Знаешь, Костя, я поражаюсь как это к нам не докопались. Они ведь явно ищут о кого кулаки почесать. И двое чужаков кандидатуры подходящие.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Костя. — Просто так неприятности не случаются. Если бы у нас была внутренняя агрессия и злоба будь уверен, нас так просто бы не пропустили. Иногда не то, что злобы, а просто внутреннего неприятия человека достаточно. Люди ведь связаны все единым полем, поэтому чувствуют друг друга на расстоянии. Ты не читал учение Вернадского о ноосфере? Именно благодаря ноосфере и возможны такие явления как телепатия и связь между людьми близкими друг другу по духу.

* * *

Поселились мы в бараке из лиственницы, постройки 38года. Когда-то в этом бараке жил первый директор турбазы. А теперь в ней жили монтажники строившие линию электропередачи и ещё некие неизвестные личности. Монтажники милостиво разрешили нам пожить у них. Монтажники целый день работали. Мы же были предоставлены сами себе. Гуляли вдоль берега озера. Поднимались в горы. И говорили, говорили и говорили. казалось не было вопроса, по которому бы мы не спорили. Но вместе с тем была у нас некая похожесть, некая астральная связь. Что мы не сорились а лишь дополняли знания друг друга. Двое суток непрерывных разговоров и информации.

Мне казалось, что я ощущаю как у меня мозг гудит, как трансформатор усваивая и переваривая информацию. Через двое суток рано поутру мы сидели на кухне и завтракали.

Чай, сухари и сыр. Костя оказался вегетарианцем. Крепко заваренный чай он размешивал со смесью детского питания.

— Первое, чем подкрепил свои силы Будда выходя из аскезы, был ширчой. Чай с молоком.

— молвил Костя как бы рассказывая сам себе и ко мне конкретно не обращаясь.

Над столом летали сонные мухи доживая последние осенние дни своей короткой жизни. Тут я не выдержал и выложил Константину про свою жизнь, не утаивая никаких мелочей. И про то, что я из будущего. И про лабораторию. И про мироустройство. А под конец и про страсть своей жизни. Светлану. А может быть Дарью. Про ту, чья сущность жила в этих женщинах. Про ту, истинного облика которой я никогда не видел, да наверное и не увижу. Константин слушал с интересом и не перебивал, а когда я закончил, он посмотрел в сторону на остывающую печку и сказал:

— Значит проект «Ронин» ещё действует. А знакомую твою на самом деле зовут Диана.

Она симпатичная.

Может мне это только показалось. Но после его слов мухи, летающие над столом, замерли в воздухе, а размешиваемый чай так и застыл воронкой вокруг ложечки.

* * *

— Вся проблема была в том, что мы не могли заглянуть в будущее. Не во всё будущее, а конкретный период. Через десять лет связь обрывалась. Реципиент просто не мог найти носителя, чтоб посмотреть на мир его глазами. А означало это одно, — Константин вздохнул, — Людей на земле нет. Ни единого человека. Никого. И что произошло или произойдет, мы не знаем. Сам судный день человечества не просматривается. Ужасные помехи связаны с колоссальным выбросом энергии. Остается только гадать. Нажал ли нервный политик кнопку, упал ли астероид или ещё какие катаклизмы планетарного масштаба.

— Но до происшествия вы просмотреть то могли? — спросил я.

— Да, — кивнул Костя. — И я вычислил этот день. И дожидаться не стал. Сбежал. Теперь вот брожу по миру и ищу выход. Не буду изображать из себя спасителя мира. Сбежал я по весьма прозаичному поводу. Страх. Страшно стало, что завтра уже не будет. Что сфинкс рассмеётся, звезды погаснут и времени больше не будет. Только вот находясь в этой эпохе я стал задумываться над тем, что нужно сделать? Если причина катастрофы заложена в человеке, то нужно изменить человека. Это не грязь, — сказал Костя, вытирая подошву ботинок об траву. И налипшие комья грязи нехотя отваливались. — Это сырая земля. Грязь то, что оставляет после себя человек. Мы изгадили планету до невозможности. Высосали её как вампиры.

Мы шли по лесу, и серое ненастное небо сеяло холодным промозглым дождем. Ели, сосны, пихты и кедры смотрели на дождь снисходительно. Только березы в золотом платье теряли листву и уныло гнулись в предчувствии скорой зимы. Да осины дрожали в ознобе мелкими листьями. Внезапно на небольшой поляне возникло дерево с черным стволом и большими ладонями желтых листьев. Где-то я такое уже встречал? Где?

— Маньчжурский орех, — сказал Константин, между прочим, отвлекаясь от темы повествования. Я вздрогнул. Никак не мог привыкнуть, что он читает мысли.

— Ты жил во времена экономического кризиса. Счастливчик. Это было только начало проблем. Так сказать прелюдия, перед тем, что произошло дальше.

— Что?

— Дальше произошло то, что должно было произойти. Кризис энергетический. Мировые запасы нефти подходили к концу. Те, у кого она была ещё как-то жил, остальные просто медленно вымирали. Автомобильные свалки протянулись на многие километры.

Машины тихо гнили и ржавели на них. Переработка обходилась дорого. Да и смысла особого не было. Частный автомобиль оказался не всем по карману из-за дороговизны топлива.

— Постой, — поморщился я, — кажется, в Антарктиде были обнаружены крупные месторождения?

— Месторождения нефти в Антарктиде оказались не столь уж богатые. И разрабатывать их стали поздно. К тому времени начался кризис экологический. Пресная вода оказалась гораздо важнее, чем нефть. Если Европа тонула от ливней, и калифорнию терзали ураганы, то остальной мир мучила засуха. Реки обмелели. Часть гидроэлектростанции пришлось забросить. Даже кое-какие атомные станции остановились. Не хватало воды для охлаждения. Главным запасом пресной воды считался Байкал. К тому времени он уже был на территории Китайской автономной области. И сюда к Телецкому озеру они тоже протянули руки.

Я недоверчиво поднял брови.

— А что ты хотел? Ширина озера от 300 м до 5 км, протяженность 78 км и глубина от 20 до 200 м. Воды в озере хватило бы для всего населения края на тысячу лет.

Мне было грустно. Болоньевая куртка всё-таки промокала. Офицерский прорезиненный плащ Кости оказался куда практичней. Диана судя по описанию Константина Игоревича была действительно хороша собой. О том, что меня освободили и запустили в прошлое он конечно знал, но такие детали как моё конкретное задание т. е. изменения, которые я должен совершить либо не знал никто, либо знал только руководитель проекта. Моей персоной заинтересовались в лаборатории трансфертного времени случайно, поскольку вероятность изменения прошлого в нужном направлении выданная ИР составила 68 %. На безрыбье и рак рыба. И хоть я погиб в прошлом вместе со своим носителем телохранителем президента. как это не парадоксально, но меня воскресили повернув проект в нужное русло. Агент «Ронин», под этим именем я числился по документам оставшимся в ГРУ, оказался жив и здоров и топал по тайге с одним из сотрудников другой лаборатории, историком по специальности. Поневоле я вспомнил Юрика, тоже «историка». «Сегодня на Патриарших прудах произойдет занимательная история». Вспомнилось мне, и я хмыкнул. Насколько я недолюбливал одного историка, настолько же симпатизировал другому. Самоуверенный Юрик и вечно сомневающийся Костя. Не сказать чтоб он знал меньше Юрия, пожалуй даже больше, только категоричности в суждениях сторонился, понимая, что слишком много может быть факторов, которые невозможно учесть и предсказать. «Deus ex machine» — говорил Костя, бог из машины, когда непредвиденное обстоятельство приводит к неожиданной развязке.

— Вот мы на тебя и надеемся, — улыбнулся Костя светло и как-то солнечно. Может это из-за синих глаз и рыжей солнечной бороды? Константин Игоревич был на пять лет старше меня, но выглядел значительно моложе. Здоровый образ жизни. Хождение по горам и работа на свежем воздухе. Не имея никаких документов Костя за две бутылки купил у какого-то бомжа паспорт. И периодически устраивался на работу. Приходил в какой-нибудь крупный НИИ в Новосибирске или Ташкенте и узнавал, нет ли вакансии рабочего в геологическую либо археологическую экспедицию. Таким образом он путешествовал и работал. Совмещал приятное с полезным.

— Но и сами не плошаем.

Я кивнул. Костя согласно поговорке: Omnia mea mecum porto! — всё своё носил с собой. Потертый чемодан вмещал все мировые религии. В нем помимо Библии, лежал Коран, Бхагавадгита, одна из книг Махабхараты, а именно Араньякапарва (Лесная книга), а так же книги по археологии и истории религий. А ещё он таскал с собой общие тетради в клеточку, где вел свои записи. Сравнивал и вычленял то общее в религиях, что было. Делал какие-то выводы и заметки. Про свою работу он особо не распространялся. Но я догадывался, что смыслом его труда было создание одной общей для всех религии. А вот свой роман он пересказал мне с удовольствием. Написанный им роман про Синдбада морехода был пародией на современность. Сам роман я к сожалению прочитать не смог, его изъяли органы во время одного эпизода. как признавался Костя, человеку свойственно ошибаться. Рукопись он особо не прятал, чем и поплатился. Особенно мне понравилось те обстоятельства, при каких он писался. Было это жарким летом в пригороде Душанбе. Он писал сидя на прохладном полу в глиняном саманном доме. Ветки с абрикосами упирались в оконную раму. Один в чужом доме. Хозяева уехали на месяц и пустили его пожить. Сам по себе факт невероятный, что незнакомого человека могли оставить в доме. Но я не удивлялся. Константин был тем человеком, к которому мгновенно, практически сразу проникаешься доверием. Вот и хозяева глинобитной мазанки ему доверились. А зря. Нет он их не ограбил. Он настолько увлекся написанием романа, что не выходил из дому месяц и поэтому съел в доме всё продукты. Съел абрикосы, до которых мог дотянуться не выходя из дома, съел всю крупу, сухари, горох. Последнее, что было съедобным крахмал. От вкусовых и питательных качествах крахмала он был не высокого мнения. Но бросить написание и пойти в магазин за продуктами было выше его сил. Ему казалось, что стоит ему переступить через порог, как вдохновение покинет его навсегда. И роман не будет завершен.

* * *

— Выдали туристам паек. А в паёк входили сухари, тушенка, суп в пакетах, и дали в этот раз икру кабачковую в железных банках. Повел инструктор свою группу по маршруту. Маршрут размеченный, где привал, где ночлег давно утверждено, и тропа за лето вытоптана изрядная. Группа идет по тропе вереницей, замыкающим как всегда инструктор, чтоб не один не отстал, и не дай бог не потерялся. Шли, шли. Остановились на привал, обедать. Танк (так звали инструктора, видимо из-за размеров) как банку с икрой открыл, тут его и осенило. Все знаете, на что она похожа? Вот! Он, не долго думая, сбегал втихую с банкой вперед по тропе и аккуратненько так содержимое банки на тропинку выложил и сверху кучки бумажку мятую положил для завершенности композиции. Вернулся назад к группе и скомандовал подъем. Построил и повел дальше.

И вот каждый турист проходит, кучку перешагивает и возмущается: какая это зараза прямо на тропе кучу сделала? Не уже ли в тайге места мало? Тут сзади прорывается инструктор Танк с ложкой наизготовку и, расталкивая публику, кричит: Где? Кто? О! Свеженькое! Откидывает бумажку и, зачерпнув ложкой, отправляет себе в рот.

Представляете картину? У особ нежного пола шок. Слабонервных начинает полоскать, благо есть чем. Только пообедали. А инструктор мечется среди них с ложкой и всем предлагает попробовать, уверяя, что это икра кабачковая и это он пошутил.

Пробовать никто не хочет. Танка отгоняют и кричат, что теперь его кормить не будут, Знают, чем он питается!

Я трясся в конвульсиях от смеха. Мой новый знакомый сам в своё время работал инструктором и знал эту историю и многие другие как говорится из первых рук.

Так случилось, что судьба с Костей развела нас в разные стороны, хоть мы ещё не расстались, а проживали в том же бараке 38года. Только Константин переселился к другому соседу. Помимо монтажников жили в бараке ещё некие примечательные личности. Через стенку с монтажниками жил строитель монголоидной внешности, почитывающий вечерами Е.Блаватскую и прочих «Великих Посвященных» эзотериков.

А когда напивался, то гонял свою жену. Через стенку это было здорово слышно. Поскольку дети начинали реветь как милицейская сирена.

Следующая каморка принадлежала крупному мужчине лет сорока с широкой и тяжелой костью, и с большой окладистой бородой. Мужик рубил березовые чурки в два обхвата колуном. Увидев его за этой процедурой, я подумал, что вот он исконный местный житель, богатырь Артыбашского разлива. Ан, нет. Богатырь оказался родом из Украины, и окончил Киевскую художественную академию. Вот к этому художнику Костя и переселился. Дело в том, что у Александра, как звали художника, оказались некие исторические книги, которые он из дома выносить и давать кому-либо почитать категорически отказывался. Диковатая и странная личность с высоким лбом и выдающимися вперед надбровными дугами неандертальца. Ко мне он отнесся подозрительно, а Костю запустил читать и жить у него. А я же перебрался к последнему жильцу, с другого торца дома. А жил там не менее замечательный человек. Бывший моряк, ходивший по Атлантике, бывший пастух, бывший инструктор на турбазе, а ныне свободный человек Сергей Федорович. Он же без преувеличения был «светочем мысли и отцом русской демократии» в деревне Артыбаш.

У него постоянно толклась куча всевозможного народа. То йоги из Питера переночевать пришли, то туристы со своими байдарками и катамаранами, то какие-то темные личности передавали привет от Гоши и просили посадки на его территории и уезжали с утрешней лошадью, утром же и выяснялось, что никакого Г оши Сергей Федорович не знает. Я пребывал в недоумении.

— А почему ты вчера им это не сказал?

— Вижу же, людям переночевать негде. На полу места много, — улыбался Сергей.

На «ты» мы стали обращаться к друг другу сразу, хотя он был старше меня. Сергею Федоровичу было лет сорок, и не смотря на гостеприимство, простачком и что называется своим парнем в доску он не был. Была у него и своя замечательная ироничная улыбка и свой кооператив с цветущим названием «Флора». Кооператив под его руководством цветы не выращивал и не процветал. А с целью выживания брался за любую работу в деревне. И чем только этот кооператив не занимался. Помимо официального сбора лечебной травы и сдачу её в заготконтору в основное время он занимался строительством домов частным лицам за наличный расчет и мелкими шабашками в виде ремонта овощехранилища, изготовление срубов под баньки и тому подобное. И я к этой работе подключился. Пришлось туго. Непривычные упражнения с топором и ножовкой, от которых я почему-то быстро уставал. Сергей Федорович высокий, худой, жилистый, казалось не уставал совсем. И видя мои муки на второй день сказал:

— Работать нужно не напрягаясь, как дышишь. Ты ведь спортом занимался?

Я кивнул, не вдаваясь в подробности каким спортом.

— Представь себе, что это не работа а тренировка. Пилишь доску — тренируешь одни мышцы, забиваешь гвозди — тренируешь глазомер и точность удара, рубишь топором — тренируешь совсем другие мышцы. Вот в таком духе и работай. И главное не напрягайся, делай все точно, не спеши. От спешки ты только выдыхаешься быстрее.

Мне стало стыдно. Синмен сан говорил именно это, что любой вид деятельности можно превратить в искусство и путь. Он же был одно время плотником и даже писал про путь плотника. И я позволил себе расслабиться. Не думать ни о прошлом, ни о будущем, не терзаться вопросами, ответа на которые я получить не мог.

Я просто дышал полной грудью. Смотрел время от времени на озеро то темно синее, то серое. Примечая, что цвет воды лишь отражение неба. Смотрел на туман серыми клочками висевший на противоположенном склоне горы, по ту сторону озера. Слушал как шумят сосны на вершине горы. Верховка — ветер гуляющий на вершине гор гнул макушки сосен, словно незримый великан гладил их ласковой ладонью. Впрочем, не всегда эта ладонь была ласкова. Разгулявшись ветер валил деревья. И они падали беспомощно задирая корни к небу. И падали не одни. Нередко увлекая за собой ближайшие деревья. Так получался лесоповал.

Горы. Слой почвы лишь прикрывает камни и скалы. Деревьям редко удавалось прочно закрепиться на камнях. И если дерево все же укрепилось, то стоило ему вырасти, высунуть макушку чуть выше соседей, как оно принимало удар ветра. И то, что неумолимый ветер теперь обязательно его уронит, причешет, подравняет, было предрешено. Поэтому больших и старых деревьев в горах мало. Вот ведь как, подумал я. Действительно больших и великих людей мало. Человеческое общество причесывает всех и стрижет под одну гребенку. И мало тех, кто выдержит эту стрижку, переживет уравниловку.

Впрочем такие философские мысли меня посещали редко. В основном я ни о чем не думал. Тело моё работало само без подключения мысленного процесса. Разум же мой находился в неком состоянии безмятежной прострации.

И случилось чудо. Доски пилились сами по себе. А ведь именно с пилой я и не дружил. Рубка топором с длинной рукояткой у меня получалась куда как лучше. Но это было не чудо. Необычное было в другом. Гнутые гвозди было лень выпрямлять, и я забивал их как есть. Они извивались как живые но в дерево залазили по самую шляпку. Мне самому не верилось, что такое возможно. Но я это видел своими глазами, и забивал своими руками. А может это не я? Пришла в голову мысль. Может это сенсей, живший где-то в моём затылке, взял молоток в свои руки да и всё остальное? Впрочем, я не возражал и не препятствовал этому. И как не странно такое отношение к работе пошло на пользу. Сделал я за день не меньше, чем в прошлые два дня, когда упирался стараясь не отстать от других. День прошел а силы остались. После шести вечера собрались идти по грибы.

Выйдя с ведрами из дома, я спустился умыться к ручью, протекающему у барака. Сполоснув лицо ледяной чистой водой, поднял взгляд и увидел в соседском окне дома Костю. Он оживленно мне жестикулировал.

— Привет узникам Освенцима! — мрачно сказал я, подойдя к окну. — Вскормленный в неволе орел молодой возжаждал свободы?

— Привет! Я тут такое узнал! Ты не представляешь! — зашумел Костя с той стороны стекла.

— Так выйди, поговорим.

— Александр уехал в Турочак, и меня закрыл. Он кажется не совсем мне доверяет.

— А по-моему совсем не доверяет, — усмехнулся я, — тебе с ним не страшно? Вдруг ему в голову взбредет, что ты его ограбить хочешь. Вот он возьмет да и придушит тебя ночью во избежание.

Но мой сарказм прошел мимо цели, Костя вроде как и не услышал.

— Тут в одной книге по алтайской мифологии говорится, что беды на землю придут тогда, когда потревожат прах великой шаманки. В горах начнутся землетрясения. Её прах отвезут в Новосибирск и там они тоже произойдут.

— Ага, так и написано в Новосибирск?

— Брось, я и сам знаю, — отмахнулся Константин, — суть не в этом. А том, что все эти события действительно произойдут в XXI веке.

— Хм. Смею напомнить, что я вроде как это тоже знаю.

— Но есть то, что ты наверняка не знаешь, — улыбнулся Костя, — Эта легенда имеет письменное подтверждение.

— Ну? Не томи.

— Здесь написано, что в районе Телецкого озера есть наскальные рисунки иллюстрирующие все эти знаменательные события и ещё кое-что. К алтайской принцессе отношение не имеющее, поэтому в иллюстрации не вошедшее. Вот, смотри — Константин повернул книгу на столе ко мне указывая пальцем на добротные фотографии наскальных рисунков. На камне словно кто гвоздиком нацарапал силуэты двух человечков по центру фото. Знаете, как дети рисуют? Точка, точка, запятая, вышла рожица кривая. Вот что-то вроде того. Только было там нарисовано девять таких человечков взявшихся за руки. Крупно взяты только двое. Один вроде как галочкой отмечен, или книга перед ним раскрыта. А у второго явно какая-то палка за спиной. Лук наверное. Да нет. Тут черточка не по центру палки. Больше похоже. На саблю это похоже, или на стилизованное изображение катана.

* * *

— Дались тебе рисунки?

— Да это не мне, Костя бы хотел на них посмотреть.

— Вот уж поистине дервиш, — Сергей Федорович сжал губы, отчего нижняя губа презрительно выпятилась. — И зачем он тебе?

Я замялся. Костю я познакомил с Сергеем в тот же день как и сам познакомился. Вернее мы вместе зашли. Но вот не показались они друг другу. Бывает же такое. Было у меня нечто общее с Константином жажда знаний, истории. Было общее и с Сергеем каратэ например и некая внутренняя сущность воина. И я мог дружить что с тем, что с другим. Но сами они были настолько противоположены друг другу, что о товарищеских отношениях не

могло быть и речи. Костя хоть сносно и терпимо относящийся к жизненной позиции других людей Сергея совсем не чтил. Не знаю что ему в нем не понравилось. Могу только догадываться, что в Сергее Косте не понравилось некая бравада и эгоцентризм. Сергей же, причислял Костю к Рерихнувшимся. Так он называл последователей Рериха искавших в горах Алтая Шамбалу, или русское Беловодье. Они видите ли основывались на том, что раз гора Белуха, значит тут форпост Беловодья быть должон. Странные конечно личности. Константин может и смахивал на них внешне, но был совсем другим человеком. Но может и не эти причины их рознили, и всё это мои домыслы. Однако, отвести к месту, где находятся наскальные рисунки Сергей отказывался.

— Делать мне больше нечего, — возмущался он, — Сейчас пока теплые деньки стоят надо успеть сделать побольше, а не прогуливаться к памятникам первобытного искусства.

Я вздохнул.

— Ну позарез надо. Скажешь ребятам, чтоб без нас поработали. А послезавтра мы их отпустим сами поработаем.

— Ладно, — недовольно отмахнулся Сергей, — Завтра пойдем с утра. Далеко я с вами не пойду, но как дойти объясню.

Его взмах рукой Кирюха воспринял на свой счёт и пошел по направлению к дверям.

Дойдя до двери он царапнул её лапой. Надо сказать, что Сергей держал собак, как в деревне без собак? Лайка Машка жила у него в сарае по причине того, что загуляла. А Кирюха был пес домашний, и собственно не Кирюха, а черный терьер килограмм на 60 с колючим как у хозяина взглядом из под бровей по кличке Кермес. Это его друзья хозяина Кирюха называли. Пес был умный и воспитанный, гулять он выходил на улицу сам, открывал лапой дверь. А вот назад зайти уже не мог, и о том, что он свои дела сделал, сообщал лаем. Деликатно и внушительно тявкнет пару раз под дверью, и хозяин запускает. Я поначалу и не знал о присутствии собаки в доме. Он никогда не лаял попусту. И вот примерно на второй день захожу без стука в дом, а на веранде черный как ночь кучерявый пес. Молча поднялся на дыбы. Прижал меня лапами к стенке и зубы показывает, издавая при этом утробное рычание. Судя по запаху из пасти, он уже завтракал.

— Сергей, это я! — крикнул я в сторону двери.

— Кермес, ко мне!

Пес меня отпустил и потрусил к хозяину.

— Ну и песик у тебя, — покачал я головой, — заикой можно стать.

— А стучаться надо, — ответил Сергей Федорович ласково гладя пса по голове, которую он положил на хозяйскую коленку. — Постучался бы, он гавкнул. Предупредил тебя о своем присутствии. А раз без стука, значит вор. А с ворами у нас Кермес по-своему разбирается.

Я не стал выяснять как Кирюха разбирается с ворами. И так видно было, что серьезный товарищ Кермес Сергеевич.

* * *

Утро выдалось солнечным. Такое было ощущение, что осень наступать передумала. Зима решила не приходить. Солнце грело. Тучи разошлись. Было тихо и безветренно. Телецкое озеро как большое синее зеркало отражало солнце, раскидывая солнечные лучи по сторонам. Вечно зеленые сосны, ели, кедры грелись под лучами внезапно расщедрившегося солнца. И в пору было опять ждать весны и лета.

Сергей проводил нас до причала турбазы указывая и подсказывая дорогу, и дальше мы двинулись в путь с Константином вдвоём. как он нас не отговаривал идти с ним завтра. Мол темнеет рано, засветло не успеете вернуться если заблудитесь. Но я уперся и настоял на своем. Лишь Костя недоумевал, чего это на меня нашло. Отойдя от турбазы километра на два, и минуя забор станции Западносибирского отделения Академии наук. Отдышавшись и поумерив пыл я наконец сказал:

— Терпеть не могу просить и быть должным. Поэтому ни у кого ничего и никогда не одалживаю, — покосившись на Костю, продолжил, — А так же терпеть не могу когда не договаривают. Недоверие показатель неуважения к собеседнику. Так, что будь добр рассказывай. Пока до камней дойдем всё успеешь сказать.

Костя вздохнул и начал говорить:

— В прошлый раз я упустил немаловажную деталь как вирус. Необъяснимы мутации вирусной инфекции ещё одна немаловажная черта. Пока медицина находила вакцина, вирус мутировал, и приходилось создавать новую вакцину. Мы постоянно опаздывали в результате численность населения к началу двадцать второго века была уже пять миллиардов.

Города захлестнули эпидемии. Человек без марлевой маски в общественном месте просто не мог появиться. Чтобы опередить болезнь мы решили заглядывать в будущее для обеспечения соответствующей и так необходимой вакциной.

— Я не про то, а чем тебя так «человечки» заинтересовали?

— Должен признаться, что есть у меня своя гипотеза всех пророчеств и совпадений в истории. Гипотеза шаткая, валкая, и базируется на путешественниках из будущего в прошлое. Просто однажды я спросил себя: А что если путешественники из будущего и изменили естественный ход событий? Почему так много сбывшихся предсказаний?

И пока мы ставим эксперимент, не ставит ли кто-то эксперимент над нами без нашего ведома и участия?

— Вот поэтому я против прогрессоров! — сказал я широко улыбаясь

— Прогресса? — не понял Костя.

— Это из Стругацких, были такие писатели фантасты. Они описывали как земляне толкали прогресс на недоразвитых планетах, и шпионы разведчики от землян и назывались — про-грессоры. Пока им в голову не пришла та же мысль, что и тебе. А нет ли над ними инопланетян прогрессоров, которые так же как и они на других планетах устраивают развитие прогресса на свой лад на Земле?

— Удивительно, значит схожие идеи уже давно витают в воздухе. Впрочем ноосфера Вернадского это все объясняет. Люди на определенной степени духовного развития просто черпают знания их всего объема мировых данных.

— Знаешь Константин, — я увидел необычное дерево для тайги, на нем вместо шишек висели яблоки, — Мы, кажется, подходим к месту.

* * *

— Посмотри! Вот видишь! Здесь и здесь явно какие-то знаки, символы привязывающие людей к определенному роду занятия, — Костя поливал камни водой, от чего полу стертый рисунок становился ярче. Едва различимые линии проявлялись как по волшебству.

— Тут понятно, книга — мудрец, сабля за спиной — воин, чаша — кормилец. Нет. Чаша. Чаша? Скорее лекарь. А это символ? Что-то я такого не встречал..

Мне честно говоря эти символы и черточки уже осточертели. Я с большим удовольствием рассмотрел понятные и уже трактованные рисунки. Раскопка могилы местной «принцессы», четверо человечков, уносящих труп на носилках. Разрушающиеся горы.

А вот взявшиеся за руки человечки как на картине Матиса «Танец» меня особо не вдохновляли. Не видел я ничего загадочного в этом рисунке. Да он без сомнения принадлежал к другому времени, или его явно рисовал другой человек. Но что это давало?

— Знаешь, меня как я уже говорил, терзает мысль о вмешательстве, — Константин оторвался от камня и наконец поднялся во весь рост.

— Именно поэтому ты изучаешь все религии подряд, — буркнул я.

— Именно поэтому мой друг, что религии давали долгосрочный повод для объединения народов и народностей по совершенно новому принципу. Именно поэтому, что законы религии есть везде. Даже в таком атеистическом государстве как Советский Союз.

Устав КПСС целиком из библейских законов проистекает. И законы эти есть в любой религии, я говорю не только о христианстве и исламе. Не укради, не убей, не возжелай..

— А чем тебя эти-то рисунки заинтересовали? — перебил я Костю.

— А вот чем.,- Константин замялся и вопросительно посмотрел на меня, — Дай сигарету что ли?

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Сигарет у меня в моем понимании не было. Тех к которым я привык в 21 веке, а была «вонь в бумажке» производства Бийской табачной фабрики под названием «Полет».

Мы закурили и присели на валуны.

— За двести лет до нашей эры правил в Индии император Ашока. Мудрый, популярный правитель, принявший Буддизм и сделавший его главной религией страны. Он очень успешно воевал и расширил территорию страны прихватив часть нынешнего Афганистана. Так вот, перед войной с сопредельными княжествами собрал он «Девять неизвестных» которые и написали ему несколько трактатов по разным аспектам управления государством. Один написал про ведение войны, другой про экономику, третий про врачевание, существует мнение, что часть книги если не вся вошла впоследствии в Тибетскую медицину. Четвертый написал книгу по воинскому искусству.

Именно из неё берут свои корни всякие там карате и кун-фу. Пятый по. Впрочем не важно, — Костя затянулся сигаретой, и закашлялся, — Так вот есть у меня подозрение, друг мой, что не одни мы с тобой беглецы из будущего ещё где-то семь человек бродят по миру. И соберемся мы за круглым столом императора «без боли рожденного».

— И это пришло к тебе в голову потому, что тут девять человечков? А было бы десять, или восемь, значит ничего подобного? — я не поверил своим ушам. Сдавалось мне, что Сергей прав и Константин хоть слегка, но рерихнувшийся. Вот уж воистину дервиш! Подумал я и сказал:

— Ты как Дон Гуан у Пушкина, тому достаточно было пяточку увидеть, чтоб остальное в своём воображении дорисовать.

— Ты зря так думаешь, — Костя укоризненно смотрел на меня, — Ты просто не обладаешь всей информацией. Рассказать всё, что я знаю — жизни не хватит. Но бывает так, когда количество информации переходит в качество, и возникают интуитивные предчувствия. Данных для конкретных выводов не хватает, слишком они разрозненные, а для интуитивного решения вполне.

Добавить мне было нечего и спорить не о чем. Предчувствие не оспоришь. Солнце уже перевалило за горный хребет. Вдалеке за спиной шумел водопад. Низенький такой водопад метров пять не выше. Ручей со склона ронял струи вниз. А здесь на каменистом плато его вообще не было видно. Вода пряталась меж круглых валунов и вливалась в озеро. Если б не шум водопада, слабенький такой шум, словно в подъезде батарею прорвало и вода шумит по ступенькам, то о ручье можно было и не догадаться. Пора было идти обратно. Темнело рано. А ночь в горах ещё та. Темень, руки своей не разглядишь. Не хотелось в такой темноте по камням шагать. Ногу подвернуть — делать нечего. Докурив сигарету так, что обожгло пальцы, я прицелился и щелчком отправил окурок за камни. Окурок с валуна свалился и обиженно зашипел коснувшись воды. Но внимание моё привлек рисунок на валуне, с которого только что свалился окурок. Ничего особенного. Просто овал какой-то нацарапан с двумя кругляками внутри размером поменьше. Издалека похоже на большую пуговицу. Скажем, если б лошади носили пальто, то вот от конского пальто она была бы в самый раз. На что-то это было похоже. Что-то очень знакомое. На память я никогда не жаловался, и на зрительную тоже. Когда в детстве за грибами ходили, заблудиться никогда не боялся.

— Ну что пошли назад? — обратился я к Косте скучающему рядом. Вроде и не ссорились мы с ним а некий холодок отчуждения прошел между нами. Поднявшись, я решил не поленится а ближе рассмотреть очертания «пуговицы». Не дойдя до серого гранитного камня метра два, я догадался что это за овал накарябан. Сердце учащенно забилось.

Рука потянулась к внутреннему карману куртки. Онемевшей рукой я извлек из кармана цубу и приложил к нацарапанному кругляшу. Так и есть, очертания полностью совпало!

А два эллипса поменьше — это отверстия в цубе под козуку и когай два маленьких, вспомогательных ножа. И я даже догадывался чем это овал был очерчен и оцарапан. Плохо наверное аигути пришлось. Острие стер об твердый гранит.

— И что ты теперь скажешь?

Я обернулся и увидел, что за моей спиной стоит Костя и радостно так улыбается.

— Случайностей нет. Есть лишь не выявленная закономерность.

— как ты думаешь когда это я мог нацарапать?

— Лет восемьсот назад, а может быть тысячу. Жаль нет микроскопа, я сделал бы сравнительный анализ рисунка с человечками и очертания твоей гарды. как знать, может они сделаны одним инструментом, и рисовал их один человек.

* * *

Тьма подкралась незаметно, как будто нас накрыли кружкой без дна. Ещё светлое небо и темные, почти черные горы. Мы торопились. Шли бодрым шагом переходящим в рысь. Ноги отмахавшие сегодня не мало гудели от усталости.

— А знаешь почему меня прозвали Дервишем? — неожиданно спросил Костя. Он был в прекрасном расположении духа, — Я работал в топографической экспедиции в каракумах. Производили разметку местности. Моя работа была устанавливать репера на контрольных точках. И когда репер нужно было ставить и мешал саксаул его нужно было вырубать. Мне жаль было. Там и так с растительностью небогато, в каракумах. И я относил репер в сторону.

Глава 13. Дуэль

Он умел бумагу марать под треск свечки.

Ему было за что умирать у Черной речки.

Б.Ш. Окуджава.

Со дэс нэ, господа. Дело было в том, что граф Воронцов отпрыск известного рода графом да и князем был виртуально. Младший сын Воронцова Георгий был хорош собой, хорошо воспитан, служил в Преображенском полку в чине капитана. Пользовался успехом у светских красавиц и на балах. Но случилась некая некрасивая история из-за женщины.

Георгий стрелялся на дуэли. Последствия дуэли были ужасающие, поскольку противник был убит и Г еоргию грозила каторга. Он был разжалован. Лишен титула и состояния, и отправлен в ссылку, с глаз долой, в наш чудесный город. Прибыл он в Н-ск не один. Георгий женился на вдове убитого, которая была на пять лет старше его. Уж не знаю, то ли любовь была такая сильная, то ли Георгий Петрович решил бросить напоследок перчатку Петербургскому обществу отвергшему его сиятельство. К новоявленной чете супругов Воронцовых отнеслись как к прокаженным. Но факт оставался фактом. Отец князя Петр Гаврилович разорвал после произошедшего с сыном всякие отношения и велел на порог к нему больше не появляться, но все же купил ему три деревеньки в нашем уезде и дом в Н-ске, и от тюрьмы сынка таки уберег. Молодой Воронцов, привыкший к красивой и праздничной жизни в нашем городе заскучал и увлекся картами, успешно спуская родительские деньги. Про «молодую» жену он кажется и забыл вовсе. По крайней мере нигде на людях с ней не появлялся. И вот однажды Георгию крупно не повезло. Он так увлекся, что поставил на кон одну из имеющихся у него деревень. Деревню Максимовку он проиграл, но вслед за проигрышем вспыхнула ссора. Состоялась дуэль между Георгием и поручиком полка кавалерии Лапиным. Поручик был легко ранен в плечо, а Георгию повезло меньше. Пуля, миновав жизненно важные органы, застряла в позвоночнике. И после той дуэли Георгий стал сильно хромать, а через пять лет ноги его совершенно высохли и остаток дней он провел в инвалидном кресле. И наследника после себя не оставил. Дочь Ольга Георгиевна была единственным ребенком в семье. Часть этой истории я узнал от неё, а всё что она умолчала мне поведал Алексей Востриков. Случай давал мне возможность переписать эту историю. Особой симпатии Георгий Воронцов во мне не вызывал. Щеголь, франт каких много. А вот к его дочери я питал странные чувства. Был я на десять лет её старше биологически, а реально на целую жизнь. Эротических фантазий она во мне не будила, а будила жалость и безотчетное желание погладить сироту по голове, прижать к своему плечу, несмотря на её показную ершистость и независимость. Родных сестер и братьев у меня никогда не было, но моё отношение к Ольге наверное можно было выразить как отношение старшего брата к младшей сестре. Тем паче, что она рано осталась сиротой и в опеке нуждалась, а местное дворянское общество её не принимало. Может поэтому и примкнула к группе товарища Петровского, который дружеские отношения в ячейке всячески культивировал.

После моего заявления о крапленых картах события начали развиваться, но не совсем в том направлении, на которое я рассчитывал.

— А вы собственно кто будите? — Поинтересовался серьезный господин, которому Воронцов проиграл, поднимаясь из-за стола. То, что он в сговоре с поручиком Лапиным, сомнения у меня не вызывало.

— Мичман Лазарев Игорь Николаевич, Черноморский флот, барбетный броненосец «Двенадцать апостолов», — отрапортовал я, щелкнув каблуками. Я знал, что такой существует, но сомневался, что его уже спустили на воду. Но представившись флотским был единственный шанс не встретить нечаянно «сослуживца» по сухопутному полку. Народ здесь присутствовал разный, но морских офицеров быть не могло в связи с отсутствием какого-либо судоходства. Речушка Ельня была глубиной коню по седло. Плавали — знаем.

— С кем имею честь? — спросил я в свою очередь. Реакция в зале мне не понравилась.

Никто не вскочил, не стал возмущаться крапленым картам, никто даже близко не принял мою сторону. Точнее сторону справедливости. Напротив. На меня смотрели с удивлением, как на некое недоразумение и чудо. Так наверное смотрели индейцы на Колумба.

— Полковник Шацкий Илья Ефимович, — ответил визави, — Вы надеюсь мичман понимаете серьезность своего заявления?

— Петруша! — позвал он дрожащего официанта.

— Слушаю, ваше высокородие!

Полотенце Петруши, перекинутое через руку висело как парадная сабля, до того он принял подобострастный и служивый вид. И было от чего. Шацкий, насколько я знал, был начальником кавалерийского гарнизона расположенного в городе.

— Ты какую колоду подал к игре? — грозно насупился полковник.

— Новую ваше высокородие! При вас-с распечатали-с!

— Вы слышали мичман? Так, что будьте добры извинитесь. У вас видно со зрением плохо.

— На зрение я не жалуюсь господин полковник. Пусть любой посмотрит. На этом тузе черная точка на обложке. Вот здесь, в узоре, — продолжил я, указывая пальцем.

Поручик Лапин поднялся и подошел ко мне.

— Фу! Да это просто капля вина попала! — заявил он, — Да вы видать чернила от вина отличить не можете? Я же играл этими картами и ничего подобного не было.

— Я никому не позволю поручик усомниться, как в моем зрении так и в моей меткости.

А вот в вашей честности я сомневаюсь.

— Это ещё что за вздор! — покраснел Лапин. — Напились так ведите себя достойно, здесь благородное общество а не портовый кабак!

— И будь те добры предъявите документы! — вдруг спросил господин справа от меня в гражданском сюртуке. Но по виду полицмейстер, к бабке не ходи полицмейстер. Уж я их нутром чувствую.

— Вы человек обществу не известный, так что не обижайтесь и не сочтите за труд, — полицмейстер протянул раскрытую ладонь левой руки ко мне, а правой вооружил глаз моноклем.

У меня возникло ощущение, что я попал в мышеловку. Мещанский паспорт Векшина прожигал карман. Ни в коем разе его не должны увидеть. Иначе вместо дуэли меня сейчас взашей погонят.

— А документы я предъявлю завтра поутру господину Лапину, если он конечно не струсит и придет к лавке купца Кубрина для дальнейшей беседы. К десяти часам.

— Ха! — усмехнулся Лапин.

— Завтра поутру, — невозмутимо сказал Шацкий, — господин поручик будет нести службу.

И освободится он не ранее субботы.

— Нижайше прошу ваше высокородие отпустить его со службы на час по семейным обстоятельствам. Даю слово, что не задержу, — я резко кивнул головой поджимая подбородок к шее.

Лапин взглянул на Шацкого и между ними состоялся немой разговор, длившийся долю секунды.

— Господин полковник, разрешите отлучиться на четверть часа? — смешком спросил поручик.

Тот чуть заметно кивнул. Бросив на скатерть три рубля, я ни с кем не прощаясь вышел.

* * *

Тысяча чертей! карамба! Десять человек, на сундук мертвеца! И-хо-хо! И бутылка рома! Или как там дальше? Что ещё я знал из морского жаргона? каюта, кок, камбуз, гальюн! Якорь им в седалище!

Я страшно был зол на себя за самонадеянность и на них. На это треклятое общество, где без бумажки ты какашка, а с бумажкой человек. Ну где вы скажите, бога ради, мне среди ночи найти человека, который к завтрашнему утру изготовит мне книжку мичмана Черноморского флота служащего на броненосце «Двенадцать апостолов»? Мать их за ногу! И почему? Почему я постоянно должен прогибаться под законы этого общества?

Общества состоящего из подлецов и подхалимов. Играть им на руку? Ведь я уже дал себе зарок, что хватит. Хватит приспосабливаться. Начну играть по своим собственным правилам. Навязать противнику свои правила и изменять их как угодно, и когда угодно. Было что-то подобное в уроках сенсея.

Начнем. Поэтому я перешел дорогу и пристроившись в тени дерева под кустом напротив, стал терпеливо ждать выхода на сцену потерпевшего. Темнота друг разведчика. Вход в здание ратуши освещался газовыми фонарями и поэтому двух скучающих гипсовых львов мне было видно как на ладони. А вот меня, сидящего напротив в кустах, было не разглядеть. Вот подъехала одна пролетка, следом другая. Однако, подумал я, вряд ли их благородие обожает пешие прогулки по свежему воздуху в ночное время. как бы он в гарнизон вместе с полковником не укатил. А ведь игра закончена и они выйдут с минуты на минуту. И чего я собственно тогда жду? Пришел ко мне вполне резонный вопрос.

Ну, допустим где размещается гарнизон я знал. И проникнуть в него думаю проблем не будет, можно подождать поручика как говориться в его пенатах. Но не факт, что поручик в возрасте будет жить в казарме. Тем более, что деньги на игру в карты у него имеются. Значит жильё в городе есть. И живет возможно не один. А где? Не пойдешь же спрашивать у всех встречных, где квартируется поручик Лапин. А почему бы и нет?

— Ёрш твою медь! — заплетающимся языком выкрикнул я и на заплетающихся ногах выполз из кустов. Извозчики, стоявшие кучкой, и о чем-то переговариваясь покосились на меня и свой разговор прервали.

— Что ваше благородие до дому довезти?

— Ик-Ик, — кивнул я мотая головой из стороны в сторону в знак согласия, что мол да домой. И размахивая пятирублевой купюрой перед носом. Извозчики переглянулись и полагаю самый шустрый из них тут же подсадил меня взявшись подмышки в свою пролетку. Распластавшись по кожаному сидению, я кивнул и взмахнул рукой.

— Домой!

— А где барин живет?

— Туда! — опять махнул я рукой.

— Но мертвая! Пошла!

Взмах вожжами, и лошадь неторопливо потрусила в указанном направлении. Отъехав от здания метров на сто возница опять попытался узнать о направлении движения. Мне пришлось изобразить снова стадию полной невменяемости.

— Ну, домой.

— Куда домой барин? Где живёшь?

— Дык ик-ик. дома живу.

— Оно понятно, кому и конюшня дом. А улица какая?

— Ну.,- всем своим видом я давал понять, что он задает мне непосильную задачу.

— Ну, домой!

Лошадь из рыси перешла на шаг.

— Эх барин, барин, — покачал головой мужик, — Что ж с тобой делать?

Задал он риторический вопрос. катать меня до утра видать ему было скучно. А свалить где-нибудь по дороге и пошарить по карманам не только совесть не позволяла, но и куча свидетелей сотоварищей, которые будь на то нужда всегда его опознают.

— Может к девкам отвезти?

— К девкам, — кивнул я.

Извозчик обрадовался и лошадь опять потрусила рысью. Но через две минуты я остановил бодрую скачку тем, что мне стало дурно. В кои-то веки съел бутерброд с икрой и с ним пришлось расстаться противоестественным способом.

— Не надо к девкам, — вымолвил я утираясь.

— А кудой?

— Тудой! — взмахнул я рукой, якобы начиная приходить в чувство, — Поручика Лапина знаешь?

— Это интенданта то? Знаем.

— А где живет, знаешь? Мне там…,туда. Напротив.

— Ну вот барин, сразу бы так!

Пролетка развернулась и уже не сбавляла ход до самого дома.

* * *

Дом поручику конечно же не принадлежал. Не мог он принадлежать даже интенданту. Хотя наличие денег у поручика это объясняло, объясняло и тесную связь с начальником гарнизона. Рука руку моет. Двух этажный дом протяженностью добрых пятьдесят метров был построен под жильцов. И поручик скорее всего снимал в нем квартиру. Но какую именно? Кое-где окна тускло светились. Пять рублей, якобы выроненные мной на пол пролетки, лежали на месте, якобы забытые.

— Вот, — я извлек из кармана пару медяков, — держи.

Извозчик мелочь принял одним глазом смотря на протянутую мелочь, а другим на бумажку на полу. как бы у него косоглазие не развилось, с беспокойством подумал я.

Хорошо хоть не каждый день такое случается.

— Благодарствую, барин, — молвил извозчик, приняв мелочь. И стоило мне слезть с пролетки как он тут же понукая лошадь тронулся с места. Мы с ним торопились расстаться. как только он скрылся из виду я перестал валять дурака, и первым делом отошел опять-таки к противоположенному дому прячась под сенью деревьев.

И крепко призадумался. как из всех окон вычислить где он живет? Можно конечно пройтись по окнам исследуя все подряд. С первым этажом ещё полбеды. А вот со вторым упражнение утомительное и нервное. Зайти в дом через парадное и просто спросить консьержку? Межевался я так минут двадцать и уже обдумывал посещение дома через круглое чердачное окно. как в проулке слева возник цокот копыт и он приближался.

Так и есть! Опять удача! Коренастая фигура поручика вырисовывалась на сидении.

Дверь хлопнула.

— Доброй ночи Иван Митрофанович, — раздался голос почтенного возраста.

Вскоре на втором этаже в третьем окне слева зажгли свечу.

— Доброй ночи, — повторил я шепотом, и полез по водосточной трубе на крышу.

* * *

как я не старался, а испачкался на чердаке изрядно. Не убиралось там со времен царя гороха. Пыль, паутина, голуби. К тому же куча ненужного хлама. Жаль. Жаль, что фонарика нет. Спустившись на второй этаж, я оказался на лестничной площадке так сказать. Только квартир судя по количеству дверей было всего две. Значит нам направо. Берясь за ручку двери я немножко её приподнял. Если дверь скрипит, это обычно от скрипа помогает. Дверь вела в небольшой коридор. А может и большой. В темноте было не разобрать. Но комнат в квартире было шесть или семь, если не больше. Сориентировавшись примерно я толкнул вторую слева дверь.

— какого черта, Аксинья? Я кажется, просил меня не беспокоить? — поручик был по пояс гол, видимо только что снял сорочку, брошенную на стул. Увидев, как преобразился внешний вид Аксиньи, он очень удивился, но сказать ничего не успел.

— Пук, пук.

Импульсный парализатор работает почти бесшумно, а мог бы совсем бесшумно. Если бы не встроенный динамик созданный специально для контроля, чтоб владелец не давил до одури на курок и не посадил всю батарею. Обычно одного «выстрела»- импульса хватает чтобы человека парализовало примерно на полчаса, а два подряд импульса человеческий организм не выдерживает. Сердце останавливается навсегда.

Поручик рухнул как подкошенный с застывшим удивленным лицом. Звук получился гулкий. В коридорчике послышались быстрые шаги и в дверь заскреблись.

— Иван Митрофанович? У вас всё хорошо?

— Иди спать Аксинья! — рявкнул я, придерживая дверь рукой.

* * *

Вернувшись к двум часам ночи в трактир, спать я не лег как рассчитывал. Сон прошел. Вместо этого я зажег все три свечи на подсвечнике и завалился на кровать заниматься переводом Евангелия от Иоанна. Уже после проверки трех первых предложений, я уверился, что перевод с койне сходится с каноническим текстом один в один. Тем лучше. Добросовестно переписав первую страницу на заготовленный лист бумаги из Нового завета, я уже откинул одеяло и собрался задуть свечи. как внимание моё привлекли цифры. Арабские цифры. В каноническом тексте этих цифр было как на собаке блох. Означал они ссылки и сноски на описание этого же события в других священных текстах.

Но здесь их было мало. Собственно рукописный текст на одном листе много и не вмещал. У второго абзаца стояла цифра 23, на другой же странице была ещё одна цифра 25.

И всё? И ничего более. Сверившись с Новым заветом я обнаружил ссылки под № 22, 32,8,19,24 и прочее. Скажу только, что цифр 23 и 25 я не обнаружил. Перевернув, страницу я ознакомился с цифрами ссылок и там. Но, увы. И что бы это значило?

Из шифров военного времени я знал как кодируются практически не поддающиеся расшифровке радиограммы. Берется определенная книга в двух экземплярах, чтоб был у обеих сторон и начинается. Первая цифра означает номер страницы, вторая номер предложения, третья цифра означает номер слова, четвертая номер буквы. Не зная с какой книге относятся эти цифры расшифровать практически невозможно. Единственный недостаток это громоздкость передаваемого сообщения. Может цифры эти написаны специально и подобным методом. Но в таком случае, их до обидного мало. А если принять во внимание, что цифры написаны напротив определенных абзацев и на полях. Значит они имеют отношение именно к этим абзацам и предложениям. И так возьмем второй абзац.

«… Был человек посланный от Бога, имя ему было Иоанн» — 23, значит берем второе и третье слово. Получается «человек посланный». Переворачиваем страницу:

«..первый находит брата своего Симона и говорит ему: Мы нашли» — 25 Второе слово в предложении «находит» а пятое слово «Симона». Если сложить все вместе получается: «человек посланный находит Симона». Предложение не лишенное смысла, но может так просто совпало? Для дальнейшего трактования слишком мало слов.

Что ж, возьмем сегодня следующий отрывок и посмотрим, что из этого выйдет.

* * *

Позавтракав яичницей с салом и запив стаканом крепкого чая, заваренного прямо при мне горячей водой залитой в стакан с сухими чайным листьями. Повар пожал плечами, но каприз мой исполнили. Уж не знаю откуда, но появилась у меня такая вот привычка, пить именно так заваренный чай. А другой я не признавал. Не иначе как пристрастие сенсея давало себя знать. Время близилось к девяти часам. Пришло время прогуляться.

Я направил свои стопы к лавке купца Кубрина. Лавка эта практически в первозданном виде сохранилась и до наших дней. В ней размещался продуктовый магазин «Радуга» переименованный затем в безликоё название «Столица». А при Кубрине это была самая шикарная лавка в городе.

Длинное, построенное буквой «Г» здание с непременными рельефами колон и балясин, и башенка какая бывает на пасхальном куличе размещалась как раз на изгибе. В одном изгибе «Г» была лавка галантерейная, в другом продуктовая.

При последней капитальной реставрации магазина в 21 веке когда вскрыли пол, обнаружили целые россыпи монет царской чеканки просыпающиеся годами в щели в полу. Но самое примечательное, так это обнаружили подземный ход, ведущий в бывший жилой Кубринский дом. Помимо того, что хозяин любил втихую от посторонних глаз посещать свой магазин, он ещё и прятал в подземном ходе часть товара. Рулоны бесценной парчи и китайского шелка остались частью целые, частью попорченные грызунами. Куда делся материал не знаю. Но то, что с монетами бегала детвора на улице слышал. Вот именно у этой лавки я и назначил встречу с поручиком. Солнышко набирало высоту. Воробьи чирикали как сумасшедшие и затеяли драку у лужи. Легкий весенний ветерок приятно холодил голову. Я не выспался и чувствовал себя как с глубокого похмелья. Голова гудела. Пока я стоял у Кубринского магазина, никого конкретного я не ждал. Но то, что придут свидетели нашей встречи я не сомневался. А для алиби они мне были нужны. Пару вчерашних лиц я увидел через дорогу в сквере. Сидя на лавочке они с сосредоточенным видом изучали газеты. Изредка бросая взгляды поверх желтых страниц.

Честно говоря, я все ждал некого безликого гонца, который подойдет и сухим официальным тоном известит меня о безвременной кончине поручика. Я изображу удивление и недоверие и всё этим кончится. Но вот кого я совсем не рассчитывал увидеть, так это решительно шагающую ко мне личность. Полы его сюртука развивались от стремительного шага. Трость черного дерева чеканила по булыжной мостовой. Было без пяти десять по полудню.

— Добрый день. Это вы мичман Лазарев? Я..Воронцов Георгий Петрович.

— У вас тут встреча с господином Лапиным, насколько мне известно? Так вот хочу предупредить, что я бросил вызов первым. И пока мы не оговорим все обстоятельства нашего дела, вы не будите настаивать на решении своего вопроса.

— Позвольте? Но я конкретно договорился с ним вчера на это место и время. А то, что вы не оговорили сразу, это ваша проблема.

Граф предложил мне попросту стоять и курить в сторонке, пока он будет решать. Ситуация меня крайне забавляла. Что-то мне это напоминало. Некие ассоциации так и витали в весеннем воздухе. Уступить я ему не мог, дело чести. А вздорить и собачится из-за покойника, который не придет было смешно. Но Воронцов продолжал настаивать.

— Que diable vous emporte! (Черт вас побери!) Я вызвал первым и вторым не буду!

— Но позвольте! Я дерусь с этим человеком!

— Вы, что же не признаете моё право? Но это глупо.

Может мы и припирались так и дальше, и черт знает чем бы это наша перепалка кончилась, если б не подошли два человека в скромных котелках.

— Господин Лазарев Игорь Николаевич? — осведомился старший из них.

— Да. А что вы хотели?

— Вы арестованы по подозрению в убийстве поручика Лапина И.М.

И тут Воронцов взорвался:

— Господа! Вы несете какую-то чушь! Мичман Лазарев никоим образом этого сделать не мог!

— Почему? Позвольте полюбопытствовать? — наклонил голову набок полицейский.

— Да потому, что эту ночь он провел в гостях в моем доме и я могу это подтвердить!

— Вы уверены.,- полицейский замялся, — ваше благородие.

— Ваше сиятельство, — одернул его Григорий слегка покривив лицом, — Слово дворянина.

— Ну что ж. Произошло недоразумение. Прошу меня извинить. Но я думаю мы еще встретимся для выяснения кое-каких вопросов.

Уж не знаю, почему но полицейский отстал. Видимо они просто были посланы прощупать мою персону на предмет удостоверения личности. И арест был для отвода глаз. Но поскольку не удалось а состава преступления на самом деле не было никакого, то оставили это на потом. А что Воронцов не фунт изюма, они тоже знали и приняли верное решение шум не поднимать. Стоило полицейским отойти на десяток шагов, как Григорий улыбнулся и сказал:

— Не согласитесь ли отобедать у меня?

— Зачем вы это сделали граф? — спросил я, по-новому взглянув на Воронцова.

— Терпеть не могу этих пиявок, уж если присосутся к человеку, то это надолго. И потом, почему одному порядочному человеку не помочь другому порядочному человеку?

И он подмигнул увлекая меня под руку за собой. Наклонившись же к моему уху сказал:

— А если серьезно мичман, у меня к вам есть ещё вопросы.

* * *

Дошли мы до Воронцовского дома довольно быстро. Интересовало же Георгия то, что произошло после его ухода. И хоть о событиях ему доложили он решил это узнать из первых рук и у непосредственного участника.

— Это правда мичман, что карты крапленые были? — несколько раз переспрашивал он.

На, что я утвердительно кивал головой. В картах мне фарта не было, и в преферанс я играл последний раз почти сто лет назад, но на зрение не жаловался и отметину на карте увидел. При игре это конечно вряд ли бы произошло, там специально обложки разглядывать времени нет. Но показаться профаном не хотелось и я даже рассказал графу анекдот.

— Судят одного игрока убившего своего партнера по игре. Судья спрашивает: «Подсудимый расскажите как было дело?» На что тот отвечает: «Я хожу в пику, и партнер в пику. Я в бубну, и партнер в бубну. Я в черву, и партнер в черву». Судья не выдерживает и кричит: «канделябром его! канделябром!» Подсудимый отвечает разводя руками: «А я так и сделал Ваша честь.»

Воронцов коротко хохотнул, откидывая голову назад от чего его курносый задиристый нос выглядел ещё задиристей. Белокурые локоны выбивающиеся из под цилиндра придавали его облику вид несерьезный, хотя глаза говорили об обратном. В них поселилась печаль и улыбаться они разучились.

— Тимофей! — крикнул граф заходя в дом.

Тимофей? Вспомнил я, да не ужели тот же? На моей памяти он был сгорбленный старый в штопаной безрукавке. И вот он сейчас выйдет и поздоровается: «Здравствуйте господин Браузер». Бред конечно. На крик вышел наш с графом ровесник. Он утирал рукавом рот и улыбался как кот дорвавшийся до сметаны.

— Тимофей, хорошенько запомни этого господина. Если придут урядники скажешь, что он у нас ночевал.

— Не извольте сумлеваться барин, — Тимофей кивнул.

Воронцов же скинув цилиндр на рогатую вешалку и небрежно воткнув трость в подставку, уже шагал по дому той же летящей походкой, словно куда-то торопился. И мне пришлось поспевать за ним. Двигало же мной банальное любопытство.

как тут всё будет я видел. Но вот как тут всё было я видел впервые. Обстановка дома была явно богаче. Стояли старинные вазы, висели картины. Немецких мастеров, изображающих русскую зиму я не знал, а вот легкую кисть Айвазовского И.К. не узнать было не возможно. Плодовитый был мастер и единственный из известных мне русских художников, который сказал: «Счастье улыбнулось мне!» Оно конечно улыбалось почти всем, но все это могли сказать на склоне лет. Многие умерли в нищете, от голода и болезней.

— Анфиса! — позвал Георгий.

Из кухни выплыла краснощёкая Анфиса в белом накрахмаленном фартуке.

— Слушаю ваше сиятельство.

— Накрывай стол у нас гости! В гостиной накрой!

— Пройдем те мичман в гостиную. Располагайтесь.

Мы зашли в гостиную с большим турецким диваном и кальяном в углу. Напротив дивана располагался камин. Судя по запаху и золе его топили не далее как вчера вечером. Большая комната была уставлена стульями вокруг большого стола с гнутыми ножками.

Стол слегка напоминал мне крокодила с внезапно выросшими ногами. Несколько картин, развешанных по стенам в духе Левитана. Китайские вазы потрясающие своими размерами. В них в пору было огурцы солить. Бюст Вольтера на подставке.

Внимание моё привлекла Анненская наградная шашка возлежащая на подставке на каминной полке. Такие шашки, шпаги и сабли давали молодым офицерам за храбрость. Ничем примечательным они не отличались кроме позолоченного эфеса и креста ордена Анны. Это в мое время они были очень редки. А раздавали их в своё время пачками. Так например за Бородинское сражение тысяча человек младшего офицерского состава была представлена к награде именно Анненским оружием.

Меж тем стол расторопной Анфисой был накрыт в мгновение ока. На столе дымилась горячая уха из стерляди, рыбные же котлеты. Пару неопознанных салатов. Надеюсь не «оливье». Под занавес Анфиса занесла ароматный пахнущий свежеиспеченный пирог.

У меня создалось такое ощущение, что к приходу гостей в этом доме готовы в любое время суток. Хрустальный графин с вишневой наливочкой был запотевший и покрытый испариной, словно его только что вытащили из холодильника. Однако, подумал я, где его могли держать?

— Вот и все разносолы, — виновато развел руками Георгий, — Постный день. Рыба. Сам то я не придерживаюсь, но наша матрона Вера Ивановна строга. Присаживайтесь Игорь Николаевич к столу. Прошу не стесняться. У нас всё по-простому.

Георгию эта простота была как кость в горле. Не к такому он привык. Поэтому он сделал хорошую мину при плохой игре.

— Et bien, mangez done, — добавил он, зачерпывая ложкой.(Ешьте, ешьте. фр.)

Уговаривать меня долго не пришлось. Хотя некую рыбную закономерность в своей жизни я заприметил. Прошлый раз мне шпана не дала ухи из судака испробовать. А этот раз боюсь до пирога дело не дойдет. Не смотря на гладкость прошедших событий. Тревожили меня некие вещи, дающие уголовке взяться за мою персону сильно и всерьёз. Серьезный свидетель извозчик, мой поздний приход на ночлег в трактир, где я записан как мещанин Векшин Василий Макарович. Такие вот закавыки. И все это из-за моего врожденного чувства справедливости. Сиротку пожалел — поручик умер. Странная закономерность?

А мне кроме головной боли от этого никакой пользы. Голова после принятия пару рюмок наливки проходила. Болтали мы за столом о разных пустяках. Г раф поинтересовался кем я довожусь адмиралу Лазареву Михаилу Петровичу. Я признался, что из другой ветви рода. От родного брата адмирала, вице-адмирала Андрея Петровича Лазарева.

— Я так и предполагал, что мы в некотором роде родня.

Я кивнул. Потомки Михаила Петровича при женитьбе составляли выгодные партии. Породнились они с Сумароковыми, Воронцовыми — Дашковыми, Корниловыми. Ирина Лазарева правнучка адмирала будет женой Иллариона Воронцова-Дашкова умершего в 1945 г в Соединенных Штатах. В роде же Андрея Петровича как женился он на Коробке так и повелось. На языке у графа так и вертелось узнать как это я из такой породы а тридцати годам только мичманн, а не капитан первого ранга. капитанов первого ранга было не так много, так же как и судов в России, а я и так чувствовал себя Лжедмитрием. В разгар обеда в комнату вошла женщина. Не смотря на простой наряд и легкую шаль, накинутую на плечи. Не признать в ней княгиню было не возможно. Гордая осанка, распрямленные плечи, прямая спина. Длинная лебединая шея, созданная для поцелуев.

Княгиня можно сказать не вошла, а вплыла в комнату.

Я поднялся. Георгий же странно сгримасничал и поднялся тоже.

— Дорогая, разреши представить моего друга — мичман Лазарев Игорь Николаевич.

— Ирина Алексеевна, — протянула княгиня руку.

Бог мой! Вот рук целовать мне в этой жизни не приходилось! Век живи, век учись.

Я постарался эмитировать поцелуй. Сухо и слегка коснувшись тыльной стороны ладони. Подняв же глаза, обомлел. Именно эту женщину я видел вчера в церкви у иконы Божьей Матери. Жаль. Жаль, что дочь на неё не похожа. И в кого она пошла Ольга Георгиевна?

— Дорогая не составишь нам компанию? — осведомился Георгий, — А то мы все о войне да о войне.

— Да, присоединяйтесь Ирина Алексеевна, — добавил я. О войне мы вовсе не говорили и сразу намек Георгия я не понял. Присутствие супруги он считал видимо не обязательным и тонко дал понять, что в сугубо мужском разговоре ей неинтересном, ей добавить нечего.

— Я вот говорю, что единственный способ продвинуться по службе для молодого офицера это война. Именно на войне создают имена и делаются карьеры.

Зря это он сказал при мне.

— Да, ещё на войне делают состояния. И делают их на смерти и крови ни в чем не повинных людей. Делать карьеру на войне ещё более циничное занятие. Слишком много крови за ним тянется. Спросите у любого полководца про цену победы? Цена победы и успеха это горы трупов. И если б геройскому генералу физически пришлось карабкаться по ним за мифической славой, смею вас уверить, не много бы нашлось желающих.

— Странное у вас отношение к войне? — с удивлением рассматривала меня княгиня.

Георгий просто потерял дар речи. — Вы ведь кажется военный моряк?

— Да, — глухо ответил я, — Но я служу для защиты своего отечества и своего народа.

И личный героизм и храбрость в войне с противником не отрицаю.

— Ну тогда мичман вы думаю, оценили бы генералов 12ого года. Они не то что нынешние. За спинами не прятались и солдат в бой вели личным примером, — улыбнулся Георгий.

Но по глазам было видно, что отношение моё к войне он считает диким и несуразным.

Мне хотелось ответить ему, что да они были храбры. Но хватило бы им храбрости ползти на брюхе под обстрелом утопая в грязи? Хватило бы им храбрости кормить вшей в мерзлом окопе? Хватило бы им храбрости вынести все тяготы и лишения войны простым рядовым Ваней? Но я промолчал.

— А вы интересный человек, — сказала Ирина Алексеевна, — у Георгия нюх на необычных людей.

Не знаю, хотела ли княгиня сказать что иное, или просто её фраза прозвучала несколько двусмысленно. Но граф увел разговор в другую сторону.

— Кстати, об интересных людях, — подошел он к камину, — Вы заметили эту Анненскую шашку? Она как раз 1812 г. Но наградили ей не моего деда (граф Воронцов получил за Бородино титул сиятельного князя) А так случилось, что перед самым сражением прислали к нему поручиком зрелого мужчину, получившего видимо дворянство по заслуге. И этот поручик на поле сражения чудеса творил. Когда первую волну французов отбили дед написал на него представление на награду «золотой шпагой».

Граф Воронцов успел даже сообщить ему об этом. А тот только улыбнулся и серьезно так сказал: «Ваше сиятельство, храните эту награду у себя и передавайте по роду младшему сыну, а тот пусть передаст своему младшему. А я к нему зайду за наградой». Бой потом был страшный, от дивизии практически никого не осталось. Не нашли его. Вот так она мне и досталась.

— И что, — усмехнулся я, — пришел?

— Нет конечно, но явление своё он тогда представил так серьезно и загадочно, что произвел впечатление на графа. И даже знак нарисовал прямо на представлении, по которому его персону потомки графа опознать смогут. И вот ещё что, — Георгий пощелкал пальцами припоминая, — Говорят, сражался он не обычной шашкой или саблей а большим двуручным турецким ятаганом.

— Ну, да, — через силу улыбнулся я, — каких только чудаков не встретишь. Извините ваша светлость, но я должен покинуть ваш гостеприимный дом у меня ещё дела. Спасибо за оказанную честь, разрешите откланяться.

Мы раскланялись, меня просили приходить в любое время и прочее и т. п. В общем обычный обмен любезностями. Мне действительно нужно было навестить папашу Гер-шензона, по нашему шифровальному делу. А потом идти к Прокопу изготавливать «турецкий» ятаган.

* * *

— И это таки всё? — папаша Гершензон изучил текст на листке бумаги и поднял ясные черные очи на меня. Именно с таких личностей с огромными зрачками и белками глаз Врубель писал своих «Демонов» а Васнецов лики святых. Было в нем что-то от ветхозаветного старца.

— Таки да, — в тон Борису Абрамовичу ответил я.

— А вы не морочите мне голову молодой человек? — с недоверием спросил Абрамыч, — Уж больно это похоже на святое писание.

— А это и есть святое писание, только святое оно для христиан. Вы что-нибудь слышали про апостола Иоанна? Так вот, данное сочинение приписывают его руке.

— Что вы нашли? Есть что-нибудь про место? Ну, вы меня понимаете..?

Я совершенно не понимал о чем таком ему наплели и какой клад он ищет. Но выдавать свою некомпетентность не стоило.

— Вы самим видите, что нет. Скорее всего чтобы понять скрытый смысл послания нужно перевести весь текст, а потом искать ключ к пониманию текста.

— Ну, что ж, работайте.

Под пристальным оком Бориса Абрамовича выводил завитки греческих букв.

Эх, если б он знал как мне ночью пришлось с ятями помучиться, переписывая текст с нового завета. Непривычная и ненужная буква в алфавите. какая радость, что в будущем её упразднят. Греческий текст переписывать было тоже не легко. Меня подмывало пролист-нуть книгу вперед и списать цифры везде, где они проставлены. Но Абрамович следил за книгой как отец за непорочностью своей дочери. Поэтому честно отработав свои три рубля, я вышел от Гершензона измочаленный, словно после лекции политрука.

Торговля на рынке была в разгаре. Лавируя между рядов и покупателей, я приближался к своему трактиру. Навещать его я не собирался, просто путь мой пролегал рядом. Меж тем по мере приближения я услышал какой-то нечеловеческий визг, словно поросенка резали, но издаваемый именно человеком. Человек этот лет десяти от роду визжал с каким-то безысходным животным ужасом. Приблизившись я увидел происходящее. Пьяный в стельку сапожник хлестал кожаными постромками мальчишку, зажав его голову между своих ног. Вся спина и голые ягодицы были исполосованы. Кожа полопалась и кровь струйками стекала по туловищу. А люди шли мимо. Люди делали вид, что ничего не замечают. Только торговки со своими кошелками отодвинулись подальше.

Наверное потому, что из-за визга мальчишки не было слышно их призывных криков: «Пирожки горячие! Горячие пирожки!»

— Ты что скотина делаешь? — поймав за руку сапожника, зашипел я.

— А твоё какое дело барин! Шел бы своей дорогой!

— А ну отпусти мальчишку! — я надвил пальцем меж суставов на его руке всё ещё сжимающей постромки.

— Да он мне ботинок на целковый испортил!

Возмутился сапожник, но ноги расслабил и стриженная под горшок голова вырвалась из плена. Лицо сапожника было красное, распаренное как с бани. Несло от сапожника потом, водкой и тем, чем он закусывал — луком. Убойное сочетание запахов!

— Вот тебе три целковых, — сунул я ему в руку деньги, — Но пацана истязать не смей. Ещё раз услышу, самого инвалидом сделаю.

— Не верьте ему барин! — мальчишка размазывал грязной рукой слезы по щекам, второй рукой он держал спадающие штаны, — Он сам спьяну неровно отрезал!

— Ах ты щенок!

Замахнулся сапожник на мальчишку и осел на землю по рыбьему глотая воздух ртом.

— Теперь ты понял, что не шучу? — прошипел я, — Покалечу ведь. Или тебе денег мало? Кивни если понял.

Кивнуть он смог. И я, отпустив бренное тело, шмякнувшееся коленями на землю, поспешил дальше.

* * *

Прокоп вытер свои лапы об фартук и испытующе посмотрел на меня.

— Я уж думал барин, что ты не придешь.

— И не надейся, пока работу не сделаешь как мне надо, не отстану, — улыбнулся я и подал кузнецу руку. Прокоп удивился, но руку пожал. Я ощутил как моя ладонь попала в тиски. Но рукопожатие выдержал.

— Значит говоришь с двух кусков саблю робить будем? Из коленного и сыромятного?

— Так и будем Прокоп. Это своего рода дамаск получится. Слыхал поди?

— Ну-ну, посмотрим.

И мы посмотрели. Я переоделся в старую рубаху Прокопа, висящую на мне мешком как ночная рубашка и помогал кузнецу в меру своих сил и умения. Молот опускался на раскаленный добела, брызжущий искрами брусок железа. Мы вытягивали его и складывали пополам, и опять вытягивали, словно тесто месили. Пот катился с меня градом, через два часа я уже особой чистотой не отличался. Угольный дым ел глаза, угольная копоть оседала на голову и тело, смывалась потом, грязными разводами украшая тело. Пот стекал по груди и спине. и намочил уже край брюк стянутых ремнем. Молот в руке становился всё тяжелее и тяжелее. Сменив его на молоток поменьше, я удивился насколько тот показался невесом. И с новой силой я мял и плющил металл.

Уже стемнело, когда Прокоп затушил горно и присел рядом. Мы закурили.

— Вот каленку тебе и сделали, — сказал Прокоп стряхивая пепел с цигарки, — Завтра с сыромятиной сварим, вытянем и готово.

— Да нет Прокоп, — устало сказал я, — это мы только сыромятину изготовили.

Прокоп покосился на меня и недоверчиво замахал головой. Но это было правда. Кусок железа сложенный пополам и вытянутый шесть раз только на мягкое железо для сердечника и годился, именовался он «синганэ». каленый «каваганэ» на лезвие нужно было минимум замесить четырнадцать раз. Но в «мягком» я ещё не был уверен. После последнего замеса сложенный пополам кусок металла должен не трескаться на изгибе иметь ровную поверхность, словно пластилин согнули.

— Вот видишь, — показал я пальцем Прокопу, — на изгибе трещины. И при окончательном изгибе кусок треснул. Это говорит о том, что сталь не однородная. В ней ещё есть воздушные пузырьки и примеси. Когда железо очистится, он сложиться ровно. Вот тогда считай сердцевина готова. А на лезвие мы раскуем такой же кусок минимум 14 раз.

— Сколько? — переспросил кузнец.

— Четырнадцать. Тогда при соединении сырого и каленого получится сталь аналогичная дамаску или булату.

По взгляду Прокопа я понял, что он готов меня послать в Дамаск или куда подальше.

— Барин, мне детей кормить надо а не с железом баловаться.

— Вот, — я положил пять червонцев на наковальню, — это аванс.

* * *

Уставший но довольный я шел домой. Вернее в свою комнату в трактире. Но это была приятная усталость. Я чувствовал каждую мышцу на теле. Мог приказать ей напрячься и расслабится. И это чувство полного контроля и власти над телом радовало. Радовало и то, что я наконец-то продвинулся в своей очередной задаче. Хоть на грамм, на миллиметр, но продвинулся. Воронцов жив и здоров, значит у Ольги будет отец. Меч пока в зародыше, но он обязательно родится. Мой меч, моё дитя. И когда он будет готов я буду делать то, что умею делать лучше всего.

Было темно. Прохладно. Собаки лаяли в подворотнях. Первые весенние комары злые и голодные кусали меня с остервенением, пробивая насквозь рубашку. Сюртук свернутый пополам я нес, перекинув через руку. Я не отмахивался от комаров. Пусть пьют. Выпьют они только старую кровь. А новая, с новой силой побежит по жилам.

Был уже виден фонарь, висящий у трактира. Слышались голоса. Редкие прохожие оглядывались на меня, словно ходить без сюртука было запрещено законом, как в каком-нибудь Дамаске женщине без паранджи. Но разгоряченное тело требовало прохлады.

Я совершенно расслабился и прозевал появление мальчишки. Он вынырнул откуда-то справа и уцепился в мою руку.

— Барин! Барин! — зашептал он громким шепотом, — Не ходи в трактир! Там тебя урядники поджидают!

— А ты откуда знаешь, что меня?

— Видел. Они днем ещё пришли всё про тебя пытали, и до сих пор сидят.

— Ну спасибо коли так. А ты кто такой? как звать? — вглядывался я в темноту в серое пятно лица.

— Леха меня зовут. Ты мне сегодня помог и я тебе помог, — шмыгнул носом пострел.

— Вот ты какой Леха, — улыбнулся я, — Леха Востриков.

— Откуда знаешь? — удивился малец, — А тебя как звать барин?

— А меня Леха зовут Ронин, но пусть это будет нашей маленькой тайной.

Я приложил палец к губам. Но как не старался быть серьезным, улыбка растянула губы.

Глава 14. Кузнец

Тщательное проковывание молотом делает сунобэ одинаковой по толщине и по всей плоскости. И хотя она все еще остается только стальной заготовкой длиной 26–27 дюймов, но уже имеет грубую форму меча.

Ночевать в полицейском участке мне не хотелось а время было позднее. Поэтому пришлось проникнуть в своё жилище через окно. Не знаю как остальные особи человеческого рода, но мой предок положительно с приматом согрешил. Лазить вторую ночь подряд по стенам дома ещё не традиция, но уже закономерность. Спрятав на чердаке весь свой арсенал, я сполоснулся под рукомойником и относительно чистый улегся спать.

Мой сон стерегли два полицая, скучающие в харчевне на первом этаже здания.

Лишь голова коснулась подушки как я провалился в небытиё. Но не надолго. Приснился сон. Мне дали на хранение ларец, довольно объемистый, узкий но высокий, что в нём не моё дело, моё дело отнести и отдать хозяину. Но путь мой преградил самурай, такой же наёмник как и я. Что ж, подумал я, у меня нет к нему ненависти, и смерть его будет скорой. Мы начали. Нет мыслей, нет страха, нет ненависти, а значит там где он ударит меня уже нет. Я и здесь и там. Вот он отступил и развёл руки в стороны, теперь у него два меча. Значит, ему сказано выполнить работу во что бы то ни стало. Что ж, два меча не надолго продлят его жизнь. Вот и кровь выступила на твоей груди! Где же были твои два меча? Вот ты стал припадать на одну ногу, не мало ли взял ты мечей?

Я был не прав, пустил усмешку в сердце. И в этом была ошибка.

Но что стало с моими глазами? Противников стало трое и шесть мечей прибили меня к столбу. Я не мотылек, не надо так со мной. И вот уже не я стою приколотый к столбу а тело моё. Я вынул один из мечей из тела своего и снёс безоружным олухам их головы. Не расставайся с мечом своим ни на минуту, потому как он такой же орган твой как сердце и разум. А что ты без разума и без сердца?

Проснулся я лишь начало светать и постояльцы захлопали, заскрипели дверями. Заговорили где-то внизу. Снизу же донеслись запахи кухни, что-то там уже шкворчало и дымилось. Я почувствовал в себе силы съесть слона или мамонта среднего размера.

Всё тело ныло и жаловалось на непривычную физическую нагрузку а желудок сжался в кулак и пытался переварить сам себя. Нет, уж! Решил я. Позавтракать мне не помешают даже полисмены!

Спустившись я только и успел заказать завтрак хозяину, как двое котелков подошли ко мне. Они конечно слегка удивились, что я появился сверху а не вошел с улицы через двери.

— Гражданин Векшин Василий Макарович? — констатировал, тот что повыше. — Ваши документы!

Сухость тона и манеры были под стать немецкому патрульному. «Аусвайс!» — гаркнул патрульный и тут же упал согнувшись пополам. Такое меня посетило видение.

— Вот, — протянул я, — А в чем дело?

Изучив документы полицейский сунул их в свой карман.

— Пройдемте с нами для выяснения некоторых вопросов.

— А что вас интересует?

— Ваша личность. Вы должны ответить на вопросы интересующие следствие.

— Я арестован? Нет. Тогда давайте господа позавтракаем. На голодный желудок у меня голова не работает. Не составите мне компанию?

Видимо насчет моей личности точных указаний не было, поэтому «котелки» переглянулись.

— Ну что вы господа? Решайте. 15минут роли не играют. Что бы вы хотели на завтрак?

— Не положено, — сказал тот, что пониже. — Завтракайте. Только быстро.

Наскоро перекусив, я отправился в полицейское управление. День был солнечный, а к обеду обещал быть жарким.

* * *

Господин полицмейстер снизошел до того, что лично проявил участие в следствии и допросе моей персоны. Темный стол мореного дуба очень с ним контрастировал, с его превосходительством. Не серьезно он смотрелся. Сухой и нескладный как сушеный кузнечик за столом, на котором свободно разместилась бы туша целиком жареного на вертеле быка, а вокруг стола непринужденно расселся бы взвод в полном обмундировании с шинелями скатками через плечо и саперными лопатками в руках. Почему лопатками, спросите вы. А чем ещё быка разделывать? Впрочем, я отвлекся. А все потому, что наскоро перекусил. Пока дошли до управления желудок успел забыть, что в него что-то кидали.

— И с какой целью господин Векшин вы устроили этот балаган? — брезгливо спросил полицмейстер. — Представились дворянином? Дуэль? карты крапленые? Вы что это себе позволяете?

— Виноват ваше превосходительство, — понурив взор, на вытяжку стоял я, — Пьян был.

— Ах вот как! Тогда может, объясните, зачем вы приезжали в двенадцатом часу ночи в дому поручика Лапина?

Н-да, худшие мои опасения оправдались, заложил-таки извозчик. Оно хорошо, что запомнил он меня дюже пьяным и не способным на решительные действия, в виде убийства поручика. Однако, порядок у них налажен, подумал я. Это только в кино бардак царил в царской России. На самом деле полицейские и жандармские управления не дремали. Существовала широкая и разветвленная сеть осведомителей. Уж не помню кто в неё вовлекался, но то что дворники и извозчики чуть ли не поголовно это точно. И мелкие дела распутывались на раз. В каждом деле обязательно отыскивался свидетель.

— Исключительно с целью извиниться за своё поведение, — я мял руками фуражку, изображая глубоко раскаяние и волнение.

— Извинились? — полюбопытствовал полицмейстер откинувшись спиной на спинку кресла. Спинка была высокая с резным двуглавым орлом. Императором он себя мнит что ли?

— Господин Лапин не захотел меня слушать и вошел в дом.

— Потом что?

— Потом я пошел в трактир.

— А почему князь Воронцов поручился, что вы были в гостях у него?

Подставлять Воронцова мне не хотелось, придется изворачиваться. Хозяин трактира наверняка доложил, в котором часу постоялец прибыл.

— Заходил ненадолго. Не помню точно сколько пробыл.

— Я напомню, — полицмейстер позвонил в колокольчик. На звон открылась дверь и вошел дежурный унтер, — Пригласите графа Воронцова.

Вот стыд то какой! Я готов был сквозь землю провалиться. Устроили очную ставку!

Граф вошел как ходил всегда, быстро, словно куда-то торопился или опаздывал.

— Добрый день господин Битер! — с порога начал Георгий, — Надеюсь вы объясните с какой это стати меня будят поутру ваши люди! И. добрый день господин Лазарев, — споткнулся Георгий увидев меня.

— Позвольте представить вам граф этого человека, — злорадно сказал полицмейстер.

— Мы знакомы. Это мичман Лазарев Игорь Николаевич, — перебил его Г еоргий.

— Никакой это мичман, и не Лазарев… — его превосходительство брезгливо отодвинул от себя мой паспорт. Всё-таки хорошую ксиву Востриков сделал, хоть в этой бумажке липу не распознали, — Вот, извольте познакомиться — мещанин Векшин Василий Макарович.

— Что такое? — не понял Воронцов косясь на паспорт.

— Он был у вас в доме ваше сиятельство?

— Да, — сглотнул Георгий изучив паспортные данные к документу не прикасаясь.

— Вы пожалуйста проверьте как дома будите, не пропало ли чего, — сказал полицмейстер,-

И впредь будьте разборчивее в знакомых. Мало ли что может случиться, а нам лишние хлопоты.

— Весьма благодарен вам ваше превосходительство. Учту.

Граф Воронцов побледнел. На меня он даже искоса избегал смотреть.

— Вот за этим я и пригласил вас господин Воронцов, — усмехаясь сказал полицмейстер, разводя руками. Его превосходительство разительно изменилось. «Сушеный кузнечик» расцвел как майская роза. Чужие отрицательные эмоции доставляли ему радость и оказывали животворное воздействие.

— Вы, уверены, что ничего не пропало? — ещё раз участливо осведомился он.

— Да уверен. Господин…,- Георгий поморщился, — Векшин пробыл в доме не долго.

— Тогда вопросов к вам больше не имею и не смею вас больше задерживать.

— Всего доброго.

Граф коротко кивнул и вышел.

Меня ещё немного промурыжили, я ещё немного повалял дурака и распустил нюни моля о снисходительности и пощаде за пьяную выходку. В общем, сам себе стал противен, а их превосходительству господину Битеру и подавно. Он брезгливо морщился, хотел меня посадить для острастки в «обезьянник» до выяснения неких обстоятельств, неоднократно намекая не спер ли я чего у графа. Но передумал и отпустил. Выйдя из управления я вздохнул свободно, но был уверен, что без «хвоста» теперь ходить не буду. Но сбегать из этого времени я не стану пока не сделаю всё, что запланировал.

* * *

Так оно и случилось. Невзрачный серый господин проводил меня до трактира. Мне было грустно. В глазах Воронцова я был мелким жуликом наподобие Гоголевского Хлестакова. Хоть граф мне не друг, и не брат, но неприятно. Чувство что тебя измазали грязью от которой не отмыться, въелось в душу. Что ж, неприятность эту мы переживем. Вспомнилось другое изречение кого-то из классиков. «Когда мне грустно — я работаю, когда мне плохо — я работаю. Работа единственное лекарство, которое отвлекает от бессмысленного самобичевания и придает смысл жизни». За точность не ручаюсь, но смысл верен.

Поэтому я заперся у себя и продолжил перевод рукописи. На втором листе стояла одинокая цифра 568. Предложение напротив, которого она стояла, гласило следующее: «.нашли Того, о котором писали Моисей в законе и пророки, Иисуса сына Иосифа» — 568. Если моё предположение верно значит выходили слова: «писали — Моисей- закон».

В связи с предыдущим выходило следующее: «человек посланный находит Симона писал Моисей закон». Остается понять причем тут Симон и писал ли он закон Моисеев?

Не очень складно получается. И считать ли предлоги за слова? Тогда это скромная черточка на полях на самом деле единица и отмечает она предлог «на». А если учесть что Симон он же Петр, он же Кифа — камень. Выходит более складно. Что посланный человек находит камень и напишет на нем Моисеев закон. Конечно, всё это притянуто за уши. И дальнейший перевод покажет мою правоту или не правоту. Но дальнейшего не было.

На другой странице ничего не было. Текст конечно был. Цифр не было. Скучно. Тщательно переписав текст на заготовленный лист я собрался к Борису Абрамовичу. Испорченные кляксами листы я тщательно и с ожесточением изорвал и бросил в угол.

Не все мне трудится. Пусть полицейские ищейки пособирают эти пазлы. Интересно посмотреть на их лица, когда они соберут библейский текст.

В номере в моё отсутствие рылись и даже не попытались это скрыть. И действительно, чего с мещанином церемонится?

* * *

Приставленный ко мне «топтун» проводил меня и до Абрамовича. Ему было скучно и он считал ворон и пробегающих мимо собак. Мой визит к ювелиру его оживил. Я видел через витрину как он пометался перед дверями потом набрался смелости и зашел. Что делал Абрамович он не видел. Из-за высокой стойки было не видно, что тот читает лист принесенный мной и положенный рядом с оригиналом. Изучая скромную витрину с тоненькими колечками и перстнями с рубинами «серый» делал вид, что интересуется некими украшениями. Нечем там было интересоваться. На состоятельного господина он не походил, а для замужества был староват. Борис Абрамович поднял глаза на вошедшего. По его глазам я увидел, что он понял что из себя представляет данный клиент. Но тем не менее он сказал из профессиональной обязанности:

— Что вас интересует милейший? Кольца, перстеньки? Есть цепочки для часов золотые, серебряные? Браслеты? Прекрасный подарок супруге? Серьги с сапфирами просто чудо как хороши. Не желаете взглянуть?

Филер не ожидавший такого напора промычал нечто нечленораздельное и отмахиваясь от Бориса Абрамовича сбежал из лавки, даже не придержав хлопнувшую дверь. Плохого они обо мне мнения, шпика какого-то недоделанного приставили. Пошутить с ним что ли? Усмехнулся я. Но впрочем, хватит мне сегодня лицедействовать. У Прокопа работы непочатый край.

* * *

— Вот этот кусок Прокоп мы будем складывать один раз вдоль, другой раз поперек. Если все сделаем правильно, получится сложная структура, на стали появится узор похожий на текстуру дерева — итамэ.

— Эх, барин! Дались тебе эти заморочки? Сковал бы я тебе саблю не хуже, — ворчал кузнец,

— Ему видишь ли надо чтобы сходу дерево срубить. Топор бы справил и руби деревья в два обхвата сколько душа пожелает.

Прокоп ворчал, ему самому было интересно чего это такое диковинное получиться.

— При соединении стали должна будет образоваться линия хамон. Это граница где мартенсит переходит в перлит. Высокоуглеродистая сталь перейдет и свяжется с низкоуглеродистой.

— Вот слушаю я тебя барин и не понимаю. Ты кажись инженер. Больно грамотно говоришь. Почему вот ко мне пришел не понимаю? На завод бы пошел, там тебе и мартенписа и перлата сварили?

— На заводе Прокоп условия не те и глаз нужен опытный, кузнечный, чтоб и раскалить правильно и закалить верно, не перегреть и не ослабить. Мягкий сердечник ослабит высокое напряжение острия и предостережет от того чтоб клинок не сломался и поглотил удар. Такой способ соединения разнородной стали называется в Японии кобусэ-гитаэ.

— Вот я и смотрю, что оно выходит., - бухтел Прокоп, — Говене!

Мы грели каваганэ и складывали уже седьмой раз. Взятый большой кусок металла таял на глазах. Часть железа отходило при ковке железными чешуйками, словно огненный змей сбрасывал отмирающую кожу и рождался вновь. Глина, которой я поливал кусок перед последующим нагревом и проковкой должна была предохранить железо от избыточного содержания углерода. Я всё делал так, как помнил сенсей. Но всё же некоторые моменты в изготовлении меня смущали. Во-первых, само железо было добыто не из японских рудников, а выплавлено на нашем Демидовском заводе.

А во-вторых, процесс нагрева происходил не на древесном угле, а опять-таки на родном местном антраците. каменный уголь давал температуру больше и нагрев происходил быстрее. Но отличить на глаз температуру нагрева в 1100 градусов от температуры в 1300 градусов я не мог и в этом вопросе целиком полагался на опыт кузнеца Прокопа. Создать идеальный меч, какой мне однажды пригрезился, с совершенной кристаллической решеткой и острием в пару атомов, я не рассчитывал, но то, что мой катана будет не хуже многих не сомневался. По большому счету это не мне надо было платить Прокопу, а он мне должен был доплачивать за науку. Ведь период Эдо ещё не закончился и ни один европеец не знал техники изготовления самурайского меча. Конечно, в Европе были свои оружейные школы. Такие старые марки как «Толедо» и «Золинген» соперничали между собой. Но Златоуст уверенно заявил о себе. А булат и дамаск считались непревзойденными. Самурайский меч не вступал с ними в состязание по причине крайней удаленности Японии и закрытости её от остального мира. Когда же Западу случилось схлестнуться с Востоком, мечи уже роли не играли. Играли роль пушки.

Позже, в 45 году двухмиллионная Квантунская армия была вооружена заводской штамповкой. Мечами нового армейского образца Син-гунто, на которых старые стандарты изготовления не распространялись. Ну и цена им была соответствующая, как редиске, пучок — рубль.

* * *

«Между фарисеями был некто, именем Никодим, один из начальников Иудейских.

Он пришел к Иисусу ночью и сказал Ему: Равви! Мы знаем, что Ты учитель, пришедший от Бога; ибо таких чудес какие Ты творишь, никто не может творить, если не будет с ним Бог. Иисус сказал ему в ответ: истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, Не может увидеть Царствия Божия. Никодим говорит Ему: как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?»

Далее, Иисус поясняет, что тело рождается от тела, а дух от духа. Довольно не корректный ответ на предыдущий вопрос. Вопросы с ответами, честно говоря, вообще не стыкуются. Поскольку, судя по предыдущим вопросам, обсуждался другой аспект.

То, что Иисус посланец Божий Никодим не оспаривал. А вот «рожденный свыше» и то, что человек не может «родиться, будучи стар» совсем не сходилось. Листая греческий словарь, я обнаружил, что слово, переведенное как «свыше» используется в таких смыслах как, сверху, вверх против течения. Ничего мне это не дало. И причем здесь «родиться, будучи стар»?

Я заворочался на пузе, скрипя кроватью. За стеной кто-то громко и с наслаждением храпел. Везет же человеку, позавидовал я соседу. Спит себе с чистой совестью, после сытного ужина. Мне же, поскольку пришел опять поздно, только холодная картошка с гуляшом и досталась. Зарядившись крепким чаем, я занялся переводом. какие-то мысли, вернее призраки мыслей — догадки бродили в голове и никак не могли оформиться в нечто понятное.

Начнем сначала. Я перевернул листок, исписанный своим корявым мало разборчивым почерком. Кто не был выше, не мог увидеть царствия Божия. Царствие Божие грядет. Грядущее. Будущее. Царствие Божие ожидали в будущем, оно и есть будущее. Кто не был в будущем, не может о нем знать. Все правильно!

От нетерпения я подскочил на кровати. Всё тело зачесалось, словно клопы по мне забегали. Тот, кто не родился в будущем, не мог его увидеть! Именно рожденный в будущем, видевший его воочию и может его предсказать. Тогда «свыше» это сверху по течению времени. И вопрос Никодима тогда вполне правомочен, он спрашивает у Иисуса: как ты можешь быть стар, если ещё не родился? Он не понимает данного парадокса.

Далее Иисус поясняет: «мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели, а вы свидетельства Нашего не принимаете. Если я сказал вам о земном, и вы не верите,

— как поверите, если буду говорить вам о небесном?» «Нашего»? Местоимение, используемое при множественном числе. Мы — говорят о себе цари. Но в предложении дальше он говорит о себе — Я, и множественное число не использует. Значит он не один из будущего, кто свидетельствует о грядущих переменах: «Мы говорим о том, что знаем!»

Если вы не верите тому, что происходит на ваших глазах, как поверите тому, что произойдет в будущем. Опять местоимение — МЫ. Слава тебе Господи!

Я не на шутку перепугался. Да минует меня чаша сия. Не один я такой путешественник. Изучая предыдущие события, заметил, что чудеса, явленные Иисусом, были совершены на свадьбе, где он воду превратил в вино. А что если он просто знал, что подвезли новое вино и никому из гостей об этом ещё не известно? Впрочем, я богохульствую.

Отложив исписанный листок с переводом в сторону, я постарался забыться. Но две цифры никак не шли у меня из головы. Сверху 3, а внизу 4. Из них складывались два слова. «Думай» и «писание». Было уже два часа ночи когда я наконец уснул. Кукушка висевшая на первом этаже трактира громко констатировала: Ква-ква!

* * *

Столбцы чисел, бесконечные полотна цифр бегут друг за другом, матрицы — вспомнил я, всплывшее в памяти название этих полотен в курсе высшей математики, которую проходил в институте. Да же на миг перед глазами мелькнул листок в клеточку с корявыми письменами. И я всё считаю эти матрицы и считаю, тут признаюсь, немного оторопел, как считать матрицы я давно забыл, сразу после сдачи сессии, а тут ночь, сплю и считаю безостановочно. Причем понимание того, что я вроде как не умею этого делать, меня не останавливает, какая-то часть меня устало и осуждающе вздохнув продолжает вычисления. Мама дорогая! Да что ж это за простыни? И когда они кончаться? И ответил сам себе, когда будет закончен расчет.

Что я считаю? И пришёл ответ и понимание происходящего — расчёт планетарной системы. Надо много учесть и ничего не пропустить, здесь мелочей нет.

Тяжелый мой сон прервал стук в дверь. Стук был серьезный. Пудовым кулаком. Либо пудовым сапогом. Спросонья не разобрал. Подскочил с кровати и рывком открыл дверь сходу влепив пальцами по открытому горлу сминая кадык. Неопознанная личность рухнула на колени.

Ёрш твою медь! Ей оказался хозяин трактира. Произошло то, чего я безотчетно боялся. Ну нельзя меня резко будить, инстинкты срабатывают быстрее разума. За ним судя по топоту ног по лестнице кто-то гнался. Этот кто-то с ножом вылетел на меня через мгновение. Лицо свирепое и решительное с отпечатком уголовного прошлого. Он не задумываясь размахнулся рукой. Нет. Ну кто так бьёт? Кто так размахивается?

как будто у него в руке не нож а как минимум двуручный рыцарский меч. Я немножко продолжил его движение до логического конца, и гопник уперся лбом в стенку норовя пробить в ней дыру. Попытка не удалась. Стена была из хороших сосновых бревен и «дятел» сполз по стенке с признаками сотрясения мозга.

— Там.,- прошипел приходящий в себя хозяин, указывая рукой вниз. По выражению лица и жеста, я догадался что «дятел» не один. Кто-то ещё внизу хозяйничает. Пошлепав босиком по лестнице я столкнулся со следующим действующим лицом. Лицо озабочено смотрело наверх и судя по выражению ждало совсем не меня.

— Вася! — негромко позвал он с надеждой.

— Я за него.

У меня сложилось впечатление, что я ему не понравился. Он почему-то уставился на мои семейные трусы в полоску. Ну не модные они, уж извини. Мои извинения субъект не принял. Я его немного приласкал до потери сознания. Кто-то взвизгнул. К стенке жалась простоволосая хозяйская жена (она же повариха) в длинной льняной рубахе прижимая к животу голову дочки лет десяти.

— Веревки неси! Связать надо пока не очухались! — скомандовал я выкручивая за спиной руки потерпевшего.

Пока она принесла веревки и тела были упакованы для сдачи в управу. Жильцы стали выглядывать на шум из своих комнат. Явившиеся полицаи устроили допрос всей честной компании. Явились они на удивление быстро, хотя за ними никто не бегал. Видимо «норушка» следившая за мной донесла. За окном серело. Над краем города налилась заря нового дня. Началось в колхозе утро, с неудовольствием подумал я умываясь холодной колодезной водой.

* * *

Меч получался прямой, но он и должен был быть прямым до поры, до времени. Не даром Прокоп именовал его палашом. Я очень переживал чтобы при проковке сэндвича с мягкой сталью внутри не образовалось пустот и воздушных пузырей. Тогда меч можно было выкинуть. Когда же сунобэ было готово, выглядело оно не очень. Да и я тоже. Мятый. Не выспавшийся. В костюме инженера, который был уже ни на что не похож, ведь я превратил его в рабочую одежду, оставив сюртук выходным.

Прокоп вооружился небольшим молотом, скорее большим молотком, а меня за ненадобностью отстранил, он проковывал острие и вытягивал заготовку. Впрочем, я и сам отошел от наковальни готовясь к следующей процедуре. Разжег небольшой костерок на земле из сухих веток акации и дал ему прогореть до золы. А тем временем просеял песок и протер немного глины через сито. Соединив золу, глину и песок в старом ведре развел эту смесь водой до консистенции густой сметаны, тщательно разминая жирную глину руками, ловя пальцами мельчайшие кусочки. Увлекшись процессом я прозевал действия Прокопа. Но было поздно.

— И что теперь прикажешь делать? — с тоской поднял я глаза на него.

— Да не переживай ты Василий, я всегда так делаю, — успокаивал меня Прокоп, — Знаю, что говорю — крепче будет.

Кузнец проковал острие ещё раз и довел его почти до остроты. А ведь его ещё надо было закаливать. Тонкое острие можно было пережечь и оно станет хрупким. Я вздохнул. Успокаивая себя мыслью, что раз меня запомнили с «двуручным ятаганом». Значит меч всё же, получится. Попытаемся исправить.

— Видишь, — шпателем я наносил раствор на клинок, поясняя свои действия Прокопу, — сначала наношу толстый слой глины на обух лезвия и дам ей просохнуть и прилипнуть к металлу. Затем наношу глину на остриё. А потом накладываю полоски поперек клинка.

Здесь получается слой глины толще и при остывании глины сталь отпуститься и будет менее хрупкой. Обмазывая же глиной весь клинок я даю возможность всему клинку стать одним телом. Избавится от неоднородных мест закаливания.

— Это хорошо, — кивнул Прокоп усмехаясь в бороду, — что ты мне поясняешь. А я уж грешным делом подумал, что ты в детство впал или умом повредился в песочке возишься.

Едкий он был, этот Прокоп. В моих талантах в целом он уже не сомневался. Многое из того, что говорил и делал, он мотал на ус. Но недоверчивое своё отношение ко всяким рода процедурам он высказывал сразу.

Спеленав клинок глиной, я промазал острие нанеся более толстый слой чем рассчитывал, надеясь таким образом предохранить лезвие. Прогрев весь клинок в горне примерно до одной температуры, я взял его в руки и с замиранием сердца подошел к корыту с водой.

— Ос!

Клинок зашипел и облако пара поднялось над водой. Выждав время поднял.

— Ядрен батон! Повело то как! — огорчился Прокоп.

Клинок плавно изогнуло по той простой причине, что на обухе глина была толще.

Причем изгиб был смещен к началу острия, мода на такие клинки была в период Мурома-ти в XI веке и назывался этот изгиб саки-зори. Вершина острия икуби-киссаки «хребет кабана», вполне соответствовала этому типу меча. И к нему как раз подходила моя цуба, впервые появившаяся в том же веке, и хоть она именовалась аои-гата по сходству с четырех лепестковым цветком аои, но было у неё и второе название — «кабаний глаз».

— Так и должно было получиться, — успокаивающе похлопал я по плечу Прокопа.

* * *

Пока Прокоп полировал меч мелкозернистым наждачным камнем, перемывая мне кости и костеря на чем свет стоит из-за моего упрямства и не желание полирнуть меч валенком. Я вырезал рукоятку из березового бруска. Правда пришлось мне побегать пару дней как собака с высунутым языком по нашему славному городу. Был на Демидовском заводе, где мне отлили из латуни два стаканчика на рукоятку. Был у кожевенника и приобрел у него полоску кожи для оплетки. Был у плотников, у которых позаимствовал рубанок и стамески. Попутно прочитал новость в газете про попытку ограбления трактира на рынке, и про то, как хозяин трактира пленил нападавших разбойников и сдал в околоток.

И после всей суеты спокойная работа с рукояткой доставляла мне удовольствие. Я выбирал внутреннюю полость под накаго — хвостовик меча и поэтому каждые пятнадцать минут подбегал к мечу прижатому струбциной к верстаку примерять. Прокоп же, натирая пальцами меч не пропускал такую возможность поворчать.

— Ну где это видано? А? — риторически вопрошал он, — В руке же неудобно будет. Ты уж Василий черенок от лопаты бы приделал и всего делов?

Длина лезвия получилась как и хотел — 80 см, хвостовик 20. Рукоятку же я делал 28.

Вот, пригрезившиеся 108 сантиметров и выходили.

— Эх, Прокоп Тимофеевич, не видел ты действительно неудобного и несуразного оружия, созданного больным воображением. Есть например малайский кинжал Крис. У него лезвие волной, как ползущая змея, и ручка как на дуэльном пистолете. как им махать совершенно не представляю. Индийская сабля Тулвар хоть и не так сильно изогнута, как серп, но на рукоятке имеет металлическую блямбу грамм на двести, — я защелкал пальцами подбирая сравнение, — как половинка гантели. Зачем она спросишь? Понятия не имею. Наверное чтоб кистью вращать было неудобно, а ещё как противовес.

как противовес она в принципе работает. Это когда удар отбивать, чтоб рука тяжелее была. А тебе всё в моем мече не нравится. То гарда ему маленькая, то рукоять длинная?

День близился к полудню. Соседские куры после того как мы перестали греметь и стучать совсем осмелели и ходили по двору кузни буквально путаясь под ногами. И чего они тут потеряли? Земля вокруг вытоптана до состояния бетона. Кое-где редкая травинка вылезет. Но они настойчиво исследовали территорию. Петух с длинным пышным хвостом взлетел на изгородь и важно но коротко кукарекнул и тут же слетел вниз, испуганный пробегающим мальчишкой.

— Свежие новости! Покупайте свежие новости! Скандал в ратуше! Князь Воронцов проиграл состояние! — прокричал разносчик газет.

— Покупайте свежие новости! — донеслось уже издалека, — Воронцов вызвал на дуэль Шацкого! Свежие новости!

Я на секунду дернулся и стамеска задела ладонь, брызнувшая кровь окрасила дерево. Настроение было испорчено. Мне захотелось надрать князю Георгию уши или выпороть ремнем. Ну сколько можно? как мальчишка, ей богу! Один раз пронесло. Говорил же карты крапленые? Так какого черта, он опять играть сел?

В последний раз примерив рукоять, я выстругал из той же березы шпильку для крепления. Отобрав у Прокопа меч я насадил цубу, вставил фучи, воткнул в него обе щёчки рукоятки и загнал молотком шпильку. Рукоять сидела плотно. Подержав и взвесив в руках я крутанул меч в воздухе. Солнечные зайчики разлетелись в стороны. Меч молнией отражался в пыльном стекле соседского дома. Хорош! Только хамон получился на нем странный как срез березового капа. Такой встречается на некоторых видах Дамасской стали. Мокуме-хада, вплыло в памяти название хамона.

— Ну что ж Прокоп шлифуй дальше, а мне надо по делам отлучиться, — вернул я меч кузнецу и пошел переодеваться.

— Василий, — окликнул меня Прокоп, — а рассчитаешься когда?

— как дошлифуешь, так и рассчитаюсь.

Зря я это сказал. Сдавалось мне, что в моё отсутствие шлифанёт он его войлоком и прощай хамон. Да и черт с ним! В сердцах, подумал я. И хоть для разума достаточно функ-

циональности, глаза требовали совершенство и красоту. Да же в оружии, в предмете предназначение которого было нести смерть. А в смерти ничего красивого нет. Могу вас уверить. Смерть это увечья и уродство и горе близких людей. Смерть это грязь, смрад и соленый привкус крови на губах и ничего более. Единственное, что оправдывает смерть это достойная гибель за правое дело. За то, что нестыдно её принять, за своих людей, за жизнь которых ты в ответе. За свою землю, на которой ты родился и вырос, за мир, который тебе дорог. И твоя смерть всего лишь оплата жизни других людей и этого мира.

* * *

— Никого нет дома, — поджав губы, сказал Тимофей, придерживая дверь рукой, словно опасаясь, что я ворвусь в дом.

— Хорошо, — кивнул я, — подожду у дома.

— Барин, — замялся Тимофей, — Шли бы вы отсюда. Его сиятельство приказал вас взашей гнать если придете.

— Хорошо Тимофей. Тогда передай его сиятельству, что пришел человек за своей шашкой.

— За какой шашкой? — удивился Тимофей.

— Золотой Анненской шашкой.

— Так и передать?

— Так и передай. И вот ещё что, — я достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, на котором был чернилам нарисован иероглиф. — Это передай тоже. Скажешь это моя подпись.

Тимофей исчез, захлопнув дверь перед моим носом. Открылась она минут через десять. Тимофей молча кивнул приглашая войти. Я быстро прошел в апартаменты сходу повернув налево в большую гостиную. Князь Георгий сидел на диване. Тут же лежала какая-то книга. Видимо он только что её читал. Княгиня Ирина Алексеевна с чашкой чая сидела за столом. При моем появлении она конечно порядком удивилась, но лишь моргнула, взмахнув большими черными ресницами, как крыльями бабочки. Георгий своё удивление и не скрывал. Он ожидал увидеть кого угодно, но не мою персону и от неожиданности поднялся.

— какого черта! Я кажется ясно сказал Тимофей не пускать в дом эту личность, — обратился Георгий смотря мне за спину.

— Я тоже рад вас видеть граф, — бесстрастно поздоровался я, слегка наклонившись всем телом.

— А вы господин, — лицо Георгия перекосило, — Вещин, не только аферист порывшийся в чужих архивах но и наглец. Не понимаю, на что вы рассчитывали явившись в дом где вас приняли как человека благородного, а вы под таким нелепым предлогом заявляетесь вновь. Я же сам рассказал вам эту легенду?

Княгиня Воронцова выглядывала из-за плеча мужа и во взгляде её не было презрения как у него а лишь любопытство.

— Да, но кажется я вам предъявил своё доказательство, — вставил я в глубине души надеясь на поддержку княгини.

— За это время вы вполне могли съездить к моему отцу и вызнать все подробности.

— Конечно, но я занят был совсем другими делами и у меня есть свидетель.

— какой же? Не призрак моего деда надеюсь?

— Нет. Он вполне материален и приставлен ко мне как соглядатай от полиции. Можете у него спросить. Вон он ограду подпирает, — указал я рукой на окно.

— Вы что ж это меня за дурака считаете? — усмехнулся Георгий, — Сообщника привели? Такое развитие разговора я предусматривал, следовало переходить к плану «Б». А план «Б» это больно и на глазах посторонних людей крайне нежелательно. Покосившись на княгиню я продолжил:

— Знаете, ваше сиятельство, давайте просто забудем мой предыдущий визит к вам.

Ведь не я на нем настаивал, а вы сами изволили меня пригласить и никакого дурного умысла я не имел при посещении вашего дома. Правда в одном — я не тот человек за которого себя выдавал, я не мичман, но я и не мещанин Векшин. Жаль, что ваш покойный дед не может засвидетельствовать мою персону. Но я отвечу на все ваши вопросы относительно моего права на драгунскую шашку.

— Да с какой стати мне вас выслушивать? — вспылил Георгий. Его курносый нос был поднят, казалось, ещё мгновение и он бросится на меня с кулаками.

— Ваше сиятельство, — княгиня Ирина Алексеевна произнесла это внезапно тихим и ровным голосом но с настойчивой интонацией, — я прошу вас все-таки выслушать господина. Вы сами говорили, что прошлый раз он произвел на вас благоприятное впечатление.

— Ну хорошо, — Георгий нервничал и дергался как конь осаждаемый оводами. Он подошел к книге и вытащил мой листок с иероглифом заложенный как закладка.

— Если вы знаете этот иероглиф, я кстати уже сверил его с наградным документом. То скажите на чьё имя он выписан? Вы должны знать, раз это вы участник войны 12ого года.

Издевки в голосе было хоть отбавляй. Ей богу! Ему не терпелось погнать меня поганой метлой и он старался изо всех сдерживаться, чтоб не сделать это собственноручно. На чьё имя выписан документ я знать не мог. Это было моё будущее.

Но я немного знал себя и отчасти мог угадать свои дальнейшие действия и планы. Раз я нарисовал в пылу сражения на документе что-то, это что-то должно было относиться непосредственно к самому документу. Поэтому я рискнул:

— Документ выписан на поручика Ронина И.Н.

По глазам Г еоргия я понял, что попал.

— Но это ещё ничего не доказывает, вы могли это узнать случайно.

— Дорогой, а какая фамилия там указана?

Князь не ответил а лишь повел плечом словно сбрасывая притязания супруги.

— А вам не кажется князь, что своё право обладание я уже доказал и на ваши дальнейшие придирки отвечать не намерен, поскольку они граничат с оскорблением. Если есть ещё что-то по существу спрашивайте.

Я повернулся к присутствующим спиной на полном серьёзе направился к каминной полке за шашкой.

— Да как вы смеете!

Именно этого я и ожидал, поэтому незаметно сунул руку за пазуху и нажал на курок.

Пук. Звук был совсем тихий и незаметный. Когда я развернулся к графу, он статуей замер на месте.

— Мне надоела ваша болтовня граф, — сказал я удивленному манекену. То, что он меня слышит и все понимает я не сомневался. Княгиня вскочила в испуге и побежала к супругу. — Что? Что вы сделали? Тимофей! Анфиса!

— Не волнуйтесь, ничего страшного я с ним не сделал. Это гипноз. Сядьте рядом и просто послушайте, что я скажу. Вы же сами давеча просили меня выслушать?

Я не буду говорить долго и скоро вас отпущу. Я не буду говорить о прошлом. Я расскажу вам о будущем. Вы должны были вызвать на дуэль поручика Лапина. Ваша перестрелка закончилась бы тем, что поручик был ранен в плечо и отправлен на кавказ. А пуля попавшая вам в позвоночник сделала бы вас инвалидом до конца жизни. Мало того, что вы проиграли бы в карты деревню, вы оставили бы сиротой единственную дочь.

Я попытался этому помешать и помешал. Вы что же думаете, что здоровый как бык поручик сам скоропостижно скончался? Открою вам маленькую тайну. Гипноз ему на пользу не пошел. Но старался я не для вас и пекся не о вашей никчемной жизни, которую вы успешно проигрываете в карты, а ради вашей пока не рожденной дочери. И пришел я второй раз сюда не за шашкой, хоть она и моя. А научить уму разуму. Вы ведь опять на дуэль собрались? Так вот. Вам придется от дуэли отказаться. Потому как эта дуэль на пользу не пойдет. И если вы все-таки решитесь ослушаться, дуэли всё равно не будет. И в карты настоятельно рекомендую не играть. Должен предупредить, я в своих стремлениях последователен и иду до конца. Если вам так не терпится умереть, найдите другой способ. Хотя бы за царя и отечество. Вот и всё, что я хотел сказать.

Закончив свою речь, я обратил внимание, что слушателей прибавилось. Тимофей и Анфиса стояли в дверях открыв рот и ничего не понимая. Лишь когда я на них глянул. Тимофей насупился а Анфиса истово перекрестилась испуганно пряча глаза.

— До свидания господа, мне пора идти.

— А как же? — княгиня растерянно смотрела на меня и на мужа.

— Он очнется от гипноза минут через десять. Не беспокойтесь. С ним всё будет хорошо.

И я направился на выход. Дверной проём загораживаемый Тимофеем и Анфисой очистился словно по волшебству стоило мне сделать только шаг. Вот она слава колдуна! Жаль, что заряд в парализаторе иссякает можно было навестить ещё кое-кого для профилактической беседы.

* * *

Вечером, когда я умылся и привел себя в порядок готовясь ко сну. А точнее приготовился почитать откровение Иоанна. В дверь деликатно постучали. За дверью прятался хозяин трактира.

— Там, к вам пришли, — замямлил хозяин. Он после того случая стал меня слегка побаиваться.

— Так зови, — пожал я плечами, совершенно не представляя кто ко мне мог прийти.

Когда на пороге возникла фигура с женскими очертаниями я не поверил своим глазам.

Что это за длинный сверток в руках я догадался сразу, но вот особу его державшую я не ожидал увидеть никак.

— кажется, это ваше, — произнесла она с легкой хрипотцой протягивая замотанную в материю шашку, и подняла вуаль.

— Я же сказал княгиня, что она мне совсем не нужна. Я приходил не за этим.

— Перестаньте называть меня княгиней. И я тоже пришла не затем чтобы её отдать. Я заметила вас ещё в церкви когда просила пресвятую Богородицу избавить меня от бесплодия и даровать мне дитя.

Я посмотрел в её глаза и понял на кого будет похожа Ольга Воронцова и почему я питал к ней странные отеческие чувства. Поэтому без слов закрыл дверь и подошел к княгине.

* * *

Утром же я поймал ученика сапожника Лешку Вострикова и долго ему втолковывал, чтобы он в 1912 году нашел Петровского и вошел в его группу. Что от этого зависит его дальнейшая жизнь и благополучие. Он обязательно станет барином и большим человеком. В группе он должен присматривать за Ольгой Воронцовой, чтоб ничего плохого с ней не случилось. Я знал, Лешка всё исполнит. Исполнит, что сможет. Ольга выйдет замуж за товарища Петровского обвиненного в троцкизме и расстрелянного в 37году. Сама же она как жена врага народа будет сослана в АЛЖИР, но не в далекую Африканскую страну, а в Акмолинский лагерь жен изменников родины, и о дальнейшей судьбе её ничего не известно.

Глава 15. Мон женераль

Платов любил пить с прусским генералом Блюхером. Вино, любимое атаманом и приятное для его собутыльника, было "Цимлянское". Очевидцы рассказывали, как происходило это русско-прусское возлияние.

Сидят атаман и генерал и молча тянут вино. Обычно Блюхер на каком-то стакане "отключался" и его увозили адъютанты, а Платов сокрушался:

— Люблю Блюхера! Славный, приятный он человек. Одно в нем плохо: не выдерживает! Адъютант Платова (он же переводчик) Смирной спросил как-то у своего шефа:

— Блюхер не знает русского, а вы немецкого. какое же удовольствие вам от этого знакомства?

— как будто здесь нужны разговоры, — ответил атаман. — Я и без них знаю его душу. Он потому и приятен мне, что сердечный человек.

Мы отступали. Гренадерские усы понуро смотрели в землю. Мне пришлось сбрить бороду, дабы не отличаться, а усы укоротить — слишком они смотрелись по-запорожски. А если отпустить оселедец на макушке, и в сечу?! За своего там примут, без вопросов. Надо ли говорить, что по липовому приказу от генерал-губернатора Ростопчина я был прикомандирован во 2ую пехотную дивизию под командование Михаила Семеновича Воронцова. «Мон женераль» Воронцов время от времени бросал на меня косые взгляды. Приказ о моем назначении «нечаянно» потерялся, а допросить меня на сей предмет он стеснялся. Да и не до меня ему было. Не до какого-то бедного поручика. Хотя, жандармское управление не дремало. Были получены сведения, что враг получает доподлинную информацию о дислокации наших войск. И получает их корсиканец от человека с серебряными эполетами и в русской форме. Серебряных эполет у меня отродясь не было, а вот непривычная шашка не по уставу торчащая из-за портупеи внимание привлекала. Состояние в войсках было подавленное. А всё из-за того, что мы никак не могли дать бой французу. То ли от того, что не хватало достаточно сил у армии Барклая де Толли, то ли по другим каким неведомым нам соображениям. Недоверие к Барклаю высказанное императором Александром I стало достоянием всех и каждого и часто приходилось слышать как канониры понукая битюга, тащившего пушку, кричали: Но! Барклай проклятый! И замечание им никто не делал. Что само по себе было неслыханно.

За такое оскорбление в старые времена тридцать шпицрутенов, и с душой бы простился, ворчали ветераны. Нашего же командующего — Багратиона, считали за своего, за русского, и в его верности не сомневались. Грузин — русский, а Барклай — синоним ненадежности. Впрочем, такое уже было. Точнее будет. Иосиф Джугашвили русским не был, и попробовал бы кто усомниться, что он не свой.

На него была наша надежда.(Я имею ввиду Багратиона.)Что под его руководством в грядущем сражении смогем Бонапарта умыть. Впрочем, общим командующим царь назначил князя Голенищева-Кутузова. Армии Кутузов был известен и любим, известен если не как последователь Суворова А.В., про которого сам генералиссимус как-то сказал: «Я Кутузову не кланяюсь. Он один раз поклонится, а другой обманет». То по крайней мере известен, как человек прошедший суровую Суворовскую науку, и в ней преуспевший.

Соединившись, две армии под Смоленском генерального сражения так и не дали.

И Смоленск пылал. Черный дым с укоризной смотрел в наши спины. И мы жили лишь надеждой на мщение. Неровные колонны войск стиснутые на узкой дороге лесами передвигались к Москве по Можайской дороге, которую мы и прикрывали от неприятеля. Лето 12ого года стояло жаркое. Пыль взбиваемая под тысячами сапог поднималась в небо и ржавым облаком висело над дорогой выдавая передвижение войск. Тяжелый кивер то сползал на глаза, то заваливался на затылок и лямка впивалась в горло. Пот тек из под кивера ручейками. Пробивался через брови и норовил попасть в глаза. Да ещё этишкет болтался у правой щеки. Предназначение этишкета мне было неизвестно. Разве только комаров отгонять? Он маятником болтался при ходьбе, отвлекая от мыслей. Пыльный султан фаллическим символом возвышался над кивером. Эх! Порубят их в скором времени, думал я, вышагивая со своей сотней по дороге. И если б только султаны., а не головы.

Угораздило же меня подастся в пехоту. Теперь топать и топать. Но другого выхода не было. Навыки верховой езды, слишком мало для кавалерии. Биться на коне это не прогулки неспешной рысью по городскому парку. В битве конь должен быть твоим. Испытанным. Чтоб слушался не только каждого твоего движения и приказа, а лишь намека на движение и приказ. Слиться с конем в одно целое, стать эдаким кентавром. На это у меня времени не было. И я совершенно не представлял фехтование верхом. Ерзать на седле, подставлять под удар ласковую животину, прикрываться от выстрела лошадиной грудью. Не по мне это было. Слишком я любил животных. Пожалуй больше чем людей. Животные не способны на предательство, на измену и ложь. И если ты их любишь, то они отвечают тебе тем же. Взгрустнулось. Я вспомнил свою кобылу. Серая в яблоках, породы Орловский рысак, с чудным именем «Хризантема». Большие доверчивые глаза и мокрая морда тыкающаяся в ладонь в поисках морковки. Мы не спеша прогуливались с ней по манежу. Через неделю, когда я пообвыкся, и считал себя уже чуть ли не джигитом, я решил пришпорить «Хризантему». Она удивленно выпучила глаза и понесла. После той бешеной скачки я отбил себе всё что возможно. Думал, что и детей у меня теперь не будет. Но бог миловал.

Если бы, если. В этом если скрывается много несбывшихся надежд и мечтаний. Прокручивая в голове всю хронику Бородинского сражения и читая записки генерала Ермолова, я обнаружил некие нестыковки с описанием других авторов. Так в принципе и должно было быть. каждый видел битву со своей колокольни и в том, что в мелочах были разночтения ничего странного не было. Было странно другое. Все участники сражения от рядового до фельдмаршала были награждены и отмечены. Народное ополчение свои кресты ополченцев, и те считали наградой. Без наград остались генерал Платов и Уваров, которые должны были навести панику на французские тылы. И что-то там они делали, но результатами их деятельности Кутузов остался не доволен. Темное дело. как писал генерал Ермолов: «Атамана Платова совершенно одинаковы были соображения и более распорядительности. Войска наши не приобрели успеха, мало нанесли вреда и подверглись урону. Генералу Уварову приказано возвратиться. Атаман Платов за ним последовал». Эту историю я решил прояснить.

Я конечно понимал, что казаки Платова и кавалерийский корпус Уварова были размещены в противовес дивизии Орнано. И согласно карте сражения пока Уваров рубился с Орнано, Платов зашел в тыл вице-короля Италии Евгения Богарне. А мог бы зайти на огонек к Наполеону. Бонапарт как раз скучал без кавалерийских частей Мюрата, занятых на батареях Раевского. Скучал конечно не один, а под прикрытием старой гвардии. Но это была всего лишь пехота. Хорошая, проверенная не раз в деле пехота, но пехота. А что такое сабельный удар и дикая дивизия казаков я представление имел. казачью лавину пулемет максим не всегда останавливал, а кремниевые ружья и подавно.

Не даром в 41ом фашистам был дан приказ в плен казаков не брать. Они их боялись и люто ненавидели. На перезарядку штуцера образца 1805года требовалось минимум три минуты, гладкоствольные ружья заряжались быстрее, но били они самое большее на триста шагов. Но что-то там не получилось. Потери и малый урон. Странно это. Корпус в двадцать тысяч сабель мог разнести гвардию в пух и прах и захватить Наполеона. И если такой был на самом деле план Кутузова, то я понимаю его разочарование. Программа максимум выполнена не была. казаки не сыграли. Мы понесли огромные потери, но армия не была разбита. Мы сдали Москву, но войну выиграли.

О роли личности в истории я знал согласно школьному параграфу из учебника. Но впервые решил этот параграф проверить на вшивость. О том, что один солдат роли не играет и на исход войны никак повлиять не может, я уже убедился, ни на день не приблизив победы в 45ом. Но повернуть известные события иначе исправив досадные ошибки и недоразумения можно было попробовать. Ещё как попробовать! Ведь если честно мне не давало покоя именно описания генерала Ермолова войны 1812года. Прочитав их в 1894году и дойдя до последней страницы меня поразил один факт. И этот факт я старательно переваривал, пытаясь добраться до истины…

* * *

А за нашими спинами шла стрельба, слышалась далекая канонада. Арьергард давал возможность отступить и занять позиции. Руки чесались, так велико было желание развернуться и встретиться с врагом лицом к лицу. И я совершенно не осуждал генерала Платова, отправившего Кутузову письмо с прошением дать сражение. Вместо письма там был чистый лист бумаги. А Платов схлестнулся с французом, и понес потери поскольку численный перевес был не на его стороне. За этот проступок Платова на время отстранили от командования и в защиту отступающим арьергардом был поставлен кавалерийский корпус генерал-адъютанта Сиверса. Полки егерей рассыпанные по лесу в зеленых как лес мундирах сдерживали неприятеля, вцепившегося в хвост армии как бульдог в быка.

Земля дрогнула под мерным рокотом конских копыт. Кирасиры, рыцари 12года совершали маневр. Их каски с высокими щетинистыми хохолками и медными налобниками были видны издалека. Сами кирасы против ожидания не блистали как в кино, а были выкрашены в черный цвет. Сейчас же я наблюдал их серыми, пыльными, покрытыми вмятинами и царапинами. Хорошая кираса толщиной 3,5 мм выдерживала оружейную пулю. Угрюмые сосредоточенные лица кирасиров пронеслись и пропали. А в воздухе прибавилось пыли и ощутимого запаха конского пота.

Проводив кирасиров взглядом, я размышлял. Серебряные эполеты мог носить кто угодно от унтер-офицеров, до обер-офицеров. А если они были большие то и генерал в старой форме, ещё не сменивший их на золотые. Я приглядывался к окружающим и проезжающим мимо вестовым до боли в глазах, стараясь запомнить все детали мундира и нашивки. Определить к какому полку и роду войск он относится. Нашивки Преображенского полка, как я знал, две золотые ветки, дуба и лавра, переплетающимися в восьмерку или знак бесконечность. На моем кивере например, кокарда называемая гренадка была в виде пушечного ядра с тремя огоньками пламени. Но всё это так, мелочи.

А много существовало других мелочей, жизненных и простых, которые я не знал. Отмалчиваться чтобы не попасть впросак, не всегда выходило и офицеров я сторонился. А вот к старшему унтер-офицеру Верещагину, своему подчиненному и заместителю я проникся. Лет Верещагину было под сорок, и опыта в воинской службе ему было не занимать. Он только периодически подходил ко мне и интересовался, не прикажет ли господин поручик перестроить колонну, отдать распоряжение на привал и обед и т. д. и т. п. Я конечно утрирую, поскольку приказы о перестроении и привалах были общевойсковые и мной лишь дублировались поступая ко мне от штабс-капитана Бургомистров. Штабс-капитан Бургомистров был человеком весьма неоднозначным. То он был прост и общителен, то до отвращения высокомерен. Потому у меня сложилось стойкое мнение о его хамелеонской сущности. Именно такие люди как правило и выслуживаются, поскольку зад высокому начальству лижут без перерыва на обед и ужин. как там было сказано в одном из указов Петра I? «Подчиненный вид должен иметь лихой и придурковатый. Дабы своим разумением высокое начальство не смущать». Этому положению я совсем не соответствовал и не стремился. А потому как следствие в начальственных любимчиках никогда не числился.

* * *

Свернув от деревни Утицы на левую сторону мы вышли на Багратионовы флеши. Горы вывернутой земли выстроенные холмами были похожи на носы неведомых кораблей ощетинившихся 12-фунтовыми пушками. Человеческий муравейник кипел. Кто-то копал, кто носил землю в плетеных корзинах. Вырубались деревья и кусты мешавшие обзору.

Столько народа разнообразного и разношерстного в совершенно немыслимой одежде, но с обязательными медными крестами ополченцев на колпаках и картузах. Ополченцы Маркова. После постройки редутов и флешей, практически безоружные ополченцы с вилами, пиками, дедовскими саблями и просто вытянутыми в кузне косами будут прикрывать старую Смоленскую дорогу. Большинство из них сгинет в этом сражении и пропадет навсегда. Это они будут вытаскивать с поля сражения раненых. Они на своих подводах и телегах будут их вывозить, перебинтовывать и успокаивать. Их никто и никогда не считал. Их численность будет взята приблизительно, а значит с потолка. Их жизни тоже считать не будут и к числу потерь не отнесут. А ведь они пришли сюда не по приказу, а лишь по зову сердца и долга перед отчизной. Это они будут таскать ядра взамен выбывших из строя канониров, и заряжать ружья. кажется, скажи им сейчас, что для спасения отчизны нужно возвести пирамиды как в Египте, и ведь возведут.

Темнело и мы расположились на ночлег. Возводились палатки. Разводились костры. Подошли казенные фуры с оружейным запасом и провиантом. Я бегал, суетился, обустраивал вверенных мне людей и совсем выбился из сил, когда подхорунжий Верещагин сказал мне:

— Ваше благородие, там вас господа офицеры ждут.

— Где? — всполошился я, подумав что пропустил сбор у полковника.

— Да вона у костра, — указал рукой Верещагин.

— Si vous comptez sur la soupe du soir, vouse venez trop tard, — сказал улыбаясь штабс-капитан. (Если вы на счет ужина, вы опоздали)

— Спасибо. Я не голоден.

— Ну вот, — протянул поручик Семенов из соседней роты, — А штабс-капитан уверял нас, что французский язык вам не знаком.

На этот счет я решил скромно промолчать.

— Да не беспокойтесь. Я пошутил, — сказал Бургомистров, скорчив при этом кислую мину.

— Присаживайтесь поручик, располагайтесь, — поприветствовал меня розовощекий Семен Денисов. Господа офицеры потеснились у костра давая мне место. — Воронин плесни Рони-ну пунша.

— Воронин — Ронину, это почти рифма! — поднял палец Семенов.

Воронин хохотнул, показывая ровные белые зубы и протягивая мне чарку с кипящим обжигающим пуншем. Пунш шибал алкоголем в нос и пить его было совершенно невозможно. Задержав дыхание, я глотнул. Приятное тепло струёй прошло по груди и распространилось по всему телу.

— Станем братцы вечно жить, в круг огней под шалашами. Днем рубится молодцами, вечером горилку пить, — сказал я утирая рот от сладкого пунша.

— А! Слышали Давыдова! Знатный гусар! — обрадовался Семенов.

— Les brigands sont partout, — поморщился Фигнер.(опять эти разбойники) Он как прирожденный капитан инфантерии и немец по происхождению, гусаров и прочих кавалергардов на дух не переносил, считая их удальство разгильдяйством, лишенным всякой целесообразности.

— А хоть бы и разбойники! — разгорячился поручик Денисов, самый молодой из присутствующих. Сколько ему было лет я не знаю, но его розовые щеки были покрыты гусиным пушком. А жидкие черные усики подстригать видимо ещё ни разу не приходилось.

— Что плохого в том, чтобы веселится? Ведь человек никогда не знает когда умрет.

Почему бы не прожить эту жизнь весело! Балы и прекрасные женщины! — вопросил он задирая мрачного капитана.

— Почему это не знает? — зловеще усмехнулся Фигнер. Он смотрел на пламя костра, опустив голову и от этого надбровные дуги бросали густую тень на глаза. Глаз не было видно. Черные провалы глазниц и глубокая складка у рта придавали ему вид зловещий и мистический.

— Я знаю.

— как?

— Вы шутите?

Всполошились окружающие. Надо признаться, что сие заявление Фигнера меня тоже заинтересовало. Хотя в глубине души я просто счел его фаталистом.

— Вы намекаете капитан на ближайшее сражение? — словно читая мои мысли, произнес Бургомистров искоса посматривая на своего командира.

— Да нет. За свою жизнь в предстоящей баталии я нисколько не волнуюсь.

— Полноте, Владимир Германович!

— Вы нас интригуете!

— Дело в том, что в девятом году я был в Париже. И там в компании с молодыми нашими повесами. Фамилии называть не буду. Навестил мадмуазель Ленорман.

— Ту самую? — восхитился наш юноша, — Ту, что в молодом Бонапарте признала императора?

— Ту самую, — кивнул усмехаясь капитан.

— И что? Что она вам предсказала?

Молодой поручик просто дрожал от нетерпения, да и остальные признаться оживились чрезмерно.

— А сказала она мне, что умру я в своем доме и на своей постели.

— Ну-у-у! — разочаровано протянул Воронин, — Такая планида почитай каждому предрешена, кто голову не сложит.

— Так и я про то! — рассмеялся Фигнер, — Значит умереть на поле брани мне как раз и не грозит!

— А девица Ленорман не сказа вам, что Наполеон был у неё и во второй раз? — поинтересовался я. Дернул же меня черт встрять в разговор! Все разом обернулись на меня.

— Нет конечно. А вам Ронин что-то известно?

— Да, — кивнул я, — Он был у неё и она его не порадовала. Сказала, что пойдя войной на Россию он все потеряет: и трон, и империю.

— А вот этого быть не может! — фыркнул Денисов, — Если б это было так, не пошел бы он войной.

— Кто знает, кто знает, — задумчиво пошерудил угли в костре Фигнер.

А я подумал о том, что загадочная Ленорман, возможно права, и в его случае. От нашей сводной дивизии останется в живых триста человек. И очень может быть, что Фигнер войдет в число счастливчиков. Пятьдесят раненых офицеров граф Воронцов возьмется лечить и выхаживать в своё имение. Но нет никакой гарантии, что мечущегося в беспамятстве офицера не заберет домой супруга и от полученных ран он не скончается в своем доме, на своей постели.

* * *

Утро выдалось сырое и туманное. Обильная роса покрыла всё вокруг. Ежась от холода я вышел из офицерской палатки. Раннее утро было полно звуков. Пели птицы. Кузнечики заводили свою бесконечную и монотонную песнь. Где-то вдалеке в тумане стреляли. Впрочем, редко и бестолково. Шла перепалка между нашими егерями и французом. Белые прозрачные капли росы лежали на траве. Покрывали бруствер. Я провел пальцем по чугунному стволу шестифунтового единорога и капли, соединившись в струю, стекли на землю. Словно слезы. Слезы по вам мои друзья и враги. А ведь не далее как после завтра в ночь эта земля и вправду будет полита слезами. Сотни людей будут искать среди гор трупов своих раненых. Маргарита Тучкова всю ночь будет бродить с факелом среди тел, но так и не найдет своего суженого. На месте его гибели она возведет часовню а сама уйдет в монастырь. Есть вечная любовь! Есть за что, и за кого умирать. За настоящих людей.

— Что ваше благородие озябли? — спросил дежуривший на посту ефрейтор. — Чайку не желаете?

— Не откажусь. А где?

— Да сейчас Ерохин принесет. Ничего, что я его с поста за чаем отправил?

— Ничего, ничего, — вяло отмахнулся я, прислушиваясь к утренним звукам. Г де-то там в тумане стоял недостроенный Шевардинский редут. Именно за него мне сегодня предстояло опробовать меч, проверить его в деле.

* * *

Не сдюжили кирасиры. Арьергард 2-ой армии был вытеснен французом. 27ая гренадерская дивизия генерал-майора Неверовского удерживала ненужный редут не смея отступить без приказа. Впрочем, и флеши ещё не были достроены. Врага нужно было задержать. Лишь рассвело как закипела работа. На мою сотню приходилось двадцать лопат и топоров. Но работа нашлась практически каждому. Носили землю. Плели плетени из подручных веток и молодого подлеска вырубаемого почти на месте. Ровные как бильярдный кий молодые сосенки навели меня на мысль и я приказал старшему унтер-офицеру Верещагину отправить пяток бойцов в ближайший лес.

— Пусть заготовят сто штук длиной от четырех до семи аршин.

— На пики вашблагородие? — смекнул Верещагин.

— Да. Ты про македонскую фалангу слышал?

Он кивнул.

— А нас считай Верещагин как раз фаланга. Первый ряд вооружим пиками, что покороче. Последний самыми длинными. Только одна просьба, — я замялся, — Сделать это надо тайно. Колья вверх не поднимать, чтоб супостат издалека не увидел, а пронести незаметно к правому краю флеши и там сложить на время. Авось пригодятся. Но только отошли солдаты в лесок, как затрубили общий сбор и мы ринулись Неверовскому на подмогу.

* * *

Все смешалось в доме Ростовых. Прав был классик, ох как прав! Пока стаскивали с Ше-вардинского редута пушки. Не оставлять же их неприятелю? Наши кирасиры рубились с конницей Мюрата. «Гог и Магог», как окрестили Фриана и Морана ударили справа со стороны новой Смоленской дороги. Слева подоспели польские уланы Понятовского. Их граненые красные кивера я ринулся пообтесать.

Не удобно биться с тем кто выше тебя на целую лошадь. Уклонившись от прямого сабельного удара сверху я прижался вплотную к взмыленному лошадиному боку и коротко рубанул снизу чуть подпрыгнув. Рука сжимающая саблю упала на землю а меня окатило фонтаном крови из разрубленного плеча. Улан заорал и рухнул с лошади без чувств. Утер рукавом лицо и глаза, не выпуская меча из рук. Мимоходом заметил, что на зеленом сукне мундира черные пятна. Сколько раз вижу и удивляюсь, отстранено подумал я, над неразрешимой загадкой. Почему кровь красная только на белом? В сочетании с любым другим цветом она черна? Но тут глаз уловил сапог неприятеля в стремени и мне стало не до раздумий. Не убью, так покалечу. Чувство опасности заставило покачнуться.

Грянул выстрел. Тяжелая свинцовая пуля плюхнулась под ноги. Белое облако порохового дыма взвилось закрывая лицо всадника. На меня смотрело дуло пистолета.

Рожок заиграл сбор справа. Оглянувшись, я гаркнул, собирая свой отряд. Пехотные корпусы «Гога и Магога» всё давили и давили. Мы встретили их в штыки. Дальнейшее походило на сон или тренировку из моего сна. Слева — удар, справа — удар. Два коротких удара. Выпад. Да что ж ты в меня своим палашом тычешь? Пехотный офицер в синем мундире. Горбоносый, что тот кавказец с бледным лицом и царапиной на щеке сделал длинный выпад пытаясь меня достать. Это он зря сделал. Открылся. Шаг чуть наискось в сторону и удар. Голова отлетела, что кочан капусты.

Должен сказать, что не богатырь я, увы. Вся хитрость в сильном ударе рассекающем тело иногда надвое, это его правильная постановка. Удар должен происходить синхронно с движением тела. Что есть сила? Это масса помноженная на ускорение. При движении и учитывая то, что меч держишь двумя руками вот и выходит, что бьешь всей массой тела а не только бицепсами и трицепсами. И эта масса 80 кг идет с ускорением.

Тесак слева. Прямой укол. Прямой укол не так эффектен внешне, но внутренние повреждения почти всегда смертельны. Штык справа. Отобьем. Стиснув зубы я рубанул от-

водя штыковой выпад и сделал встречный. Есть. В голове как искорки вспыхивали поучения мастера. «Бей тем же ударом, что и обороняешься».

Меня чем-то сильно задел французский знаменосец. Он откровенно скучал за спинами солдат чувствуя себя в полной безопасности. На происходящее взирал искоса и как бы отстраненно. Ты, что сюда, ёшкин кот! Зрителем пришел?

— Сомкнуть ряды! Ближе! Теснее! Вперед!

Не дать им успеть перезарядить ружья. Не дать. Но француз и так это понимал, что не успеют. Слишком мы были рядом. Нам повезло, что подоспели к штыковому сражению. Шли бы фронтом на фронт, сколько полегло под пулями, ещё не достав противника.

И мы вломились. Держа меч я вдруг понял, что не удобно в этой тесноте. Подобрав с земли чей-то тесак, я взял его в левую руку. 60 см лезвие, почти вакидзаси.

— Нитэн! — гортанно и угрожающе закричал я принимая стойку с двумя мечами.

* * *

какая-то неведомая сила выбила тесак из левой руки выворачивая кисть и пытаясь сломать пальцы. Сердитый большой шмель с жужжанием ударил меня в плечо, разворачивая на 180 градусов. Меня крутануло и я упал на одно колено. Инстинктивно прикрывшись мечом, заведя правой его правой рукой за спину. Это меня и спасло. Сильный удар повалил меня. Земля против ожидания была мягкой и влажной. Ткнувшись носом я тут же перевернулся на спину и увидел как слева от меня сабля входит в мягкую податливую землю, погружаясь всё глубже и глубже. Длинная яйцеобразная голова в кивере всё клонилась и клонилась сверху как Пизанская башня. И она рухнула увлекая за собой тело. Француз упал рядом со мной, он смертельно устал. Я попытался быстро вскочить, но только в это мгновение понял, что силы меня покидают.

Глаза уловили протянутую ладонь и я не глядя на её владельца вцепился в неё левой рукой. Боль отдалась из плеча в голову. Лицо непроизвольно исказила гримаса. Кровь толчками выходила из плеча. Я зажала рану протянутой большой тряпкой. Что за тряпка? Откуда она? Покрывало какое-то. Рожки играли отступление. Если я и умру, то не сейчас. Не сейчас. Есть ещё важное дело. Есть.

* * *

На перекличке оказалось, что двадцать человек из моей сотни убиты. Семеро тяжело ранены. С легкими ранениями еще человек пятьдесят. Но они раны скрывают. Перетянуты, забинтованы, с бледными улыбающимися лицами. Дали таки прикурить французу, дали!

За окровавленную тряпку, пропитанную моей кровью меня представили к награде. Тряпка оказалась полковым знаменем из пехотного корпуса генерала Фриана. Только вот как я его добыл, я совершенно не помнил. Совершенно. Меня терзали сомнения относительно моих заслуг. Что рвался к знаменосцу я помнил. Но вот потом. Некий провал в памяти.

— Поручик Ронина к командующему! — прокричал вестовой подскакавший на каурой кобыле.

День близился к концу. как быстро? Только что было утро. На ватных ногах я шел в ставку. Большой раскидистый шатер стоял позади нашего корпуса на небольшом холме.

У входа в шатер сновали вестовые. Два адъютанта кивнули мне проводив любопытным взглядом.

— Здравия желаю ваше превосходительство!

— А? Вот и наш геройский поручик.

Воронцов поднялся и я убедился, что внук на него очень похож. Высок статен. С открытым лицом и густым слегка волнистым волосом. Только Георгий блондин а дедушка его, Михаил Семенович оказался брюнет.

— Хочу поздравить вас поручик. Я написал представление. Думаю вам пожалуют орден.

— Нет, — покачал я головой, — Мне не дадут ни Георгия, ни Андрея Первозванного, а вот Анненскую наградную шашку за храбрость пожалуют.

— Да вы у нас пророк, — улыбнулся граф, — Может ещё что предречете?

Граф был настроен шутливо и оптимистично, хотя сегодняшняя баталия показала, что приближающееся генеральное сражение легким не будет.

— Охотно ваше сиятельство, — я без приглашения присел на раскладной походный стул. Устал просто.

— В генеральном сражении вы будите ранены, а князь Багратион ранен смертельно. То, что останется от 2ой армии возглавит генерал Дохтуров.

— Да что вы такое говорите поручик? — изумился Воронцов, — Вы бредите?

— А вам ваше превосходительство будет дарован титул сиятельного князя, — продолжил я не обращая внимание на недоумение графа, — Говорю я это все лишь затем, чтоб попросить вас наградную шашку мою придержать у себя и завещать своему младшему сыну. А тот пусть передаст её своему младшему.

— Смирнов! — крикнул генерал одного из адъютантов, прерывая мои излияния, — Отведите поручика в лазарет у него жар!

Я вышел и пошел на перевязку в сопровождении Смирнова. Он сочувственно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Рана моя действительно воспалилась. Появилось такое ощущение, что сердце бьётся не в груди а в плече. Пуля вырвала изрядный кусок мяса с кожей. Или мне это только казалось? Сухонький доктор с тонкими гибкими пальцами туго перебинтовал мою рану и биение в плече усилилось. А сколько раненых лежало вокруг. Кто-то стонал, кто-то бредил. Некоторые уже не подавали признаков жизни. Может, уснули, а может быть уснули навсегда. На одной из телег с ранеными я увидел поручика Денисова. Того самого, юношу. Он был в беспамятстве. Правой ноги не было до колена. А ведь он так любил балы.

* * *

— А вот и наш Ронин, — произнес Семенов. Он сидел у костра привалившись к лафету единорога.

— А скажите поручик, где это вы так шашкой научились махать? Солдаты от вас просто в восторге. Говорят головы рубили словно…Э…,- Семенов был пьян и сравнения подобрать затруднялся.

— Далеко. От сюда не видно.

— Да не слушайте его, — отмахнулся Фигнер, указывая на Семенова, — присаживайтесь. Нас тут Измайловцы бужениной угостили. Отменное мясо!

Хоть я и поужинал, но от мяса никогда не отказывался. Тем более, что в походном меню его не было. Щи, каша и стакан вина — такие вот разносолы.

— А где Воронин? — спросил я, опускаясь рядом с Фигнером на бревно у костра.

— Нет больше Воронина. Застрелен наповал, — отозвался Семенов, — зато геройский наш штабс-капитан с ранением переведен в резерв.

Семенов фыркнул с презрением. Я кивнул. Нечто подобное я и ожидал. Там где пахло смертью такие люди как Бургомистров долго не задерживались.

— Игорь Николаевич, а позвольте на вашу шашку взглянуть. Честно говоря такого оружия видеть не приходилось? — спросил Фигнер. И я по его взгляду понял, что он тоже выпил больше обычного. А может и нет. Когда человек сильно устал, его может и от пары глотков развести.

— Только пальцем не щупайте, — протянул я клинок рукояткой к капитану. Тот взял аккуратно, разглядывая хамон. Не удержавшись коснулся пальцем и на пальце сразу выступила кровь.

— Удивительно! — воскликнул он придя в восторг, — Если б я не видел сам как вы с ним поработали, ни за что бы не поверил, что он был в сражении. Такая заточка, а ни единого скола, ни одной зазубрины!

— А дайте мне подержать?

Пошатываясь Семенов потянулся к нам. И я почти вырвал меч из рук капитана и вложил его в ножны.

— Извините Семенов, но спички детям не игрушка.

— Вот даз эт мин?

— Завтра. Завтра посмотрите. Будет день посмотрите. Давайте спать господа.

Фигнер кивнул но остался на месте.

— Владимир Германович у меня к вам будет просьба. Теперь вы мой командир?

— Да оставьте вы эти условности, — поморщился Фигнер, — Командир я в строю, а у костра мы все товарищи.

— Не дадите ли вы мне завтра своего коня? Мне нужно отлучиться по важному делу.

— А если сражение?

— Сражения завтра не будет.

* * *

Раннее утро 25 Августа было полно хлопот. Старший унтер-офицер Верещагин с рваной раной на щеке вышагивал между строя проверяя амуницию гренадеров и их физическое состояние. Я велел ему отобрать с десяток не раненых для вырубки леса и заготовки кольев. Рослые бойцы. как один. Меня бы рядовым не взяли, чтоб строй не портить. Чуть-чуть но не дотягивал я до гренадера. А для поручика простительно. Убедившись, что моё указание выполняется я вцепился в седло и перекинув ногу воссел на гнедом жеребце Фигнера. Жеребец прядал ушами и косился. Видимо подспудно сомневаясь в моих кавалерийских способностях. Ну, да лиха беда начало. Осторожно коснулся пятками боков Цыгана и мы легкой рысью потрусили из лагеря. Путь мой пролегал мимо резерва. Мне нужно было перейти вброд или переплыть речку Стонец. Перейти через новую Смоленскую дорогу а там и войско Донское, а за ним Масловские флеши расположились. День выдался тихий и безветренный. Яркое солнышко время от времени закрывало набежавшее облачко. Но в целом солнце грело. Грело не смотря на близкую осень. Грело всех без разбору и правых и виноватых. И солнцу было всё равно кто мы, что мы. Оно любило всех одинаково. каждую тварь живую на земле. каждое дерево и каждую травинку на нашей грешной Земле. Под размеренную рысь Цыгана меня разморило. А окружающая тишина и бесхитростная красота природы настраивала на лирический лад.

Может вот так первобытные люди смотрели на солнце и придумали себе Бога, который любит всё сущее без оглядки. Потому, что все мы творения его и дети. Дети подчас глупые и неразумные. Но отцу нашему небесному всё равно. Потому, что Бог этот и есть сама Любовь всеобъемлющая и всепоглощающая. Ярило — всплыло в памяти имя древнего дохристианского бога.

* * *

— Атаман никого не принимает, — безапелляционно заявил казак в широких синих шароварах с красными лампасами, перегородивший мне дорогу. Выглядел он серьезно до нельзя. Шапка из овчины надвинутая по самый лоб была повыше моего кивера. Ноздри его раздувались, что даже серьга в ухе шевелилась. Серьгу в ухе носили как я помнил то ли единственные сыновья в семье, то ли самые младшие. Но при атаке их ставили в последний ряд, берегли. Сами себя они берегли вряд ли. Этот вот мой оппонент скорее голову сложит, чем допустит чужака к атаману.

— У меня пакет от командующего!

— Пакет передам.

— Мне приказано передать лично в руки.

— Атаман никого не принимает, — казак насупился. Руки в боки, грудь колесом. Я быть может и усыпил бы его на время, но у крыльца отирались ещё двое. Да и вокруг зрителей тысяч пять. К атаману я допустим зайду. Но три бесчувственных тела наделают столько шума, что через пять минут целая дивизия будет жаждать порубить меня на фарш для пельменей. И секрет сабельного удара они тоже знали. На всем скаку разрубали противника наискось от плеча до пояса.

— Слушай есаул, ты меня пропусти, я пакет отдам. Господа офицеры! — от безнадеги я обратился к сотоварищам скучавшим в стороне, — Да скажите вы ему? Пакет от командующего передать нужно!

казаки переглянулись что-то меж собой кумекая, но не долго, почти тут же отрицательно закачав головами. Оставался последний аргумент. Я отошел к кустам якобы по нужде и тут же вернулся, прикрывая парализатор большим серым пакетом сверху. В голове толчками крови билась одна мысль: Только бы хватило! Только бы хватило! Только бы хватило!

Хватило. Три манекена на улице. А я хлопнув дверью ворвался в покои атамана.

— какого.! Я же сказал ко мне никого не пускать! — вырвалось у генерала. В выражениях он не стеснялся. А пить при посторонних видимо стеснялся, раз надирался в гордом одиночестве. За столом кроме соленых огурцов, куриных яичек, хлеба и бутылки самогона никого из свидетелей попойки не наблюдалось.

— У меня к вам дело атаман.

— Васильков! Самохин! какого черта! — атаман выглянул в окно и обомлел не хуже своих телохранителей. Платов был из семьи староверов, но на царской службе это тщательно скрывал. Стоило попробовать сыграть на этом факте.

— Вот именно генерал. Не стоит чертыхаться. Не гневи господа.

— А! Вот ты предатель и попался! Сам пришел! А мне-то докладывают, что мол за фрукт в серебряных эполетах корсиканцу на доклад бегает!

Я оглядел себя. После вчерашнего боя мой мундир пришел в полную негодность и сегодня утром геройскому поручику интендант выдал поношенный, но чистый мундир. Взглянув на левое свое плечо я только теперь обратил внимание что на нем большие потертые серебряные эполеты с осыпающейся канителью. Платов нежно потянул из ножен саблю.

* * *

— Такие дела атаман. Ты что думаешь, если тебя Кутузов с арьергарда снял, значит и от дел отстранил? Не доверяет? Наоборот! У него на тебя вся надежда. Он потому в штабе и не говорит никому про свои планы, что предатель затесался. А завтра поутру гонца с пакетом пошлет, чтоб ты в тыл зашел к Бонапарту со своими казаками! А ты к завтрашнему утру если и дальше пить продолжишь, будешь никакой. И в бой пойдет один Уваров. Он конечно корпус Орнано займет. Но по тылам гулять будет некому. Так что бросай ты свою обиду водкой глушить. Я тебе добра желаю, и отчизне нашей. Сам посуди, был бы я врагом, не преминул бы беспомощным твоим состоянием воспользоваться и погубить. Так, что учти на будущее не всяк колдун враг..

Только-то успел я это сказать, как хлопнули двери. В избу ворвались пришедшие в себя ординарцы. Они увидели замороженного атамана и накинулись на меня

— Бей супостата! Бей нечистого! Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа!

В избе стало тесно. Задержался я тут, пора раскланяться. И я прыгнул в окно вышибая телом раму. Ударился раненым плечом так, что сознание помутилось и красные кровавые круги поплыли перед глазами. И успел увидеть как ко мне бежит целая рота с обнаженными саблями и шашками. Вот и всё, мелькнула мысль. Когда громом раздался голос откуда-то сверху, словно с неба.

— Отставить! Ну ка тащите его ко мне!

Глава 16. Хинэри-маки

При сноровке оплетка цука занимает не более двух часов, причем большая доля времени уходит на вязание финального узла. Из множества стилей реально внимания заслуживает лишь один, самый простой, надежный и практичный — "хинэри — маки"

Вот это я прокатился. С опухшей физиономией светя кровоподтеками под глазами, стоял навытяжку, потупив взор. Генерал Воронцов распекал меня уже минут десять и слова не давал сказать. Его адъютант Смирнов доставил меня в расположение только что.

Спасибо Платову, не поленился, послал гонца к Воронцову чтоб прояснить мою персону.

Да не дал меня казачками на растерзание. Но приложить они меня успели. Ещё как успели. А я не сопротивлялся. Первый раз в жизни не сопротивлялся. Не враги они мне. А то, что убили бы в горячке. Значит судьба такая.

— Это что за кульверты поручик? Вас точно вчера контузило? Что это за похождения к Платову? Вы кем себя возомнили? Пророком? Новым мессией? Да таких как вы, Ростопчин в «девятке» держит!

«Девяткой» в старой Москве именовали дом душевнобольных «Девяткин приют». Генерал-губернатор Ростопчин питал к домам для душевнобольных особое расположение. Он часто заезжал туда, разговаривал с больными, а при желании мог упечь туда и здорового. Так, что все последующие правители в обращениях с диссидентами были не оригинальны. Лечили больных в психушке обливаниями колодезной водой. И зимой тоже. Поэтому к весне там было полно свободных коек.

— Да если б не вы вчера добыли в сражение знамя, я бы пальцем не пошевелил. Пусть бы Платов вам голову оторвал. И что такого вы ему наговорили, что он сам не свой? Опять ужасами грядущими стращали?

«Мон женераль» выдохся и готов был к конструктивному диалогу.

— Ваше превосходительство, я кажется уже доказал, что гаданием на кофейной гуще не занимаюсь. Вы уже получили наградной лист на меня? — задал я риторический вопрос.

В углу походного шатра на лавочке лежали пять шашек. И я всенепременно был уверен, что одна из них моя.

— То, что вы угадали награду, ещё ни о чем не говорит, — генерал прошелся пальцами по краю стола, словно на фортепиано играл. — В армии вы без года — неделя. И учитывая то, что это ваша первая награда, на большее рассчитывать смешно. Хотя отбить полковое знамя — нанести противнику серьезное оскорбление. За потерю знамени полк несомненно будет расформирован, а офицеры понижены в звании. Да же и не знаю как с вами поступить? Не ровен час на своих с шашкой кинетесь? Отправить вас в Москву?

— Ваше сиятельство! — взмолился я, — Христом Богом прошу! Не делайте этого! Я свою преданность доказал и ещё докажу! Завтра бой и каждый человек на счету! И поверьте мой клинок лишним не будет!

— Ну хорошо, — смилостивился Воронцов, — а что вы там за сюрприз готовите? какие-то колья тайно изготовили? Может вас в ополчение отправить, кольями то воевать?

Генерал улыбался. Но в улыбке его тепла было не больше, чем в Антарктиде зимой.

— А это граф сюрприз неприятелю.

И я вкратце рассказал о своей задумке. Воронцов выслушал внимательно и с пониманием.

— Тут ваше превосходительство главное внезапность, — закончил пояснения я.

— Ну, что ж. Задумка не плоха. Попробуйте. Можете быть свободны, — генерал сделал паузу, — в пределах диспозиции.

Я развернулся на выход, щелкнув каблуками.

— Да. Поручик заберите свою шашку.

— А можно перо и чернила?

Воронцов пожал плечами, а я взяв со стола перо быстренько нарисовал прямо на наградном листе иероглиф — Ронин, или как его называют в Китае ля-дзын, дословно «ходи туда-сюда».

— Да вы сума сошли! На наградном листе черте знает что!

— Вы уж простите ваше сиятельство, но от слов своих, сказанных мною вчера я не отказываюсь и просьба моя остается в силе. Оставьте шашку у себя. А по этому знаку ваш внук меня опознает.

— Идите прочь! — раздраженно сказал генерал, — Пока я вас под арест не отправил!

— Честь имею! — козырнул я ещё раз, и вышел.

Завтра к полудню Воронцов убедится в справедливости моих «предсказаний» и с шашкой поступит как и просил.

* * *

У походной кухни столпилась куча зевак с котелками. Пробившись через толпу я увидел, что компанию вокруг себя собрал один весельчак. Конопатый, рыжий гренадер не молодой, но с совершенно озорной детской улыбкой. Он травил байки. А солдаты похохатывали закручивая усы.

— Ну дает Тимоша! Артист!

— Артист!

— «Косит значит мужик и с каждым взмахом у него колокольчик звенит. Поп значит и спрашивает, а зачем это колокольчик? А мужик ему в ответ: В траве живности много мышки там, ящерки, кузнечики всякие. Вот я колокольчик и привязал к косе, чтоб они звук слышали и разбегались. Поп растрогался и говорит: Вот как ты о тварях божьих печешься? Давай я за это тебе грехи отпущу.

— Есть грехи?

— как не быть. Когда барин уезжает, я с барыней грешу.

— Отпускаю тебе этот грех. А ещё есть грехи?

— А когда барыня уезжает, я с ейной дочкой грешу.

— Отпускаю тебе и этот грех. А ещё?

— А когда барыня с дочкой уезжают я с барином грешу.

Поп его послушал и говорит: Ой! Мужик, сдается мне не туды ты колокольчик повесил!»

— Га-га-га! — разнеслось по кругу гренадеров.

— Ой! Не могу! — утирали слезы усачи.

— Не туда говорит колокольчик повесил!

— Сейчас пойду своим расскажу!

Утирая слезы я пошел к своему взводу. Ей, богу! Когда такое оживление царит и помирать веселее. Я давно заприметил некую закономерность. Без смеха на войне нельзя. Иначе свихнуться можно. К смерти привыкнуть нельзя. Но когда постоянно думаешь о смерти, к этой мысли привыкаешь.

Знаете почему концерты на фронте пользовались таким бешеным успехом и популярностью? Успех был предрешён. Когда люди смотрели выступление артистов, они переставали на какое-то время думать о смерти. Для них это был такой отдых, такой праздник, который трудно себе представить. Вот, представьте себе проснулись вы утром и не знаете — ляжете ли ещё когда-нибудь спать. Может быть вы умываетесь сегодня последний раз. Может, говорили вчера с фронтовым товарищем последний раз. Может сегодня смерть зацепит своей косой или его, или вас, или Мишку рябого из третьего взвода. А если у вас за плечами ещё погибшие родные и близкие, которых костлявая скосила ещё в первые дни войны, то плечи согбенны от невыносимо груза.

И он давит и давит, как фашистский «Тигр» крутящийся и лязгающий железными гусеницами, трамбующий ваш окоп, втаптывающий вас в землю. И не скинуть его и не освободится. И выход только один. Собрать, спрессовать всю свою ненависть к смерти, воплощенную в эту морду в немецкой рогатой каске и врезать по ней, влепить со всего маха. Может быть вы погибнете. Может быть. Но по крайней мере вы будите знать, что дали смерти сдачи. Не все выдерживали конечно. Далеко не все. И я видел эти безумные лица с выпученными глазами бросающие винтовки, кричащие бог знает что, бегущие назад от врага. Спрятаться, спастись любой ценой, даже ценой предательства, ценой жизни других. Только не меня! — вот, что было написано на этих лицах. Но это глупо. Трусость, это глупо. Смерть приходит за каждым из нас. Всегда приходит. У смерти нет выходных. И её нельзя обмануть. Если она сегодня к вам не пришла, значит вас просто не было в её сегодняшнем списке. Постоянное присутствие смерти помимо тяжести давало такой адреналин в крови, что каждый прожитый день врезался в память как самый значительный день твоей жизни.

Память, осязание и обоняние обострялись. Ты поневоле замечал и запоминал каждую незначительную мелочь. Чувство юмора приобретавшего черный оттенок помогало выжить находя смешное там, где его не могло быть. «Сидит Гитлер на березе, а береза гнется. Посмотри товарищ Сталин как он н… тся!»

Упадет одним словом. И в таком вот ракурсе всё остальное. Если врага высмеяться, то и страх перед ним пропадает.

* * *

Большая часть дивизии расположилось прикрывая флеши внутри пространства образованного тремя батареями. Мы же стояли по правую сторону от Багратионовских флешей перекрывая тот промежуток, что проходил от насыпи до Семеновского оврага. Воистину Семеновского! Дважды Семеновского. Во-первых, от названия деревни Семеновки, а во-вторых, поручик Семенов со своими гренадерами стоял именно за ним. Далее от оврага и вплоть до ручья расположился капитан Фигнер Владимир Германович. Подразделения поручика Воронина и Денисова расформировали а их бойцы пополнили наши ряды. Удача наша была в том, что нас не разместили пехотным каре ввиду особенностей местности. Иначе вражеская кавалерия смела нас при первой же атаке.

С пяти утра я был на ногах. В шесть началась канонада. Флеши заволокло пороховым дымом. Пехотные корпусы Нея, Фриана и Компана пошли в наступление. Слева от флешей ударил кавалерийский корпус Мюрата. Их встретили наши егерские полки. С нашей же стороны флеши попытались обойти конные егеря Жюно. Они дали крюк, чтоб не попасть под пушечный обстрел и появились справа от нас постепенно выравнивая ряды. Первый сюрприз для противника я приготовил издалека. Вооружил последние два ряда фаланги штуцерами. Когда расстояние до цели было метров семьсот я поднял меч вверх и передние ряды встали на одно колено открывая обзор стрелкам.

Штуцера сработали в разнобой, но несколько коней кувыркнулись через голову сбрасывая и раскатывая всадников, как колотушка раскатывает тесто по столу.

— Ждем! — гаркнул я срывая голос, боясь, что мой сюрприз не получится и у кого-то не выдержат нервы. А ведь это страшно. Страшно когда дрожит земля от тысячи конских копыт. Когда копыта выдирают дерн и он летит большими комьями в разные стороны. Когда вся эта масса словно цунами надвигается на тебя. И ты стоишь и сознаешь свою ничтожность перед этой волной. Свою беспомощность перед практически стихийным почти природным явлением, управляемым злой человеческой волей. Уже видны выпученные конские глаза, уже молниями сверкают вытянутые словно в заклинании к небу клинки. Уже видны большие лохматые головы всадников. Французские егеря были одеты в лохматые папахи схожие с нашими казаками. Только к папахам они присобачили султаны. Именно, что присобачили, султан был не спереди как на кивере а с левого края папахи.

— Ждем! — ору я. Сто метров, пятьдесят, тридцать, двадцать. Рядом с каждым бойцом выкопана небольшая ямка на штык для упора. Рядом с каждым лежит приготовленный кол. Пятнадцать метров!

— Взяли!

Колья подняли и уперлись. Колючая стена выросла перед врагом. Они конечно увидели. Но уже не остановить разгоряченное животное. Уже не свернуть в сторону, поскольку задние ряды давят на передние и не знают, что происходит. И я отключаю свои эмоции иначе не перенести то, что произойдет дальше. Становлюсь просто роботом, машиной для убийства лишенной каких либо чувств. «Зверь самый лютый жалости не чужд.

А я чужд, значит я не зверь». какая же я всё-таки сволочь. Трещат и ломаются колья. Трещат ребра и грудные клетки бедных животных. Предсмертное ржание сопровождается выстрелами. Упавших всадников добивают одиночными выстрелами и штыками первые ряды гренадеров, облитых фонтанами крови. Ещё мгновение и всадники поворачивают, чтоб свернуть и через кустарник обойти нас с фланга. Но там за кустарником прячется овраг. Кони падают туда ломая ноги. Семеновские ряды прикрытые оврагом встречают врага оружейным залпом. И тогда часть егерей забирают ещё правее на роту Фигнера. И там завязывается нешуточный бой. Помочь бы им. Но кто поможет нам? Тысяча сабель против трех сотен пехоты. Колья уже сыграли свои роль и толку больше от них никакого. Всадники перепрыгивают через трупы павших товарищей и врезаются в наши ряды сминая отталкивая нас назад и в сторону. Тесня к флешам и оврагу. Семенов развернулся на помощь нам. На помощь к Фигнеру спешит полк. И кажется вовремя. Потому как с нашего возвышения видно, что там никого не осталось. Интересно, жив ли капитан? Не обманула ли его старушка Ленорман, до смерти оставшаяся девицей.

И это последнее что я подумал. Потому как стало сильно некогда.

* * *

В пороховом дыму окутавшем флеши ничего не было видно. Французы подтащили артиллерию и теперь нас утюжили ядрами. Единорог сломался. Стрелять из него было можно, но вести прицельный огонь затруднительно. А всё проклятая деревянная ось, на которой крепился ствол и колеса. Так получилось, что французы захватили-таки флеши, и мы ринулись их отбивать. От моей сотни в живых осталось бойцов пять и Верещагин. На месте моей погибшей сотни теперь стоял полк резерва. А мы, выжившие остались на батарее. Положение было аховое. На батарее не хватало артиллеристов. Фейерверкеров и канониров можно было заменить, то бомбардиров знающих и умеющих целиться не было. Их число значительно сократилось после первой волны французов, занявших на десять минут батарею. Долгих десять минут. Это почти вечность. Спортсмены знают, что такое две минуты спарринга. За две минуты человек становится выжатый как лимон. Пот градом. Две минуты дают возможность прояснить победитель ты, или побежденный. За десять минут можно вырезать сотню человек, тысячу. Я не знаю сколько сотен человек сейчас гибло в эти минуты на всем бородинском поле. Войска метались и сталкивались по всему полю. Кирасиры Мюрата с лошадиными развивающимися хвостами на касках были встречены нашими лейб-гвардии кавалергардами цветом армии, личной охраной императора. Красавцы все как один не ниже 180 см роста, и лошади в цвет седоков вороные и гнедые. Полторы тысячи сабель. Кирасиров отбили. Мюрат был убит.

А от всех наших кавалергардов осталось только 36 человек. И только двенадцать из них были способны оставаться в седле. казалось всех охватило какое-то массовое безумие. Люди убивали людей просто так. Не из тактических соображений, не ради захвата укреплений, орудий и дальнейшего укрепления плацдарма. А просто так. Просто так. Весь ужас войны и состоял в том, что смысл происходящего терялся. Просто люди убивали людей из страха самому быть убитым. На них не действовали уже приказы. Они, то бежали на врага с криками и безумными выпученными глазами, то бежали от врага спасаясь от смерти. И то, и другое было чистой воды безумие. И чтобы не поддаться этому безумию я уходил на какое-то время в пустоту. Для меня не существовало смерти, жизни, боли. Я лишь оттачивал искусство боя. Не думал, не чувствовал. Звериное чутье и обострившееся чувство опасности выручало меня. Я метался от одного врага к другому. Совершенно не думая над тем как рубить, как отбить удар, как уйти от удара. Это было просто как дышишь. Именно не думая, когда в тебе царит пустота, инстинкт принимает единственно верное решение. Я парил над землёй, не ощущая собственного веса. И лишь когда не увидел рядом ни одного живого супостата, я отвалился на лафет поломанного единорога тяжело дыша. Отвалился потому как больше отвалиться было некуда. Некуда было ступить. Все внутреннее пространство батареи было усеяно трупами своих и чужих.

— Хлебни ваше благородие для сугрева!

Мой «ангел хранитель» в лице Верещагина протянул фляжку. Ему здорово досталось. Верещагину. Лицо было всё в крови. Кивер смят сабельным ударом. Подсумок болтался в полу оторванном неприличном виде. Левая рука перевязана. Но он всё ещё в строю старший унтер-офицер Верещагин Василий Иванович. Длинные закрученные к верху кончики усов придавали ему сходство с тезкой, героем гражданской войны.

Подошедший резерв убирал тела очищая пространство батареи. Их просто скидывали вниз с холма и она образовывали ещё одно препятствие для противника. Препятствие, по которому не возможно бежать а только идти медленно переставляя ноги между телами. Вместе с подошедшим резервом появились знакомые лица. Первым подошел капитан.

— Поручик? Жив чертяка? Рад!

— Я тоже рад вас видеть капитан.

— Вы уже знаете, что..

Но тут слева возник адъютант Воронцова бледный и грустный на взмыленной лошади.

— Поручик, генерал просит вас к себе, он ранен.

Дивизия Воронцова была сметена и вытеснена за Семеновский ручей, и отступила до самой деревни. Генерал лежа в чьей-то брошенной избе на лавке. Под голову ему заботливо подложили хозяйскую подушку.

— А я и не сомневался, что вы живы поручик, — произнес Воронцов, кусая посеревшие сухие губы. — Все вами сказанное сбылось. Багратион умер. Но вызвал я вас не для этого. Скажите, что будет дальше? Что дальше?

— Всё будет хорошо граф, всё будет хорошо. Мы победим.

— У нас же совсем не осталось людей и резерва?

— Через два часа Наполеон будет полностью разбит. Он бежит с остатками армии и уланами Понятовского в Польшу. Ему конец. Франция ему этого поражения не простит. Отдыхайте генерал. Отдыхайте. Всё будет хорошо. Вы выздоровеете, станете генерал-губернатором Новороссийским. Прекрасная жена, дети, хороший дом. Всё у вас будет хорошо. Отдыхайте.

И граф впервые при мне улыбнулся искренне и радостно, и обессиленный погрузился в забытьё.

— Мне пора возвращаться, — сказал я адъютанту. Смирнов молча кивнул, с интересом разглядывая меня, словно только что увидел. У него на языке видимо вертелся какой-то вопрос, но он сдержался.

— Там у крыльца возьмите мою лошадь, не пешком же вам идти.

— Спасибо Смирнов.

* * *

На флешах царила очередная свалка. Где свои, где чужие было не разобрать. Я врубился в бой на полном скаку. Соскочил с лошади, и гнедой жеребец тут же умчался назад в тыл прядая ушами и шарахаясь от безумных людей. Пехотный корпус генерала Даву атаковал флеши. Время близилось к полдню. Но день казался невыносимо долгим. Ощущение времени во время боя всегда другое. Я это давно заметил. То оно пролетает как мгновение, то тянется словно кисель у щедрой хозяйки, не пожалевшей крахмала.

Двенадцатый час. Всё сказанное мной сбылось и сбудется. Я очень на это рассчитывал. Что моя прогулка к Платову была не напрасной. И хоть Багратион убит а Воронцов ранен, флеши ещё наши. И сейчас главное было продержаться как можно дольше, привлекая к себе всё больше и больше врага. Чтоб были брошены против нас последние силы и резервы. Чтоб рядом с Бонапартом никого не осталось и тогда возможно исполнится то, ради чего я всё это затеял.

Французы меж тем совсем обнаглели. Они подтащили артиллерию поближе и забрасывали нас ядрами, целя метров на сто-двести за наши спины, дабы вывести из строя наш резерв и прикрытие. Но резерва не было и прикрытия никакого не было. Генерал Дохту-ров ещё не подошел. И если бы француз сейчас это знал, то полка кавалерии было бы достаточно, чтобы покончить с нами раз и навсегда. Я улыбнулся, представ себе как мечутся адъютанты посылаемые с поля боя к императору, прося у Бонапарта всё новые и новые силы. Здорово мы их напугали!

Только вот помощи ждать не приходится. Первый гренадерский корпус по приказу Тучкова будет брошен к деревне Утице занятой поляками. А к нам придет только батальон майора Демидова из четвертого Уфимского пехотного полка.

А вот и они. Я механически обтер лезвие об рукав левой руки, хотя это лишнее. На полированной стали кровь долго не задерживалась, скатываясь тут же каплями.

— Пленных не брать! — заорал я им и продолжил начатое.

Слово продолжил, в данном случае не корректно. Ту секундную передышку, которую я позволял себе чтобы осмотреться и передышкой то назвать можно было с большой натяжкой. Я уже еле стоял на ногах. Меня шатало от усталости. Белые гренадерские штаны, которые я прозвал кальсонами за очевидное сходство, были все в каплях крови. Правая штанина была красной от крови. Моей крови. Чей-то штык решил попробовать мою ляжку на мягкость. Войти глубоко он не успел, но маленькая рваная рана от штыка всё кровила, и кровила. Так, что в сапоге уже намокла портянка.

Китель износился так, что в пору было просить новый. Правый рукав треснул по шву и держался только на нитках подмышкой. Удар, ещё удар. Выстрел. Я обернулся и увидел как за моей спиной кулем падает Верещагин. Лицо стрелявшего заволокло дымкой.

Не медля ни секунды я метнулся и наискось полоснул врага. Меч вошел в его плечо разрубая ключицу.

— И…и…,- Верещагин шевелил губами. Большое черное пятно расплывалось на его груди.

— Что? Что ты сказал?

— Прощай ваше благородие, помираю..

— Отставить Верещагин! Я тебе дам помираю!

Но он уже плевался кровью. В груди его заклокотало и кровавые пузыри пошли изо рта. Эх, Верещагин! Верещагин! Прощай, прости меня. Он всегда меня выручал. С самого начала как я прибыл в корпус. Замещал в строю. Прикрывал в бою. И как я подозреваю именно он помог мне тогда со знаменем. кажется это было так давно. как странно течет время. Ведь было это только позавчера. Я прикрыл остекленевшие глаза Верещагина и поднявшись снял свой кивер. Кивер мятый, пропахшийся потом, султан срезан, этишкет я давно оторвал чтоб не мельтешил перед глазами.

— Вот и ещё одним нашим стало меньше. А он боготворил вас поручик, ваш унтер-офицер.

— А это вы капитан?

Фигнер стоял рядом и используя передышку заряжал пистолет, повернув лядунку на правый бок. Он словно был заговоренный. Ни одной серьезной раны. Мелкие царапины на руках и лице. Да ну его к черту! Отбросил я кивер в сторону и вздохнул полной грудью. Но вместо глотка живительного воздуха в груди захрипело. Пережженные легкие как у загнанной лошади просили отдыха и влаги.

— Вы знаете поручик, а ведь Семенов вчера обиделся на вас.

— Да, да, — ответил я автоматически, задумавшись о своем. А попросту не думая не о чем. Отдыхая от движений и мыслей.

— Что?

— Я говорю Семенов вчера обиделся на вас, что клинок не дали рассмотреть.

— Ну так сегодня не поздно.

— Поздно. Убит Семенов.

Фигнер как-то странно на меня смотрел. Выжидающе. Словно это я был причастен к гибели поручика Семенова.

— Он мне сказал кое-что про вас перед смертью, но кажется, ошибся.

— И что же он сказал?

— Он сказал, что деретесь вы не по-человечески. Не сражаются так.

— капитан, — прервал я Фигнера, — может, хватит говорить загадками?

— Но вот смотрю я на вас поручик и вижу, что не можете вы быть бессмертным как выдумал Семенов. Вы ранены. У вас бежит кровь.

— Пустое это всё, конечно не могу.

— Но я сам, своими глазами видел, как вы отправили на тот свет человек тридцать за последние пол часа.

— Вы что считали? — усмехнулся я.

— Нет, — помахал головой капитан, — это я говорю примерно. На Шевардинском редуте, говорят сотню положили.

— О, как! — удивился я. — И что в этом плохого?

— Ничего, — отчужденно произнес капитан, — Только я склоняюсь к мнению, что вы не наш. Вы не русский. Может и русский, но в армии не служили. Порядков толком не знаете. Французским не владеете. И если б не ваше геройское поведение и беспредметная храбрость в сражении, то я обязательно доложил бы о вас генералу, как о лазутчике.

— Так и доложите, — спокойно сказал я.

— Я не буду этого делать. Ни сейчас, ни после сражения. Я хочу чтобы вы мне честно ответили всего на один вопрос?

— Хорошо. Я честно отвечу вам на один ваш вопрос о чем бы вы не спросили.

— Кто вы и откуда?

— Это два вопроса капитан, — улыбнулся я, — Но я отвечу. Я пришел из будущего, но я отсюда. Я русский.

Фигнер внимательно смотрел мне в глаза. Буквально буравя меня своим взглядом. Решая дурачу ли я его или в моих словах что-то есть. Искал в моих глазах насмешку, но не нашел. Я был серьезный и уставший как никогда, и взгляд не прятал. И капитан видимо приняв мои слова на веру, переварив услышанное, спросил:

— И как там в будущем?

— По- всякому.

— Так я и думал, иначе зачем бы вы здесь появились, — заявил Фигнер придя к каким-то своим непонятным для меня выводам и заключениям. Я прислушивался к тому, что творилось внизу. А внизу под холмом продолжалась суета. Играли рожки собирая строй. Трещали барабаны. На нас опять идут атакой.

— Значит вам известно наперед, чем всё это кончится, — продолжил он утвердительно, сунув один пистолет за ремень а второй держа в левой руке. Правой рукой он держал в руке прямой пехотный палаш, именуемый ещё шпагой. Уфимская пехота заряжала пушки картечью. Бойцы выглядывали вниз за пушечные стволы, стараясь разглядеть неприятеля.

Но что это? Строй уже готовый к атаке отходил. Отходил спешно.

Отход этот больше походил на бегство. И я взобрался на нос «корабля», на передний холм флеши изрытый ядрами и украшенный телами врагов, которые так и не удосужились скинуть вниз, чтобы рассмотреть что же там все-таки происходит.

* * *

С вершины холма было видно Шевардино, где находилась ставка Бонапарта. Там стояла старая гвардия и именно там я увидел конницу в больших лохматых шапках. казачки! Родные! Получилось! В порыве чувств я скинул истерзанный мундир оставшись в одной сорочке и замахал им над головой.

— Победа! Победа! Мы победили!

— Слезли бы вы от греха подальше с бруствера, — сказал подходя Фигнер.

Но следом за мной наверх стали карабкаться уфимцы.

— Победа!

— Виктория!

И что тут началось. Стали палить с ружей в воздух. Кричать и плакать. Это была наша победа. Купленная дорогой ценой победа!

— Бах! Бах! Бах! — загрохотали ружья.

— Бум! — приложилась пушка вдогонку французу.

— Бум! — поддержала её другая.

А ведь у них и вправду у каждой свои голоса, подумал я, прислушиваясь к звукам.

— Бах! Бах!

И тут меня что-то ударило в грудь прожигая, разрывая моё я, толкая, и я всё ещё держа в левой руке мундир, а в правой меч, упал на спину.

Чьё-то лицо склонилось на до мной. Оно странно расплывалось теряя четкость. Очертания плыли словно отражение в воде подернутое рябью.

— Это вы тоже предвидели? — спросило лицо.

— Это не важно, — прошептал я теряя сознание, — Главное мы победили.

Все окружающее смялось, закрутилось в моих глазах красным водоворотом, и погрузилось во тьму черного иероглифа — Победа!

* * *

Кто я? Что я? Может только странник,

Тень любви утративший во мгле.

Эту жизнь я прожил словно кстати,

Заодно с другими на земле.

Пришел я в себя когда стемнело. Меня сочли мертвым и положили в рядок вместе со всеми такими же холодными и безразличными к всему трупами. Сердце билось еле-еле. Один или два удара в минуту, не больше. Я замерз но не в силах был пошевелиться. Мелкие холодные капли коснулись лица. Дождь. Ног и рук я не чувствовал вовсе, словно их у меня и не было. Лишь скосив глаза и увидев скрюченную праву руку, понял, что она по-прежнему сжимает меч. А в груди всё рос и рос холод большим снежным комом. Холод сковывал меня, держал в цепких колючих лапах. Выжимал последние капли тепла из тела, сжимал сердце. Остановись. Остановись! Требовал он.

И этот холод был последний враг, которого я не мог победить. Меня все-таки убили, подумал я вяло. Убили. Но я не был всё это время в кромешной тьме. Даже умирающего меня мучили видения. Видения прошлого и будущего. Вот Дервиш, говорящий мне о моём пути, пути воина. Загадочная Диана приходила ко мне в образе графини Воронцовой и говорила о любви и надежде. какие-то оборванные люди в далекой и бесплодной земле. Горы камней. И я выбиваю на камнях письмена на незнакомом но понятном мне языке. Бесчисленное войско на низкорослых лошадях поднимающее тучу пыли в необъятной степи. Большой круглый стол, за которым я сижу и ещё несколько незнакомых людей. Среди них я узнаю Дервиша и поражаюсь, потому как на нем одеты рыцарские латы. И тайная комната под левой лапой сфинкса. Я закрываю двери и сотни людей носят и носят песок засыпая навечно тайны другого мира. Мертвый, бледный НКВДэшник, угрожающий преследовать меня до скончания мира. И я понимаю, что любое изменение прошлого почти неизбежно повлияет на будущее. И люди стоящие в этом будущем у власти очень боятся остаться без неё. Поэтому они будут преследовать меня до тех пор пока их действительно не останется у власти. Но я постараюсь изменить это будущее, поскольку другого пути нет. Чтобы однажды человечество не исчезло как вид. Я умираю, но я не могу умереть. Медленно инстинктивно спасаясь. Механизм перемещающий меня во времени был запущен. Видимо поэтому меч стиснутый в руке до сих пор со мной. Его не смогли забрать. И тело слабо светилось мертвенным фосфоресцирующим светом отторгаясь от этого мира. Только выпав в прошлое я мог спастись. Время, чтобы избегнуть парадокса, само вылечит моё тело. Ведь кто-то должен же будет семьсот лет назад начертать на камне в далеком Алтае «пляшущих человечков». Но что гораздо важнее, кто-то должен будет на горе Сион написать десять заповедей. И пожалуй первой заповедью я напишу: Не убий! Чтобы когда Моисей поднялся в гору он обнаружил эти скрижали и донес их до своего племени и всего мира.

Возможно, Дервиш прав, называя людей био-роботами со встроенной сложной программой. И если у Азимова — три закона робототехники, то у Господа Бога их куда больше. И как говорит Дервиш, все несчастия происходящие с человечеством происходят из-за сбоя внутренней программы. Я не знаю есть ли он — Бог. Но я знаю, что у каждого человека есть совесть и если к ней прислушаться то можно услышать, как с тобой говорит Бог. И если люди начнут к ней прислушиваться и жить по совести то не нужны будут ни правители, ни воины. А пока, пока это время не наступило и люди не умеют ладить друг с другом и понимать. Я буду нужен. Нужен, чтобы помочь правому и наказать виноватого. Может быть я много на себя беру. Но не я выбрал этот путь. Есть дороги которые мы выбираем, а есть дороги которые выбирают нас. И пока я буду жить и сражаться за правое дело, за то, что подсказывает мне совесть — я буду нужен. И пусть я всего лишь ронин, воин без хозяина. Но мой хозяин — моё сердце и моя совесть.

В темноте то тут, то там мелькали факелы, освещая нагромождения из неестественно лежащих трупов. Раздавались тихие стоны, ржание лошадей и скрип телег. Раздавался женский не умолкающий плач. А сверху с неба всё сеял и сеял дождь мелкими каплями покрывая всё и всех вокруг. Дождь прощения и прощания. И бредет по дороге одинокий странник и хоть он не видит солнца, но радуется теплу. И хоть он не видит звезд, но дышит ночной прохладой. Может потому так грустно когда идет дождь, что это кто-то плачет.

10.01.2010год.

Эпилог

каждый самурай достоин заката и восхода Солнца. Меч самурая, вложенный в ножны в последних лучах вечернего Солнца, хранит в себе отблеск уходящего дня, принесшего Земле самурая благодать, Императору — доблесть и преданность его самураев, а Поднебесной — почитание ее предков. В утренний час Солнце вновь восстанет над Землей самурая, освящая силу и красоту его Императора, неся благодать его Земле, открывая взоры восхищения Поднебесной. И в тот же миг, с первыми лучами Солнца, самурай достанет меч из вечерних ножен и отраженные в мече вечерние лучи вчерашнего дня встретятся с утренними лучами Светила. И в миг их встречи в Поднебесной наступит новый день.

Они шли ровно, как и положено. капитан и сержант спереди. Ефрейтор сзади. Излишне не спешили, но и не медлили. Сапоги чеканили шаг вызывающе громко, что каждому встречному было понятно — они власть. Редкие утренние прохожие прятали глаза. Воробьи взлетали при их приближении. Я уже видел момент их инициации. Со стороны это похоже на маленькую задержку в реакции. Но сама личность в этот момент содрогалась, словно пораженная молнией. И было от чего. В этот момент твою сущность давит чужая, отбирая у тебя и мысли и тело. Словно разбойник, ворвавшийся в дом, запирает хозяина в погреб, а сам начинает хозяйничать. И уже ничего не говорит о прежнем хозяине, как будто его никогда и не было. Помимо тела и разума сущность забирает весь багаж знаний реципиента, оставляя того томится без всякого дела и смысла. Хорошо если на время, бывает, что навсегда. Вот сейчас, например, я доподлинно знал, войдя в дом № 8 по улице Содовой, выйдут из дома только два перепуганных насмерть солдата, капитана же вынесут. Спустя двадцать минут, после того как они зашли в дом, из дома вышел Он, в теплом плаще и фетровой шляпе с большими полями. Быстро и неприметно осмотревшись по сторонам,

Он подхватит тяжелый фанерный чемодан и скользнет в первую же подворотню, петляя и путая следы. Якобы развязная и легкомысленная походка ему не к лицу, подумал я, качая головой. Потому, что когда он думает, что его никто не видит, походка изменяется и с головой выдает в нем человека военного, пусть бывшего, но военного. Видимо это неистребимо. Но она изменится, изменится, как скоро изменится и сам хозяин.

* * *

Проводив его взглядом, как он карабкается по водосточной трубе на крышу, торопясь на сеанс медиума, я усмехнулся. Именем Рабиндраната Тагора! Вот же учудил. Смешно. И прикрыл дверь в доме напротив. За дверью сладким сном почивал хозяин ломбарда Митрофан Палыч.

* * *

— Здравствуйте Петр Андреевич!

— Дорогой мой! как давно не виделись?! Да вы проходите, располагайтесь, к чему реверансы между старыми друзьями.

— И действительно, давненько не встречались, — сказал я, попав в крепкие объятия его сиятельства. Их превосходительство я не видел гораздо дольше, чем он мог себе представить.

— Что же вы не заходите? Не навестите старика, я ведь вам дорогой мой жизнью обязан. А такое не забывают! — граф поднял указательный палец к небу.

— Забывают, Петр Андреевич, и не такое забывают, — сказал я, — Человек по своей сути бывает благодарен, но чувствовать себя постоянно обязанным не любит. Такое чувство очень быстро начинает его тяготить. И вскоре он старается избавиться, как и от самого чувства благодарности, так и от причины её вызывающую, т. е. от человека, которому он обязан.

— Полностью с вами согласен. как это не прискорбно, но такое встречается сплошь и рядом. Только к вам это отношения не имеет! — Петр Андреевич лукаво посмотрел на меня и погрозил тем же указательным пальцем, — И ко мне тоже…

— А вот молодое поколение уже не те люди, мельчает народ, мельчает. Самое ужасное, что это молодое поколение наши дети, — граф опустил глаза, чтобы тут же поднять их, — Вы уже слышали о моем горе?

— Наслышан, — скромно ответил я.

— Мне стыдно сознавать, что я, посвятив свою жизнь во благо отечества, вырастил такого непутевого сына. И за что мне такое наказание?

— Не волнуйтесь граф, всё уладится. Молодо, зелено. Просто нет достойного дела.

— Шел бы служить! — вспылил граф, — Так, нет! Ему, видите ли, скучно! Это в Преображенском полку-то скучно?! какую карьеру мог бы сделать, и все простите меня псу под хвост. Дуэль эта, женитьба немыслимая. Я уж его и наследства лишил, и в Н-ск отправил. Пусть остепенится.

— Вы правы. Остепенится. Содержание ему не давайте, проиграет. А вот купите деревеньки три и пусть сам распоряжается.

* * *

Когда рукопись была закончена, обмокнув перо в чернила, проставил на её полях цифры 23, 25, 568. Лучина догорала. Лучины горят быстро, но я к ним привык. Они все же лучше чем масло. Масло дорого и чадит. Меня мутит от запаха горящего масла. Фитиль в лампе, приходится постоянно поправлять. Рукопись готова. Пожалуй, остальное все получится само собой. Серое пятно в стене, что служило окном, становилось всё светлее. Лоскут черно-фиолетового неба в нем синел на глазах. За загородкой блеяли козы. Душно. Сегодня вечером обещал зайти Иоанн. Он уже совсем стар. Память играет с ним злую шутку.

какие-то события он помнит ярко и точно, какие-то помнит смутно. Вспоминая, постоянно путается в хронологии. И разобрать, что было прежде, что потом совершенно невозможно.

* * *

— Вы уверены? — спросил Борис.

— Более чем, — улыбнулся я, — через двадцать лет к вам придет молодой человек, и вы отдадите ему книгу.

— Это и будет моя плата?

— Да.

Сочтя разговор оконченным, я развернулся и вышел из этого дома и этого времени. Но для собеседника я растаял в воздухе как привидение. Лишь ионизированный воздух слабо светился на том месте, где я только что стоял. Я знал, что Борис, не смотря на свой здравый скептицизм, этого случая в своей жизни не забудет.

* * *

Она вздрогнула, чуть заметно, но вздрогнула. Свершилось. Ирина Алексеевна, более не размышляла ни минуты. Все её дальнейшие действия были определены вселившейся сущностью. Диана. Только она да ещё один знакомый мне человек могли вселяться так, не подавляя личность, а руководя ей исподволь, на уровне чувств и эмоций. Впрочем, женщины, существа, прежде всего эмоциональные, может ими руководить именно через желания легче? Меж тем графиня собралась и в сопровождении Анфисы, несущей длинный продолговатый сверток вышла по указанному адресу. Не мало, не заботясь тем, что адрес, только что пришедший ей в голову, она знать никак не могла. Счастливчик! Сегодня у него будет ночь любви, и начало новой и долгой любви в его жизни. Диана она такая, она не оставит его. Не бросит. Она ещё долго будет посещать его под видом разных женщин. Но потом все, же придет сама. И они никогда больше не расстанутся.

* * *

— Давай барин тебя отвезу, — сказал я, подсаживая его на сидение.

— Куда поедим то?

— Домой.

— Ясный перец домой, — сказал я, — живешь то где?

— Там!

— Кудой едим?

— Тудой! — махнул он рукой.

Немного покатав его по городу и подыграв, я привез его к дому поручика.

* * *

Парализатор слабо пискнул, сообщая о том, что зарядка завершилась. Ну вот, подумал я, теперь хватит его на четыре-пять выстрелов. Я аккуратно завернул его опять в тряпочку и положил назад, под старое ржавое ведро на чердаке трактира.

* * *

Я смотрел на Него через прорезь прицела. На флешах уже началось ликование и беспорядочная пальба. Вот Он вскочил на бруствер, высоко поднял меч над головой. Вот он скинул порванный мундир и совершенно по-мальчишески стал размахивать им. Победа!

И я нажал на курок. Странно это. Странно это, убивать самого себя. Но каждый человек должен убить самого себя, убить в себе все плохое, чтобы осталось только хорошее. Чтобы стать, наконец, тем, кем он должен быть изначально. Именно сейчас перед смертью к нему придут видения и понимание того, что он должен сделать. Конечно, не сразу. Но это только первая ступень, первый шаг на пути к цели. А пока он ещё слишком молод, чтоб её осознать. Пока он только воин, и хоть его несет по течению времени. Но он уже барахтается. А через каких-то пять тысяч лет научится плыть против течения. Он встретится с Дервишем и другими друзьями. И они останутся в истории как «девять неизвестных». И мы перекроим историю. А самое главное изменим человека. Хоть, все это произошло из-за маленькой ошибки. Та машина времени, что исправно показывала прошлое, но не смогла показать будущее, ошиблась. Она показала другую ветвь будущего, в которой людей на земле не было. А их действительно не было. По одной простой причине. Люди выросли и покинули землю. Они стали совсем другими. Они перестали быть куколками, а стали бабочками. И разлетелись по всей галактике, чтобы создавать жизнь. И как кузнечику невозможно жить на горошине, так и людям на Земле. Мы выросли из своей колыбели. И какой бы родной она нам не была, но залезть в неё назад уже не получится. Всё просто. И всё давно сказано: «создал по образу и подобию своему». Значит, нам по роду написано быть творцами. И я склоняюсь к мысли, что не было никакой ошибки и неисправности в машине времени. Просто нам в очередной раз показали путь.

Примечания

1

Дьявол!

2

Вперед! Сукины дети!

3

(От)Режь концы!

4

(От)Режь голову!

5

Скотина!

6

циновка

7

дзори

8

гарда самурайского меча

Content

Игорь Денисенко
РОНИН

Глава 1. Ронин

Глава 2. Инженер

Глава 3. Двинуть тенью

Глава 4. Гастролер

Глава 5. Пациент

Глава 6. Ученик

Глава 7. Экс

Глава 8. Тело камня

Глава 9.канитель

Глава 10. каждый самурай

Глава 11. Положение-не-положение

Глава 12. Дервиш

Глава 13. Дуэль

Глава 14. Кузнец

Глава 15. Мон женераль

Глава 16. Хинэри-маки

Эпилог

Примечания