Иоахим Гофман

Власов против Сталина. Трагедия Русской освободительной армии, 1944–1945

Настоящее издание представляет собой перевод с немецкого оригинального издания

«Die Tragodie der «Russischen Befreiungsarmee» 1944/45», опубликованного в 2003 F.A. Herbid Verlagsbuchhandlung GmbH, München.

Перевод с немецкого В. Ф. Дизендорфа.

© by F.A. Herbid Verlagsbuchhandlung GmbH, München

Предисловие к русскому изданию

Предлагаемая вниманию российского читателя книга посвящена одному из самых сложных и противоречивых сюжетов новейшей истории нашего Отечества. Речь идет об участии сотен тысяч советских граждан в войне 1941–1945 гг. против своих соотечественников на стороне нацистской Германии. Среди них были представители всех народов СССР, однако в массовом сознании проблема коллаборационизма (т. е. сотрудничества с врагом) в нашей стране связывается прежде всего с именем бывшего советского генерала Андрея Власова и с возглавлявшейся им «Русской освободительной армией» (РОА), сформированной из военнопленных красноармейцев и иных лиц, вольно или невольно перешедших на службу к немцам.

Автор – западногерманский историк Иоахим Гофман (1930–2002) – по праву считается одним из крупнейших специалистов по теме антисоветских вооруженных формирований из представителей различных народов СССР в годы Второй мировой войны. После издания обстоятельных работ о калмыцких частях и легионах из представителей тюркских и кавказских народов Гофман обратился к истории генерала Власова и возглавляемого им движения, затронув не только его военные, но и идейно-политические аспекты. Автор ввел в научный оборот огромный массив документов из немецких архивов и, тщательно анализируя их данные, подробно рассмотрел процесс оформления в последние месяцы войны «Русской освободительной армии» в самостоятельную структуру и судьбу ее формирований. Большое внимание уделено роли пропаганды и осмыслению феномена «власовщины» в СССР в послевоенные годы.

Само собой разумеется, определяющее влияние на позицию автора оказала эпоха холодной войны, когда на Западе доминировало подогреваемое пропагандой отношение к Советскому Союзу как к «империи зла». Кроме того, находясь на государственной службе, автор выполнял определенный социальный заказ. Поэтому ничего удивительного нет в том, что сотрудничество советских граждан с немцами Гофман называет «освободительной борьбой», массовый характер этого явления объясняет сознательным выбором участников антисоветских формирований, а движение генерала Власова рассматривает как «третью силу» Второй мировой войны. «Это движение, – пишет Гофман, – было опаснейшим вызовом советскому режиму и вполне достойно занять почетное место в истории России».

Позиция Гофмана является крайностью, противоположной другой крайности – огульному объявлению всех коллаборационистов военными преступниками, предателями и изменниками Родины. В действительности же в истории генерала Власова и его армии все было гораздо сложнее. В рядах РОА оказались самые разные люди – идеалисты, искренне верившие в справедливость своей, как они считали, «освободительной борьбы», пострадавшие от советской власти и руководствовавшиеся прежде всего чувством личной мести, приспособленцы-шкурники, стремившиеся в любой ситуации добиться материальной выгоды, и, наконец, те, для кого главной задачей было просто выжить. Власовское движение (если вообще можно назвать это явление движением, скорее – стихийный процесс) – действительно было вызовом режиму, однако в конкретных исторических условиях оно не имело шансов на успех, поскольку залогом этого успеха была исключительно воля нацистского фюрера, чьи взгляды на будущее России оставались неизменными на протяжении всей войны. При таком раскладе деятельность генерала Власова и его армии, хотели они того или нет, сводилась до роли орудия немецкой пропаганды и пушечного мяса для вермахта.

Как бы то ни было, книга Гофмана – один из взглядов на проблему, игнорировать который было бы неуместно. Тем более что по объему фактической информации этому труду пока нет равных. Надеемся, что российский читатель, критически подойдя к прочтению книги немецкого историка, сумеет составить объективное представление об этой трагической странице нашей не столь давней истории и сделать правильные выводы.

С.И. Дробязко,

кандидат исторических наук

Предварительные замечания к новому изданию 2003 г.

Как и моя работа «Истребительная война Сталина 1941–1945 гг.» (Stalins Vernichtungskrieg 1941–1945), данный труд посвящен ключевой проблеме германско-советской войны. Более того, эта книга, возможно, взволновала умы в России вплоть до наших дней еще глубже, чем изложение подготовки Сталина к нападению и методов истребительной войны, которую он в итоге вел. Поставленный Александром Солженицыным вопрос о том, как могло случиться, что сотни тысяч, быть может даже миллион, советских солдат и советских граждан участвовали в войне, которая прославлялась как «Великая» и «Отечественная», на стороне смертельного врага, проклятого фашизма, именно в борьбе против своего «социалистического Отечества», настоятельно требовал ответа. Попытка замолчать эту тему не удалась точно так же, как стремление, проявленное в 1946 г. и вновь повторенное в 1973 г., представить ее как уголовное дело, как сугубую проблему советского правосудия. Масштабы оказались слишком велики. Зарубежные публикации, находившие путь в Советский Союз, приводили к тому, что слухи возбуждались вновь и вновь. Укажем лишь на публикации Стеенберга (1968), Штрик-Штрикфельдта (1970) и Казанцева (1973) в Германии, Позднякова (1972 и 1973) и Кромиади (1980) в США и многие другие. Тревогу вызвало основательное исследование эмигрировавшего в США бывшего чешского офицера Станислава Ауского (1980) об освобождении города Праги частями Власовской армии.

В 1984 г. Исследовательский центр бундесвера по военной истории (Militärgeschichtliches Forschungsamt, MGFA) выпустил первое, а в 1986 г. второе издание моей «Истории Власовской армии» – публикацию, которая была основана на архивных материалах и уникальных подлинных документах и тотчас вызвала всеобщий интерес. Вскоре во многих германских и зарубежных периодических изданиях появились благожелательные отклики, из которых выделим некоторые: публикации Екатерины Андреевой, которая готовилась защитить в 1987 г. в Кембридже диссертацию «Власов и Русское освободительное движение», в «Soviet Studies» (Великобритания, 3/1985); Эрла Ф. Цимке в «The American Historical Review» (4/1985); Лоуренса Д. Стокса, который вопреки оговоркам идеологического характера оценил работу как «глубокую монографию» (well researched monograph), в «German Studies Review» (США, май 1985); Ральфа Георга Рёйта во «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» (25.5.1985); Романа Днепрова в ведущей русской газете США «Новое русское слово» (Нью-Йорк, 21.11.1985); Андреаса Хильгрубера в «Historische Zeitschrift» (240/1985); Ф.Л. Карстена в «The Slavonic and East European Review» (Великобритания, 1/1986); Гордона А. Крейга, назвавшего книгу «наиболее исчерпывающим отчетом о Власовском движении до настоящего времени», в «The New York Review» (24.11.1988), а также рецензии в других изданиях – например, заметку барона Г. фон Фогельзанга в «Liechtensteiner Vaterland» (11.10.1984).

Не явились исключением и военные периодические издания, как видно из рецензий Петера Бручека в «Truppendienst» (Вена, 1/1985); Хайнца Магенгеймера в «Österreichische Militärische Zeitschrift» (2/1985); Петера Гоштони в «Allge-meine Schweizerische Militärzeitschrift» (6/1985), оценившего книгу как «превосходную работу»; Отто Мюнтера в «Euro-päische Wehrkunde/Wehrwissenschaftliche Rundschau» (6/1985) и других, например, заметок в «Truppenpraxis» (Бонн, 4/1985), «Bundeswehrverwaltung» (Бонн, 4/1985), «Information für die Truppe» (Бонн, 1/1986). Профессор д-р Жозеф Рован из парижской Сорбонны, в прошлом участник французского Сопротивления и узник концлагеря Дахау, 2.8.1985 г. направил мне признательное письмо.

Весной 1987 г. со мной связался д-р Джекоб В. Кипп, ведущий аналитик в Отделе по изучению Советской Армии (Soviet Army Studies Office, SASO) Объединенного военного центра штаба сухопутных сил США в Форт-Ливенворте (H.Q. U.S. Army Combined Arms Center and Fort Leaven– worth). Он, как и Майкл Бриггс из Канзасского университета, выразил свой «большой интерес» к переводу моей книги на английский язык с предисловием Александра Солженицына. Одновременно в США предполагалось подготовить и русский перевод, т. к., по мнению этого учреждения Министерства обороны, моя книга касалась одной из «самых критических проблем современной войны», и она представляла собой, как сказано, «важный вклад в историю Второй мировой войны, в особенности боев на Восточном фронте».

Незадолго до этого «Вече. Независимый Русский альманах», издаваемый в Мюнхене Российским национальным объединением, опубликовал в т. 22 (1986) иллюстрированную статью объемом более 70 страниц. Под заголовком «Страшная правда» и посвящением «Вечная слава» главный редактор Олег Красовский подробно ознакомил русских читателей с содержанием моей книги. Эта статья, еще раз напечатанная в «Вече» (33/1990), периодическом издании, которое не только читалось русской эмиграцией во всем мире, но и неофициальными путями доходило до Советского Союза, должна была произвести на КГБ впечатление прямого вызова.

Впервые достаточно широкая публика получила из книги, основанной на документах, представление о возникновении, развитии и гибели Русского освободительного движения. При этом для Красовского было немаловажно указать на то, что речь идет об официальной публикации, об издании Исследовательского центра бундесвера по военной истории, не о книге, основанной преимущественно на жизненном опыте автора, как бывало до сих пор, а о работе непредвзятого историка, которому нужно было на основе сохранившихся свидетельств сформировать собственное мнение. Переданная таким образом картина привлекла особое внимание русской читательской публики. И Красовский счел себя обязанным высказать в заключение автору свою благодарность, завершив публикацию словами: «Немецкий историк воздвиг своим произведением великолепный памятник Русскому освободительному движению. Он бросил яркий свет на фигуру вождя этого движения Андрея Андреевича Власова, почтил память его ближайших соратников и жертвы бесчисленных русских героев-мучеников, павших в отчаянной и самоотверженной борьбе за свободу своего Отечества. Большое русское спасибо ему!» Из этих слов становится ясно, что было не просто описано историческое событие, но что здесь налицо тема, которая должна была глубочайшим образом затронуть чувства русского читателя.

Оценка Олега Красовского в «Вече» привлекла к себе интерес жившего в Кавендише (штат Вермонт, США) Александра Солженицына, который в своем монументальном труде «Архипелаг ГУЛАГ» высказался о Власове, причем так, что вызвал припадки ненависти в Советском Союзе. Так, начальник Института военной истории Министерства обороны СССР генерал-лейтенант П.А. Жилин счел нужным опубликовать в государственном органе «Известия» 29.1.1974 г. ругательную статью против лауреата Нобелевской премии, которую озаглавил «Как А. Солженицын воспел предательство власовцев». «Предательство» – за пределы этого понятия советские коммунисты так и не вышли никогда.

В письме от 12.4.1987 г. Александр Солженицын от имени русских читателей поблагодарил меня за то, что я, «введя содержательный материал», бросил «свет на этот мало исследованный период русской истории». Одновременно он предложил мне издать мою «Историю Власовской армии» в дорогой ему исторической серии ИНРИ (Исследования новейшей русской истории) в качестве первой работы нерусского автора. Это русское издание «Истории Власовской армии», переведенное в США Е. Гессен, вышло в «домашнем» издательстве Солженицына, парижском ИМКА-Пресс, в 1990 г. в качестве т. 8 указанной серии. В распадающемся Советском Союзе оно встретило необычайный прием.

Уже за год до этого тогдашний заместитель начальника Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота, генерал-полковник профессор Д. Волкогонов в своей известной работе о Сталине «Триумф и трагедия» коснулся моей «Истории Власовской армии», хотя еще очень критично. Волкогонов придерживался иного мнения и, возможно, должен был его придерживаться в связи с еще недостаточным знанием предмета. Но в ряде бесед в июне 1990 г. во Фрайбурге он все же высказал мне свое удовлетворение, что я осветил эту тему со своей точки зрения, поскольку, как он подчеркивал, должны существовать различные мнения.

В Советском Союзе власовская проблема угрожала в определенной мере выйти из-под контроля. Вскоре после появления моей книги выступил соответствующий специалист Л. Безыменский, выдаваемый за профессора, который приобрел известный вес в ФРГ как политический агент влияния КГБ, но в значительной степени вновь утратил его, провинившись в грубых оскорблениях и доказуемо ложных утверждениях. Поскольку «власовскую» тему поначалу еще нельзя было превращать в предмет для обсуждения, Безыменский принялся оскорблять лично меня, автора неугодной книги. Он опубликовал в еженедельнике «Новое время» (2/1985 и 11/1986), в то время еще связанном с КГБ и московским Министерством иностранных дел и издававшемся на 9 языках, две статьи, которые превосходили по низости все доселе появлявшееся и в которых он угрожал мне прямо-таки новым «Нюрнбергом» за мои служебные публикации о советском противнике по войне в т. 4 труда о мировой войне «Нападение на Советский Союз» (Der Angriff auf die Sowjetunion), изданного MGFA. Безыменский не постеснялся даже связать меня с достойным сострадания снимком останков молодой партизанки Зои Космодемьянской. Как он писал, мне следовало бы еще раз повторить публично мою «постыдную ложь» на Пискаревском кладбище в Ленинграде. Всякие тормоза были отброшены.

В 1989 г. подполковник Н. Колесник в академическом журнале «Проблемы Дальнего Востока» (6/1989), издаваемом на нескольких языках, назвал «Власовскую армию» «одной из самых черных страниц в истории войны» и скопищем «фашистских лизоблюдов». Колесник, писавший по официальному поручению Института военной истории Министерства обороны СССР, ощутил в моей «часто цитируемой истории Власовской армии» особый вызов для себя, тем более что он считал меня «ведущим историком Центра по военной истории бундесвера».

Попытки унизить Власовскую армию любым возможным способом, предпринятые им даже в столь далеких от темы журналах, как «Сельская новь» (8/1990), имели результатом, как он признавал, сотни читательских писем, сообщавших о сомнениях в его объяснениях и вообще в официальной версии. Чтобы заставить замолчать всех сомневающихся, а также с учетом периода разоблачений, начавшегося в Советском Союзе, Колесник получил теперь официальное задание. На этот раз он должен был «документально», так сказать, неопровержимо, доказать, что в случае с «генералом Власовым и Власовской армией» имела место не идейная, т. е. вроде бы оправданная оппозиция «сталинскому режиму», а исходящая из низменных личных побуждений измена «родине», а именно сталинскому Советскому Союзу.

С этой целью в 1990 г. в публику была заброшена массовая брошюра с необычным даже для советских условий тиражом в 300 000 экземпляров и многозначительным названием «РОА – Власовская армия. Судебное дело А.А. Власова». Какие же документы имелись в распоряжении Колесника для этого «доказательства», подчеркнуто направленного в качестве контрсочинения против моей книги? Об этом свидетельствует уже заголовок. Это были, во-первых, выдержки из протоколов тайного процесса 1946 г. против Власова и других высших офицеров Освободительной армии перед Военной коллегией Верховного Суда СССР во главе с обагренным кровью генерал-полковником юстиции В.В. Ульрихом. Во-вторых, это было известное выступление Гитлера 3.6.1943 г. перед командованием сухопутных войск на Востоке, где он резко возразил против почти единодушного стремления своих генералов к военному сотрудничеству с русскими. Да, эти высказывания были показательны для образа мыслей Гитлера и свидетельствуют о том, почему он должен был потерпеть поражение в России. Но они не имели отношения к Власовской армии, которая вообще появилась на свет лишь во второй половине 1944 г., и не касались содержания моей работы. Для своих утверждений Колесник в превратном виде и без указания источника воспользовался моими конкретными данными, которые он исказил, а также без разрешения позаимствовал из книги 12 моих иллюстраций.

Попытка унификации общественной мысли с помощью брошюры Колесника не достигла своей цели. Чтобы лишить опасного воздействия мою «Историю Власовской армии», доступную с благоволения Солженицына теперь и на русском языке, были мобилизованы два известных авторитета в области сталинской апологетики: главный военный прокурор Советской Армии, генерал-лейтенант юстиции А.Ф. Катусев и член редколлегии официального советского военного журнала, капитан 1-го ранга В.Г. Оппоков. Их задача состояла в том, чтобы еще убедительней, чем это сделал А.В. Тишков в 1973 г., доказать «преступный характер» Власовской армии. Под предлогом ответа на читательское письмо «ветерана Великой Отечественной войны», который спрашивал, «не знали ли все же власовцы, быть может, правду о Сталине и не хотели ли они убедить нас в этом, а мы тогда этого не поняли», они опубликовали в ведомственном «Военно-историческом журнале» (ВИЖ, 6/1990) статью объемом не менее 15 страниц под столь же неправдивым, как и злобным заголовком: «Иуды. Власовцы на службе у фашизма».

Столь большое внимание к неугодной теме со стороны официального органа Министерства обороны СССР («За нашу советскую Родину») имело достаточные основания. Ведь эта статья должна была явиться ответом на мою книгу «История Власовской армии». Именно в те дни, 29.6.1990 г., биограф Сталина, генерал-полковник профессор Волкогонов настоятельно предупредил меня о явно сталинистском характере этого ведущего военного журнала Советского Союза.

Два автора стремились дискредитировать генерала Власова и других руководителей Освободительной армии, которые были казнены 26.8.1946 г. в московской Таганской тюрьме[1], как борцов за свободу своего российского Отечества, и они еще более подчеркнуто, чем до сих пор, изображались на основе материалов суда как чистые уголовники. Какие для этого пришлось использовать средства, видно с самого начала, по фотографиям 12 обвиняемых московского инквизиционного процесса после их обработки в пыточных подвалах организации «СМЕРШ» («Смерть шпионам!», Главное Управление контрразведки), где они засняты как преступники, в профиль и фас – странный аргумент в журнале все-таки историографического характера. Аналогичными методами пользовалось когда-то и кадровое управление СС (SS-Hauptamt) в своей пресловутой брошюре «Недочеловек» (Der Untermensch) – следует, однако, добавить, что имелся в виду «большевистский», а не «русский» недочеловек, как неверно утверждается до сих пор.

На эту юридическую статью в «ВИЖ», которая в целом должна была служить даже терминологическим образцом, я со своей стороны ответил в альманахе «Вече» (39/1990), доступном теперь и в России, напечатанным в приложении «Открытым письмом» генерал-лейтенанту юстиции Катусеву и капитану 1-го ранга Оппокову, снабженным еще и предисловием издателя Олега Красовского, которое он увязал с полной перепечаткой своей статьи «Страшная правда» под заголовком «Русское освободительное движение». Сталинистски настроенная редакция «Военно-исторического журнала» во главе с В.И. Филатовым была вне себя.

Слово вновь получили Катусев и Оппоков, чтобы, как было сказано, дать достойный отпор «этому господину доктору Иоахиму Гофману из Фрайбурга (Германия)». С этой целью они опубликовали в «ВИЖ» (1/1991) на целых 11 страницах (с объявленным продолжением), в конечном итоге, все же вымученную концепцию, снабженную в пику моей книге «История Власовской армии» программным заголовком «История власовского предательства» – знак того, как должна была восприниматься моя книга в России и с какой стороны она их занимала.

Два автора сразу же вызвали недоверие к себе, ложно утверждая, чтобы опровергнуть этого «господина Гофмана», что на московском тайном процессе 1946 г. председательствовал вовсе не пресловутый генерал-полковник В.В. Ульрих, а генерал-майор юстиции Ф.Ф. Каравайков, который, возможно, и принадлежал к Военной коллегии, но не в должности председателя. Им же, как открыто сообщает и Колесник (с. 37), был именно тот Ульрих, который сам хвастливо утверждал, что во время Большой чистки велел расстрелять десятки тысяч офицеров и политработников Красной Армии. Разумеется, имя этой обагренной кровью фигуры не должно было связываться с процессом, проведенным с позиций высокой морали. Два автора заверили с вымученной иронией, что не желали бы раздражать «господина Иоахима Гофмана», но хотели бы все же скромно заметить, что предварительное следствие перед процессом Власова вел вовсе не НКВД, а военная контрразведка СМЕРШ во главе с В.С. Абакумовым, что вполне возможно. Но ведь методы были те же самые, а генерал-полковник госбезопасности Абакумов был близким доверенным лицом народного комиссара Берии. Следует также знать, что, например, таинственные спецчасти в Красной Армии с июля 1941 г. подчинялись вовсе не оборонному ведомству, а Народному комиссариату внутренних дел, т. е. Берии.

Прочие аргументы также были обречены на неудачу, поскольку Катусев и Оппоков по некомпетентности приходили к неверным выводам. Так, приведенное ими распоряжение № 5000 Главного командования сухопутных войск от 29.4.1943 г. касалось вовсе не Власовской армии (Вооруженных сил Комитета освобождения народов России), которая появилась только в 1944 г., а лишь существовавших в то время так называемых «восточных войск» (Osttruppen), т. е. добровольческих частей под германским командованием (но с русскими и «туземными» офицерами), а также добровольных помощников в германских частях. Лишь в качестве совокупного названия всех добровольцев русской национальности на германской стороне в 1943 г. был введен термин «РОА». Соответственно отличалась и процитированная форма присяги из распоряжения № 5000 от формы, затем реально введенной в Вооруженных силах, с обращением к личности главнокомандующего генерала Власова, хотя в одной фразе имелась ссылка на союзническую верность Германии.

А что касается высказываний Власова после его пленения 15.7.1942 г. (18-я армия) и 8.8.1942 г. (советнику посольства Хильгеру), то они по своей прямоте были аналогичны высказываниям и других пленных советских генералов, в частности столь высокочтимого в Советском Союзе командующего группой войск 16-й, 19-й, 20-й, 24-й, 32-й армий, генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина, проявившего особую общительность.

Подобно генерал-лейтенанту Власову и другим генералам, генерал-лейтенант Лукин также высказался за формирование политической базы, создание «соответствующего русского центра», Национального комитета или правительства в изгнании в качестве предпосылки для начала борьбы против Сталина. Оба генерала равным образом выступили против германских планов превращения России в колонию или протекторат и, более того, потребовали восстановления и признания российского государства на развалинах Советского Союза[2].

Кроме того, что должно означать обвинение, будто Власов разоблачил «сенсационную тайну Москвы», «подготовку нападения Советского Союза на Германию»? Катусев и Оппоков, кажется, не сознают, что тем самым они, сами того не желая, признали то, что сегодня давно стало несомненным результатом исследований, хотя вновь и вновь отрицается по идеологическим причинам, а именно то, что Сталин готовил наступательную войну против Германии, которую Гитлер со своей собственной наступательной войной опередил лишь ненамного. К тому же не только из логики «господина Гофмана», как они считают, но и их собственных рассуждений при внимательном рассмотрении вытекает, что Власова следует считать русским патриотом, а не изменником родины.

Как глубоко таилось жало, видно и по публицистической деятельности Л. Решина, научного сотрудника «Мемориального комплекса героев Брестской крепости», которому не давала покоя моя «История Власовской армии». Уже 27.5.1990 г. в государственном органе «Известия» он принялся оспаривать мои основанные на надежных документах данные о добровольном характере и численности Власовской армии и добровольческих частей вермахта в целом. И если генерал армии М.А. Гареев еще с определенной сдержанностью поддержал в «ВИЖ» (4/1991) полемические выпады Катусева и Оппокова, то Решин без обиняков набросился на мою книгу в официальном органе советских Вооруженных сил «Красная звезда».

23.10.1991 г. и 27.11.1991 г. он по поручению Министерства обороны СССР направил против «ведущего исследователя Центра по военной истории бундесвера И. Гофмана» две довольно длинные статьи, в которых попытался, так сказать, потрясти до основания мою «Историю Власовской армии» (ФРГ, Фрайбург, 1986, 2-е издание). Однако его документы были скудны, а просто отбросить доказуемые результаты работы одними диалектическими трюками было невозможно. Существование Русской освободительной армии, организованной против сталинского режима на германской стороне, нельзя было оспорить точно так же, как и тот факт, затрагивающий советский престиж, что город Прага был освобожден именно частями Власовской армии, а не Красной Армии.

В то же время, что и Решин, с результатами исследований «германского историка… профессора Гофмана» полемизировали руководитель коллектива военных историков В. Чернухин в газете «Советская Россия» (5.10.1991) и К. Греков в издаваемой КГБ зарубежной газете «Голос Родины» (27/1991), будучи, однако, не в состоянии ответить на ключевой вопрос о мнимой «измене генерала Власова». Поднятый Солженицыным и повторенный А. Френкиным в «Литературной газете» (13.9.1989) вопрос о том, как стало возможно, что, в отличие от всех предыдущих войн России, внезапно появились сотни тысяч изменников, остался без ответа.

Власовскую проблему, как стало ясно уже в 1973 г., больше нельзя было преодолеть, используя юридические уловки и обзывая Власова иудой. И в России тем временем перед ищущим открылись пути, позволявшие составить себе собственное представление. И как писал читатель Карпов в журнале «Знамя» (11/1989): «Власовщина не такая простая проблема… мы должны заняться ею более обстоятельно и детально». Все крупные газеты в России стали в начале 90-х годов так или иначе касаться темы «Генерал Власов и Русская освободительная армия». Так, Николай Коренюк, который присоединился к моей точке зрения и сослался на результаты моих исследований, опубликовал в многотиражном журнале «Огонек» (40/1990) под заголовком «Трудно жить с мифами» статью на эту тему, вызвавшую широкий резонанс, но, как и я, должен был тем самым навлечь на себя недовольство со стороны генерал-лейтенанта юстиции Катусева и капитана 1-го ранга Оппокова, а также генерала армии Гареева.

В то же время, что и Коренюк, Леонид Млечин опубликовал для читателей международного журнала «Новое время» (43/1990), который к тому времени явно избрал новый курс, столь же обстоятельный, как и объективный, обзор содержания моей книги. Воздействие этой статьи, снабженной и иллюстрациями, еще более усилилось из-за упоминания о том, что книга «директора Научного центра по военной истории (ФРГ)» вышла и на русском языке, в парижском издательстве Солженицына ИМКА-Пресс. Млечин поставил в заключение вопрос, не придет ли теперь на смену «предателю Власову» «патриот Власов», борец против сталинского режима. Мол, будет осознано, что Сталин был ничуть не лучше Гитлера, что созданный им режим был столь же отвратителен, как и «фашистский».

Редакция «Нового времени», получившая массу читательских писем, а также запросы о парижском издании, была вынуждена заявить, что спор о русской «Освободительной армии» ни в коей мере не завершен, но что изданный во Франции перевод моей «Истории Власовской армии» получить в Советском Союзе невозможно (15/1991). Д-р Поспеловский, профессор русской истории в университете Уэстонтарио (Канада), подытожил тогда спор в письме редакции «Нового времени» (37/1991) заголовком: «Власов боролся не против народа, а против сталинского режима». Мол, он точно так же не был изменником, как генерал де Голль. А газета «Невское время» (19.6.1991) поместила под заголовком «Власовцы – наступает час оправдания?» содержательное интервью с главным редактором альманаха «Русское прошлое» историком Виктором Бортневским, который, как и я сам в моем «Открытом письме» генерал-лейтенанту Катусеву и капитану 1-го ранга Оппокову, провел параллель между генералом Власовым и полковником графом фон Штауффенбергом.

18.1.1991 г. редакция газеты «Вечерний Новосибирск» обратила внимание своих читателей на то, сколь многообразной стала печать в России к тому времени. Конечно, невозможно исполнить все желания, писала газета, но новость, которую она хочет сообщить сегодня, представляет собой «действительно неслыханную сенсацию». В Советском Союзе, как сообщалось, создан «Союз Власовцев» – организация, целью которой является выявление и распространение правды об Освободительном движении народов России во главе с генералом Власовым, не политическая партия, а общественное объединение, готовое принять каждого, кто видит в Андрее Андреевиче Власове патриота и признает его представителем столь же антибольшевистской, как и антифашистской «Третьей силы».

Этот Союз в целях оправдания подчеркнуто сослался в первом номере своего информационного бюллетеня и на мою «Историю Власовской армии», вышедшую годом раньше в Париже, – на работу, как было сказано, «авторитетного немецкого историка», которая теперь легла в основу многочисленных публикаций на тему Русской освободительной армии в России и которую больше нельзя просто отрицать.

Так, Иммануил Левин, член Союза писателей СССР, с которым я поддерживал дружескую связь, в своей достаточно критичной статье о Власове в «Московском комсомольце» (18.12.1991), а также Владимир Абаримов в работе «Из двух зол» (1993) почерпнули из этой книги ряд аргументов. Точно так же надежную опору нашел в ней Борис Соколов, когда он описал в издающейся широким тиражом «Независимой газете» (20.2.1992) власовских солдат как детей русского народа[3].

Интерес, который вызвала в России «История Власовской армии», рекомендованная Солженицыным, предоставил различные возможности для публикаций и мне. Редактор издаваемого Академией наук СССР журнала «История СССР», вскоре переименованного в «Отечественную историю», А.В. Юрасовский ознакомился с вышедшим в Париже русским изданием моей книги, которое он получил из США. По его мнению, она явилась «до сих пор единственным подлинно научным исследованием» проблемы Русской освободительной армии. И он предложил мне в июле 1991 г. поместить на страницах представляемого им академического журнала широкий обзор всех «антибольшевистских вооруженных сил» на германской стороне, состоявших из представителей народов Советского Союза, т. е. так называемых добровольческих частей и собственно Власовской армии (Вооруженных сил Комитета освобождения народов России). Он также выразил готовность предоставить мне страницы «Отечественной истории» для дальнейших публикаций – статей, документов или рецензий.

Кроме того, Юрасовский интересовался моим мнением о том, как крупные исторические журналы в России – наряду с его изданием, также «Вопросы истории» и прежде всего «Военно-исторический журнал» – освещают проблемы Второй мировой войны. Именно последний орган Министерства обороны СССР вызывал тем временем в России много возражений. И Юрасовский также дал мне знать в июле 1991 г.: о редакторе Филатове и его товарищах «можете писать, что хотите, мы это напечатаем».

Итак, широко задуманное и еще не раз повторявшееся предложение, которое я, однако, по личным причинам, к сожалению, не смог принять. Но редакция «Отечественной истории» в № 4 за 1993 г. напечатала мою статью «Подготовка Советского Союза к наступательной войне 1941 г.», которая в 1997 г. вышла и в Великобритании в рамках официальной публикации под названием «The Soviet Union’s Offensive Preparations in 1941». Тем временем именно эта работа, кажется, встретила в редакции определенное сопротивление, ответственный за публикацию член редколлегии даже писал о «крупном скандале» (Lot of scandal), который, к его удовлетворению, вызвала рукопись. Ведь в России тема подготовки Сталина к наступательной войне вызывает едва ли меньше споров, чем тема Освободительной армии генерала Власова. Однако критичные историки молодого поколения были рады, ведь они могли почерпнуть из этой статьи ряд аргументов, которые поддерживали их позицию в ходе большой дискуссии в России.

Пробудившаяся в России потребность в прояснении власовской проблемы вызвала и соответствующий шаг со стороны Российского информационного агентства «Новости». Руководитель его германского отделения Владимир Милютенко попросил меня 1.2.1995 г. ответить на ряд тщательно сформулированных им вопросов, касавшихся подготовки Сталиным наступательной войны и темы создания Русской освободительной армии Власовым. Он написал мне, как сильно заинтересован в том, чтобы «по некоторым феноменам Второй мировой войны, которые для наших ученых были табу или остаются таковыми до сих пор», прозвучал и мой голос. Мои ответы были опубликованы в мае 1995 г. в форме интервью в популярной русской еженедельной газете «Голос. Свободная трибуна» (тираж 100 000 экземпляров) под благожелательным заголовком «РОА – «Третья сила» Второй мировой войны».

Тем самым я получил возможность ознакомить с результатами своих исследований широкую публику в России. Я указал на то, что Гитлер и Сталин в сговоре друг с другом в равной мере напали на Польшу, что Сталин готовил наступательную войну против Гитлера, которую тот опередил лишь ненадолго, что Сталин массовыми убийствами во Львове в июне 1941 г. начал войну на уничтожение, что Александр Солженицын оценил мою книгу, поскольку она, как и его «Архипелаг ГУЛАГ», поднимает вопрос о том, как случилось, что сотни тысяч советских солдат были организованы для борьбы против Сталина на германской стороне, и что, наконец, Власова следует рассматривать не как предателя, а как патриота.

Для русских читателей было, возможно, важно не столько лишний раз узнать, что я являюсь «научным директором Центра по военной истории во Фрайбурге», сколько то, как отмечалось в самом начале, что я «не привык исходить в своей работе из соображений политической конъюнктуры и скрывать от кого-либо неприятные факты». Мои «взгляды на многие феномены последней войны» были «постоянно предметом очень жарких споров среди российских коллег». Открытый язык в России, как известно, все еще лучше всего понимается и оценивается. И, как это уже сделал А. Юрасовский из «Отечественной истории», В. Милютенко из «Новости» также выразил 15.5.1995 г. свою готовность к дальнейшему сотрудничеству со мной.

Уже 21.10.1991 г. вновь созданная в Санкт-Петербурге Независимая гуманитарная академия направила Исследовательскому центру по военной истории формальное предложение, подписанное директором С.И. Богдановым и другими членами и заслуживавшее, по меньшей мере, рассмотрения. Ввиду возникшей в России мощной идейной борьбы эта структура выразила готовность в первоочередном порядке и в краткий срок обеспечить перевод и квалифицированное новое издание моих книг «Die Ostlegionen», «Kaukasien 1942/43», «Deutsche und Kalmyken», «Die Geschichte der Wlassow-Armee» («Восточные легионы», «Кавказ в 1942–1943 гг.», «Немцы и калмыки», «История Власовской армии»). Издание в первую очередь последней работы в России имело бы, по оценке Богданова, «огромное значение – не только историческое, но и политическое». Единственным условием такого сотрудничества – и это понятно – должно было стать участие в типографских расходах, хотя и умеренное. Итак, заметный шанс пойти навстречу потребности общественности России в историческом просвещении.

И что же Исследовательский центр по военной истории? Ни одна из его публикаций не имела до сих пор такого резонанса, как эта книга. Однако центр, к которому я принадлежал 35 лет и который в любых других случаях отличался щедрым участием, не проявил интереса. Он не счел себя обязанным даже ответить на официальное доверительное предложение из России. Я сам был вынужден извиниться за это в Санкт-Петербурге. В рамках интервью с Кириллом Александровым, редактором вновь издаваемого Российским центром исторических исследований академии под руководством А.В. Терещука военного журнала «Новый часовой» (New Sentry. Russian Military Historical Journal, 1/1994), я смог указать его читателям хотя бы на некоторые аспекты моей «Истории Власовской армии», которая была представлена как «наиболее компетентная исследовательская работа» по этой важной теме.

Эта частная исследовательская работа была напечатана в 1984 г. по настоятельному пожеланию тогдашнего главы этого ведомства д-ра Хакля, в будущем бригадного генерала, в «малой серии» «отдельных публикаций» и переиздана в 1986 г. ввиду высокого спроса.

Негативная позиция MGFA в отношении петербургского предложения понятна ввиду неудачного в некоторых отношениях развития, которое претерпело это ведомство со времени своего создания как института, обязанного следовать научным традициям, под руководством полковника штаба д-ра Майер-Велькера.

То, что генерал Власов и организованное на немецкой земле Русское освободительное движение против Сталина тем временем менее, чем когда-либо, принадлежали к темам, с которыми бы MGFA хотел быть связанным, более чем ясно.

Определяющие силы в MGFA, которые принадлежали и к сторонникам подстрекательской выставки, направленной против вермахта и просто кишевшей ошибками и фальсификациями, не были заинтересованы в распространении исторической правды о генерале Власове и Русской освободительной армии. И когда я, ввиду стабильного спроса в стране и за рубежом, предложил в 1997 г. вновь издать мою книгу, для отказа были приведены финансовые основания. В этих условиях и поскольку нельзя было ожидать нового издания моей книги о Власове, я в 1998 г. счел нужным изъять у Исследовательского центра по военной истории «Историю Власовской армии», переданную ему в 1984 г.

1 сентября 2001 г. исполнилось 100 лет харизматичному русскому борцу за свободу генералу Андрею Андреевичу Власову. Вопреки собственным намерениям Гитлера, ему с помощью немецких друзей удалось во главе де-факто и де-юре независимой Русской национальной армии восстать против сталинской деспотии. Он не забыт сегодня в России – более того, как написал мне 7.7.1999 г. швейцарский военный историк Винцент Эртле, прекрасно знакомый с российскими реалиями, Власов в России, кажется, переживает «подлинный ренессанс». Следует указать и на предназначенную для широкого круга читателей содержательную книгу «Русская освободительная армия», изданную в Москве С.И. Дробязко в том же году в популярной Военно-исторической серии «Солдатъ» издательства АСТ и прекрасно оформленную А.В. Каращуком, в основу которой легла и моя «История Власовской армии».

Издательство Langen Müller Herbig, обеспечившее удачное новое издание моей книги «Истребительная война Сталина», смогло оценить, какой исторический и политический материал содержит история Власовской армии и какой глубоко трагичный финал имела эта Освободительная армия. Голубой Андреевский крест противостоял Красной советской звезде! И если издательство вслед за красной книгой «Сталин» теперь выпускает голубую книгу «Власов», то я очень благодарен за это издателю, господину д-ру Герберту Флейснеру, и господину Рохусу фон Забюснигу.

Осень 2001 г.

Иоахим Гофман

1. Истоки РОА

Нападение Германии и ее союзников 22 июня 1941 г. поставило Советский Союз в крайне бедственное положение не только в военном, но и в политическом отношении, т. к. внутренние противоречия Советского государства, до сих пор существовавшие лишь в скрытом виде, враз неприкрыто вышли наружу. В условиях беспощадной системы надзора и террора эти противоречия, естественно, не могли проявиться в форме открытой оппозиции. Но там, где аппарат НКВД терял свою действенность, уже очень скоро обнаруживалась и непрочность идеологических основ советской власти. Сами советские люди своим поведением демонстрировали, что с пафосом восхвалявшиеся устои большевистской доктрины – монолитное единство советского общества, нерушимая верность Коммунистической партии и самоотверженный «советский патриотизм» [1] – не выдержали уже первого испытания на прочность. Так, жители территорий, оказавшихся под угрозой врага, не только оказали сопротивление приказаниям партийных и советских органов об эвакуации и уничтожении материальных ценностей, где только это удавалось [2] – подавляющее большинство населения даже встретило чужеземные войска явно благожелательно, по меньшей мере – что точно так же противоречило догме – с выжидательным любопытством и, во всяком случае, без ненависти. Неблагополучие на советской стороне еще сильнее бросается в глаза, если учесть непредусмотренное поведение солдат Красной Армии. Последним всегда внушали, что в бою у них остается лишь один выбор – победить или погибнуть. Третьего было не дано, ведь Красная Армия представляла собой единственные вооруженные силы, где уже простая сдача солдат в плен расценивалась как дезертирство и измена и подвергалась тяжелейшим карам [3]. Тем временем, вопреки всему политвоспитанию и всем угрозам наказания, до конца 1941 г. в плен немцам сдалось не менее 3,8 миллиона красноармейцев, офицеров, политработников и генералов, а в целом во время войны – около 5,24 миллиона. Население, встречавшее захватчиков дружелюбно и открыто, а не с ненавистью и враждой, миллионы красноармецев, предпочитавших сдаваться в плен, а не сражаться до последней капли крови и умирать «за партию и правительство, за Советскую Родину, за товарища Сталина» – это был почти неисчерпаемый человеческий резервуар, который мог быть использован в целях ведения политической войны против советского режима.

Оставим фантазии вообразить, что произошло бы, если бы Гитлер вел войну против Советского Союза согласно пропагандистским утверждениям – как подлинно освободительную, а не как колониальную, захватническую и эксплуататорскую войну. Русский эмигрант, доверенное лицо адмирала Канариса и германского Абвера в российских вопросах, участник заговора 20 июля 1944 г., барон Каульбарс был лишь одним из тех, кто на основе своих знаний и опыта придерживался мнения, что в случае «создания русского национального правительства» основы советской власти, вероятно, зашатались бы [4]. «Власов, – утверждал и генерал-майор Хольмстон-Смысловский [5] вскоре после войны, – был продолжателем Белой идеи в борьбе за национальную Россию! Это было страшное явление, и оно таило смертельную угрозу. При других политических условиях и если бы немцы поняли Власова, то РОА только в результате своего возникновения, лишь с помощью пропаганды, без борьбы сотрясла бы до основания всю сложную систему советского госаппарата». Как заявил барон Каульбарс на допросе в 1944 г., «80 процентов» советских военнопленных можно было привлечь «в национальную русскую добровольческую армию в русской униформе для борьбы против большевизма». И в этом отношении он не был одинок. «Было время, – писали, например, Терновский и Бездетный, – в самом начале войны, когда почти все пленные были готовы сражаться с большевизмом даже в рядах германской армии» [6]. Генерал Власов и его ближайшие сотрудники, точно знавшие положение дел в Советском Союзе, даже в 1943 г. еще были убеждены, что радикальное изменение курса германской восточной политики и в этот момент привело бы к падению сталинского режима [7]. Во всяком случае, достоверно известно, что Сталин ничего так не боялся, как создания альтернативного правительства на германской стороне. Лишь когда немцы не протянули руку русскому народу и не раз сознательно оскорбили его национальную гордость, это дало Сталину возможность со своей стороны поставить национальную идею на службу борьбе против угрозы своему господству извне. При помощи жестоких мер, – укажем лишь на расстрел командующего Западным фронтом генерала армии Павлова и генералов из штаба этого фронта – увязанных с ловко инсценированной пропагандистской кампанией, советское руководство сумело до некоторой степени восстановить подорванную мораль частей Красной Армии и хотя бы на время преодолеть кризис.

Даже если захватнические планы Гитлера и не позволили мобилизовать антисоветский силовой потенциал, это, с другой стороны, все же не означало, что тот остался вовсе неиспользованным. Русское движение сопротивления против Сталина, имевшее влиятельных сторонников и помощников, особенно в германском вермахте, медленно, но верно пробивало себе путь и в неблагоприятных условиях Германии, где правил Гитлер. Именно как признак его стихийной силы следует рассматривать тот факт, что оно, несмотря на почти непреодолимые препятствия, смогло развиться в «Третью силу» [8] между Сталиным и Гитлером и после преодоления тяжелых неудач, в конечном итоге, и внешне обрело организованное выражение в лице Освободительного движения генерала Власова. Немцы воспрепятствовали созданию русского национального правительства, тем самым отсутствовали предпосылки для формирования русской национальной армии, то у желавших сражаться советских граждан – поначалу лишь у пользовавшихся предпочтением представителей национальных меньшинств и казаков, а после смягчения режима также у украинцев, белорусов и русских – оставался только один путь: вступать в «туземные части» (landeseigene Verbände), организуемые снизу германским армейским командованием, или в качестве «добровольных помощников» (Hilfswillige) в германские подразделения. Возникновение восточных легионов и восточных частей уже явилось предметом детального рассмотрения, и их история будет исследоваться и в дальнейшем. Здесь отметим лишь предварительно, что будущие добровольческие части в рамках германского вермахта в целом охватывали на 5 мая 1943 г. уже 90 русских батальонов плюс 140 частей силой до роты, 90 полевых батальонов восточных легионов и трудно обозримое число более мелких единиц, что в штате немецких частей имелось 400 тысяч (возможно, даже 600 тысяч) добровольных помощников, а кроме того, существовали некоторые более крупные соединения под германским командованием (1-я Казачья дивизия, несколько отдельных казачьих полков, Калмыцкий кавалерийский корпус) и, прежде всего, уже имелись в зачаточной форме русские национальные вооруженные силы под русским командованием, а частично и в русской униформе (РННА – Русская национальная народная армия, РОНА – Русская освободительная народная армия, бригада «Дружина», 102-й Донской казачий полк, Восточный запасной полк «Центр»), о которых в дальнейшем еще будет идти речь[4].

Похоже, развитие событий с определенной последовательностью вело именно к тому, что Гитлер хотел предотвратить любыми средствами, – к созданию русского правительства (или русского политического центра) и к формированию подчиненной ему русской армии. Это было еще подчеркнуто публичным выступлением генерала Власова на немецкой стороне с сентября 1942 г., обращением якобы возглавлявшегося им «Русского комитета» в Смоленске в январе 1943 г., столь же широко распространенной «резолюцией 1-й антибольшевистской конференции бывших командиров и бойцов Красной Армии» [9] в апреле 1943 г. и – не в последнюю очередь – официальным использованием в это же время термина «Русская освободительная армия» (РОА) в качестве совокупного названия всех солдат русской национальности, организованных в какой-либо форме на германской стороне, в отличие от солдат национальных легионов из числа представителей национальных меньшинств. Извне не удавалось сразу разглядеть, что Гитлер считал ползучее формирование русского центра и русской армии достаточно опасным явлением, чтобы пресечь их появление еще весной 1943 г. Генерал Власов после своего открытого выступления в районе боевых действий германских армий на Востоке был вновь лишен политического влияния, «Русский комитет» и «Русская освободительная армия» оставались бессодержательными понятиями, и даже восточные войска, согласно вердикту Гитлера, должны были сохраниться лишь в безусловно необходимом объеме, но ни в коем случае не продолжать расширяться. Только благодаря сторонникам Власова в центральных ведомствах ОКХ – Главного командования сухопутных войск (отдел иностранных армий Востока, организационный отдел, генерал-квартирмейстер, генерал восточных войск), а также ОКВ – Верховного главнокомандования вооруженных сил (отдел военной пропаганды, разведка и контрразведка) удалось предотвратить самое худшее.

Под их защитой в лице «восточного батальона пропаганды особого назначения» (Ost-Propaganda-Abteilung z.B.V.) в Дабендорфе под Берлином сохранилась структура, которая в условиях наступающей вынужденной паузы могла относительно спокойно посвятить себя разработке хотя бы теоретических основ Освободительного движения и которая также готовила кадры будущей Освободительной армии. Правда, батальон, сформированный в феврале 1943 г., подчиненный в сложном сочетании отделу военной пропаганды (отд. IV) ОКВ, генералу восточных войск (добровольческих частей), а также отделу иностранных армий Востока в Генеральном штабе сухопутных войск, переименованный 17 мая 1944 г. в «добровольческий батальон пропаганды особого назначения» (Freiwilligen-Propaganda-Abteilung z.B.V.) [10], внешне считался подразделением германской армии. Но в действительности за этим названием скрывался идейный и организационный центр создания РОА, «сердце и душа Освободительного движения народов России», который при формальном германском контроле имел фактически автономный статус [11]. Между немецким штабом отделения и русским учебным руководством сформировались отношения, которые, даже по критической оценке русских, соответствовали отношениям между начальником гарнизона и командиром расквартированной в нем части, т. е. основывались на принципе разграничения интересов. Это благоприятное развитие объяснялось в первую очередь тем, что немецкий командир капитан Штрик-Штрикфельдт имел близкие личные доверительные отношения с генералом Власовым, а офицеры его штаба – заместитель, ротмистр барон фон Деллингсхаузен, немецкий руководитель обучения обер-лейтенант барон фон дер Ропп, офицер контрразведки барон фон Клейст и другие – проявили себя как убежденные сторонники немецко-русского сотрудничества и понимающие помощники Освободительного движения [12]. Когда в этом военном лагере в конце 1943 г. наряду с военным штандартом рейха был торжественно поднят и русский военный штандарт с голубым Андреевским крестом на белом фоне [13], каждый мог увидеть, что здесь стала фактом, по меньшей мере, удовлетворительная форма их сосуществования.

Согласно штатному расписанию военного времени, 21 немецкой офицерской штатной должности, занятым «высококвалифицированным» персоналом, противостояли соответствующие штатные должности для не менее чем 8 русских генералов, 60 штаб-офицеров и нескольких сот младших офицеров. До ноября 1944 г. за 10 выпусков через учебный центр прошли около 4–5 тысяч курсантов [14]. Помимо Дабендорфа, курсы пропагандистов РОА были организованы, в известной мере, в прифронтовой зоне – под руководством «высшего русского офицера-пропагандиста» при штабе группы армий «Север», уполномоченного генерала Власова в Балтийских государствах и в важной для РОА Псковской области полковника Позднякова (заместитель – капитан Залевский), а с начала июня 1944 г. и в Риге (отдел пропаганды «Остланд») [15]. Что касается участников курсов в Дабендорфе, то в значительной степени это были бывшие офицеры Красной Армии, которые либо уже принадлежали к восточным частям, находившимся под германским командованием, либо по собственному желанию попали в Дабендорф прямо из лагерей военнопленных, – но в последнем случае должны были пройти подготовительный курс, организованный при шталаге 3а в Лукенвальде, где полковник Поздняков (затем подполковник Власов) проверял их на пригодность [16]. Все курсанты были формально освобождены из плена [17]. Одетые в полевую серую униформу с погонами в стиле дореволюционной армии, украшенные бело-сине-красной русской национальной кокардой и эмблемой РОА на левом рукаве, они теперь имели статус регулярных солдат Освободительной армии. Начальником курсов [18] Власов назначил сначала генерал-майора Благовещенского, пожилого бывшего командира бригады советской береговой обороны, а с июля 1943 г. – генерал-майора Трухина, в Красной Армии – начальника оперативного отдела штаба Прибалтийского Особого военного округа (Северо-Западного фронта), превосходного командира, наложившего на создаваемую РОА свой совершенно особый отпечаток. Когда в ноябре 1944 г. Трухин был назначен начальником штаба Вооруженных сил Комитета освобождения народов России (РОА), дабендорфские курсы, которые теперь, естественно, отчасти утратили свое значение, возглавил подполковник Пшеничный.

На основе первоначального опыта русское командование в Дабендорфе было организовано так, что, наряду с начальником курсов, имелись начальник учебной части полковник Спиридонов и начальник строевой части (сначала майор Стрельников, затем полковник Поздняков), который, в свою очередь, исполнял функции батальонного командира курсантов, разделенных на 5 рот [19]. Ведущими гражданскими преподавателями были Штифанов и Зайцев, которые в первую очередь ведали идейным противоборством со сталинизмом. Зайцев, подобно Трухину и некоторым другим, принадлежал к русской эмигрантской организации НТС (Национально-трудовой союз), политическому объединению, которое, находясь под влиянием русских философов Бердяева, Лосского, Франка, а также католического социального учения (солидаризм), пыталось соединить либерализм западного образца с умеренным государственным дирижизмом. Сторонникам НТС противостояла группа, объединившаяся вокруг Зыкова в «русской редакции» [20], издававшей газеты «Доброволец» (для добровольцев) и «Заря» (для военнопленных), – первые 33 номера совершенно самостоятельно, а последующие под немецкой цензурой. Различие между двумя направлениями состояло, видимо, в первую очередь в том, что первое преследовало более идеалистические цели, а второе – более материалистические. Зыков, как считается, по-прежнему находился в плену марксистских идей, хотя и он, разумеется, придерживался подчеркнуто национальной и антисталинистской позиции.

Хотя немцы теоретически контролировали и учебные программы, на практике дело обстояло так, что из трех больших групп тем, изучавшихся в Дабендорфе, – а) Германия, б) Россия и большевизм, в) Русское освободительное движение – под их определенным влиянием находилась только первая. Однако и русская сторона считала принципиально необходимым введение в исторические и политические условия Германии, т. к. лишь рейх активно боролся с большевизмом, и Освободительное движение получило возможность организоваться в политическом и военном отношении в этой стране. Тем временем германская проблема играла лишь подчиненную роль, акцент однозначно делался на темы, касавшиеся русских вопросов. Весь учебный материал был разработан персоналом дабендорфской школы и санкционирован комиссией из руководящих членов Освободительного движения. Темами обучения были: история русского народа и развитие российской государственности; идеологический гнет в СССР; аграрная политика советской власти; рабочий вопрос и «стахановщина»; советская интеллигенция и культура; семья, молодежь, воспитание и образование в СССР; борьба советской власти с народом; экономическая политика советской власти; внешняя политика СССР; германско-российские отношения в прошлом и настоящем и, наконец, в третьем разделе – прежде всего идеи Русского освободительного движения в духе 13 пунктов Смоленского обращения 1943 г [21]. Отдельные темы, подробно рассматривавшиеся на лекциях, семинарских занятиях и в докладах, доводились до участников также в печатной форме, в «Библиотеке пропагандиста», которая выпускалась «Издательством пропагандистских курсов РОА».

Рука об руку с усилиями по подготовке квалифицированных пропагандистов идей Освободительного движения в добровольческих частях и лагерях военнопленных шла забота о формировании нового офицерского корпуса. Еще генерал-майор Благовещенский поручил разработать воинский устав РОА. После вступления в должность генерал-майора Трухина пропагандистские курсы приобрели строго военный характер. Была создана особая квалификационная комиссия для установления воинских званий, разработаны положения о повышении. Сами участники курсов были подчинены строгому распорядку. Обновлялись их военные знания, прочное место заняла строевая подготовка [22]. Генерал-майор Трухин особо заботился о возрождении русских офицерских традиций. Он лично читал лекции по таким темам, как «Что такое офицер?», «Офицерская этика», «Наследие Суворова». Что касается поведения, достойного офицера, то он на деле подавал наилучший пример. Генералы Власов, Малышкин и Трухин загодя приступили и к подбору подходящих командиров и штабных офицеров для задуманной ими Русской освободительной армии. Военнопленные представители командного состава Красной Армии, изъявившие готовность к службе в РОА, были стянуты в Дабендорф и начали здесь готовиться к своей будущей задаче.

Скрытно предпринятая подготовка принесла свои плоды, когда после встречи генерала Власова с рейхсфюрером СС Гиммлером 16 сентября 1944 г. и санкционирования германской стороной Русского освободительного движения нужно было быстро и в максимально возможных масштабах создавать РОА. Генерал Власов и вожди Освободительного движения, по-видимому, в начале еще рассчитывали на то, что к лету 1945 г. будут иметь в своем распоряжении 10 пехотных дивизий, по меньшей мере 1 танковый полк, несколько запасных бригад или полков, офицерскую школу, вспомогательные части и соответствующие военно-воздушные силы [23]. По графику в январе 1945 г. должно было начаться формирование 3-й дивизии. Но дивизиями первой волны они ни в коей мере не считали исчерпанными свои возможности, т. к. в рамках вермахта имелись сотни тысяч, а с учетом солдат нерусских национальностей, возможно, 800 000 по-военному организованных добровольцев, изъятия и подчинения которых своему командованию Власов потребовал еще в своей беседе с Гиммлером 16 сентября 1944 г. Каким путем планировалось за короткое время сформировать из наличных или создаваемых частей армию, состоящую из трех армейс-ких корпусов, показывает и основополагающая беседа Власова с командующим «1-й Русской национальной армией» (РНА) генерал-майором Хольмстоном-Смысловским. Как сообщает последний, Власов предложил слить РНА с РОА [24]. В этом случае Власов был готов назначить генерал-майора Хольмстона-Смысловского начальником штаба РОА, а генерал-майора Трухина – командиром 1-го корпуса РОА, сформированного из РНА. 2-й корпус должен был в этом случае состоять из 1-й и 2-й дивизий РОА, 3-й корпус – из Русского охранного корпуса и 3-й дивизии РОА[5]. Однако этот план не удался, поскольку Хольмстон-Смысловский придерживался иных военных представлений, а прежде всего потому, что он тогда считал, что освободительная борьба должна вестись как чисто военная акция и не увязываться с политическими требованиями Пражского манифеста. Власов считал также, что в любом случае может рассчитывать на кадровый резерв из 1,5 миллиона советских военнопленных и миллионов так называемых «восточных рабочих» в Германии [25]. Итак, личностные предпосылки выглядели в целом вполне благоприятно и теоретически достаточно для формирования около 30 дивизий. Во всяком случае, как верно считали Власов и Трухин, масштаб формирований зависел от наличия соответствующего количества офицеров, унтер-офицеров и прочих специалистов, а также в первую очередь от того, удастся ли в достаточной мере обеспечить части оружием, техникой и транспортом. 2 февраля 1945 г. Власов был вынужден признать, отвечая на соответствующий вопрос рейхсмаршала Геринга, что имеющегося командного персонала пока что достаточно лишь для формирования 5 дивизий [26], вследствие чего надлежало позаботиться об ускоренной подготовке офицеров в различных учебных заведениях и на сокращенных курсах.

Кажется несколько удивительным, что вожди Освободительного движения, несмотря на эти трудности, рассчитывали на наличие 10 дивизий уже летом 1945 г. – тем более что сам Власов еще год назад – в 1943 г. – выступал против поспешного формирования, т. к., по его мнению, «здоровым является лишь то, что развивается органично». В письме не названному по имени крупному германскому промышленнику от 16 августа 1943 г., которое, видимо, было передано и Гиммлеру, он выступил за тщательную подготовку сначала двух дивизий, которые затем должны были быть введены в действие неожиданно и целиком. [27] «Лишь если эти пробные дивизии оправдают себя, – сообщил он, – то можно перейти к формированию дальнейших дивизий». Так представлялось и Гиммлеру, когда он в своей беседе с Власовым 16 сентября 1944 г. согласился на немедленное формирование поначалу трех пехотных дивизий [28]. Перед своим представителем при Власове, оберфюрером СС д-ром Крёгером Гиммлер 8 января 1945 г. еще раз подчеркнул необходимость формировать Освободительную армию лишь «шаг за шагом» [29]. Так, по его мнению, «две первые дивизии должны прийти на фронт действительно солидно», и там им под командованием Власова должна быть предоставлена возможность показать себя в «хорошо продуманной акции» и глубоко воздействовать на противника, в первую очередь в пропагандистском отношении. Правда, уже формулировка «две первые дивизии» позволяет понять, насколько принципиально и Гиммлер был заинтересован в дальнейшем формировании. По его поручению д-р Крёгер в марте 1945 г. дал понять, что предусмотрено расширить Освободительную армию в ближайшем будущем до желаемых 10 дивизий [30]. Формирование 3-й дивизии к этому моменту действительно началось.

Уверенность Власова и его сотрудников в отношении организации их вооруженных сил находила разного рода выражение и в публичных заявлениях. В своей программной речи на митинге в берлинском «Доме Европы» 18 ноября 1944 г. Власов говорил о том, что «у нас есть все возможности для того, чтобы в кратчайший срок сделать из них (т. е. из Вооруженных сил народов России) лучшие части в отношении их боевой подготовки, их предназначения и их несгибаемого боевого духа» [31]. Столь же оптимистично выступил на пресс-конференции перед представителями германской и зарубежной печати 15 ноября 1944 г. начальник Главного управления пропаганды КОНР (Комитета освобождения народов России) генерал-лейтенант Жиленков [32]. Генерал-майор Трухин писал в привлекшей большое внимание статье в органе КОНР «Воля народа» 18 ноября 1944 г., что удастся создать вооруженные силы, способные разбить «военную машину большевизма» [33]. «Уже сегодня можно сказать, – отметил он, – что Красной Армии будут противостоять вооруженные силы, не уступающие ей ни в техническом отношении, ни по своей боевой подготовке, а в моральном отношении несомненно превосходящие ее, поскольку бойцы и офицеры освободительных вооруженных сил идут в бой во имя великой идеи освобождения Родины от большевизма, во имя счастья своих народов. Уже сегодня можно сообщить, что Вооруженные силы освобождения народов России, подчиненные главнокомандующему генерал-лейтенанту А.А. Власову, будут полностью самостоятельными, имея в своем составе все рода войск, необходимые для ведения современной войны и вооруженные по последнему слову техники».

Для наблюдателя-историка интересно рассмотреть вопрос о том, какие надежды на успех своих вооруженных сил еще питали в этой фазе войны вожди Освободительного движения. Наполнявшая их уверенность вытекала, в первую очередь, как показывают уже слова Трухина, не столько из реальной мощи соединений, сколько из политико-пропагандистской силы воздействия, которую они приписывали дивизиям РОА. Когда Власов в 1943 г. строил первые планы создания РОА, он, на основе своего знания ситуации в Советской армии, исходил из того, что уже «относительно небольшое применение силы» положит начало «эффективной подрывной работе в Красной Армии и ближайшем тылу». Тогда он заявил о своей готовности предложить «подробный план», чтобы «в относительно краткий срок ощутимо поразить, если не разбить» противника на фронте, столь чувствительном для его престижа, – под Ленинградом, в районе Ораниенбаума, Петергофа, Кронштадта [34]. Здесь не в последнюю очередь нашла отражение уверенность в тайных симпатиях к идее освобождения даже в рядах высшего офицерского корпуса Красной Армии, о чем говорил ранее, в декабре 1941 г., и генерал-лейтенант Лукин, военнопленный командующий 19-й армией и всей окруженной под Вязьмой группировкой. Власов в 1943 г. вызвался установить связи с единомышленниками среди «высокопоставленных командиров Красной Армии и деятелей советского правительства». Он не раз намекал на существование тайного «Союза русских офицеров». «С большим числом генералов, занимающих командные посты, я был дружен, – передает слова Власова его доверенное лицо Сергей Фрёлих. – Я хорошо знаю, как они относятся к советской власти. А генералы тоже знают, что я об этом осведомлен. Нам не надо будет друг другу ничего выдумывать». И по тогдашнему впечатлению д-ра Крёгера, «Власову и его людям было ясно, что мятежное настроение витает в воздухе […] возможно, что они знали больше и молчали» [35]. Видимо, определенные ожидания в этом отношении еще имелись и в 1944 г. Так, считается, что Власов возлагал некоторые надежды на хорошо знакомого ему по прошлой службе, нынешнего командующего 2-м Белорусским фронтом, маршала Советского Союза Рокоссовского. Ведущий сотрудник Главного управления пропаганды КОНР излагал это так: «Когда я был в московской центральной тюрьме, Рокоссовскому сломали челюсть; думаете, он забыл это Сталину?» [36] В этом отношении, во всяком случае, бросается в глаза, что Рокоссовский в своих воспоминаниях «Солдатский долг», в отличие от других советских полководцев, полностью воздержался от высказываний по власовскому вопросу, даже негативных. А в 1-й дивизии РОА считали не случайностью, что адъютантом командира дивизии, генерал-майора Буняченко, был лейтенант Семенёв, якобы сын генерала из штаба 2-го Белорусского фронта [37]. Засвидетельствована загадочная история, когда генерал из Советской военной администрации в Германии после войны организовал расследование по поводу лейтенанта Семенёва, погибшего в мае 1945 г. в Богемии [Чехия. – Прим. пер.] при инциденте с СС и похороненного в Козоедах [38].

Однако оптимизм, демонстрировавшийся вождями Освободительного движения, казался бы мало понятным, если бы он вновь и вновь не подкреплялся определенными событиями. Так, например, уже в 1943 г. выяснилось, что противник проявлял заметную нервозность всякий раз, когда русские части приходили в боевое столкновение с Красной Армией. Примером того явилась в 1943 г. наступательная операция солдат бригады «Дружина» на центральном участке Восточного фронта. «Они наступали с криками «ура», – гласит донесение, – и как только красноармейцы заметили, что наступали русские, т. е. власовцы, они сдались» [39]. Сообщалось о примечательных событиях на участке 1-й казачьей дивизии (15-й казачий кавалерийский корпус), которая с 1944 г. сталкивалась в Югославии с советскими войсками. В казачьих рассказах заметное место занимает якобы произошедший перелет 6 советских самолетов под командованием майора, которые, убедившись в том, что имеют дело с казаками, атаковали соединение Тито, а затем приземлились в расположении дивизии под Беловаром в Хорватии. Говорят о том, что до октября 1944 г. перешли на сторону казаков не менее 803 красноармейцев. Казаки претендуют и на полное уничтожение советской 133-й гвардейской стрелковой дивизии при Питомаче, к западу от Вировитицы, 25 декабря 1944 г., с соответственным количеством перебежчиков, пленных и трофеев. [40] Во всяком случае, соответствует действительности, что 5-й Донской полк (пластунская бригада) во главе с полковником Кононовым и 6-й Терский полк во главе с подполковником принцем цу Зальмом в этот день при Питомаче, которая также подверглась штурму, вызвали «сильное замешательство» и «безрассудное» бегство среди советских частей, переправившихся через Драву, и захватили значительное количество вооружения, включая 5 орудий [41]. Многообещающе протекала и освещенная ниже наступательная операция ударной группы РОА во главе с полковником Сахаровым 9 февраля 1945 г. на Одерском фронте. Это первое неожиданное выступление части Власовской армии вызвало среди красноармейцев, как отмечено в одном немецком документе, «сильнейшее замешательство и сильнейшее изумление». Советские солдаты из трех различных полков были захвачены в плен или перебежали к власовским солдатам. Как явствовало из допросов, число пленных было бы наверняка еще выше, если бы красноармейцы не считали использование соотечественников на стороне противника военной хитростью немцев[6].

Конечно, речь шла лишь об ограниченной операции, о «пробах наших сил», как выразился Власов, но не указывала ли реакция противника на то, что ничто не потеряно и ничто не запоздало? На Власова и вождей Освободительного движения такие события всегда производили глубокое впечатление. В Карлсбаде [ныне Карловы-Вары, Чехия. – Прим. пер.] 27 февраля 1945 г. Власов зашел настолько далеко, что утверждал, «что наши идеи бессмертны и что офицеры и солдаты Красной Армии на тех участках фронта, где им противостоят наши части, встречают офицеров и солдат РОА как кровных братьев и объединяются с ними для борьбы против большевизма» [42]. Неясно, правда, имели ли еще основания его ожидания, выраженные в этом обобщении. Но во всяком случае существовали признаки того, что постепенно можно будет перетянуть на сторону Освободительного движения хотя бы часть советских солдат, «наших братьев, одетых в красноармейскую униформу» [43]. Генерал-майор Трухин выразил эти ожидания такими словами: «Бойцы и офицеры Красной Армии, рабочие, крестьяне и интеллигенция советского тыла – это наши друзья. Зачастую они уже сегодня являются нашими единомышленниками, завтра они станут нашими братьями по оружию. Мы будем храбро, не на жизнь, а на смерть сражаться против Красной Армии, пока она выступает орудием в руках большевистских тиранов, но в каждом красноармейце и офицере мы видим нашего завтрашнего соратника».

Имелись и другие причины, побудившие Власова и вождей Освободительного движения к концу 1944 г. энергично взяться за формирование собственных вооруженных сил, сделать себя, как говорилось, «еще настолько сильными, насколько возможно, в военном отношении» [44]. Чем дальше продвинется на запад Красная Армия, тем быстрее, по их мнению, вскроются внутренние противоречия советского общества [45]. Не было ли поэтому, несмотря на все меры контроля и надзора, мыслимо такое развитие, которое после освободительных войн привело в армии императора Александра I к восстанию декабристов? После изгнания немцев и пересечения границ Советского государства значимость мотива советского патриотизма в Красной Армии должна была сильно уменьшиться. Ведь теперь красноармейцы могли собственными глазами увидеть условия жизни в других странах и тем самым сами определить, насколько картина тамошней ситуации, нарисованная советской пропагандой, соответствовала действительности. И в этой ситуации частям Красной Армии должны были противостоять русские национальные дивизии, которые готовились использовать все мыслимые пропагандистские средства. Было запланировано «миллионами» разбрасывать листовки с Пражским манифестом над советскими войсками [46]. Власов был по различным каналам превосходно информирован и о движении сопротивления во вновь занятых Советской армией странах Балтии, в Белоруссии и прежде всего на Украине. 9 декабря 1944 г. он подробно изложил свою позицию по поводу борьбы Украинской повстанческой армии (УПА), где, даже согласно советской оценке, имело место не столкновение отдельных групп с советской властью, а противоборство «двух мировоззрений» при далеко идущей поддержке населения [47], чему удалось положить конец лишь в 50-е годы. Фактически советские войска в то время контролировали на Украине лишь «основные железнодорожные линии, сквозные магистрали и крупные города в течение дня» [48], остальная территория находилась в руках УПА, жертвой акций которой, как известно, стал в 1944 г. и командующий 1-м Украинским фронтом генерал армии Ватутин [49]. На соответствующий вопрос Власов заявил, что национальное восстание на Украине не может не оказать обратного воздействия на настроение советских солдат и что в то же время «манифест Комитета освобождения народов России […] приобретает все большую известность среди красноармейцев, и это будет способствовать тому, чтобы понять цели освободительной борьбы, а тем самым и цели национальной борьбы всех народов, живущих на территории Советского Союза».

Оптимизм, вновь и вновь звучащий в подобных словах, становится совершенно понятным, если знать, что рассуждения Власова, его политических и военных сотрудников и некоторых посвященных немецких друзей давно уже выходили за рамки ожидаемого ими краха Германии и что они не рассматривали поражение Германии как конец Русского освободительного движения [50]. Согласно заметке грузинского политика-эмигранта Вачнадзе от 21 августа 1945 г., Власов объяснял ему 10 марта 1945 г., что предпримет все меры и направит все свои усилия на то, чтобы получить от немцев как можно больше средств для увеличения своих вооруженных сил, «которые мне понадобятся завтра» [51]. Поскольку русским союз западных держав с Советским Союзом всегда казался лишь вынужденным союзом, заключенным на время войны, они стремились создать как можно более боеспособную армию, которая в момент поражения Германии могла бы выступить в роли «третьей силы», которую они хотели спасти для послевоенного времени в качестве своего рода залога [52] и о которой они думали, что она неизбежно получит признание и у англо-американцев [53]. Здесь, конечно, скрыто коренное политическое заблуждение вождей Освободительного движения. Их доверие к демократическим западным державам может сегодня показаться наивным. Но позволительно спросить, действительно ли их наивность была больше наивности государственных деятелей США и Великобритании, которые после разгрома Германии надеялись на наступление эпохи мирного сотрудничества со сталинским Советским Союзом.

Вооруженные силы КОНР, возникшие при таких предпосылках к концу 1944 г., с самого начала вполне сознательно считали себя только «Русской армией» и, тем самым, «новым военным фактором» [54]. «Она (т. е. РОА) является национальной по форме, по своей сущности, по своим целям и по своему духу», – говорится в изданном в январе 1945 г. материале об «этике, облике и поведении солдат РОА» [55]. В качестве «законной наследницы лучших традиций русской армии» она, как было сказано, хотела «вывести принципы своего построения из традиций русского войска, стяжавшего многовековую славу». Генерал-майор Трухин потребовал 18 ноября 1944 г. сделать «тот здоровый патриотизм, на котором так сильно спекулируют большевики, подлинной силой» этих вооруженных сил. «Лишь честные патриоты, – говорил он, – могут рассматривать себя как наследников великих дел и воинской славы великих полководцев России – Петра I, Суворова, Кутузова, Багратиона, Скобелева и Брусилова». Целью их борьбы было провозглашено воссоздание «национального русского государства», «не простое восстановление прошлого, а построение новой России, возрождение России на новых основах».

Примечания

1. Жилин П. Проблемы военной истории. С. 291, 289, 325.

2. Herwarth H. Russian Volunteers. S. 1.

3. Hoffmann J. Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion. S. 496. Anm. 29.

4. Выдержка из протокола допроса Каульбарса. // Spiegelbild einer Verschwörung. S. 425–429. О роли барона Каульбарса в абвере рассказал генерал-майор в отставке Хольмстон-Смысловский в беседе с автором в Вадуце 24.11.1981 г.

5. Хольмстон-Смысловский Б. Личные воспоминания о генерале Власове. С. 38; см. также: Souvarine B. Stalin. S. 621.

6. Терновский Ю., Бездетный Т. Лагерь надежд и раздумий. С. 28; Николаев А. Так это было. С. 267–268.

7. Steenberg S. Wlassow. S. 102; Gehlen R. Der Dienst. S. 101.

8. Казанцев А. Третья сила.

9. Резолюция, принятая 12 апреля 1943 г. на 1-й Антибольшевистской конференции бывших командиров и бойцов Красной армии // Заря, № 30, 18.4.1943.

10. Сообщения для командиров восточных войск особого назначения и штаб-офицеров местных вспомогательных сил, № 15. Генерал добровольческих частей при Генеральном штабе ОКХ, № 82 80/44 секретно, 23.6.1944. // Архив автора.

11. Освободительное движение народов России. С. 13–14. // BA-MA. MSg 149/26; Схема расположения лагеря в марте 1943 г. BA-MA. MSg 149/34; Поздняков В. Курсы пропагандистов РОА в Дабендорфе. С. 100.

12. Казанцев А. В Дабендорфе. // BA-MA. MSg 149/52; Китаев. Русское Освободительное Движение. С. 56. // BA-MA. MSg 149/8; Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. S. 104. Беседа автора с Штрик-Штрикфельдтом 30.5.1972 г. во Фрайбурге.

13. См. фото в кн. Поздняков В. Рождение РОА. C. 81.

14. Донесение лейтенанта фон дер Роппа о работе за ноябрь, 20.11.1944 (на нем. яз.). // BA-MA. MSg 149/34.

15. Поздняков В. Рижские курсы. С. 192. О женской роте пропагандистов РОА во главе с М. де Смет, опекавшейся в Риге капитанами РОА Боженко и Будным, а также пропагандистом Полянским и затем переведенной в Дабендорф, см.: Женская рота пропагандистов РОА, 1946. (на нем. яз.). // BA-MA. MSg 149/40; Усиление добровольческого батальона пропаганды особого назначения 1-й специальной ротой пропаганды (женской). Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № 11/85401/45, 5.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/v. 921.

16. Поздняков В. Подготовительные курсы РОА. С. 31.

17. П.М. Я был пропагандистом РОА. С. 166.

18. Ромашкин А. Дабендорф. С. 88.

19. Пшеничный Г. Дабендорф. С. 61, 60, 86.

20. Китаев. Русское Освободительное Движение. С. 57. // BA-MA. MSg 149/8.

21. Библиотека Пропагандиста, № 5, 15, 16, 17, 18. // BA-MA. MSg 149/34. Там же хранится опубликованное в 1944 г. краткое изложение всех 28 тем раздела I «Германия», раздела II «Россия и большевизм», раздела III «Русское Освободительное Движение».

22. Поздняков В. Генерал-майор Федор Иванович Трухин. С. 250.

23. Нерянин-Алдан А. Русское Освободительное Движение и Русская Освободительная Армия. С. 15. // BA-MA. MSg 149/60; Кейдинг (Максимилиаг Прёйс). Власовская армия. С. 6 (на нем. яз.). // Архив автора.

24. Хольмстон-Смысловский Б. Личные воспоминания. С. 30–31.

25. Нерянин-Алдан А. Русское Освободительное Движение и Русская Освободительная Армия. С. 14. // BA-MA. MSg 149/60.

26. Заметки оберфюрера СС д-ра Крёгера о беседе генерала Власова с рейхсмаршалом Герингом, 4.2.1945 (на нем. яз.). // Архив автора.

27. Письмо Власова неизвестному германскому промышленнику, 16.8.1943, Акты Гелена 6, Области и восточная политика, июль – август 1943 (на нем. яз.). // Архив автора. К группе известных руководителей экономики и промышленников, рано проявивших интерес к Власову, принадлежали, согласно Фрёлиху (Рукопись. С. 22 (на нем. яз.). // Архив автора), Ганс Керль, Пауль Плейгер и д-р Карл Раше (Дрезднер Банк).

28. Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. S. 211, 214; Steenberg S. Wlassow. S. 158.

29. Заметки оберфюрера СС д-ра Крёгера о беседе с рейхсфюрером СС от 8.1.1945 (на нем. яз.). // BA. NS 31/33.

30. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 94. // Архив автора.

31. Освободительное Движение – Воля Народов России. Речь председателя Комитета освобождения народов России А.А. Власова на торжественном митинге представителей народов России 18 ноября 1944 г. // Воля Народа, № 3/4, 22.11.1944.

32. Интервью, данное генералом Жиленковым иностранным корреспондентам. // Там же, № 1, 15.11.1944.

33. Генерал-майор Трухин. Вооруженные Силы Освободительного Движения. // Там же, № 2, 18.11.1944.

34. См. прим. 27; Кромиади К. За землю, за волю. С. 140.

35. Письмо Крёгера Стеенбергу, 7.12.1966. // BA-MA. Sammlung Steenberg. См. S. 352.

36. Швеннингер Г. Дополнения. С. 3. (на нем. яз.). // IfZ.

37. Тайное намерение РОА. // BA-MA. MSg 149/25.

38. Auský S. Vojska generala Vlasova. S. 81.

39. Бухардт Ф. 27.2.1966. С. 3 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

40. Казачий корпус в Освободительном Движении (1941– 45 гг.). // BA-MA. MSg 149/7; Схема разгрома 133-й гвардейской имени Сталина стрелковой дивизии в районе Питомача 25-го декабря 1944 года. // Там же.

41. Kalben H.-D. Zur Geschichte des XV. Kosaken-Kavallerie-Korps. S. 106.

42. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 90, 100. // Архив автора.

43. Бестужев. Непримиримость. // Воля Народа, № 1, 15.11.1944.

44. Бухардт Ф. 27.2.1966. С. 15 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

45. См. также: Заметки о речи генерала Власова в феврале 1944 г. Штаб командующего Люфтваффе, отдел Ic (на нем. яз). // BA-MA. RL 2/v. 3058a.

46. Акция по использованию перебежчиков. Беседа у генерала добровольческих частей 7 января 1945 г. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/70 404/45 секретно, 8.1.1945 (на нем. яз). // BA-MA. RH 2/v. 911.

47. Пограничные войска в годы Великой Отечественной войны. С. 638, 595, 19–20.

48. Герварт Г. Германия и украинский вопрос. С. 12 (на нем. яз.). // Архив автора.

49. 50 лет Воруженных Сил СССР. С. 399.

50. Нерянин-Алдан А. Русское Освободительное Движение и Русская Освободительная Армия. С. 5–6 // BA-MA MSg 149/60; Фрёлих С. Рукопись. С. 24 (на нем. яз.). // Архив автора.

51. Беседа А.А. Власова с Д.В. Вачнадзе (по воспоминаниям последнего), 21.6.1945 // BA-MA. MSg 149/48; Поздняков В. Андрей Андреевич как человек. // Там же.

52. Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. S. 220, 223; Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 2. С. 447.

53. Нерянин-Алдан А. Русское Освободительное Движение и Русская Освободительная Армия. С. 12. // BA-MA. MSg 149/60; Письмо Крёгера Стеенбергу, 28.12.1966 // BA-MA. Sammlung Steenberg.

54. Наступающий год – год нашей победы. Интервью, данное генералом Власовым корреспонденту агентства «Transozean-Europa-Press». // Воля Народа, № 1 (14), 1.1.1945.

55. Воин РОА. С. 3.

2. Верховное командование и офицерский корпус. Размежевание с немцами

После того, как с сентября 1944 г. полным ходом развернулась подготовительная работа, 28 января 1945 г. РОА, которая теперь носила официальное название Вооруженные силы Комитета освобождения народов России (ВС КОНР, Вооруженные силы КОНР) или, коротко, Вооруженные силы народов России, действительно появилась на свет. В этот день Гитлер назначил Власова «главнокомандующим русскими вооруженными силами и одновременно передал ему верховное командование над всеми вновь формируемыми и создаваемыми путем перегруппировки русскими соединениями» [56]. С 28 января 1945 г. РОА считалась Вооруженными силами союзного с Германией государства, соединения которой могли быть подчинены германскому вермахту лишь в оперативном отношении и временно [57]. Приказом № 1 от того же дня генерал-майор Трухин был назначен начальником штаба и заместителем главнокомандующего. [58] Генерал Власов, одновременно занимавший пост председателя КОНР, едва ли мог сделать лучший выбор. Происходивший из поместных дворян, студент Петербургского университета и офицер еще царской армии, Трухин в 30-е годы был профессором «тактики крупных войсковых соединений» Академии Генерального штаба Красной Армии и, как вспоминает генерал-майор Григоренко, являлся в то время, помимо военного теоретика Иссерсона, единственной «незаурядной личностью в Академии» [59]. Начало германско-советской войны застало Трухина, как упоминалось, начальником оперативного отдела штаба Прибалтийского Особого военного округа (Северо-Западного фронта). Талантливый, с глубокими военными знаниями, к тому же обладавший сильным характером и привлекательной внешностью, он принадлежал к наиболее примечательным личностям в Освободительном движении и стал подлинным вождем Освободительной армии. Едва ли менее заметен был его заместитель – полковник, затем генерал-майор Боярский, потомок украинского князя Гамалия, когда-то адъютант маршала Советского Союза Тухачевского[7], выпускник Военной академии имени Фрунзе, попавший в немецкий плен, будучи командиром советской 41-й стрелковой дивизии [60]. Германский офицер из добровольческих частей полковник фон Хеннинг описывал его в 1943 г. как «чрезвычайно умного, находчивого, начитанного и много поездившего по миру солдата и политика». Боярский с самого начала относился к немцам как равный, требовательно и с такой прямотой, что генерал-фельдмаршал Буш в июле 1943 г. снял его с поста «штабного офицера по обучению и обслуживанию восточных частей» при 16-й армии. Адъютантом так называемой командной группы армейского штаба был лейтенант Ромашкин, начальником канцелярии – майор Шейко, переводчиком – лейтенант Кубеков. «Верховное командование Вооруженных сил Комитета освобождения народов России», называвшееся в русскоязычной переписке «Штаб ВС КОНР» [61], фактически выполняло функции военного министерства.

Представление о масштабах его задач дает боевое расписание по состоянию на конец февраля 1945 г., которое приводится здесь впервые:

1. Оперативный отдел

начальник отдела – полковник Нерянин [62] (Нерянин, выходец из рабочей семьи, родился в 1904 г., с отличием закончил Военную академию имени Фрунзе и Академию Генерального штаба. Охарактеризованный по этому случаю начальником Генерального штаба Красной Армии, маршалом Советского Союза Шапошниковым как «один из самых наших блестящих армейских офицеров», Нерянин во время своей службы в РККА (Рабоче-Крестьянская Красная Армия) был начальником оперативного отдела штаба Уральского военного округа и в ноябре 1941 г. попал в немецкий плен в районе Ржев – Вязьма, будучи начальником оперативного отдела штаба 20-й армии[8]);

заместитель начальника отдела – подполковник Коровин,

начальник 1-го отделения – подполковник Риль,

начальник 2-го отделения – подполковник Михельсон.

2. Разведывательный отдел

начальник отдела – майор Грачёв,

начальник отделения контрразведки – майор Чикалов.

3. Отдел связи

начальник отдела – подполковник Корбуков.

4. Отдел военных сообщений

начальник отдела – майор Кременецкий.

5. Топографический отдел

начальник отдела – подполковник Васильев.

6. Шифровальный отдел

начальник отдела – майор Поляков,

заместитель начальника отдела – подполковник Павлов.

7. Отдел формирований

начальник отдела – полковник Денисов,

заместитель начальника отдела – майор Никифоров,

начальник 1-го отделения – капитан Федосеев,

начальник 2-го отделения – капитан Демидов,

начальник 3-го отделения – капитан Козлов,

начальник 4-го отделения – майор Свириденко.

8. Отдел боевой подготовки

начальник отдела – генерал-майор Ассберг [63] (Арцезов, также Асбьяргас) (Ассберг, армянин по происхождению, родился в Баку, закончил Астраханское военное училище и в 1942 г. был полковником и начальником отдела автобронетанковых сил армии. Хотя ему удалось вывести подчиненные части из окружения под Таганрогом, он был приговорен к смерти, но затем вновь брошен в бой, где попал в плен)[9];

заместитель начальника отдела – полковник Таванцев,

начальник 1-го отделения (обучение) – полковник Черный,

начальник 2-го отделения (военные школы) – полковник Денисенко,

начальник 3-го отделения (уставы) – подполковник Москвичёв.

9. Командный отдел

начальник отдела – полковник Поздняков [64] (Поздняков родился в 1901 г.[10] в Санкт-Петербурге, в 1919 г. вступил в Красную Армию и после соответствующей профессиональной подготовки был начальником химической службы различных военных училищ, полков и дивизий. В 1937 г. был арестован и подвергнут пыткам, попал в плен в 1941 г. под Вязьмой, будучи начальником химической службы 67-го стрелкового корпуса.),

заместитель начальника отдела – майор Стрельников,

начальник 1-го отделения (штабные офицеры) – капитан Калинин,

начальник 2-го отделения (пехота) – майор Демский,

начальник 3-го отделения (кавалерия) – старший лейтенант Ващенко,

начальник 4-го отделения (артиллерия) – подполковник Панкевич,

начальник 5-го отделения (танковые части, саперы) – капитан Корнилов,

начальник 6-го отделения (административные службы, санитарное дело) – майор Панайот.

10. Отдел пропаганды

начальник отдела – полковник (позднее генерал-майор) Меандров [65] (Меандров родился в 1894 г. в Москве, происходил из семьи священника. Его отец, священник в церкви Св. Харитона в Москве, в 1932 г. был депортирован и погиб в ссылке. В 1913 г. Меандров закончил Алексеевское пехотное училище в Москве. Перед войной[11] был преподавателем тактики в Кремлевской пехотной школе, до 25 июля 1941 г. – начальник штаба 37-го стрелкового корпуса, а затем заместитель начальника штаба и начальником оперативного отдела 6-й армии. В немецкий плен попал под Уманью),

заместитель начальника отдела – майор Егоров,

инспектор пропаганды в частях – капитан Похваленский,

инспектор пропаганды среди добровольцев в соединениях вермахта – капитан Сопченко.

Отделу пропаганды подчинялся ансамбль песни и пляски, а также оркестр.

11. Военно-юридический отдел

начальник отдела – майор Арбенин.

12. Финансовый отдел

начальник отдела – капитан Петров.

13. Отдел автобронетанковых войск

начальник отдела – полковник Антонов [66] (Антонов родился в 1898 г., выходец из семьи крестьян Тульской губернии. Попал в плен, будучи полковником и начальником отдела автобронетанковых сил армии),

заместитель начальника отдела – полковник Попов.

14. Артиллерийский отдел

начальник отдела – генерал-майор Богданов (Богданов был в Красной Армии генерал-майором и командиром дивизии),

заместитель начальника отдела – полковник Сергеев,

инспектор по обучению – полковник Кардаков,

инспектор по артиллерийскому вооружению – полковник Перхуров,

инспектор по стрелковому вооружению – подполковник Шатов.

15. Отдел материально-технического снабжения

начальник отдела – генерал-майор Севастьянов (он был в Красной Армии комбригом),

начальник отделения тыловых служб – полковник Сакс,

инспектор по продовольственному снабжению – майор Зелепугин,

инспектор по расквартированию – капитан Путилин.

16. Инженерный отдел

начальник отдела – полковник …[12], заместитель начальника отдела – полковник Голиков.

17. Санитарный отдел

начальник отдела – полковник, профессор Новиков,

заместитель начальника отдела – капитан Трушнович.

18. Ветеринарный отдел

начальник отдела – подполковник Сараев,

заместитель начальника отдела – капитан Жуков.

19. Протопресвитер

протоиерей Д. Константинов,

духовник штаба армии – протоиерей А. Киселев.

Армейский штаб к началу марта 1945 г. еще не был полностью укомплектован, но если провести сравнение, то численность служивших в нем офицеров соответствовала численности министерства рейхсвера в год его создания (1920 г.). Коменданту штаб-квартиры майору Хитрову подчинялся административно-хозяйственный отдел во главе с капитаном Шишкевичем, а также хозяйственная рота во главе со старшим лейтенантом Шарко. Охрана главнокомандующего КОНР и армейского штаба была возложена на батальон охраны во главе с майором Беглецовым. За личную безопасность Власова отвечал начальник охраны капитан Каштанов. Далее, при армейском штабе имелся офицерский резервный лагерь под командованием подполковника Мелешкевича с офицерским батальоном во главе с подполковником Голенко. Из прочих частей, находившихся в непосредственном распоряжении армейского штаба, имеется информация об отдельном строительном батальоне во главе с инженер-капитаном Будным, батальоне особого назначения штаба главнокомандующего, а также так называемых вспомогательных войсках [67]. Эти вспомогательные службы, созданные на основе технических подразделений во главе с полковником Яропутом и состоявшие из специального персонала и рабочих, по особому пожеланию Власова получили военный статус, хотя имелось стремление присоединить их непосредственно к КОНР в качестве своего рода технической аварийной службы. Начальником штаба вспомогательных войск был сначала инженер-подполковник Попов, а непосредственно перед окончанием войны – полковник Антонов.

Почти все названные здесь офицеры армейского штаба являлись бывшими генералами, полковниками и прочими старшими офицерами Красной Армии. Уже отсюда видна несостоятельность позднейшего советского утверждения, будто из-за отказа обладателей таких офицерских званий вступить в РОА офицерами были назначены некие анонимные изменники. Тот факт, что бывшие советские генералы и полковники, люди, когда-то принадлежавшие к «сталинской гвардии», «получавшие повышения и награды […] и наслаждавшиеся всеми жизненными благами», занимали руководящие посты в Освободительной армии, как раз послужил в 1944 г. обвинением, с которым выступили перед Восточным министерством враждебные Власову круги национальных меньшинств [68]. Правда, наряду с офицерами из Красной Армии в РОА руководящие посты занимал и ряд представителей старой эмиграции. Власов, который хотел использовать политический и военный опыт этих эмигрантов, не раз высказывался за сотрудничество с ними и привлек некоторых из них и в свое ближайшее окружение. В этой связи можно назвать одного из его адъютантов – полковника Сахарова, сына генерал-лейтенанта царской армии К.В. Сахарова[13], который когда-то был начальником штаба адмирала Колчака [69]. Полковник Сахаров участвовал в гражданской войне в Испании на стороне генерала Франко и, наряду с другим старым офицером подполковником Архиповым, в конце войны командовал полком в 1-й дивизии РОА. В качестве начальника своей личной канцелярии Власов избрал бывшего командира полка царской армии полковника Кромиади. Офицером по особо важным поручениям в армейском штабе был старший лейтенант Томашевский, юрист, выпускник Харьковского университета, отказавшийся от звания майора РОА во избежание обвинений в карьеризме [70]. Представители старой эмиграции встречаются в Освободительной армии и на различных других постах. К Освободительному движению присоединились генералы Архангельский и фон Лампе, а также генерал Драгомиров и живший в Париже, признанный в разных странах военный писатель, генерал профессор Головин, который перед своей смертью успел разработать Устав внутренней службы РОА [71]. Начальником отдела кадров штаба вспомогательных войск был полковник царской и Белой армии Шоколи. Во главе Управления казачьих войск, созданного в 1945 г. при КОНР, встал атаман Донского войска генерал-лейтенант Татаркин. Атаман Кубанского войска генерал-майор Науменко, а также казачьи генералы Абрамов, Балабин, Шкуро, Крейтер и другие тоже выступили в поддержку власовского движения [72]. Генерал Крейтер, позднее главный уполномоченный КОНР в Остмарке [Австрия. – Прим. пер.], передал Власову и драгоценности, когда-то вывезенные из России армией генерала Врангеля для содержания своих частей.

Тем не менее эти и другие офицеры составляли в РОА лишь ничтожное меньшинство, так что уже в 1945 г. заговорили о сознательном отстранении старых эмигрантов. Так, в отрицательном отношении к эмигрантам обвиняют в особенности начальника штаба РОА генерал-майора Трухина. Например, он сначала отказал в просьбе генерал-майора Туркула о зачислении в армию, т. к. опасался связывать РОА с именем этого генерала, ставшего известным по Гражданской войне в качестве командира Дроздовской дивизии армии Врангеля [73]. Правда, в этой связи не следует забывать, что некоторые бывшие высокопоставленные офицеры, готовые вступить в Освободительную армию, выдвигали невыполнимые претензии и ожидали получить командные посты, как и было в действительности в казачьем корпусе, еще формировавшемся в 1945 г. генерал-майором Туркулом, а также в «1-й Русской национальной армии» генерал-майора Хольмстона-Смысловского, где командование находилось в руках старых эмигрантов, а бывшие советские офицеры получали только низшие посты. Следует также учесть, что отчасти уже постаревших офицеров, больше не находившихся на высоте развития тактики, удавалось устроить с трудом. Во всяком случае противоречие между старыми и новыми эмигрантами в РОА, наблюдавшееся и в других добровольческих частях, не удавалось полностью скрыть, как показывает в особенности случай с генерал-майором Пермикиным. Пермикин, штабс-ротмистр царской армии, создатель и командир проявившего себя в боях при Гатчине и Царском Селе в 1919 г. Талабского полка Северо-Западной армии генерала Юденича, в 1920 г. командующий 3-й армией генерала Врангеля в Польше, предоставивший себя в распоряжение Освободительной армии [74], был избран Власовым на роль старшего преподавателя тактики в офицерской школе. Однако в лагере 1-й дивизии РОА в Мюнзингене, куда он направился, его как «белогвардейского офицера» до такой степени подвергали личным оскорблениям, что в феврале 1945 г. он предпочел присоединиться к казачьему корпусу РОА во главе с генерал-майором Туркулом, как раз формировавшемуся в Австрии.

Если назначение главнокомандующего и создание верховного командования характеризуют, по крайней мере внешне, завершение процесса приобретения РОА самостоятельности, то в двух столь важных учреждениях, как военное правосудие и военная разведка, проявилось, что Освободительная армия действительно вскоре зажила собственной жизнью. Правда, о военной юстиции имеются лишь отрывочные документы [75]. Но из них, во всяком случае, вытекает, что при армейском штабе был назначен главный военный прокурор и одновременно были предприняты усилия по созданию цепочки судебных инстанций «сверху донизу» и разработке, совместно с юридическим отделом КОНР, инструкций и предписаний для прокурорской деятельности и осуществления судебной процедуры. То, что Власов в своем качестве главнокомандующего являлся также высшим судебным чином РОА, было, не желая того, засвидетельствовано советской стороной, когда на московском процессе 1946 г. его обвинили в расстреле нескольких «военнопленных». Речь шла о следующем [76]: 6 военнослужащих Освободительной армии, приговоренных к смерти военным судом за шпионаж в пользу Советского Союза, находились в апреле 1945 г. при штабе военно-воздушных сил РОА в Мариенбаде [ныне Марианске-Лазне, Чехия. – Прим. пер.], т. к. лишь здесь имелись помещения, исключавшие побег. Приговоры были представлены Власову во время пребывания в Мариенбаде, и он их утвердил – правда, как сообщают свидетели, лишь с колебаниями, с тяжелым сердцем и только тогда, когда ему заявили, что трудно подчеркивать автономию РОА перед немцами, если при этом избегать выполнения фундаментальных функций, функций юрисдикции. Самостоятельность РОА не в последнюю очередь проявилась и в том, что военный суд 1-й дивизии в последние дни войны взял на себя даже право осудить к смерти офицера германского вермахта Каттерфельд-Куронуса за якобы имевший место шпионаж в пользу Советского Союза [77].

Что касается развития службы военной разведки, то в начальный период как военная, так и гражданская разведка были сконцентрированы в Управлении безопасности, созданном при КОНР по настоянию русских [78], во главе с подполковником Тензоровым, офицером с сильным характером, хотя и не занимавшимся до сих пор подобными проблемами, по гражданской профессии – физиком в харьковском НИИ. Двумя его заместителями были майор Калугин, когда-то якобы начальник особого отдела штаба Северо-Кавказского военного округа[14], а также майор Чикалов. Отдел контрразведки возглавлял майор Крайнов, следственный отдел – майор Галанин, отдел секретной переписки – капитан Бакшанский, отдел кадров – капитан Зверев. Часть офицеров разведки – помимо Чикалова, Калугина, Крайнова, Галанина, также майоры Егоров и Иванов, капитан Беккер-Хренов и другие – принадлежала к НКВД и, надо полагать, была в определенной мере знакома с практикой работы секретных служб. Другие были резервистами, имевшими, например, профессию рабочего, архитектора, режиссера, школьного директора, техника-нефтяника, инженера или юриста, что, однако, не исключало, что и они отчасти были хорошими разведчиками. Некоторые сотрудники – например, офицер по особым поручениям капитан Скаржинский, старший лейтенант Голуб и лейтенант Мельников – происходили из кругов старой эмиграции.

С переездом армейского штаба из Берлина в учебный военный лагерь Хойберг в Вюртемберге в феврале 1945 г. военная и гражданская разведка были организационно разделены, и под наблюдением генерал-майора Трухина началось создание собственной разведслужбы Освободительной армии. Созданный в армейском штабе разведывательный отдел, как упоминалось, был вверен майору, затем подполковнику Грачеву, выпускнику Военной академии имени Фрунзе. 22 февраля 1945 г. он был разделен на отделение обработки разведданных о противнике, обязанности руководителя которого исполнял лейтенант Вронский, отделение войсковой разведки, возглавляемое сначала капитаном Лапиным, затем старшим лейтенантом Гаем, и отделение контрразведки, главой которого был назначен майор Чикалов. По приказу генерал-майора Трухина от 8 марта 1945 г. [79] персонал получил дальнейшее пополнение, так что теперь, помимо начальника, в отделе функционировали 22 офицера: 1 майор (Чикалов), 4 капитана (Думбадзе, Бакшанский, Никольский, Турчанинов), 7 старших лейтенантов (Хмыров, Гай, Горшков, Кабитлеев, Лапин, Скачков, Твардиевич), 9 лейтенантов (А. Андреев, Л. Андреев, Вронский, Главай, Каренин, Лованов, Марченко, Пронченко, Ситник). Позднее добавился капитан Денисов и другие офицеры.

В некоторых сотрудниках разведывательной службы после войны усматривали советских агентов. К тем, кто находился под подозрением, принадлежит капитан Беккер-Хренов, занимавший в Красной Армии в свое время должность начальника особого отдела танковой бригады[15], квалифицированный контрразведчик, а также старший лей– тенант Хмыров (Долгорукий); оба они (последний – в ложном качестве адъютанта Власова) выступали на московском процессе 1946 г. свидетелями обвинения. Загадочной остается и роль начальника контрразведки РОА майора Чикалова, выходца из погранвойск НКВД, который попал в немецкий плен в конце 1943 г., будучи политработником в крупном партизанском отряде, действовавшем в Днепровских плавнях, а в 1944 г., как и взятый в плен командир этого отряда майор Кирпа (Кравченко), присоединился к Освободительному движению [80]. Хотя в подлинности его идейной метаморфозы, собственно, не было сомнений, имеется свидетельство, согласно которому Власова еще в 1944 г. предупредили относительно Чикалова, что на него нельзя полагаться. Говорят, что Чикалов после войны действительно был советским агентом в Западной Германии и возвратился в Советский Союз в 1952 г., незадолго до своего разоблачения. В этой связи странно выглядит статья бывшего старшего лейтенанта Хмырова, который в советском органе «Голос Родины» утверждал, что Чикалов был убит в 1946 г. в Мюнхене, и пытался в клеветнических целях связать это с полковником Поздняковым [81]. Однако тот, как никто другой знавший офицеров армейского штаба, будучи начальником командного отдела, и сохранивший после войны некоторые личные дела, хотя и лично отверг когда-то Чикалова как бывшего чекиста, но теперь подчеркнул, что его работа в политическом отношении не вызывала претензий и что вообще нужно отличать послевоенное поведение от поведения во время войны [82]. Во всяком случае, Поздняков решительно отрицал, что советским агентам удалось проникнуть в разведывательный отдел и, соответственно, в деликатную служебную ветвь армейского штаба.

В действительности трудности были иного рода. К ним относился, например, метод работы офицера контрразведки 1-й дивизии РОА капитана Ольховика, который привык действовать самостоятельно и представлять свои результаты лишь командиру дивизии генерал-майору Буняченко, не извещая одновременно разведывательный отдел армейского штаба. Накопленные контрразведкой данные были зачастую малозначимы, касались дерзких высказываний того или иного офицера или солдата, дисциплинарных проступков, пьянства на службе, разбазаривания бензина для личных поездок и т. п. [83] Трухин, которого в первую очередь интересовало вскрытие советских связей, всерьез взвешивал замену майора Чикалова капитаном Беккером-Хреновым, которого он еще в 1944 г. хотел сделать подполковником. В то время как отделение контрразведки с переменным успехом посвящало себя борьбе с попытками советского шпионажа, разведывательное отделение, помимо этого, занималось также задачами, которые не были предназначены для глаз немцев, например, предпринятыми в завершающей фазе войны по распоряжению генерал-майора Трухина попытками установить связь с американскими войсками. В целом работа разведорганов армейского штаба РОА страдала, во-первых, от недоверия немецких контрразведывательных служб, частично – от организационных недочетов, а иногда и от ревнивого отношения со стороны добровольческих частей, не подчиненных Власову. Тем не менее был заметен явный прогресс.

То, что значение разведслужбы Освободительной армии возрастало, показывает и пример школы разведки РОА, организованной в «охотничьем доме» близ Мариенбада в начале 1945 г. [84] Это заведение, предназначенное для обучения разведчиков и агентов в первую очередь, хотя и не исключительно, в области тактики, предстает в советском освещении как опасный центр, откуда должны были направляться шпионаж, диверсии, террор и даже – в чем особенно обвиняли лично Власова – восстания в тылу Советской армии. Именно существование этой разведшколы военная коллегия Верховного суда СССР расценила как весомый обвинительный пункт [85], хотя военная разведка считается в Советской армии законным и почетным средством ведения войны и практика подготовки в «охотничьем доме» едва ли могла отличаться от практики аналогичных советских учреждений. На деле заведение во главе со старшим лейтенантом Еленевым, одним из самых способных офицеров разведки, где наряду с другими инструкторами гастролировал и Беккер-Хренов, по всему своему складу напоминало советское учебное заведение: помимо господствующего духа, здесь действительно все было советским. Курсанты были одеты в советскую офицерскую униформу, носили советские ордена и медали, обращались друг к другу по-советски – «товарищ», вместо принятого в РОА «господин», читали советские книги и газеты, слушали советские радиопередачи, и даже меню обедов соответствовало обычаям Красной Армии. К разведывательным дисциплинам, по которым их готовили, принадлежали картография и ориентирование, методы получения и передачи информации, советские служебные инструкции, а также пользование автоматическим оружием, радиоаппаратурой и автомашинами советского производства, обращение со взрывчатыми веществами и т. п. В связи с выпуском первого курса из 20 офицеров в данной агентурной школе, которую по этому случаю строго охранял парашютно-десантный батальон РОА, 11 марта 1945 г. побывал и Власов вместе с генерал-майором Мальцевым. Власов простился с выпускниками речью, в которой он еще раз напомнил им о большом значении военной разведки. «Лишь немногие, – говорил он, – безгранично преданные идеям Освободительного движения и способные взять на себя все трудности этой работы, чрезвычайно важной в условиях войны, достойны почетного имени разведчика РОА. Освобожденная от большевизма Россия никогда не забудет их подвиги». Группа была по воздуху заброшена за линию фронта, чтобы организовать с антисоветским движением сопротивления единую борьбу против Советской армии [86]. Необходимый для акции бензин – 20 000 литров – удалось достать лишь с величайшим трудом. Засвидетельствовано, что и разведчик старший лейтенант Тулинов не раз переправлял за линию фронта группы агентов, которые, однако, несли при этом ощутимые потери.

При создании своего офицерского корпуса, как и при устройстве военной юстиции и военной разведки, русские следовали собственным представлениям. Офицер Освободительной армии считался представителем новой России в «европейском обществе» и, как таковой, выделялся и среди своих товарищей из добровольческих частей под немецким командованием.

Он мыслился не только как военный специалист, владеющий своим ремеслом, но и как русский патриот, исполненный идеалов освободительной борьбы, обязанный хранить верность лишь своему народу и своему государству. Вышедшее в 1945 г. издание о «морали, облике и поведении солдат РОА» [87] называет первым качеством офицера подчеркнутое Суворовым требование абсолютной честности в служебной и частной жизни. В отношении к подчиненным образцом служил распространенный в старой русской армии тип «отца-командира», завоевывающего примером исполнения долга уважение, а справедливостью, заботой и братством – одновременно и любовь солдат. Ни одному офицеру РОА не было дозволено задевать достоинство своих подчиненных или других людей. Заслуживает быть отмеченным и такой принцип: он был обязан беречь мирное население, уважать его национальные и религиозные чувства, быть великодушным и в отношении к поверженному противнику. Под редакцией генерал-майора Трухина к декабрю 1944 г. было разработано положение [88] о прохождении службы офицерами и военными чиновниками Освободительной армии, нашедшее отражение в замечаниях тогдашних полковников Боярского и Меандрова. Согласно ему, в военной иерархии от прапорщика до предложенного Боярским звания генерала армии в условиях войны должен был действовать принцип повышения лишь за заслуги, а не по выслуге лет, заслуги на фронте должны были оцениваться выше, чем таковые в тылу, должны были различаться звание и должность, а полученные в Красной Армии звания должны были в целом признаваться. Принципы назначения и повышения офицеров также позволяют распознать самостоятельность Освободительной армии.

До 1944 г. лишь немецкий генерал добровольческих частей по собственному усмотрению назначал и повышал «туземных» офицеров, происходивших с территории Советского Союза, исключая прибалтийские республики [89]. Если речь шла о военно-воздушных силах, то соответствующие функции выполнял инспектор по иностранному персоналу Люфтваффе на Востоке. Исходя из «личных качеств, военных заслуг и политической надежности» соответствующего претендента эти службы устанавливали ему определенное офицерское звание (в большинстве своем – полученное в Красной Армии) в данной добровольческой части, после чего кадровая служба сухопутных войск или Люфтваффе присваивала кандидату право на ношение немецкой униформы с соответственными знаками различия. После признания Русского освободительного движения рейхом в сентябре 1944 г. был временно установлен такой порядок, когда русские подавали генералу добровольческих частей свои предложения по повышению в звании офицеров создаваемой РОА. И, наконец, с 28 января 1945 г. сам генерал Власов получил в своем качестве главнокомандующего Вооруженными силами Комитета освобождения народов России также право по собственному усмотрению назначать офицеров в подчиненных ему частях, устанавливать им звания или повышать их [90]. Однако при осуществлении этих полномочий он подвергался некоторым ограничениям, позволяющим увидеть, что немцы все еще хотели иметь возможность последнего контроля. Так появилось положение о том, что при повышении в звании генералов или присвоении звания генерала необходимо через главное командование рода войск вермахта предварительно получить согласие шефа кадрового управления СС. Кроме того, по-прежнему проводилось различие между правом на установление звания, которое теперь принадлежало Власову, и разрешением на ношение немецких знаков различия, которое выдавали отдел кадров сухопутных войск по предложению генерала добровольческих частей и кадровая служба военно-воздушных сил по предложению инспектора Люфтваффе по персоналу из восточных народностей [91]. Это положение, которое обосновывали необходимостью соблюдения определенных равных правил, могло действовать, разумеется, лишь до тех пор, пока солдаты РОА носили немецкие знаки различия. Поэтому с русской стороны были предприняты меры, чтобы отделение русских от немецких офицеров стало заметным и внешне – вновь введены в Освободительной армии русские погоны, установленные еще в 1943 г. для восточных частей [92], но затем вытесненные немецкими. По крайней мере, в этом единственном пункте устремления русских соответствовали желаниям Гитлера, который 27 января 1945 г. тоже высказался против того, чтобы одевать власовцев в немецкую униформу.

Во всяком случае на практике офицерские повышения производились теперь лишь в соответствии с представлениями русских. Квалификационная комиссия во главе с майором Демским, созданная при армейском штабе, определяла звания вновь вступающих в армию офицеров. Повышения младших офицеров производились генерал-майором Трухиным по согласованию с начальником командного отдела армейского штаба полковником Поздняковым, штаб-офицеров – генералом Власовым совместно с Трухиным и Поздняковым. О возражениях с немецкой стороны информации нет. Так, например, шеф кадрового управления СС, обергруппенфюрер СС Бергер, который, как и его представитель при Власове, оберфюрер СС д-р Крёгер, стремился поддержать Освободительное движение, безоговорочно одобрил в феврале и марте 1945 г. ходатайства о присвоении звания генерал-майора полковникам Боярскому, Буняченко, Кононову, Мальцеву, Меандрову, Шаповалову и Звереву. А что касается остальных офицеров, то уже прямо-таки дружеское согласие между полковником Поздняковым и капитаном Унгерманом, начальником 3-го отделения, отвечавшим за кадровые вопросы в штабе генерала добровольческих частей, гарантировало благосклонную реакцию на русские ходатайства.

Для сохранения своей дистанции в отношении немцев Власов все же считал нужным не составлять списков на повышение самому, а разрешать подписывать и подавать их начальнику командного отдела армейского штаба. После войны это трактовалось так, что не его слово главнокомандующего имело вес у немцев, а слово человека, которого теперь представляли как собственного агента немцев в армейском штабе [93]. Этот аргумент подхватила в особенности советская пропаганда, стремясь дискредитировать Позднякова, антипатичного из-за его публицистской и политической деятельности, как орудие СД, гестапо и СС, и приписать ему все возможные злодеяния. Насколько бессмысленны спекуляции, представляющие Власова и руководящих офицеров Освободительной армии как заложников гестаповского агента, видно уже по служебным функциям Позднякова, обусловившим его контакты со штабом генерала добровольческих частей, но не с какими-либо инстанциями гестапо или СД. На то, что такое сотрудничество было бы совершенно невозможно уже по организационным причинам, указали как генерал добровольческих частей в ОКХ, генерал кавалерии Кёстринг, так и – особенно подчеркнуто – бывший начальник отделения в отделе военной пропаганды ОКВ, полковник Мартин, который, как он пишет, очень близко познакомился с Поздняковым в ходе своей предыдущей деятельности. Кроме того, как полковник Мартин, так и генерал Кёстринг и его бывший адъютант, ротмистр запаса Герварт фон Биттенфельд, после войны – статс-секретарь и шеф канцелярии федерального президента ФРГ, дали самую высокую оценку личной честности, патриотическому духу и организаторским способностям Позднякова [94]. Иначе он вряд ли стал оперативным адъютантом Власова и не был бы назначен на ответственный пост шефа офицерских кадров РОА.

После назначения генерала Власова главнокомандующим солдаты Русской освободительной армии присягали ему следующим образом [95]: «Я, как верный сын моей Родины, вступая добровольно в ряды бойцов Вооруженных сил народов России, перед лицом соотечественников присягаю, – для блага моего народа, под главным командованием генерала Власова бороться против большевизма до последней капли крови». Поскольку с немецкой стороны, по-видимому, именно со стороны ОКВ, возникло сильное сопротивление против присяги исключительно персоне генерала Власова, тот счел необходимым одобрить дополнение, в котором, по крайней мере, упоминалось о союзе с Германией. Поэтому далее текст гласил: «Эта борьба ведется всеми свободолюбивыми народами в союзе с Германией под главным командованием Адольфа Гитлера. Я клянусь остаться верным этому союзу». Тем самым удалось обойти присягу персоне Гитлера в такой форме, которая даже получила одобрение рейхсфюрера СС.

Солдаты РОА еще и в конце войны носили на своей серой полевой униформе немецкие знаки отличия, что привело к роковому недоразумению, когда американцы усмотрели в этом доказательство их принадлежности к германскому вермахту. Тем временем, не говоря уже о том, что и французских солдат генерала де Голля или польских солдат генерала Андерса в 1944–45 гг. было трудно отличить соответственно от американских и британских солдат, у власовских солдат отсутствовал собственно и внешний признак принадлежности к вермахту – государственная эмблема в виде орла со свастикой. Ведь 2 марта 1945 г. ОКХ распорядилось о поспешном издании следующего запоздалого приказа [96]: «Военнослужащие русских частей, подчиненных главнокомандующему Вооруженными силами Комитета освобождения народов России, с данного момента перестают носить германские государственные эмблемы на униформе и головном уборе. Место германской государственной эмблемы занимает носимая на правом плече нарукавная национальная эмблема и кокарда Русской освободительной армии (РОА). Одновременно немецкий персонал связи с частями Русской освободительной армии (РОА) перестает носить нарукавные национальные эмблемы РОА». Теперь, вместо германского государственного военного флага, над Освободительной армией развевался национальный бело-сине-красный флаг или петровский военный флаг с Андреевским крестом [97]. На штандарте главнокомандующего был изображен Святой Георгий Победоносец на синем фоне с трехцветными кистями. А служебные печати РОА имели надпись «Вооруженные Силы Народов России» [98]. Если еще требуется доказательство автономного статуса Освободительной армии, то он проявляется и в том, что Вермахт, как и при союзных армиях Румынии, Венгрии и других стран, был представлен при ней лишь офицерами связи, не имевшими права отдавать приказы, – уполномоченным генералом германского вермахта при главнокомандующем Вооруженными силами Комитета освобождения народов России и германскими командами связи при русских дивизиях. Тем самым, не считая некоторых связей чисто формального характера, Русская освободительная армия была «юридически и фактически» полностью отделена от германского вермахта [99].

Если Вермахт и РОА теперь официально считались союзниками, и тем самым создалась ситуация, которой не в последнюю очередь желали в течение ряда лет многие командующие германскими армиями на Востоке [100], то это все же не означало, что взаимные отношения были в результате лишены напряженности. И теперь еще, особенно на низовом уровне, сохранялись остатки пренебрежения к русским, вытекавшего из незнания и ослепления. Имеется немало примеров того, как сложно было некоторым немцам увидеть теперь в русских равноправных союзников. А как легко из этого могли развиться конфликты с далеко идущими последствиями, проясняет случай, который произошел в феврале 1945 г. На вокзале в Нюрнберге офицер личной охраны Власова, капитан Гавринский, находясь при исполнении поручения главнокомандующего, вступил в спор с немецкими офицерами Люфтваффе по поводу причитавшегося ему места в купе железнодорожного вагона 2-го класса [101]. Подоспевший фельдфебель из вокзального патруля и в 1945 г. еще считал себя вправе разрешить конфликт, пристрелив, недолго думая, русского офицера. Известие об убийстве этого особо испытанного офицера РОА, не раз награжденного за храбрость в акциях, проводившихся в тылу Красной Армии, настигло КОНР на общем собрании, как раз проходившем в Карлсбаде. Оно вызвало среди собравшихся русских резкое возмущение, а среди присутствовавших немцев – глубокую озадаченность и привело к омрачению русско-немецких отношений. Власов по телеграфу выразил протест рейхсфюреру СС, и немцы попытались затем сгладить ситуацию. Капитана Гавринского похоронили со всеми воинскими почестями, неся перед гробом орденские подушки. На траурной церемонии присутствовали городской комендант Нюрнберга и высокие немецкие офицеры. Но виновник не предстал перед военным судом, как того требовал Власов, его лишь перевели втихомолку в другую часть.

Умышленное или неумышленное пренебрежение, на которое русские всегда реагировали чувствительно, плюс воспоминания многих из них о прежних унижениях способствовали сохранению старых предрассудков и на их стороне. Так, например, в секретном донесении отделения контрразведки армейского штаба о настроениях в 1945 г. отмечается, что чувства антипатии к немцам в 1-й дивизии РОА усилились. В этом усматривался и результат влияния майора Зыкова, заметной и одновременно спорной и загадочной личности, которого Власов еще в 1943 г. назначил руководителем печатного дела формировавшегося Освободительного движения. Летом 1944 г. в Берлине Зыкова, видимо, похитило гестапо [102], но его идеи оказали существенное влияние на пропагандистские курсы в Дабендорфе, выпускники которых занимали теперь многие офицерские посты в частях РОА. Так, имеются голоса, обвиняющие политработников типа Зыкова, бывшего доверенного лица Бухарина, а позднее корпусного комиссара Красной Армии[16], в том, что те сознательно вносили недовольство в офицерский корпус и вбивали клин между РОА и вермахтом [103]. На влияние «гениального еврея Зыкова» недвусмысленно намекают обвинения бывшего сотрудника Власова, перешедшего в грузинский штаб связи, от 23 декабря 1944 г. [104] Он же донес тогда Восточному министерству, не особенно дружески расположенному к Власову, что в окружении генерала имеются люди, «негативно настроенные в отношении всего немецкого», «уже заранее исключившие из пропаганды все, что резко направлено против англо-американцев», и которые, что было представлено как показательное явление, хранят «полное молчание по еврейскому вопросу». О таком образе мыслей может свидетельствовать и зарегистрированное тогда высказывание капитана Воскобойникова, провокационно звучащее в ушах нацистов, «что евреи – симпатичные интеллигентные люди» [105].

Согласно тому же источнику, в РОА тайком агитировали не только против самих немцев, но и против добровольческих частей, все еще подчиненных их командованию. Утверждается, что уполномоченные или агенты РОА пытались посеять недоверие среди восточных частей и побудить солдат присоединиться к Власову, «который решит русский вопрос без немцев». Так, офицеры восточных войск, многие из которых воевали уже несколько лет, в стиле советской пропаганды характеризовались как «гестаповцы», «изменники» и «наймиты», «поскольку они идут с немцами», и пренебрежительно противопоставлялись таким командирам, которые «не продались немцам» [106], т. е. прямо из плена направились к Власову. Речь шла об обвинениях, мало состоятельных в такой форме, т. к. подобное противопоставление противоречило принципам КОНР, согласно которым все русские добровольцы, где бы они ни находились, считались участниками Освободительного движения [107]. Наконец, не следует забывать, что теперешние руководящие лица РОА, как, например, генерал-майор Буняченко, который в звании полковника командовал русским полком еще на Нормандском фронте вторжения[17], большей частью сами были выходцами из восточных частей. Но иногда, видимо, предпринимались попытки заменить офицеров восточных батальонов, намеченных к включению во Власовскую армию, такими, которые прошли через учебный лагерь в Дабендорфе и тем самым непосредственно впитали в себя дух Власовского движения. Всем таким антинемецким течениям, действовавшим больше подпольно, чем легально, руководство РОА всегда решительно противостояло. Начальник Главного управления пропаганды КОНР генерал-лейтенант Жиленков расценивал эти явления как сознательные провокации противника и требовал в военном органе КОНР «За Родину» 7 января 1945 г., чтобы «солдат Освободительной армии старался быть максимально внимательным в отношении к своим союзникам и каждодневно заботился об укреплении братства по оружию русских и немцев» [108]. «Солдаты и офицеры Освободительной армии, – писал он, – должны проявлять высшую степень корректности и полное уважение национальных порядков и обычаев той страны, на территории которой они вынуждены бороться с большевизмом». Сам Власов, который когда-то был свидетелем, как Сталин после битвы под Киевом требовал от Берии в Кремле не упускать никакого средства для разжигания «ненависти, ненависти и еще раз ненависти» ко всему немецкому [109], именно в преодолении ненависти между обоими великими народами видел принцип своей политики, сколь бы уверенным в себе и критичным он ни бывал обычно в отношениях с немцами. Позиция, которую он занимал в отношении немецких союзников, нашла отражение в его речи 10 февраля 1945 г. в учебном военном лагере в Мюнзингене по случаю принятия командования над 1-й (и 2-й) дивизией РОА. «В годы совместной борьбы, – обратился он к своим частям в присутствии немецких почетных гостей, – возникла дружба русского и немецкого народов. Ошибки, допущенные с обеих сторон, и их исправление доказывают общность интересов. Главное – это доверие, взаимное доверие к работе на обеих сторонах. Я благодарю немецких и русских офицеров, участвовавших в формировании этого соединения. Я убежден в том, что с такими солдатами и офицерами, которых я вижу сегодня, мы скоро вернемся на нашу Родину. Да здравствует дружба немецкого и русского народов! Да здравствуют солдаты и офицеры русской армии!» [110] О Гитлере и национал-социализме он не упомянул ни единым словом. Официальный немецкий доклад о церемонии в Мюнзингене подчеркивает и то, как необходимо строго соблюдать равноправие, которого требовал Власов, т. к. лишь при этом условии можно рассчитывать на военное сотрудничество с ним и с РОА.

Примечания

56. Инспектор по кадрам люфтваффе из восточных народов при ОКЛ, № 651/45 секретно, 28.1.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/ 460.

57. В соответствии с распоряжением «Об использовании и правовом статусе иностранных добровольцев в германских вооруженных силах». Март 1945 г. (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 2728.

58. Fisher G. Soviet Opposition to Stalin. P. 94.

59. Grirorenko P. Erinnerungen. S. 170. Трухина можно узнать на фотографии в кн. Жуков Г.К. Воспоминания и размышления, вклейка после с. 160 (Кавалерийские курсы).

60. Рапорт о поездке командира восточных войск особого назначения 710 в сопровождении русского полковника Боярского 25.5.–16.6.1943, № 17/43 сов. секретно, 24.6.1943 (на нем. яз.). // BA-MA RH 58/67; Записка о высказываниях русского полковника Боярского, 22.5.1943 (на нем. яз.). // Ibid.; Обращение русского полковника Боярского к добровольцам восточных батальонов во время инспекционной поездки 26 мая – 16 июня 1943 г. (на нем. яз.). // Ibid.

61. Список личного состава Верховного командования Вооруженных сил народов России (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 921; Именной список личного состава Штаба ВС КОНР по состоянию на 22.2.1945 г. // Архив автора; Дополнительный список личного состава Штаба ВС КОНР – на 23.2.1945 г. // Там же.

62. Допрос полковника Генштаба Нерянина Андрея Георгиевича, начальника оперативного отдела штаба 20-й русской армии. // BA R 6/77; Андрей Георгиевич Алдан (Некролог СБОНР и СВОД). // Голос Народа, 1957, № 1 (164); Кузнецов. Полковник Андрей Георгиевич Алдан (Нерянин). // BA-MA MSg 149/2; Grigorenko P. Erinnerungen. S. 173.

63. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 2.7.1945. // BA-MA MSg 149/46; Нина Половинскас – Позднякову, 1.12.1969. // BA-MA MSg 149/52.

64. Поздняков В. Перечень общих тем, 14.10.1958. // BA-MA MSg 149/56; см. также: Posdnjakow. Die chemische Waffe.

65. Допрос полковника Меандрова Михаила Алексеевича, заместителя начальника штаба и начальника оперативного отдела 6-й армии. Командование 17-й армии, Ic, 14.8.1941. // PA AA Bonn. Pol. XIII. Bd. 12. Teil II. Полковник штаба Герре, познакомившийся с Меандровым еще после его пленения в августе 1941 г. и находившийся с ним позднее «в тесной личной дружбе», называет его «одной из самых ценных личностей власовского командирского состава». См.: Герре Г. Формирование власовских дивизий. С. 17 (на нем. яз.). // IfZ.

66. Г(еоргий) И(льич) Антонов. Некролог, 1963. // BA-MA MSg 149/2.

67. Объявление штаба Вспомогательных Войск КОНР. // BA-MA MSg 149/6; Неизвестный – Позднякову, 5.3.1971 // BA-MA MSg 149/56; Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 58.

68. Краткая заметка о Комитете освобождения народов России, 23.12.1944, (на нем. яз.). // BA NS 31/28.

69. См.: Sakharow K. Die verratene Armee.

70. Томашевский – Позднякову, 15.2.1958. // BA-MA MSg 149/29.

71. Жеребков Ю. «Русские дни» в Париже. // BA-MA MSg 149/52; Кромиади К. За землю, за волю. С. 175. Советское мнение о генерале Головине см. в кн. Большая Советская Энциклопедия. Т. 7. С. 54–55.

72. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 12.3.1945. // BA-MA MSg 149/46; Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 214; Кромиади К. За землю, за волю. С. 179.

73. Гордеев-Архипов. Генерал Туркул – власовец, 20.9.1957. // BA-MA MSg 149/2; Поздняков В. Рукопись. Л. 8–9 // BA-MA MSg 149/29.

74. Сречинский. Памяти героя: Новое Русское Слово, 1.4.1971; Саломоновский. О судьбе ген. Б.С. Пермикина // Россия, 26.11.1971.

75. Полковник Боярский – генерал-майору Ф.И. Трухину, секретно, лично. // BA-MA MSg 149/5; «О Юридическом отделе». // BA-MA MSg 149/8.

76. Плющов-Власенко – автору, 24.4.1977.

77. Инцидент произошел в 1-й дивизии РОА в пражские дни. То, что Людвиг Каттерфельд-Куронус, бегло говоривший по-русски и носивший немецкую офицерскую униформу, искал русскую добровольческую часть, которая была неизвестна и не принадлежала к власовской армии, привело к его аресту по подозрению в шпионаже в пользу большевиков. См.: Blanckenhagen H. Verspätete Chancen, S. 154.

78. Гай Б. Организация органов разведки и контрразведки в РОА. // Архив автора; Е. Иванова (дочь члена КОНР профессора Иванова). Отчет. // BA-MA MSg 149/25.

79. По личному составу Штаба ВС КОНР, зам. главнокомандующего, генерал-майор Трухин, начальник командного отдела, полковник Поздняков. Приказ № 032-К, секретно, 8.3.1945. // Архив автора.

80. Характеристики быв. работников контрразведки РОА. // BA-MA MSg 149/25; Сводка № 135 по агентурным материалам с 23-го июля по 29-е июля 1948 г. // BA-MA MSg 149/29; Майор Чикалов, 29.9.1954. // Там же; Томашевский – Позднякову, 16.3.1958. // Там же.

81. Хмыров (Долгорукий). Страшное злодеяние. // Голос Родины. // BA-MA MSg 149/56.

82. Поздняков В. Советская агентура в КОНР.

83. Тайное намерение РОА. // BA-MA MSg 149/25.

84. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 98; Гай Б. Организация органов разведки и контрразведки в РОА. // Архив автора.

85. Тишков А.В. Предатель. С. 89; Титов Ф. Клятвопреступники. С. 225.

86. Бухардт Ф. 27.2.1966. С. 15 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

87. Воин РОА. С. 3; Доля З. Офицер Армии Освобождения. // За Родину, № 6 (20), 21.1.1945.

88. Полковник Боярский – генерал-майору Трухину, секретно, лично. Замечания к положению о прохождении службы офицерами и военными чиновниками ВСНР. // BA-MA MSg 149/5; Полковник Меандров – Генералу Трухину, 28.12.1944. // Там же.

89. Правила назначения офицеров. Инспектор по иностранным кадрам люфтваффе «Ост», № 7/44 секретно, 22.7.1944 (на нем. яз.). // BA-MA RL 5/1234; Туземные офицеры с Востока. Инспектор, № 66/44 секретно, 12.9.1944 (на нем. яз.). // Там же; Туземные офицеры восточных народностей. Отдел кадров ОКЛ, № 123/44 для общего пользования, 10.12.1944 (на нем. яз.). // Там же.

90. Присвоение званий добровольцам восточных народностей. Инспектор по иностранным кадрам Люфтваффе ОКЛ, 13.2.1945 (на нем. яз.). // Там же; Назначение и продвижение по службе офицеров, унтер-офицеров и рядовых русского происхождения главнокомандующим Вооруженными силами народов России. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/71 161/45 секретно, 26.2.1945 (на нем. яз.). // Там же; Присвоение званий добровольцам восточных народностей. Отдел кадров ОКЛ, № 73/45, 17.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

91. Отдел кадров ОКЛ, № 47/45, 25.2.1945. // Там же.

92. Знаки различия Русской Освободительной Армии. // BA-MA MSg 149/28.

93. Это подозрение, основанное на незнании подлинных обстоятельств, было впервые высказано полковником Неряниным в письме, направленном подполковнику Васильеву в лагерь военнопленных 18.7.1945 г., которое подписал ряд высокопоставленных офицеров РОА (полковник Корбуков, подполковник Коровин, полковник Денисов, майор Шейко, майор Чикалов, подполковник Грачёв, подполковник Сараев, подполковник Михельсон, полковник Кобзев, подполковник Панкевич, полковник Койда и майор Легостаев). Однако на заседании центральной коллегии организации «Антикоммунистический центр освободительного движения народов России» 24.7.1948 г. полковник Нерянин публично признал беспочвенность такого утверждения. От своей подписи дистанцировались и другие офицеры. Поздняков, обвинивший советскую пропаганду в открытом письме в январе 1956 г. в клеветнической кампании против него, высказывает в этой связи предположение, что полковник Нерянин попался на ложную информацию майора Чикалова. На дальнейших разногласиях Позднякова с Неряниным здесь нет необходимости останавливаться. См.: Выписка из дневника полковника Нерянина, 18.7.1945. // BA-MA MSg 149/56; Поздняков В. Открытое письмо членам СБОНР в Российской эмиграции, январь 1956. // Там же.

94. Полковник Г. Мартин, 5.4.1948. // Там же; Генерал кавалерии Э. Кёстринг, 7.1.1952. // BA-MA MSg 149/11; Посланник Г. фон Герварт, 30.11.1953. // Там же.

95. Формы присяги для военнослужащих частей, подчиненных главнокомандующему Вооруженными силами Комитета освобождения народов России. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/71905/45 секретно, 16.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 921.

96. Телеграмма. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/1041/45 секретно, 2.3.1945. // BA-MA RH 2/v. 921.

97. Ветлугин (Тензоров), Правда о РОА. Воины Российской эмиграции. // Наше Время, № 15. // BA-MA MSg 149/25.

98. См.: Удостоверение, Штаб Вооруженных Сил КОНР, начальник Штаба ВС КОНР, полковник Нерянин, № 18/02, 6.5.1945. // Там же.

99. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 29, 171; Ауски С. Предательство. С. 217.

100. См., например, письмо генерала Штеммермана, позднее заместителя командующего 8-й армией, главному адъютанту Гитлера, генералу Шмундту, февраль 1942 г. // BA-MA MSg 149/41; Разговор фюрера с фельдмаршалом Кейтелем и генералом Цейтцлером 8 июня 1943 г. // Hitlers Lagebesprechungen. S. 256, 268; Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. S. 66. Характерна также отзывчивость фельдмаршала Кессельринга и генерал-полковника фон Макензена в отношении генерал-майора Трухина в Италии в начале 1944 г. См.: Поездка генерала Ф.И. Трухина в Италию. // BA-MA MSg 149/2.

101. Рындин. Памяти Владимира Гавринского. // BA-MA MSg 149/2.

102. Китаев. Русское Освободительное Движение. С. 25–26, 56. // BA-MA MSg 149/8; Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. S. 88, 112.

103. Алымов. Тайна майора Зыкова // Часовой; Волжанин (Поздняков). «Дело Зыкова». // BA-MA MSg 149/2; Саломоновский. Мы не допустим. // Россия, 27.1.1973.

104. Краткая информация об основных принципах идеологии Комитета освобождения народов России, 23.12.1944 (на нем. яз.). // BA NS 31/33; Краткая записка о Комитете освобождения народов России, 23.12.1944 (на нем. яз.). // BA NS 31/28.

105. Тайное намерение РОА. // BA-MA MSg 149/25.

106. Генерал Краснов – генерал-лейтенанту Власову. Открытое письмо. // Казачья Земля, № 12, 16.3.1945.

107. Генерал-лейтенант Жиленков. Мы победим! // Воля Народа, № 1, 15.11.1944.

108. Генерал-лейтенант Жиленков. Воин армии освобождения. // За Родину, № 2 (16), 7.1.1945.

109. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 293.

110. Речь главнокомандующего Вооруженными силами Комитета освобождения народов России генерала Власова 10.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 921.

3. Сухопутные войска РОА

Через несколько дней после провозглашения Пражского манифеста, 23 ноября 1944 г., организационный отдел Генерального штаба сухопутных войск издал приказ о формировании 1-й русской дивизии [111] – немецкое обозначение: 600-я п. д. (рус.) [112] – основы Вооруженных сил Комитета освобождения народов России. Правда, подготовка в учебном военном лагере Мюнзинген в Вюртемберге (V военный округ) началась уже загодя. Командиром дивизии был назначен полковник (с февраля 1945 г. генерал-майор) Буняченко, хотя Власов сначала намечал полковника Боярского [113]. Буняченко, урожденный украинец, происходил из бедной семьи и уже в 1939 г. был командиром дивизии на Дальнем Востоке. Будучи командиром 389-й стрелковой дивизии, он, на основе приказа Сталина № 227, 5 сентября 1942 г. был приговорен к смерти, т. к. слишком рано дал приказ о разрушении железнодорожной линии на участке Ищерская – Осетинская [114] и тем самым воспрепятствовал использованию бронепоезда. После своего помилования ему удалось перейти на немецкую сторону, где он в начале 1943 г. присоединился к Освободительному движению. Будучи офицером штаба командира восточных частей особого назначения № 721 при командующем тыловым районом группы армий «Юг» генерал-майоре графе цу Штольберге, Буняченко в сентябре 1943 г. выступил за переброску русских частей в Западную Европу, т. к., по его мнению, таким образом удалось бы организовать Освободительную армию силой в «несколько армейских корпусов» независимо от неудач на германском Восточном фронте [115]. На следующий год, в июле 1944 г., он особенно отличился в качестве командира русского полка на Нормандском фронте. Возросший в результате авторитет он откровенно использовал, чтобы подтолкнуть создание более крупных русских частей. Ведь, как выявилось и в беседе между полковником Буняченко, генерал-майором Малышкиным и командиром восточных частей при главнокомандующем на Западе, генерал-майором профессором д-ром Риттером фон Нидермайером 21 июля 1944 г. в Париже, русские незыблемо выступали за создание независимой освободительной армии под русским командованием. [116]

Для своей должности командира дивизии Буняченко обладал наилучшими предпосылками: имея основательную военную подготовку, явные способности к тактическим вопросам, он был энергичным, хотя порой и грубоватым. Его своенравие и внутренняя независимость причинили много хлопот немецким командным инстанциям в Мюнзингене, а тем более в ходе последующих действий 1-й дивизии РОА на Одере и в Богемии. Буняченко был единственным генералом РОА, позволявшим себе самовольничать и в отношениях с Власовым. Так, во время погрузки его дивизии в Херцогенаурахе под Эрлангеном имел место неприятный инцидент, в результате которого Буняченко получил официальный выговор главнокомандующего [117]. Начальником штаба 1-й дивизии РОА был назначен подполковник Николаев, опытный штабной офицер, окончивший Военную академию имени Фрунзе и в 1941 г. принадлежавший к оперативному отделу штаба 4-го механизированного корпуса, которым под Львовом командовал генерал-майор Власов [118]. Штаб дивизии был построен по русскому образцу и имел, насколько можно установить, следующий состав:

1-й офицер для поручений – подполковник Руденко,

адъютант командира дивизии – лейтенант Семенёв,

дивизионный адъютант – старший лейтенант Машеров,

офицер-переводчик – лейтенант Рябовичев,

начальник оперативного отдела – майор Фролов, позднее подполковник Синицкий,

начальник отдела снабжения, командир полка снабжения – подполковник Герасимчук,

начальник отдела контрразведки – капитан Ольховик,

начальник отдела пропаганды – капитан Нарейкис, позднее майор Боженко,

дивизионный интендант – капитан Паламарчук,

дивизионный священник – игумен Иов.

В то время как политические вопросы регулировало кадровое управление СС, формирование 1-й дивизии РОА производилось под руководством сухопутных войск (начальник вооружений и командующий армией резерва) в Мюнзингене через генерала добровольческих частей в ОКХ, генерала кавалерии Кёстринга [119]. Тот назначил «командиром русского штаба формирования» полковника Герре [120], еще молодого офицера Генерального штаба, который с мая 1943 до июля 1944 гг. являлся начальником штаба генерала восточных войск, т. е. был знаком с русской проблематикой, имел опыт общения с русскими и рассматривался ими как друг. Задача Герре состояла в том, чтобы в сотрудничестве с центральными и местными службами сухопутных войск создать организационные и материальные предпосылки и консультировать русский дивизионный штаб при организации и обучении частей. С этой целью он построил свой штаб таким образом, чтобы каждый из офицеров имел соответствующего партнера в русском дивизионном штабе [121]. Поэтому если Герре обращался непосредственно к командиру дивизии, то его начальник оперативного отдела (Ia) и заместитель, майор Кейлинг, имел дело с начальником штаба, подполковником Николаевым, начальник разведки и контрразведки (Ic) – с русским офицером контрразведки, капитаном Ольховиком, и т. д. Видимо, именно потому, что взаимные связи с самого начала строились на основе договоренностей, а не, к примеру, приказов, в целом создались плодотворные отношения [122]. Это, однако, не означало, что Герре не приходилось постоянно бороться с недоверием Буняченко, который слишком легко был склонен принимать объективную невозможность за сознательное пренебрежение и полагал, что должен защищать обещанную автономию вверенной ему дивизии от подлинных или мнимых злоупотреблений немцев [123]. Буняченко, например, выступил против следования структурной схеме немецкой народно-гренадерской дивизии, поскольку хотел избежать всего, что напоминало о немецких образцах. При этом он не учитывал, что лишь таким путем можно было обеспечить бесперебойное материальное снабжение, поскольку народно-гренадерские дивизии представляли собой – уже в отношении вооружения – самый современный тип немецких дивизий. В этой связи следует упомянуть, что, например, и румынская добровольческая дивизия имени Тудора Владимиреску, формировавшаяся на советской стороне с 4 октября 1943 г., соответствовала структуре советской гвардейской дивизии, была обмундирована по образцу Советской армии и обучалась по советским уставам [124]. Однако, в отличие от единичных немецких унтер-офицерских учебных групп в 1-й русской дивизии, в немногочисленной румынской добровольческой дивизии имелось не менее 158 опытных советских офицеров-инструкторов, заботившихся о приспособлении к советским нормам.

При оснащении дивизий РОА полковнику Герре приходилось в условиях последней военной зимы преодолевать неслыханные трудности. Все более заметными становились не только дефицит оружия, техники и прочих предметов снаряжения, но и катастрофические транспортные условия. Нередко проявлялось и сопротивление местных военных властей, например, казначеи гарнизонной администрации отказывались выдавать инвентарь, включая крайне необходимые котлы для варки, «поскольку жаль отдавать их русским». Лишь в этом смысле оправданы русские упреки, что немцы сознательно препятствовали формированию. Однако, когда полковник Герре заручился поддержкой командующего военным округом, генерала танковых войск Вейеля [125], такое сопротивление удалось преодолеть и добиться соответствующего отношения к новым союзникам. Правда, и теперь еще понадобились бесконечные усилия, чтобы привести в порядок старые бараки в Мюнзингене, гарантировать пропитание и в первую очередь обеспечить русских солдат необходимой одеждой и обувью. Вопросом престижа именно по отношению к русским стало получение угля для отопления жилищ. Потребовались энергичные представления Герре и обращение генерала добровольческих частей к начальнику административного отдела сухопутных войск, пока давно обещанный состав с углем прибыл в дивизионный лагерь [126]. Благодаря неустанным усилиям Герре, который каждый вечер представлял свои пожелания генералу Кёстрингу в личной беседе, к февралю, хотя и с запозданием, из различных арсеналов сухопутных войск стало поступать ручное огнестрельное оружие, орудия, минометы, противотанковые пушки, танки-истребители вместо штурмовых орудий, автомашины и прочее необходимое вооружение, так что, в конечном итоге, дивизия все же получила свое полное нормативное вооружение [127].

По сравнению со сложностями материального обеспечения пополнение личного состава дивизии протекало почти беспроблемно. «Многие десятки тысяч добровольцев», восточные рабочие и военнопленные выразили готовность к службе в Освободительной армии. Однако было решено перевести в состав дивизии русские формирования, уже находящиеся под немецким командованием, если без них можно было как-то обойтись. В первую очередь здесь можно назвать бригаду Каминского – существовавшее с 1941 г. и состоявшее частично из неслуживших гражданских лиц ополчение, которое полностью очистило от партизан крупную территорию близ Локтя, между Курском и Орлом[18], в тылу 2-й немецкой танковой армии, и создало здесь автономную администрацию. Ставшее известным под названием РОНА (Русская освободительная народная армия), это формирование уже в конце декабря 1942 г. состояло из 13 батальонов общей численностью около 10 тысяч человек и было превосходно вооружено орудиями, минометами и пулеметами [128]. В результате оно, как сообщается, возросло до 20 тысяч человек и включало 5 полков, бронедивизион, саперный батальон, гвардейский батальон и зенитный дивизион. РОНА прекрасно зарекомендовала себя в боях во время отступления осенью 1943 г.[19], а в 1944 г. одним полком под командованием подполковника Фролова участвовала в подавлении Варшавского восстания. Но в изменившихся условиях вскоре стали проявляться признаки разложения. Использованные в Варшаве части РОНА больше не отвечали новым требованиям и провинились в грабежах и прочих эксцессах. Ответственный за эти явления «бригадный генерал» Каминский, инженер польского происхождения, был расстрелян по законам военного времени.

После этого руководство СС отказалось от плана преобразования бригады в 29-ю гренадерскую дивизию войск СС (1-ю русскую) и предоставило ее личный состав в распоряжение Освободительной армии [129]. После всего случившегося было не удивительно, что люди Каминского, которые прибыли в Мюнзинген в начале ноября 1944 г. и были переданы подполковником Беляем, бывшим лейтенантом Красной Армии, внешне производили впечатление совершенно опустившихся людей, и их пришлось сразу же отделить от прежних командиров. Буняченко сначала строго высказался против дальнейшего использования этих офицеров, но в конце концов согласился включить в дивизию примерно каждого десятого из них, если тот предварительно закончил курс во вновь созданной офицерской школе РОА. Люди Каминского, от 3 до 4 тысяч человек, по оценке полковника Герре – «сами по себе ценный человеческий материал», составляли лишь около четверти личного состава дивизии, находились в большинстве своем во 2-м полку и в руках новых офицеров проявили себя как надежные солдаты [130]. Помимо бригады Каминского, в состав 1-й дивизии перешли части 30-й гренадерской дивизии войск СС (2-й русской), составленной из 4 полков полицейской бригады «Зиглинг» [131], далее из войск в подчинении главнокомандующего на Западе – целый ряд русских батальонов, различных по составу и численности: 308-й, 601-й, 605-й, 618-й, 621-й, 628-й, 630-й, 654-й, 663-й, 666-й, 675-й, 681-й, а также 582-й и 752-й восточные артиллерийские дивизионы и другие части [132]. Лишь меньшинство военнослужащих дивизии поступило непосредственно из лагерей военнопленных. О том, как теперь изменились условия, свидетельствует передача русского 628-го батальона в Мюнзингене 13 декабря 1944 г., когда прежнему немецкому командиру пришлось теперь отдавать рапорт русскому полковнику, а тот не разрешил майору покидать подчиненных, поскольку «не мог терять времени» [133].

Хотя дивизия уже в декабре 1944 г., имея почти 13 тысяч человек, была структурно сформирована, рост рядового состава еще продолжался. Во время своего марша на Одерский фронт в начале марта 1945 г. она стала первостепенным пунктом притяжения для большого числа так называемых «восточных рабочих», которые были приняты в ее ряды и обмундированы и из которых было сформировано несколько запасных батальонов. 16 апреля 1945 г. к ней был присоединен, кроме того, 1604-й русский гренадерский полк во главе с полковником Сахаровым, направленный в составе двух батальонов на Восточный фронт из Дании 24 февраля 1945 г. [134] 1-м батальоном этого полка командовал капитан Чистяков, 2-м батальоном – капитан Гурлевский. Начальником штаба был майор Герсдорф[20].

При замещении офицерских должностей в 1-й дивизии РОА, насчитывавшей вскоре 18–20 тысяч человек, можно было воспользоваться в первую очередь резервом тех офицеров, которые прошли через пропагандистскую школу в Дабендорфе. Ряд офицеров был принят в дивизию из расформированных полевых батальонов. А вскоре в ее распоряжении оказались и выпускники офицерской школы РОА в Мюнзингене. Командиры полков и прочие командиры дивизии были поэтому сплошь хорошего качества. Некоторые командиры батальонов характеризуются как менее качественные, тогда как командиры рот, батарей и эскадронов и вообще многие более молодые офицеры, по германской оценке, обычно производили опять же отличное впечатление [135]. Недостатком была нехватка унтер-офицеров, поэтому пришлось перейти к подготовке младших командиров из подходящих солдат в дивизионном учебном батальоне. В апреле 1945 г. командные должности, насколько удалось установить, были заполнены следующим образом:

разведывательный батальон – майор Костенко, 1-й полк – подполковник Архипов, 2-й полк – подполковник Артемьев (начальник штаба – майор Козлов, 1-й батальон – майор Золотавин), 3-й полк – подполковник Александров-Рыбцов, 4-й полк – полковник Сахаров, артиллерийский полк – подполковник Жуковский, полк снабжения – подполковник Герасимчук, запасной полк – подполковник Максаков.

Чтобы получить представление о боевой силе 1-й дивизии РОА, необходимо рассмотреть ее организацию. По структуре это крупное соединение, сформированное, как упоминалось, по образцу народно-гренадерской дивизии [136] (44-я пехотная дивизия, 32-я волна, с 10 декабря 1944 г. – 45-я пехотная дивизия), выглядело следующим образом: командование дивизии со штабной ротой, полевая жандармерия и картографический отдел, 3 гренадерских полка, 1 разведывательный дивизион, 1 противотанковый дивизион, 1 артиллерийский полк, 1 саперный батальон, 1 батальон связи, 1 полевой запасной батальон и 1 полк снабжения. Каждый из трех гренадерских полков с номерами от 1601-го до 1603-го включал штаб со штабной ротой, 2 гренадерских батальона, а также 1 роту (тяжелых) пехотных орудий и 1 противотанковую роту. Гренадерские батальоны состояли из штаба и взвода снабжения, трех гренадерских рот, а также 1 роты тяжелого оружия. 1600-й разведывательный дивизион состоял из штаба и 4 кавалерийских эскадронов[21], 1600-й противотанковый дивизион – из штаба и штабной роты, 1 тяжелой противотанковой роты, 1 роты штурмовых орудий с пехотным взводом сопровождения на бронетранспортерах, 1 зенитной роты. 1600-й артиллерийский полк включал штаб и штабную батарею, 1 дивизион тяжелой артиллерии и 3 дивизиона легкой артиллерии. Дивизион тяжелой артиллерии состоял из штаба и штабной батареи, а также 2 батарей тяжелых полевых гаубиц (всего 12 орудий); дивизионы легкой артиллерии – из штаба и штабной батареи, а также 3 батарей легких полевых гаубиц или полевых пушек (всего 42 орудия). 1600-й саперный батальон состоял из штаба и 3 саперных рот, 1600-й батальон связи – из штаба и взвода снабжения, 1 радио– и 1 телефонной роты; полевой запасной батальон, служивший дивизионной боевой школой, – из штаба и взвода снабжения, а также 5 рот, оснащенных образцами всех видов оружия. И, наконец, 1600-й полк снабжения имел следующий состав: штаб, из частей снабжения – 1 авторота (120 т), 2 транспортных эскадрона (60 т), 1 взвод подвоза, далее 1 рота артиллерийско-технического снабжения, 1 ремонтный взвод, 1 рота административной части, 1 санитарная рота, 1 взвод санитарных машин, 1 ветеринарная рота, 1 полевая почта.

В связи с особым политическим характером русской дивизии организационный отдел Генерального штаба сухопутных войск заранее санкционировал изменения в боевом составе. Так, например, уже включение 4-го (1604-го) гренадерского полка означало существенное расширение первоначальной организационной схемы. Из вооружения дивизия по плану имела 12 тяжелых полевых гаубиц калибра 150 мм, 42 легкие полевые гаубицы калибра 105 мм (или легкие полевые пушки калибра 75 мм), 6 тяжелых и 29 легких пехотных орудий, т. е. в целом – 89 артиллерийских стволов, далее 14 штурмовых орудий, а также 31 противотанковую пушку калибра 75 мм, 10 зенитных пушек калибра 37 мм, 79 тяжелых или средних гранатометов, 536 тяжелых или легких пулеметов, 222 реактивных ружья калибра 88 мм[22], 20 огнеметов, а также автоматическое и прочее ручное огнестрельное оружие. В действительности, однако, вооружение выглядело иначе. Так, дивизия, в конечном счете, вместо 14 запланированных штурмовых орудий имела 10 танков-истребителей типа 38, а также 10 танков типа Т-34, т. е. в целом 20 единиц бронетехники. [137] Как пишет подполковник Архипов, «дивизия была насыщена большим количеством дивизионной и полковой артиллерии, противотанковыми средствами, а также тяжелыми и легкими пулеметами» [138]. Итак, генерал-майор Буняченко располагал серьезной боевой силой, далеко превосходящей по численности и огневой мощи советскую стрелковую дивизию и приближающейся к советскому стрелковому корпусу.

Но как обстояло дело с боевой готовностью и настроениями этой войсковой части, сформированной в критический период и в тяжелейших условиях? Все свидетели, а также факты опровергают утверждения советской и просоветской публицистики, что речь шла об «отребье», о «банде», «состоявшей в значительной части из военных преступников, пользующихся дурной славой головорезов», о «целой дивизии готовых на все головорезов», к тому же «морально полностью разложившейся и потому не боеспособной» [139]. Имело место прямо противоположное. Всеми подчеркивается служебное рвение русских солдат [140], настаивавших в Мюнзингене на участии в обучении, несмотря на оборванную поначалу одежду. В кратчайший срок они усвоили обращение с оружием и основные правила его тактического применения.

Уже первые комбинированные боевые учения принесли примечательно хорошие результаты. Когда затем власовским солдатам было роздано самое современное оружие, те, как пишет полковник Герре, радовались «как дети […]. Целый день они разъезжали со своими штурмовыми орудиями (танками-истребителями) и танками по учебным плацам, так что было трудно добыть необходимое горючее». Напротив, не без проблем складывалась жизнь солдат в свободное время. Они частично начали приобретать у крестьян фруктовый шнапс, при этом возникали препирательства и драки. Особую проблему представляли и отношения с русскими и другими ненемецкими женщинами, размещенными в качестве работниц в лагерях в окрестностях Мюнзингена. Солдаты имели законные основания жаловаться своему командиру дивизии на плохое обращение немецкого лагерного начальства с их соотечественниками, даже с женщинами [141]. Такого рода жалобы воспринимались немецким штабом формирования настолько серьезно, что оттуда обращались в партийные органы и пытались проводить здесь разъяснительную работу. Личные обращения полковника Герре и майора Кейлинга к гауляйтерам Мурру и Гольцу действительно привели к тому, что методы обращения с русскими, по крайней мере в районе 1-й дивизии, вскоре заметно изменились [142]. Вызревавшему среди русских солдат недовольству Герре пытался противодействовать и тем, что «привлекал весь доступный обслуживающий персонал из отдела «Винета» министерства пропаганды», состоявший из русских деятелей искусства, выступления которых имели большой резонанс. Устраивались и киносеансы, охотно посещавшиеся солдатами.

В целом как с русской, так и с немецкой стороны подтверждается «действительно хорошая дисциплина» в дивизии, причем, как позже подчеркивал майор штаба Швеннингер, шеф германской команды связи, – дисциплина, основанная не на страхе наказания, а на понимании [143]. Рядовые слушались слов своих офицеров, а те могли быть уверены в своих подчиненных, ведь, в конечном итоге, все, от генерала до последнего солдата, имели только «одну цель, одно стремление, одного врага и одну судьбу». Убежденные, что от внутренней сплоченности и боеготовности может зависеть и способность к отстаиванию собственных интересов в «любой ситуации», все военнослужащие дивизии чувствовали связь друг с другом. И хотя лишь меньшинство принадлежало к политически активным силам, дивизия могла считаться надежной даже в условиях 1945 года. Подавляющее большинство солдат, по словам Швеннингера, было готово «сражаться против Сталина и его системы […] пока существовала хоть какая-то слабая надежда на конечный успех». Это, однако, не исключало, что имелось и меньшинство неустойчивых и колеблющихся элементов, которые в кризисные моменты легко могли попасть под влияние вражеских агентов. Действительно, уже в Мюнзингене не раз «предпринимались акции против разоблаченных советских шпионов». А единственный подлинный случай заговора был заблаговременно раскрыт офицером контрразведки капитаном Ольховиком совместно с другими русскими офицерами, что свидетельствует как о лояльной принципиальной позиции солдат, так и о хорошо функционировавшей системе наблюдения в дивизии [144]. В 4-м дивизионе артиллерийского полка в конце марта 1945 г. на Одерском фронте состоялось тайное собрание, где в присутствии командира дивизиона обсуждался план сдачи дивизии Красной Армии после убийства неугодных офицеров, что имело место кое-где в восточных частях еще в 1943 г. По приказу командира дивизии ряд заговорщиков был арестован и допрошен, некоторые из них, по-видимому, избиты, но под военный суд никого не отдали. К удивлению германской команды связи и некоторых русских, Буняченко после ухода с Одерского фронта выпустил арестованных на свободу. Они затем отблагодарили его за это снисхождение, когда в Праге при первом удобном случае перешли на сторону красных.

Если 1-я дивизия РОА, несмотря на некоторые инциденты, в целом может быть охарактеризована как дисциплинированная, боеспособная и надежная, то последнее было верно только с существенной оговоркой: надежной она была лишь в духе идей Русского освободительного движения генерала Власова, но не как орудие германского командования. Майор Швеннингер на основе своего опыта сформулировал это так: «Каждый из русских имел какое-либо основание ненавидеть советскую систему (депортация или осуждение близких, личные кризисы в результате доносов, более или менее глубокое вмешательство системы и ее подручных в жизнь индивида и т. д.). Создание новой государственности на иных основах представлялось желательным всем» [145]. Но почти все в какой-то форме пострадали и от обращения со стороны немцев. Личные или политические предрассудки имели глубокие корни и приводили, как видно и из уже процитированного секретного доклада, к антинемецкой принципиальной позиции, из которой легко могли развиться осложнения. Командование дивизии, очень хорошо осознававшее это настроение, делало все, чтобы предотвратить возможные злоупотребления. Это относилось особенно к тому периоду, когда дивизия, направляясь на Одерский фронт, неизбежно вступала в более тесные контакты с гражданским населением. Генерал-майор Буняченко предупреждал своих солдат в строгих приказах против любого конфликта с немецким населением [146]. И действительно, злоупотребления на марше через всю Южную Германию, которого озабоченно ожидала германская команда связи, наблюдались в рамках, обычных и для немецких частей, и состояли в основном лишь в конфискации зерна для кормления лошадей и т. п. Отношение русских солдат к немецкому населению было временами дружелюбным и способствовало лучшему взаимному пониманию.

И на Одерском фронте, а затем на марше с Одера в Богемию в апреле, несмотря на возрастающую напряженность в отношениях с немецкими командными инстанциями, имели место лишь немногие осложнения с населением и местными властями. В этом случае командиры частей предпочитали действовать строго. Однажды перед уходом из Шнееберга [ныне Снежник, Чехия. – Прим. пер.] собрался даже военный суд, приговоривший к расстрелу солдата артиллерийского полка за систематические акты насилия. Высокая мораль и дисциплина, которые в целом приписывались власовским солдатам, сохранились буквально до последнего дня [147]. Это проявилось в неизменной сплоченности даже в тот момент, когда дивизия была уже почти раздавлена под Шлюссельбергом [ныне Льнарже, Чехия. – Прим. пер.] советскими танковыми частями. Только по прямому приказу офицеров 12 мая 1945 г. части стали распадаться. Лишь в этот час солдат и охватили паника и отчаяние.

Формирование 1-й дивизии РОА, начавшееся около 10 ноября 1944 г., было завершено в первые дни марта 1945 г. За это время произошла официальная передача этой и создаваемой 2-й дивизии РОА генералу Власову. Торжественная церемония в Мюнзингене еще раз символично подтвердила [148], что с этого момента РОА считалась союзной вооруженной силой. Уже размещение прибывающих немецких и русских гостей, среди которых были генерал-майоры Трухин и Ассберг, в самом лагере и в отеле «Гардт» производилось на началах равноправия, в соответствии со званием. 10 февраля 1945 г., в день передачи, командир дивизии отдал рапорт о построении частей на парадном плацу генералу добровольческих частей в ОКХ, генералу кавалерии Кёстрингу. После этого Кёстринг, Власов, начальник штаба формирования полковник Герре и генерал-майор Буняченко обошли строй. Далее Кёстринг передал «600-ю и 650-ю русские пехотные дивизии» генералу Власову, произнеся речь, завершенную возгласом «ура» в честь «главнокомандующего Вооруженными силами Комитета освобождения народов России». В этот момент на втором флагштоке, рядом с военным штандартом рейха, был поднят русский национальный флаг, одновременно появившийся и над всеми жилыми зданиями. Прозвучал русский гимн «Коль славен» на музыку «Ich bete an die Macht der Liebe» («Я поклоняюсь силе любви») [149]. Затем Власов официально принял дивизию речью, в которой он еще раз коротко очертил цели «нашей священной борьбы». После звуков национальных гимнов последовало вручение орденов и полевое богослужение. Наконец, колонны 1-й дивизии, согласно русскому распорядку, около двух часов маршировали мимо почетной трибуны, обитой свежей хвоей, с двумя полевыми гаубицами по бокам, а главнокомандующий, по русскому обычаяю, приветствовал их возгласами: «Вперед, ребята!», «Браво, сынки!» Власов, вопреки программе, не стал произносить «ура» в честь Гитлера, как верховного главнокомандующего вермахтом, и вместо этого, как упоминалось, лишь высказал здравицы в честь «дружбы немецкого и русского народов» и «солдат и офицеров русской армии». В то время как для гостей день завершился большим банкетом в зале офицерского казино, украшенном в русские цвета, войска частично принялись по своей инициативе снимать с униформы германского орла.

То, какое впечатление производила 1-я дивизия РОА, с марта 1945 г. боеспособная, хорошо вооруженная, обученная и дисциплинированная, описывает Ветлугин (Тензоров) следующими словами [150]: «Конец апреля 1945 г. По полям и дорогам Чехии марширует длинная, растянувшаяся на несколько километров пехотная колонна. Штыки сверкают на солнце, отливают чернотой стволы и диски автоматов… оглушительно скрежещут гусеницы тяжелых танков. С шумом катятся тяжелые орудия, которые тянут трактора. Едут штурмовые орудия. Лошади… тянут полевые орудия и гаубицы с зарядными ящиками. Опять стрелки… за ними противотанковая часть с «фаустпатронами»… саперы… радиостанции… санитарные машины… минометчики… автомашины… мотоциклисты. Покрытые пылью, проносятся окольными дорогами вдоль колонны в том или ином направлении, то на конях… то на мотоциклах штабные офицеры, адъютанты, вестовые, посыльные. Над бесконечным потоком человеческих тел плывут развернутые, реющие на ветру флаги – трехцветные, белые с Андреевским крестом и вновь трехцветные… Медленно обгоняя колонну, еду я на автомашине, и сидящий рядом инженер Д. В. Б., человек, проживший здесь более 25 лет, но сохранивший в себе горячую любовь к России и всему русскому, не может скрыть своего волнения. Он хватает меня за руку и говорит с необычным выражением своего всегда серьезного лица, изменившимся голосом: «Да, это же русские солдаты! Русская армия воскресла! Не станут ли реальностью наши мечты о предстоящей борьбе с большевиками? Я знаю, что сейчас вершится настоящее, старое, общерусское дело. Моим добрым друзьям не довелось до этого дожить!»

17 января 1945 г. генерал танковых войск Венк подписал приказ организационного отдела Генерального штаба сухопутных войск о формировании 2-й дивизии РОА [151] – немецкое наименование: 650-я п. д. (рус.) – в учебном военном лагере Хойберг в Вюртемберге, также под руководством генерала добровольческих частей в ОКХ. Командиром дивизии стал полковник Зверев, произведенный в феврале 1945 г. Власовым в генерал-майоры [152], начальником штаба – полковник Богданов. Командирами полков были полковник Барышев (1-й полк, 1651-й гренадерский полк), майор Коссовский (2-й полк, 1652-й гренадерский полк), подполковник Головинкин (3-й полк, 1653-й гренадерский полк), подполковник N.[23] (1650-й артиллерийский полк), подполковник Власов (1650-й полк снабжения). Зверев, «прирожденный офицер», солдат «почти прусской чеканки», с «вежливостью светского человека», одновременно обладал «темным своенравием», которое командующий военным округом генерал танковых войск Вейель и комендант учебного военного лагеря генерал-майор Б. пытались смягчить, иногда приглашая его на чай [153]. Зверев, выходец из рабочей семьи, сделал в Красной Армии быструю карьеру. Уже в советско-финскую зимнюю войну он был командиром дивизии; в начале германско-советской войны он был ранен и вскоре попал со своей дивизией в окружение. Ему удалось вместе с несколькими офицерами пробиться к советским линиям. Как мнимый шпион он был арестован и на 6 месяцев брошен в тюрьму, а затем использован в Средней Азии на более низкой должности. Но уже в 1942 г. он вновь был командиром дивизии на советско-германском фронте. Будучи военным комендантом города Харькова, он в марте 1943 г. попал в плен, где вместе с 780 другими советскими офицерами из лагеря в Днепропетровске присоединился к Освободительному движению[24].

Условия формирования в Хойберге соответствовали условиям в Мюнзингене, лишь сдерживающие трудности проявлялись теперь в еще большей мере. Относительно гладко происходило только кадровое комплектование. Дивизия имела в своем распоряжении целый ряд добровольческих формирований [154] – 427-й, 600-й, 642-й, 667-й, 851-й русские батальоны, 3-й батальон 714-го русского гренадерского полка, 851-й саперно-строительный батальон и другие[25]. 621-й русский артиллерийский дивизион с Западного фронта, которым командовал руководитель штаба формирования, кавалер Рыцарского креста майор Кейлинг [155], взял на себя кадровое и материальное формирование артиллерийского полка. Кроме того, в личный состав дивизии были включены многочисленные добровольцы непосредственно из лагерей военнопленных. Офицерский корпус пополнился большей частью за счет курсантов 1-го курса вновь созданной офицерской школы РОА. Однако, несмотря на все усилия, немецкому штабу по формированию больше не удалось предоставить дивизии причитающееся оснащение, особенно тяжелое оружие, специальное снаряжение и транспортные средства. Правда, в Хойберг уже поступили современные советские пушки-гаубицы калибра 122 мм для вооружения артиллерийского полка, однако часть из них пришлось вновь уступить по соответствующему требованию группы армий «Г» [156]. Поэтому, когда 2-я дивизия РОА 19 апреля 1945 г. покинула учебный военный лагерь, она имела необходимую боевую структуру, но была оснащена оружием лишь частично [157]. По распоряжению генерал-майора Зверева был преимущественно вооружен полевой запасной батальон – в качестве гвардейского батальона, противотанковый дивизион обладал противотанковыми реактивными гранатометами типа «Панцершрек», но гренадерские полки имели лишь ручное огнестрельное оружие и частично пулеметы. В конце апреля командующий группой армий «Юг», генерал-полковник д-р Рендулич еще хотел поставить дивизии недостающее вооружение по месту дислокации к северу от Будвайса [ныне Ческе-Будеёвице, Чехия. – Прим. пер.], но сделать это тем временем больше не было возможности.

Если создание 1-й и 2-й дивизий РОА было действительно воплощено в реальность, то 3-й дивизии – немецкое название: 700-я п. д. (рус.) – командир генерал-майор Шаповалов, начальник штаба полковник Высоцкий-Кобзев, не удалось выйти за пределы подготовительной стадии [158]. Фактически существовал только штаб дивизии. Правда, 12 февраля 1945 г. наготове были 10 тысяч добровольцев [159]. Предпринимались уже и усилия по получению учебного оружия. Ручательством тому, что эта дивизия при более благоприятных обстоятельствах была бы сформирована за короткое время, являлся командир дивизии, значительная, но в то же время мало известная фигура Освободительной армии. Шаповалов, сын бедного крестьянина, родившийся в 1901 г. в Новостровенке под Курском[26], принадлежал к высокопоставленным командирам, обязанным своим возвышением только Красной Армии [160]. В 1937 г. он, тогда начальник штаба укрепрайона под Владивостоком, был арестован, и из него «под неслыханными пытками выдавили признание». Однако после 8-месячного заключения в тюрьмах НКВД и все новых пыток он внезапно оказался на посту начальника артиллерийского училища в Севастополе. С 1939 по 1941 год Шаповалов учился в Военной академии имени Фрунзе, в августе 1941 г. был командиром 320-й стрелковой дивизии, сформированной им под Феодосией, затем временно командовал моторизованной группой под Керчью и, наконец, с 30 июня 1942 г. был командиром 1-го отдельного стрелкового корпуса, элитной части Северокавказского фронта, которая сначала вела береговую оборону от Благовещенской до Лазаревской на Черном море, но 30 июля 1942 г. была привлечена на оборону Кубани и вскоре после этого разгромлена под Армавиром. Будучи уже на основе личного опыта бескомпромиссным противником сталинского режима, Шаповалов 14 августа 1942 г. под Ярославской сдался в плен немецкой 16-й моторизованной пехотной дивизии, чтобы «активно участвовать в борьбе с ненавистным ему правительством Сталина и с существующей в Советском Союзе системой». Видимо, он больше не узнал, что Президиум Верховного Совета и Совет Народных Комиссаров СССР еще присвоили ему 1 октября 1942 г. звание генерал-майора [161]. Это повышение произошло при явном незнании того факта, что Шаповалов давно перешел на сторону немцев и что с начала сентября 1942 г. среди советских войск на Кавказе циркулировали листовки с его обращением, которые, как сообщали офицеры-перебежчики, были «очень действенными» и обсуждались «даже в высших офицерских кругах» [162].

Наряду с несколькими армейскими частями и тремя дивизионными штабами, из сухопутных войск командованию РОА были подчинены запасная бригада и офицерская школа, а также – хотя и не в тактическом отношении – противотанковая бригада. Это соединение [163] сыграло в Освободительной армии роль особой ударной группы. Оно было создано с санкции Власова, по приказу организационного отдела Генерального штаба сухопутных войск, генералом добровольческих частей, в виде 4 отдельных противотанковых дивизионов, чтобы доказать боеспособность Освободительной армии и тем самым ускорить ее формирование. Каждый из дивизионов под номерами 10, 11, 13 и 14 (12-й состоял из кавказцев) подразделялся на 3 противотанковые группы и 30 истребительных команд [164]. Численность одного дивизиона составляла 35 офицеров и 275 рядовых, так что противотанковая бригада как таковая состояла из 140 офицеров, 1100 унтер-офицеров и солдат и имела по штату более 1200 штурмовых винтовок и 2400 фаустпатронов – оружие, которое особенно нравилось русским солдатам своей простотой в обращении. Формировавшийся с 1 февраля 1945 г. в Мюнзингене 10-й противотанковый дивизион удалось уже в начале второй половины месяца включить в состав 9-й армии (группа армий «Висла») на Восточном фронте, 11-й противотанковый дивизион последовал за ним в конце марта, формировавшиеся в учебном военном лагере Дёбериц (III военный округ) с 8 марта 1945 г. 13-й и 14-й противотанковые дивизионы были подготовлены в начале апреля [165]. Каким духом обладала бригада, составленная из отобранных добровольцев и руководимая «удалыми молодыми власовскими офицерами» [166], выявилось, когда немецкие части отняли у 13-го и 14-го противотанковых дивизионов 8 апреля 1945 г. большую часть их штурмовых винтовок. Русский командир майор Второв не медля вернул себе со своими людьми часть вооружения. Дело дошло до драки с немецкими офицерами, майор был задержан 729-м отделом тайной полевой полиции и отпущен из тюрьмы в Нойруппине лишь после вмешательства шефа 15-й инспекции ОКХ подполковника Ханзена [167].

В трудных условиях происходило в Мюнзингене формирование запасной бригады РОА, по немецкой терминологии – учебно-запасной бригады [168], задача которой состояла в том, чтобы подготовить дополнительных добровольцев из лагерей военнопленных к их будущему использованию в частях РОА. Как запасная часть мобильных соединений Освободительной армии бригада получила структуру в соответствии со своим многообразным назначением. У командира, полковника Койды, было по помощнику в вопросах обучения и материального оснащения. Начальником штаба был подполковник Садовников. Кроме того, из высших офицеров к бригаде принадлежали полковники Трофимов и Скугаревский. Командиром саперного батальона был майор Полницкий, который в апреле вместе с другими офицерами и солдатами стал жертвой американского воздушного налета. Согласно организационной схеме, запасная бригада имела следующую структуру: штаб, 1 взвод полевой жандармерии и оркестр, 1-й полк (штаб, 3 батальона, 1 батарея с орудиями калибра 75 мм, 1 танковая рота, 1 кавалерийский взвод), далее 1 артиллерийский дивизион, 1 моторизованный батальон, 1 батальон, оснащенный «фаустпатронами, 1 кавалерийский эскадрон, 1 батальон связи, 1 саперный батальон, 1 батальон артиллерийско-технического снабжения, 1 школа младших командиров, 1 батальон выздоравливающих. Правда, оружие и техника, очевидно, были в наличии лишь в малом количестве, с большим трудом удавалось обеспечить солдат также самым необходимым обмундированием и сапогами. Но бригада в кратчайший срок была все же доведена до численности 7 тысяч человек, и можно было начать обучение. Если материальное положение запасной бригады РОА в целом оставалось достойным сожаления, то моральное состояние было на высоте. Это проявилось после убытия из Мюнзингена, когда солдаты, несмотря на большие лишения и трудности, проявили такую меру дисциплины и организованности, что заслужили самую высокую похвалу начальника штаба Вооруженных сил генерал-майора Трухина. Полковник Койда подчеркивал после войны, что солдаты и офицеры «даже в самых трудных условиях не теряли своей веры в идею РОА».

Офицерская школа РОА [169] возникла из созданных в ноябре 1944 г. при 1-й дивизии РОА курсов по подготовке молодых офицеров. Поскольку Власов и генерал Трухин рассчитывали на растущую потребность формирующихся вооруженных сил в офицерах, они преобразовали их в самостоятельную структуру для всей Освободительной армии. Видимо, они думали над тем (так, во всяком случае, сообщает генерал кавалерии Кёстринг), чтобы «создать офицерскую школу для нескольких тысяч русских офицеров» [170]. В офицерскую школу РОА, во главе которой стоял сначала полковник Койда, затем генерал-майор Ассберг и, наконец, генерал-майор Меандров (начальником штаба был полковник Климов), в январе 1945 г. влилась и «Командирская школа восточных народов» во главе с полковником Киселёвым, подчиненная генералу добровольческих частей в ОКХ [171]. В результате передачи принадлежавших ей учебных материалов, оружия и автомашин, условия обучения сложились очень благоприятно. Штаб офицерской школы [172] состоял из учебного отделения, хозяйственного отделения с хозротой и из санитарного отделения. В распоряжении имелась батарея орудий калибра 75 мм, минометы, а также другое оружие и техника. К основному персоналу, наряду с командиром, принадлежали 18 штаб– и 42 обер-офицера, а также 120 унтер-офицеров и рядовых. Собственно преподавательский корпус состоял из 6 полковников, 5 подполковников, 4 майоров и 1 капитана. Было организовано 2 курса, первый продолжался с 3 ноября 1944 г. до февраля 1945 г., охватывал 244 слушателя, среди них в отдельной группе находились и бывшие батальонные командиры, начальники штабов полков и прочие старшие офицеры Красной Армии – все они затем заняли командные посты в 1-й и 2-й дивизиях. Второй курс, состоявший из 605 участников, завершить в апреле так и не удалось.

Сухопутные войска РОА в перечисленной ниже последовательности – дивизии, противотанковая бригада, запасная бригада, офицерская школа – охватывали 40 тысяч, а с верховным командованием и армейскими частями – 45 тысяч человек. Если причислить сюда личный состав военно-воздушных сил РОА численностью 5 тысяч человек, то под непосредственным командованием Власова находились 50 тысяч человек. Таким образом, Освободительная армия по своему размеру приближалась к вооруженным силам, которые в некоторых отношениях претерпели аналогичное развитие, – Чехословацкому корпусу [173] времен Первой мировой войны, который, выйдя из состава русской армии в 1918 г., принял статус самостоятельной «Чехословацкой армии в России»[27]. В чешских легионах военнопленные также сорганизовались с помощью и под надзором противника своей страны, чтобы бороться против собственного правительства за освобождение своей родины и создание собственной государственности. Однако между Русской освободительной армией 1945 года и Чехословацкой армией в России 1918 года, которые обе подчинялись национальным комитетам за рубежом, существовало заметное качественное отличие. Чехословацкая армия возглавлялась младшими офицерами, не имевшими никакого боевого опыта [174]. Например, главнокомандующий, генерал-майор Сыровы, еще год назад имел звание младшего лейтенанта, из дивизионных командиров генерал-майор Чечек и полковник Швец были до своего назначения лейтенантами, генерал-майор Гайда (Гейдль) еще в 1915 г. был простым солдатом-санитаром Императорской и Королевской [Австро-Венгерской] армии. И прочие ведущие офицеры, как Клецанда и Гусак, в кратчайший срок выдвинулись из ниж-них чинов. Напротив, все командные должности РОА находились в руках испытанных штабных офицеров и войсковых командиров, генералов и полковников, выполнявших соответствующие функции уже в Красной Армии. Так, например, крупными соединениями командовали опытные командиры дивизий (в случае Шаповалова – даже советский командир корпуса), а не «некий Буняченко» и не какой-то анонимный «изменник Зверев», как пыталась утверждать советская литература [175]. Как генерал-майор Буняченко, так и генерал-майоры Зверев и Шаповалов выросли в Красной Армии от простых солдат до высоких военачальников, прежде чем присоединились к Освободительному движению.

Сухопутные силы РОА еще почти удвоились в конце войны, когда примкнули к Освободительной армии и подчинились командованию Власова группа казаков генерал-майора Туркула, Казачий стан генерал-майора Доманова и 15-й казачий кавалерийский корпус под командованием германского генерал-лейтенанта фон Панвица. Стремление широкой массы казаков к объединению с общероссийским освободительным движением, символом которого с 1943 г. стал Власов, имеет многообразные подтверждения и приобрело ясные очертания еще до создания КОНР и обнародования Пражского манифеста. Так, полковник Кромиади в 1943 г., через генерал-майора С.Н. Краснова в Париже, попытался установить связь между Власовым и генералом от кавалерии П.Н. Красновым, легендарным полководцем Гражданской войны, после захвата Донской области в 1918 г. блокировавшим Царицын и тем самым создавшим серьезную угрозу для советской власти, позднее ставшим всемирно известным писателем, а с 1944 г. начальником Главного управления казачьих войск, созданного в Германии [176]. Однако попытка найти взаимопонимание не удалась, т. к. Краснов, строгий поборник особого социального статуса казачества, относился к Власову отрицательно[28] и, кроме того, мог сослаться на декларацию, в которой правительство рейха 10 ноября 1943 г. признало казаков союзниками и гарантировало их права и привилегии, а также неприкосновенность их территорий [177].

Эту негативную позицию в отношении Власова не разделял целый ряд влиятельных представителей казачества из старой эмиграции, в частности, потому, что Пражский манифест и сам Власов по различным поводам решительно признавали право на самоопределение всех народов и социальных групп России, в том числе и казаков [178]. В соответствии с основными настроениями казаков, которые, вопреки утверждениям так называемых «казачьих националистов», «почти без исключения» всегда считали себя русскими [179], в ноябре 1944 г., после провозглашения Пражского манифеста, два генерала Донского войска, Абрамов и Балабин, вступили в КОНР [180]. Вскоре, как упоминалось, в пользу Власова и возглавляемого им Освободительного движения высказались также атаман Донского войска, генерал-лейтенант Татаркин, награжденный за свои заслуги в борьбе с большевизмом в 1918 г. британским орденом Бани генерал-лейтенант Шкуро, генералы Бородин, Голубинцев, Морозов, Поляков, Полозов и другие, а в конечном итоге и атаман Кубанского казачьего войска, генерал-майор Науменко. Был вынужден учесть эту тенденцию и сам генерал Краснов.

На Рождество 1944 г., а также 7 и 8 января 1945 г. состоялись беседы между ним и генералом Власовым о координации действий Освободительной армии и казачьих частей [181], которые, однако, не принесли результатов.[29] Несмотря на то что Власов и Краснов вполне ценили друг друга, здесь противостояли два в корне несовместимых «мировоззрения и психологии». Это показывает обмен письмами, с которыми два генерала публично выступили в марте и апреле 1945 г. в газетах «Казачья земля» и «Путь на Родину» [182]. Краснов в «Открытом письме» Власову от 16 марта 1945 г. представлял идею тесной связи с Германией при признании ее руководящей роли [183]. Поэтому он неукоснительно желал видеть в казачьих соединениях, которые он опекал в политическом отношении и которые были по-военному организованы и объединены в 15-м казачьем кавалерийском корпусе, составную часть германского вермахта. Краснов был против слияния с РОА Власова и за то, чтобы оставить казаков во главе с собственными офицерами под немецким командованием. На послевоенный период он политически добивался своего рода протектората Германии над возрожденным казачеством. Для Власова, который, как сообщает оберфюрер СС д-р Крёгер, «твердо придерживался идеи единой неделимой Святой Руси» [184], взаимопонимание на этой основе было невозможно. Власов был готов признать особый статус казаков в рамках национального русского государства. Но когда генерал Краснов выдвинул, в частности, чрезмерное требование о том, чтобы Власов заявил, что Вооруженные силы Комитета освобождения народов России, подобно, например, «1-й Русской национальной армии» генерал-майора Хольмстона-Смысловского, «выступают как часть германской армии», тот сослался на принципы, изложенные в Пражском манифесте, и на статус РОА как самостоятельной армии. «Мы никогда не скрывали, – говорилось в «Открытом письме» Казачьего управления, созданного при КОНР, Краснову от 3 апреля 1945 г., – что находимся в союзе с Германией, но мы не устанем подчеркивать, что являемся равноправными союзниками, что мы боремся за нашу независимую Родину, которая не может жить ни под чьей опекой и протекторатом, а будет свободной и полностью самостоятельной».

Управление казачьих войск, сознательно созданное при КОНР в феврале 1945 г. в качестве противовеса Главному управлению Краснова [185], обязано своим возникновением пониманию того факта, что соглашение с Красновым недостижимо и что, с другой стороны, все же необходимо объединить казаков, находящихся в сфере власти Германии, под политическим и военным руководством Власова. В качестве руководящего органа объединенного казачества был создан Совет казачьих войск, состоявший из походных атаманов Донского войска, Кубанского войска, Терского войска, из единого представителя оренбургских, уральских, астраханских, сибирских, семиреченских, забайкальских, амурских и уссурийских казаков, а также из начальника штаба казачьих войск. Председатель, как и остальные члены Совета, был одновременно членом КОНР и во всех отношениях подчинялся генералу Власову как главнокомандующему Вооруженными силами и председателю КОНР. Задача этого Совета состояла в том, чтобы руководить всеми внутренними делами казаков, а также формированием и обучением казачьих частей и пропагандой согласно «приказам, инструкциям и уставам Вооруженных сил КОНР». Хотя казачьи соединения считались составной частью Освободительной армии, было все же принято во внимание стремление к известному особому статусу в рамках РОА. Так, командный состав должен был пополняться исключительно за счет представителей соответствующего войска, а офицеры до звания войскового старшины (подполковника) сохраняли право на ношение своих традиционных знаков различия. Кроме того, казаки получили право носить на униформе эмблемы цветов своего войска и, при принадлежности к степным войскам, – фуражки и лампасы, а к кавказским войскам – привычные папахи. Председателем Совета казачьих войск стал 23 марта 1945 г. походный атаман Донского войска генерал-лейтенант Татаркин[30], членами – походный атаман Кубанского войска генерал-майор Науменко и начальник штаба Совета казачьих войск полковник Карпов. Представителем отсутствующего походного атамана Терского войска считался полковник Вертепов. К исполнительному органу штаба принадлежали [186]: инспектор по военному обучению и воспитанию частей генерал-майор Полозов, начальник организационного отдела подполковник Дмитриев, начальник отдела пополнения подполковник Потехин, начальник отдела кадров подполковник Черкесов – все они должны были согласовывать свою деятельность с соответствующими отделами Верховного командования РОА, начальник канцелярии капитан Агафонов.

Не укомплектованы были поначалу отделы пропаганды, санитарной службы и финансов, а также пост главы духовенства.

С формированием Управления казачьих войск при КОНР были созданы организационные предпосылки для приема казачьих соединений в Освободительную армию и слияния их с нею. Сложностей в этом отношении не создала группа генерал-майора Туркула, преобразованная в марте 1945 г. в казачью кавалерийскую бригаду, хотя и плохо вооруженную [187]. Она ведь и без того с самого начала считала себя частью РОА, хотя старые эмигранты играли в ней привилегированную роль, занимая все посты командиров полков и батальонов. С Казачьим станом генерал-майора Доманова в Толмеццо [188], милиционным формированием, при котором находились и тысячи гражданских лиц, дело обстояло сложнее. Доманов, бывший казачий ротмистр, а на войне советский майор[31], возглавлял недружелюбно настроенный в отношении Власова и в целом плохо дисциплинированный полк[32], который, однако, имел поддержку генерала Краснова, находившегося при Стане с начала 1945 г. Но с марта 1945 г. здесь находился и представитель Власова, полковник Бочаров, который уже одним своим присутствием оказывал поддержку сторонникам КОНР вплоть до войскового старшины Овсянникова из штаба Доманова. Идея присоединения к Освободительной армии получила мощный толчок, когда генерал-майор Науменко [189] 22 марта 1945 г. провозгласил по радио подчинение кубанских казаков Власову. Хотя Краснов своим приказом № 12 от 28 марта 1945 г. противодействовал этому решению и поставил под сомнение авторитет Науменко как атамана Кубанского войска [190], Доманов теперь больше не дистанцировался от господствовавшего в Стане настроения. Во второй половине апреля он договорился с Бочаровым и одновременно согласился на подчинение Власову [191] – новость, о которой сообщил последний номер газеты «Казачья жизнь» и которая была воспринята с большим воодушевлением. Фактически Доманов тем самым лишь предотвратил открытый мятеж, вызревавший в его полках из-за недовольства его антивласовской политикой.

То, что касалось групп Туркула и Доманова, относилось и к 15-му казачьему кавалерийскому корпусу, самому крупному из казачьих формирований, полностью интегрированному в германский вермахт, но теперь, из соображений лучшего снабжения и вооружения, формально подчиненного войскам СС. И здесь желание присоединиться к общероссийскому освободительному движению стало с конца 1944 г. подавляющим, ведь, по очень осторожной оценке, как сказано в одном донесении немецкого свидетеля, «95 процентов казаков рассматривали Власова как своего политического вождя» [192]. Командир корпуса генерал-лейтенант фон Панвиц, и без того убежденный в том, «что в качестве конечной цели нужно стремиться к созданию чисто русских частей», относился к этим настроениям позитивно. Его беседа в феврале 1945 г. в Берлине с оберфюрером д-ром Крёгером, представителем обергруппенфюрера Бергера и, тем самым, Гиммлера при Власове, привела и к согласию о том, насколько желательно было бы слияние казаков с Освободительной армией [193], хотя для этого, разумеется, были необходимы глубокие изменения в корпусе, в особенности удаление немецких офицеров. Ведь чисто русское командование имела к этому моменту лишь 3-я пластунская бригада (позднее 3-я пластунская дивизия) во главе с полковником Кононовым, крайне своенравной русской личностью. Родившийся в 1900 г. в станице Ново-Николаевской, сын казачьего есаула, убитого, как и два его брата, большевиками, Кононов, вступив в Красную Армию в 1920 г., с 1935 по 1938 гг. учился в Военной академии имени Фрунзе[33] и в финской зимней войне, будучи командиром полка, получил орден Красной Звезды [194]. В сентябре 1941 г. он, командир 436-го стрелкового полка 155-й стрелковой дивизии, перешел на сторону немцев, «чтобы бороться с большевиками». На командование немецкой 4-й армии, допрашивавшее его, он с самого начала произвел «великолепное впечатление» [195]. Кононов, с 1 апреля 1945 г. генерал-майор РОА, до сих пор, будучи командиром 600-го Донского казачьего дивизиона, 5-го Донского казачьего кавалерийского полка, 3-й пластунской бригады и 3-й пластунской дивизии, командовал чисто русскими частями разной величины [196].

В отличие от 3-й пластунской дивизии, командные посты в 1-й и 2-й дивизиях 15-го казачьего кавалерийского корпуса, не считая некоторых сверхштатных штабных офицеров, ряда командиров эскадронов и взводов, были заняты только немецкими офицерами. Однако против понятной уже поэтому идеи объединения тотчас резко выступил Краснов, как и следовало из его политической позиции. Правда, ему не удалось воспрепятствовать съезду фронтовиков [197] корпуса, который состоялся 25 марта 1945 г. в Вировитице (Хорватия) под председательством полковника Кулакова. Кулаков был всеми уважаемый казачий ветеран с двумя ампутированными голенями, которого, по сообщению свидетеля, в 1946 г. замучили насмерть в советской тюрьме в Австрии [198]. На этом съезде полковник Кононов сформулировал программу, которая была встречена аплодисментами присутствующих казаков, включая недавно сбитого советского летчика-капитана в полной униформе, и выдвигала следующие требования: немедленное подчинение всех казачьих частей главнокомандующему РОА генерал-лейтенанту Власову, удаление всех немецких офицеров, не сочувствующих целям казаков, упразднение Главного управления казачьих войск и отставка генерала Краснова, поскольку тот больше не может представлять интересы казаков, установление связей с генералом Дражей Михайловичем, бывшим военным министром югославского правительства в изгнании и командующим частями четников, сосредоточение кавалерийского корпуса и всех казачьих частей в районе Зальцбург – Клагенфурт, чтобы сформировать здесь из них казачью ударную армию, обнародование декларации с изложением военных целей казаков на всех языках. Генерал-лейтенант фон Панвиц, избранный казаками 13 марта 1945 г. походным атаманом всех казачьих войск (честь, которой до этого никогда еще не удостаивались иностранцы), был утвержден на своем посту, но ему было решено придать штаб, начальником которого съезд утвердил полковника Кононова. Генерал Власов заявил о согласии с предложением временно оставить генерала фон Панвица на посту командира корпуса [199], хотя некоторые высшие офицеры РОА отнеслись к этому решению с неприязнью. Принятое в Вировитице решение о подчинении 15-го казачьего кавалерийского корпуса командованию Власова 28 апреля 1945 г. после некоторых колебаний было одобрено рейхсфюрером СС, которому корпус с недавнего времени был формально подчинен, и обнародовано в газете «Казачья земля» [200].

Какой прирост силы должна была от этого формально еще получить Русская освободительная армия незадолго до конца войны? Об этом с определенной точностью сообщает «Ведомость боевого состава РОА» [201], составленная начальником оперативного отдела армейского штаба полковником Неряниным в качестве документа для ведения переговоров о сдаче с 3-й американской армией в начале мая 1945 г. Согласно ей, группа генерал-майора Туркула состояла из отдельного полка во главе с полковником Кржижановским в районе Линца, отдельного полка «Варяг» во главе с полковником Семенёвым в районе Любляны, а также из казачьего полка в районе Филлаха, в целом примерно из 5200 человек [202]. Казачий стан генерал-майора Доманова складывался из 4 полков силой 8 тысяч человек,[34] расположенных для обороны побережья в районе Удине, из резерва в 400 офицеров, а также 1-го Казачьего юнкерского училища во главе с полковником Медынским численностью в 300 человек [203]. Наконец, 15-й казачий кавалерийский корпус, сохранивший боеспособность, несмотря на все военные неудачи, имел 1 апреля 1945 г. следующий боевой состав [204]: корпусной штаб с конвойной сотней, разведывательный батальон, моторизованный батальон связи, находившиеся в стадии формирования дивизион штурмовых орудий и танковый батальон, 1-я и 2-я кавалерийские дивизии (каждая в составе дивизионного штаба с ротой охраны, полевой жандармерии, хора трубачей, пропагандистского взвода, 3 кавалерийских полков, артиллерийского дивизиона, батальона связи, саперного батальона, а также частей снабжения, подвоза и ремонта), 3-я пластунская дивизия (в составе дивизионного штаба, трех пластунских полков, разведывательного батальона, батальона связи, артиллерийского дивизиона, саперного батальона, а также формирующихся служб снабжения и подвоза). Точные данные о боевой силе и соотношении численности немцев и казаков имеются лишь по 1-й Казачьей дивизии, которая в составе двух донских, двух кубанских, терского и сибирского казачьих кавалерийских полков 4 ноября 1943 г. насчитывала 18 555 человек, а именно: 222 немецких офицера, 3827 немецких унтер-офицеров и рядовых, а также 191 казачьего офицера и 14 315 казачьих унтер-офицеров и рядовых [205]. Численность казаков[35] в 15-м казачьем кавалерийском корпусе, состоявшем из трех дивизий, оценивается, в т. ч. Неряниным, в более, чем 40 тысяч, во всяком случае, она должна была составлять, как минимум, 30 тысяч человек. [206] Однако к этому добавлялся еще казачий резерв (казачий учебно-запасной полк), номинально подчиненный генералу Шкуро, а фактически – немецкому командиру, личный состав которого изменялся, но временами составлял до 10 тысяч человек [207][36]. В марте 1945 г. Шкуро, вспомнив времена Гражданской войны, попытался создать также особый боевой «волчий отряд» во главе с полковником Кравченко, силой 2000 человек, что, однако, очевидно, уже сделать не удалось.

К Освободительной армии присоединился в начале 1945 г. и Русский корпус (до 1944 г. Русский охранный корпус) под командованием генерал-лейтенанта Штейфона [208]. Это войсковое формирование было создано с согласия главнокомандующего германскими войсками в Сербии 12 сентября 1941 г. из русских эмигрантов, в основном бывших военнослужащих армии генерала Врангеля. Проживавшие за границей русские были чрезвычайно активны, офицеры царской и Белой армий, как генералы Ангелеев и Белогорцев, были готовы служить даже на низших должностях. Но и более молодые рабочие и служащие, студенты и гимназисты были исполнены национальных идеалов и проникнуты желанием вступить в русскую армию. Поскольку участие русских эмигрантов в войне против Советского Союза, не считая отдельных исключений, противоречило германской политике [209], корпус был предназначен лишь для охраны объектов в Сербии. Дело дошло до конфликта с немцами, которые отстранили первого командира, генерал-майора Скородумова, и заменили его генерал-лейтенантом Штейфоном, прежним начальником штаба. Соединение, которое в сентябре 1943 г., не считая кадрового персонала, насчитывало 4769 человек [210] и, по оценке главнокомандующего войсками Сербии, превосходно зарекомендовало себя, было, согласно пожеланию главного командования сухопутных войск и при поддержке Министерства иностранных дел, за счет включения русских добровольцев из Германии, Франции, Венгрии, Хорватии, Болгарии, Греции, а также из Румынии и с прежней советской территории Транснистрия и, наконец, за счет советских военнопленных, в короткий срок увеличено до 5 полков и 16 тысяч человек [211][37]. Офицерская смена получала подготовку в собственном кадетском корпусе (1-й Русский имени Великого князя Константина Константиновича кадетский корпус) во главе с генералом Воскресенским и в нескольких юнкерских ротах[38].

Полки, с 1943 г. в растущей мере использовавшиеся в боях против партизан Тито, а в 1944 г. против вторгшихся советских войск, сражались блестяще, хотя и с большими потерями: «При этом погиб цвет эмигрантского офицерства» [212]. Остатки корпуса (3 слабых полка, около 4 тысяч человек), осенью 1944 г. пробившиеся из Сербии в Хорватию, с радостью восприняли весть об образовании КОНР и создании национальных русских вооруженных сил. Генерал Штейфон, отправившийся к Власову, заявил от имени своих солдат о готовности подчиниться главнокомандующему Освободительной армией [213]. Было решено доверить командование корпусом генерал-майору Боярскому, а Штейфона назначить инспектором по семейным проблемам солдат. С этим в принципе согласились и немцы, с которыми полковник Поздняков из армейского штаба в январе-феврале 1945 г. вел переговоры по этому вопросу, но они высказались против того, чтобы в целях реорганизации снять с фронта испытанные полки. Такова была ситуация, когда Русский корпус во главе с преемником умершего генерал-лейтенанта Штейфона[39], полковником Рогожиным, 12 мая 1945 г. под Клагенфуртом сложил оружие перед англичанами.

Помимо групп, которые по своей инициативе стремились присоединиться к генералу Власову, существовало русское соединение, сознательно шедшее собственным путем и «ничем не связанное с генералом Власовым ни в политическом, ни в оперативном отношении», – уже упоминавшаяся «1-я Русская национальная армия» генерал-майора Хольмстона-Смысловского [214]. Это самое необычное из всех добровольческих соединений находилось целиком под влиянием своего командира, бывшего капитана царской гвардии, который в межвоенный период был гражданином Польши и закончил секретные командные курсы войскового ведомства рейхсвера. Уже в июле 1941 г. Хольмстон-Смысловский[40], будучи майором вермахта под фамилией фон Регенау, сформировал на северном участке Восточного фронта русский учебный батальон (школа штаба Валли), из которого постепенно образовалось соединение абвера под русским флагом силой в 12 батальонов, которые считали себя зародышем национальных русских вооруженных сил. Это войсковое формирование, вскоре названное особой дивизией «Р», в декабре 1943 г. было распущено, Хольмстон-Смысловский, к этому времени полковник, был временно арестован, но уже в апреле 1944 г. уполномочен отделом иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск вновь сформировать свою дивизию, предназначенную для организации партизанской войны за советской линией фронта. Соединение, переименованное 22 февраля 1945 г. в «Зеленую армию особого назначения» (1-я восточная группа фронтовой разведки особого назначения), а 10 марта 1945 г. в «1-ю Русскую национальную армию», рассеянное по всему Восточному фронту, формально получило статус союзнической вооруженной силы, но осталось подчинено вермахту в тактическом и организационном отношении. Оно насчитывало 6000 человек, на 80 % – бывших советских военнопленных и перебежчиков, из которых, однако, лишь немногие были офицерами. [215] Все влиятельные командные должности находились в руках старых эмигрантов: начальником штаба был полковник Ряснянский, 1-м офицером штаба – подполковник Месснер, 2-м офицером штаба – майор Климентьев, 3-м офицером штаба – подполковник Истомин, офицером контрразведки – майор Каширин, начальником снабжения – подполковник Кондырев, командиром штаб-квартиры – подполковник Колюбакин, командиром 1-го полка – полковник Тарасов-Соболев, командиром 2-го полка – полковник Бобриков. Как и генерал Краснов, Хольмстон-Смысловский придерживался мнения, что русский народ не сможет освободиться от большевизма без иностранной, т. е. прежде всего германской, помощи. Поэтому, несмотря на внешне хорошие отношения с РОА, мер к тому, чтобы слить эту «армию» с армией генерала Власова, не предпринималось. В телефонном разговоре с Власовым и генерал-майором Трухиным в апреле 1945 г. Хольмстон-Смысловский отверг и предложение объединиться с частями РОА в Богемии, тем более что возможная связь с чехами напомнила ему о судьбе адмирала Колчака. Вместо этого он – видимо, на основе тайных договоренностей – направился на юго-запад, чтобы привести свое соединение – штаб и кадры обоих полков, в целом 73 офицера и около 400 рядовых, большинство из которых бывшие красноармейцы, – на территорию княжества Лихтенштейн и интернироваться там.

Не считая особого случая с «1-й Русской национальной армией» и многочисленных полков и полевых батальонов восточных легионов, состоявших из представителей нацменьшинств, которые теперь также считали себя национальными армиями своих народов, до конца войны оставались в составе германского вермахта и многие русские части. Самой крупной из этих частей, подчиненных в общих вопросах генералу добровольческих частей в ОКХ, а тактически – командным структурам действующей армии или тыловых войск, была стационарная 599-я русская бригада под командованием генерал-майора фон Хеннинга, сформированная 10 января 1945 г. в оперативном районе командующего войсками Вермахта в Дании и насчитывавшая около 13 000 человек [216]. Она включала штаб с военной школой, 2 пехотных полка (каждый в составе штаба со штабной ротой, 3 батальона, 13-я и 14-я тяжелые роты), 1 артиллерийский полк (штаб со штабной батареей, 2 дивизиона), 1 разведывательный батальон, 1 противотанковую роту, 1 роту связи, 1 саперную роту, части снабжения, т. е. практически соответствовала слабой дивизии. Кроме того, к ним принадлежали: 3-й украинский добровольческий кадровый полк, 4-й русский добровольческий кадровый полк, 1 русский полк инженерно-строительный и снабжения из 6 батальонов, 25 отдельных русских, украинских или казачьих боевых батальонов или дивизионов, 14 отдельных батальонов – инженерно-строительных и снабжения и необозримое количество отдельных рот и других частей [217]. В этой связи можно назвать и 14-ю гренадерскую дивизию войск СС (украинская № 1), состоявшую наполовину из украинцев УССР и наполовину из украинцев – бывших польских граждан, которая в качестве 1-й дивизии Украинской освободительной армии (Українське Визвольне Вийсько, УВВ) [218][41] номинально подчинялась председателю созданного 12 марта 1945 г. Украинского национального комитета, генералу Шандруку, но в действительности находилась под командованием немецкого генерал-майора войск СС Фрейтага. Власов, разумеется, охотно перевел бы все эти части в РОА, т. е. в Вооруженные силы Комитета освобождения народов России, но из-за непреодолимых трудностей этого достичь не удалось. Так, беседа между ним и генералом Шандруком 30 января 1945 г. завершилась безрезультатно из-за разницы во взглядах, прежде всего по национальному вопросу. И немцы оказались не в состоянии заменить в целях реорганизации данные части немецкими частями. Это до некоторой степени может объяснить, почему генерал добровольческих частей в ОКХ, генерал кавалерии Кёстринг, поддерживал «власовскую акцию» без энтузиазма и при всей внешней корректности отношения между ним и генералом Власовым всегда оставались прохладными [219].

Примечания

111. Формирование русских дивизий. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/39004/44 секретно, 23.11.1944 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 903.

112. Кейлинг З. Армия Власова. С. 8 (на нем. яз.). // Архив автора; Tessin G. Verbände und Truppen. Bd. 11. S. 260.

113. Архипов А. Воспоминания. С. 10. // Архив автора; Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 33.

114. Приказ Народного комиссариата обороны СССР № 227, Москва, 28. июля 1942 г., не для публикации (на нем. яз.). // BA-MA 27 759/14; Командиры корпусов и дивизий. // Гречко А.А. Битва за Кавказ. С. 482; Заявление русского полковника Буняченко (о зачислении в Русскую освободительную армию). Генерал восточных войск при Генеральном штабе ОКХ, гр. III, № 1313/43, 7 мая 1943 г. (на нем. яз.). // BA-MA 65993/3. Заявление было удовлетворено.

115. Заметки о разговоре с полковником Буняченко, проведенном по его просьбе 18 сентября 1943 г. Командир восточных войск особого назначения 721 генерал-майор граф цу Штольберг, оперативный отдел, 19.9.1943 (на нем. яз.). // BA-MA RH 22/135.

116. Ханзен В. Служебные записки, 19.7.1944. C. 128–131; 21.7.1944. C. 131–134 (на нем. яз.). // Архив автора.

117. Крёгер – Стеенбергу, без даты. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

118. РННА – Русская национальная народная армия. // BA-MA MSg 149/3.

119. См. прим. 111; Fischer G. Soviet Opposition to Stalin. P. 95.

120. Сообщение о введении должности начальника штаба формирования (русС.) (II/70830 секретно от 10.2.45). См.: Схема организации туземных формирований. Генерал добровольческих частей при ОКХ, 701/45 секретно, только для командования, состояние на 8.1.1945. // BA-MA RH 2/v. 1435.

121. Герре Г. Формирование власовских дивизий. C. 5, 8 (на нем. яз.). // IfZ.

122. Там же. С. 8, 11, 24; Герре Г. Дополнения. С. 9, 11 (на нем. яз.). // IfZ.

123. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 3; Битенбиндер. Армия обреченных. // Новое Русское Слово, 9.2.1970.

124. Антошак А., Саратовский Л. Славная страница. С. 125–126.

125. Герре Г. Формирование власовских дивизий. C. 3 (на нем. яз.). // IfZ.

126. Там же. С. 10; Герре Г. Дополнения. С. 12 (на нем. яз.). // IfZ.

127. Герре – Кёстрингу, 21.2.1945. // BA-MA RH 19 XV/6; Ханзен В. Указ. соч., 20.1.1945. С. 180; 30.1.1945. С. 183; 14.2.1945. S. 189. // Архив автора; Швеннингер Г. Отчет. С. 3 (на нем. яз.). // IfZ.

128. Численность и вооружение батальонов народной милиции в тыловом армейском районе в Локотском автономном округе, 31.12.1942 (на нем. яз.). // BA-MA RH 21-2/v. 508; Рапорт о движении Каминского, 16.8.1943 (на нем. яз.). // BA-MA 41 181/99.

129. Tessin G. Verbände und Truppen. Bd. 4. S. 29. Bd. 11. S. 260.

130. Архипов А. Воспоминания. С. 12, 15. // Архив автора; Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 2. // Архив автора; Герре Г. Формирование власовских дивизий. C. 4 (на нем. яз.). // IfZ; Швеннингер Г. Отчет. С. 1 (на нем. яз.). // IfZ.

131. Tessin G. Verbände und Truppen. Bd. 4. S. 29. Bd. 11. S. 260.

132. Схема организации туземных формирований. Генерал добровольческих частей при ОКХ, № 604/44 секретно, только для командования, состояние на 8.10.1944 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 1435.

133. BA-MA RH 58/47; Включение батальона в состав Первой дивизии власовской армии (РОА) (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

134. Расформирование бывшего 714-го гренадерского полка (русС.) ныне 1604-го гренадерского полка (русС.). Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/80274/45 секретно, только для командования, 24.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 921.

135. Герре Г. Дополнения. С. 13 (на нем. яз.). // IfZ.

136. 600-я пехотная дивизия (русС.). Приложение 1 к приказу организационного отдела Генерального штаба ОКХ, № II/39004/44 секретно, поступило 15.11.1944 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 903; Keiling W. Das Deutsche Heer. S. 101/VI/51; Tessin G. Verbände und Truppen. Bd. 13 S. 402.

137. Наличие танков и штурмовых орудий на 2 апреля 1945 г. Группа армий «Висла», отдел обер-квартирмейстера, № 65/45 секретно, только для командования, 3.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 19 XV/9.

138. Архипов А. Воспоминания. С. 12. // Архив автора.

139. Müller N. Wehrmacht und Okkupation. S. 222; Штеменко С. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 2. С. 448; Тишков А. Предатель перед советским судом. С. 89.

140. Герре Г. Формирование власовских дивизий. C. 14 (на нем. яз.). // IfZ; Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 35.

141. Свинцов – Позднякову, 3.6.1973. // BA-MA MSg 149/58.

142. Герре Г. Формирование власовских дивизий. C. 10 (на нем. яз.). // IfZ; Кейлинг З. Армия Власова. С. 8 (на нем. яз.). // Архив автора; Он же. Беседа в штабе XIII военного округа в Нюрнберге, 15.12.1944 (на нем. яз.). // Там же; Он же. Беседа у гауляйтера Хольца, 16.12.1944 (на нем. яз.). // Там же.

143. Швеннингер Г. Отчет. С. 3 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 2 (на нем. яз.). // IfZ; Швеннингер – Стеенбергу, 18.5.1966. // BA-MA. Sammlung Steenberg. «Дивизия показывает хорошую выправку и явную готовность к борьбе с большевизмом», – писал и генерал кавалерии Кёстринг. См.: Генерал добровольческих частей при ОКХ – начальнику Генерального штаба сухопутных войск. № 103/45 секретно, только для командования, 10.2.1945. // BA-MA 6832/23 (по состоянию на 29.11.1983).

144. Архипов А. Воспоминания. С. 15. // Архив автора; Швеннингер Г. Дополнения. С. 17 (на нем. яз.). // IfZ.

145. Швеннингер Г. Отчет. С. 2 (на нем. яз.). // IfZ.

146. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 92–93. // Архив автора.

147. Китаев. Русское Освободительное Движение. С. 62. // BA-MA MSg 149/8; Кромиади К. За землю, за волю. С. 182–183.

148. Ход празднования передачи русских дивизий генерал-лейтенанту Власову, 10.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 921; Заметки о поездке в Мюнзинген. Организационный отдел, № II/71104/45 секретно, 20.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 2728; Главнокомандующий принимает добровольческие дивизии. // За Родину. № 12 (26). 21.2.1945.

149. «Коль славен наш Господь в Сионе…» Беседа с г-ном Г. Луигом, бывшим офицером для поручений главнокомандующего национальной русской Северо-Западной армией, 18.10.1978.

150. См. прим. 97.

151. Приказ о формировании. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/70074/45 секретно, 17.1.1945. // BA-MA H 1/356, H 1/598; Tessin G. Verbände und Truppen. Bd. 12, S. 404.

152. Кейлинг З. Полковник Зверев становится генерал-майором (на нем. яз.). // Архив автора.

153. Кейлинг З. Генералы Зверев и Вайель (на нем. яз.). // Там же; Генерал Зверев (на нем. яз.). // BA-MA MSg 149/2; Офицер РОА Х. Власовские листовки и советские офицеры. // BA-MA MSg 149/3.

154 См. прим. 120.

155. Начальник штаба формирования (русс.) – начальнику отдела кадров ОКХ, 23.1.1945 (на нем. яз.). // Архив автора.

156. Кейлинг З. Армия Власова. С. 13 (на нем. яз.). // Там же.

157. Герре Г. Формирование власовских дивизий. C. 25 (на нем. яз.). // IfZ.

158. См. прим. 25.

159. Ханзен В. Служебные записки, 12.2.1945. C. 188; 31.3.1945. C. 200 (на нем. яз.). // Архив автора.

160. Показания пленных. Штаб 16-й моторизованной дивизии, Ic, 14.8.1942 (на нем. яз.). // Архив автора; Дополнительный допрос полковника Михаила Шаповалова, командира 1-го Кавказского стрелкового корпуса. Командование 1-й танковой армии, Ic, 18.8.1942 (на нем. яз.). // Там же; Антибольшевистские настроения среди пленных советских офицеров. Сообщение представителя МИД при ОКХ фон Этцдорфа, № 2074/42, 2.9.1942 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Handakten Etzdorf. Bd. 24; Командиры корпусов и дивизий. // Гречко А. Битва за Кавказ. С. 479.

161. О присвоении воинских званий высшему начальствующему составу Красной Армии. Постановление Совета Народных Комиссаров Союза ССР, Москва, Кремль, 10.10.1942. // BA-MA H 3/152.

162. Перебежчик лейтенант Редько, офицер связи при оперативном штабе оборонительного района Туапсе, 1.12.1942 (на нем. яз.). // BA-MA 25354/36; Перебежчик лейтенант Александр Корников, 34-й саперный батальон, 32-я стрелковая дивизия (на нем. яз.). // BA-MA 24232/6.

163. Ханзен В. Служебные записки, 2.4.1945. С. 202; 9.4.1945, С. 207 (на нем. яз.). // Архив автора.

164. Донесения о формировании 10-го, 11-го, 13-го и 14-го противотанковых дивизионов (русс.) согласно приказам организационного отдела № II/70745/45 секретно от 19.2.1945 и № II/71333/45 секретно от 8.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA H 1/356; Состав противотанковых частей (на нем. яз.). // Там же.

165. См. прим. 120; Схема организации туземных формирований. Генерал добровольческих частей при ОКХ, № 702/45 секретно, только для командования, состояние на 27.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 1435.

166. Герре Г. Формирование власовских дивизий. C. 15 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 13 (на нем. яз.). // IfZ.

167. Ханзен В. Служебные записки, 8.4.1945. С. 205; 9.4.1945. С. 207 (на нем. яз.). // Архив автора.

168. Учебно-запасная бригада (русс.) (на нем. яз.). // BA-MA H 1/356; Койда С. Запасная бригада. // Архив автора.

169. Унгерман З. Офицерские школы власовской армии на войсковом учебном полигоне Мюнзинген (на нем. яз.). // IfZ; Койда С. Офицерская школа РОА. // Архив автора.

170. Кёстринг Э. Власов, 31.1.1946 (на нем. яз.). // BA-MA MSg 149/8.

171. См. прим. 120 и 165; Школа для командиров (русс.) (на нем. яз.). // BA-MA MSg H 1/356.

172. Схема организации офицерских школ РОА; Схема Второго набора. // BA-MA MSg 149/5; Макаров – Позднякову, 27.1.1973. // BA-MA MSg 149/56.

173. Thunig-Nittner G. Die Tschechoslowakische Legion. S. 58, 83, 90.

174. Там же. S. 41, 24, 11, 77, 53.

175. Титов Ф. Клятвопреступники. С. 220; Штеменко С. Генеральный штаб. Кн. 2. С. 448.

176. Никонов. О казачьих делах (из журнала «Часовой»). // BA-MA MSg 149/7.

177. Обращение германского правительства (генерал-фельдмаршал Кейтель, рейхсминистр Розенберг) к казакам от 10 ноября 1943 г. (в обратном переводе на нем. яз.). // Архив автора; Начальник главной казачьей колонны в Баварии, полковник Хоруженко – генералу авиации Коллеру, 20.10.1950. // Там же; Меморандум казаков-националистов германскому правительству в связи с его обращением к казакам (на нем. яз.). // BA R 6/158.

178. Hoffmann J. Deutsche und Kalmyken S. 154.

179. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 25.3.1945, 30.3.1945, 2.4.1945, 3.4.1945. // BA-MA MSg 149/46.

180. Никонов. О Казачьих Делах (из журнала «Часовой»). // BA-MA MSg 149/7; 20 лет со дня позора свободного мира. // Там же; Поздняков В. Ответ на «фактические поправки», 16.3.1959. // Там же.

181. Если бы генералы сговорились… (из газеты «Наша Страна»). // Там же; Кромиади К. За землю, за волю. С. 179.

182. Генерал от кавалерии П.Н. Краснов – генерал-лейтенанту А.А. Власову // Казачья Земля, № 12 (16.3.1945); Генерал-лейтенант А.А. Власов – генералу от кавалерии П.Н. Краснову. Ответ Казачьего Управления при КОНР. // Путь на Родину, № 2 (3.4.1945); Cм. также: BA-MA MSg 149/7.

183. Опрос генерала Краснова: Казачий корпус в Освободительном Движении (1941/45 гг.). // BA-MA MSg 149/7; «Казачий стан» генерала Доманова // Там же; Персиянов. РОА и Казачество. // Там же.

184. Крёгер – Стеенбергу, 7.12.1966 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

185. Положение об Управлении Казачьими войсками при КОНР (атаман Донского войска генерал-лейтенант Татаркин, атаман Кубанского войска генерал-лейтенант Науменко, начальник штаба Совета казачьих войск полковник Карпов). Резолюция «Утверждаю» главнокомандующего ВС КОНР, генерал-лейтенанта Власова, 25.3.1945. // Архив автора; Кромиади К. За землю, за волю. С. 179–180.

186. Список сотрудников Управления казачьих войск, 22.2.1945. // BA-MA MSg 149/5.

187. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 12.3.1945. // BA-MA MSg 149/46; Неизвестный – Позднякову, 5.3.1971; Ариадна Делианич – Позднякову, 13.4.1971. // BA-MA MSg 149/56.

188. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 31.3.1945. // BA-MA MSg 149/46; «Казачий стан» генерала Доманова. // BA-MA MSg 149/7.

189. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 8.4.1945. // BA-MA MSg 149/46; Казаки и Власовское движение: Казачий корпус в Освободительном Движении (1941–45 гг.). // BA-MA MSg 149/7.

190. Приказ № 12 Казачьим войскам. Казачий стан (генерал от кавалерии П.Н. Краснов), 28.3.1945. // BA-MA MSg 149/7.

191. «Казачий стан» генерала Доманова. // Там же.

192. Рапорт о применении 1-й казачьей дивизии против большевистских банд. Штаб 1-й казачьей дивизии (генерал-лейтенант фон Панвиц), Ic, № 2247/44gKdos, 23.11.1944 (на нем. яз.). // BA R 6/158; Казачий корпус ген. фон Панвица. // Казачий корпус в Освободительном Движении (1941–45 гг.). // BA-MA. MSg 149/7.

193. Крёгер – Стеенбергу, 30.1.1967, 8.6.1967 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

194. Генерал-майор Иван Никитович Кононов, 29.4.1949. // Архив автора; Краткая биографическая справка о генерал-майоре Кононове Иване Никитиче // Там же; Справка о Кононове Иване Никитиче, б. генерал-майоре, 23.10.1958 (на нем. яз.). // Там же; Козлов – Позднякову, 4.10.1963. // BA-MA MSg 149/7. Здесь хранится также фотография Кононова в униформе Красной Армии.

195. Допрос офицера (перебежчика) Ивана Никитовича Кононова, майора и командира 436-го стрелкового полка… Командование 4-й армии, Ic, 449/41 секретно, 6.9.1941 (на нем. яз.). // BA-MA RH 22/271.

196. Обзор офицерских должностей в цифрах по состоянию на 15.12.1943. Рапорт № 1 адъютанта штаба 1-й казачьей дивизии о деятельности в период с 1.9.1943 по 31.12.1943. // BA-MA RH 58/7.

197. Казаки и Власовское движение (1945). // Архив автора.

198. Полковник Кулаков (из журнала «Часовой»). // BA-MA MSg 149/7.

199. Крёгер – Стеенбергу, 8.6.1967 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

200. Бухардт Ф. 27.2.1966. С. 4 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Крёгер – Стеенбергу, 30.1.1967, 8.2.1967 (на нем. яз.). // Там же; Buss P. The Non-Germans in the German Armed Forces. S. 157; Самойлов Е. От белой гвардии к фашизму. С. 143.

201. Полковник Нерянин, Ведомость боевого состава РОА, 1945. // BA-MA MSg 149/5.

202. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 28.4.1945. // BA-MA MSg 149/46; Ариадна Делианич – Позднякову, 13.4.1971 // BA-MA MSg 149/56.

203. «Казачий стан» генерала Доманова. // BA-MA MSg 149/7; Гантимуров, 1-е Казачье юнкерское училище. // Там же.

204. Боевое расписание на 14.12.1943. Штаб 1-й казачьей дивизии, Ia, № 340/43 секретно, только для командования (на нем. яз.). // BA-MA RH 58/v. 3; Боссе. Казачий корпус (на нем. яз.). // MGFA MS, P-064.

205. Донесение о боевом и численном составе, 15.10.1943 (на нем. яз.); Сообщение от 4.11.1943. Штаб 1-й казачьей дивизии, IIa, (на нем. яз.). // BA-MA RH 58/v. 3.

206. Ганусовский оценивает численность в 42 тыс. человек («Казаки и «казакийцы», 8.3.1960. // BA-MA MSg 149/7); Вагнер – в 40 тысяч (Wagner К. Zur Geschichte des XV. Kosaken-Kavallerie-Korps, S. 126); Толстой называет две разные цифры – 50 и 45 тысяч (Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 248, 274).

207. Казачий учебно-запасной полк 1-й казачьей дивизии: сведения в цифрах по офицерскому составу, 15.11.1943 (на нем. яз.). // BA-MA RH 58/7; Самойлов Е. От белой гвардии. С. 103, 143.

208. Краткие сведения о Русском корпусе. // Архив автора; Начало формирования Русского корпуса состоялось в Югославии в городе Белград 12 сентября 1941 года. // Там же.

209. Стенограмма совещания в Министерстве иностранных дел от 30 июня 1941 г. по вопросу вербовки добровольцев в зарубежных странах для борьбы против Советского Союза, Pol I M, 47969 секретно, 2.7.1941 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Handakten Ritter. Bd. 55.

210. KTB/OKW, Bd III/2, 10.9.1943, S. 1090.

211. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, №. II/12652/43 секретно, только для командования, 9.9.1943 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 831; Копия письма МИД о положении русского охранного корпуса в Сербии, 26.8.1943 (на нем. яз.). // Там же; Письмо Бенцлера в МИД об усилении Русского охранного корпуса, 30.7.1943 (на нем. яз.). // Там же.

212. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 25.12.1945. // BA-MA MSg 149/46.

213. Русский корпус. // Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 358.

214. Хольмстон-Смысловский Б. Личные воспоминания о генерале Власове. С. 18–19; Grimm K. Internierte Russen in Liechtenstein; Vogelsang H. Nach Liechtenstein – in die Freiheit.

215. Исторический очерк зарождения и развития российского военно-национального освободительного движения имени генералиссимуса А.В. Суворова (в газете «Суворовец»). // BA-MA MSg 143/3.

216. Формирование русской бригады. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/40019/45 секретно, 10.1.1945 (на нем. яз.). // BA-MA H 1/421; 599-я русская бригада. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ (на нем. яз.). // BA-MA H 1/423; Buss P. The Non-Germans in the German Armed Forces. P. 156.

217. Схема организации туземных формирований. Генерал добровольческих частей при ОКХ, № 702/45 секретно, только для командования, состояние на 27.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 1435.

218. Tessin G. Verbände und Truppen. Bd.3, S. 313; Tolstoy N. Victims of Yalta. P.256.; Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 222.

219. См. также: Бухардт Ф. Рукопись 1946. С. 13 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Herwarth H. Zwischen Hitler und Stalin. S. 332.

4. Военно-воздушные силы РОА

Помимо сухопутных войск Комитета освобождения народов России, происходило создание собственных военно-воздушных сил под командованием Мальцева, впоследствии генерал-майора. Возникновение и развитие Военно-воздушных сил (ВВС) КОНР, о существовании которых даже у посвященных людей имеются лишь отрывочные cведения, будут здесь впервые представлены в связном изложении. Начало организационного объединения русского летного персонала на немецкой стороне восходит к августу 1942 г. Группа бывших советских офицеров авиации – майор Филатов, капитан Рипушинский, лейтенант Плющов – предложила тогда создать в рамках «Русской национальной народной армии», сосредоточенной в Осинторфе (Осиновка) в районе Орши, самостоятельное авиационное подразделение. Эта идея лежала на поверхности, т. к. РННА представляла собой в значительной мере самостоятельное, одетое в русскую униформу войсковое соединение численностью 10 тысяч человек[42], имевшее 1 дивизионный штаб, 4 пехотных батальона, 1 артиллерийский дивизион и 1 саперный батальон и называвшее себя зародышем Русской освободительной армии. Без специального разрешения со стороны германской группы армий «Центр» в конце лета 1942 г. из бывших советских пилотов, штурманов, бортовых стрелков и бортрадистов было создано авиаподразделение под командованием майора Филатова [220]. Это авиационное подразделение просуществовало почти до момента переформирования РННА в феврале 1943 г., хотя командование соединения, особенно начальник штаба полковник Риль, а затем полковник Боярский, который тем временем стал командующим, относились к нему отрицательно, опасаясь осложнений с немцами. Под руководством старших авиационных офицеров все же удалось организовать курсы переподготовки, но подразделение не продвинулось дальше теоретической учебы.

Большее значение имели, напротив, те подразделения, которые были обязаны своим возникновением непосредственным интересам инстанций германских люфтваффе. Как и в сухопутных войсках, в люфтваффе в 1942 г. начали принимать к себе на службу пленных военнослужащих Советских Вооруженных Сил. Наряду с большим числом русских добровольцев на штатных должностях немецких солдат, в люфтваффе тоже вскоре возникло несколько подразделений, состоящих исключительно из бывших военнослужащих советских ВВС, например, при 4-м воздушном флоте – кавказский полевой батальон, при 6-м воздушном флоте – восточная пропагандистская рота, а также пропагандистские роты в составе добровольных помощников, на Заднепровском аэродроме под Смоленском – техническая рота из русских авиамехаников, выполнявшая свои задачи к полному удовлетворению немецких заказчиков [221].

Сравнительно большое число советских самолетов, добровольно перелетевших на немецкую сторону (в 1943 г. – 66, в первом квартале 1944 г. еще 20 машин) [222], осенью 1943 г. навело руководителя пункта обработки разведданных «Восток» в штабе командования люфтваффе, подполковника Хольтерса, который занимался опросом советских авиационных офицеров, на мысль создать из персонала, готового воевать на стороне Германии, также летное подразделение. Если эту идею удалось реализовать в кратчайший срок, то это было вызвано в первую очередь тем, что Хольтерс привлек к сотрудничеству бывшего советского полковника авиации Мальцева, человека редкостной силы воздействия. Виктор Иванович Мальцев [223], который теперь все больше выступал на передний план и вскоре стал играть ведущую роль в Освободительной армии, сделал в авиации Советского Союза блестящую карьеру. Выходец из бедной крестьянской семьи во Владимирской губернии, родившийся в 1895 г., он в 1918 г. вступил в Красную Армию и в Коммунистическую партию и после завершения Гражданской войны успешно закончил военную летную школу. В 30-х годах он занимал пост командующего ВВС Сибирского военного округа, в 1937 г. был начальником Гражданского воздушного флота в Средней Азии и Закавказье, пока в 1937 г. и он не стал жертвой «большой чистки». Хотя в 1939 г. он был реабилитирован и назначен начальником санатория Аэрофлота в Ялте, пережитое в застенках НКВД, где он был подвергнут ужасным пыткам, превратило его в непримиримого противника сталинского режима [224]. Мальцев, который в Крыму в 1941 г. перешел на сторону немцев и был назначен временным городским головой Ялты, рано стал искать контактов с генералом Власовым, чтобы внести свой вклад в создание Русской освободительной армии. Для него явилось немалым разочарованием, что в октябре 1943 г. тогдашний генерал восточных войск в Генеральном штабе сухопутных войск, генерал-лейтенант Гельмих, к своему сожалению, был в состоянии предложить ему лишь задачу в рамках деятельности пункта обработки данных «Восток», т. е. под руководством германских люфтваффе. Тем не менее он отбросил все сомнения, когда подполковник Хольтерс во время основательной беседы в Лётцене пообещал ему пост «русского» командира вновь формируемой летной группы и одновременно наделил его полномочиями вербовать добровольцев во всех подчиненных люфтваффе лагерях военнопленных и организовать подразделение исходя из собственных принципов. Мальцев был убежден, что создание самостоятельной Освободительной армии и без того будет лишь вопросом времени, и стремился уже предпринять на этом пути необходимую подготовительную работу для создания будущих русских военно-воздушных сил.

С октября 1943 г. добровольцы, завербованные в различных лагерях военнопленных и постоянно получавшие дальнейшее пополнение, были собраны в лагере под Сувалками и здесь подвергнуты тщательной проверке с точки зрения здоровья, характера и профессиональных качеств [225]. Найденные пригодными после двухмесячной подготовки, подтверждения их воинских званий, а также принятия ими присяги поступили в «авиационную группу Хольтерса», находившуюся в Морицфельде под Инстербургом [ныне Черняховск, Россия. – Прим. пер.], где их использовали согласно полученному специальному образованию. Авиационно-технический персонал занимался в основном восстановлением советских трофейных самолетов. Группа квалифицированных инженеров и техников совместно с немецкими авиаинженерами подвергала тщательному исследованию новейшие советские модели в технической школе люфтваффе в Берлин-Темпельхофе. Летный персонал, в свою очередь, переучивался на немецких машинах, а частично, в составе специальной немецкой эскадрильи, базировавшейся в Хильдесхайме, получил задание перегонять готовые к использованию на фронте самолеты с заводов-производителей на аэродромы восточного театра военных действий. Русский персонал вскоре получил возможность непосредственно участвовать в боях на Востоке. Так, при 1-м воздушном флоте в Прибалтике была создана запасная группа ночных бомбардировщиков «Остланд», за счет которой, наряду с 11-й эстонской группой ночных бомбардировщиков (3 эскадрильи) и 12-й латвийской (2 эскадрильи), пополнялось и русское летное подразделение – 1-я восточная авиаэскадрилья [226]. Эта эскадрилья к моменту ее расформирования в июне 1944 г. имела на своем счету не менее 500 боевых вылетов. В немецких истребительных, бомбардировочных и разведывательных эскадрильях также имелись самолеты с русскими экипажами, очень хорошо зарекомендовавшие себя в воздушных боях, бомбежках и разведывательных полетах [227]. Русские пилоты нередко участвовали в так называемых аэродромных акциях в советском тылу и высаживали там разведчиков, при этом некоторым из них удавалось забрать через линию фронта свои семьи. Кроме того, сообщается, что в Белоруссии легкая эскадрилья, оснащенная 9 трофейными самолетами типа У-2, участвовала в борьбе с партизанами. В целом в сотрудничестве с русскими летчиками был накоплен «хороший опыт». Немалое число из них получило награды за храбрость. Экипажи несли потери убитыми и ранеными, ряд их самолетов был уничтожен.

То, что личный состав авиационной группы Хольтерса – Мальцева, как в равной степени сообщают немецкие и русские наблюдатели, обладал высокой боевой и политической моралью, было вызвано несколькими благоприятствующими предпосылками [228]. К ним относилось то, что сбитые и плененные экипажи советских самолетов ощущали участие со стороны немецких военнослужащих люфтваффе, характерное и в отношении к поверженному на Востоке противнику в целом. Советские военнопленные, попавшие к люфтваффе, как правило, содержались существенно лучше, чем под надзором сухопутных войск, – попросту уже потому, что в люфтваффе обладали более благоприятными возможностями для обеспечения, а также имели дело лишь с ограниченным их количеством. Тем самым они были избавлены от ужасов и страданий плена, которые многим их товарищам, по крайней мере из взятых в плен в начале войны, никогда не суждено было забыть. Обращение, пришедшееся на их долю, зачастую вызывало глубокий перелом в настроениях советских летчиков, немалая часть которых сражалась из убеждения до последнего и, под влиянием вражеской военной пропаганды, рассчитывала в руках немцев на худшее. «Мы встретили со стороны немецких офицеров и солдат очень теплое и товарищеское отношение и уважение к нашим погонам, орденам и боевым заслугам», – писали Герои Советского Союза Антилевский и Бычков, сбитые и взятые в плен «после честного боя» [229]. Капитан Артемьев даже выразил свои ощущения в форме стиха «Немецким летчикам – товарищам по оружию»:

«Вы встретили нас, как братья,

Вы сумели сердца нам зажечь,

А сегодня единой ратью

Нам навстречу рассвету лететь.

Хоть Родина наша под гнетом,

Но тучам солнца не скрыть:

Мы вместе ведем самолеты,

Чтоб смерть и террор победить».

Немалое количество военнослужащих советских ВВС, исходя из пережитого ими в плену, были заведомо восприимчивы к идеям Освободительного движения. И целый ряд из них – полковники, майоры, капитаны, лейтенанты – предложили свои услуги авиационной группе. Среди них были полковник Ванюшин, начальник штаба ВВС Орловского военного округа, особо отличившийся в боях с немцами под Лепелем и Смоленском летом 1941 г., командуя авиацией 20-й армии [230], полковник П., командир бомбардировочного полка, майор Суханов, капитан Артемьев, Герой Советского Союза капитан Бычков, капитан Меттль, служивший в авиации Черноморского флота, капитан Победоносцев, Герой Советского Союза старший лейтенант Антилевский и другие [231]. Женщина-офицер, майор Серафима Захаровна Ситник, начальник связи 205-й истребительной дивизии, неоднократно награжденная, попавшая в немецкий плен сбитой и раненой, тоже нашла путь к своим соотечественникам, групировавшимся вокруг полковника Мальцева. То, что самолет пункта обработки разведданных «Восток» срочно отправился на оккупированную территорию, чтобы доставить в Морицфельде ее старую мать и ребенка, которых, как она утверждала, уже убили немцы, изменило и ее сознание. Положительное воздействие в авиационной группе исходило прежде всего от доброго согласия между подполковником Хольтерсом и полковником Мальцевым, которые оба в равной мере были проникнуты необходимостью немецко-русского примирения и сотрудничества. Когда генерал Власов в начале марта 1944 г. впервые побывал в Морицфельде, Хольтерс заявил ему, «что он очень и очень счастлив», что судьба свела его именно с русскими летчиками, и что он будет способствовать тому, чтобы когда-нибудь целиком включить летную группу во главе с полковником Мальцевым в состав самостоятельной Освободительной армии. А пока что ему настолько удалось внешне уравнять русских добровольцев с немецкими солдатами, что, как заметил капитан Штрик-Штрикфельдт, немецкий сопровождающий Власова, сам рейхсмаршал, попади он в Морицфельде, не смог бы отличить русских летчиков от немецких «асов» [232].

Со своей стороны Мальцев, который, наряду с командной деятельностью в летной группе, вел успешную разъяснительную работу среди соотечественников по обе стороны фронта, публиковал обращения в газетах, а также распространял их по радио, одновременно умел донести до добровольцев глубокий смысл их борьбы. То, какую позицию занимал он сам и военнослужащие летной группы, видно из различных сообщений 1943–1944 гг. Так, русских летчиков, по выражению майора Суханова, наполняло удовлетворением, что они «крыло в крыло» с «достойными наследниками и хранителями славных традиций Рихтхофена» сражаются против общего врага. Они ощущали себя товарищами и братьями по оружию немецких летчиков. Тем временем ничто не указывало на то, что они воспринимали себя иначе как абсолютно равноценными и равноправных [233]. Они сознательно обращались к традициям русской авиации, высоко нести которые было их особой заботой. Образцами, к которым они обращались и которым подражали, служили: заслуженный летчик царских времен Уточкин и летчик-герой Первой мировой войны штабс-капитан Нестеров, точно так же, как ликвидированный Сталиным в ходе чисток начальник ВВС Красной Армии, командарм 2-го ранга Алкснис, или комбриг Чкалов, известный покоритель Северного полюса.

Что заведомо отличало их от немцев, это ясное сознание борьбы не только против чего-то, но и за что-то: «За свободную, счастливую великую Россию» и «за счастье нашего народа», как вновь и вновь повторялось в различных вариантах. «Мы ведем идейную борьбу, – цитировала газета «Доброволец» одного летчика в фоторепортаже об авиационной группе 23 января 1944 г., – мы боремся за великую и свободную национальную Россию». Один из офицеров-летчиков не скрывал, что трудно принять оружие из рук другого народа и вступить в борьбу с кровно родственными людьми, «но, к нашей глубокой печали, у честного и храброго русского гражданина не остается иного пути». Эти люди, хорошо знакомые с условиями сталинского режима, действовали, исходя из патриотических мотивов, они хотели быть «летчиками-патриотами», «крылатыми бойцами за новую Россию» и были убеждены в справедливости своего дела. Тот, кто упрекает их в том, что они были «наймитами» немцев, упускает из вида, что они не получали ничего, кроме скудного денежного содержания и обычного фронтового довольствия. Не такие средства и даже не внешний нажим могли побудить их вступить в борьбу на стороне немцев и рисковать своей жизнью. Двое из них 29 марта 1944 г. так мотивировали свое присоединение к Освободительному движению: «Мы, капитан Семен Тимофеевич Бычков и старший лейтенант Бронислав Романович Антилевский, бывшие летчики Красной Армии, дважды орденоносцы и Герои Советского Союза, узнали, что сегодня сотни тысяч русских добровольцев, еще вчера находившиеся в рядах Красной Армии, плечом к плечу с немецкими солдатами сражаются против сталинского господства. И мы тоже вступили в эти ряды»[43].

В конце концов, никто не смог бы удержать их от возвращения со своими самолетами на советскую территорию. Однако достоверно известно, что в группе Хольтерса – Мальцева не было ни единого случая такого дезертирства. Правда, некоторые пилоты легкой эскадрильи, задействованной в Белоруссии, как сообщается, исчезли в лесах и, очевидно, перешли к партизанам [234].

Несмотря на позитивное развитие ситуации, летная группа, которая находилась в ведении пункта обработки данных «Восток», могла быть лишь временным решением. Путь к реализации своих собственных планов перед Мальцевым открылся только тогда, когда Русская освободительная армия действительно появилась на свет. После признания Власова 16 сентября 1944 г., наконец, настал момент, чтобы выступить с выработанными тем временем предложениями о создании собственных военно-воздушных сил. Согласно планам, которые распространял предполагаемый командующий полковник Мальцев, ВВС РОА должны были иметь для начала такой состав [235]: штаб, из авиационных частей – истребительная и штурмовая эскадрильи, а также бомбардировочное звено, эскадрилья связи и запасная эскадрилья, из зенитных частей – зенитный полк из 9 батарей, а также запасной зенитный полк из 15 батарей, затем – 4 пропагандистские роты для ведения пропаганды через линию фронта и для воздействия на очень многочисленных русских добровольцев, остававшихся в германских люфтваффе. Совокупная численность была сначала намечена в количестве 2594 офицеров, унтер-офицеров и рядовых – основной персонал, не менее 1880 человек – учебный или временный персонал, 25 боевых самолетов, 21 учебный или связной самолет, а также 96 зенитных орудий. По согласованию с Власовым Мальцев хотел разместить ВВС РОА на компактной территории, по возможности в Судетской области, – стянуть летные подразделения на центральном аэродроме и поблизости организовать штаб-квартиру. Одновременно русские предложили собственными силами решать задачи вербовки, политической подготовки, контрразведывательного контроля и санитарного обслуживания. Но они продолжали зависеть от помощи немцев в переподготовке или подготовке русского персонала, в устройстве упорядоченной связи, администрации, социального обеспечения и, разумеется, в материальном оснащении самолетами, оружием, автомашинами, оборудованием и т. д.

Когда полковник Мальцев в конце лета 1944 г. представил заявки, он мог рассчитывать на далеко идущее понимание со стороны высокопоставленных командных инстанций Люфтваффе. Это касалось не только ответственного в данной сфере инспектора по иностранному персоналу люфтваффе «Ост» генерал-лейтенанта Ашенбреннера, бывшего военно-воздушного атташе в германском посольстве в Москве, который умело отстаивал заявки перед главным командованием люфтваффе. И другие высокопоставленные офицеры люфтваффе уже давно – причем по убеждению, а не только по конъюнктурным соображениям – выступали за военный союз с силами «новой России» на основе абсолютного равноправия. В этой связи следует назвать прежде всего начальника 8-го (военно-исторического) отдела Генерального штаба люфтваффе генерал-майора Герхудта фон Родена, который уже в качестве начальника штаба 1-го воздушного флота в письме к тогдашнему начальнику Генерального штаба ОКЛ генерал-полковнику Ешоннеку от 13 мая 1943 г. – хотя еще и безрезультатно – указал на «решающее значение» национального русского движения сопротивления [236]. Благодаря, в частности, поддержке широкомасштабного формирования русских военно-воздушных сил, выраженной Герхудтом фон Роденом в памятной записке начальнику Генерального штаба люфтваффе генералу авиации Коллеру от 5 октября 1944 г., заявки Мальцева нашли теперь быстрый и благожелательный отклик. Так, командование германских люфтваффе заявило о безоговорочной готовности предоставить находящийся под его опекой русский персонал – речь шла о добровольцах, а не о военнопленных, как утверждалось советской стороной, – в требуемом количестве, передать самолеты, оружие, автомашины и т. д., выделить подходящие аэродромы и во всех отношениях поддержать формирование ВВС РОА. Поначалу оно не могло выделить горючее, необходимое для обучения, тренировок и боевых вылетов. На трудности натолкнулась и передача оружия и оборудования для оснащения зенитных частей, по причине чего было предложено постепенно укомплектовать русским персоналом немецкие батареи в зоне действий, не отвлекая их от оборонительных задач, и затем подчинить их ВВС РОА. В качестве мест для формирования были установлены и 23 ноября 1944 г. предложены генерал-лейтенантом Ашенбреннером генерал-квартирмейстеру: аэродром Эгер [ныне Хеб, Чехия. – Прим. пер.] – для истребительной эскадрильи и прочих авиационных частей, за исключением эскадрильи связи, а также для роты связи ВВС, аэродром Карлсбад – для запасной эскадрильи, а также в качестве места сбора и проверки летного и летно-технического персонала, город Брюкс [ныне Мост, Чехия. – Прим. пер.] – для частей зенитной артиллерии [237].

После прояснения предварительных вопросов, «на основе Пражского манифеста от 14.11.44 г.» 19 декабря 1944 г. был издан приказ, подписанный «рейхсмаршалом Великогерманского рейха и главнокомандующим Люфтваффе» Герингом, о формировании «военно-воздушных сил РОА в рамках Русской освободительной армии» [238]. Помимо авиационных частей и зенитной артиллерии, они теперь должны были включать также парашютно-десантные части и части связи. В рамках авиационных частей в первую очередь предусматривалось формирование 1 истребительной эскадрильи с 15 истребителями Ме-109 G-10. Кроме того, согласно заявке следовало как можно быстрее создать:

1 штурмовую эскадрилью с 12 пикирующими бомбардировщиками Ju-87,

1 бомбардировочную эскадрилью с 5 средними бомбардировщиками Hе-111,

1 эскадрилью связи с 2 самолетами связи Fi-156 и 2 советскими трофейными самолетами У-2,

1 запасную эскадрилью с 2 бомбардировщиками Hе-111, 2 пикирующими бомбардировщиками Ju-87, 2 истребителями Bf-109, 2 тренировочными истребителями Ме-108, 3 тренировочными самолетами У-2.

Персонал запасной эскадрильи, которая практически являлась летной школой, должен был состоять из 6 экипажей бомбардировщиков, 12 экипажей штурмовиков и 12 экипажей истребителей. С другой стороны, для начала было санкционировано формирование лишь одного мобильного зенитного полка в составе штаба и моторизованного взвода связи, 2 тяжелых и 1 легкого дивизионов, который, однако, обладал повышенной огневой мощью. Каждый тяжелый зенитный дивизион состоял из штаба с моторизованным взводом связи, а также 4 батарей с 6 зенитными орудиями калибра 88 мм каждая, легкий дивизион – из штаба с моторизованным взводом связи, а также 1 батареи с 15 зенитными орудиями калибра 37 мм и 2 батарей с 15 зенитными орудиями калибра 20 мм каждая. Кроме того, предстояло дополнительно сформировать 1 парашютно-десантный батальон обычного состава: штаб с взводом связи, 3 парашютно-десантные роты, 1 парашютно-десантная пулеметная рота, имеющие в целом 15 легких пехотных орудий или средних минометов. Согласно приказу было также предусмотрено одновременное формирование 1 роты связи. Боевая сила ВВС РОА должна была составлять сначала около 4500 офицеров, унтер-офицеров и рядовых, но в действительности вскоре превысила эту штатную величину, т. к. и зенитный полк, и парашютно-десантный батальон комплектовались сверхштатно. Кроме того, имелся многочисленный русский персонал, находившийся для специальной подготовки в школах и других заведениях германских Люфтваффе [239], и было дополнительно сформировано еще несколько незапланированных подразделений – пропагандистские подразделения и 1 учебно-запасная рота связи.

Уже в приказе Геринга от 19 декабря 1944 г. было определено, что «руководство формированием должно находиться в руках РОА». Субординация была окончательно урегулирована после того, как Власов 28 января 1945 г. был назначен главнокомандующим Вооруженными силами народов России и одновременно было решено подчинить ему и ВВС РОА непосредственно и «во всех отношениях» [240]. Беседа Власова и Мальцева по приглашению рейхсмаршала в Каринхалле (Шорфхайде) 2 февраля 1945 г. [241] внесла желаемую ясность и протекала к полному удовлетворению русских собеседников, не в последнюю очередь потому, что Геринг дополнительно пообещал коренным образом изменить условия жизни так называемых «восточных рабочих». В соответствии с этим, по распоряжению главного командования люфтваффе от 4 марта 1945 г., подписанному начальником Генерального штаба люфтваффе генералом авиации Коллером, русские военно-воздушные силы были окончательно отделены от немецких в организационном отношении. Мальцев, еще в феврале по ходатайству Власова произведенный в генерал-майоры, получил теперь полномочия командующего ВВС РОА, по официальной терминологии – «командующий Военно-воздушными силами КОНР» или «начальник Военно-воздушных сил Вооруженных сил народов России (ВСНР)», и в этом качестве ему были подчинены авиационные части, зенитная артиллерия, парашютно-десантные части и подразделения связи ВВС РОА [242].

Своим личным адъютантом Мальцев назначил лейтенанта Плющова, начальником канцелярии – капитана Петрова. Штаб ВВС РОА, согласно утвержденному главнокомандующим 13 февраля 1945 г. боевому составу, складывался следующим образом [243]:

командующий – генерал-майор Мальцев,

начальник штаба – полковник Ванюшин,

адъютант штаба – капитан Башков,

офицер по особым поручениям – майор Климович.

Оперативный отдел

начальник отдела – майор Меттль.

Отдел безопасности

начальник отдела – майор Тухольников.

Отдел кадров

начальник отдела – капитан Науменко.

Отдел пропаганды

начальник отдела – майор Альбов,

редактор газеты «Наши крылья» – Усов,

военный корреспондент – лейтенант Жюно.

Юридический отдел

начальник отдела – капитан Крыжановский.

Интендантская служба

начальник – лейтенант Голеевский.

Санитарная служба

начальник – подполковник д-р Левицкий,

капитан д-р Добасевич,

капитан д-р Мандрусов.

Взвод охраны

командир взвода – старший лейтенант Васюхно.

Кроме того, при штабе находился генерал-майор царской армии Попов с группой эвакуированных из Югославии кадетов младших классов «1-го Русского кадетского корпуса имени Великого князя Константина Константиновича», из которых старший лейтенант Фатьянов сформировал взвод по особым поручениям.

Заполнение командных должностей в ВВС РОА осуществлялось генерал-майором Мальцевым лишь по деловым соображениям, при этом он не проводил различий между бывшими советскими офицерами и офицерами царской армии или Добровольческой армии времен Гражданской войны, которые все в большом количестве предложили свои услуги. Необходимость сделать штаб работоспособным как можно быстрее привела к заполнению большинства его вакансий старыми эмигрантами, тогда как в войсковых частях лишь меньшинство офицеров происходило из этих кругов. Среди зарубежных русских особенно выделялась группа бывших царских офицеров, которые в межвоенный период служили в ВВС королевской армии Югославии, а позднее – в Русском охранном корпусе: полковники Байдак и Антонов, подполковник Васильев, майор Шебалин, командир авиаполка югославской армии, а также ряд младших офицеров – старшие лейтенанты Филатьев, Гришков, Лягин, Потоцкий и др. [244] Майор Альбов был корреспондентом лондонской газеты «Дейли мейл» и американского агентства «Ассошиэйтед пресс» в Белграде. Майор Тарновский жил в Чехословакии. Однако наряду со старыми эмигрантами важные посты в штабе занимали и бывшие советские офицеры – помимо начальника штаба полковника Ванюшина, начальник оперативного отдела майор Меттль, начальник отдела безопасности майор Тухольников и др. Большинство бывших военнослужащих советских ВВС уже давно присоединились к Освободительному движению. Когда Власов 4 февраля 1945 г. в первый раз посетил с инспекцией создаваемые авиационные части, он наградил целый ряд этих людей орденами и медалями [245]. К награжденным за их прошлые заслуги принадлежали: майоры: Бычков, Ильюхин, Меттль, капитаны: Антилевский, Артемьев, Арзамасцев, Науменко, Соколов, старшие лейтенанты: Кузнецов, Песиголовец, Шиян, лейтенанты: Алексеев, Григорьев, Ярославец, Ляхов, Лушпаев, Пискунов, Сашин, Щербина, Сердюк, Школьный, Скобченко, Соколов, Строкун, Воронин. Кроме того, существовала заметная группа молодых офицеров-летчиков, которые еще недавно сражались на советской стороне против немцев и лишь несколько месяцев назад встали под «знамя Комитета освобождения народов России», среди них – капитаны: Иванов, Микишев, старший лейтенант Стежар, лейтенанты: Бачурин, Беликин, Чебыкин, Хамитов, Кургин, Грилёв, Юла, Новосельцев, Петров, Попонин, Рвачёв, Зининых, Табуля и др. О несломленной морали именно этой группы свидетельствует «Открытое письмо», которое 12 из них направили 11 марта 1945 г. через газету «Наши крылья» генерал-лейтенанту Власову и генерал-майору Мальцеву [246]: «Перед лицом свободолюбивых русских людей и всего мира мы открыто заявляем: мы, нижеподписавшиеся русские летчики, вступаем в ряды Русской освободительной армии и торжественно клянемся отдать все свои силы, а если понадобится – и жизнь, освобождению нашей Родины от большевизма. Мы ждем лишь приказа, чтобы взять в руки штурвалы самолетов и направить свои машины в бой за светлое будущее нашей любимой Родины».

В целом слияние разнородных элементов вполне удалось, т. к. все эти добровольцы были исполнены убеждения, что своим трудом вносят вклад в «великое дело создания Военно-воздушных сил РОА». Правда, полностью скрыть зачастую наблюдавшиеся в добровольческих частях противоречия между старыми и новыми эмигрантами не удавалось, например, бывшие военнослужащие Русского охранного корпуса («корпусники») составляли в зенитном полку особый, отделенный от остального офицерского корпуса кружок. Интеграционная политика Мальцева, видимо, не находила одобрения и среди влиятельных лиц из Верховного командования, которые в политическом отношении были подчас привержены идеям НТС – течения, которое Мальцев не мог одобрить. Сообщается, что Мальцев, не считая Власова, с которым его связывали личные доверительные отношения, имел лишь немногих друзей среди ведущих офицеров Освободительной армии из-за своих либеральных и надпартийных взглядов. Это считают и причиной, по которой, например, городской комендант РОА в Мариенбаде, генерал-майор Благовещенский, относился к командующему ВВС РОА с подчеркнутой сдержанностью и ограничивал до минимума даже необходимые служебные контакты с ним [247].

Напротив, с немецким генерал-лейтенантом Ашенбреннером у Мальцева сложилось не только слаженное, но и прямо-таки дружеское сотрудничество. Ведь, хотя ВВС РОА официально с 5 марта, а де-факто уже с 4 февраля 1945 г. подчинялись исключительно и «во всех отношениях» верховному командованию Власова, в фазе формирования – к примеру, при материальном оснащении частей или при специальной подготовке их персонала в немецких школах и учебных заведениях – они все же оставались зависимыми от помощи немцев. Например, не ущемляя командных полномочий Мальцева, для ускорения формирования было предусмотрено формировать парашютно-десантный батальон РОА силами командира учебных и запасных частей парашютной армии, а зенитный дивизион РОА – силами командования воздушного флота «Рейх». Урегулирование возникавших в связи с этим вопросов было поручено генерал-лейтенанту Ашенбреннеру, который тем самым нес как бы двойные функции. Во-первых, в своем качестве инспектора персонала восточных народов люфтваффе он опекал большое число остававшихся в германских люфтваффе русских добровольцев и советских военнопленных. Так, ему по-прежнему непосредственно подчинялись: спецлагерь люфтваффе «Ост», восточные пропагандистские роты люфтваффе, а также запасная восточная авиаэскадрилья. Но, с другой стороны, он с этого момента считался представителем главного командования люфтваффе у уполномоченного генерала германского вермахта при КОНР и одновременно советником начальника Генерального штаба люфтваффе по всем проблемам Русской освободительной армии. Согласно подготовленной им самим и вступившей в силу 1 февраля 1945 г. должностной инструкции, в задачи инспектора входило консультировать и поддерживать ВВС РОА во всех вопросах организации, вооружения и обучения, а одновременно принимать все их предложения и пожелания и представлять таковые компетентным службам германского вермахта [248].

Ашенбреннер, который несколько позднее одновременно занял и пост уполномоченного генерала германского вермахта при КОНР, использовал для выполнения своих задач штаб связи при штабе ВВС РОА, во главе которого в качестве его постоянного заместителя находился сначала полковник штаба Зорге, а с 1 марта 1945 г. – подполковник штаба Гофман. Во все создаваемые подразделения одновременно были направлены германские команды связи и обучения, которые должны были, в частности, заботиться о материальном оснащении аэродромов, поставке самолетов, оружия и оборудования, инструктаже русского персонала и т. п. и поддерживать необходимые для этого контакты с германскими службами. Ни генерал-лейтенант Ашенбреннер или его штаб, ни различные команды связи и обучения, находившиеся под его служебным контролем, не имели каких-либо командных полномочий в отношении органов ВВС РОА или их сотрудников, а выполняли лишь исключительно консультативные функции. Так, советское утверждение, что Ашенбреннер был начальником Мальцева и русские находились в подчинении немцев [249], однозначно опровергается как текстом должностной инструкции для инспектора персонала восточных народов люфтваффе, так и полномочиями, которыми был наделен командующий ВВС Вооруженных сил народов России. Сам Ашенбреннер придавал очень большое значение строгому соблюдению принципа автономии и самостоятельности ВВС РОА, а также воздействовал на команды связи и обучения в том смысле, чтобы они видели в русских представителей союзных вооруженных сил. То, что «чины штаба генерала Ашенбреннера, офицеры связи и инструкторы никогда не вмешивались в дела командиров русских воинских частей», подтверждается сегодня и Плющовым-Власенко, бывшим адъютантом генерала Мальцева [250]. «Всюду, – пишет он, – царила атмосфера взаимного понимания, уважения и полного доверия». Когда в фазе формирования возникали какие-либо сложности, они каждый раз разрешались в дружеской беседе Мальцева с Ашенбреннером.

Сразу же после того, как рейхсмаршал Геринг выразил свое согласие, изменившийся статус ВВС РОА нашел и внешнее выражение. 6 февраля 1945 г. по приказу генерал-майора Мальцева немецкие кокарды были заменены в подразделениях русскими, а вместо германских эмблем на униформе вводились нарукавные знаки с надписью «РОА». Во взаимном общении военнослужащих ВВС РОА действовали с этих пор лишь предписания главнокомандующего Освободительной армией. Генерал-майор Мальцев договорился в начале февраля 1945 г. в Карлсбаде с митрополитом Анастасием и о назначении в своих частях полевых священников, которых в германских люфтваффе, как известно, не было. Очень большое значение было одновременно придано тому, чтобы установить на фюзеляжах и крыльях самолетов РОА отличительный знак – голубой Андреевский крест на белом фоне. С русской стороны готовились акции по разбрасыванию в широких масштабах листовок за советской линией фронта, считая такие операции по понятным причинам особенно многообещающими, если они будут осуществляться самолетами с национальными русскими знаками различия. Однако организационный штаб в главном командовании люфтваффе после некоторых колебаний счел себя вынужденным отказать в своем согласии на это, т. к. предпосылкой установления на самолетах знаков подобной формы являлась международная нотификация (оповещение). Не последовало возражения лишь против дополнительного установления Андреевского креста, со ссылкой на дополнительные знаки различия самолетов итальянских республиканских ВВС [251][44]. Аналогичное распоряжение было принято и на советской стороне. Ведь самолеты созданного здесь на основе соглашения генерала де Голля с советским правительством самостоятельного истребительного авиаполка «Нормандия-Неман» в конце войны имели знаком различия лишь советскую звезду, хотя военнослужащие этого соединения считали себя «представителями сражающейся Франции» и вылетали на задания во французской летной униформе [252].

Как же происходило в деталях формирование русских ВВС? После выхода приказа о их создании от 19 декабря 1944 г. штаб ВВС РОА, находившийся сначала в Карлсбаде, а с 10 февраля 1945 г. в Мариенбаде, вплотную взялся за реализацию уже разработанных планов. 1-й авиационный полк, включая относившиеся к нему летно-технические и аэродромные службы, дислоцировался в Эгере [253].

Командиром полка был полковник Байдак, начальником штаба – майор Шебалин, адъютантом – лейтенант Школьный. Аэродром, ангары, лагерь и казармы удалось соорудить в кратчайший срок благодаря бесперебойному сотрудничеству группы русских офицеров-летчиков с германской командой связи, начали поступать самолеты, горючее, оружие и оборудование, уже в декабре 1944 г. был готов и требуемый персонал. Как доложил генерал-лейтенант Ашенбреннер начальнику Генерального штаба люфтваффе 14 января 1945 г., пилоты истребительной эскадрильи были «хорошего качества», однако остальные экипажи и наземный персонал требовали дальнейшего обучения [254]. В этих условиях наиболее быстрыми темпами продвигалось формирование 5-й истребительной эскадрильи (1-я истребительная эскадрилья имени полковника Казакова), командиром которой был Герой Советского Союза майор Бычков. Истребительная эскадрилья, в конце февраля переведенная в Дойч-Брод (Немецкий Брод) [ныне Гавличкув-Брод, Чехия. – Прим. пер.] из-за перегрузки взлетно-посадочной полосы в Эгере, состояла из 16 истребителей Ме-109 G-10 и должна была, как ожидал Ашенбреннер, быть готовой к «боям на Востоке» уже в марте. Однако проверка, проведенная кавалером Рыцарского креста с дубовыми листьями майором Грассером, показала, что это станет возможным лишь в апреле [255]. И в 8-й (2-й) эскадрилье бомбардировщиков под командованием Героя Советского Союза капитана Антилевского дела продвигались в целом удовлетворительно. Поскольку генерал-майор Мальцев из-за превосходства противника в воздухе считал дневные вылеты мало перспективными, а русские экипажи имели особый опыт в ночных вылетах, то подразделение по его предложению было преобразовано 28 марта 1945 г. в эскадрилью ночных бомбардировщиков. Эскадрилья имела в своем распоряжении 12 легких бомбардировщиков Ju-88 [256]. Была проведена подготовка, чтобы «в тактическом и пропагандистском отношении» совместно использовать 5-ю истребительную эскадрилью и 8-ю эскадрилью ночных бомбардировщиков в рамках дивизий РОА. Так, организационный штаб в главном командовании Люфтваффе 5 апреля 1945 г. выдал на основе ходатайства разрешение придать им независимость от наземной организации на «период использования в рамках 600-й и 605-й дивизий ВСНР» и передать им для этой цели необходимые специальные автомашины [257]. Обе эскадрильи как «собственно боевые подразделения ВВС РОА» были готовы к использованию на фронте к середине апреля 1945 г.

Остальные авиационные части – 11-я бомбардировочная эскадрилья, 14-я эскадрилья связи, учебно-запасная эскадрилья – находились уже в стадии создания, когда начальник Генерального штаба люфтваффе генерал авиации Коллер 15 февраля 1945 г. велел приостановить их дальнейшее формирование [258]. Эта мера была продиктована необходимостью экономии горючего в максимально возможном объеме. Тем временем то, что формирование продолжалось даже за спиной начальника Генерального штаба, свидетельствует об энергии, с которой Ашенбреннер подталкивал создание ВВС РОА, как и о том, что он имел поддержку различных служб германских люфтваффе [259]. Прервано было лишь создание бомбардировочной эскадрильи, т. к. и без того не удалось достичь согласия о том, какие самолеты являются наиболее подходящими для целей Освободительной армии – Hе-111 либо, как того желал Ашенбреннер, типа Hs-123 или Hs-129. Сохранился основной состав 3-й разведывательной эскадрильи во главе с капитаном Артемьевым, которая обладала 3 ближними разведчиками Fi-156, служившими и в качестве самолетов связи, а для фотографирования местности с воздуха даже получила реактивный самолет Ме-262. К концу марта 1945 г., кроме того, два транспортных самолета Ju-52 во главе с майором Тарновским положили начало 4-й транспортной эскадрилье, боевые задачи которой должны были состоять в высадке парашютистов-десантников в тылу противника. Помимо этого, была полностью укомплектована двумя самолетами Ме-109, двумя Ju-88, двумя Fi-156, двумя У-2, одним Не-111 и одним Do-17 5-я учебно-тренировочная эскадрилья, а также школа летчиков, которая под деятельным руководством начальника учебного штаба майора Тарновского развернула активную учебную деятельность.

В отличие от авиационных частей, 9-й полк зенитной артиллерии во главе с подполковником Васильевым (адъютант лейтенант Гришков) не удалось оснастить в предусмотренном объеме вооружением и снаряжением. Само по себе было предусмотрено укомплектовать по месту формирования русским персоналом немецкие орудийные батареи и возникшие подразделения, затем подчинять взвод за взводом командующему ВВС РОА. Поскольку, однако, в местах формирования План и Мис [ныне соответственно Плана и Стршибро, Чехия. – Прим. пер.] не было немецких зенитных частей и поставка оружия и снаряжения не производилась, Ашенбреннер 12 марта 1945 г. был вынужден предложить начальнику Генерального штаба люфтваффе предпринять обучение русского зенитного полка, тем временем возросшего до 2800 человек, если потребуется, – и на трофейном оружии. [260] Рамки, установленные первоначально для ВВС РОА, вскоре еще более расширились, когда, наряду с 6-й ротой связи во главе с майором Лантухом в Нойерне (Нирско), 16 февраля 1945 г. в казарме имени короля Георга в Дрездене приступили и к созданию для начала 1-го моторизованного батальона 12-го телеграфно-строительного полка связи РОА под чисто русским командованием [261]. Власов согласился с его временным использованием по назначению под руководством начальника связи люфтваффе и взамен получил заверения, что этот полк в случае боевых действий Освободительной армии, особенно при каком-либо «выдвижении на русскую территорию», будет и в оперативном отношении подчиняться исключительно его командованию.

Перед лицом продолжавшегося ухудшения общей военной обстановки и трудностей специального обучения, особенно зенитного полка, Мальцев и Ашенбреннер в конце марта 1945 г. договорились сначала дать наземным подразделениям ВВС пехотную подготовку. Тем самым одновременно должна была создаться возможность объединить наземные части, в случае необходимости, в боевую единицу силой бригады или дивизии и использовать ее для усиления сухопутных частей РОА на Востоке. Важное место в этой комбинации занимал 9-й парашютно-десантный батальон в Куттенплане (Плана Ходова) с командиром подполковником Коцарем и начальником штаба майором Безродным (одной из рот командовал старший лейтенант Сперанский). Составленный еще за несколько месяцев до этого из бывших военнослужащих советских десантных частей, основательно подготовленный тактически опытными русскими и немецкими офицерами парашютно-десантных войск, хорошо оснащенный автоматическим оружием и прочим снаряжением, этот батальон, которому Мальцев и Ашенбреннер уделяли особое внимание и который с полным правом мог претендовать на звание гвардейской части, был в апреле 1945 г. готов выполнить любое боевое задание в тылу противника [262].

Однако вопрос боевого использования к этому времени уже был вытеснен новой проблемой: каким образом сохранить части Освободительной армии после ожидавшегося в ближайшем будущем краха Германии. Тем не менее, еще произошло боевое соприкосновение частей ВВС РОА с частями Красной Армии, т. к. самолеты эскадрильи ночных бомбардировщиков 13 апреля 1945 г. поддержали наступление 1-й дивизии РОА на советский плацдарм Эрленгоф к югу от Фюрстенберга [ныне Айзенхюттенштадт. – Прим. пер.] бомбовым ударом [263]. 15 апреля 1945 г. Власов сообщил генерал-майору Мальцеву в Мариенбаде о намерениях Верховного командования сосредоточить все Вооруженные силы КОНР, включая 15-й казачий кавалерийский корпус, а также Русский корпус, к востоку от Зальцбурга или в Богемии. Лишь «собрав в кулак все наши части», как выразился Власов, можно было продемонстрировать подлинные масштабы Освободительной армии и, тем самым, быть может, привлечь внимание и интерес англо-американцев. За этим скрывалась надежда, что, возможно, удастся, как когда-то генералу Врангелю, спасти армию от гибели. Власов объявил, что затем отправится в Прагу, чтобы там попытаться достичь соглашения с чешским национальным движением [264]. Для этой цели он договорился с Мальцевым, что тот к вечеру 18 апреля приведет в готовность свои авиационные части и, возможно, переведет их на резервные аэродромы, где уже были созданы некоторые запасы горючего и боеприпасов. В случае если не удастся достичь временного союза с чехами до ожидаемого прихода американцев, самолеты следовало официально возвратить генерал-лейтенанту Ашенбреннеру, а всем частям ВВС РОА 20 апреля 1945 г. направиться на юг наземным путем. В качестве места для соединения с остальными частями Освободительной армии Мальцев предложил район Будвайс – Линц. Соответствующий приказ был немедленно подготовлен полковником Ванюшиным совместно со старшим лейтенантом Плющовым и подписан главнокомандующим еще до его отъезда.

Нет необходимости говорить, что затея Власова уже потому была заведомо обречена на неудачу, что американцы и не думали пускаться в Богемии в какие-либо комбинации против своих советских союзников и даже просто продвигаться далее Пильзена [ныне Пльзень, Чехия. – Прим. пер.]. Беседа с чешским генералом Клецандой также не оставляла надежд. Поскольку, как Власов передал по телефону из Праги еще 17 апреля 1945 г., чехи-националы заняли негативную позицию, то с ведома и при поддержке генерал-лейтенанта Ашенбреннера была незамедлительно начата подготовка к выводу частей из Мариенбада. Уход 20 апреля 1945 г. еще раз засвидетельствовал внутреннюю сплоченность и тот оптимизм, который царил в ВВС РОА до самого конца, как вспоминал лишь недавно пробившийся сюда из Потсдама летчик-лейтенант из волжских татар Хакимоглу [265]. В послеобеденные часы 20 апреля 1945 г. штаб, части летного полка, службы технической помощи и взвод охраны с развернутыми знаменами на правом фланге выстроились перед прежней штаб-квартирой, отелем «Люкер» [266]. Полковник Ванюшин отдал рапорт о построении частей, после чего генерал-майор Мальцев в краткой речи призвал солдат ВВС и в этой трудной ситуации при всех обстоятельствах сохранять воинскую дисциплину, потому что только это могло быть гарантией спасения личного состава и частей. Мальцев в эти дни, очевидно, еще предавался надеждам, что «в новых условиях и при новой политической ситуации», быть может, удастся продолжить освободительную борьбу. Лишь так можно понять смысл его заключительных слов: «Я непоколебимо верю в конечную победу идеи русского освободительного движения и в освобождение нашей Родины от проклятого коммунистического режима. Армия и народ помогут нам. А теперь, мои бравые орлы, вперед к победе! Да здравствует свободная Россия!» В 14.30 части двинулись в путь, чтобы в тот же вечер в Куттенплане соединиться с парашютно-десантным батальоном. В боевом порядке, с охранением впереди и на флангах, но со строгим приказом избегать столкновений с немецкими или американскими частями колонна 21 апреля достигла Плана, где к ней примкнул зенитный полк, а 23 апреля 1945 г. – Нойерна, где присоединились подразделения связи. В пути, по просьбе офицерской делегации во главе с капитаном Якитовичем, были приняты и остатки 1-го полка белорусской дивизии «Беларусь», около 800 человек[45]. С Власовым и армейским штабом, а тем более с 1-й и 2-й дивизией РОА давно уже не было связи, когда, к большому облегчению Мальцева, 24 апреля 1945 г. в Нойерне появился генерал-лейтенант Ашенбреннер.

На немедленно состоявшемся военном совете, в котором, помимо Мальцева и Ашенбреннера и их адъютантов Плющова и Бушмана, участвовали полковники Ванюшин и Байдак, а также майоры Альбов и Меттль, Ашенбреннер нарисовал мрачную картину военной и общей ситуации. Ввиду ожидавшегося уже в ближайшие дни окончательного поражения вермахта и царившего всюду хаоса, по его мнению, было невозможно достичь Линца или намеченного Власовым района сосредоточения у Будвайса. Совершенно бесперспективно было также пытаться объединиться с 1-й дивизией РОА, «маневрировавшей» с неизвестными намерениями на оперативной территории группы армий генерал-фельдмаршала Шёрнера. Поскольку американцы якобы уже достигли линии Фурт – Кам – Фихтах и в любой момент могли ворваться в нынешнее расположение, Ашенбреннер считал необходимым срочно вступить в переговоры с противником, чтобы сдать в плен соединения ВВС даже независимо от остальных частей Освободительной армии и тем самым, быть может, «открыть перед ними дверь». Генерал-лейтенант Ашенбреннер уже предпринял по своей инициативе первые шаги в этом направлении и 23 апреля 1945 г. направил к американцам капитана запаса, профессора д-ра Оберлендера, хорошего знатока восточно-политической проблематики. Тот нашел некоторое понимание у начальника штаба 12-го корпуса 3-й американской армии, бригадного генерала Канина [267], но последний хотел вести переговоры о сложении оружия на более высоком уровне. Такова была ситуация, побудившая его, Ашенбреннера, прибыть сюда, чтобы предложить Мальцеву, как командующему ВВС РОА и близкому доверенному лицу Власова, незамедлительно направиться вместе с ним, как уполномоченным генералом германского Вермахта, к американцам, чтобы договориться в деталях о сдаче. Этим доброжелательным советом генерал-лейтенант Ашенбреннер проявил себя как подлинно бескорыстный друг и советчик командования Освободительной армии. Весь его образ действий настолько явно определялся заботой о сохранении, по крайней мере, личного состава ВВС РОА, что генерал-майор Мальцев мог лишь с благодарностью согласиться [268]. После краткого обсуждения было решено начать переговоры с целью предоставления военнослужащим ВВС статуса политических беженцев. Подразделения, временно подчиненные начальнику штаба полковнику Ванюшину, получили приказ в отсутствие Мальцева направиться маршем в боевой готовности в Цвизель и в случае, если командующий не возвратится до 27 апреля 1945 г., все же еще попытаться пробиться в направлении Пассау-Линц. Ашенбреннер пообещал поддержать полковника Ванюшина во всех отношениях при попытках установить связь с армейским штабом или остальными частями Освободительной армии.

Переговоры Мальцева и Ашенбреннера 24 и 25 апреля 1945 г. в штабе 12-го корпуса, при всей внешней корректности американцев, вскоре выявили, с каким непониманием те относились к существованию Русской освободительной армии на немецкой стороне. Бригадный генерал Канин ограничился 25 апреля 1945 г. заявлением, что 12-й корпус и 3-я армия не имеют полномочий вести какие-либо переговоры о предоставлении политического убежища, поскольку речь здесь идет о политическом вопросе, решаемом лишь президентом и Конгрессом. Согласно инструкциям, он был готов лишь на переговоры о безоговорочном сложении оружия. Отвечая на соответствующий вопрос, он, однако, согласился, что до окончания войны и окончательного урегулирования вопроса о политическом убежище ни один из военнопленных солдат ВВС не должен опасаться выдачи. К этому моменту американские войска уже продвигались по территории Баварии. Поскольку реализация планов о воссоединении тем самым становилась иллюзорной и любое собственное движение грозило стать практически невозможным, Мальцев больше не видел иного выхода, чем согласиться на предложенный «акт о капитуляции» и безоговорочно сдать свои соединения. Согласно этому, части ВВС РОА должны были сложить оружие 27 апреля 1945 г. в 10.00 на дорожной развилке между Цвизелем и Регеном.

Несмотря на этот малообещающий исход, Мальцев возвратился к своим частям, с не сломленный духом. Он все еще верил, что ничто не потеряно, если только удастся донести до союзников, которые до сих пор проявили мало любезности, цели Освободительного движения. Поэтому он и попросил при расставании генерал-лейтенанта Ашенбреннера воздействовать на Власова, чтобы тот по возможности направился в нейтральное зарубежье – Испанию или Португалию, и оттуда попытался связаться с западными державами. Через несколько дней был подготовлен подходящий самолет, пилотируемый командиром эскадрильи ночных бомбардировщиков капитаном Антилевским. Но Власов отверг все подобные предложения, т. к. считал, что лидер не должен покидать своих людей в критический момент. Вечером 25 апреля 1945 г. Мальцев поставил в известность о результатах переговоров командование и командиров подразделений и приказал им готовиться к сложению оружия. Даже в этот час он еще старался передать офицерам и солдатам подразделений, каждое из которых он посетил отдельно, частицу своей надежды. Правда, в данной ситуации и он больше не знал иного совета, как довериться «демократическим принципам» и «чувству справедливости» американцев. «Мы надеемся, – заявил он, – что они, несмотря ни на что, возьмут нас под свою защиту и опеку» [269]. То, что эту надежду разделяли не все, выявилось вечером 26 апреля 1945 г., когда начальник отдела безопасности майор Тухольников был вынужден доложить о самовольном исчезновении командира летного полка полковника Байдака, майора Климовича и начальника отдела пропаганды майора Альбова – все трое из старых эмигрантов. Именно на майора Альбова, который по своей гражданской деятельности имел широкие связи с англо-американскими кругами, Мальцев возлагал особые надежды при предстоящих переговорах с американцами. Теперь, как выразился его адъютант Плющов, он остался «без языка».

Несмотря на это, сложение оружия в Лангдорфе, между Цвизелем и Регеном, 27 апреля 1945 г. прошло в полном порядке и без признаков паники. Американцы немедленно принялись отделять офицеров от рядовых и делить военнопленных на три группы, так что военные формы организации перестали существовать. В первую группу попали офицеры авиационного полка и часть офицеров парашютно-десантного батальона и зенитного полка. Эта группа офицеров, численностью 200 человек, после предварительного интернирования во французском портовом городе Шербур была в сентябре 1945 г. выдана Советскому Союзу. Среди выданных находились: командир истребительной эскадрильи майор Бычков, а также начальник учебного штаба летной школы и командир транспортной эскадрильи майор Тарновский, который, будучи старым эмигрантом, вообще не подпадал под положения о выдаче, но настоял на том, чтобы разделить судьбу своих близких товарищей. Вторая группа, охватывавшая около 1600 человек, некоторое время находилась в лагере военнопленных близ Регенсбурга. Третья группа, насчитывавшая 3000 человек, еще до конца войны была переведена из лагеря военнопленных в Каме в Нирштайн, к югу от Майнца, – событие, заметное из-за этой удаленности, которое связывают с якобы имевшимся у бригадного генерала Канина стремлением спасти русских солдат ВВС от насильственной репатриации. Действительно, большинство военнопленных из 2-й и 3-й групп избежало выдачи, так что в целом «судьба воинских частей Военно-воздушных сил КОНР сложилась не столь трагично, как судьба 1-й и 2-й дивизий РОА» [270].

Но подлинно трагичный конец постиг непосредственного создателя и командующего национальных русских военно-воздушных сил, уважаемого своими солдатами генерал-майора Мальцева, о котором и немцы, имевшие с ним контакты, высказываются лишь уважительными словами. Мальцев, сначала еще в сопровождении майоров Меттля и Лантуха, был после пленения детально допрошен офицерами американской 3-й армии в Бад-Тёльце, а затем Службой контрразведки и Управлением стратегических служб в проверочном лагере Оберурзель, близ Франкфурта. После его перевода в лагерь для военнопленных немецких генералов в Шербуре советские власти, узнавшие о местонахождении Мальцева, в августе 1945 г. по всей форме потребовали его выдачи. Похоже, на американской стороне поначалу еще колебались, т. к. лишь по повторному представлению американцы передали его НКВД, имевшему в Борегаре под Парижем экстерриториальный лагерь. Генерал-майор Мальцев попытался здесь покончить с собой. Он повторил попытку в строго охраняемом советском военном госпитале в Париже в мае 1946 г., вскрыв вены на обеих руках и нанеся себе глубокие порезы на горле [271]. Но его, несмотря на крайне опасное состояние, переправили самолетом в Москву. 2 августа 1946 г. общественность узнала из краткой заметки в «Известиях», что Мальцев вместе с Власовым и другими был приговорен Военной коллегией Верховного Суда СССР к смерти и казнен.

О том, что эта группа лиц представляла собой генералитет Русской освободительной армии, в то время не упоминалось. Лишь в 1973 г. удалось получить смутное представление о роде обвинений, предъявленных на этом тайном процессе. Так, теперь было сообщено, что Мальцев применял грубое насилие, чтобы сколотить «Военно-воздушные силы РОА», состоявшие между тем лишь из одной эскадрильи. В качестве свидетеля обвинения перед Военной коллегией Верховного Суда СССР выступил Бычков, который теперь утверждал, что Мальцев потребовал от него вступить в ВВС РОА в Морицфельде в конце января 1945 г. и при этом так жестоко обращался с ним, что ему пришлось две недели провести в лазарете. И там Мальцев якобы не оставлял его в покое и, более того, пригрозил, что если тот продолжит сопротивляться, то он велит отправить его в «концлагерь», где тот вскоре погибнет [272]. Между тем советская режиссура допустила некоторые ошибки. Во-первых, Морицфельде был не лагерем военнопленных, а лагерем для бывших военнослужащих ВВС Красной Армии, которые давно уже добровольно предложили свои услуги и которых, следовательно, больше не нужно было принуждать к этому шагу. Во-вторых, Морицфельде, расположенный близ Инстербурга, в январе 1945 г. давно уже находился в советских руках. А что касается, наконец, майора Бычкова, Героя Советского Союза и кавалера орденов Ленина и Красного Знамени, в ВВС РОА – командира истребительной эскадрильи имени полковника Казакова, то он совместно с тогдашним полковником Мальцевым и Героем Советского Союза старшим лейтенантом Антилевским еще весной 1944 г. открыто призывал в лагерях для военнопленных и восточных рабочих к борьбе против сталинского режима, а в составе авиационной группы принимал и личное участие в боевых вылетах против войск Красной Армии[46]. Евангелический священник Плющов-Власенко, бывший адъютант генерал-майора Мальцева, по праву расценил советские измышления как «очевидную ложь». Но все же, если приходилось использовать такого рода методы, чтобы доказать якобы принудительный характер Военно-воздушных сил РОА и представить их в неблагоприятном свете, то это может считаться именно признаком их высокого морально-политического состояния, которое подчеркивалось со всех сторон.

Примечания

220. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 1. // Архив автора.

221. К вопросу о русской проблеме (в серии: Sonderstudien. H.5). Начальник 8-го отдела Генерального штаба, №. 61/44 секретно – генерал-майор Герхудт фон Роден, 5.10.1944 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2/v. 3858a.

222. Buchbender O. Das tönende Erz. S.331.

223. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 4. // Архив автора.

224. См. также его воспоминания «Конвейер ГПУ», изданные в 1942 г. (по одному экземпляру имеется в Нью-Йоркской публичной библиотеке и в библиотеке Гарвардского университета).

225. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 9, 41. // Архив автора.

226. Использование эстонских, латвийских и русских добровольцев в составе германских военно-воздушных сил. 2-й отдел генерал-квартирмейстера, № 7469/44, 18.3.1944 (на нем. яз.). // BA-MA RL 5/1234; Использование латвийских офицеров авиации в германских военно-воздушных силах. Отдел кадров люфтваффе, № 581/44, 31.3.1944 (на нем. яз.). / Там же; см. также: Silgailis A. Latviešu Legions. S. 383, 272; Köhler K. Der Einsatz der Luftwaffe. S. 41.

227. Фокин. Орлы. // Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 48–49, а также С. 12, 42. // Архив автора.

228. См. прим. 221.

229. Русские люди! Герои Советского Союза Б. Антилевский, С. Бычков. // Доброволец, № 26 (94), 29.3.1944; Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 17. // Архив автора.

230. Федоров А. Авиация в битве под Москвой. С. 32; Кожевников М. Командование и штаб ВВС Советской Армии в Великой Отечественной войне. С. 24.

231. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 14, 26, 48. // Архив автора.

232. Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. S. 158.

233. См. также: Русские люди! Дорогие друзья! Полковник Мальцев. // Доброволец, № 26 (94), 29.3.1944.

234. Кромиади – автору, 26.8.1976.

235. Задачи и деятельность управления инспектора иностранного персонала люфтваффе «Ост» при проведении планируемого развертывания «Военно-воздушных сил Русской Освободительной армии». Докладная записка инспектора иностранного персонала люфтваффе «Ост», № 229/44 секретно, октябрь 1944 г. (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/459.

236. Начальник разведки штаба 1-го воздушного флота – начальнику Генерального штаба люфтваффе генерал-полковнику Ешоннеку, № 3750/43 секретно, 19.5.1943 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2/v. 3058a.

237. Дислокация частей ВВС РОА. Инспектор иностранного персонала люфтваффе «Ост», № 328/44 секретно, 23.11.1944 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/459.

238. Развертывание ВВС РОА. Рейхсмаршал Великогерманского рейха и главнокомандующий люфтваффе – во 2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ, № 15231/44 секретно, только для командования, 19.12.1944 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/460.

239. Хакимоглу – автору, 4.10.1976.

240. Инспектор восточных кадров при ОКЛ, № 651/45 секретно, 28.1.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/460.

241. См. прим. 26; Крёгер – Стеенбергу (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 56. // Архив автора.

242. Служебное положение и дисциплинарные права командующего ВВС Вооруженных сил народов России. Рейхсмаршал и др. Предварительный проект, 14.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/460; Учреждение должности «командующего ВВС ВСНР». Организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ), № 877/45 секретно, только для командования, 4.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

243. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 79. // Архив автора.

244. Кирилл Александрович Н. – Позднякову, 8.1.1973. // Там же.

245. Плющов Б. Главнокомандующий – у русских авиаторов. // Воля Народа, № 12 (25), 18.2.1945.

246. Открытое письмо русских летчиков генерал-лейтенанту Власову и генерал-майору Мальцеву. // Наши Крылья, 11.3.1945.

247. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 83. // Архив автора.

248. Предварительное служебное предписание для инспектора восточных кадров люфтваффе. 2-й отдел Генерального штаба ОКЛ, № 27998/44 секретно, 23.12.1944 (на нем. яз.). // BA-MA RL 758b; Предварительный служебный распорядок и штатное расписание для инспектора восточных кадров люфтваффе (на нем. яз.). // Там же; «Прилагаемый предварительный служебный распорядок и штатное расписание для инспектора восточного персонала люфтваффе вводится в действие незамедлительно». Организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ), № 2029/45 секретно, 1.2.1945 (на нем. яз.). // Там же; См. также: Boog H. Die deutsche Luftwaffenführung. S. 289.

249. Титов Ф. Клятвопреступники. С. 232.

250. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 82. // Архив автора.

251. Генерал-квартирмейстер/начальник инженерной службы воздушного флота «Рейх», № 0100/273/45 секретно, 26.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/460; Организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ), 27.2.1945 (на нем. яз.). // Там же; Нанесение опознавательных знаков на самолеты авиационных частей ВСНР. Организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ), № 2535/45 секретно, 3.3.1945 (на нем. яз.). // Там же; Нанесение опознавательных знаков на самолеты ВСНР. (Власовская акция.) Инспектор восточных кадров при ОКЛ, № 472/45 секретно, 28.3.1945 (на нем. яз.). // Там же; Нанесение опознавательных знаков на самолеты ВСНР. Организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ), №. 4415/45 секретно, 31.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

252. Sauvage R. Un du Normandie – Niémen. Préface du colonel Pouyade; Шиманов. В небесах мы летали одних… // Военно-исторический журнал, 1971. № 4. С. 81.

253. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 80–81, 55. // Архив автора; Thorwald J. Die Illusion. S.318, ошибочно «Jäger» [вместо «Eger»].

254. Формирование власовских ВВС (1-е сообщение). Инспектор восточных кадров при ОКЛ генерал Ашенбреннер – начальнику Генерального штаба [ОКЛ], генералу авиации Коллеру, № 30/45 секретно, только для командования, 14.1.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/460; Инспектор восточного персонала люфтваффе – во 2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ, № 646/45 секретно, 30.1.1945 (на нем. яз.). // Там же.

255. Формирование власовских ВВС (2-е сообщение). Генерал Ашенбреннер – во 2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ, № 30/45 секретно, только для командования, 9.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

256. Преобразование штурмовой эскадрильи в эскадрилью ночных бомбардировщиков ВСНР. Организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ), № 4159/45 секретно, 28.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

257. Инспектор восточных кадров при ОКЛ – в организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ), № 481/45 секретно, 29.3.1945 (на нем. яз.). // Там же; Организационный штаб люфтваффе – инспектору восточных кадров, № 4507/45 секретно, 5.4.1945 (на нем. яз.). // Там же.

258. Организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ) – в 6-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба, № 2116/45 секретно, февраль 1945 (на нем. яз.). // Там же; Организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ), № 907/45 секретно, только для командования, 20.2.1945 (на нем. яз.). // Там же.

259. Плющов-Власенко Б. – автору, 22.2.1977, 20.3.1977.

260. Формирование власовских ВВС (3-е сообщение). Инспектор по восточным кадрам при отделе кадров люфтваффе генерал-лейтенант Ашенбреннер – 2-му отделу генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ, № 30/45 секретно, только для командования, 12.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/460.

261. Формирование русского полка строительства телеграфной связи. Германский генерал при Комитете освобождения народов России, № 525/45 секретно, 8.1.1945 (на нем. яз.). // Там же; Формирование 1-й роты полка строительства телеграфной связи РОА. Начальник связи люфтваффе – 2-му отделу генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ, № 43495/45 секретно, 25.1.1945 (на нем. яз.). // Там же; Формирование 1-го батальона полка строительства телеграфной связи РОА. Организационный штаб люфтваффе (2-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ), №. 2175 секретно, 16.2.1945 (на нем. яз.). // Там же.

262. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 116–117. // Архив автора.

263. Артемьев В. История Первой Русской дивизии. С. 17. // Там же; Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 348; Нотц Ф. Рапорт о наступлении 1-й власовской дивизии (на нем. яз.). // Архив автора; Плющов-Власенко Б. – Автору, 20.3.1977.

264. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 110. // Архив автора.

265. Беседа с господином Хакимоглу 17.5.1977 г.

266. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 114. // Архив автора.

267. В литературе всюду говорится о «генерале Кеннеди» (Steenberg S. Wlassow. S. 227, Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 289, Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 96, 177). При этом имеет место смешение двух фамилий, основанное, видимо, на ошибке проф. Оберлендера, который сам указал на это автору 1.6.1976. Бригадный генерал Р. Дж. Кенин (R.J. Canine) был начальником штаба, генерал-майор Ментон С. Эдди (Manton S. Eddy) – командиром 12-го корпуса армии США до 20.4.1945 г.

268. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 119. // Архив автора; Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. S.235.

269. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 132. // Архив автора.

270. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 4.8.1945. // BA-MA. MSg 149/46.

271. Титов Ф. Клятвопреступники. С. 232.

272. Тишков А. Предатель перед советским судом. С. 89.

5. Военнопленные становятся солдатами РОА

В рамках изложения истории РОА встает вопрос о пути советских солдат от их принадлежности к Красной Армии через судьбоносную промежуточную станцию в немецком плену до их вступления в армию генерала Власова. В этой связи необходимо бросить особый ретроспективный взгляд на их служебные обязательства в Красной Армии в период до пленения. Ведь лишь тот, кто знает отношение советского правительства к собственным солдатам, сможет оценить, какие глубокие изменения в них, в конечном счете, произошли. Нужно помнить, что Советские Вооруженные Силы всегда особенно подчеркнуто заботились о том, чтобы вырастить из каждого красноармейца «безгранично преданного своей социалистической Родине бойца», привить ему «чувство высокой ответственности […] за порученную ему задачу защиты социалистической Родины», «советский патриотизм», «высокую мораль, выдающуюся стойкость, мужество и героизм». Каждого красноармейца готовили к тому, чтобы при исполнении «священного долга по защите своего социалистического Отечества» сражаться до последнего патрона, до последней капли крови. Каким образом это должно было происходить, сообщает издание под названием «Боец Красной Армии не сдается», выпущенное политуправлением Ленинградского военного округа после завершения войны с Финляндией в 1940 г. [273] Эта чрезвычайно показательная для советской агитации публикация преследовала пропагандистскую цель – довести солдат Красной Армии до того, чтобы они, помня большевистскую и якобы русскую традицию, считали чем-то само собою разумеющимся покончить с собой перед взятием в плен, сберечь последнюю пулю для себя самого, скорее сжечь себя живьем – причем еще запев советскую песню, – чем сдаться врагу. В психологических целях это тотчас подкреплялось утверждением, что как в Гражданской войне, в борьбе против «белогвардейцев», так и в 1939 г. в войне с Польшей («белополяками») или в 1939–40 гг. в войне с Финляндией («белофиннами») плен был равносилен «ужасной смерти под пытками» бесчеловечного врага. В частности, «белофинские банды», «финские головорезы», «белофинские отбросы человечества» (включая финских медсестер), якобы направляли все свои усилия на то, чтобы самым жестоким образом замучить до смерти военнопленных, а также раненых советских солдат. Тот, кто был не вполне в этом убежден, слышал еще один и на этот раз действительно обоснованный аргумент, а именно, что уже само попадание в плен, согласно советской точке зрения и по советскому праву, равносильно «измене Родине». «А таких, – провозглашалось угрожающе, – которые сдаются из страха и тем самым изменяют Родине, ожидает позорная участь […] ненависть, презрение и проклятие семьи, друзей и всего советского народа, а также позорная смерть». Военная присяга, статья 58 Уголовного Кодекса РСФСР и прочие служебные предписания, например, Устав внутренней службы, не оставляли сомнений в том, что сдача в плен в любом случае карается смертью, как «переход к врагу», «бегство за границу», «измена» и «дезертирство» [274]. «Плен – это измена родине. Нет более гнусного и предательского деяния, – говорится в публикации, – а изменника Родины ожидает высшая кара – расстрел». Однако, вопреки всей идеологической обработке и всем угрозам наказания, как известно, в течение всей войны около 5,24 миллиона [275], а в первые месяцы войны целых 3,8 миллиона советских солдат прекратили сражаться и позволили пленить себя немцам и их союзникам, с точки зрения советской власти – чудовищное явление. Принимающая все большие масштабы, серьезно угрожающая сплоченности Красной Армии деморализация, которая распространялась на простых красноармейцев точно так же, как на офицеров, политработников и генералов, на членов партии и беспартийных, на комсомольцев и некомсомольцев, вызвала со стороны советского руководства уже через несколько недель после начала войны самую жесткую реакцию. [276] Красноречивым примером того, что недоверие Сталина тотчас распространилось даже на высших военачальников и офицеров армии, явился расстрел командующего Западным фронтом генерала армии Павлова, начальника штаба генерала Климовских, начальника оперативного отдела генерала Семёнова, начальника войск связи генерала Григорьева, начальника артиллерии генерала Клича и других генералов штаба фронта уже в начале июля 1941 г. Насколько стало известно, были обвинены в измене и физически уничтожены командующий 4-й армией Западного фронта генерал-майор Коробков, командир 41-го стрелкового корпуса Северо-Западного фронта генерал-майор Кособуцкий, командир 60-й горно-стрелковой дивизии Южного фронта генерал-майор Селихов, командир 30-й стрелковой дивизии генерал-майор Галактионов, начальник Главного управления ВВС Красной Армии генерал-лейтенант Рычагов и множество других высокопоставленных офицеры [277].

Среди различных «элементов», которым Сталин уже 3 июля 1941 г. объявил «беспощадную борьбу» – «дезорганизаторов тыла», «паникеров», «распространителей слухов», – первое место вскоре заняли названные «дезертирами» советские солдаты, сдававшиеся в немецкий плен. Приказ № 27 °Cтавки Верховного Главнокомандования от 16 августа 1941 г., подписанный Сталиным в качестве Председателя Государственного Комитета Обороны, его заместителем Молотовым, маршалами Советского Союза Буденным, Ворошиловым, Тимошенко, Шапошниковым и генералом армии Жуковым [278], объявленный сверху донизу вплоть до рот и сравнимых с ними подразделений, должен был поставить на широкую основу поначалу еще беспорядочные репрессии против «окруженцев» и «дезертиров». В этом важном документе клеймились как «трусы», «нарушители присяги» и «преступники» погибший под Рославлем командующий 28-й армией Западного фронта генерал-лейтенант Качалов, командующий 12-й армией Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Понеделин, командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов только потому, что они были окружены немцами и взяты в плен с частью своих войск. Военнослужащим Красной Армии была еще раз настойчиво внушена обязанность сражаться во всех условиях, особенно в окружении, «самоотверженно, до последней возможности», т. е. до смерти. Теперь командиры должны были строго следить за своими подчиненными, подчиненные – за командирами, и каждый из них был обязан всеми средствами уничтожать советских солдат, предпочитавших сдаваться в плен, а не умирать. Семьи офицеров и политработников, сдавшихся в плен, должны были арестовываться как «близкие дезертиров», семьи пленных красноармейцев – лишаться всякой государственной поддержки или помощи. Но, в соответствии со статьей 58 Уголовного Кодекса РСФСР, и простые красноармейцы должны были в случае пленения считаться с возможностью ареста членов семьи и их отдачи под суд или их депортации в суровые районы Сибири. Применение принципа ответственности всех членов семьи несомненно вытекает из приказа № 0098 Военного Совета Ленинградского фронта от 5 октября 1941 г., а также из захваченных актов Главной военной прокуратуры СССР [279].

В приказах Сталина, Ставки и органов советского командования лета 1941 года выразилась та позиция, которую Советское государство занимало по вопросу о военнопленных со времени своего возникновения. Поскольку «рабоче-крестьянской власти» было невозможно признать, что революционные солдаты Красной Армии искали спасения в пленении классовым врагом, советское правительство уже в 1917 г. больше не считало себя связанным Гаагскими конвенциями о законах и обычаях войны, а в 1929 г. отказалось и от ратификации Женевской конвенции о защите военнопленных [280]. Как не раз открыто заявляли Сталин, Молотов и другие высокопоставленные функционеры, среди которых посол Коллонтай, в Советском Союзе существовало лишь понятие дезертиров, изменников родины и врагов народа, но не военнопленных [281]. При такой позиции само собою разумеется, что существовала заинтересованность не в благополучии советских солдат, попавших в руки немцев, а лишь в том, чтобы им пришлось как можно хуже. Ведь в этом случае на них, по крайней мере, еще можно было сколотить пропагандистский капитал в том смысле, что достигалось отпугивающее воздействие на советских солдат и из них изгонялась склонность к сдаче в плен классовому врагу в будущем. Содержавшееся в приказе Ставки № 270 от 16 августа 1941 г. требование об уничтожении сдающихся в плен красноармейцев «всеми средствами, на земле и с воздуха» было затем претворено в жизнь, когда, например, советские ВВС совершали целенаправленные бомбовые налеты на лагеря военнопленных. Доказано также, что советские агенты в немецких лагерях для пленных, зачастую играя роли переводчиков, функционеров и лагерных полицаев, направляли свои усилия на провоцирование репрессий лагерных властей против своих соотечественников, чтобы еще более ухудшить их положение [282]. Как поступали с красноармейцами, попавшими в плен к врагу, со всей очевидностью выявлялось после завершения военных действий. Так, уже после финско-советской зимней войны советских пленных, репатриированных из Финляндии, под строгой охраной отправили в отдаленные районы страны, и с тех пор их больше не видели – видимо, они были ликвидированы [283][47]. Как к врагам народа и изменникам родины относились после Второй мировой войны и ко всем военнослужащим Красной Армии, находившимся в немецком плену, независимо от того, оказались ли они там по своей воле или, как, например, майор Гаврилов, храбрый защитник Брестской крепости, попали в руки противника тяжело раненными. Все они исчезали в концлагерях «Архипелага ГУЛАГ» или подвергались другим тяжелым репрессиям [284].

Советское правительство, которое, как вытекает изо всего этого, занимало в отношении советских военнопленных неизменно враждебную позицию, одновременно – возможно, из соображений престижа в Великобритании и США – умело создать видимость, что и оно исходит в качестве основы для обращения с военнопленными если не из Женевской конвенции 1929 года, то из Гаагских конвенций о законах и обычаях войны 1907 года [285]. Так, Молотов, отвечая 27 июня 1941 г. на инициативу Международного Красного Креста, заявил о готовности при условии взаимности принять предложения о военнопленных и об обмене поименными списками [286]. 1 июля 1941 г. Совет Народных Комиссаров СССР принял Положение о военнопленных, находящихся в советских руках, которое было созвучно предписаниям Гаагских конвенций о законах и обычаях войны [287]. А 17 июля 1941 г. советское правительство сообщило в официальной ноте государству-посреднику Швеции, что оно будет на основе взаимности, как говорилось, считать обязывающими Гаагские конвенции о законах и обычаях войны [288]. Эти заявления, а также вновь завуалированное сообщение Вышинского от 8 августа 1941 г. [289] в некоторых публикациях и сегодня приводятся в качестве признаков того, что московское правительство было готово «поставить обращение с пленными обеих сторон на основу принципов человечности» [290].

Однако то, что с советской стороны никоим образом не имелось намерения соблюдать международные конвенции, показывает уже обращение с находившимися в советских руках немецкими солдатами, которых официально представляли как «бандитов» и «извергов». Не менее 90–95 % военнослужащих вермахта, попавших в советский плен в 1941–42 гг., погибли [291], если не были убиты уже при пленении. Для человека, сведущего в ситуации, нет ни малейшего сомнения в том, что, с другой стороны, никогда всерьез не планировалось обеспечить советским военнопленным защиту и привилегии, предусмотренные, например, Гаагской конвенцией. Ведь советское правительство одновременно наотрез отказалось от применения важнейших положений Гаагской конвенции (обмен списками пленных, доступ Красного Креста к лагерям, разрешение переписки и посылок) и никогда больше не возвращалось к этому вопросу. Все усилия, предпринимавшиеся Международным Красным Крестом со ссылками на советские обещания, чтобы добиться соглашения или хотя бы обмена мнениями, попросту игнорировались Москвой, как когда-то аналогичные усилия времен войны Советского Союза против Польши в 1939 г. или против Финляндии в 1939–40 гг [292]. Уже 9 июля 1941 г. Международный Красный Крест поставил в известность советское правительство о готовности Германии, Финляндии, Венгрии и Румынии, а 22 июля – также Италии и Словакии, произвести обмен списками военнопленных при условии взаимности. 20 августа 1941 г. был передан первый немецкий список военнопленных. Списки военнопленных были переданы Международному Красному Кресту также Финляндией, Италией, Румынией и направлены в советское посольство в Анкаре, указанное Молотовым в качестве посредника. Однако советская сторона даже не подтвердила их получения, не говоря уже о том, чтобы признать требуемый принцип взаимности [293]. В начале 1942 г. это стало для Гитлера удобным поводом, чтобы отказаться от намеченной и одобренной Министерством иностранных дел, Верховным командованием вермахта и даже Министерством пропаганды передачи имен 500 тысяч советских пленных [294]. Ввиду упорного молчания советского правительства, Международный Красный Крест добивался по различным каналам – так, через советские посольства в Лондоне и Стокгольме – разрешения направить в Москву делегата или делегацию в надежде устранить предполагаемые недоразумения путем устных переговоров. Вновь и вновь выдвигаемые соответствующие предложения остались безо всякого ответа [295]. Точно так же не могла быть использована созданная Международным Красным Крестом возможность направления помощи советским военнопленным в Германии, т. к. Советский Союз не реагировал на соответствующие ходатайства из Женевы. Все усилия по достижению соглашения в вопросе о военнопленных, параллельно этому предпринимавшиеся государствами-посредниками, нейтральными государствами и даже союзниками СССР, тоже не вызвали в Москве ни малейшей реакции. Международный Красный Крест в начале 1943 г. счел себя вынужденным напомнить советскому правительству в официальном послании о данном Молотовым 27 июня 1941 г. обещании и одновременно с разочарованием констатировать, что его услуги предлагались с самого начала военных действий практически безрезультатно. Но и теперь ситуация не изменилась. Как Советский Союз оценивал добрые услуги, оказанные Красным Крестом во время войны, выявилось в 1945 г., когда находящаяся в Берлине делегация МКК была «грубо» лишена возможностей для работы и безо всякой мотивировки депортирована в Советский Союз.

Можно подытожить, что советские солдаты, находившиеся в руках немцев, все без исключения были людьми, объявленными вне закона своим правительством лишь потому, что они позволили себя пленить вместо того, чтобы умереть в бою [296]. И именно эти миллионы красноармейцев, которые своими действиями, желая или не желая того, повернулись к советскому режиму спиной, т. е. потенциальные союзники немцев, были подвергнуты ужасам и страданиям плена, которые частично объясняются крахом транспортной системы на восточном театре военных действий, но должны были иметь и другие важные причины. Ведь иначе было бы непонятно, почему именно условия в лагерях военнопленных в Генерал-губернаторстве [оккупированной Польше. – Прим. пер.], где не было значительных транспортных проблем, и даже в лагерях на территории рейха имели губительные последствия [297].

Тем временем любое освещение вопроса об обращении с советскими военнопленными в Германии должно было исходить из фундаментального факта непризнания Советским Союзом как Гаагских конвенций о законах и обычаях войны 1907 года, так и Женевской конвенции 1929 года. Международный комитет Красного Креста также считал это обстоятельство решающим и разъяснил, что вследствие этого Германия в отношении Советского Союза не была связана данными договорами. Если на этом фоне попытаться внести ясность в причины судьбы советских военнопленных до весны 1942 г., то выявляются прежде всего три момента. Во-первых, техническая невозможность, особенно в зимний период, соответственно обеспечить миллионную массу советских солдат, во многих случаях попавших в плен уже в смертельно изможденном состоянии. Во-вторых, целенаправленные акции уничтожения, предпринятые оперативными группами охранной полиции и СД, жертвами которых в первое время становились – хотя и далеко не в таких масштабах, как утверждается – «нетерпимые элементы», т. е. в первую очередь неугодные в политическом и расовом отношении, среди которых и представители народов Средней Азии и Кавказа, очень часто именно непримиримые противники советского режима, которые расстреливались из-за своей, порой чужеродной, внешности как символы большевизма, неверно трактуемого как «азиатский» или «монгольский», или просто потому, что они были обрезаны [298]. И, наконец, действия или бездействие, наблюдавшиеся хотя и в меньших масштабах и в конкретных случаях трудно доказуемые, которые основывались на политическом ослеплении или человеческом равнодушии многих немцев и, конечно, многих военнослужащих вермахта.

Оценки числа красноармейцев, погибших в немецком плену в результате голода, эпидемий или насилия, далеко расходятся. Число «десятки тысяч» или даже «сотни тысяч», называемое по прозрачным мотивам в советских публикациях [299], при этом столь же несостоятельно, как распространяемое прежде всего в западногерманской публицистике число 3,3 миллиона или даже называвшееся совсем недавно также завышенное число – 2,525 миллиона [300]. Критический анализ неисследованного оригинала «Отчета о местонахождении советских военнопленных по состоянию на 1.5.1944 г.», составленного Верховным командованием Вермахта [301], и других документов приводит к результату, что число погибших в немецком плену советских солдат могло составить около 2,1 миллиона – по сравнению с 1,110–1,185 миллиона немецких пленных, умерших в Советском Союзе в основном уже после завершения войны. Основной причиной массовой смертности должна была быть техническая несостоятельность, но, в определенном объеме, как говорилось, и злая воля или, по крайней мере, недостаток доброй воли. Как ни оценивать эти явления, в одном нет сомнения: для сталинского режима то обстоятельство, что в немецком плену погибли более 2 миллионов советских солдат, объявленных «дезертирами», «изменниками» и «преступниками», могло быть только на руку. Ведь, поскольку вести о положении в немецких лагерях военнопленных со скоростью ветра разнеслись по Красной Армии и в тылу, советская пропаганда получила теперь убедительный аргумент, чтобы удерживать советских солдат от сдачи в плен немцам. Ущерб, нанесенный высокому поначалу престижу немцев обращением с советскими военнопленными, больше нельзя было полностью возместить даже тогда, когда условия в лагерях военнопленных после зимы 1941/42 гг. начали улучшаться и вскоре стали терпимыми.

Хотя судьба советских солдат, попавших в немецкий плен, с полным основанием называется в известном письме протеста рейхсминистра Розенберга шефу ОКВ генерал-фельдмаршалу Кейтелю от 28 февраля 1942 г. «трагедией величайшего масштаба» [302], то картина была бы все же неполной, если игнорировать более ранние усилия, направленные на сохранение жизни и здоровья советских военнопленных. Так, шеф иностранного отдела и управления разведки и контрразведки ОКВ адмирал Канарис уже 15 сентября 1941 г. в основополагающей памятной записке шефу ОКВ потребовал применения принципов международного права и к советским военнопленным и одновременно выдвинул возражения против появившихся незадолго до этого суровых предписаний общего управления ОКВ по вопросу военнопленных [303]. То, что в этом и других подобных демаршах прикрывалось военно-практическими мотивировками, в действительности, как тотчас неодобрительно констатировал Кейтель, являлось «солдатским пониманием рыцарской войны», которое вновь и вновь пробивало себе путь среди высших офицеров вермахта. В качестве примера этой позиции приведем признание генерал-фельдмаршалом фон Боком 9 ноября 1941 г. безраздельной ответственности армии за «жизнь и безопасность ее военнопленных» или решительность, с которой высказался, например, генерал-полковник люфтваффе Рюдель 19 декабря 1941 г. за человечное обращение с советскими военнопленными [304]. Невозможно переоценить в этом отношении прежде всего практические меры ведомства генерал-квартирмейстера в Генеральном штабе сухопутных войск.

Генерал-квартирмейстер своими приказами от 6 августа, 21 октября и 2 декабря 1941 г. установил пищевые рационы, обязательные при содержании всех советских военнопленных, находившихся на оккупированных восточных территориях, включая районы подчинения командующих вермахтом на Украине, в Прибалтике (Остланд) и Польше (Генерал-губернаторство), а также в Норвегии и Румынии [305]. Уже поверхностное изучение этих норм снабжения показывает полную несостоятельность попытки, предпринятой известной стороной, связать Главное командование сухопутных войск и генерал-квартирмейстера с гитлеровской «политикой уничтожения» на Востоке именно из-за этих приказов [306]. Ведь даже рационы, предоставленные неработающим советским военнопленным, оказались не только теоретически в принципе достаточными, они были, если провести сравнение, отчасти даже существенно выше, чем у обычных немецких потребителей еще в течение лет после завершения Второй мировой войны, а потому никак не могли явиться подлинной причиной массовой смертности. Поэтому перед историком встает лишь вопрос о том, выполнялись ли или могли ли выполняться распоряжения ОКХ и, если нет, то по каким причинам выполнение отсутствовало. Ввиду огромных сражений в окружении осенью 1941 г. с их гигантским числом пленных при этом следует учесть еще один момент. А именно то, что советские военнопленные «из-за длительного периода голодания» до и во время сражения – частично они «не получали в бою никакого довольствия в течение 6–8 дней» – «даже при наличии достаточного питания физически больше не были в состоянии принять и использовать соответствующую пищу». «Из почти всех пересыльных лагерей сообщалось, – докладывал квартирмейстер при командующем тыловым районом группы армий «Центр» 8 декабря 1941 г., – что пленные после первого приема пищи попросту падали и умирали». Это состояние смертельного изнеможения [307], о котором сообщается единодушно, может объяснить, почему, например, из 64 188 советских солдат в финском плену умерли не менее 18 700 – почти треть.

В целом, во всяком случае, можно констатировать, что соответствующие командующие тыловыми районами групп армий и коменданты тыловых армейских районов в рамках своих ограниченных возможностей стремились улучшить положение военнопленных [308]. Вплоть до сентября 1941 г. питание военнопленных, похоже, и было в определенной мере достаточным. Скачкообразный рост численности пленных после огромных сражений осени 1941 г. совпал с ухудшением продовольственного положения в германских армиях на Востоке и, наконец, с полным крахом транспортной системы. Тем не менее на всей оперативной территории зафиксированы усилия, чтобы, насколько можно, подготовить жилые помещения к зиме, по крайней мере, приблизительно достичь «приказанных», «предписанных», «установленных» пищевых рационов и, если необходимо, заменить отсутствующие виды продуктов другими. Например, квартирмейстер при командующем тыловым районом группы армий «Север» дал «всем продовольственным службам и складам, а также хозяйственным командам» «строгое» указание «выделить причитающееся по приказу ОКХ продовольствие для лагерей военнопленных». Точно так же квартирмейстер при командующем тыловым районом группы армий «Центр» пытался, «используя все имеющиеся возможности (пекарни, захваченные мельницы, трофейные склады и т. д.), в значительнейшей мере обеспечить питание пленных», хотя положение с подвозом носило катастрофический характер и у немецких войск центрального участка. По территории группы армий «Юг» можно назвать 11-ю армию генерал-полковника фон Манштейна, которой, несмотря на трудные условия подвоза, «используя все предоставляемые возможности», все же удалось действительно выдать «приказанные продовольственные рационы» и путем постоянного контроля «питания, одежды и жилищ» уже в конце 1941 г. настолько укрепить состояние здоровья военнопленных, что смертность – по крайней мере, на этом участке – снизилась до минимума.

Когда Розенберг в своем запоздалом письме протеста шефу ОКВ 28 февраля 1942 г. потребовал «обращения с военнопленными по законам человечности», лед в действительности был уже сломан. [309] Два приказа ОКХ от 7 и 16 марта, а также приказ ОКВ от 24 марта 1942 г. положили начало целому ряду мер, которые, вместе взятые, с весны 1942 г. шаг за шагом преобразовали условия жизни советских военнопленных в районах действий как ОКХ, так и ОКВ. Кроме того, в это время уже существовала большая группа военнопленных, имевших «особо предпочтительное обращение, питание и размещение», а именно: представители нерусских национальных меньшинств – среднеазиаты и кавказцы, а также казаки, которые как «равноправные соратники» могли приниматься и в ряды вермахта и которым, как настоятельно подчеркнул руководитель соответствующего отделения в организационном отделе Генерального штаба сухопутных войск, подполковник граф Штауффенберг 31 августа 1942 г., «заведомо» причитались немецкие продовольственные рационы. Вскоре после того, как сам Гитлер «совершенно однозначно и обстоятельно» высказался за «абсолютно достаточное питание» «русских» [310], 13 апреля 1942 г. генерал-квартирмейстер подчеркнул в «инструкции», что в принципе всем советским солдатам необходимо обеспечить «достаточное питание и хорошее обращение… с момента их взятия в плен» [311]. Эта инструкция генерал-квартирмейстера даже устанавливала принцип, что советские военнопленные должны считать «счастливой судьбой» возможность «пережить эту войну в обеспеченной ситуации».

То, как конкретно следовало добиваться этой цели, регулировали различные приказы и директивы, которые вполне сознательно обращались к положениям Гаагских конвенций о законах и обычаях войны [312]. В июне 1942 г. был учрежден новый пост «начальника лагерей военнопленных в оперативной области», который имел инспекционные и директивные полномочия, а также право докладывать о не устраненных по его требованию недостатках в обустройстве военнопленных командующему группой армий. В инструкции генерал-квартирмейстера об «отправке в тыл вновь поступивших военнопленных» в это же время было предписано оставлять военнопленным личное имущество, одежду и предметы обихода, включая кухонную посуду и полевые кухни, немедленно удалять их из зоны боевых действий, по возможности избегая изнурительных пеших маршей и предоставляя необходимое питание, чтобы избежать ужасной картины жалких процессий минувшего года [313]. Как устанавливалось далее, для раненых и больных должно было предоставляться медицинское обслуживание, а питание осуществляться в целом «по немецким принципам» [314]. В рамках вновь заметного с 1942 г. улучшения условий нормы питания, которые в силу обстоятельств пришлось несколько снизить весной, были опять повышены для всех военнопленных, находившихся на оккупированных советских территориях, а также в Норвегии, Франции, Бельгии и Румынии, по приказу генерал-квартирмейстера от 24 октября 1942 г. [315] Издававшиеся ОКХ с декабря 1942 г. «Особые распоряжения по делам военнопленных на Восточном театре военных действий» еще раз напоминали всем командным инстанциям и службам об обязанности «безупречного обращения и содержания» для военнопленных. Была создана почта для военнопленных, обитателям лагерей стали в большем количестве раздаваться газеты «Клич» и «Заря», которые, наряду с политическим воздействием, заботились и о том, чтобы найти внутренний подход к своим читателям. Так, например, номер газеты для военнопленных «Клич» от 5 апреля 1942 г. был снабжен многообещающим пасхальным девизом «Христос воскресе» [316].

Чтобы противодействовать эффективной советской пропаганде и поддержать собственные усилия по разложению вражеских войск, ОКХ рано стало придавать значение лучшему обращению с перебежчиками, чем с обычными военнопленными. После того как генерал-квартирмейстер уже 7 марта 1942 г. дал соответствующую директиву, вопрос был окончательно урегулирован в основополагающем приказе № 13, который издал по поручению Гитлера 20 апреля 1943 г. начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал пехоты Цейтцлер [317]. Всем военнослужащим Красной Армии («офицер, политрук, политический комиссар, унтер-офицер или рядовой»), которые поодиночке или группами добровольно сдавались в плен, теперь были официально гарантированы лучшее размещение, питание, одежда и обращение согласно положениям Женевской конвенции, которую игнорировало советское правительство. «Сохранение денежных средств, ценностей, одежды, знаков различия, почетных знаков», т. е. и советских военных орденов, отныне подразумевалось само собою [318].

Одновременно при всех дивизиях сухопутных войск на Востоке, в сборных армейских пунктах для пленных, а также в пересыльных лагерях, были созданы «Русские подразделения обслуживания» [319], каждое из которых состояло из 1 офицера, 4 унтер-офицеров и 20 рядовых РОА. То, что в рамках организации германской армии русские офицеры, унтер-офицеры и рядовые теперь получали самостоятельные полномочия в отношении обслуживания военнопленных и духовного воздействия на них, произвело на красноармейцев, как сообщалось, «глубокое впечатление». Этот новый феномен затем существенно способствовал и успеху пропагандистской акции «Серебряный просвет», проводившейся вслед за появлением основополагающего приказа № 13 [320].

Как же складывалась общая и политическая позиция советских солдат на различных стадиях пребывания в плену? Здесь также нужно исходить из того, что красноармейцы уже самим фактом своего пленения вступали в непреодолимое противостояние с Советским государством. По наблюдениям Кромиади, впоследствии полковника РОА, который в качестве члена комиссии Восточного министерства с сентября по декабрь 1941 г. объезжал лагеря военнопленных на Востоке, «подавляющее большинство» военнопленных было к этому времени настроено «хотя бы подсознательно антибольшевистски». Его убеждение, что эти миллионы можно было бы «с большим успехом использовать для антибольшевистской борьбы», разделялось немалым числом военнопленных советских генералов и других высших офицеров [321]. К тем, кто так думал и давал немцам советы о том, как можно было бы свергнуть сталинский режим, принадлежали: командующий 22-й (ранее 20-й) армией генерал-лейтенант Ершаков, командир 49-го стрелкового корпуса генерал-майор Огурцов, командир 8-го стрелкового корпуса генерал-майор Снегов, командир 72-й горно-стрелковой дивизии генерал-майор Абранидзе, командир 102-й стрелковой дивизии генерал-майор Бессонов, командир 43-й стрелковой дивизии генерал-майор Кирпичников и др. Как сообщил в октябре 1941 г. военнопленный командир 21-го стрелкового корпуса генерал-майор Закутный коменданту офлага XIII-d (Нюрнбергский военный округ) полковнику Тёльпе, из 10 находившихся в этом лагере советских генералов были готовы «активно участвовать в борьбе против Советского Союза как оплота мирового коммунизма», помимо Закутного, генералы: Трухин, Благовещенский, Егоров, Куликов, Ткаченко, Зыбин, а при определенных условиях также Алавердов и испытанный командующий 5-й армией Потапов. Закутный был готов поручиться за то, что «большинство офицеров украинско-белорусского происхождения и примерно половина всех штабных офицеров являются сторонниками социального и политического устройства России на национальной основе».

Примечательной была позиция уже упомянутого командующего советской 19-й армией и всей окруженной под Вязьмой в октябре 1941 г. группировкой (19-я, 20-я и влившаяся в ее состав 16-я, 32-я, 24-я армии, а также оперативная группа Болдина) генерал-лейтенанта Лукина. Этот видный военачальник, ранее занимавший ответственный пост коменданта гарнизона города Москвы, а после своего возвращения из плена реабилитированный лишь в итоге многомесячного уголовного расследования, был до своей смерти в 1970 г. членом Советского комитета ветеранов войны. В Советском Союзе он считался «верным сыном Коммунистической партии», генералом, «посвятившим всю свою сознательную жизнь беззаветному служению Родине, делу Коммунистической партии», и при этом умалчивалось, что в плену он показал себя не только русским патриотом, но и открытым противником советского режима.

В декабре 1941 г. Лукин так охарактеризовал позицию широких масс в Советском Союзе: «Большевизм смог утвердиться среди народов нынешнего Советского Союза лишь в результате конъюнктуры, существовавшей после мировой войны. Крестьянину была обещана земля, рабочему – участие в промышленности, крестьянина и рабочего обманули. Если крестьянин сегодня больше не владеет ничем, если средний рабочий зарабатывает 300–500 рублей в месяц (и на них ничего не может купить!), если царят нищета и террор и прежде всего безрадостная жизнь, то вы поймете, что эти люди должны с благодарностью приветствовать свое освобождение от большевистского ига» [322].

Правда, готовность советских солдат видеть в немцах своих освободителей и совместно с ними бороться против большевизма, поначалу, согласно компетентным оценкам, широко распространенная [323], после пережитого в плену уступила место глубокому отрезвлению. Поэтому под впечатлением от ужасной зимы 1941/42 гг. германская система зачастую отвергалась не в меньшей мере, чем советская, и люди начали спрашивать себя, кто же, собственно, является большим врагом – Сталин или Гитлер. Нельзя сказать, что немцы, формируя с 1941–1942 гг. восточные части, испытывали недостаток в добровольцах из рядов военнопленных. Число бывших красноармейцев, которые по разным причинам были готовы сменить судьбу военнопленного на судьбу солдата или добровольного помощника на немецкой стороне, всегда было достаточно велико и уже в ранний период составляло сотни тысяч. Но все более решительным становился теперь вопрос о политическом смысле их борьбы. То, что русские в перспективе будут сражаться не за германские, а только за свои собственные национальные цели, со всей определенностью высказал уже генерал-лейтенант Лукин. В своих рассуждениях от 12 декабря 1941 г., доведенных Розенбергом и до Гитлера, выступая как бы от имени всех других военнопленных генералов, он без долгих раздумий потребовал создания альтернативного русского правительства, чтобы продемонстрировать русскому народу и красноармейцам, что вполне можно выступать «против ненавистной большевистской системы» и одновременно за дело своей Родины. «Русские стоят на стороне так называемого врага, – подытожил он свои мысли, – так что переход к ним – это не измена родине, а только отход от системы… Над этим наверняка задумаются и видные русские вожди, возможно, и такие, которые бы еще могли что-то сделать! Ведь не все видные деятели – рьяные сторонники коммунизма». Авторитет немцев после первой военной зимы, несомненно, потерпел тяжелый урон, и драгоценное время было упущено. Но именно пример генерала Власова и других плененных или перебежавших в 1942 г. военачальников – командира 1-го отдельного стрелкового корпуса генерал-майора Шаповалова, командира 41-й стрелковой дивизии полковника Боярского, командира 126-й стрелковой дивизии полковника Сорокина, командира 1-й воздушно-десантной бригады полковника Тарасова и др. [324] – показывает, какие возможности существовали еще и в это время. Это особенно заметно и по рассуждениям взятого в плен 21 декабря 1942 г. к северо-западу от Сталинграда командующего 3-й гвардейской армией генерал-майора Крупенникова [325] – по оценке советника посольства Хильгера, человека «степенного и исполненного достоинства», «который проявил готовность к показаниям, данным им немецким военным инстанциям, лишь после тяжелой внутренней борьбы» и у которого поэтому можно было «предполагать значительную меру надежности». Крупенников резко критиковал оккупационную политику немцев на Востоке и расценил как кардинальную ошибку, что они положились «в войне против Советского Союза» лишь «на силу собственной армии». Тем не менее он все еще считал возможным формирование русской добровольческой армии из военнопленных красноармейцев для борьбы против советского режима. Но он заявил, что для такого русско-немецкого сотрудничества необходимо создание политической базы. Преследуя свои военные цели, Германия должна дать уверенность народам России, что с ними будут обращаться не как с «неполноценными колониальными народами», а как с «равноправными членами» «европейской семьи народов». Необходимо прежде всего создание русского альтернативного правительства. Лишь при этом условии, по его мнению, можно было сформировать многочисленную и надежную, разделенную на корпуса и дивизии русскую национальную армию. В этом случае генерал Крупенников и теперь еще рассчитывал на «большой приток из лагерей военнопленных». Из офицеров, находившихся в немецком плену, «по его оценке, 70 % готовы воевать против советской системы».

Требование о признании России союзником в качестве предпосылки для военно-политического альянса открыто высказывали командующие армиями: генерал-лейтенант Ершаков, генерал-лейтенант Лукин, генерал-майор Крупенников и другие генералы, а военнопленные командующие: 5-й армией – генерал-майор Потапов, 6-й армией – генерал-лейтенант Музыченко и 12-й армией – генерал-лейтенант Понеделин, по крайней мере, намекали на это в дружеских беседах [326]. Реальные обещания на этот счет отсутствовали, но с 1942 г., как упоминалось, все же происходили определенные события, указывавшие на то, что такого признания вскоре нельзя будет больше избежать, среди них – первое публичное выступление генерала Власова, его «Открытое письмо», распространенное в миллионах экземпляров, декларация «Смоленского комитета» и другие заявления и, не в последнюю очередь, тот факт, что все «принятые в ряды Вермахта русские добровольные помощники, а также русские добровольцы в туземных частях» с апреля 1943 г. могли считать себя военнослужащими «Русской освободительной армии» или «Украинского вызвольнего вийска» [327]. Не соображения принципиального характера, а лишь то обстоятельство, что вскоре больше не стало слышно о дальнейших мерах по созданию русского правительства и национальной армии, привело к разочарованию многих военнопленных, а также к дистанцированию указанных генералов от всякого сотрудничества с немцами.

Идейно-политическое состояние советских военнопленных оставалось поэтому двойственным. Правда, их материальное положение с 1942 г. улучшалось, а вскоре настолько нормализовалось, что простое выживание в лагерях для них вообще больше не составляло вопроса. Но воздействие начавшейся в то же время национально-русской пропаганды было незначительным, т. к. отсутствовали конечные решения с немецкой стороны. Этим недостатком немедленно воспользовалась советская агентура в лагерях военнопленных, которая теперь в корне перестроила свою тактику. Попытавшись в первое время провоцировать немцев на жесткие репрессии против своих соотечественников, она отныне стала разворачивать ловкую агитацию, представляя победу Советского Союза в этой войне гарантированной, указывая на мнимые глубокие перемены внутри Советского Союза, на обращение к национальным традициям, возрождение религиозной жизни и запланированный на конец войны роспуск столь ненавистных колхозов. Террор, вплоть до убийства, практиковался теперь лишь в отдельных случаях, против опасных врагов советской системы [328]. Успех таких усилий проявился в том, что многие военнопленные начали готовиться к возвращению на Родину, искали себе алиби и избегали выступать в антисоветском духе. В лагерях для офицеров, освобожденных согласно Гаагской конвенции от обязательного труда, которые имели больше досуга, чем прочие пленные, и чаще всего ближе знали друг друга, теперь подчас бывало так, что каждый вел себя подобно своим товарищам. При этом говорилось: «Как все! Все идут в РОА, иду и я» [329]. Так, например, в офицерском лагере во Владимире-Волынском в июне 1943 г. из 600 военнопленных офицеров все, кроме 30, подали заявление о готовности вступить, по их мнению, существующую «власовскую армию» [330]. Пропагандистам Освободительной армии, как, например, тогдашнему подполковнику Позднякову, который в 1944 г. пытался вербовать военных специалистов, напротив, пришлось заметить, что некоторые офицеры были склонны теперь беседовать с ними только с глазу на глаз, а не публично.

Большой отклик на образование КОНР и на провозглашение Пражского манифеста 14 ноября 1944 г. еще раз наглядно показал, в какой мере живо или, по крайней мере, возбудимо было желание служить делу национальной России. В этом отношении все утверждения советской публицистики о возникновении РОА находят несомненное опровержение. Советские публикации – если они вообще признают, что советские солдаты служили ненавистным «немецким оккупантам» – говорят в первую очередь о прямом или косвенном применении насилия при вербовке. Вновь и вновь указывается на «невыносимый голод и неслыханные мучения» пленных в лагерях военнопленных, называемых «концлагерями», которым эти люди были не в силах противостоять [331]. Мол, измученные «голодом и пытками» и «доведенные до отчаяния военнопленные» были вынуждены вступать в Русскую освободительную армию под «угрозой физического уничтожения». «Кто не соглашался, того расстреливали» или, как говорится в одном месте, наказывали тяжелейшим трудом. В этом духе была выдержана еще сцена из советского пропагандистского фильма о битве под Курском, представленного в 1974 г. французской общественности, где генерал Власов, недолго думая, приказывает расстрелять истощенных узников, отказавшихся вступить в его армию[48].

Но то, как бессмысленно пытаться связывать возникновение Освободительной армии с физическими бедствиями военнопленных и насильственными методами вербовки, вытекает уже из того простого факта, что положение военнопленных в то время, когда формировалась Власовская армия, и даже к моменту формирования восточных частей давно уже нормализовалось[49]. «Необходимо решительно подчеркнуть, – писал позднее офицер РОА, – что питание в лагерях военнопленных к этому времени было удовлетворительным. Поэтому стремление людей вступить в РОА не было продиктовано голодом». Впрочем, Власов и не мог быть заинтересован во включении в свою армию военнопленных, не желающих воевать. Немцы уже при рекрутировании восточных частей рано стали придавать значение принципу добровольности, как, например, сам Гитлер в распоряжении № 46 (директива по усилению борьбы с бандитизмом на Востоке) от 18 августа 1942 г. поставил дальнейшее расширение «туземных частей» в зависимость от того, чтобы «непременно имелись в распоряжении надежные и желающие сражаться на добровольной основе бойцы» [332]. Согласно распоряжению Главного командования и Генерального штаба сухопутных войск № 5000 от 29 апреля 1943 г., прием военнопленных без «строгого отбора», прохождения испытательного срока в течение нескольких месяцев и торжественного принятия присяги был категорически запрещен [333]. С учетом этого обстоятельства в советской литературе подчас появлялась и версия, согласно которой «гитлеровцам», правда, удавалось находить добровольцев, но лишь «с помощью демагогической пропаганды, всякого рода обещаний, разжигания национальной вражды» [334]. Эти добровольцы, с другой стороны, характеризуются и как «бывшие кулаки, лавочники, разного рода националистический и опустившийся сброд». То, что обычные советские солдаты и офицеры находили свой путь в РОА по собственному почину, разумеется, никогда не могло быть признано. Ведь это глубочайшим образом противоречило бы догме о морально-политическом единстве советского общества, о «самоотверженном патриотизме советского народа», с «безграничной преданностью» сплоченного вокруг Коммунистической партии. Лишь однажды – что показательно, в публикации эпохи послесталинской «оттепели» – коротко прозвучали более глубокие политические мотивы. Так, Бычков в своей работе о партизанском движении возлагает ответственность за то, что «гитлеровцы», помимо «классово враждебных и отсталых элементов», смогли привлечь «и некоторую часть гражданского населения и военнопленных» на «чуждые Советскому государству политические ошибки и нарушения законности» Сталина, «левацкие загибы при проведении коллективизации, массовые репрессии 1937–1939 гг., необоснованно подозрительное отношение к находившимся в окружении советским солдатам и т. д.» [335]

Если, стало быть, уже немцы умели использовать в своих целях признанные данным автором негативные настроения, то насколько же быстрее это должно было удаваться генералу Власову, провозглашавшему национально-русские цели! После того как стало известно о том, что произошло в Праге 14 ноября 1944 г., фактически еще раз открылась картина подлинного патриотического подъема. В личную канцелярию генерала Власова в Берлин-Далеме, Брюммерштрассе, 34, в последующие дни и недели потекла растущая волна писем, отчасти восхищенных, от находящихся в Германии русских (военнопленные, восточные рабочие, беженцы) [336]. Согласно высказыванию доверенного лица Власова, Сергея Фрёлиха, после провозглашения Пражского манифеста на вступление в РОА ежедневно претендовали от 2500 до 3000 добровольцев. Только 20 ноября 1944 г. было зарегистрировано 470 коллективных телеграмм из лагерей военнопленных, 298 из них были подписаны 43 511 военнопленными, остальные 172 посланы от имени «всех» обитателей соответствующего базового лагеря или рабочей команды. С учетом индивидуальных писем, за один этот день намного более 60 000 военнопленных заявили о своей готовности взять в руки оружие и под командованием Власова сражаться за цели Пражского манифеста. В конце ноября 1944 г. число заявлений солидарности достигло 300 000. Канцелярия начальника штаба Освободительной армии и заместителя главнокомандующего генерал-майора Трухина, которая за день получала до 500 писем, официально заявила 16 декабря 1944 г. в газете «Воля народа», что не в состоянии обработать все ходатайства [337]. А Президиум КОНР 23 декабря 1944 г. был вынужден сообщить в печати, что невозможно учесть просьбы всех претендентов на прием в Вооруженные силы народов России. Пришлось их утешить, указав на то, что судьба Освободительного движения решается не только в боях на фронте, но и точно так же в самоотверженном труде в промышленности и сельском хозяйстве тыла [338].

В тот же период, в декабре 1944 г., полковник Зверев объезжал лагеря военнопленных в Норвегии, чтобы агитировать там за цели Русского освободительного движения. В результате его усилий «тысячи советских военнопленных» (данные колеблются от 10 000 до 20 000), среди них многочисленные советские солдаты, лишь незадолго до этого взятые в плен, заявили о своей готовности вступить в РОА. Этот успех, о котором сообщили на пресс-конференции в Осло полковник Зверев и бывший комендант города Ленинграда полковник Ананьин, вызвал широкий отклик во всей норвежской печати [339]. То, что такие данные не являлись преувеличениями, подтверждается генералом добровольческих частей в ОКХ, генералом кавалерии Кёстрингом, скептически настроенным в отношении Власовского движения, который говорил о «многих десятках тысяч добровольцев», «готовых подчиниться Власову в качестве бойцов». Кёстринг не способствовал переводу военнопленных из Норвегии в «германский ад» попросту потому, что они «при нехватке оружия все равно были бесполезны» [340]. Полковник Кромиади, который как начальник личной канцелярии Власова хорошо владел ситуацией, одновременно подчеркивает самопожертвование почти неимущих военнопленных и восточных рабочих, которые порой отдавали последние деньги или прочие пожитки, чтобы послужить Русскому освободительному движению [341].

Если, стало быть, можно с полным основанием исходить из того, что кадры для комплектования РОА в принципе были в наличии, то временами все же наблюдалась нехватка специалистов по техническому вооружению. Покажем на примере ВВС, как пытались преодолеть этот дефицит. Когда в конце октября 1944 г. формирование ВВС РОА стало решенным делом, личная канцелярия генерала Власова поместила объявление в русских газетах, которое привело к заметным результатам [342]. Так, о готовности к службе в РОА заявили сразу около 2000 пилотов, штурманов, бортовых стрелков, авиатехников, артиллеристов-зенитчиков и других специалистов. Недостающие 3000 человек инспектор по иностранному персоналу Люфтваффе «Ост», следуя предложениям полковника Мальцева, надеялся найти среди 22 500 русских добровольцев и 120 000 военнопленных, которые к этому моменту еще находились в германских Люфтваффе и составляли большой процент среди вспомогательного зенитного персонала и в строительных частях. Разумеется, это не означало, например, как утверждается, что Власов теперь получил от Геринга полномочия распоряжаться всеми советскими военнопленными, «использовавшимися для работы в германских люфтваффе». За главнокомандующим Вооруженными силами Комитета освобождения народов России было лишь в целом признано право «по согласованию с частями Вермахта и их органами» проводить вербовку и набор «по заранее установленным директивам». В Люфтваффе рейхсмаршал своим приказом от 19 декабря 1944 г. дал разрешение на проведение соответствующей вербовки добровольцев среди «русских военнопленных, а также русских добровольцев («хиви» – добровольных помощников)». В районах ответственности командований 1-го, 4-го, 6-го и 10-го воздушных флотов, воздушного флота «Рейх» (для зенитного персонала), а также других командных инстанций теперь были созданы подразделения по сбору заявлений и организованы немецко-русские вербовочные комиссии [343]. Согласно донесению генерал-лейтенанта Ашенбреннера начальнику Генерального штаба люфтваффе от 10 марта 1945 г., успех вербовочной акции в подразделениях люфтваффе и лагерях военнопленных был в целом вполне «удовлетворителен».

Однако очень позитивная картина, складывавшаяся поначалу после провозглашения Пражского манифеста, в действительности с января 1945 г. довольно существенно омрачилась. Под впечатлением от ухудшения военной ситуации советские военнопленные начали проявлять ощутимую сдержанность по отношению к РОА [344]. Этот всеобщий перелом в настроениях после успехов советского зимнего наступления довольно отчетливо виден и в уменьшении численности советских перебежчиков. Если, например, еще в декабре 1944 г. среди 7 военнопленных красноармейцев имелся 1 перебежчик, то в январе 1945 г. 1 советский перебежчик приходился уже на 26 советских военнопленных, в феврале – даже на 29, но в марте, правда, на 14 [345]. Однако было бы ошибкой делать отсюда общий вывод об укреплении моральной устойчивости красноармейцев. Ведь, в сравнении с союзными армиями на германском Западном фронте, в Красной Армии число перебежчиков все еще оставались поразительно высокими. Так, среди 27 629 советских военнопленных от декабря 1944 г. до марта 1945 г. было, по неполным сообщениям, не менее 1710 перебежчиков, а среди сравнимого количества 28 050 американских, британских и французских военнопленных, в период немецкого наступления в Арденнах в декабре 1944 г. – январе 1945 г. – лишь 5. Итак, даже победоносное наступление Красной Армии, несмотря и на строгие меры контроля, не помешало тому, что каждый 16-й советский военнопленный был перебежчиком, тогда как даже в период чувствительных неудач западных держав на 4692 пленных солдата союзников приходился 1 перебежчик, иными словами, на примерно 330 советских перебежчиков – 1 союзный. Даже в феврале 1945 г., например, в проверочном лагере особого назначения в Лукенвальде, подведомственном отделу иностранных армий Востока Генерального штаба сухопутных войск, где работала и комиссия РОА во главе с подполковником Сахаровым и старшим лейтенантом Лемухиным, из 85 военнопленных 22 немедленно выразили готовность вступить в РОА [346].

А то, что советские военнопленные с начала 1945 г. в целом проявляли большую осторожность, можно пояснить на основе опыта майора Теникова и лейтенанта Агеенкова, которые по поручению РОА проводили вербовочные акции среди зенитных групп в Штутгарте и Швайнфурте (21-я зенитная дивизия) [347]. Например, лейтенант Агеенков, деятельность которого распространялась на тяжелые батареи, легкие зенитные дивизионы и прочие подразделения зенитной группы в Швайнфурте, нашел материальное положение здешних военнопленных в целом сносным и частично хорошим, но в отдельных случаях был вынужден изложить и обоснованные жалобы [348]. Во всяком случае, всюду, где немецкие шефы батарей и прочие командиры подразделений заботились о материальном благополучии подчиненных им военнопленных и нашли подходящий тон в обращении с ними, те проявляли отзывчивость и заинтересованность политическими вопросами. Поэтому рассказы Агеенкова о прошлом большевизма, о политических целях Пражского манифеста и задачах Освободительной армии воспринимались тогда с большим вниманием и, как вытекало из задаваемых по ходу вопросов, в целом одобрительно. Но лишь меньшинство последовало первому призыву о вступлении в Освободительную армию. Военнопленные проявляли заметную боязнь сменить свой нынешний статус и знакомые им условия на столь неопределенную теперь судьбу солдата РОА, искали отговорки и ссылались на то, что они и как военнопленные на службе в немецкой зенитной артиллерии вносят свой вклад в общее дело и тем самым – в освобождение своей Родины [349]. Немецкий командир 953-го легкого зенитного дивизиона зенитной подгруппы в Швайнфурте майор Ламмерер выразил в своем донесении мнение о необходимости повторной и более усиленной пропандистской акции [350]. Тем временем, и проведенная в марте 1945 г. вербовочная акция не смогла вырвать военнопленных из их летаргии, хотя использовался весомый аргумент, что для них – как презренных «изменников» и «дезертиров» – и без того больше не существует простого возврата на родину. Вербовка РОА подчас наталкивалась на препятствия не только среди военнопленных. Офицеры-вербовщики, в большинстве своем политически сведущие пропагандисты из учебного лагеря Дабендорф, не без задней мысли порой распространяли свою деятельность и на военнослужащих нерусских добровольческих частей вермахта, которые в целом не желали идти под русское командование, а предпочитали оставаться в своих национальных легионах, организованных по земляческому принципу. Так, в отдельных случаях чрезмерно ревностные «офицеры РОА, угрожая военно-судебными последствиями, называли дезертирами и принуждали оставаться в РОА» туркестанцев и кавказцев, не желавших служить в РОА [351]. Точно так же издавались форменные приказы о призыве и подчас предпринимались попытки использовать вербовочные методы, которые – если привести сравнимый пример – хотя и фиксировались при формировании Чехословацкого корпуса в России во время Первой мировой войны, но не соответствовали установленному теперь принципу добровольности. Поэтому как ОКВ, так и кадровое управление СС сочли себя обязанными своевременно возразить против такого превышения компетенции со стороны органов Власовской армии.

Тем временем все эти инциденты представляли собой второстепенные явления, не оказавшие влияния на возникновение РОА. Когда осенью 1944 г. началось формирование Вооруженных сил КОНР, то реальные трудности возникали лишь в материальном, но не в кадровом отношении. Многие десятки тысяч (по другим данным – сотни тысяч) военнопленных поздней осенью 1944 г. самопроизвольно заявили о готовности к вступлению в Русскую освободительную армию под командованием генерал-лейтенанта Власова. Большой интерес к Власовскому движению проявлялся и в кругах так называемых восточных рабочих. Кроме того, Власов мог в растущей мере рассчитывать на резерв из сотен тысяч русских солдат, уже несших активную военную службу в добровольческих частях под немецким командованием или в немецких частях в качестве добровольцев (бывших «хиви») и в подавляющем большинстве выразивших желание принадлежать к настоящей РОА [352]. Начальник командного отдела армейского штаба полковник Поздняков, который по роду деятельности лучше всех знал кадровую ситуацию, подчеркивал затем, что число добровольцев РОА было в действительности так велико, что уже в связи с острой нехваткой оружия можно было удовлетворить лишь часть заявок. В Русской освободительной армии не было вакансий. Что же касается офицеров, то появилась возможность создать обширный офицерский резерв и осуществлять подбор подходящих лиц для уже сформированных частей.

Примечания

273. Боец Красной Армии не сдается. / Политическое управление Ленинградского военного округа. В помощь пропаганде и агитации. Для служебного пользования. В составлении брошюры участвовали: Н. Брыкин и Н. Толкачев. Ленинград, 1940. Копия перевода. // PA AA Bonn, Pol. XIII, Bd. 10.

274. Допрос военнопленных 12.8.1941 в Гайсине. Командование 17-й армии, Ic (капитан Иртель фон Бренндорф), 14.8.1941 (на нем. яз.). //, PA AA Bonn, Pol. XIII, Bd 12, Teil II; Поздняков В. Советская агентура в лагерях военнопленных. С. 156; Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 69, 234; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 396; Fricke K. Politik und Justiz. S. 106. Член военного совета 1-й танковой армии генерал-лейтенант Н. Попель в своей книге «Танки повернули на запад» рассказывает о беседе с военнопленным венгерским полковником Мольнаром. Мольнар: «Я видел, как жестко вы обращались с вашими собственными соотечественниками. У вас каждый, кто сдается в плен, даже если он тяжело ранен, считается изменником родины. Ведь ваша страна не подписала известную Конвенцию о военнопленных 1929 года. Действительно ли верно, что вы списали своих собственных пленных и считаете их всех без исключения изменниками? Отказавшись от подписи, вы не приняли обязательств и в отношении чужих военнопленных. Я и этого не понимаю». Попель: «Возникла пауза. Возможно, полковник ждал моих возражений. Но это были вопросы, на которые я сам еще не знал ответа». См. прим. 290 и 677.

275. Общая численность советских военнопленных с 22.6.1941 по 28.2.1945 гг. – 5 245 882 человека. См. Месячное сообщение о поступлении военнопленных – февраль. Отдел военного управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКХ, № II/1241/45, 22.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 2623. Даллин (Dallin A. Deutsche Herrschaft in Rußland. S. 422), Якобсен (Jacobsen H.-A. Kommissarbefehl. S. 197, 279) и Штрайт (Streit Ch. Keine Kameraden. S. 10, 105) без ссылки на источник говорят о более 5,7 млн военнопленных.

276. Hoffmann J. Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion. S. 725.

277. Имена и должности советских генералов, плененных, убитых и расстрелянных к октябрю 1941 г. Отдел иностранных армий Востока в Генеральном штабе ОКХ (на нем. яз.). // BA-MA H 3/152; Conquest R. The Great Terror. P. 489.

278. Приказ Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии № 270 о борьбе с трусами, дезертирами и паникерами, 16.8.1941 (обратный пер. с нем.). // BA-MA H 3/152.

279. Приказ войскам Ленинградского фронта № 0098, 5.10.1941 (обратный пер. с нем.). // Там же; Главная военная прокуратура (военный юрист I ранга Варской) – военному прокурору 54-й армии, № 08683, 15.12.1941. // BA-MA RW 2/v. 158.

280. Военнопленные. // Советская Военная Энциклопедия. Т. 2. С. 246; Rapport du Comité international de la Croix-Rouge. P. 420; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 438.

281. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 33, 395.

282. Поздняков В. Советская агентура в лагерях военнопленных; Пшеничный Г. Советская агентура в лагерях военнопленных. С. 158; Кромиади К. За землю, за волю. С. 35, 40–41.

283. Поздняков В. Советская агентура в лагерях военнопленных; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 396. В агитационном издании «Воин Красной Армии не сдается» (см. прим. 273) в качестве примера приводится случай, когда два красноармейца просто за то, что они находились в финском плену, были осуждены военным трибуналом к смерти как «изменники», «выродки» и «мерзкие душонки».

284. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 381, 396; Hoffmann J. Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion. S. 720; см. также: Ehrenburg I. Menschen – Jahre – Leben. Bd. 3. S. 225. «Тысячи советских солдат, имевших несчастье попасть в немецкий плен и чудом оставшихся в живых, после этого как изменники оказались в советских лагерях. И там их убивали, морили голодом, превращали в пыль». (Heller M., Nekrich A. Geschichte der Sowjetunion. Bd. 2. S. 131)

285. Минасян Н. Международные преступления Третьего рейха. С. 219.

286. Rapport du Comité international de la Croix-Rouge. P. 425.

287. Hoffmann J. Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion. S. 785.

288. ADAP. Serie D. Bd.6/1. № 173, S. 228.; Там же. Bd. 6/2. № 389. S. 510; Там же. Serie E. Bd.I. № 51. S. 90; Альбрехт – рейхсминистру иностранных дел, 1.8.1941 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Handakten Ritter. Bd. 29.

289. Rapport du Comité international de la Croix-Rouge. P. 430. Телеграмма Вышинского Международному комитету Красного Креста от 8.8.1941 г. В: Альбрехт – статс-секретарю и фон Ринтелену, 12.8.1941 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Handakten Ritter. Bd.29; Уведомление Вышинского болгарскому правительству от 8.8.1941 г. В: Беккерли в МИД. Телеграмма № 931 из Софии, 22.8.1941 (на нем. яз.). // Там же.

290. Jacobsen H.-A. Kommissarbefehl. S. 192; Messerschmidt M. Die Wehrmacht im NS-Staat. S. 412; Reinhardt K. Die Wende vor Moskau. S. 187; Streit Ch. Keine Kameraden, S. 225; Streim A. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener. S. 33; Ueberschär G. Kriegführung und Politik. S. 858. К каким неверным суждениям может привести незнание советских условий, показывает статья фрайбургского профессора Мартина, в которой утверждается, что советское правительство «отчаянно» пыталось побудить германскую сторону к признанию Гаагских конвенций о законах и обычаях войны. Если не была достигнута «договоренность об обращении с соответствующими военнопленными», то это было вызвано, якобы, исключительно отказом германской стороны, которая тем самым предопределила «и судьбу собственных, бесправных в России пленных». См.: Martin B. Der unbewältigte Krieg. Kampf an der Ostfront. // Badische Zeitung 5./6.12.1981. То, что дело тем самым ставится с ног на голову, видно уже из кн.: Rapport du Comité international de la Croix-Rouge. P. 419–453. См. также прим. 274 и 677, а также: Hoffmann J. Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion. S. 721. Вышеупомянутые авторы попросту совершают ошибку, принимая за чистую монету советскую ноту от 17.7.1941 г. без исследования конкретных обстоятельств и занимаясь только лишь германскими актами, которые хотя и дают представление о мнении германской стороны – впрочем, неоднозначном, – но ни в коей мере не о советской позиции. Имеющийся доказательный материал в действительности не оставляет ни малейших сомнений в неизменно враждебном отношении советского правительства к своим собственным военнопленным. Поэтому мнимые советские усилия по поводу «взаимности» в обращении с военнопленными оказываются фарсом. Указанным авторам придется ответить и на вопрос о том, насколько можно говорить, что советское правительство своей нотой от 17.7.1941 г. «присоединилось» к Гаагской конвенции о законах и обычаях войны от 18.10.1907 г., если оно лишь тремя неделями раньше, 29.6.1941 г., распорядилось о разжигании неограниченного партизанского движения, что находилось в вопиющем противоречии с однозначным текстом статей 1, 22 и 23 Гаагской конвенции. См.: Laun R. Die Haager Landkriegsordnung. S. 75, 83.

291. Zayas A. Die Wehrmacht-Untersuchungsstelle. S. 277.

292. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 438. Ann.10, против утверждения в кн. Jacobsen H.-A. Kommissarbefehl. S. 192.

293. Rapport du Comité international de la Croix-Rouge. P. 426; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 33.

294. ADAP. Serie D. Bd. 6/2. № 389. S. 510; Там же. Serie E. Bd. I. № 51. S. 90; № 106. S. 193.

295. Rapport du Comité international de la Croix-Rouge. P. 436, 440, 446, 448, 453.

296. Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 234; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 36.

297. См. также: Беседа у обер-квартирмейстера Дона в связи с присутствием в Ростове генерал-квартирмейстера 27.10.1942 г. // BA-MA RH 22/218.

298. Dallin A. Deutsche Herrschaft. S. 431; Hoffmann J. Deutsche und Kalmyken, S. 44; DerS. Die Ostlegionen. S. 81. В этой связи стоит упомянуть, что Гёте когда-то пытался оправдать расстрел сотен турецких военнопленных почитаемым им Наполеоном как «продуманное решение военного совета». См. Гёте – Эккерману, 7.4.1829. // Goethes Gespräche. Bd.4. Leipzig, 1910. S. 94.

299. Geschichte des Großen Vaterländischen KriegeS. Bd. 1. S. 422. Эта цифра отсутствует в советском оригинале: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 1. С. 359. Петухов К. Об издевательствах гитлеровцев над советскими военнопленными. // Военно-исторический журнал, 1978. № 10. С. 84.

300. Jacobsen H.-A. Kommissarbefehl. S. 297, 197; Streit Ch. Keine Kameraden, S. 10, 105; Streim M. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener. S. 244.

301. Сведения о наличиии советских военнопленных по состоянию на 1.5.1944 г. Отдел военнопленных. // BA-MA RH 2/v. 2623. Содержание этого документа приводится у Якобсена (Jacobsen H.-A. Kommissarbefehl. S. 279) как документ № 42 с искажающими смысл изменениями. См.: Hoffmann J. Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion. S. 730, Anm.71. Заместитель руководителя Центральной службы земельных управлений юстиции Штрейм (Streim A. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener. S. 244) понизил число советских военнопленных, павших жертвами актов насилия, намного преувеличенные в некоторых работах, до примерного уровня в 140 000. Но реальная численность с учетом всех факторов должна быть оценена еще значительно ниже.

302. Розенберг – Кейтелю, 28.2.1942. // Der Prozeß gegen die Hauptkriegsverbrecher. Bd. XXV. S. 157.

303. Канарис – Кейтелю, 15.9.1941. // Там же. Bd. XXXVI. S. 317. Bd. VII. S. 461; Bd. X. S. 624.

304. Высказывание генерал-фельдмаршала фон Бока, 9.11.1941 (на нем. яз.). // BA-MA N 22/10; Высказывание генерал-полковника Рюделя, 19.12.1941 (на нем. яз.). // BA-MA N 457/v. 17.

305. Hoffmann J. Die Ostlegionen. S. 83, 178.

306. Streit Ch. Keine Kameraden. S. 157.

307. Отчет о работе за период 1.–30.11.1941. Командующий тыловым районом группы армий «Центр», 8.12.1941 (на нем. яз.). // BA-MA RH 22/251; Заместитель генерального секретаря Финского Красного Креста Розен – полковнику Рошману, 7.12.1981. // Roschmann H. Gutachten. Beilage B zu Anlage 2.

308. Отчет о работе отдела квартирмейстера за декабрь 1941 г. Командующий тыловым районом группы армий «Север», 6.1.1942 (на нем. яз.). // BA-MA RH 22/271; Отчет о работе за период 1.-31.12.1941. Командующий тыловым районом группы армий «Центр», 6.1.1942 (на нем. яз.). // BA-MA RH 22/251; Hoffmann J. Die Ostlegionen. S. 84.

309. Отдел военного управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКХ, № II/2710/42, 7.3.1942; № II/11081/42, 16.3.1942 (на нем. яз.). // BA-MA RW 6/v. 276; Dallin A. Deutsche Herrschaft. S. 430, 432; Поздняков В. Советская агентура в лагерях военнопленных; Кромиади К. За землю, за волю. С. 43.

310. Deutschlands Rüstung im Zweiten Weltkrieg. S. 86.

311. Записка об обращении с советскими военнопленными. Отдел военного управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКХ, № II/4530/42, 13.4.1942 (на нем. яз.). // BA-MA RH 22/218.

312. «Генерал-квартирмейстер Генерального штаба ОКХ выпустил следующие директивы по проблеме военнопленных». Начальник охранных войск тылового района «Дон», отдел квартирмейстера (военнопленные), № 91/42 секретно, 24.11.1942 (на нем. яз.). // Там же.

313. Записка. Отдел военного управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКХ (квартирмейстер 5/военнопленные), № II/77 18/42 (на нем. яз.). // Там же.

314. Обеспечение раненых русских пленных и меры против эпидемий. Генерал-квартирмейстер Генерального штаба ОКХ (IVa/IV b), № I/17916/42, 7.7.1942 (на нем. яз.). // Там же.

315. Обеспечение советских военнопленных. Генерал-квартирмейстер Генерального штаба ОКХ, (IVa/III 2), № 50470/42, 24.10.1942 (на нем. яз.) // Там же.

316. Клич, № 13/14 (35/36), 5.4.1942.

317. Основополагающий приказ № 13. Начальник Генерального штаба ОКХ, № II/2310/43 секретно (на нем. яз.) // BA-MA 44065/5; Приказ № 13 Верховного Командования Германской Армии (на рус. яз.). // BA R 6/38 (листовка); Командование группы армий «Север», Ic/AO, № 1554/43 секретно (на нем. яз.) // BA-MA 64847.

318. Записка об обращении с перебежчиками. Генерал-квартирмейстер Генерального штаба ОКХ, 6.5.1943 (на нем. яз.) // BA-MA 64847.

319. Развертывание русских подразделений обслуживания. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/12024/43 секретно, только для командования, 20.4.1943 (на нем. яз.) // Там же.

320. Отдел иностранных армий Востока Генерального штаба ОКХ, № 1308/43 секретно, только для командования, 31.5.1943 (на нем. яз.) // Там же. (Операция «Серебряный просвет» была пропагандистской акцией 1943 г. с использованием имени генерала Власова.)

321. Кромиади К. За землю, за волю. С. 43–44; Результаты допроса. Протокол представителя МИД при командовании 4-й армии генконсула Шаттенфро, ноябрь 1941 г. (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Pol. XIII. Bd. 16; Допрос генерал-майора Сергея Огурцова, командира 49-го стрелкового корпуса в составе 6-й армии. Командование 17-й армии, Ic/AO (зондерфюрер фон Кученбах), 11.8.1941 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Pol. XIII. Bd. 12. Teil II; Допрос пленных 10 и 11 августа 1941 г. в Гайсине. Командование 17-й армии, Ic/AO (капитан Иртель фон Бренндорф), 11.8.1941 (на нем. яз.). // Там же; Допрос генерал-майора Павла Абранидзе, командира 72-й русской горнострелковой дивизии в составе 12-й армии. Командование 17-й армии, Ic/AO (зондерфюрер фон Кученбах), 14.8.1941 (на нем. яз.). // Там же; Донесение о допросе командира 102-й советской стрелковой дивизии генерал-майора Бессонова. Командование 2-й армии, Ic/AO, 28.8.1941 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Pol. XIII. Bd. 12. Teil I; Высказывания военнопленных советских командиров дивизии (на нем. яз.). // Представитель МИД при ОКХ фон Этцдорф – в МИД, № 1285/41, 30.9.1941 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Pol. XIII. Bd. 13; Поведение советских военнопленных генералов в офлаге XIII d. Начальник лагерей военнопленных XIII военного округа, Ib, № 13590/41, 30.10.1941 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Pol. XIII. Bd. 15.

322. Здесь и далее: Допрос генерал-лейтенанта Лукина Михаила Федоровича, командующего 19-й армией (в последнее время – командующего группой войск 32-й, 20-й, 24-й и 19-й армий). Группа армий «Центр», Ic/AO, 14.12.1941 (на нем. яз.) // BA R 6/77; Генерал-лейтенант Лукин о земельном вопросе. Группа армий «Центр», Ic/AO, 14.12.1941 (на нем. яз.) // Там же. М.Ф. Лукин. Некролог // Красная Звезда, 28.5.1970, подписали маршалы и генералы: Захаров, Буденный, Соколов, Павловский, Василевский, Еременко, Жуков, Конев, Кошевой, Тюленев, Курочкин, Шатилов, Голованов, Маресьев, Белобородов, Шмелев, Федоров, Сорокин; см. также: Лукин М.Ф. Мы не сдаемся, товарищ генерал! // BA-MA MSg 149/52.

323. См. прим. 6; Пшеничный. Советская агентура в лагерях военнопленных. С. 158.

324. Антибольшевистские настроения среди военнопленных советских офицеров. Представитель МИД при ОКХ фон Этцдорф – в МИД, № 2139/42, 17.9.1942 (на нем. яз.) // PA AA Bonn. Handakten Etzdorf. Bd. 24.

325. Донесение о допросе военнопленного генерал-майора Крупенникова, плененного 21.12.1942, до того – командующего 3-й гвардейской армией, 14.1.1943 (на нем. яз.) // BA-MA H 3/491; Допрос генерал-майора И.П. Крупенникова. Советник посольства Хильгер, 18.1.1943 (на нем. яз.) // PA AA Bonn. Handakten Etzdorf. Bd. 24. Д. Лелюшенко в книге «Москва – Сталинград – Берлин – Прага» (С. 134) называет генерал-майора И.П. Крупенникова начальником штаба 3-й гвардейской армии.

326. Допрос пленного командующего 6-й русской армией. Командование 17-й армии, Ic/AO, (майор Хёфс), 9.8.1941 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Handakten Etzdorf. Bd. 24; Отдел иностранных армий Востока (подотдел «Юг») Генерального штаба ОКХ, № 1432/41 (Кинцель), 12.8.1941 (на нем. яз.). // Там же; Куренев М. Как это было? С. 18; Поздняков В. Из опыта работы пропагандиста. С. 183.

327. Штаб восстановления «Харьков». Обер-квартирмейстер, 2-й квартирмейстер 4-й танковой армии, № 559/43 секретно, 4.6.1943 (на нем. яз.). // BA-MA 44065/5.

328. Поздняков В. Советская агентура в лагерях военнопленных.

329. Поздняков В. Из опыта работы пропагандиста. С. 185.

330. Офицер РОА Х. Власовские листовки и советские офицеры. // BA-MA MSg 149/3; Генерал Зверев. // Там же. MSg 149/2; см. также: Создание добровольческих формирований из военнопленных советских офицеров, 4.2.1942 (на нем. яз.). // ADAP, Serie E, Bd. I, № 202, S. 369.

331. Hoffmann J. Die Ostlegionen. S. 80.

332. Директива № 46 от 18.8.1942. // Hitlers Weisungen. S. 201.

333. Генерал восточных войск, организационный (II) отдел Генерального штаба ОКХ, № 5000/43 секретно, 29.4.1943 (на нем. яз.). // BA-MA 44065/5.

334. Война в тылу врага. С. 365.

335. Бычков Л. Партизанское движение в годы Великой Отечественной войны. С. 30.

336. Дивизии Народной Армии. // Воля Народа, № 6, 3.12.1944; Канцелярия генерал-лейтенанта А.А. Власова, полковник Кромиади. // Новое Слово, № 89 (679), 5.11.1944; Самарин. Памяти А.С. Казанцева. // BA-MA MSg 149/2.

337. Канцелярия начальника Штаба Вооруженных Сил Народов России. // Воля Народа, № 10, 16.12.1944; см. прим. 908.

338. От Президиума Комитета Освобождения Народов России. // Воля Народа, № 12/13, 23.12.1944. «Генерал добровольческих частей генерал Кёстринг сообщил мне о радостном отклике, который нашел Ваш манифест у добровольцев. Я с большой радостью приказал генералу добровольческих частей всеми средствами поддержать формирование русских вооруженных сил». Начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гудериан в телеграмме генерал-лейтенанту Власову. В: Приказы по пропаганде. Генерал добровольческих частей при ОКХ, 1/434/45, 13.1.1945 (на нем. яз.) // Архив автора.

339. Советские пленные присоединяются к Власову. // За Родину, № 2 (16), 7.1.1945.

340. Генерал кавалерии д-р Эрнст Кёстринг. Численность добровольцев (на нем. яз.). // Архив автора.

341. Кромиади К. За землю, за волю. С. 193–194.

342. Канцелярия генерал-лейтенанта А.А. Власова: Новое Слово, № 89 (679), 5.11.1944; Плющов-Власенко, Крылья свободы, С. 53–54.

343. Призыв добровольцев в армию Власова (РОА). 9-й отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба ОКЛ, № 679/45 секретно, 28.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RL 2 III/460.

344. Свинцов – Позднякову, 3.6.1973. // BA-MA MSg 149/58.

345. Сводки о поступлении военнопленных за полмесяца, 1.–15.12.1944, 16.-31.12.1944. Отдел военного управления генерал-квартирмейстера (Qu 4) при Генеральном штабе ОКХ, № II/1185/44, 27.12.1944, № II/159/45, 8.1.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 2623; Месячная сводка о поступлении военнопленных за январь-февраль. Отдел военного управления генерал-квартирмейстера (Qu 4) при Генеральном штабе ОКХ, № II/751/45, 10.2.1945, № II/1241/45, 22.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

346. Месячный отчет о следственном лагере, 3/45 за февраль 1945 г. Следственный лагерь особого назначения, № 583/45, 3.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA H 3/105.

347. Военный дневник № 3 139-го зенитного полка зенитной группы «Штуттгарт», 19.1.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RL 12/549.

348. Отчет пропагандиста РОА лейтенанта Агеенкова за период 1.-16.1.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RL 12/77; Отчет пропагандиста РОА лейтенанта Агеенкова (на нем. яз.). // Там же; Лейтенант РОА Агеенков. Отчет об отдельных подгруппах (на нем. яз.). // Там же; Призыв добровольцев в армию Власова (на нем. яз.). // Там же.

349. Отчет об инспекции советско-русских военнопленных в районе зенитной группы «Швейнфурт». Переводчик Мацанке в 21-ю зенитную дивизию, в русскую спецкомиссию, 13.1.1945 (на нем. яз.). // Там же; Переводчик Барц. 1-й отчет о проведении власовской акции, 11.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

350. Майор Ламмерер о зенитной групе в Швейнфурте, 30.1.1945 (на нем. яз.). // Там же; Пропаганда для восточного персонала люфтваффе. 21-я зенитная дивизия, II русская спецкомиссия (майор Балвин), № 77/45 секретно, 27.2.1945 (на нем. яз.). // Там же.

351. Власовская пропаганда среди нерусских. Отдел пропаганды вермахта (подотдел IV а) штаба ОКВ – в части пропаганды, 7.11.1944 (на нем. яз.). // BA NS 31/35; О принадлежности к туземным формированиям. Рейхсфюрер СС, Главное управление СС, отдел D – обер-фюреру д-ру Крёгеру, 20.11.1944 (на нем. яз.). // BA NS 31/41.

352. Штаб. // BA-MA MSg 149/52.

6. РОА на Одерском фронте

При создании Русской освободительной армии, по всей вероятности, имелось немецко-русское соглашение о том, чтобы как можно быстрее предоставить частям возможность проявить себя на Восточном фронте. Генерал Власов и армейский штаб исходили из того, что все три дивизии, по крайней мере, 1-я и 2-я дивизии, после их формирования будут совместно с казачьим кавалерийским корпусом и остальными частями армии объединены под командованием Власова и займут на Востоке самостоятельный участок фронта [353]. То, что планировалось в действительности, неясно, но до определенной степени вытекает из беседы постоянного представителя при Власове, оберфюрера СС д-ра Крёгера, с Гиммлером 8 января 1945 г. [354], в которой тот признал желательным, «чтобы новые дивизии создавались поэтапно и для начала две дивизии появились на фронте в полном составе и показали, что они могут сделать… Командование этими дивизиями должен получить генерал Власов… Было бы существенно после создания двух первых дивизий провести хорошо продуманную акцию». Во всяком случае большое значение придавалось пропагандистской подготовке фронтовых действий. Так, уже упоминалось, что было предусмотрено в массовом порядке разбросать с воздуха текст Пражского манифеста вместе с призывом к солдатам, офицерам и генералам Красной Армии присоединиться к борьбе на стороне Освободительной армии. Лишь после того, как РОА докажет свою боеспособность, было намечено ее расширение до 10 дивизий. В соответствии с этими представлениями, пока еще общего характера, командование германских Люфтваффе действительно еще рассчитывало в начале апреля 1945 г. на предстоящую вскоре наступательную операцию 1-й и 2-й дивизий РОА на Восточном фронте. Главное командование Люфтваффе вело подготовку к «тактическому и пропагандистскому» взаимодействию готовых к тому времени к бою авиационных сил РОА с наземными частями. С этой целью русские – 5-я истребительная эскадрилья и 8-я эскадрилья ночных бомбардировщиков, на время их действий получили независимость от наземной организации, и им были приданы специальные автомашины.

Тем временем условия, при которых было начато формирование Освободительной армии, стали в начале 1945 г. решительным образом меняться. После того как Красной Армии удалось опрокинуть германский Восточный фронт и продвинуться до Одера, больше не могло быть речи о спокойном развитии. К моменту, когда на фронт пришлось бросить последние немецкие резервы, временные соединения и даже необученные части армии резерва, когда из курсантов военных училищ приходилось создавать юнкерские полки, чтобы еще быть в состоянии противопоставить противнику хоть какую-то силу, взоры начали обращаться и на формируемые части РОА. Гитлер, и без того безразличный к глубоко политическому назначению Освободительной армии, резко выразил свое мнение, когда 27 января 1945 г. заявил по поводу 1-й дивизии РОА, что у нее существуют лишь две возможности: «либо она на что-то годна, либо нет». В первом случае ее следовало «рассматривать как регулярную дивизию», во втором было бы «идиотизмом» вооружать такое соединение, «если я не могу сформировать даже немецкую дивизию, поскольку у меня нет оружия. Я бы лучше сформировал немецкую дивизию и отдал ей все это оружие» [355]. В этой критической для дальнейшего развития Освободительного движения ситуации начальник кадрового управления СС, обергруппенфюрер СС и генерал войск СС Бергер выдвинул идею уже сейчас предоставить доказательство боеспособности русских солдат. Генералу Власову было нечего возразить против этого предложения, напротив, он стремился содействовать операции, которая бы в феврале 1945 г. послужила для Освободительного движения сильным импульсом и потому заслуживала особого внимания, даже имея лишь ограниченные масштабы.

По приказу Власова и генерал-майора Трухина полковник Сахаров сформировал из отобранных добровольцев батальона охраны, учебного лагеря Дабендорф и юнкерской роты ударную группу в составе 3 взводов во главе с лейтенантами Анихимовским, Малым и Высоцким [356]. Ее командиром стал Сахаров, его заместителем – капитан граф Ламсдорф. Свидетельством несломленного боевого духа солдат Власова явилось то, что подавляющее большинство батальона охраны и большое количество участников курсов в Дабендорфе, включая офицеров Красной Армии в роли простых солдат, тотчас добровольно заявили о готовности участвовать в этой первой фронтовой акции. Ударная группа Сахарова была вооружена штурмовыми винтовками, автоматами и фаустпатронами, и перед ее отправкой Власов простился с ней на учебном плацу юго-восточнее Берлина речью, в которой обратил внимание солдат на то, что от них будет зависеть дальнейшая судьба РОА. То, что роль запланированной фронтовой акции выходила за пределы чисто военного значения, было ясно и Гиммлеру, который теперь в качестве командующего группой армий «Висла» заботился о том, чтобы открыть путь ударной группе Сахарова. 6 февраля 1945 г. он известил командующего 9-й армией генерала пехоты Буссе о направлении «штабной охраны» генерала Власова, состоящей из «отборных бойцов», на участок дивизии «Дёбериц» [357]. Он приказал проинформировать командира 101-го армейского корпуса генерала артиллерии Берлина и командира дивизии полковника Хюбнера, что абсолютно необходимо принять русских «особенно хорошо и дружески» и вести с ними «очень умную политику». Так, они не должны были подчиняться никакому немецкому соединению, а выбор атакуемой цели и методов ведения боя должен был быть предоставлен им самим. Ничто не препятствовало пожеланиям Гиммлера, т. к. полковник Сахаров тотчас с готовностью согласился с предложением командира корпуса принять участие в наступлении для ликвидации чрезвычайно неприятного советского плацдарма между Вриценом и Гюстебизе [358]. Обсуждение операции в соответствующих немецких полковых и батальонных штабах прошло при полном взаимном согласии. Согласно боевому плану, ударная группа Сахарова должна была под покровом ночи подобраться к цели наступления – подготовленному советской 230-й стрелковой дивизией к обороне району вокруг населенных пунктов Нойлевин, Карлсбизе, Керстенбрух в 5.00 утра, ведя огонь из всех видов оружия, включая фаустпатроны, неожиданно ворваться в населенные пункты и затем по-русски призвать советских солдат прекратить сопротивление. Немецкому батальону при поддержке штурмовых орудий было поручено вломиться в брешь и смять оборону противника ударом во фланг.

Ход наступления 9 февраля 1945 г., на острие которого находилась ударная группа Сахарова, был чрезвычайно примечателен во многих отношениях. Во-первых, эта операция лишний раз продемонстрировала взаимную русско-немецкую симпатию, которая была заметна уже при контактах с немецкими командными органами, а также в «чрезвычайно дружеском» отношении к русским со стороны оставшегося в тылу гражданского населения. Лишь благодаря осмотрительности власовских солдат, которые своевременно вывели из строя замаскированную и готовую открыть огонь группу советских противотанковых пушек, наступающие немецкие подразделения не попали в кровавую баню. Очевидным было, во-вторых, и моральное превосходство русских над солдатами измотанных немецких подразделений, и вообще, согласно донесению офицера штаба туземных вспомогательным сил от 26 марта 1945 г., настроение русских добровольцев в группе армий «Висла» лишь в малой степени характеризуется как подавленное ввиду военной ситуации, а в основном – как уверенное, и части – как надежное [359]. Уже в ходе подготовки русским бросилось в глаза безучастное состояние немецких «горе-вояк». Лейтенант Высоцкий, став свидетелем, как немецкий офицер хотел заряженным пистолетом погнать своих людей вперед, подумал про себя: «Боже, до чего дошла немецкая армия!» Кроме того, куда подевались «немецкая точность и порядок», если батальон поддержки со штурмовыми орудиями появился на поле боя через час после установленного срока и еще долго после начала наступления не было связи с полковым штабом? Фактически власовские солдаты проложили немцам путь в Нойлевин. Когда в течение дня наступление левого фланга, несмотря на мощную артиллерийскую поддержку, захлебнулось, с согласия полковника Сахарова русские, страстно ожидаемые изнуренными и понесшими большие потери немцами, были вновь использованы в качестве кулака. Они проявляли свое превосходство добродушными насмешками: «Ну, фрицы, больше не справляетесь, приходится просить помощи?» Никто из немецких солдат больше не был готов идти вперед без солдат РОА, и даже штурмовые орудия укрылись за зданиями. «Это просто позор, – писал в своем дневнике 7 марта 1945 г. рейхсминистр д-р Геббельс, одновременно отметивший, что «войска генерала Власова дрались превосходно», – если в отчете офицеров этих частей констатируется, будто у них создалось впечатление, что немецкие солдаты устали, выдохлись и больше не хотят идти на врага. Они русским офицерам… прожужжали все уши вопросом: «Как у Советов обращаются с немецкими пленными [360]?»

Поведение русской боевой группы во время ее действий восточнее Врицена нашло единодушное признание. Уже на поле боя русскому командованию была спонтанно выражена благодарность немецких командиров. Командир корпуса генерал Берлин прибыл лично, чтобы вручить солдатам по поручению Гиммлера Железные кресты и другие награды. В результате боя командование 9-й армии смогло вечером 9 февраля 1945 г. доложить группе армий о занятии Нойлевина, южной части Карлсбизе и Керстенбруха после «ожесточенных штурмовых боев с врагом, который стойко и упорно держался в сильно укрепленных зданиях» [361] – один из очень немногих успехов в те критические дни и недели на фронте на подступах к Берлину. Кому принадлежала основная заслуга в этом, выявилось, когда группа армий «Висла» сочла нужным дополнительно донести Главному командованию сухопутных войск: «При занятии Нойлевина умелым ведением боя и замечательной храбростью отличилось подразделение Власовской армии». «Образцовая храбрость» и «превосходное ведение боя» у власовцев, сражавшихся 12 часов с «фанатичной самоотдачей и твердой верой в справедливость своего дела» и этим вызвавших «восторг своих немецких товарищей по оружию», стали и предметом обстоятельной оценки в печати [362]. Чрезвычайно воодушевлен был прежде всего Гиммлер, который через своего представителя в Ставке фюрера, группенфюрера СС и генерал-лейтенанта войск СС Фегелейна, в тот же день проинформировал об успешном исходе акции и Гитлера [363]. Тому, видимо, доставило мало радости узнать от рейхсфюрера СС, воплощения солдатской доблести «нордических мужчин», что именно столь презираемые им русские действовали «с огромным наступательным подъемом» и «частично увлекали вперед своим подъемом немецкие атакующие группы». Лишь для полноты приведем и советскую версию этой наступательной операции. В ударной группе Сахарова, которая состояла из отборных добровольцев, как узнает читатель, «почти открыто» говорили о переходе на сторону Красной Армии и о том, чтобы повернуть оружие против немцев и тем самым «искупить свою вину». После этого Сахаров якобы велел расстрелять майора Кесарева и капитана Подобеда – лиц, о существовании которых вообще нет сведений, а также 7 солдат. Когда группа день спустя вступила в бой с советскими танками, она-де была почти вся уничтожена «буквально за несколько минут» [364]. Комментарии излишни.

Генерал Власов, которого Гиммлер поздравил с успехом «этой бравой и храброй части» [365], доложил членам КОНР на заседании в Карлсбаде 27 февраля 1945 г. о первом столкновении подразделения Освободительной армии с частями Красной Армии. Своими словами он вызвал большое удовлетворение. Удача власовских солдат в мало благоприятных условиях была расценена как доказательство непоколебимого боевого духа и одновременно увязана с политической притягательностью РОА. И это не без оснований. Среди советских солдат имелась ощутимая готовность к солидарности со своими соотечественниками из Освободительной армии: красноармейцы не раз прекращали огонь в ответ на русские оклики, а некоторые из них еще на поле боя просили о приеме в РОА [366] – и это в момент, когда, как констатировал теперь Власов, Сталин считал вопрос о победе решенным.

Успех у Врицена вновь оживил мысль об использовании боевой мощи Освободительной армии, по мере готовности ее частей, для укрепления находившегося под угрозой Восточного фронта. «Я по ходу дела буду привлекать больше этих русских частей», – доложил Гиммлер Гитлеру 9 февраля 1945 г. В этих целях группе армий «Висла» были переданы из Мюнзингена 10-й и 11-й русские противотанковые дивизионы из состава 1-й дивизии РОА, а из Дёберица – 13-й и 14-й русские противотанковые дивизионы. Эти 4 противотанковые части были объединены в уже упоминавшуюся противотанковую бригаду «Р» («Россия», командир – видимо, подполковник Галкин) [367] и вместе с несколькими немецкими бригадами подчинены вновь созданной противотанковой дивизии «Висла». 12 апреля 1945 г. начальник штаба группы армий генерал-лейтенант Кинцель утвердил состав бригады и поставил ей боевую задачу на предстоящие оборонительные бои под Берлином [368]. Русская противотанковая бригада, вооруженная штурмовыми винтовками и фаустпатронами и оснащенная грузовиками, в соответствии с ней, была сосредоточена наготове в районе Альтландсберг-Вернойхен, восточнее Берлина, за позицией «Вотан» – второй оборонительной линией, проходившей между Эберсвальде и Фюрстенбергом параллельно Одеру [369], «для использования в особо опасных узловых пунктах». Незадолго до начала большого советского наступления бригада была передислоцирована во Фридланд, ближе к сосредоточенной здесь теперь 1-й дивизии РОА.

К переброшенным на Восточный фронт частям принадлежал и переведенный в РОА из стационарной 599-й русской бригады 1604-й гренадерский полк (рус.), в прошлом 714-й гренадерский полк (рус.), который в составе двух батальонов 24 февраля 1945 г. был передислоцирован из Дании в район действий группы армий «Висла». В полосе 3-й танковой армии, корпус «Одер», он был подчинен бригаде «Клоссек» и занял 10 марта 1945 г. под командованием полковника Сахарова фронтовой участок по обе стороны от Гарца [370]. В учебном военном лагере Креков под Штеттином [ныне Щецин, Польша. – Прим. пер.] начал срочно формироваться заново третий батальон, т. к. бывший 3-й батальон 714-го гренадерского полка был предоставлен в распоряжение 2-й дивизии РОА в Хойберге.

О проверке боем русского полка, принадлежавшего теперь к Власовской армии, на передней линии в течение последующих четырех недель имеются различные сведения. Согласно русским свидетельствам, он одним своим присутствием имел такую притягательную силу для противостоящих частей Красной Армии, что ежедневно к нему перебегали «десятки, если не сотни» красноармейцев и он в течение недели взял в плен «почти батальон» советских солдат [371]. Правда, эта версия не находит подтверждения, т. к. в группе армий «Висла» в течение всего марта 1945 г. было зарегистрировано лишь 410 военнопленных и 18 перебежчиков [372]. Однако, с другой стороны, сомнительным представляется и мнение, высказанное на совещании у командующего 9-й армией 1 апреля 1945 г., что «русская часть… характеризуется всеми как самая слабая» [373]. В ходе перегруппировки перед началом советского наступления группа армий с конца марта 1945 г. приняла меры [374], чтобы, наряду с румынским гренадерским полком войск СС севернее Шведта и венгерским батальоном севернее Гарца, снять с фронта и русский гренадерский полк, включив его в 1-ю дивизию РОА. Однако заместитель начальника оперативного отдела Генерального штаба сухопутных войск подполковник де Мезьер [375] 2 апреля 1945 г. передал настоятельное пожелание благожелательно настроенного к Власовскому движению как таковому начальника Генерального штаба генерала пехоты Кребса (в 1941 г., до начала войны с Советским Союзом, заместителя военного атташе в Москве): произвести, очевидно, запланированное в связи с этим изъятие крайне необходимого оружия осторожно и, во всяком случае, так, «чтобы были полностью учтены политические требования». 3 апреля 1945 г. подполковник штаба фон Гумбольдт получил от оперативного отдела сообщение, что вывод русских предусмотрен «на послезавтра» [376]. Еще 5 апреля, в предусмотренный день вывода, – и здесь проявился подлинный дух русских солдат – именно полк Сахарова, наряду со знаменитой 1-й дивизией морской пехоты, добыл ожидавшихся с огромным нетерпением пленных, от которых надеялись получить информацию о начале советского наступления [377]. А добыча хотя бы одного военнопленного в результате операции ударной группы представляла к этому моменту уже «величайшую трудность» [378]. И 3-я танковая армия теперь больше не возражала против того, чтобы оставить полку хотя бы половину его оружия. 9 апреля 1945 г. «1604-й гренадерский полк (рус.)» РОА был снят с фронта и со всем оружием включен в дивизию Буняченко после того, как кадровое управление СС и обер-квартирмейстер группы армий пообещали командованию 3-й танковой армии компенсировать потерянное оружие [379].

Не без напряжения протекала предписанная 2 марта 1945 г. передислокация 1-й дивизии РОА в район действий группы армий «Висла» на Восточном фронте. В русских свидетельствах до сих пор слышен отзвук недовольства этим «новым обманом» немцев, которые обещали сформировать, по меньшей мере, три дивизии и теперь, как считалось, повели первую боеспособную дивизию навстречу «бессмысленной и бесцельной гибели» [380]. Командир дивизии генерал-майор Буняченко выразил возражение и имел в руках основательный аргумент, ссылаясь на то, что его дивизией нельзя распоряжаться без согласия главнокомандующего РОА генерала Власова. Если следовать воспоминаниям командира 2-го полка подполковника Артемьева, то уже в Мюнзингене принимались секретные меры безопасности. Якобы был сформирован батальон с автоматическим оружием и противотанковыми средствами и на совещании командиров обсужден план отвода дивизии на юг, к швейцарской границе, чтобы там попытаться установить связь с союзниками. Развитие событий, видимо, не было столь драматичным, хотя и полковник штаба Герре говорит о «бурных» сценах с Буняченко в дни накануне отправки [381]. Власов, который был вызван из Карлсбада и 5 марта 1945 г. прибыл в Мюнзинген, во всяком случае, не одобрил негативную позицию Буняченко и нехотя, как пишет Кромиади, подтвердил приказ командующего армией резерва, т. к. он не хотел доводить дело до открытого разрыва и, очевидно, понимал, что у немцев «в полном смысле слова горела земля под ногами» [382]. Видимо – таково, во всяком случае, мнение Герре, – он предавался «надежде на удачу» своей 1-й дивизии и даже теперь вновь рассчитывал ускорить создание своих вооруженных сил благодаря формальной любезности.

Приказ о передислокации был отдан Гиммлером как командующим армией резерва, но не для того, чтобы, как подозревали русские, использовать дивизию как пушечное мясо для целей немцев, а, исходя из стесненной ситуации, после предварительной консультации с командиром штабов формирования и все еще с намерением поручить ей на поле боя лишь ограниченную задачу, при решении которой она стяжает настоящие «заслуги». В несколько двойственную ситуацию попал в связи с этим начальник штаба формирования полковник Герре, которого русские с полным правом считали своим другом. Возможно, действительно он, не желая того, дал толчок к использованию 1-й дивизии РОА на фронте. Но, во всяком случае, он настойчиво предупредил 21 февраля 1945 г. командование группы армий «Висла» против слишком раннего введения дивизии в действие и при этом обратил внимание не только на чисто военные, а в первую очередь на политические последствия возможной неудачи [383]. Передислокацию в тыловой район группы армий он считал целесообразной лишь после завершения обучения соединения, не ранее 15 марта 1945 г. Эту рекомендацию обошли и назначили дату передислокации на первые дни марта, когда материальное оснащение, включая с трудом добытые танки-истребители, было завершено. Однако заместитель начальника оперативного отдела подполковник де Мезьер настойчиво указывал группе армий, что русская дивизия для полной боевой готовности нуждается еще в дальнейшем обучении частей, а потому сначала не должна использоваться для «трудных задач», для «решающего тура». «Если попытка не удастся и дивизия будет задействована в неверном месте, – предупреждал он, – то я предвижу большую опасность и в пропагандистском отношении» [384]. 1-я дивизия РОА 6 марта 1945 г. походным порядком покинула лагерь Мюнзинген, через Донаувёрт – Нюрнберг была приведена в район Эрланген – Форххайм и здесь – под подозрительными взглядами русских – погружена в железнодорожные вагоны. 26 марта 1945 г. последний из 34 эшелонов благополучно добрался до группы армий «Висла» в Либерозе [385], в условиях последних недель войны и непрерывных воздушных налетов – заметное транспортное достижение, которое, видимо, произвело «сильное впечатление» и на генерал-майора Буняченко с русским дивизионным командованием [386].

Неоднократные военно-политические возражения против преждевременного и бесперспективного применения привели все же к тому, что командование группы армий намеревалось использовать дивизию до достижения боевой готовности лишь в качестве охранного гарнизона в тыловом районе 3-й танковой армии. В то время как оперативный отдел Генерального штаба сухопутных войск сначала планировал дислокацию в Шорфхайде, а затем в районе Пазевалька, прибывшие 12 марта 1945 г. первые транспортные эшелоны из-за переполненности Пазевалька были направлены группой армий в район Анклам – Фридланд [387]. К этому времени командующий 3-й танковой армией генерал танковых войск фон Мантейфель наметил план «решающего» наступления большими силами для уничтожения вражеских частей на подступах к Штеттину с целью, во-первых, обеспечить функционирование важной гидроэлектростанции в Пёлице и, во-вторых, позволить восстановить судоходство между Свинемюнде [ныне соответственно Полице и Свиноуйсьце, Польша. – Прим. пер.] и Штеттином. Командующий группой армий «Висла» хотел использовать в намеченной на 20 марта 1945 г. операции и вновь поступившую русскую дивизию, поручив ей задачу создать в результате наступления «опорный плацдарм» на восточном берегу Папенвассера, между Кёпицем и Степеницем [ныне соответственно Копице и Степница, Польша. – Прим. пер.] и обеспечить судоходство по Одеру на выходе в Штеттинскую бухту [388]. Однако от операции пришлось отказаться после того, как Гитлер 15 марта 1945 г. приказал 3-й танковой армии перейти к обороне. В связи с предстоящим советским наступлением все возможные силы, включая и только что поступившие части 1-й дивизии РОА, были оттянуты с фронта в низовьях Одера и переданы на юг, для укрепления фронтового участка 9-й армии на подступах к Берлину.

После этого решения Гитлера настала очередь командования 9-й армии нанести под девизом «Оборона Берлина» (план «FF», «Бумеранг») сильный превентивный удар по продвигающимся по восточному берегу Одера от Франкфурта к Кюстрину [ныне Костшин, Польша] вражеским силам 1-го Белорусского фронта Маршала Советского Союза Г. К. Жукова. Генерал пехоты Буссе запланировал неожиданно ударить по флангам советской 69-й армии, расширить Франкфуртский плацдарм к югу и востоку и, перемещаясь к северу, фланговым ударом смять вражеские резервы, особенно скопления артиллерии, до линии Зепциг – Гёриц [ныне Гужица, Польша], тем самым перевернуть вверх дном опасные плацдармы при Лебусе, Райтвайне и к югу от Кюстрина и лишить противника существенной предпосылки для наступления в направлении Берлина. В эти планы была включена и 1-я дивизия РОА, хотя Буссе вполне признавал ограниченные возможности использования последней «ввиду ее специфики» и потому поставил перед ней лишь второстепенную задачу [389]. По приказу о наступлении от 18 марта 1945 г. она должна была занять Треттинские высоты перед северным флангом немецкого плацдарма у Франкфурта и, опираясь на дивизию «Фюрербеглейт» и развернувшиеся на запад 25-ю танковую гренадерскую дивизию и гренадерскую дивизию «Фюрер», далеко продвинуться в долину Одера через Нойлебус. Армейское командование ожидало, что появление «земляков» из РОА, как при Нойлевине, окажет особое психологическое воздействие на противостоящий советский 61-й стрелковый корпус (134-я и 247-я стрелковые дивизии), и рассчитывало на сильное смятение среди советских солдат. Тщательно подготовленная операция «Оборона Берлина», которую командование 6-го воздушного флота должно было поддержать «всеми имеющимися в наличии» истребительными, бомбардировочными и штурмовыми подразделениями, стала осуществляться 27 марта 1945 г. лишь в ограниченной форме, без участия русской дивизии, и завершилась неудачей после продвижения на несколько километров.

После этих колебаний 1-я дивизия РОА по приказу командования группы армий была, в конечном итоге, стянута в учебный военный лагерь «Курмарк» со штаб-квартирой в Грос-Мукрове, чтобы сначала дать ей возможность завершить обучение своих частей [390]. Она тотчас взялась за сооружение тыловой оборонительной позиции на опушке леса Нойцелле, между Кизельвицем, Райхерскройцем и Лесковом, в 10 км западнее Одерского фронта, обращая при этом особое внимание на артиллерийскую подготовку, установление секторов обстрела для орудий и минометов, а также на противотанковую оборону [391]. Очень хорошие отношения сложились с немецкой 391-й охранной дивизией, которая в нескольких километрах к востоку обороняла Одерский рубеж. Русские командиры знакомились с особенностями своего фронтового участка, совместные русско-немецкие дозоры укрепляли чувство братства по оружию.

В то время как русские части готовились к обороне в лесах Нойцелле и Даммендорф, начальник германской команды связи майор Швеннингер установил связь с 9-й армией, которой они подчинялись в оперативном отношении, а также с группой армий, под руководством которой должно было осуществляться предстоящее участие в боевых действиях [392]. Уже при этом возникли некоторые принципиальные затруднения. Генерал-полковник Хейнрици, который 20 марта 1945 г. принял командование группой армий и для которого военные аспекты, разумеется, находились на первом плане, испытывал немалые сомнения, услышав, «что дивизия в одиночку (т. е. не в составе более крупного власовского соединения) при бесперспективной общей ситуации… не будет готова к безнадежной борьбе до печального конца». Он поручил майору Швеннингеру довести это в данной форме и до Гиммлера, инициатора идеи. Швеннингер обратился к обергруппенфюреру СС Бергеру, начальнику кадрового управления СС. И лишь когда тот еще раз обратил внимание командующего 9-й армией на политическую значимость успешных действий дивизии и лично дал соответствующие гарантии [393], командование армии смогло приступить к подготовке ее боевого использования.

Во фронтовой полосе 5-го горно-стрелкового корпуса СС, где находилась дивизия Буняченко, в начале апреля 1945 г. было два угрожающих, с точки зрения предстоящего советского наступления, плацдарма: созданный в феврале 1945 г. западнее Аурита, который простирался между Франкфуртом и Фюрстенбергом более чем на 12 километров в ширину и на 6 километров в глубину, а также существенно меньший к югу отсюда, между Фюрстенбергом и Нойцелле, так называемый 119-й укрепрайон советской 33-й армии [394]. «По зрелому размышлению», как сообщает Швеннингер, генерал Буссе и начальник штаба армии полковник штаба Гёльц предложили провести ограниченную операцию по ликвидации меньшего из этих плацдармов – «Эрленгоф» – к югу от Фюрстенберга. Лишь в этом месте, быть может, существовала возможность добиться видимого военного успеха, который бы имел обратное политическое воздействие и «мог быть использован и в пропагандистских целях». Наступление на хорошо укрепленный плацдарм к западу от Аурита, который удерживали 4 советские стрелковые дивизии (49-я, 222-я, 383-я, 323-я) и за который в течение недель велись тяжелые бои, представлялось заведомо бесперспективным.

В воспоминаниях непосредственно причастных полковых командиров, подполковника Архипова (1-й полк) и подполковника Артемьева (2-й полк), а также более отдаленных наблюдателей – бывшего начальника личной канцелярии Власова, полковника Кромиади, и бывшего адъютанта генерала Мальцева – старшего лейтенанта Плющова-Власенко, – резко критикуется боевое задание, выданное в конечном итоге на основе этого предложения. Во-первых, по их мнению, слишком раннее боевое использование 1-й дивизии РОА противоречило мнимым или подлинным немецким обещаниям – аргумент, представляющийся, правда, мало состоятельным, т. к. Власов 5 марта 1945 г. официально утвердил приказ о передислокации дивизии на Восточный фронт и тем самым одобрил ее фронтовое использование. А во-вторых, недоверие русских вовсю разгорелось из-за того, что, как они считали, дивизии была намеренно поручена невыполнимая задача с целью ее погубить [395]. Подполковник Архипов назвал «безумием» задание «отбросить красных между Франкфуртом и Фюрстенбергом на восточный берег Одера». И подполковник Артемьев считал наступление в этом месте «нелепостью» ввиду крайне неблагоприятных боевых условий и флангового огня с восточного берега Одера. Полковник Кромиади и старший лейтенант Плющов-Власенко указывают на то, что дивизии между Франкфуртом и Фюрстенбергом был намеренно выделен один из «тяжелейших участков фронта». Все свидетельства и основанные на них повествования Торвальда и Стеенберга, а также следующие им версии советских авторов Тишкова и Титова, совершенно упускают из вида, что наступательная операция 1-й дивизии РОА относилась вовсе не к большому плацдарму на подступах к Ауриту, к югу от Франкфурта, а к существенно меньшему плацдарму – «Эрленгофу», расположенному южнее Фюрстенберга, где Одер легко изгибается к западу и где, правда, тоже были трудные, но все же несколько более благоприятные условия, чем у Аурита [396].

Да и реакция русского дивизионного командования была не столь резкой, как это пытаются утверждать послевоенные сообщения. Генерал-майор Буняченко, который по понятным причинам был уже мало склонен к участию в боях на Восточном фронте, но все же выразил готовность выполнить боевое задание, поскольку его утвердил главнокомандующий. Власов, как и четыре недели назад, 8 апреля 1945 г. еще раз посетивший дивизию, несомненно, испытывал определенную раздвоенность. Ведь, с одной стороны, он мог ожидать, что если пойти навстречу немецким пожеланиям в вопросе фронтового использования, то это поможет и ускорит создание других дивизий и прочих войсковых частей РОА. С другой стороны, нужно было по возможности избежать угрозы этой единственной крупной боеспособной части. При этих обстоятельствах Власов мог согласиться на использование 1-й дивизии на фронте лишь при наличии гарантии, что это в как можно более щадящих условиях и с небольшими потерями приведет к быстрому успеху [397]. Это было тем более актуально, что на последнем заседании КОНР 28 марта 1945 г. в Карлсбаде было решено стянуть все части Русской освободительной армии в одном месте на австрийско-богемской территории. И 15-й казачий кавалерийский корпус высказался недавно за присоединение к Освободительному движению и направил к Власову в качестве своего представителя генерал-майора Кононова. После обстоятельных совещаний с командующим группой армий генерал-полковником Хейнрици [398] в его ставке Биркенхайн под Пренцлау и с командующим 9-й армией генералом пехоты Буссе в армейской ставке Заров у озера Шармютцельзе, Власов, в конечном итоге, отбросил все сомнения и санкционировал наступательную операцию, хотя и не с легким сердцем. Он лично приказал генералу Буняченко последовать теперь указаниям командующего 9-й армией [399]. Перед полковыми командирами 1-й дивизии он обосновал свое решение политическими соображениями. В этой связи еще раз проявилась и вера в силу воздействия Освободительной армии, т. к. он, как сообщается, сказал: «Война на Востоке будет выиграна, если 1-й русской дивизии удастся отбросить Советы хотя бы на 5 километров» [400]. Во всяком случае, Власов в своей речи призвал солдат 1-й дивизии быть стойкими и храбро сражаться за Родину.

После прояснения предварительных вопросов, при разработке плана наступления, между командованием армии и дивизии сложилось сотрудничество, начисто опровергающее позднейшие утверждения о «крупном разговоре» и о продолжавшемся недоверии русских. Буняченко и его начальник штаба подполковник Николаев нашли у генерала Буссе и начальника штаба полковника Гёльца «явное понимание особенностей данного случая» и уважение «по всей форме» к себе как к союзникам [401]. Как свидетельствует майор Швеннингер, в результате этой позиции командование дивизии проявило отзывчивость в отношении немецких пожеланий и распоряжений и стремление «и со своей стороны сохранить предпосылки для продолжения этого хорошего сотрудничества». И переводчик, предоставленный германской командой связи, констатировал в беседах между немецким командующим армией и русским командиром дивизии «почти смехотворное совпадение взглядов в тактическом отношении… Получалось так, что как немецкий, так и русский генерал, опережая его, не раз угадывали мысли друг друга, в то время как он еще был занят формулированием частично очень сложного для него перевода».

Хотя имевший около 4 км в ширину и максимум 2 км в глубину плацдарм «Эрленгоф» представлял собой вполне подходящий объект для атаки, с другой стороны, не могло быть сомнения в том, что 1-й дивизии РОА была поставлена сложная задача. У личного состава советского 119-го укреп-района, состоявшего из «молодых, хорошо обученных призывников», было в запасе два месяца, чтобы превратить плацдарм в неуязвимую извне систему позиций, защищенную огромными минными полями и проволочными заграждениями [402]. К этому добавлялась возможность воздействия «чрезвычайно большого количества тяжелых орудий поддержки» с более высокого восточного берега Одера. То, что любая попытка подавить плацдарм вызвала бы «жесточайшее вражеское сопротивление» ввиду «превосходства врага, особенно в тяжелом вооружении», доказала неудача наступления 1233-го фанен-юнкерского полка, созданного из выпускников Потсдамского военного училища, под командованием подполковника фон Нотца, которому удалось лишь блокировать плацдарм, но не уничтожить его. Генерал-майор Буняченко в этих обстоятельствах считал возможным успех наступления только при достаточной артиллерийской и авиационной поддержке. Он требовал «ураганной огневой подготовки» с использованием 28 тысяч снарядов – попросту завышенное требование ввиду недостатка боеприпасов в этой фазе войны [403]. Он поставил также условием не задействовать в наступлении немецкие части; возможный успех должен был принадлежать одной РОА. Однако, к немалому удивлению некоторых немецких командиров, эти условия были приняты без изменений. «Полное количество артиллерийских боеприпасов» было затем не только обещано, но и реально выделено. Генерал Буссе и командование 9-й армии действительно обеспечили русским «наилучшую поддержку, которую тогда армия была в состоянии дать»; было обещано и использование авиации. По воспоминаниям начальника германской команды связи майора Швеннингера, «консультации, обеспечение и артиллерийская поддержка» наступления со стороны немецких командных инстанций были «очень хорошими» или, как говорится в другом месте, «образцовыми» [404]. В целом подготовка и ход наступления русской дивизии на советский плацдарм «Эрленгоф» позволяют ясно увидеть, что, вопреки утверждениям полковых командиров Архипова и Артемьева [405], с немецкой стороны действительно ничто не было упущено, чтобы помочь РОА добиться успеха.

Тактические детали операции с учетом местных условий были основательно обговорены генерал-майором Буняченко с командиром немецкого фанен-юнкерского полка на выдвинутом командном пункте одного из батальонов. Подполковник фон Нотц, давший офицерам дивизионного штаба и полковым командирам «обильный завтрак», беспокоился о методах командования русских. Но Буняченко, который объяснил ему, что в результате преследований по политическим мотивам на своей родине и лживости тамошнего режима стал ожесточенным противником сталинизма, произвел на него впечатление энергичного способного военачальника [406]. Исходя из опыта предыдущего месяца, теперь отказались от фронтального наступления с запада через плоскую и частично затопленную луговую местность. Вместо этого план наступления предусматривал узконаправленный приступ. Так, по одной глубоко эшелонированной полковой группе, усиленной саперными частями, а на севере и отдельными танками батальона разведки, должны были одновременно прорвать северный и южный фланги противника и смять плацдарм с обеих сторон, при необходимости с помощью подтягивания свежих сил. 1233-му фанен-юнкерскому полку (391-я охранная дивизия), не участвующему в самом наступлении, было поручено поддержать продвижение русских, имитируя собственные наступательные намерения и сковывая противника, и в случае успеха сменить русские полки на территории захваченного плацдарма. Помимо русского артиллерийского полка во главе с подполковником Жуковским и так называемой «соседской помощи», в наступлении, названном «Операция «Апрельская погода», должны были участвовать и другие артиллерийские силы» – так, мортирная батарея, батарея реактивных установок, 3-й дивизион 32-го артиллерийского полка СС и два тяжелых зенитных дивизиона – стало быть, сильная концентрация артиллерии на узком пространстве. Начало «Операции «Апрельская погода» было назначено на 13 апреля 1945 г. 12 апреля начальник штаба 9-й армии полковник Гёльц поставил в известность о плане наступления группу армий и оперативный отдел Генерального штаба сухопутных войск [407]. В поздние вечерние часы 12 апреля русские части заняли свои исходные позиции, стала осторожно подключаться артиллерия, занявшая позиции на возвышенности к западу от Одера. В эту ночь пароль для русских и немецких солдат перед плацдармом «Эрленгоф» звучал «Хайль Власов».

В установленный срок, 13 апреля 1945 г., в 4.45, за полчаса до начала наступления, русская и немецкая артиллерия нанесли сильный огневой удар по противнику. На советские позиции на плацдарме, а также паромы и переправы, посыпался настоящий «град снарядов». Эта огневая подготовка была, по высказываниям наблюдателей, «чрезвычайно впечатляющей». Подполковник фон Нотц сообщает, что он в последний раз за Вторую мировую войну видел столь мощный огонь артиллерии с немецкой стороны. После того как огонь был перенесен вперед и собственная артиллерия начала обстреливать позиции вражеских батарей, пути подхода и тому подобные цели на восточном берегу Одера, согласно плану, перешли в наступление: с севера – усиленный 2-й полк во главе с подполковником Артемьевым, а с юга – усиленный 3-й полк во главе с подполковником Александровым-Рыбцовым. Дивизионный штаб и германская команда связи еще ночью перенесли свой командный пункт на возвышенность у берега Одера и наблюдали за операцией через стереотрубу. У русских и немцев были в равной мере «большие надежды» [408]. Майор Швеннингер вспоминает о своем ясном чувстве, что от исхода «Операции «Апрельская погода», где русские солдаты под русским командованием сражались с солдатами Красной Армии, «зависит дальнейшая судьба власовской акции и тем самым одновременно решается существенный для Германии вопрос». И генерал-майор Буняченко, который, в конечном итоге, приложил все свои силы для успеха наступления и «боролся за любую поддержку», был, как свидетельствует Швеннингер, «очень сосредоточен и абсолютно радостно взволнован», когда поступили первые сведения об успехах и условленные сигнальные ракеты несколько раз возвестили о необходимости дальнейшего перенесения огня вперед [409].

Уже с первого броска полкам РОА как на севере, так и на юге удалось прорвать советскую оборону. К 8.00 был занят ряд бункеров и очагов сопротивления противника и достигнут выигрыш территории в 500 метров. В перехваченных радиопереговорах врага говорилось об «уничтожающем» эффекте огневой подготовки и о серьезном положении на плацдарме [410]. Утреннее донесение группы армий в ОКХ также говорило о планомерном ходе «Операции «Апрельская погода», но одновременно и об усилении к данному моменту сопротивления противника и сильном минометном огне по наблюдательным позициям собственной артиллерии [411]. Чтобы подавить фланговый артиллерийский огонь с восточного берега Одера, еще в течение утра была начата обещанная «авиационная поддержка». Путь русским гренадерам и саперам попытались проложить 26 штурмовиков 4-й авиадивизии и самолеты ВВС РОА, узнаваемые по голубым Андреевским крестам, – лишь «слабые части», как докладывал армии авиационный офицер связи [412], но все же 1/10 авиационных сил, задействованных в этот день на всем Восточном фронте. Суточные донесения 9-й армии группе армий и группы армий в ОКХ от 13 апреля тоже подчеркивают, что «собственная артиллерия» и «летные части 4-й авиадивизии» поддержали наступление «600-й п. д. (русской)… эффективно… с хорошим результатом (согласно штабу квартирмейстера, большие потери)» [413]. Но после первоначальных успехов оба полка залегли под фланговым огнем врага перед советскими полевыми укреплениями и «мощными проволочными заграждениями», о которых предупреждали уже немецкие командиры. Не удалась и вторая попытка наступления северной полковой группы во главе с подполковником Артемьевым. Лишь теперь между русскими и немцами вскрылись принципиальные расхождения во мнениях.

Генерал Буняченко, как упоминалось, сначала неохотно, а затем с полной отдачей посвятил себя планированию и подготовке наступления на плацдарм «Эрленгоф» и, видимо, надеялся «пробиться». Но когда продвижение вперед замедлилось и полки, в конечном итоге, застряли, «его настроение изменилось». С этого часа он хотел только прервать операцию, вывести дивизию из боя и осложнений, чтобы избежать угрожающего рокового конца на Одере. При отражении многократно повторявшихся попыток немцев «задействовать полностью вооруженную и укомплектованную дивизию для укрепления всюду шатающегося и осыпающегося фронта», теперь вполне проявились лидерские качества Буняченко. С помощью ума, твердости и природной, хитрости он сумел увести части с фронта и направить 20 тысяч своих солдат, вопреки всем немецким требованиям и угрозам, в Богемию, для соединения с остальными частями Освободительной армии. Методы, которые он использовал, чтобы обойти открытый отказ от исполнения приказа, были при этом, по немецким оценкам, «многообразными, интересными и зачастую типично русскими» – так, он, например, предпочитал использовать нехитрую отговорку, а не признавать неудобную истину [414]. Но то, что он сумел настоять на своем и походным маршем за несколько сот километров, наконец, добраться с 1-й дивизией РОА до Праги, представляло собой в сложных условиях последних недель войны настоящее мастерское достижение. И бывший командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Шёрнер с похвалой высказался после войны об этом достижении и о патриотизме этого некогда столь непокорного русского генерала.

Командиры обеих полковых групп, подполковник Артемьев и подполковник Александров-Рыбцов, 13 апреля 1945 г. между 8.00 и 10.00 убедились в невозможности продолжать наступление. По их донесениям генерал-майор Буняченко приказал отвести части на исходную позицию, чтобы вывести их из-под уничтожающего флангового огня противника. Очевидно, этот отход был местами беспорядочным, т. к. подполковник фон Нотц, следовавший за русскими штурмовыми частями в качестве наблюдателя, нашел на местности определенное количество разбросанного оружия, пулеметов, огнеметов, автоматов, которые принадлежали атакующим [415]. Дивизия, правда, получила теперь разрешение вернуться в прежнее расположение, но отдельные части, особенно артиллерия, должны были по приказу 9-й армии оставаться на позициях перед плацдармом для подкрепления немецких сил. Генерал-майор Буняченко, который ничего так не опасался, как расчленения своих частей, тотчас высказал возражение, сославшись на то, что получил от Власова приказ произвести лишь одно наступление. Он попросил начальника германской команды связи похлопотать о срочной отмене немецкого приказа и о разрешении на немедленный марш всей дивизии в Богемию [416]. В то время как майор Швеннингер по его поручению обратился за этим к начальнику штаба армии, генерал-майор Буняченко уже приказал от себя лично частям, еще находившимся на позициях, а также артиллерийскому полку отойти в район у Грос-Мукрова, правда, сообщив предварительно о своем решении соседним немецким подразделениям, которые не понимали, что происходит [417].

Этот метод действий – отказ от выполнения приказа перед лицом врага – видимо, произвел на генерала Буссе и полковника Гёльца глубокое впечатление, тем более, что Буняченко под разными предлогами отказался лично появиться в Ставке, чтобы оправдать себя. Сначала Буссе еще думал направить русских на фронт южнее Фюрстенберга, чтобы взамен получить немецкую дивизию для укрепления опасного участка 101-го армейского корпуса. Теперь он счел за лучшее снова избавиться от этой трудной дивизии, по возможности, еще до начала советского наступления. Гёльц в тот же вечер направил соответствующее предложение знакомому ему подполковнику де Мезьеру из оперативного отдела. Когда и начальнику Генерального штаба сухопутных войск, который связался по телефону с начальником штаба группы армий, сообщили, «что в связи с несостоятельностью при сегодняшнем наступлении и имеющимися донесениями о недисциплинированности дивизии предлагается ее разоружить и передислоцировать в другой район», ОКХ еще в вечерние часы 13 апреля 1945 г. отдало приказ о марше к югу, сначала в район севернее Котбуса [418].

В связи с наступлением 1-й дивизии РОА на плацдарм «Эрленгоф», с немецкой стороны – одним из последних наступлений на всем Восточном фронте перед концом войны, необходимо отметить два существенных момента. Во-первых, оно готовилось совместно немцами и русскими и проводилось русскими при максимально возможной тогда поддержке со стороны немцев – в тот поздний час войны это был пример практической реализации идеи немецко-русского братства по оружию. Во-вторых, солдаты Русской освободительной армии под русским командованием даже в последние дни войны вступили в вооруженную борьбу против советской системы. При этом они дрались храбро. Даже советский автор Тишков не мог не признать, что «власовские части сражались с упрямством, которое придает людям отчаяние. Тем самым и Власов несет часть вины за потери Советской армии в Берлинской операции» [419]. Советские защитники плацдарма действительно понесли «большие потери», но и жертвы наступавших власовских солдат убитыми и ранеными, с учетом многочасовой продолжительности боя, единодушно характеризуются как «значительные» [420]. Подполковник фон Нотц, проникший на плацдарм с юга, сообщает, что видел «там много убитых с обеих сторон».

Когда 1-я дивизия РОА в марте 1945 г. прибыла на Одерский фронт, генерал-майор Буняченко счел нужным снять с занимаемых постов начальника отдела пропаганды дивизионного штаба капитана Нарейкиса и его помощника старшего лейтенанта Апрельского и заменить их майором Боженко [421]. Причиной этого явилось то, что оба офицера высказывались против участия в боях на Одере. Тем временем данный случай не позволяет делать выводов о подлинном настроении и готовности воевать в этом первом крупном соединении РОА. «В течение трех недель, когда дивизия находилась в 12 км от передней линии фронта, – утверждал позднее подполковник Артемьев, – в процессе боя и в особенно в напряженный период конфликта с немцами, когда с их стороны можно было ожидать самых жестких и крайних контрмер, ни один солдат русской дивизии не перешел на сторону советских войск, для чего в тогдашних условиях существовали все возможности. В тот период каждый предпочитал лучше погибнуть, чем перебежать к большевикам» [422]. Мнимая «недисциплинированность», о которой доложили начальнику Генерального штаба сухопутных войск вечером 13 апреля 1945 г. из группы армий, была лишь неточным выражением того, что генерал-майор Буняченко теперь кичился статусом союзника и противился следованию приказам, которые в результате должны были привести к разгрому его войск. А что касается мнимой несостоятельности 1-й дивизии РОА, то следует напомнить о том, что и немецким войскам в «очень тяжелых», «очень кровавых» боях лишь с большим трудом удалось воспрепятствовать расширению плацдарма «Эрленгоф». Кроме того, расположение на местности цели наступления с очень узкими подходами не дало дивизии возможности развернуться во всю свою силу. Штаб оперативного руководства ОКВ рассудил совершенно правильно, когда утверждал в дневнике военных действий за 14 апреля 1945 г., что атаки «русских сил, использованных на нашей стороне», хотя и не удались, но все же показали, «что те готовы к наступлению» [423].

Примечания

353. См. также: Швеннингер – Стеенбергу, 18.5.1966 (пер. с нем.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

354. См. прим. 29.

355. Вечерняя сводка за 23 марта 1945 г. См. Hitlers Lagebesprechungen. S. 939.

356. Высоцкий. Бой на Одере. // Архив автора. Дальнейшие подробности – по сообщению лейтенанта Владимира Николаевича Азара в кн. Ауски С. Предательство и измена. С. 62.

357. Телефонный разговор командующего группой армий «Висла» с командующим 9-й армией генералом Буссе, 6.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/3.

358. Карта обстановки на 19.2.1945. Приложение для командования 9-й армии, Ia, № 1153/45 секретно, только для командования, 19.2.1945 (пер. с нем.). // BA-MA. RH 19 XV/19.

359. Заключение по рапортам о положении дел. Штаб-офицер туземных вспомогательных сил, 26.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/8.

360. Goebbels J. Tagebücher 1945. S. 139.

361. Командование 9-й армии в группу армий «Висла». Дневная сводка, 9.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/ 4; Группа армий «Висла» – в ОКХ. Дополнение к дневной сводке, 9.2.1945 (на нем. яз.). // Там же.

362. Добровольцы генерала Власова на Восточном фронте. // За Родину, № 10 (24), 15.2.1945.

363. Рейхсфюрер СС – обергруппенфюреру СС Фегелейну для передачи фюреру, 9.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/4.

364. Ков К. Бизнес Сахарова – преступления.

365. Гиммлер – генералу Власову, 11.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/4; то же: За Родину, № 10 (24), 15.2.1945.

366. См. прим. 356.

367. Ханзен В. Служебные заметки, 3.4.1945, С. 202, 6.4.1945, С. 204, 8.4.1945, С. 206, 9.4.1945, С. 207 (на нем. яз.). // Архив автора.

368. Применение противотанковой дивизии. Командование группы армий «Висла», начальник штаба, № 5423/45 секретно, 10.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/9.

369. Положение группы армий «Висла», Ia, № 5640/45 секретно, только для командования, 15.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/16K.

370. Командование группы армий «Висла» в ОКХ. Дневная сводка, Ia, № 2713/45 секретно, 7.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/7; Командование 3-й танковой армии в группу армий «Висла». Дневная сводка, 10.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

371. Fischer G. Soviet Opposition to Stalin. P. 211; Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 307.

372. Военнопленные, захваченные и уничтоженные танки – орудия – оружие, 1.3.1945-31.3.1945. Отдел иностранных армий Востока Генерального штаба ОКХ, Ost (I) (на нем. яз.). // BA-MA. H 3/105.

373. Заметки, 1.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/9.

374. Командование группы армий «Висла», начальник штаба, Ia, № 48 48/45 секретно, только для командования, 30.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/8.

375. Обращение подполковника де Мезьера, заметки для Ia, 2.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/9.

376. Телефонный разговор полковника Айсмана с подполковником Гумбольдтом, 3.4.1945 (на нем. яз.). // Там же.

377. Командование 3-й танковой армии в группу армий «Висла». Дневная сводка, 5.4.1945 (на нем. яз.). // Там же.

378. Notz F.-W. Einbringen von Gefangenen. S. 110.

379. Записка о возмещении воружения для 1604-го гренадерского полка (русС.), 7.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/9; Командование группы армий «Висла» в ОКХ. Дневная сводка, Ia, № 5364/45 секретно, 9.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/6.

380. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 6–7. // Архив автора; Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 96. // Там же; Кромиади К. За землю, за волю. С. 206.

381. Герре Х. Формирование власовских дивизий. С. 24 (на нем. яз.). // IfZ.

382. Крёгер – Стеенбергу, 6.5.1967 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Кромиади К. За землю, за волю. С. 207.

383. Применение 1-й русской добровольческой дивизии. Сообщение о рапорте полковника Герре. Штаб генерала добровольческих частей, 21.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/6.

384. Обращение подполковника де Мезьера, 2.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/7; Телефонный разговор подполковника де Мезьера с полковником Айсманом, 16.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/8.

385. Группа армий «Висла» в ОКХ. Дневная сводка, Ia, № 4627/45 секретно, 26.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/8.

386. Швеннингер Г. Отчет. С. 7 (на нем. яз.). // IfZ.

387. Командование 3-й танковой армии в группу армий «Висла». Дневная сводка, 12.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 19 XV/7; Телефонный разговор полковника Людендорфа с полковником Айсманом, 13.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

388. Проведение атаки на штеттинский плацдарм. Командование 3-й танковой армии, Ia, № 1800/45 секретно, только для командования, 14.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/1; Командование группы армий «Висла», Ia, № 49/45 секретно, только для командования и начальников штабов, 15.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

389. Планирование операции «Оборона Берлина», 16.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/19; Приказ на подготовку и проведение атаки с франкфуртского плацдарма. Командование 9-й армии, Ia, № 014/45 секретно, только для командования и начальников штабов, 18.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/8; Временная диаграмма «FF». Командование 9-й армии, Ia, № 015/45 секретно, только для командования и начальников штабов, 19.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

390. Директива на подготовку оборонительного сражения на нижнем Одере. Командование группы армий «Висла», Ia, № 54/45 секретно, только для командования и начальников штабов, 17.3.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/8; Доставка 600 п. д. (рус.). Командование группы армий «Висла», начальник штаба, Ia, № 4132/45 секретно, только для командования, 18.3.1945 (на нем. яз.). // Там же.

391. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 12. // Архив автора; Архипов А. Воспоминания. С. 15. // Там же.

392. Швеннингер Г. Отчет. С. 7 (на нем. яз.). // IfZ; Швеннингер – Стеенбергу, 18.5.1966 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

393. Бергер – Стеенбергу, 11.12.1966 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

394. См. прим. 369; Приложение для командования 9-й армии, Ia, № 1153/45 секретно, только для командования, 19.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA RH 19 XV/9.

395. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 16. // Архив автора; Архипов А. Воспоминания. С. 17. // Там же; Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 96. // Там же; Кромиади К. За землю, за волю. С. 207.

396. См.: Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 256; Ауски С. Предательство и измена. С. 2.

397. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 107. // Архив автора.

398. Хейнрици – Стеенбергу, 11.9.1966 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

399. Крёгер – Стеенбергу, 7.12.1966, 28.12.1966 (на нем. яз.). // Там же.

400. Кейлинг З. Армия Власова. С. 13 (на нем. яз.). // Архив автора.

401. Швеннингер Г. Дополнения. С. 4 (на нем. яз.). // IfZ; Fischer G. Soviet Opposition to Stalin. P.100.

402. Нотц Ф.-В. Отчет об атаке 1-й власовской дивизии. С. 3 (на нем. яз.). // Архив автора.

403. Там же. С. 2.

404. Швеннингер Г. Отчет. С. 7 (на нем. яз.). // IfZ.

405. Архипов А. Воспоминания. С. 17. // Архив автора; Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 16, 18. // Там же.

406. Нотц Ф.-В. Отчет об атаке 1-й власовской дивизии. С. 2 (на нем. яз.). // Архив автора.

407. Атака с целью уничтожения вражеского плацдарма южнее Фюрстенберга. Командование 9-й армии в группу армий «Висла», Ia, № 2749/45 секретно, только для командования, 12.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/9.

408. Швеннингер Г. Отчет. С. 9 (на нем. яз.). // IfZ.

409. Швеннингер Г. Дополнения. С. 7 (на нем. яз.). // IfZ.

410. Нотц Ф.-В. Отчет об атаке 1-й власовской дивизии. С. 2 (на нем. яз.). // Архив автора.

411. Группа армий «Висла» – в ОКХ. Утренняя сводка, 13.4.1945, 8.10 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/9.

412. Вечернее донесение офицера связи ВВС, 13.4.1945 (на нем. яз.). // Там же.

413. Командование 9-й армии – в группу армий «Висла». Дневная сводка, 13.4.1945 (на нем. яз.). // Там же; Командование группы армий «Висла», начальник штаба, Ia, № 5584/45 секретно, 13.4.1945 (на нем. яз.). // Там же.

414. Швеннингер Г. Отчет. С. 14 (на нем. яз.). // IfZ.

415. Нотц Ф.-В. Отчет об атаке 1-й власовской дивизии. С. 2 (на нем. яз.). // Архив автора.

416. Швеннингер Г. Отчет. С. 11 (на нем. яз.). // IfZ.

417. Артемьев. В. История Первой Русской Дивизии, С. 18–19, Архив авт.

418. Телефонный разговор начальника Генерального штаба ОКХ с начальником штаба группы армий «Висла», 13.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/9; Группа армий «Висла» – в ОКХ. Дневная сводка, Ia, № 5700/45 секретно, 15.4.1945 (на нем. яз.). // Там же.

419. Тишков А. Предатель перед советским судом. С. 89.

420. Швеннингер Г. Отчет. С. 10 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 7 (на нем. яз.). // IfZ; Notz F.-W. Einbringen von Gefangenen. S. 112.

421. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 364; Письмо Михаилу Степановичу, 8.11.1951. // BA-MA. MSg 149/29. О личности майора (капитана) Б.А. Нарейкиса, настроенного неизменно антибольшевистски и в послевоенный период и принявшего теперь псевдоним Яковлев, см.: Быв. начальник Командного отдела Штаба ВС КОНР, полковник Поздняков В. Справка, 17.1.1950. // Там же.

422. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 20. // Архив автора; Нерянин-Алдан А. Русское Освободительное Движение и Русская Освободительная Армия. С. 16–17. // BA-MA. MSg 149/60.

423. KTB/OKW, Bd IV/2, Lagebuch 14.4.1945, S. 1240.

7. Поход в Богемию

Едва 1-я дивизия перешла из подчинения группы армий «Висла» в подчинение группы армий «Центр», как в усиленной форме повторились попытки включения этого боеспособного крупного соединения в германский оборонительный фронт. 13 апреля 1945 г. в 21.30 был издан приказ ОКН о передислокации, а в 2.00 ночи генерал-майор Буняченко уже получил через адъютанта приказ группы армий «Центр», в соответствии с которым его дивизия была подчинена немецкой 275-й пехотной дивизии (5-й армейский корпус 4-й танковой армии) и получила задачу сооружения тылового оборонительного рубежа позади ее линий. Произошло жесткое столкновение. Генерал-майор Буняченко, который в утренние часы 14 апреля 1945 г. проводил совещание командиров, охарактеризовал это подчинение перед вызванным сюда начальником германской команды связи как нахальство и оскорбление [424]. Он заявил, что будет придерживаться изданного ранее приказа ОКХ, что в любом случае сначала двинется маршем в южном направлении и вечером будет находиться в районе Пайца со штаб-квартирой к северу, в Шёнхее [425]. Этот взрыв гнева, разумеется, не был направлен лично против майора Швеннингера, которому русский дивизионный штаб вполне доверял. Так, даже очень самовольный подполковник Артемьев говорил после войны о «больших услугах», которые тот оказал дивизии [426]. То, что его дивизия, «которая до сих пор привыкла к существенно иному обращению», теперь должна была подчиниться немецкому дивизионному командиру, вызвало решительное возражение Буняченко. По его требованию Швеннингер немедленно направился в штаб 5-го армейского корпуса, но не смог переубедить его командира и начальника штаба. Лишь прибывший вскоре командующий, генерал-фельдмаршал Шёрнер, отменил для начала подчинение 275-й пехотной дивизии, чем, правда, было достигнуто немногое. Ведь он отменил свой приказ лишь нехотя, прислушавшись к аргументу Швеннингера, что дивизия едва ли сможет развернуть свою боевую мощь на участке 5-го армейского корпуса, и подчеркнуто оставил за собой право на окончательное решение. Тем временем командир дивизии сумел предупредить его дальнейшие шаги.

После нового совещания со своими полковыми и прочими командирами утром 15 апреля 1945 г. генерал-майор Буняченко поручил Швеннингеру сообщить 5-му армейскому корпусу, что по «зрелому размышлению» он в состоянии принять только приказ генерала Власова, которому подчинен, либо приказ немецких инстанций о дальнейшем марше на юг [427]. Дескать, немцам он был подчинен лишь временно, для проведения наступательной операции к югу от Фюрстенберга. Это решение он увязал с неприкрытой угрозой. Он попросил майора Швеннингера одновременно сообщить командиру корпуса, которым был генерал артиллерии д-р Вегер, что его дивизия теперь в полном составе собралась в окрестностях Пайца: «Я подобрал территорию для любого развития событий […] лес скрывает нас от вида с воздуха, наши противотанковые силы, штурмовые орудия и танки расположены так, что мы в состоянии отразить атаки любого рода, например, прорвавшиеся танковые силы противника». Русские вполне сознавали, что такой образ действий может быть расценен немцами как мятеж. Начальник штаба подполковник Николаев прямо заявлял, что Швеннингера лично привлекут к ответственности, и настоял на том, чтобы того сопровождало разведывательное отделение, по крайней мере радиостанция, которая в случае необходимости могла известить дивизионный штаб: «Мы тогда придем и отобьем вас». То, что союзная дивизия предпринимала меры по применению насилия в отношении немецких командных инстанций, чтобы освободить приданного ей начальника германской команды связи, немецкого майора, позволяет понять, насколько запутанной стала тем временем ситуация. Однако, когда Швеннингер утром 16 апреля 1945 г. прибыл на командный пункт 5-го армейского корпуса, 1-й Украинский фронт под командованием Маршала Советского Союза Конева уже начал крупное наступление на участке 4-й танковой армии между Форстом и Мускау [ныне Бад-Мускау. – Прим. пер.] и вклинился в оборону противника. Правда, в журнале военных действий штаба оперативного руководства вермахта за этот день еще помечено, что подтягивается «600-я (рус.) див.» [428] Но в этой ситуации командир корпуса больше не был заинтересован в концентрации сил, которые могли представлять опасность для его тыла. Он обратился по телефону в группу армий за разрешением на дальнейший марш и, по впечатлению Швеннингера, был явно рад «избавиться от этого нежеланного гостя». Лишь стойкости Буняченко можно приписать то, что генерал-фельдмаршал Шёрнер и командование группы армий «Центр» отказались от намерения перебросить 1-ю дивизию РОА на угрожаемый участок фронта к юго-востоку от Котбуса и тем самым обречь ее на верное уничтожение.

Правда, разрешение на дальнейший марш к югу не означало, что группа армий окончательно отказалась от мысли использовать русскую дивизию на фронте. Напротив, генерал-майор Буняченко еще не раз был вынужден противостоять попыткам Шёрнера включить русских в германский оборонительный фронт и частично не посвящал в свои подлинные намерения и дальнейшие шаги даже начальника германской команды связи. 1-я дивизия РОА, тронувшаяся с места как раз вовремя, чтобы избежать клещей 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов, в боевом порядке, обезопасив от неожиданных танковых атак свой левый фланг, обращенный к врагу, 16 апреля 1945 г. достигла Зенфтенберга, 17 апреля – Хойерсверды [429]. Но вместо того чтобы, как предусматривал новый приказ группы армий, резко повернуть на восток, заняв оборонительные позиции у Козеля, к северо-западу от Гёрлица, Буняченко продолжил марш в южном направлении и 18 апреля достиг Каменца. Командующий группой армий, видимо, смирившись с этим самовольством, был теперь согласен и с дальнейшим маршем дивизии в Богемию, хотя указание фюрера от 1 февраля 1945 г., собственно, «запретило передислокацию туземных добровольцев славянской национальности в протекторат», чтобы предотвратить возможное братание с чехами [430]. Однако генерал-фельдмаршал Шёрнер, во всяком случае, потребовал погрузить подразделения в Радеберге под Дрезденом в железнодорожные вагоны. Но это, в свою очередь, ввиду растущей напряженности с немцами, ни в коей мере не входило в планы Буняченко, который уже при марше на Одерский фронт в марте опасался, что погрузка в вагоны приведет к потере сплоченности и боеспособности. Поэтому, прибыв 19 апреля в Радеберг и разбив свою штаб-квартиру в Уллерсдорфе, он отверг погрузку в вагоны под предлогом мнимой угрозы району погрузки со стороны противника. Дивизия, вопреки приказу, повернула на юго-запад и достигла 21 апреля передовыми частями, а 22 апреля своими основными силами Бад-Шандау.

Здесь Шёрнер предпринял новую попытку повернуть русских на восток, к фронту. Поскольку в группе армий больше не было особого доверия к майору Швеннингеру, которого упрекали в том, что он потерял свою независимость и находится под «сильным влиянием» Буняченко [431], Шёрнер 23 апреля велел в обход германской команды связи, через офицера связи майора Нойнера, напрямую доставить командиру дивизии приказ о сооружении и занятии оборонительного рубежа под Хайдой, севернее Бёмиш Лейпа [ныне соответственно Нови-Бор и Ческа-Липа, Чехия. – Прим. пер.]. Буняченко для вида согласился с этим и выразил также готовность 24 апреля в 17.00 самому приехать в Хайду с целью получения инструктажа о своей задаче от Шёрнера. Однако в указанное время вместо него появился командир разведывательного батальона майор Костенко, доложивший фельдмаршалу, который уже с трудом сдерживал себя, что его генерал, к своему большому сожалению, не смог прибыть лично, т. к. попал в автомобильную аварию. В действительности Буняченко использовал это время, чтобы предпринять шаг, решающий для жизни его дивизии. Он велел своим частям перейти мост через Эльбу у Бад-Шандау. Это событие в ночь с 23 на 24 апреля 1945 г. наглядно отображено подполковником Артемьевым [432]. Мост через Эльбу был уже подготовлен к взрыву и занят командой немецких саперов, которая отказала дивизии в переходе без разрешения. Командир дивизии, не сумев переубедить старшего из офицеров, велел выехать вперед колонне санитарных машин и попросил пропустить хотя бы раненых. Когда это было разрешено и был освобожден узкий проход, а санитарные машины въехали на мост, сразу же за ними последовали танки, кавалерия и дивизионная артиллерия, занявшая огневую позицию на противоположном берегу. В то время как подполковник Николаев, руководивший переправой у въезда на мост, еще вел переговоры с офицером из группы армий, который прибыл, чтобы приобрести ясность о намерениях дивизии и добиться ее возврата, колонны «упорядоченно и дисциплинированно» непрерывным потоком двигались по мосту. Ранним утром 24 апреля 1945 г. 1-я дивизия РОА оказалась на западном берегу Эльбы, пока что в относительной безопасности перед приближающейся Красной Армией, а также перед инсинуациями фельдмаршала Шёрнера. Говорят, что генерал-майор Буняченко тщетно пытался из Бад-Шандау установить связь с американскими войсками [433]. Во всяком случае, теперь, поскольку путь на запад был закрыт, дивизия двинулась через Эльбзандштайнгебирге [Эльбские Песчаниковые горы. – Прим. пер.]. В районе горы Хоэ-Шнееберг, западнее Течен [ныне соответственно Дечински-Снежник и Дечин, Чехия. – Прим. пер.] – Боденбаха, командир дивизии объявил двухдневный отдых. После полудня 26 апреля 1945 г. дивизионный штаб был извещен по радио, что на следующий день в штаб-квартиру дивизии в Шнееберге прибудет самолетом лично Шёрнер. Буняченко, который в гористой местности вблизи старой германско-чешской границы чувствовал себя довольно уверенно, на этот раз проявился со своей выигрышной стороны – не в последнюю очередь потому, что его запасы горючего и продовольствия подходили к концу и срочно требовали пополнения [434]. В указанное время утром 27 апреля 1945 г., когда офицеры дивизионного штаба явились для приветствия и была выстроена рота почетного караула с оркестром, чтобы отдать фельдмаршалу причитающиеся почести, вместо него из самолета вышел лишь начальник штаба группы армий генерал-лейтенант фон Натцмер, также «встреченный с большой помпой», который передал категорический приказ Шёрнера об отправке на фронт, на сей раз под Брюнн в Моравии [ныне Брно, Чехия. – Прим. пер.] [435]. Буняченко снова заявил о своем согласии, но в ходе последующей беседы еще раз отказался от погрузки в железнодорожные вагоны, с чем и примирился его собеседник. Генерал-лейтенант фон Натцмер отказался от своего требования, но вместо этого указал дивизии маршрут непосредственно в тылу группы армий и затем разрешил выдать горючее и продовольствие на неделю [436]. Все было, казалось, наконец-то урегулировано, соглашение достигнуто, и два генерала расстались, «заверив друг друга в своем уважении и почтении». Но видимость была обманчивой.

«Идти за хлеб? Нет!» – сказал Буняченко своему начальнику штаба [437]. Он сейчас менее чем когда-либо был склонен позволить перемолоть себя в боевых действиях на фронте, но опасался последствий открытого нарушения слова, тем более что Натцмер угрожал серьезными мерами. Больше не желая нести ответственности в одиночку, он вновь созвал своих командиров и попросил каждого из них, по порядку их полков, высказать свое мнение о том, нужно ли следовать немецкому приказу или нет. Не считая подполковника Архипова, командира 1-го полка, полковые командиры Артемьев, Александров-Рыбцов, Сахаров, Жуковский, Максаков, начальник штаба, командир разведывательного батальона и другие командиры высказались за то, чтобы, невзирая на немецкие требования, продолжить движение к югу до запланированного соединения с остальными частями Освободительной армии уже по той причине, что любые действия на фронте неминуемо закончились бы уничтожением частей и русские солдаты, в отличие от немецких, не имели возможности сдаться в плен Красной Армии. И подполковник Архипов заявил, что, как старый солдат, разумеется, выполнит любой приказ своего командира дивизии, но одновременно высказался за то, чтобы последовать приказу группы армий боевым порядком двинуться маршем в направлении Брюнна и попытаться в районе Праги примкнуть к отступающим немецким частям [438]. Генерал-майор Буняченко действовал в согласии почти со всеми своими командирами, когда он теперь, вместо того чтобы, как предписывалось, вновь пересечь Эльбу у Течен-Боденбаха и двигаться маршем в восточном направлении на Бёмиш Лейпа – Турнау [ныне Турнов, Чехия. – Прим. пер.], утром 28 апреля 1945 г. направился на юго-запад, еще в тот же день достиг со своей дивизией Теплица [ныне Теплице, Чехия. – Прим. пер.] – Шёнау и 29 апреля остановился в районе Лауна [ныне Лоуни, Чехия. – Прим. пер.], устроив штаб-квартиру в Козоеде [439].

Как же воспринял фельдмаршал Шёрнер, привыкший к строгому послушанию своих подчиненных, эту цепь самоуправных действий русского генерала, маневрировавшего в районе его группы армий и, как он считал, все же подчиненного его командованию? Как передает майор Швеннингер, фельдмаршал сказал, что «русского» (Буняченко) надо поставить к стенке и приказать расстрелять, если он не будет следовать его приказам, а русских с помощью эскадры бомбардировщиков «свалить в одну кучу, пока они не попросят пощады» [440] – высказывания, которые не захотел подтвердить генерал-лейтенант фон Натцмер, хотя они «соответствовали жаргону Шёрнера». Во всяком случае, сам Шёрнер признает, что «угрожал строгими мерами», поскольку дивизия «открыто саботировала» его приказы и сознательно придерживалась тактики проволочек [441]. Тем не менее он предпринял последнюю попытку найти согласие. После предварительного оповещения по радио он в середине дня 29 апреля 1945 г. прилетел в Клаппай (Клапы), к югу от Лобозица (Ловосице). Он демонстративно предстал в штаб-квартире дивизии в Козоеде, как пишет Швеннингер, в виде «простака (бутылка шнапса, коробка сигар)», чтобы узнать от Буняченко, готов ли тот со своей дивизией еще воевать или нет. Беседа с командиром дивизии, где были соблюдены внешние приличия, протекала, тем не менее, мало удовлетворительно, т. к. тот избегал обязательств и проявил лишь смутную готовность к действиям на фронте. Шёрнер, правда, больше не возражал против желания Буняченко двигаться к Брюнну, запланированному месту действий, маршрутом в обход Праги с запада, но в итоге беседы, похоже, уже теперь был готов к решительным действиям. Однако средства, имевшиеся в его распоряжении, были не столь радикальны, как его обвиняли и как, очевидно, подозревали русские. Определенную основу для вмешательства представляло распоряжение начальника Генерального штаба сухопутных войск, генерала пехоты Кребса, от 9 апреля 1945 г., исходившее из решения Гитлера [442]. На случай явных признаков ненадежности «чужеземных частей», независимо от национальности, – при этом имелись в виду прежде всего венгерские части – было предусмотрено их своевременное разоружение с целью использовать в качестве строительных батальонов или караульных батальонов при охране объектов либо направить солдат по отдельности или группами в немецкие части для подкрепления боевой мощи пехоты. Генерал-лейтенант фон Натцмер оспаривает также, что Шёрнер когда-либо давал приказ об уничтожении дивизии, как пытаются утверждать в особенности русские документы. Речь шла лишь о том, чтобы отнять у нее оружие, что, однако, несомненно привело бы к вооруженному конфликту, т. к. генерал-майор Буняченко, разумеется, не был склонен позволить разоружить себя без борьбы. 29 апреля командующий в Рудных горах генерал-полковник Гот получил от Шёрнера задание осуществить акцию разоружения во взаимодействии с командующим вооруженными силами в Праге, генералом пехоты Туссеном.

В эти критические дни Власов находился в основном при КОНР в Карлсбаде, а после его передислокации в Фюссен 20 апреля 1945 г. – в различных населенных пунктах юга Германии, с 25 до 27 апреля также при колоннах 2-й дивизии РОА, тем временем направлявшихся маршем из учебного военного лагеря Хойберг в Линц, и при остальных частях армии [443]. Согласно русским сообщениям, Буняченко на этой стадии несколько раз пытался с помощью посыльных офицеров установить с ним связь – якобы, безуспешно, тогда как, по впечатлению Швеннингера и других, должна была существовать, по меньшей мере, непрерывная тайная курьерская связь. Во всяком случае, Власов был предупрежден генералом добровольческих частей в ОКХ, генералом кавалерии Кёстрингом в Бад-Райхенхалле 29 апреля 1945 г. об угрозе конфликта вокруг своей 1-й дивизии, после чего он уже в ночь с 29 на 30 апреля в сопровождении оберфюрера д-ра Крёгера направился в ставку группы армий «Центр» при Иозефштадте, к северу от Кёниггреца [ныне соответственно Смиржице и Градец-Кралове, Чехия. – Прим. пер.] [444]. Хотя и больной лихорадкой и ослабленный, он произвел как на начальника штаба генерал-лейтенанта фон Натцмера, так и на самого Шёрнера, прибывшего вечером, «усталое, но в остальном прекрасное впечатление» [445]. Шёрнер был впечатлен личностью Власова, а также тем, что у того имелись «еще планы и цели», тогда как его немецкие соотечественники уже покорились судьбе. Фельдмаршал действительно, кажется, лишь теперь осознал всю политическую проблематику Освободительной армии. Во всяком случае, долгая беседа с Власовым и Крёгером завершилась «согласием» и привела к тому, что Шёрнер отменил все свои приказы. С этого момента группа армий уже не пыталась принудить 1-ю дивизию отправиться на фронт, а также не создавала ей больше препятствий при ее марше на юг. Как пишет генерал-лейтенант фон Натцмер: «Мы лишь велели следить за дивизией при ее перемещениях и действиях». «Пока я не знал деталей о власовской дивизии, – заявил Шёрнер после войны полковнику Кромиади, – я не уничтожал ее только потому, что у меня не было авиации, но когда я узнал, о чем идет речь, я предпочел закрыть глаза на то, что делал Буняченко» [446].

О повороте, который произошел вечером 30 апреля 1945 г., командующий в Рудных горах, видимо, не узнал [447]. Генерал-полковник Гот предполагал, что дивизия восстала, и был одновременно угнетен тем, что, как он выразился, теперь еще может случиться «своего рода гражданская война» и «братоубийство», и, чтобы предотвратить это, попросил обер-лейтенанта барона фон Клейста, находившегося поблизости и хорошо знакомого русским по его деятельности в Дабендорфе, предпринять попытку посредничества с генерал-майором Буняченко в качестве парламентера [448]. Ранним утром 2 мая 1945 г. Клейст появился в штаб-квартире в Козоеде, где командир дивизии встретил его «в короткой ночной рубашке, сверху новехонькая немецкая генеральская шинель» и дал ему понять, что его дивизия со своей стороны будет избегать любого конфликта и сражаться лишь в случае, если на нее нападут, но тогда уже изо всех сил. Власов, который тем временем направился из ставки группы армий «Центр» в Иозефштадте в Козоед, штаб-квартиру дивизии, не замедлил тотчас разыскать генерал-полковника Гота на его командном пункте в Кригерне, чтобы сообщить ему о только что достигнутом соглашении с Шёрнером. Угрозу вооруженного столкновения тем самым удалось предотвратить, к большому удовлетворению не в последнюю очередь для генерал-полковника Гота, который, впрочем, едва ли и имел достаточно сил, чтобы провести акцию разоружения.

Однако дни пребывания в районе Козоеда с 29 апреля по 4 мая 1945 г. ознаменовали, собственно, и перелом в истории 1-й дивизии РОА. В это время за кулисами начали разыгрываться события, которые немцы и даже германская команда связи больше не могли как следует понять. Лишь одно стало очевидно: теперь отношения двух союзников друг к другу в корне изменились, и дивизию охватило растущее волнение. Причина этого выявится несколько дней спустя.

Примечания

424. Швеннингер Г. Отчет. С. 12 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 8 (на нем. яз.). // IfZ.

425. Положение группы армий «Висла», Ia, № 5977/45 секретно, только для командования, 25.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 XV/16K.

426. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 22. // Архив автора.

427. Швеннингер Г. Отчет. С. 13 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 9 (на нем. яз.). // IfZ.

428. KTB/OKW, Bd IV/2, Lagebuch, 16.4.1945, S. 1244.

429. Швеннингер Г. Отчет. С. 15 (на нем. яз.). // IfZ.

430. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/70530/45 секретно, 1.2.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/ v. 921.

431. Запись о беседе с фельдмаршалом Шёрнером, 28.3.1955 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

432. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 24–25. // Архив автора.

433. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 97.

434. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 28. // Архив автора.

435. Поздняков В. Первая Пехотная Дивизия. Л. 14. // BA-MA. MSg 149/49.

436. Натцмер – Стеенбергу, 26.6.1962 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

437. Швеннингер Г. Отчет. С. 16 (на нем. яз.). // IfZ.

438. Архипов А. Воспоминания. С. 19. // Архив автора.

439. Thorwald J. Die Illusion. S. 332.

440. Швеннингер Г. Дополнения. С. 5, 10 (на нем. яз.). // IfZ.

441. См. прим. 431; также: Крёгер – Стеенбергу, без даты (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

442. Разоружение и использование иностранных формирований. Организационный отдел Генерального штаба ОКХ, № II/80429/45 секретно, только для командования, 9.4.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/ v. 921.

443. Крёгер – Стеенбергу, 7.12.1966, 6.5.1967 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

444. Версия Ауского: Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 78; Ауски С. Предательство и измена. С. 113–114., что Власов 28 или 29.4.1945 г. вместе с фельдмаршалом Шёрнером прилетел в штаб-квартиру 1-й дивизии и генерал-майор Буняченко выступил против Власова, основана на заблуждении, как вытекает из настоящей работы.

445. См. прим. 431 и 436.

446. Кромиади К. За землю, за волю. С. 229.

447. Швеннингер Г. Отчет. С. 17 (на нем. яз.). // IfZ.

448. Клейст – Делердту, 3.7.1954 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

8. РОА и Пражское восстание

В основе похода 1-й дивизии РОА с Одерского фронта в Богемию, как уже отмечалось, лежал вполне определенный план, принятый на последнем заседании Президиума КОНР 28 марта 1945 г. в Карлсбаде [449]. Тогда было решено стянуть все части Русской освободительной армии в одном месте в районе Альп и там соединиться также с 15-м казачьим кавалерийским корпусом, теперь тоже формально подчиненным Власову. При помощи как можно более впечатляющей демонстрации силы и размеров РОА удастся, как надеялись, привлечь политический интерес до сих пор прохладно-сдержанных западных держав. В случае если в обозримом будущем не последует сам по себе ожидавшийся разрыв коалиции держав-победительниц, планировалось присоединиться к частям четников бывшего военного министра королевского югославского правительства в изгнании, генерала Дражи Михайловича с намерением продолжить борьбу на их стороне в Балканских горах вплоть до изменения общей ситуации [450]. В КОНР, видимо, взвешивался и авантюрный план – пробиться к Украинской повстанческой армии (УПА), которая все еще представляла собой заметный фактор силы в тылу Советской армии [451]. Наиболее подходящим районом для воссоединения представлялся поначалу Инсбрук, т. к. там имелась возможность в любой момент перейти через цепь Альп по перевалу Бреннер на юг [452]. Власов рассматривал и Зальцбург, но затем отказался от мысли о воссоединении в районе «Альпийской крепости», чтобы территориально дистанцироваться от предполагавшихся там «эсэсовских янычаров». Во второй половине апреля, после того как начала марш и южная группа РОА (армейский штаб, офицерская школа, 2-я дивизия, запасная бригада и другие подразделения) и обширные части юга Германии были оккупированы американскими и французскими войсками, в качестве места для сосредоточения оставался только район между Будвайсом и Линцем – «богемские леса» [453]. Маршевые перемещения, нацеленные на воссоединение, уже начались, когда северной группе РОА (1-я дивизия) предоставилась еще одна, казавшаяся более реальной возможность, выходившая за рамки этого общего плана, – присоединиться к национальному повстанческому движению чехов, только что начавшему широко разворачиваться на территории, с которой соприкасались русские части. Оно нашло свое символичное выражение в Пражском восстании 5 мая 1945 г. против немецкой оккупационной власти, которая в действительности уже сходила со сцены.

Правда, обращение 1-й дивизии РОА к чешской Национальной партии произошло лишь после заметного промедления. Ведь командование дивизии очень хорошо видело, что это движение Сопротивления представляло собой плохо организованное, вооруженное и руководимое течение, которое было совершенно расколото изнутри, прежде всего в политическом плане [454]. Лишь коммунистические группы, при которых находились советские агенты, частично сброшенные на парашютах, похоже, преследовали ясные цели, причем не только в духе национального освобождения, как буржуазные, но и совершенно сознательно в направлении радикального социального переворота. В этом состояла причина, по которой генерал-майор Буняченко крайне сдержанно относился к попыткам сближения со стороны представителей местных партизан [455]. Начальник управления безопасности КОНР подполковник Тензоров, которому, предусмотрительно снабженному охраной из хорошо вооруженных солдат РОА, пришлось отправиться в местечко Лани на рубеже апреля и мая в назначенное время для переговоров с чешскими офицерами, в действительности – переодетыми советскими агентами, тотчас недвусмысленно отверг предложение о совместных действиях РОА с Красной Армией. Один из полковых командиров РОА отклонил приглашение на беседу, которое передал ему находившийся при чешских партизанских группах офицер Красной Армии [456]. Лишь после того как в Праге 30 апреля 1945 г. образовалось национальное чешское повстанческое руководство – команда «Алекс» во главе с генералом Слунечко, которое опиралось на части правительственных войск, жандармерии, полиции и тому подобные военизированные формирования и тем самым представляло родственные РОА военные элементы, возникли реальные точки соприкосновения. Когда делегация чешских офицеров военного командования Большой Праги «Бартош», созданного в это же время, подчиненного генералу Кутльвашру и подполковнику штаба Бюргеру, в начале (видимо, 2-го) мая появилась в Козоеде [457], чтобы передать предложение об участии русской дивизии в предстоящем восстании против немцев, казалось, неожиданно появился выход из безнадежной ситуации.

«Поздно вечером, – пишет подполковник Артемьев, – в дивизию пришла делегация чешских офицеров, которые оказались представителями штаба восстания. Делегаты заявили, что в городе Праге подготовлено восстание, которому, однако, недостает помощи и поддержки. Восстание больше невозможно отложить, поскольку в этом случае его организация может быть раскрыта немцами и тогда оно будет обречено на неудачу. Единственная надежда возлагается на Власовскую армию и на безусловную помощь «братских власовских солдат». «Чешский народ никогда не забудет вашей помощи в трудный час».»

На совещании, созванном генерал-майором Буняченко, все полковые и прочие командиры дивизии, а также начальник штаба подполковник Николаев, высказались за то, чтобы откликнуться на просьбу о помощи, и за альянс с чехами-националистами. Единственное исключение и теперь составил командир 1-го полка. «Напоминаю Вам еще раз, – писал подполковник Архипов-Гордеев много лет спустя полковнику Позднякову, – что я был против похода на Прагу и сказал об этом на военном совете незадолго до Пражского похода» [458].

Подчеркнуто одобренное командиром дивизии присоединение к чешскому повстанческому движению, решение о котором и было в итоге принято, означало открытый разрыв с немцами и к тому же отход от постановления КОНР от 28 марта 1945 г., так что возникает вопрос, какую позицию занял в этой ситуации сам Власов. Главнокомандующий, который как никто другой воплощал в своем лице союз с немцами, похоже, и теперь не отошел от своей политической линии. Оберфюрер д-р Крёгер, немецкий представитель при Власове в течение последнего полугода, а в некоторых вопросах и его доверенное лицо, охарактеризовал генерала как человека, которого он «всегда считал неспособным к предательству и измене»: Власов представлял собой «очень прямую личность», которая «упорно преследовала свою цель, без фальшивой игры и обычных интриг – он ведь был настоящим солдатом» [459]. Решающее значение должно было для Власова иметь то, что он больше не мог верить в успех пражского плана. 16 апреля 1945 г. по его поручению Сергей Фрёлих (доверенное лицо из русских немцев) установил в Праге связь с чешским генералом Клецандой, чтобы прозондировать возможность союза с чешским национальным движением до прихода американских войск [460].

Такая комбинация представлялась теоретически возможной, ведь даже по словам коммунистического чешского автора Бартошека, занятие Праги американцами было желанием «как немецких фашистов, так и двух великих держав антифашистской коалиции (США и Англия) и тех сил, которые якобы принадлежали к антифашистскому фронту в Чехословакии» [461]. Правда, в начале мая 1945 г. подобные предположения потеряли свое значение [462]. Уже генерал Клецанда считал этот план бесперспективным – во-первых, поскольку он, исходя из своего знания психологии западных держав, не рассчитывал на поддержку со стороны их войск, во-вторых, так как, по его мнению, большинство его соотечественников поначалу будет радостно приветствовать советские войска как освободителей. Для Власова он действительно не видел шансов.

В этих условиях Власов дистанцировался от идеи временного союза с чехами. Поэтому Власов не мог разделять мнения генерал-майора Буняченко, теперь объяснявшего ему, что чешское национальное правительство, созданное в конкурентной борьбе с коммунистами, предоставит дивизии политическое убежище и несомненно будет признано западными державами, которым тогда ничего не останется, как терпимо отнестись и к Русскому освободительному движению [463]. Для Власова все зависело от позиции американцев, с которыми, как он считал, надо вступать в прямую связь, без таких обходных путей. Конечно, конечно за этим скрывалось и нежелание после всего того, что произошло, наносить удар в спину немцам, с которыми он был связан союзом, – разумеется, не из симпатии к ним, а попросту потому, что он опасался запятнать новоым переходом на другую сторону. Власов, похоже, до последнего рассчитывал на возможность совместных действий западных союзников с немцами против наступающей Советской армии [464] – вариант, который нужно рассматривать и на фоне подготовительных мер, тайком предпринятых британским правительством и командующим союзной 21-й группой армий фельдмаршалом Монтгомери в их оккупационной зоне Германии уже весной и летом 1945 г [465]. Но возможно – и это допущение тоже имеет много оснований, – что лишь глубокое разочарование побудило его дистанцироваться от всяких рискованных предприятий [466]. По одной версии, Власов покинул военный совет 1-й дивизии РОА со словами: «Если мои приказы для вас уже необязательны, то мне здесь больше нечего делать» [467]. Согласно другому свидетельству, речь завершилась менее драматично. Так, он якобы выступил против пражской акции и выглядел удрученным перспективой борьбы с немцами, как свидетельствует и германский старший лейтенант Бушман, адъютант генерала Ашенбреннера [468]. Но он, не дав своего собственного согласия, в конечном итоге предоставил Буняченко свободу действий [469]. Видимо, – таково и мнение Крёгера – он больше не вмешивался в эту отчаянную ситуацию, чтобы не стоять своей персоной на пути, когда нужно было использовать предполагаемый последний шанс. И без того обессиленный болезнью, Власов во время последующих событий проживал в небольшом сельском замке к западу от Праги, где его только информировали о дальнейшем развитии ситуации [470].

После того как генерал-майор Буняченко добился если не одобрения Власовым Пражской операции, то хотя бы его терпимого отношения к ней, дивизия утром 4 мая 1945 г. продолжила свое движение в юго-восточном направлении. В вечерние часы этого дня она, имея арьергардом 4-й полк во главе с полковником Сахаровым и пройдя маршем через Бероун, достигла окрестностей Сухомастов, где разместился дивизионный штаб. Утром следующего дня переговоры между командованием дивизии и чешской офицерской делегацией военного командования «Бартош», возглавляемой, видимо, майором Машеком, завершились письменной договоренностью об оказании помощи [471]. Этот столь важный и интересный русско-чешский документ, правда, более не доступен, но содержание его основных пунктов можно реконструировать. Ведь начальник штаба подполковник Николаев представил его начальнику германской команды связи майору Швеннингеру, перевел и в отдельных частях также пояснил [472]. И, как хорошо помнил Швеннингер после войны, эта договоренность представляла собой соглашение русских и чехов о совместной борьбе против «фашизма и большевизма». В этом духе были выдержаны и листовки, в которых дивизия при своем вступлении в Прагу призвала «братьев чехов и русских», на русском и чешском языках, к борьбе как с «национал-социалистической Германией», так и с «большевизмом» [473]. Версия о борьбе «против большевиков и немцев», кроме того, приводится в донесении о переговорах, видимо, с командиром 2-й дивизии РОА генерал-майором Зверевым, которое направил чешский комендант города Тршебонь, полковник, 6 мая 1945 г. в 0.44 военному командованию «Бартош» [474]. На этом стоит остановиться, т. к. советские публикации пытались создать впечатление, что лишь отдельные власовские группы неорганизованно, на свой страх и риск и вопреки приказам своих начальников начали борьбу с «немецкими оккупантами» в надежде «искупить» свои «преступления против человечества» (sic!) и тем самым в известной мере заслужить пощаду советской власти [475]. В действительности же не отдельные группы, а вся 1-я дивизия Власовской армии присоединилась к Пражскому восстанию – на основе русско-чешского военного соглашения от 5 мая 1945 г. И этот поворот против немцев ничего не изменил в антибольшевистской позиции солдат русской дивизии, не означал он и, к примеру, развертывания неограниченных военных действий против немцев. Для командования дивизии речь совершенно однозначно шла о решении, принятом в конкретной политической ситуации, которая сама по себе не оставляла места эмоциям против вчерашних союзников.

Чтобы исключить любой конфликт с гражданским населением и местными властями, генерал-майор Буняченко, как упоминалось, еще на немецкой территории издал строгие приказы [476]. Некоторые случаи недопустимого самоснабжения и прочие более мелкие дисциплинарные проступки регулировались офицерами на месте, и нанесенный ущерб тотчас компенсировался. Если случались действительные злоупотребления, то следовали строгие наказания. Как минимум один солдат был за грабеж и мародерство приговорен военным судом дивизии к смерти и после утверждения приговора расстрелян перед строем, поскольку, как разъяснял генерал-майор Буняченко, «каждый должен видеть в нас высокодисциплинированные части Русской освободительной армии и никому, даже нашим врагам, нельзя давать повода в чем-то нас обвинить. […] В этом наша честь и наше спасение». Хотя, по впечатлению майора Швеннингера, офицеры в целом до самого конца «крепко держали в руках» своих людей [477], после перехода в Богемию все же наметились известная перемена настроений и ослабление дисциплины, т. к. солдаты душой привязывались к чешскому населению и все больше ощущали себя хозяевами на своей территории. В районе нахождения дивизии участились инциденты, т. к. русские стали нарушать военное сообщение. Дело доходило до столкновений солдат РОА с немецкими контрольными органами и военнослужащими вермахта [478]. Было отмечено и разграбление военных складов. Роковые последствия имело обнаружение запаса спирта – горючего для реактивных самолетов: большое число солдат одного подразделения умерли или тяжело заболели, отравившись метиловым спиртом. Серьезное столкновение между русскими и немцами произошло 2 мая 1945 г., когда штаб-квартира дивизии еще находилась в Козоеде. В близлежащем городке Лоуни два офицера – лейтенант Семенёв, еще незадолго до этого адъютант командира дивизии, сын советского генерала, и старший лейтенант Высоцкий – в поисках бензина принялись на вокзале самовольно проверять в поезде немецких солдат и разоружать их. Последовала дикая стрельба, в ходе которой были убиты 6 русских, включая лейтенанта Семенёва, и 4 немцев, а другие ранены. Русские жертвы этого инцидента и немецкие пленные были доставлены в штаб дивизии, где расследование, тотчас начатое по приказу как раз находившегося там Власова, однозначно установило вину двух офицеров РОА, особенно лейтенанта Семенёва. Власов, как не раз достоверно подтверждалось, был чрезвычайно возмущен поведением этих солдат [479], и лишь то обстоятельство, что он знал Высоцкого по своей личной охране и тот в феврале отличился в наступательной операции у Нойлевина, уберегло его от ареста. Немецкие пленные, включая нескольких офицеров, были по распоряжению Власова немедленно освобождены и получили надежное сопровождение. Но если русские солдаты решили отомстить тем, что убили позднее военнослужащих не участвовавшей в данном инциденте немецкой части по устранению помех радиосвязи, включая офицера, то это служило признаком быстро разгоравшейся ненависти.

Однако то, что поворот против немцев, предусмотренный военным соглашением от 5 мая 1945 г., протекал по желанию командования дивизии без ненужной резкости, видно из обращения с германской командой связи. Майора Швеннингера и утром этого дня встретили в штаб-квартире с привычной обходительностью. Правда, офицер контрразведки капитан Ольховик потребовал от него сдать оружие, но выразил при этом искреннее сожаление командира дивизии [480]. В то же время начальник штаба подполковник Николаев счел себя обязанным сообщить о произошедшем повороте со всей прямотой и обстоятельностью. Он разъяснил Швеннингеру, что ввиду предстоящего краха рейха дивизии больше нечего ожидать от немцев, но, с другой стороны, она «не должна попасть и в руки Советов» и поэтому он не видит иного выхода, как принять просьбу национально-чешских кругов об оказании поддержки в надежде получить в воссозданной Чехословакии политическое убежище. Военнослужащих германской команды связи Николаев поставил перед выбором: немедленная высылка чехами в Германию либо дальнейшее пребывание при дивизии, где они, правда, должны будут считать себя пленными. Но генерал-майор Буняченко хотел в этом случае насколько возможно облегчить неприятное положение немецких солдат, с которыми он так хорошо сотрудничал до сих пор, и велел заверить, что и впредь будет с «благодарностью и расположением» относиться к любому совету Швеннингера. Швеннингер и его ближайшие сотрудники больше доверяли честности Николаева, чем чешским обещаниям, и потому предпочли остаться при дивизии. Однако отправка остальных военнослужащих германской команды связи была осуществлена чехами без возражений и оперативно, так что эти люди уже на следующий день оказались на немецкой земле.

Утром 5 мая 1945 г., когда русско-чешские военные переговоры пришли к позитивному завершению, в Праге стихийно началось восстание против немецких оккупационных властей. Хотя оно вспыхнуло в момент, когда немцы давно уже решили и намеревались уступить свою власть в Протекторате Богемия и Моравия, восстание все же имело неприятный эффект, т. к. в случае успеха оно отрезало обратный путь на запад основным силам группы армий «Центр», находившимся восточнее Праги. Уже в первый день восстания вооруженные участники, происходившие частично из отбросов общества, сумели добиться контроля над крупными районами города, где они жестоко мстили безоружным пленным и гражданским лицам [481]. Но в окрестностях Праги еще находились хорошо вооруженные немецкие части, которые утром 6 мая перешли в контрнаступление на город и в течение дня поставили восставших в бедственное положение. Такова была ситуация, когда 1-я дивизия РОА 5 мая двинулась несколькими колоннами из района Бероун – Сухомасты в направлении Праги, находившейся в 50 км. Во второй половине этого дня в район к юго-западу от Праги был направлен разведывательный батальон во главе с майором Костенко. За ним на правом фланге следовал 1-й полк во главе с подполковником Архиповым, который через Литне (Литтен) – Корно продвигался на Радотин, к юго-западу от города [482]. На левом фланге, вдоль шоссе Бероун – Прага, наступал 3-й полк во главе с подполковником Александровым-Рыбцовым и 4-й полк во главе с полковником Сахаровым, тогда как в центре, на линии Сухомасты – Корно – Буднани – Моржина – Кухарж – Ржепорие – Йинонице, двигался маршем 2-й полк во главе с подполковником Артемьевым и дивизионные подразделения. Штаб дивизии находился 5 мая в Бутовице, а с 6 мая до конца Пражской операции – в пригороде Йинонице. Русские части, которые наступали на Прагу широким фронтом и которых население приветствовало с энтузиазмом как освободителей, еще вечером 5 мая в отдельных местах достигли городской черты [483]. Так, в Прагу проник – видимо, с запада – взвод велосипедистов 2-го полка во главе с лейтенантом Золиным [484], тогда как разведывательный батальон вдоль реки Бероунка с юго-запада достиг Радотина и прощупывал местность далее, в направлении Збраслава (Кёнигзаль) и берега Влтавы. Еще в ночь с 5 на 6 мая штаб дивизии и представители военного командования «Бартош» обсудили и утвердили цели наступления в Праге. Было также решено снабдить солдат 1-й дивизии РОА трехцветными бело-сине-красными флагами, чтобы они отличались от одетых в такую же униформу немецких солдат.

Бои 1-й дивизии РОА за Прагу начались уже в послеобеденные часы 6 мая наступлением на аэродром Рузине (Розин), расположенный к северо-западу от Праги. Этот самый крупный из пражских аэродромов занимала в то время 6-я бомбардировочная авиаэскадра, так называемая боевая часть «Хогебак», переоснащенная реактивными истребителями типа Ме-262 и еще усиленная частями нескольких истребительных эскадр [485]. Немецкое командование поначалу еще хотело защищать аэродром Рузине и территорию прилегающих казарм от повстанцев, тогда как военное командование «Бартош» проявляло большой интерес именно к захвату Рузине – то ли для того, чтобы аэродром перестал быть возможной оперативной базой немецких люфтваффе, то ли, чтобы создать возможность посадки самолетов западных держав, на оказание помощи которых все еще рассчитывали. Во всяком случае, генерал-майор Буняченко не отверг требование чехов, т. к. в первой половине дня 6 мая 3-й полк во главе с подполковником Александровым-Рыбцовым был перемещен с шоссе Бероун – Прага к северу, в направлении Храштьяни – Собин – Гостивице.

Правда, собственно боевым действиям вокруг аэродрома предшествовали несколько попыток переговоров, не принесших результата, а в одном случае даже протекавших очень трагично. Подошедший 1-й полк через парламентера вступил в контакт со штабом эскадры: по немецким документам – с намерением договориться о прекращении огня, по русским, что более вероятно, – чтобы добиться немедленной сдачи района аэродрома. Когда русские, как считалось, не стали придерживаться мнимого прекращения огня, только что прилетевший в Рузине начальник штаба 8-го авиакорпуса, полковник штаба Зорге, ранее начальник штаба при генерал-лейтенанте Ашенбреннере, вызвался лично поехать к власовским частям [486]. Зорге мог объяснить себе мнимую враждебность вчерашних союзников только как недоразумение, тем более что, как ему было известно, все части РОА намечалось стянуть к Будвайсу. Он велел подать себе автомобиль, заявив: «Власов – мой лучший друг, я урегулирую дело за пару минут». Но уже вскоре после отъезда его адъютант капитан Кольхунд вернулся назад в одиночку и с ультиматумом, что полковника расстреляют, если аэродром не капитулирует в кратчайший срок. Солдаты РОА исполнили свою угрозу и расстреляли Зорге, который имел большие заслуги в деле немецко-русского взаимопонимания и организации ВВС РОА. Этот эпизод сопоставим с не менее трагичным расстрелом капитана Гавринского немецкими солдатами на вокзале в Нюрнберге. Правда, точные обстоятельства так и не были выяснены [487]. Тем временем с немецкой стороны проявил активность и командир 8-го авиакорпуса, генерал авиации Зайдеман, которому подчинялась 6-я бомбардировочная эскадра или боевая часть «Хогебак». 6 мая Зейдеман поручил адъютанту генерал-лейтенанта Ашенбреннера, старшему лейтенанту Бушману, который находился при выдвигающихся из Дойч-Брод частях 1-го авиаполка РОА, устранить предполагаемые недоразумения с власовскими войсками. Однако когда Бушман после безуспешной попытки попасть к Власову пролетал на самолете «Физелер-Шторх» над районом южнее Рузине, он был сбит подразделениями 3-го полка и при этом ранен. Он так и не выполнил данного ему поручения, а командир полка подполковник Александров-Рыбцов велел доставить его в бессознательном состоянии в дивизионный лазарет в Йинонице, где он оставался до прекращения Пражской операции. Отступая, русские не оставили на произвол судьбы парламентера, который всего за два дня до этого вызвался доставить Власова самолетом в Испанию, и увезли его с собой на санитарной машине [488].

О подходе, как полагали, «всей Власовской армии по нескольким шоссе к аэродрому Прага-Розин» немцам своевременно доложила их воздушная разведка. Когда попытки переговоров провалились и передовые части «наилучшим образом вооруженных и оснащенных власовских войск» уже вели бой с силами боевого подразделения, штаб эскадры принял решение внезапно атаковать русские колонны всеми наличными Ме-262 и расстрелять их с бреющего полета. Батальоны 3-го полка, которые тем временем пытались прорваться с несколькими танками на летное поле, удалось остановить этой атакой, после чего они начали обстреливать территорию аэродрома из минометов и тяжелого пехотного оружия, хотя дальнейшие атаки прекратили. Но для немцев Рузине потерял свое значение. Готовые к бою немецкие машины были переправлены в Зац, и немецкий гарнизон ранним утром следующего дня прорвал русское кольцо окружения. 3-му полку РОА пришлось еще много часов вести огневой бой с арьергардом из имевших боевой опыт войск СС, прежде чем ему, согласно чешским пожеланиям, удалось захватить аэродром Прага-Рузине.

В то время когда 6 мая положение при Рузине становилось критическим, разведывательный батальон во главе с майором Костенко еще находился в районе Радотин– Збраслав, обратив фронт к югу. В штабе дивизии в Йинонице в это утро как раз проходило совещание командиров, когда в 10.00 по радио поступило сообщение командира разведывательного батальона, что его теснят части войск СС с шестью танками «Тигр», под натиском которых он затем отошел вниз по Влтаве, в направлении пражского предместья Смихов [489]. Генерал-майор Буняченко тотчас отдал командиру подходившего из Корно 1-го полка подполковнику Архипову такой приказ: «Архипов, возьми свой полк и иди выручать Костенко». В результате неожиданной атаки 1-го полка немецкая боевая группа «Молдауталь» (части дивизии СС «Валленштейн»), которая тем временем заняла берег реки между Збраславом и Хухле, в послеобеденные часы была вновь отброшена к югу или за Влтаву [490]. Подполковник Архипов, чей полк через Смихов пробился в район мостов Йирасека и Палацкого, приказал до вечера охранять мост через Влтаву южнее Браника силами роты с противотанковой пушкой. К 23.00 6 мая основные силы 1-й дивизии РОА сосредоточились в районе, примерно ограниченном линией Рузине – Бржевнов – Смихов – берег Влтавы – Хухле.

1-й полк находился в районе между Смиховом и мостами через Влтаву, 2-й полк – у Хухле – Сливенца, 3-й полк – у Рузине – Бржевнова, 4-й полк и разведывательный батальон – в Смихове и к северу от него. Артиллерийский полк занял огневые позиции на высотах Злихова и оборудовал выдвинутые наблюдательные пункты.

Как же развивались в эти дни отношения между русскими и чехами? Для оценки Пражской операции этот вопрос имеет решающее значение. Основанием для вмешательства 1-й дивизии РОА в Пражское восстание было русско-чешское военное соглашение, заключенное в Сухомастах 5 мая 1945 г. Так, даже просоветская литература отчасти не может не признать, что власовские войска, как доказано, пришли в столицу «на основе инициативы и требования чехословацких офицеров и офицерских групп из Праги и провинции» и что при них находились и полномочные чехословацкие офицеры связи из района наступления или из Праги [491]. Тем временем, после занятия Праги советскими войсками, военное командование Большой Праги «Бартош», заключившее соглашение с генерал-майором Буняченко, попыталось ослабить впечатление от этого однозначно установленного обстоятельства. Так, генерал Кутльвашр 11 мая 1945 г. сообщил в письме «командованию Советской армии в Праге», что вмешательство РОА последовало по ее «собственному почину» и по инициативе чешских офицеров, как раз находившихся в той местности, т. е. не на основе решения военного командования «Бартош». Однако имеются неопровержимые доказательства тесного сотрудничества чешского военного командования с командованием русской дивизии [492]. Так, «Бартош» в настоятельной форме просил чешского генерала Фишера в Кладно 6 мая в 5.30 «вместе с власовцами» как можно быстрее пробиться к Праге с запада и прежде всего срочно занять район вокруг Рузине с аэродромом. Несколько минут спустя, в 5.50, и Пражское радио, находившееся под влиянием военного командования, впервые – а затем повторно – обратилось к «офицерам и солдатам Власовской армии» и попросило их помощи при обороне города. Капитан Рендл, комендант Лани – летней резиденции президента страны, попросивший генерал-майора Буняченко об оказании поддержки повстанцам, получил 6 мая в 13.00 от генерального инспектората правительственных войск полномочия присоединиться к русскому дивизионному штабу в качестве офицера связи. А в послеобеденные часы того же дня, в 17.30, подполковник Скленарж из военного командования доложил о приближении «наших помощников с заметными силами»: тремя колоннами по шоссе

1) Радотин – Хухле – Смихов,

2) Душники – Мотоль – Коширже,

3) Йинонице – Бржевнов – Дейвице.

Навстречу русским войскам для их направления в Прагу, по распоряжению военного командования был направлен знакомый с местностью офицер – видимо, лейтенант Хорват. 6 мая в 17.35 была издана директива об использовании власовских солдат для укрепления участков обороны [493]. К военному командованию на Бартоломейскую улицу в это же время явились несколько офицеров РОА, которые получили карту с указанием основных центров сопротивления и с которыми было детально обсуждено намеченное на 7 мая наступление 1-й дивизии на Прагу. Кроме того, военное командование предоставило русским частям ряд знакомых с местностью проводников.

Чешские военные круги, руководящая сила на первой стадии Пражского восстания, как отсюда вытекает, не видели в сотрудничестве с армией генерала Власова ничего предосудительного. Это подтверждает и бывший полковник из Главного политического управления Министерства обороны (Чехословацкой народной армии) д-р Степанек-Штемр [494], который в ночь с 9 на 10 мая 1945 г., будучи начальником отдела связи сформированного в Советском Союзе 1-го Чехословацкого армейского корпуса, достиг Праги со стороны Колина. Степанек-Штемр сообщает, что от офицеров штаба корпуса, в т. ч. от политработников, в подавляющем большинстве состоявших в партии коммунистов, он в то время не слышал «ни единого отрицательного слова» «о приглашении и вмешательстве “власовцев” против немцев в Праге!» Возражения против идеи русско-чешского сотрудничества раздавались не со стороны вооруженных сил, а из Чешского национального совета (ЧНС), который, хотя и постепенно, сумел взять в свои руки политическое руководство восстанием и подчинить себе военное командование Большой Праги. Ведь в ЧНС, который временно представлял государственную власть в Чехии до прибытия функционировавшего в Кошице (Кашау) правительства Бенеша и в котором весомое слово принадлежало и коммунистам, имелись сильные течения, с самого начала нацеленные на достижение доброго согласия с державой-победительницей – Советским Союзом. Вследствие этого в ЧНС могла завоевать признание лишь противоречивая позиция в отношении Русской освободительной армии, столь неожиданно появившейся на арене. С одной стороны, имелось стремление использовать русские силы, обладавшие «бронемашинами, артиллерией и тяжелым оружием», для облегчения положения чешских повстанцев, местами сильно теснимых немецкими войсками и плохо вооруженных, с другой стороны – старание политически дистанцироваться от помощников в тяжелейшей нужде. Эта двойственная позиция проявилась утром 7 мая, когда офицер связи Хорват, направленный навстречу частям РОА, в сопровождении капитана РОА Антонова появился в 7.45 на Бартоломейской улице в резиденции ЧНС, и тот был впервые вынужден занять определенную позицию в отношении 1-й дивизии.

Капитан Антонов, сын царского морского офицера, будучи сиротой, когда-то ставший беспризорником, попал в немецкий плен под Сталинградом в качестве командира батареи реактивных установок («сталинский орга́н») и с 1943 г. был личным адъютантом Власова. Говорят, что он был послан Власовым [495], который, как упоминалось, хотя и не вмешивался сам в пражские события, но, видимо, счел своим долгом прояснить позицию новой политической организации в отношении РОА. Во всяком случае, Антонов утром 7 мая намеревался передать ультиматум, в котором генерал-майор Буняченко требовал от германского государственного министра по Богемии и Моравии Франка капитулировать до 10.00; в противном случае он, Буняченко, угрожал «начать наступление на Прагу» [496], которое, однако, в действительности уже началось. Требование столь принципиального и политически далеко идущего характера, выдвинутое самовольно, должно было вызвать энергичное сопротивление ЧНС, который стремился сохранить и реализовать свой авторитет. Заместитель председателя этого органа Смрковский, радикальный коммунист, тотчас вступил с капитаном Антоновым в резкую перепалку [497]. Он возразил против требования о капитуляции и попытки самостоятельно вступить в переговоры с Франком с мотивировкой, что это внутреннее чешское дело. Дескать, лишь «чешский народ, который провел восстание», что означало иными словами – ЧНС, к которому он принадлежал, уполномочен и вправе вести переговоры о капитуляции с немцами. Однако Смрковский и другие коммунисты, как Давид и Кубат, которые особенно резко высказывались против сделки ЧНС с Власовской армией, примечательным образом согласились с требованием буржуазных политиков о принятии помощи РОА, если при этом удастся избежать политического признания и ЧНС тем самым не будет скомпрометирован [498]. Во всяком случае нужно было ясно дать понять, что один Чешский национальный совет правомочен во всех политических вопросах. Необходимые договоренности с Власовской армией были тем самым переданы на уровень военного командования, которое оставалось привязанным к указаниям ЧНС.

После бурных дебатов о позиции, которую следует занять в отношении Русской освободительной армии, капитан Антонов был вызван на пленарное заседание ЧНС, где говоривший по-русски генерал Кутльвашр перевел ему следующее заявление, зачитанное Смрковским [499]:

1. Чешский национальный совет как «представитель правительства» имеет «на территории Богемии» исключительное право выносить решения по всем политико-военным вопросам.

2. Чешский национальный совет благодарит «войска генерала Власова», которые «по приглашению по радио» «поспешили на помощь борющемуся народу Праги».

3. «Войска генерала Власова», т. е. части 1-й дивизии РОА, будут действовать в абсолютном согласии с чешским военным командованием.

4. Все переговоры с противником ведутся чешским военным командованием по согласованию с командованием русской дивизии.

5. Чешское военное командование оставляет за собой право потребовать всеобщей капитуляции германских вооруженных сил, но самостоятельно действующие русские подразделения должны иметь право самостоятельно принимать капитуляцию противостоящих им немецких сил.

После консультации с командиром дивизии капитан Антонов еще раз подчеркнул, что русские части не намерены вмешиваться в чешские дела, напротив, они пришли, чтобы «помочь чешскому народу» [500]. Уполномоченный генерал-майором Буняченко, он подписал предварительное соглашение, так что, наряду с военным соглашением от 5 мая, теперь было создано и нечто вроде политически санкционированного основания для вмешательства 1-й дивизии РОА. Утверждение, что коммунисты с самого начала отказывались вести переговоры с Власовым, «изменником Советского Союза», а тем более заключать с ним соглашение, опровергается тем простым фактом, что все представленные в Чешском национальном совете силы, включая и коммунистов, одобрили подписанное Антоновым заявление.

Лишь после того, как утром 7 мая капитан Антонов подписал предварительное соглашение с ЧНС, коммунисты вновь подвергли сомнению содержание этого документа. Представитель Коммунистической партии Чехословакии (КПЧ) и военной комиссии Национального совета Давид, позднее министр иностранных дел ЧССР, предложил не отсылать одновременно направленное «господину генералу Власову» краткое письмо, в котором тому выражалась благодарность за быструю помощь от имени Чешского национального совета, т. к. это могло бы иметь «непредсказуемые последствия для позиции СССР» и «возможной быстрой советской помощи». Уже одно упоминание имени Власова в связи с восстанием могло, по его мнению, политически дискредитировать последнее в Москве и наложить на «всю нашу нынешнюю борьбу» «ужасное пятно» [501]. В этих условиях Давид рекомендовал больше не вести переговоров с Власовым, т. е. он был готов дезавуировать только что достигнутое соглашение. Вместо этого он рекомендовал меру, позволяющую понять, насколько глубоким было его непонимание психологии солдат и духа единения Освободительной армии. А именно, он внес предложение непосредственно обратиться к власовцам, в обход их командиров. Либо речь идет, как он выразился, «о честных солдатах», и тогда они не будут возражать против «продолжения борьбы на стороне чешского народа», либо, если они последуют за своими командирами, речь идет, по его словам, о «преступном сброде», с которым в любом случае нельзя иметь никаких дел. Во всяком случае попытка солидаризоваться с солдатами РОА и побудить их к измене и дезертирству, поддержанная, видимо, фабричными рабочими-коммунистами, увенчалась, как и следовало ожидать, полной неудачей. Направленное «солдатам так называемой власовской армии» заявление, в котором говорилось о «советской» родине и «славной Красной Армии», не имело отклика. Тем большее негодование должны были вызывать подобные происки в штабе дивизии.

Здесь первоначальные ожидания и без того уже сменились депрессией после появления возражений со стороны ЧНС. Правда, возникла квазидоговорная ситуация, но при оскорбительном урезании полномочий РОА, самой мощной силы на стороне повстанцев, которой, тем не менее, была предписана практически лишь роль простого орудия. 7 мая в 9.30 Пражское радио распространило лаконичное сообщение, согласно которому ЧНС отрицал наличие «политических соглашений» с русскими и поручил «взаимодействие в военных акциях» против немцев военным инстанциям [502]. В этих условиях и Буняченко стал искать пути, чтобы, подобно ЧНС, обратиться непосредственно к населению Праги и разъяснить свои мотивы. За 1-й дивизией РОА уже при ее вступлении в Прагу была замечена явная заинтересованность в этой радиостанции, более того, «одно из ее подразделений» якобы хотело даже «овладеть станцией силой» [503]. Действительно, штабу дивизии удалось тогда направить в Дом радио известие о «наступлении Власова на Прагу» и якобы даже сообщение о том, что председатель Чешского национального совета – им был профессор Пражак – и остальные его члены намерены отправиться в ставку Власова и заседать там. Руководитель Пражской радиостанции Майвальд, знавший о состоявшихся переговорах с «власовскими войсками», ввиду ухудшения военной ситуации не возразил против того, чтобы действительно передать это сообщение, чем, правда, навлек на себя весь гнев Национального совета. Последний издал решительное опровержение, поспешил назначить собственного уполномоченного по вопросам радиовещания и наложил на него строгий обет молчания в отношении Власова. Тем временем переговоры Чешского национального совета с 1-й дивизией РОА нашли продолжение.

Когда в штаб-квартире дивизии появился член ЧНС Матуш, генерал-майор Буняченко высказал ему свое недовольство тоном заявления Национального совета и вообще его «осторожностью» [504]. Командир дивизии указал по этому случаю, что в Прагу пришла «русская армия», а не «власовская армия», чтобы поддержать чехов в их борьбе, что он может в любой момент вывести свои войска из города, если их помощь более не желательна. Кроме того, ему, дескать, безразлично, какую форму правления введут у себя чехи. Далее, он не намерен позволить втянуть себя и в вооруженную борьбу с Красной Армией. Буняченко потребовал присутствия представителя Чешского национального совета в своей штаб-квартире. Тем временем, ввиду неблагоприятной военной ситуации повстанцев, настроение в ЧНС явно изменилось в пользу Власова. «Большинство членов Совета, – как подтверждает народный социалист д-р Махотка, – относились к сотрудничеству с Власовской армией с энтузиазмом» [505]. Поддержке частями РОА придавалось теперь в ЧНС такое решающее значение, что даже коммунист Кнап призывал устанить «недоразумения» с Буняченко. С этой целью было решено направить в штаб-квартиру в Йинонице официальную делегацию и поручить эту миссию членам-коммунистам Кнапу и Давиду. Этим решением ЧНС совершенно очевидно отходил от политической линии чешского правительства, находившегося в Кашау, которое считало себя обязанным проявлять далеко идущее внимание к пожеланиям Советского Союза. Так, телеграмма из Кашау призывала и к «осторожности в отношении Власова». Представитель Бенеша в Лондоне, министр Рипка, который тщетно пытался заинтересовать Великобританию Пражским восстанием, даже настоятельно предостерег по Би-би-си от хотя бы временного сотрудничества с Власовым [506]. Британское правительство, которое, как и США, учитывая позицию Советского Союза, отказало пражским повстанцам во всякой поддержке, разумеется, тем более не могло приветствовать помощь со стороны антисоветской Русской освободительной армии. И к этой позиции присоединился министр Рипка.

Хотя два делегата Чешского национального совета, направленные в штаб-квартиру 1-й дивизии, Кнап и Давид, стремились ограничиться чисто военным аспектом в духе достигнутого соглашения, они все же касались и политических вопросов, во всяком случае, приняли соответствующие заявления командира дивизии и довели их до пленума ЧНС [507]. Из их сообщения вновь вытекало, в какой мере генерал-майор Буняченко был заинтересован в том, чтобы напрямую проинформировать чешскую общественность о возникновении и целях Освободительной армии и о мотивах ее вмешательства в Пражское восстание. Так, он попросил двух эмиссаров распространить по радио на чешском и русском языках подготовленную им для этой цели политическую декларацию на 4-х страницах. В связи с военной ситуацией в Праге он одновременно проинформировал об оснащенности своих частей оружием и боеприпасами, о понесенных до сих пор боевых потерях и о необходимости четкого сосредоточения сил на главных направлениях. Для улучшения военного сотрудничества между русскими и чехами и для того, чтобы быть в состоянии координировать их атаки, он предложил делегировать чешских офицеров связи. Так, предусматривалось направить офицера для выработки системы огня в Петржин, куда была передислоцирована из Злихова часть артиллерии [508]. На этом переговоры между ЧНС и 1-й дивизией РОА завершились. Ведь когда вечером 7 мая в 21.00 Кнап и Давид доложили Чешскому национальному совету о встрече с генерал-майором Буняченко и о его пожеланиях и требованиях, части РОА в основном уже прекратили боевые действия в Праге и начали оттягиваться в западном направлении.

Как же протекали бои 1-й дивизии РОА в Праге в судьбоносный день 7 мая 1945 года? Оперативный приказ командира дивизии, составленный в соответствии с пожеланиями военного командования «Бартош» и изданный в 1.00 ночи, предусматривал наступление на городской центр по трем ударным направлениям [509]. Главный удар, начиная с 5.00, должен был нанести 1-й полк во главе с подполковником Архиповым из района Смихова. Полку, оснащенному несколькими танками-истребителями или танками, полковой артиллерией и противотанковыми пушками, при котором находился и ряд знакомых с местностью проводников, удалось после пересечения мостов через Влтаву (Железничный, Палацкого, Йирасков), ведя бои на территории города к востоку от Влтавы, пробиться через Винограды до Страшнице, а к югу оттуда – до Панкраца [510]. Наступающий на северном участке 4-й полк во главе с полковником Сахаровым захватил важные объекты в центре города, а также Петржинские высоты. 3-й полк во главе с подполковником Александровым-Рыбцовым, наступавший через Бржевнов– Стржешовице на Градшин (Градчаны), сумел во взаимодействии с 4-м полком прорваться через выдающуюся на восток извилину Влтавы в район Голешовице [511]. И, наконец, артиллерийский полк во главе с подполковником Жуковским, занимавший огневые позиции между Коширже и Злиховом, но в течение дня частично выдвинувший их вперед, по договоренности с военным командованием «Бартош» вел огонь по немецким опорным пунктам в районе госпиталя, обсерватории, Петржина и в других местах. Бои за городской центр прикрывали против наступавших с юга подразделений войск СС (части дивизии «Валленштейн») остальные силы дивизии. 2-й полк во главе с подполковником Артемьевым, направленный командиром дивизии 6 мая в район Хухле – Сливенец, после тяжелых боев у Лаховички и Праги отбросил противника до района Збраслава [512], тогда как разведывательный батальон во главе с майором Костенко занял позиции на восточном берегу Влтавы, в районе Браника, обратив фронт к югу.

Все события этих дней – неожиданное выдвижение 1-й дивизии из района Бероун – Сухомасты в направлении Праги 5 мая 1945 г., начало боевых действий у аэродрома Рузине и к юго-западу от Хухле 6 мая и, наконец, наступление в трех главных направлениях на городской центр Праги 7 мая, а также неоднократные требования представителей РОА, в т. ч. полковника Сахарова, о капитуляции [513] – бесспорно явились огромной неожиданностью для немецких командных инстанций и остались для них непонятными. За полгода до этого, 14 ноября 1944 г., на торжественном государственном акте в галерее Рудольфа Пражского Града вступил в жизнь КОНР. Государственный министр по Богемии и Моравии Франк встретил Власова в соответствии с протоколом в Чернинском дворце. Он произнес вступительную речь в галерее Рудольфа и, совместно с командующим частями вермахта, генералом пехоты Туссеном, сидел в первом ряду рядом с Власовым в качестве почетного гостя. И вдруг РОА в одно мгновение оказалась во вражеском лагере. Генерал Туссен, государственный министр Франк и высокий чин СС и полиции, группенфюрер СС и генерал-лейтенант войск СС граф Пюклер, подобно генералу Зайдеману и полковнику Зорге, могли объяснить себе внезапную враждебность вчерашнего союзника только «недоразумением, вызванным неумелым поведением». Из этой неверной оценки исходили, как уже было на аэродроме Рузине, неоднократно предпринимавшиеся и в Праге попытки немцев устранить предполагаемые недоразумения и договориться с частями генерала Власова о прекращении огня [514]. 7 мая в 10.00 у передовых частей 1-го полка в районе Винограды появился немецкий парламентер, чтобы по поручению генерала Туссена потребовать прекращения боевых действий – нереальное на этот момент требование. Ведь подполковник Архипов не только не был уполномочен принять подобное требование – он, напротив, должен был со своей стороны настаивать на сложении оружия немцами. Во второй раз немецкий лейтенант пересек линии в середине дня с письмом генерала Туссена, в котором тот умоляющим тоном просил о завершении военных действий. «В этот тяжелый час, – гласил текст, – когда вы, власовские солдаты, и мы, немцы, должны объединиться против нашего общего врага – большевизма, вы подняли на нас оружие. Поскольку я считаю это недоразумением, я прошу вас прекратить боевые действия против нас. Завтра, 8 мая, Прага будет очищена от чешских повстанцев. Генерал Туссен» [515]. Разумеется, и этот призыв, который подполковник Архипов «немедленно» переправил командиру дивизии, не мог найти отклика.

Что же касается непосредственно затронутых боями немецких солдат, то они отчасти не стеснялись складывать оружие перед русскими. Уже 7 мая в 8.00 Пражское радио сообщило, что немецкие подразделения «толпами» сдаются власовским солдатам; «вся улица», по словам очевидца, стала «сплошным военным лагерем власовских частей» [516]. Когда 1-му полку удалось побудить сложить оружие сильный немецкий гарнизон на Лобковицовой площади, вокруг которой уже несколько дней шли бои, и взять в плен около 500 человек, это означало большой успех, изменивший ситуацию во всем центре города [517]. Хотя и приходилось делать скидку на немецкие центры сопротивления, например, в районе Градчан, стадиона Страхов и Дейвице, вечером 7 мая 1945 г. в руках частей РОА все же находились крупные части города. 1-я дивизия как бы поделила Прагу на две половины, создав тем самым препятствие соединению наступавших с севера и юга немецких оперативных частей [518]. Русские сообщения говорят о 4000–10 000 немецких военнопленных, переданных чехам к вечеру 7 мая, но это число, конечно, завышено [519]. Ведь не всюду солдатам РОА удавалось продвигаться без боя. В некоторых местах им приходилось преодолевать упорное сопротивление и при очистке города занимать «дом за домом». Чешские наблюдатели единодушно подчеркивают героизм, проявленный ими в этих боях. «Власовцы сражались очень храбро и с сильным духом самопожертвования, – писал позднее д-р Махотка, – многие из них без прикрытия наступали посреди улиц и стреляли по окнам и слуховым окнам, из которых вели огонь немцы… Власовские солдаты воевали с восточным презрением к смерти… Казалось, они прямо ищут смерти в бою с немцами, чтобы не попасть в руки Красной Армии» [520]. Неудивительно, что повстанцы воспринимали этих русских как освободителей и с благодарностью приветствовали вмешательство РОА. Отношение чешского населения к солдатам единодушно характеризуется как «очень хорошее» и «братское»: «Население встречало и приветствовало их с энтузиазмом».

Однако политические предпосылки вмешательства 1-й дивизии РОА исчезли уже к моменту начала Пражской операции. 6 мая главнокомандующий силами союзников генерал Эйзенхауэр, следуя просьбе начальника Генерального штаба Красной Армии генерала армии Антонова от 5 мая, отверг соответствующие предложения командующего американской 3-й армией (12-я армейская группа) генерала Паттона и запретил продвижение через линию Карлсбад – Пильзен – Будвайс на восток для взятия Праги [521]. Тем самым – к большому сожалению и для чехов-националистов – больше не существовало перспективы занятия Праги американскими войсками. Очевидные вскоре последствия этого приказа глубоко повлияли на настроение тех, кто сражался в Праге. Так, первоначальная надежда власовских солдат и чехов-националистов, что «некоммунистические и антикоммунистические силы» получат «преобладание» в столице, начала уступать место глубокому отрезвлению. Правда, сердечный прием населением Праги и бесперебойное сотрудничество с чешским военным командованием «Бартош» уже смогли временно затушевать двойственное впечатление от заявлений Чешского национального совета. И лишь в течение дня 7 мая стали множиться признаки мрачных предзнаменований.

Когда Чешский национальный совет утром этого дня политически дистанцировался по радио от «действий генерала Власова против немецких войск», подполковник Архипов отправился на бронемашине к военному командованию «Бартош» и попросил у начальника штаба подполковника Бюргера уточнений. Он и получил от него успокоительные заверения в том, что касалось лояльности чешских военных, но ему дали понять, что военное командование не в состоянии вести политические действия против Национального совета [522]. Но Бюргер все же хотел, пока РОА помогала чехам, распространить следующее заявление, сформулированное Архиповым: «Героическая армия генерала Власова, поспешившая на помощь нашим чешским братьям, продолжает очищать город от немцев». В Праге на участке подполковника Скленаржа, с утренних часов 7 мая проявлялась и активность советской миссии, сброшенной на парашютах. Командир 1-го полка, который по желанию чешской стороны выделил взвод для охраны Дома радио, чтобы успокоить чехов, направил взвод и на охрану советской миссии, которую они считали союзной. Архипову позвонил глава этой миссии капитан Соколов, и состоялся следующий телефонный разговор [523].

Архипов: «У телефона командир 1-го полка 1-й дивизии РОА».

Соколов: «Добрый день, товарищ полковник. Говорит капитан Соколов».

Архипов: «Добрый день, капитан».

Соколов: «Товарищ полковник, Вы убеждены, что сможете очистить Прагу от СС своими силами?»

Архипов: «Да».

В ответ на преувеличенные данные о силе его полка Соколов сказал: «Да, с таким полком можно воевать. Скажите, товарищ полковник, могу я доложить в Москву, что полк сражается за товарища Сталина и за Россию?»

Архипов: «За Россию – да, но не за товарища Сталина».

Примечательный телефонный разговор завершился так.

Соколов: «Но Вы ведь присягали товарищу Сталину и наверняка окончили в Советском Союзе военную академию и военное училище!»

Архипов: «Я окончил военное училище в Москве, но при царе, в 1914 г. Товарищу Сталину я не присягал. Я офицер РОА и дал присягу генералу А.А. Власову».

Соколов: «Теперь мне все ясно».

О совершенно аналогичном случае доложил майор Костенко из района действий разведывательного батальона. Советский агент передал здесь командиру дивизии пожелание Сталина, чтобы Буняченко «со всей своей дивизией возвратился в объятия Родины». Майор Швеннингер стал свидетелем, как генерал-майор Буняченко в ответ на это «направил Сталину приглашение, непереводимое на немецкий язык» [524]. То, что положение РОА в Праге в политическом отношении действительно становится все более шатким, проявилось в вечерние часы 7 мая, когда на участке полка Сахарова появились несколько американских бронемашин с корреспондентами печати, которые в своей полной неосведомленности сначала приняли солдат РОА за «союзников Красной Армии», а в конечном итоге не нашли ничего лучшего, как сказать, что борьба русских в Праге будет способствовать «искуплению их вины перед Советским государством за сотрудничество с немцами». На офицеров РОА этот первый контакт с американцами и их очевидная политическая наивность произвели просто ужасающее впечатление [525].

Во всяком случае, с вечера 7 мая в штабе дивизии больше не осталось сомнений в том, что Прагу займет советская, а не американская армия. В этих условиях 7 мая в 23.00 генерал-майор Буняченко, скрепя сердце, дал приказ прекратить боевые действия и вывести свои войска из города. Майор Швеннингер, как свидетель, сообщает, что в глазах его стояли слезы, а лица всех присутствующих «выражали глубокую безнадежность», когда чешские офицеры, которые также пришли, чтобы проинформировать о положении дел, прощались со штабом дивизии. Поздно вечером было снято охранение на западном берегу Влтавы, между Прагой и Збраславом, до рассвета части очистили также центр и остальные части города. Правда, 2-й полк еще утром 8 мая в районе Сливенца юго-западнее Праги вел перестрелку с частями войск СС. Но в тот же день в 12.00 было сообщено, что части 1-й дивизии РОА по шоссе Прага – Бероун в полном составе отходят на запад [526]. Русские и немецкие войска, «только что сражавшиеся друг с другом», причем кое-где ожесточенно, теперь «как два брата-врага» совместно устремились, местами – колонна в колонну, к американским линиям восточнее Пильзена.

Примечания

449. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 19–20. // Архив автора; Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 109–110. // Там же; Швеннингер – Стеенбергу, 18.5.1966 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Штеменко С. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 2. С. 447.

450. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 367.

451. Лiтопис Украiнськоi повстанськоi армii. Т. 8. С. 203, 217, 240, 251; Пограничные войска СССР в годы Великой Отечественной войны. С. 678.

452. Бухардт Ф. Рукопись 1946 г. С. 15 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Он же. 27.2.1966. S. 4. // Там же; Крёгер – Стеенбергу, 6.5.1967. // Там же.

453. Поздняков В. Генерал-майор Федор Иванович Трухин. // BA-MA. MSg 149/2; Крёгер – Стеенбергу, без даты. // BA-MA. Sammlung Steenberg; Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 111. // Архив автора.

454. Brandes D. Die Tschechen unter deutschem Protektorat. Bd. 2. S. 96, 105.

455. Богатырчук Ф. К вопросу оценки антинемецкого выступления РОА в Праге в мае 1945 года. // BA-MA. Sammlung Steenberg; см. также: Прага. // BA-MA. MSg 149/8.

456. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 86.

457. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 37. // Архив автора; Освободительное Движение Народов России. С. 28. // BA-MA. MSg 149/26.

458. Архипов – Позднякову, 19.2.1960. // BA-MA. MSg 149/29; Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 370.

459. Крёгер – Стеенбергу, без даты. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

460. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 94.

461. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 205.

462. Pogue F. The Supreme Command. P. 503; Ehrmann J. Grand Strategy. Vol. 6. P. 161; MacDonald Ch. The Last Offensive. P. 467.

463. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 84.

464. Крёгер – Стеенбергу, 7.12.1966. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

465. Жуков Г. Воспоминания и размышления. C. 736.

466. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 33. // Архив автора; Архипов А. Воспоминания. С. 19. // Там же.

467. Поздняков В. Последние дни. // Голос Народа, 1951, № 25; Он же. Письмо в редакцию. // BA-MA. MSg 149/8; Он же. Андрей Андреевич Власов. С. 370.

468. Швеннингер Г. Отчет. С. 21 (на нем. яз.). // IfZ.

469. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 39. // Архив автора; Крёгер – Стеенбергу, 7.12.1966. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

470. Поручик Г. Под Прагой. // Голос Народа, № 17 (67), 27.4.1952.

471. Швеннингер Г. Отчет. С. 20 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 14 (на нем. яз.). // IfZ; см. также: Štovèček I. Zapis o zásedani CNR. S. 996.

472. Швеннингер Г. Отчет. С. 20 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 15 (на нем. яз.). // IfZ; Швеннингер – Стеенбергу, 18.5.1966. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

473. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 166.

474. Там же. S. 164.

475. Титов Ф. Клятвопреступники. С. 228; Штеменко С. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 2. С. 447.

476. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 29–30. // Архив автора; Клейст – Долердту, 3.7.1954. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

477. Швеннингер – Стеенбергу, 18.5.1966. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

478. Швеннингер Г. Отчет. С. 17 (на нем. яз.). // IfZ; Крёгер – Стеенбергу, 7.12.1966. // BA-MA. Sammlung Steen-berg.

479. Поручик А. Высоцкий. Мои воспоминания о А.А. Власове, 23.6.1948. // BA-MA. MSg 149/48; Крёгер – Стеенбергу, без даты. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

480. Швеннингер Г. Отчет С. 20 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 14 (на нем. яз.). // IfZ; Швеннингер – Стеенбергу, 18.5.1966. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

481. Naudé H. Erlebnisse und Erkenntnisse. S. 180.

482. Архипов А. Воспоминания. С. 21. // Архив автора.

483. Поздняков В. Первая Пехотная Дивизия. Л. 20–21. // BA-MA. MSg 149/49; Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 41–42. // Архив автора.

484. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 129.

485. Донесение Хогебака (на нем. яз.). // BA-MA. RL 10/564; Bartosek K. Prazské povstànè. S. 166.

486. Донесение Хогебака (на нем. яз.). // BA-MA RL 10/564; Кольхунд – Долердту, 10.8.1954. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

487. Подозрение в этой связи против подполковника Артемьева явно необоснованно, Поздняков – автору, 2.9.1972.

488. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 135.

489. Архипов А. Воспоминания. С. 21. // Архив автора; Георгиев – Стеенбергу, 14.11.1968. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

490. См. также: Ceskoslovenský vojenský atlas. S. 357.

491. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 164.

492. Там же. S. 164; Степанек-Штемр М. Русские идут на Прагу (на чеш. яз.). // Архив автора; Brandes D. Die Tschechen unter deutschem Protektorat. Bd. 2. S. 137.

493. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 167.

494. Степанек-Штемр М. Русские идут на Прагу (на нем. яз.). // Архив автора; Свобода Л. От Бузулука до Праги. С. 401.

495. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 239.

496. Štovèček I. Zápis o zásedani CNR. S. 995.

497. Machotka O. Pražské povstànè. S. 39; Махотка – Стеенбергу, 2.3.1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

498. Противоположное утверждение см.: Bartošek K. Pražské povstànè. S. 171.

499. Махотка – Стеенбергу, 14.3.1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

500. Štovèček I. Zápis o zásedani CNR. S. 995.

501. Там же. S. 996; См. также: Bartošek K. Pražské povstànè. S. 172.

502. Brandes D. Die Tschechen unter deutschem Protektorat. Bd. 2. S. 503.

503. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 166.

504. Štovèček I. Zápis o zásedani CNR. S. 1004.

505. Махотка – Стеенбергу, 2.3.1969, 14.3.1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

506. Brandes D. Die Tschechen unter deutschem Protektorat. Bd. 2. S. 72, 113, 139; Pogue F. The Supreme Command. P. 505.

507. Štovèček I. Zápis o zásedani CNR. S. 1009.

508. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 143.

509. Архипов А. Воспоминания. С. 22. // Архив автора.

510. Поздняков В. Первая Пехотная Дивизия. Л. 21. // BA-MA. MSg 149/49; Ceskoslovenský vojenský atlas. S. 357.

511. См.: Bartošek K. Pražské povstànè. S. 154.

512. Георгиев – Стеенбергу, 2.1.1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

513. Ауски С. Предательство и измена. С. 189.

514. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 166; Донесение Хогебака (на нем. яз.). // BA-MA. RL 10/564.

515. Архипов А. Воспоминания. С. 24. // Архив автора.

516. Brandes D. Die Tschechen unter deutschem Protektorat. Bd. 2. S. 137.

517. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 166; Machotka O. Pražské povstànè. S. 45.

518. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 158.

519. Архипов А. Воспоминания. С. 23. // Архив автора; Поздняков В. Первая Пехотная Дивизия. Л. 22–23. // BA-MA. MSg 149/49.

520. Machotka O. Pražské povstànè. S. 40; Степанек-Штемр М. Русские идут на Прагу (на нем. яз.). // Архив автора; Георгиев – Стеенбергу, 14.11.1968. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

521. Ehrmann J. Grand Strategy. Vol. 6. P. 159; MacDonald Ch. The Last Offensive. P. 458, 467, 477; Die Befreiungsmission. S. 384.

522. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 45. // Архив автора.

523. Архипов А. Воспоминания. С. 23. // Там же.

524. Швеннингер Г. Отчет. С. 22 (на нем. яз.). // IfZ.

525. Архипов А. Воспоминания. С. 25. // Архив автора; См.: Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 45. // Там же.

526. Bartošek K. Pražskéé povstànè. S. 199.

9. Значение Пражской операции

Восстание в Праге и остальных частях Богемии в мае 1945 г. представляет собой «крупное событие» в истории Чехии периода Второй мировой войны, оно, как пишет Бартошек, имело «в первую очередь морально-политическое значение для нашей национальной жизни», продемонстрировав, что и чешский народ как таковой внес в последний час свой, хотя и крохотный вклад в военный разгром Германии [527]. Еще 16 декабря 1943 г. президенту Бенешу пришлось терпеливо выслушать в Москве саркастические и просто глумливые слова Молотова из-за отсутствия в Протекторате всякого движения сопротивления [528]. И вот теперь и чешский народ, как выразился Бенеш, проявил свою «готовность» еще до того, как германская власть в Богемии была полностью устранена. Восстание после краткого подготовительного периода вспыхнуло почти спонтанно и было стихийно направлено в первую очередь против «немцев» как оккупантов страны и «врагов в течение 300 лет». Но под оболочкой вооруженной борьбы против внешнего врага велась одновременно внутриполитическая борьба вокруг будущей формы республики между буржуазией и коммунистами, причем последние добивались социалистического переворота и возлагали свои надежды на Советский Союз [529]. Здесь скрыты корни тезиса об освободительной миссии Советской армии в Чехословакии. Под руководством коммунистической партии, как утверждается, пражское население восстало против фашистских оккупантов. Мол, когда борьба вступила в свою критическую стадию, в последний момент, танки советских 3-й и 4-й гвардейских танковых армий генералов Рыбалко и Лелюшенко вошли в Прагу, освободили город и – что казалось еще более значимым – привели к успешному завершению первый этап «народно-демократической революции» [530]. Этим-де были скреплены вечный союз между СССР и Чехословакией, братские узы народов обоих государств.

Восстание в Праге началось в утренние часы 5 мая 1945 г., но лишь 4 дня спустя, утром 9 мая передовые части 1-го Украинского фронта маршала Советского Союза Конева достигли города Праги. Чтобы определить роль Русской освободительной армии в пражских событиях, нужно четко представлять себе военную ситуацию в период до и после вмешательства РОА. Когда 1-я дивизия во главе с генерал-майором Буняченко 6–7 мая вступила в борьбу на стороне восставших, те уже находились в очень бедственном положении. К этому моменту американская 3-я армия прекратила продвижение вперед у Пильзена, в 70 км к западу от Праги. Войска 1-го Украинского фронта находились севернее линии Дрезден – Гёрлиц в 140 км, 2-го Украинского фронта – под Брюнном в 160 км, а 4-го Украинского фронта – под Ольмюцом [ныне Оломоуц, Чехия. – Прим. пер.], даже в 200 км от Праги [531]. Поскольку британцы и американцы не реагировали на отчаянные призывы чехов о помощи, американцы даже препятствовали стихийной поддержке восставших из своей зоны оккупации, а советские войска находились слишком далеко, чтобы суметь вмешаться, то 1-я дивизия РОА оказала фактически единственную помощь, полученную повстанцами. И значение этой акции помощи невозможно переоценить.

Приведем высказывания двух чешских свидетелей, имевших возможность следить за событиями, занимая ответственные посты. Так, например, бывший член Чешского национального совета д-р Махотка писал, что борьба Власовской армии «значительно» изменила военную ситуацию в Праге в пользу восставших, ее вмешательство было «решающим» и очень воодушевило все пражское население: «Она была нашей единственной помощью, когда мы не получали ни американской, ни английской или советской помощи и когда наши беспрерывные призывы по радио оставались безрезультатными» [532]. Полковник Чехословацкой народной армии д-р Степанек-Штемр, в мае 1945 г. – начальник отдела связи 1-го Чехословацкого армейского корпуса, прямо приписывает вмешательству власовских солдат главную заслугу в том, что «старая историческая Прага осталась невредимой, а основная часть ее населения – живой и здоровой». Даже «только краткое, продолжавшееся несколько часов участие власовских частей в Пражском восстании на стороне чешских патриотов бесспорно спасло Прагу от разрушения» [533]. В этой связи Степанек-Штемр особенно выделяет старые публикации [534], согласно которым части РОА сыграли «ведущую роль при освобождении важного европейского центра», «в течение 24 часов очистили город», и защищает эти высказывания как «исторически правдивые и доказанные» от клеветы со стороны просоветских чешских авторов.

Правда, преждевременное прекращение боевых действий 1-й дивизией РОА в ночь с 7 на 8 мая вновь усложнило военное положение повстанцев, но все же только временно и в отдельных местах. Ведь прекращение боев и вызванная этим обескураженность имели тогда решающее значение для решения ЧНС вступить в переговоры с командующим войсками германского вермахта, генералом пехоты Туссеном и в конечном итоге, заключить соглашение о свободном выводе германских вооруженных сил и учреждений и о процедуре сдачи оружия чехословацкой Народной армии [535] – событие, которое было осуждено в просоветской литературе как грубая ошибка, даже попросту как измена «принципам освободительной борьбы» в Праге [536]. Но Пражское восстание, которое, как подчеркивают различные авторы, было «ненужным» и «излишним» с самого начала [537], в момент, когда немцы в Богемии ввиду общей капитуляции вермахта стремились уже только к тому, чтобы по возможности быстро и беспрепятственно добраться до американских позиций, действительно потеряло последний смысл. Оно могло лишь привнести ненужные осложнения в осуществление шедшей полным ходом капитуляции немцев. Протокол о процедуре капитуляции германских вооруженных сил, подписанный профессором Пражаком, председателем ЧНС, его заместителем, коммунистом Смрковским [538], д-ром Котрли, капитаном Неханским, генералом Кутльвашром, подполковником Бюргером, подполковником штаба Каданькой совместно с генералом пехоты Туссеном 8 мая в 16.00 [539], тем самым однозначно отвечал интересам города Праги и его жителей. Кроме того, этот документ о капитуляции не содержал ничего, что задевало бы честь чешской стороны. В этой связи напомним о том, что соглашения о свободном выводе вражеских гарнизонов принимались уже и в предыдущих войнах. Так, например, в 1813 г. победители – русские и пруссаки – гарантировали французским гарнизонам крепостей Торн [ныне Торунь, Польша. – Прим. пер.] и Шпандау свободный вывод на почетных условиях и даже с оружием [540].

Лишь те круги, которые ставили соображения престижа выше судьбы старинного города и его жителей, которые стремились физически уничтожить уже готового к уходу врага и которые тем самым преследовали далеко идущие политические цели, могли говорить о «постыдном акте» этой капитуляции. Прежде всего Советский Союз, который претендовал на славу освободителя города Праги, был по необходимости вынужден отвергать соглашение, до его появления предоставившее немецким частям свободный выход из Праги на запад. Советские симпатии принадлежали при этом тем так называемым «народно-патриотическим силам», частично, по свидетельству немецкого очевидца, – «вооруженному сброду» [541], которые, невзирая на соглашение о капитуляции, продолжали стрельбу и эксцессы и после капитуляции 8 мая. Немецкие части в результате были кое-где остановлены, но собственно военные действия против них больше не были нужны. Это подтвердилось 9 мая. В 4.40 в Прагу вошли первые танки 1-го Украинского фронта. Советский комендант города, генерал-майор Зиберов, передовое подразделение которого еще в утренние сумерки проникло в центр города и заняло важные мосты на Влтаве, не обнаружил «организованного сопротивления». [542] Его танкам и самоходным орудиям больше не нужно было стрелять. И действительно, последние немецкие очаги сопротивления в черте города были окончательно ликвидированы уже через несколько часов, в 10.00 утра [543]. Рассмотрение хода событий приводит к выводу, который констатировал и д-р Степанек-Штемр, что «Прага… фактически… была освобождена от немецких войск уже в утренние часы 8 мая», что советским танкам оставалось только въехать «в уже освобожденную Прагу» [544]. Следовательно, в основе противопоставленного этому утверждения, что Прага была освобождена частями Красной Армии, могут лежать лишь политико-пропагандистские мотивы. И этот тезис можно поддерживать лишь путем замалчивания исторической роли, которую сыграла 1-я дивизия РОА с 6 до 8 мая 1945 г. вокруг Праги, и путем осуждения соглашения Чешского национального совета с командующим частями германского вермахта, заключенного 8 мая. Показательно в этом отношении, как советские публикации освещают роль РОА в событиях вокруг Праги, если при случае отказываются от метода замалчивания. Так, Гончаренко и Шнайдер в статье из армейской газеты «Красная звезда» превращают исторические факты в их противоположность, утверждая, что Гитлер бросил на Прагу «армию изменника Власова для подавления восстания» [545]. То же самое впечатление пытается создать и официальный «Чехословацкий военный атлас», изданный в Праге Министерством национальной обороны совместно с Академией наук, который на своей специальной карте Пражского восстания изображает «власовцев», чье выступление нельзя было игнорировать полностью, синим цветом «немецко-фашистских» войск. Бывший командующий 1-м Украинским фронтом маршал Советского Союза Конев смог лаконично сообщить лишь о пленении Власова и «дивизии генерала Буняченко» к юго-востоку от Пильзена, но не о предшествующих боях в Праге [546]. Согласно генералу армии Лелюшенко, бывшему командующему 4-й гвардейской танковой армией, «банда Власова» была полностью разгромлена под Хемницем (sic!) [547]. Генерал армии Штеменко, после войны – начальник Генерального штаба Советской армии, правда, тоже разражается оскорбительными словами, говоря о «банде… способных на все преступников», о «сброде», но все же дает понять, что «некоторые власовцы» направились в Прагу в тот момент, «когда народ восстал против немецких оккупантов», что «отдельные власовские группы» начали борьбу «по собственной инициативе», хотя Чешский национальный совет якобы ничего не хотел знать об их помощи [548]. В какой мере освободительная роль Красной Армии ставится под вопрос соглашением военного командования «Бартош» с генерал-майором Буняченко от 5 мая, а также соглашением ЧНС с ним от 7 мая и, наконец, соглашением ЧНС с генералом Туссеном от 8 мая видно из позиции в отношении военнослужащих РОА и в конечном счете даже в отношении членов Национального совета после занятия города советскими войсками.

Вскоре после своего прибытия командующий 3-й гвардейской танковой армией генерал Рыбалко посетил резиденцию Чешского национального совета, чтобы получить информацию «о смысле восстания, его ходе, проблеме участия так называемой власовской армии и о капитуляции немцев», т. е. о чрезвычайно значимых для Советского Союза вопросах [549]. Сообщения, услышанные им, видимо, не вполне удовлетворили его, что видно по его реакции, т. к. он без обиняков заявил, что все власовские солдаты будут расстреляны. Когда председатель, профессор Пражак, и другие члены ЧНС «сердечно и энергично» попросили пощадить жизни этих людей, сражавшихся за них, генерал Рыбалко пошел на «великодушную уступку», заявив, что расстреляет не всех [550]. Сотни солдат РОА погибли в боях за Прагу, множество других было ранено [551]. Раненые находились в пражских больницах в отдельных палатах, подчас с надписью «героические освободители Праги». Вскоре после занятия города советскими войсками органы «СМЕРШ» (Смерть шпионам, контрразведка) начали регистрировать раненых. О том, что с ними произошло в дальнейшем, сообщает д-р Степанек-Штемр, позднее живший в Израиле [552]: «Молодая женщина, моя землячка из города Моравска-Острава [ныне Острава, Чехия. – Прим. пер.], Е.Р., чудом пережила Аушвиц [Освенцим. – Прим. пер.], Терезиенштадт и Дахау. В первые дни после Второй мировой войны она работала в больнице пражского предместья Мотоль. (Вблизи больницы находился большой лагерь для пленных немецких солдат, который я часто посещал, чтобы допрашивать пленных.) Госпожа Е.Р. рассказала мне, что в больнице в Мотоле лежало около 200 раненых власовских солдат. Однажды в больницу пришли советские солдаты. Они были вооружены автоматами. Они выгнали из здания врачей и санитарный персонал, зашли в палаты, где лежали только тяжелораненые власовские солдаты, послышался треск продолжительных очередей… Советские стрелки прикончили всех раненых власовских солдат на их больничных кроватях». И так, как в Мотоле, с ними поступали и в других местах. Основываясь на достоверных источниках, Ауски сообщает об убийстве в Праге и ее окрестностях более 600 военнослужащих РОА.

Солдаты РОА, пролившие свою кровь за освобождение города Праги, были убиты. Их могилы можно было отчасти найти на Ольшанском кладбище. Но и Чешский национальный совет испытал немилость за то, что заключил соглашения как с генерал-майором Буняченко, так и с генералом Туссеном, и лишил Советскую армию славы спасительницы города [553].

Все члены ЧНС, фамилии которых стояли вместе с фамилией генерала Туссена под протоколом от 8 мая 1945 г., подверглись преследованиям. Председатель, профессор Пражак, был смещен со своей кафедры в Карловом университете, точно так же потерял свой пост представитель социал-демократии д-р Котрли. Генерал Кутльвашр был приговорен к 20 годам тюрьмы, а штабс-капитан Неханский – казнен. Но и заместитель председателя, представитель КПЧ Смрковский не ушел от своей судьбы. Он получил пожизненное тюремное заключение, в частности, за то, что «призвал власовские полки в Прагу», что вовсе не соответствовало действительности. То, что ЧНС своими решениями невольно способствовал тому, чтобы перечеркнуть намерения Советов, нашло проявление еще в 1949 г. Советский посол в Праге Зорин заявил на встрече, в которой участвовал и д-р Махотка, что в результате переговоров с русскими и немцами и подписания соглашения с генералом Туссеном о свободном выводе немецких войск эти чехи, как он выразился, «потеряли свою честь». Мол, у Советского Союза в таких вопросах «долгая память» [554].

Хотя Пражская операция была лишь эпизодом в истории Русской освободительной армии, она одновременно явилась событием столь выдающегося значения, что в послевоенный период разгорелись многолетние споры о ее смысле и оправдании. Выжившие соратники Власова при этом вновь и вновь настойчиво подчеркивали, что не только сам Власов, но также политическое и военное руководство движения, КОНР и Верховное командование, представленные генерал-майором Трухиным, были против вмешательства в чешские дела [555]. Вмешательство в Пражское восстание нередко называют попросту «гибельным, самоубийственным шагом», поскольку в результате многодневного промедления 1-й дивизии РОА не удалось своевременно достичь американских позиций и она была настигнута Советской армией. Выживший офицер Свинцов пытался прямо обвинить «Власова, его генералов и его штаб», имея в виду прежде всего генерал-майора Буняченко, в том, что они завели РОА во «враждебную Чехословакию», помогли «коварным и неблагодарным чехам» и тем самым лишь предоставили Красной Армии возможность уничтожить власовских солдат [556]. А с точки зрения Кармазина, Пражская операция не только ускорила гибель собственных солдат, отдав их на произвол «будущих убийц и палачей», но и невольно содействовала массовым убийствам чехами в Праге безоружных немецких пленных и немецкого населения.

Следует настойчиво подчеркнуть, что вмешательство в Пражское восстание на стороне национально ориентированных чехов, во всяком случае, не означало изменения антибольшевистской позиции солдат Освободительной армии. В связи с перестрелкой между солдатами РОА и чешскими повстанцами, очевидно коммунистами, на вокзале Вршовице 7 мая, Бартошек считает вполне возможным, что «власовские части начали осуществлять обе части своих лозунгов и бороться также с «большевизмом», с коммунистами в рядах повстанцев» [557]. То, что столь непоколебимо антисоветски настроенная вооруженная сила повернулась в последние дни войны против немцев, которые тоже боролись с Красной Армией, разорвав существовавший с ними союз, представляет собой второе возражение против Пражской операции и характеризуется как «трагичная и преступная ошибка». С этим отчасти связываются мрачные подозрения. Так, Державин считает, что солидаристы, сторонники НТС, наполнили руководящих офицеров РОА ложной надеждой добиться симпатий западных союзников путем поддержки чехов. Алымов усмотрел в этом поздний результат якобы имевших место стремлений Зыкова вбить клин между «РОА и ее хотя и нелюбимым, но все же единственно возможным союзником – немецкой армией» [558]. Державин говорит о «постыдном ударе в спину союзника» и о «моральных последствиях этого неслыханного по своей низости акта» для престижа Русского освободительного движения [559]. Аналогичным образом высказывается бывший член президиума КОНР профессор Богатырчук: «предательский удар» в спину отступающих немцев [560].

Однако историческая оценка Пражской операции не может ограничиваться негативной констатацией, что она началась с измены немецкому союзнику и завершилась гибелью солдат 1-й дивизии РОА. Решение о вмешательстве в Пражское восстание следует расценивать, исходя из ситуации последних дней войны, как отчаянную попытку спасти солдат 1-й дивизии после краха Германии. Примечательно, что именно два лица с немецкой стороны, близкие к тогдашним событиям, проявили далеко идущее понимание мотивов, которые лежали в основе этой операции. Бывший представитель кадрового управления СС при Власове, д-р Крёгер, правда, отвергает аргумент, выдвигаемый и некоторыми русскими, что генерал-майор Буняченко после всего случившегося, после пережитого обращения с Русским освободительным движением со стороны немцев в прошедшие годы, не должен был испытывать союзническую верность по отношению к ним [561]. А именно такая аргументация, как считает Крёгер, еще раз унизила бы русских «как офицеров и людей чести после их печального конца», ведь она должна была восприниматься как признание неспобности к союзам и ненадежности вообще, как это им пытается приписать генерал армии Штеменко, когда говорит: «Никто не мог знать, когда и против кого они обратят свое оружие». А Крёгер по праву подчеркивает «действительно отчаянное положение» Буняченко и всех его солдат, «хуже, чем у любого немецкого вояки», и считает, что было бы поэтому «лицемерно» проклинать их за явный акт отчаяния. Это подчеркнул и бывший начальник германской команды связи Швеннингер, который в дни Пражской операции находился в качестве интернированного при дивизионном штабе и, невзирая на начавшиеся военные действия против немцев, испытывал неизменно уважительное обращение как со стороны командира дивизии, так и начальника штаба. Как немецкий офицер, Швеннингер, разумеется, высказался против участия в Пражском восстании, но в то же время, что касается его лично, проявил понимание к этому отчаянному шагу Буняченко, порожденному не «слепой ненавистью к Германии и немцам», а «жгучей тревогой» за доверенных ему солдат, успех которого и он короткое время не считал невозможным после того, как подполковник Николаев подробнее разъяснил ему этот шаг [562]. Швеннингер заявлял после войны, что несправедливо пытаться выносить приговор «Буняченко и его людям» или – из-за пражских событий – даже всему власовскому движению как таковому.

Правда, вопрос об историческом значении Пражской операции возникает независимо от аспекта союзнической верности в отношении немцев и успеха собственного плана Буняченко. Решающее значение для оценки могут иметь лишь масштабы и воздействие поддержки, фактически оказанной чешским повстанцам. Можно сделать вывод, что 1-я дивизия РОА, вступившая в бой в критической стадии восстания, смогла, не считая отдельных немецких островков обороны, взять под свой контроль всю западную часть города Праги и широкую, простирающуюся до Страшнице зону на восточном берегу Влтавы. Хотя ее сил и не хватило, чтобы занять всю территорию Большой Праги, она все же сумела, расколов город на две части, помешать соединению немецких боевых групп, наступавших с севера и юга. Следует безусловно согласиться с выводом Ауски [563], что без вмешательства 1-й дивизии РОА немцам, вероятно, удалось бы еще 6 мая занять западные части Праги и 7 мая полностью подавить восстание. Даже неожиданное прекращение боевых действий в ночь с 7 на 8 мая и вывод частей РОА из города еще имели позитивные последствия в том смысле что это – по крайней мере, косвенно – повлекло за собой соглашение ЧНС с генералом Туссеном о свободном выводе немецких войск. Решение генерал-майора Буняченко может казаться очень спорным по многим причинам, но в историю оно все же вошло. Ведь хронология событий несомненно позволяет увидеть, что именно 1-й дивизии РОА принадлежала существенная, если не главная заслуга в вытеснении немцев из Праги. Во всяком случае, представленный в советской историографии тезис, что Прага была освобождена войсками 1-го Украинского фронта во главе с Маршалом Советского Союза Коневым, не выдерживает научной критики. Он однозначно оказывается исторической легендой [564].

Примечания

527. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 244.

528. Mastny V. The Beneš – Stalin – Molotov ConversationS. P. 388.

529. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 104, 202, 246.

530. Там же. S. 229, 250; Die Befreiungsmission. S. 394; Мельников С. Маршал Рыбалко. С. 238.

531. См.: Карта 13, Освобождение Чехословакии. Январь – май 1945 г., в кн. История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 5.

532. Machotka O. Pražské povstànè. S. 41; Махотка – Стеенбергу, 2.3.1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

533. Степанек-Штемр М. Русские идут на Прагу (на нем. яз.). // Архив автора.

534. Fischer G. Soviet Opposition to Stalin. P. 101.

535. Brandes D. Die Tschechen unter deutschem Protektorat. Bd. 2. S. 140,144.

536. Bartosek K. Pražské povstànè. S. 221.

537. Там же. S. 96, 247; ЕВК. Лучше поздно, чем никогда. // BA-MA. MSg 149/8.

538. Когда переговоры с генералом Туссеном стали затягиваться, коммунист Смрковский потребовал расстрелять лейтенанта Туссена, сына командующего частями Вермахта, задержанного в качестве заложника. Генерал Кутльвашр смог воспрепятствовать этому злодеянию, Махотка – Стеенбергу, 2.3.1967. // BA-MA. Sammlung Steenberg; Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 114; Ауски С. Предательство и измена. С. 154.

539. Протокол о проведении капитуляции немецких вооруженных сил, 8.5.1945 (на чеш. яз.), в кн: Bartošek K. Pražské povstànè. После S. 228.

540. Rittberg K. Ein Beitrag zu 1813. S. 166, 296.

541. Naudé H. Erlebnisse und Erkenntnisse. S. 180; см. также: Кармазин А. Прага в 1945 году. // Новое Русское Слово, 11.10.1968.

542. Гвардии генерал-майор танковых войск запаса И. Зиберов. Две встречи с Прагой. // BA-MA. MSg 149/49.

543. Die Befreiungsmission. S. 393; Лелюшенко Д. Москва – Сталинград – Берлин – Прага. С. 372.

544. Пражское восстание в 1945 г. // BA-MA. MSg 149/8; Шатов М. Прагу освободили Власовцы. // Новое Русское Слово, 11.2.1960; Архипов-Гордеев – Позднякову, 19.2.1960. // BA-MA. MSg 149/29; Шатов М. Генерал Власов и Прага. // Новое Русское Слово, 30.9.1968; Махотка – Стеенбергу, März 1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg; Степанек-Штемр М. Русские идут на Прагу (на нем. яз.). // Архив автора.

545. Гончаренко, Шнайдер. // Красная Звезда, № 289, 10.12.1959.

546. Конев И. Сорок пятый. С. 259.

547. Лелюшенко Д. Москва – Сталинград – Берлин – Прага. С. 361.

548. Штеменко С. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 2. С. 447.

549. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 232. У Мельникова (Мельников С. Маршал Рыбалко) об этом не сказано ничего.

550. Махотка – Стеенбергу, 14.3.1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg; Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 203.

551. Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 44. // Архив автора; Краткая справка по истории Русского Освободительного Движения, 1.9.1951. // BA-MA. MSg 149/26; Поздняков В. Последние дни. // Голос Народа, 1951, № 25; Stovíček I. Zápis o zásedani CNR. S. 1009; Георгиев – Стеенбергу, 2.1.1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

552. Степанек-Штемр М. Русские идут на Прагу (на нем. яз.). // Архив автора; Кармазин А. Прага в 1945 году. // Новое Русское Слово, 11.10.1968; Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 204; Ауски С. Предательство и измена. С. 259–260.

553. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 249; Георгиев – Стеенбергу, 2.1.1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg; Heumos P. Geschichtswissenschaft und Politik in Tschechoslowakei. S. 568.

554. Махотка – Стеенбергу, März 1969. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

555. См. прим. 455; Артемьев В. История Первой Русской Дивизии. С. 40. // Архив автора; Поздняков В. Генерал-майор Федор Иванович Трухин. // BA-MA. MSg 149/2; Кармазин А. Прага в 1945 году. // Новое Русское Слово, 11.10.1968; Шатов М. Прага в 1945 году. // Там же, 11.12.1968; Богатырчук Ф. Не РОА, а войска КОНР. // BA-MA. MSg 149/8.

556. Свинцов – Позднякову, 30.11.1972. // BA-MA. MSg 149/58; Офицер 1-й дивизии РОА – Позднякову, 2.1.1973. // Там же.

557. Bartošek K. Pražské povstànè. S. 168.

558. Алымов А. Тайна майора Зыкова. (из журнала «Часовой»). // BA-MA. MSg 149/2.

559. Державин. Переоценка ценностей. К актам 14 ноября 1944 года, 26.11.1950. // BA-MA. MSg 149/29.

560. См. прим. 455; Богатырчук Ф. Не РОА, а войска КОНР. // BA-MA. MSg 149/8.

561. Крёгер – Стеенбергу, 8.6.1967. // BA-MA. Sammlung Steenberg.

562. Швеннингер Г. Отчет. С. 21 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Записки (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg.

563. Ауски С. Предательство и измена. С. 203.

564. ЕВК. Лучше поздно, чем никогда. // BA-MA. MSg 149/8; Бервик. Полнее рассказать правду о власовцах. // Там же.

10. Конец южной группы РОА

После того как генерал-майор Трухин в феврале 1945 г. добился в кадровом управлении СС передислокации армейского штаба РОА из Берлина в Хойберг, сухопутные силы РОА почти в полном составе удалось временно собрать поблизости друг от друга в Вюртемберге. В учебном военном лагере Мюнзинген завершалось создание 1-й дивизии, в лагере Хойберг формировалась 2-я дивизия и началось формирование 3-й дивизии. В районе Мюнзинген – Хойберг находились также офицерский резерв, офицерская школа, запасная бригада и другие армейские части, тогда как в Берлине осталась только часть команды армейского штаба. Реализация принятого 28 марта 1945 г. в Карлсбаде решения КОНР стянуть все эти войсковые части в районе Линц – Будвайс, в «Богемских Лесах», была, правда, нарушена передислокацией 1-й дивизии в район действий группы армий «Висла», но лишь временно, т. к. генерал-майор Буняченко сумел вновь избежать подчинения немцам и маршем направить свою дивизию в Богемию. В этих условиях, в полном соответствии с планами армейского штаба, и южная группа РОА, остававшаяся в Швабском Альбе, 10 апреля 1945 г. получила приказ о передислокации в район Линца. 19-го (по другим данным, 17-го) апреля колонны по плану, разработанному в армейском штабе, двинулись в путь из Хойберга на юго-восток, в направлении Меммингена [565]. Начальник штаба формирования полковник Герре смог на первое время добыть частям продовольствие из еще самих по себе обильно заполненных складов снабжения сухопутных войск в районе Ульма, так что маршевое передвижение началось в какой-то мере удовлетворительно. Даже запасная бригада, находившаяся, с точки зрения снаряжения, в особенно плохом состоянии, показала удовлетворительные результаты и нашла признание генерал-майора Трухина. Однако в целом перемещение южной группы в Богемию – уже из-за опасности воздушных налетов и возрастающих трудностей со снабжением – больше не могло пройти так гладко, как передислокация 1-й дивизии РОА на Одерский фронт месяц назад. Когда, например, полковник Герре обратился к командующему Мюнхенским военным округом, генералу пехоты Крибелю, чтобы обеспечить дальнейшее снабжение, тот напрямик объяснил ему, что не может отдать русским «ни грамма хлеба» и «ни капли бензина» [566]. Возникла необходимость организовать погрузку в железнодорожные составы, желая избежать, чтобы части – как-никак около 25 000 человек – перешли к самоснабжению на селе со всеми вытекающими отсюда сопутствующими явлениями.

С другой стороны, погрузка в составы была кошмаром для русских командиров, ведь они предчувствовали, что разрыв частей неизбежно приведет и к потере их командной власти. Не кто иной, как генерал-майор Буняченко, возразил тогда генерал-майору Звереву против подобных планов, сославшись на то, что американские танки, по дошедшим до него слухам, уже достигли района станций погрузки [567]. Лишь когда начальник германской команды связи майор Кейлинг убедил его в том, что в этом регионе вермахт еще является хозяином положения, части в ночь с 24 на 25 апреля 1945 г. удалось погрузить в вагоны на линии Мемминген – Бухлоэ. Процедуру погрузки прикрывал от неожиданных атак противотанковый дивизион 2-й дивизии, оснащенный противотанковыми средствами, а также другие хорошо вооруженные группы. Правда, после этого проблемы не были устранены, т. к. отдельные части покинули эшелоны, не передвигавшиеся в течение дня из опасения атак штурмовиков, и самовольно двинулись в путь пешком. Под Ландсбергом с солдатами РОА связались эвакуируемые узники концлагерей, одетые ими в униформу РОА. Пришлось офицерским патрулям и полевой жандармерии прочесать колонны, а командирам – дать строгие приказы, чтобы продолжить передвижение по железной дороге из района Фюрстенфельдбрукк– Ландсберг. Лишь после преодоления многих трудностей эшелоны 29 апреля достигли места назначения – Линца, где части опять удалось привести в порядок. С прибытием в этот район части южной группы РОА, по мнению немецких командных инстанций, переходили в подчинение действовавшей здесь группы армий «Юг» («Остмарк»). Это, правда, противоречило представлениям армейского штаба РОА, но не имело последствий, идущих вразрез с намерениями русских, так что конфликта, возможно, неизбежного в ином случае, удалось избежать. Командующий группой армий генерал-полковник д-р Рендулич принял генерал-майора Трухина в своей ставке в Эрле под Линцем «очень любезно» и дал согласие на ускоренную поставку еще недостававшего снаряжения и вооружения. Поскольку он не нашел применения даже для 2-й дивизии, как-никак уже в значительной мере организованной, то было решено маршем направить части в Тршебонь, восточнее Будвайса, где на линии цепи озер они должны были оборудовать оборонительную позицию, т. е. могли завершить свое обучение и ожидать дальнейшего развития событий. Настроение в частях все еще было прямо-таки уверенным; так, на параде в Дойч-Бенешау [ныне Бенешов, Чехия. – Прим. пер.] полки под музыку прошли мимо своего командира дивизии.

Сосредоточение всех частей РОА в одном районе и их объединение с Казачьим кавалерийским корпусом в этот момент следует рассматривать и в связи с политическими усилиями по установлению контактов с западными державами. После того как все предыдущие попытки остались безрезультатными, нужно было – так это мыслилось – предпринять последнее усилие, так сказать, наглядно представить союзникам значение Освободительного движения, чтобы тем самым привлечь их интерес. За спиной недоверчивых немцев, а с апреля 1945 г. – с недвусмысленного одобрения кадрового управления СС [568], широкую инициативу в этом отношении развил Жеребков [569]. Жеребков, сын царского генерала, руководитель Управления делами русских эмигрантов во Франции, присоединился к Освободительному движению из парижской эмиграции. В составе подчиненного генерал-майору Малышкину главного организационного управления КОНР он возглавил «отдел по связям с государственными органами», а с марта 1945 г., когда немцы отказались от противодействия, «Отдел по международным отношениям», подчиненный теперь лично Власову, т. е. практически министерство иностранных дел КОНР, ведавшее и представительством в Министерстве иностранных дел Германии. Он давно преследовал идею назначить в нейтральные страны официальных представителей КОНР – во-первых, чтобы довести до сведения общественности и государственных органов сущность и цели Освободительного движения, а во-вторых, что казалось еще важнее, чтобы быть в состоянии завязывать незаметные контакты с западными державами, которые все еще ошибочно рассматривались как потенциальные союзники.

После того как правительство рейха уже в конце 1944 г. уведомило союзников, что требует предоставить добровольцам, как обмундированным военнослужащим вермахта, статус немецких военнопленных [570], – как еще будет показано, полное соответствие этой позиции международному праву пришлось признать и государственному департаменту в Вашингтоне, – Жеребков в январе 1945 г. обратился к Министерству иностранных дел и кадровому управлению СС за разрешением установить контакты с Международным Красным Крестом в Женеве. Он мотивировал это желанием прояснить положение попавших в руки союзных войск военнослужащих добровольческих частей, за которых КОНР все же ощущал себя ответственным, хотя, строго говоря, речь не шла о солдатах Власовской армии. Противоречившая международному праву выдача российских добровольцев германского вермахта давно уже началась, когда Жеребков 26 февраля 1945 г. передал берлинскому представителю МКК д-ру Лениху меморандум КОНР, где содержалась просьба к президиуму Красного Креста обратить внимание союзных держав еще на один дополнительный аспект [571] – а именно, на политический характер Освободительного движения, дававший повод для надежды, что солдаты РОА, которых в ином случае ожидало беспощадное уничтожение, смогут воспользоваться правом политических беженцев, как-никак традиционным для западных стран.

К этому моменту делегация МКК в Лондоне уже пыталась по своей инициативе прозондировать позицию британского правительства, однако оно не удостоило ее даже ответа. Подтвердив получение меморандума, профессор д-р Буркгардт 13 апреля 1945 г. через д-ра Лениха указал на особые сложности представительства интересов добровольцев перед западными державами и потому просил передать, что для дела было бы полезно, если бы КОНР – в известном смысле, в качестве ответной услуги – походатайствовал у рейхсфюрера СС о защите узников концлагерей, находящихся в его распоряжении. Итак, власть и влияние Власова в Женеве уже считали достаточно большими, чтобы попросить его о добрых услугах в таком неотложном деле. И Власов не замедлил бросить на чашу весов весь вес своей личности. 17 апреля 1945 г. он в Праге, в присутствии генерал-лейтенанта Ашенбреннера, уполномочил оберфюрера СС д-ра Крёгера обратиться к Гиммлеру и сообщить ему об инициативе МКК с примечанием, что КОНР полностью присоединяется к ней и во всех отношениях поддерживает ее.

В основе инициативы в Международном Красном Кресте по вопросу военнопленных лежало также намерение установить таким путем связь с англо-американцами. Этой же цели должна была послужить поездка в Швейцарию, которую подготавливал лично Жеребков по желанию Власова, в надежде там – возможно, через посредников – вступить в переговоры с дипломатическими представительствами Великобритании и США в Берне. Выездная виза была уже выдана 12 апреля 1945 г. статс-секретарем в Министерстве иностранных дел, бароном фон Штеенграхтом; швейцарский поверенный в делах в Берлине, советник посольства д-р Цендер, который долгие годы пробыл в России и питал явные симпатии к Русскому освободительному движению, похлопотал в Берне за Жеребкова. Тем временем, несмотря на свое обещание, швейцарское правительство отказало во въезде, опасаясь возможного недовольства Советского Союза. Жеребков получил лишь рекомендательное письмо Цендера и доброжелательный совет от него, а также представителя МКК д-ра Мартина – самому попытать счастья на границе. Власов, находившийся в те дни на дальнем горном перевале, выдал 27 апреля своего рода общую доверенность, в которой он представил Жеребкова как «начальника дипломатической и внешней службы» КОНР и поручил ему вести все переговоры «со швейцарскими, испанскими, французскими, английскими, американскими властями, с дипломатическими и военными кругами и Международным Красным Крестом» [572]. Разумеется, такая миссия, направленная столь односторонним образом за несколько дней до конца войны, не могла иметь успеха. Жеребкову не удалось даже преодолеть сопротивление швейцарской пограничной охраны и добиться въезда в Швейцарию.

Однако уже до этого он, поставив свои далеко идущие международные связи на службу Освободительному движению, использовал и другие пути. К контактам, которые он намеревался использовать, принадлежало знакомство с Густавом Нобелем: с ним он когда-то встречался в Париже, а в марте 1945 г. направил ему письмо, которое хотел передать в Стокгольм курьерской почтой шведский военный атташе в Берлине полковник фон Данефельд. Еще более многообещающим представлялся путь в Испанию, т. к. главе государства генералу Франко, чьи дипломаты в Берлине проявили интерес к Освободительному движению, приписывались нескрываемые симпатии к Власову. Несколько лиц из окружения Власова отличились, участвуя на стороне испанских националистов в гражданской войне, – полковник Сахаров, временами его адъютант, или капитан барон Людингхаузен-Вольф, офицер по особым поручениям в армейском штабе. К тому же, по удачному стечению обстоятельств, Жеребков в свой парижский период находился в доверительных отношениях с генералом графом Ниродом, дядей княгини Кудашевой, мужем которой был вновь назначенный американский посланник в Мадриде Норман Армор. Здесь, казалось, имелись реальные точки соприкоснования. В марте 1945 г. Жеребков передал одному испанскому дипломату письмо генералу графу Нироду, в котором настоятельнейшим образом просил его использовать все личные связи с США и Англией, чтобы в случае поражения Германии спасти Освободительное движение от уничтожения. Сам генерал Власов, наряду со своей доверенностью, еще 27 апреля 1945 г. вручил Жеребкову письмо генералу Франко; через одного немецкого офицера сопровождения он позаботился и о предоставлении самолета на близлежащем аэродроме в Инсбруке.

Поездка Жеребкова в Испанию, к которой хотел присоединиться и Людингхаузен-Вольф, не пошла дальше планов, точно так же остались без результата и все прочие подготовительные попытки. Например, таковая, предпринятая в январе 1945 г. швейцарским журналистом Брюшвейлером, который сблизился с Жеребковым и предложил ему через влиятельные связи в Швейцарии направить западным союзникам меморандум с разъяснениями о Русском освободительном движении и одновременно написать для «Нойе Цюрхер Цайтунг» серию статей на ту же тему, затем, очевидно, отвергнутую цензурой. Таковой была и поездка в Швейцарию в марте 1945 г. всемирно известного ученого профессора Вышеславцева, который перед этим в Карлсбаде договорился с Власовым. И, наконец, инициатива профессора права Рашхофера и профессора философии Айбля – они рекомендовали Власову направить через Пражское радио обращение к проходящей в Сан-Франциско конференции Объединенных Наций, чтобы проинформировать мировую общественность о сущности политического движения, по своим целям весьма близкого к демократическим принципам. Государственный министр Франк, правда, принял к сведению содержание обращения, отредактированного Рашхофером и Айблем совместно с Жеребковым, но не счел себя вправе дать разрешение на такого рода «акт большой политической важности», тем более что там в одном пункте шла речь даже о равноправии евреев в будущем русском государстве. В этой связи следует особо отметить и роль главы Зарубежной русской православной церкви. Архиепископ-митрополит Анастасий уже по случаю провозглашения Пражского манифеста провел 19 ноября 1944 г. в православной церкви в Берлине, совместно с митрополитом Германским Серафимом торжественное богослужение [573]. Когда в феврале 1945 г. он готовился к поездке по церковным и личным делам из Карлсбада в Швейцарию, генерал-майор Мальцев воспользовался не внушавшей подозрения беседой о назначении походных священников в ВВС РОА, чтобы посвятить Анастасия в западные планы Власова и призвать его на помощь [574]. Митрополит, относившийся к Освободительному движению со столь теплым участием, заверил тогда, что если швейцарская поездка состоится, то он предпримет все, что в его власти, если потребуется – через посредников, чтобы установить контакты с союзниками и поддержать своих терпящих бедствие соотечественников. Ввиду все более критической военной ситуации, в течение весны 1945 г. предпринимались и различные попытки установить прямую связь с наступающими войсками союзников, теперь лишь с целью добиться сложения оружия при единственном условии – невыдаче Советам. В последние дни апреля 1945 г. Власов в Фюссене, куда только что переселился КОНР, совещался о необходимых шагах с генералами Малышкиным, Жиленковым, Боярским, уполномоченным немецким генералом Ашенбреннером и капитаном Штрик-Штрикфельдтом [575]. Была одобрена инициатива Ашенбреннера – немедленно направить к американцам парламентеров по месту пребывания как ВВС РОА, так и ее сухопутных сил, чтобы положить начало сдаче. Генерал-майор Малышкин вместе со Штрик-Штрикфельдтом в роли переводчика, представленным под именем полковника Верёвкина, 29 апреля 1945 г. пересек линию фронта на пути к американским командным структурам, которые корректно с ним обошлись, но одновременно проявили свою полную политическую неосведомленность, а также ограниченные возможности. Генерал-майору Малышкину представился случай со всей обстоятельностью побеседовать с командующим 7-й армией генералом Пэтчем о сущности русского национального движения сопротивления. Но уже в беседе выявилось, насколько вредоносным было в глазах американцев то обстоятельство, что русские добровольческие части воевали во Франции и в Италии против союзных войск. Было крайне сложно разъяснить им, что эти добровольцы в немецкой униформе с эмблемой РОА на левом (а не на правом) рукаве подчинялись исключительно немецкому командованию и не являлись составной частью Власовской армии. Генерал Пэтч хотя и проявил личные симпатии, но, естественно, не преступил в этом вопросе границ, установленных для него, как и для всех военачальников. Так, он мог лишь пообещать обращаться с солдатами РОА, сложившими оружие, как с военнопленными и попытаться облегчить их положение. Мол, их дальнейшая судьба будет затем решаться в Вашингтоне. Если генерал-майору Малышкину все же еще удалось пробиться к командующему 7-й армией и быть выслушанным им, то предпринятая в то же время миссия штурмбанфюрера СС фон Сиверса и капитана РОА барона Людингхаузен-Вольфа, которые должны были передать главнокомандующему союзными войсками на Средиземноморском театре военных действий фельдмаршалу Александеру меморандум Власова, завершилась полной неудачей. Сиверс, в прошлом царский офицер, когда-то сражавшийся с большевиками в составе Балтийского ландесвера под началом тогдашнего подполковника Александера, надеялся найти на основе старых связей определенное понимание. Однако обоих эмиссаров привели лишь к высокопоставленному офицеру связи и после краткого опроса интернировали [576].

Независимо от этого, перед отбытием южной группы РОА из Хойберга, и генерал-майор Трухин предпринял меры по установлению связи с англо-американцами. Он поручил начальнику 2-го сектора разведывательного отдела армейского штаба, капитану Лапину, указать дислокацию частей РОА в Южной Германии американским войскам и одновременно попросить их о предоставлении политического убежища, т. к. в ином случае солдат ожидала верная гибель [577]. Лапин передал американцам письмо КОНР с подготовленным текстом листовки, которую предполагалось разбросать над войсковыми частями в случае принятия единственного условия, а именно: невыдачи Советам. Поскольку о Лапине больше ничего не было слышно, генерал-майор Трухин 28 апреля 1945 г. послал еще одного офицера разведки армейского штаба, капитана Денисова, который действительно попал к американцам и в первые дни мая, был в доброжелательной манере допрошен начальником контрразведки американской 7-й армии, полковником, однако это не возымело каких-либо последствий.

Между тем в армейском штабе, который после временного пребывания в Будвайсе в начале мая 1945 г. переселился в Райнбах, между Будвайсом и Линцем на австрийской территории, в присутствии полковника Герре проходили длительные совещания [578]. Вскоре было признано необходимым вновь наладить утраченную связь с генералом Власовым и 1-й дивизией РОА. С этой целью генерал-майор Шаповалов еще 3 мая 1945 г. направился на прежний аэродром ВВС РОА в Дойч-Броде, а оттуда самолетом – в штаб-квартиру 1-й дивизии в Сухомастах, где он приземлился 4 мая [579]. В тот же день в армейском штабе было принято решение – независимо от прибытия 1-й дивизии, на которое рассчитывали, уже теперь официально предложить приближающимся американским войскам сложение оружия, хотя и в форме, которая должна была прояснить, что РОА является не частью германского Вермахта, а самостоятельной национальной вооруженной силой. В стремлении не только подписать чисто военную капитуляцию, но и в какой-либо форме узаконить ее политически, генерал-майору Ассбергу и полковнику Позднякову, которым поручили эту миссию, 4 мая 1945 г. была выдана доверенность на французском языке, подписанная заместителем главнокомандующего РОА и членом президиума КОНР генерал-майором Трухиным, а также генерал-майором Боярским, генерал-майором Меандровым, майором Музыченко и профессором-историком, капитаном Гречко в их качестве членов Комитета освобождения [580]. Согласно ей, в их задачу входило, как было сказано, «ознакомить верховное командование англо-американской армии с целями Русского освободительного движения, воплощенного в КОНР, под председательством главнокомандующего вооруженными силами, генерал-лейтенанта Андрея Власова», и по этому случаю также заверить, что РОА ни при каких обстоятельствах не вступит в вооруженный конфликт с англо-американскими вооруженными силами.

Парламентерам, отправившимся в путь вечером 4 мая из армейской ставки Райнбах (севернее Фрайштадта), удалось пересечь линию фронта в районе Хоэнфурта [ныне Вишши-Брод, Чехия. – Примеч. пер.] лишь после преодоления некоторых трудностей [581]. Они были приведены к командиру 11-й бронетанковой дивизии бригадному генералу Дегеру и корректно встречены им, как и шефом разведывательного отдела подполковником Слейденом. Дегер принял предложение о капитуляции, а также внимательно выслушал устные комментарии генерала Ассберга. Однако после консультации с вышестоящим корпусом или с 3-й армией он потребовал безоговорочной сдачи, т. е. капитуляция как исключительно военный акт была вновь лишена всяких политических аксессуаров. Так, он заявил о том, что не в состоянии дать какие-либо гарантии невыдачи или хотя бы только ускоренного пропуска русских подразделений в американский тыл. В этой критической ситуации полковник Поздняков пустил в ход еще один аргумент. Он имел с собой справку о реальной силе РОА, предусмотрительно подготовленную начальником оперативного отдела армейского штаба полковником Неряниным, и теперь представил ее бригадному генералу Дегеру, заметив, что эта весьма значительная масса войск будет вынуждена, чтобы не попасть в руки Советав, сражаться до последнего и погибнуть в бою. Американский командир дивизии был явно впечатлен перспективой, что РОА («Власовский белый русский корпус», «Белые русские освободительные силы», «численностью предположительно около 100 тысяч») может вступить в последний отчаянный бой перед его участком фронта. По этой причине он еще раз связался со штаб-квартирой 3-й армии. И хотя в главном пункте ничего изменить не удалось, он все же в конце концов добился согласия на облегчение условий [582].

Со стороны 3-й армии Вооруженным силам КОНР было разрешено перейти американские линии колонной южнее Будвайса и тотчас продолжить марш в установленный район к северо-западу от Линца, т. е. в глубокий тыл американской армии, на австрийскую территорию. Войскам разрешалось взять с собой все свое оружие и материальную часть; американское командование даже поставило условие, что ни оружие, ни боеприпасы или прочее снаряжение не должны быть переданы немцам, и, кроме того, выдвинуло требование, имевшее лишь теоретическое значение, – освобождение союзных военнопленных. Офицеры и по 10 рядовых из каждой роты могли иметь оружие и в зоне интернирования. 3-я армия гарантировала всем русским солдатам невыдачу до конца войны. Их дальнейшая судьба должна была зависеть от политических решений. Бригадный генерал Дегер передал парламентерам два экземпляра этих условий сдачи, а также карту и потребовал в случае принятия возвратить подписанный генералом Власовым или генералом Трухиным экземпляр в течение 36 часов, отсчитывая с 18.00 6 мая 1945 г. [583] Одновременно было согласовано, что предварительно в установленную зону интернирования будет направлена в качестве квартирьеров группа из 7–8 русских офицеров. Делегаты вновь получили свое оружие и были препровождены назад к линии фронта.

Что означал такой результат переговоров? Во-первых, признание Вооруженных сил КОНР партнером по переговорам и, во-вторых, гарантию сложения оружия во внешне обходительной форме. Однако категорический отказ выполнить единственное условие должен был внушать опасения. Например, адъютант генерал-майора Ассберга, лейтенант Будков, вынес из беседы с американским переводчиком, офицером русского происхождения, неприятное впечатление, что американцы заботились только и исключительно о быстром завершении боевых действий, а все остальное их не интересовало [584]. После своего возвращения он настоятельно посоветовал друзьям добыть себе гражданскую одежду и попытаться в одиночку пробиться на юг. Тут было над чем подумать, т. к. при американской дивизии находился советский офицер связи, который к тому же попытался сблизиться с переводчицей Смирновой и шофером Трутневым. Во всяком случае, генерал-майор Трухин не счел себя вправе в этих условиях осуществить капитуляцию немедленно. Еще 5 мая из района расположения 1-й дивизии, при которой находился и Власов, прибыл генерал-майор Шаповалов с непонятным здесь указанием на то, что генерал-майор Буняченко намерен вмешаться в Пражское восстание и что ожидается подтягивание к Праге и южной группы РОА [585]. Генерал-майор Трухин, который полагал, что северная группа (1-я дивизия) соединится с южной группой в районе Будвайса, счел необходимым направить к Власову своего заместителя, генерал-майора Боярского, чтобы прояснить недоразумение и получить более детальные инструкции по вопросу капитуляции.

7 мая, поскольку от Боярского так и не поступило известий, Трухин, вопреки всем предостережениям, решился сам поехать в Прагу, чтобы обсудить ситуацию с Власовым. Перед этим он по инициативе полковника Нерянина подписал экземпляр акта о капитуляции и приказал полковнику Позднякову передать экземпляр американцам в случае, если он не возвратится до вечера. В армейском штабе стала заметна нервозность, т. к. 8 мая в 6.00 истекал срок ультиматума, а о Трухине тоже больше ничего не было слышно. Когда генерал-майор Меандров вечером 7 мая узнал в армейском штабе о капитуляции германского вермахта в Реймсе, было принято решение немедленно отправить в путь парламентеров [586]. Делегацию возглавил полковник Поздняков, в ее состав вошли также: член КОНР майор Музыченко, майор Тархов, майор Чикалов, капитан Агафонов, капитан Иванов, капитан Зинченко и переводчица Смирнова. Группа офицеров, покинувшая армейский штаб на двух автомашинах 7 мая в 18.00, добралась до штаба 11-й бронетанковой дивизии лишь 8 мая в 5.30, когда из-за всеобщей немецкой капитуляции каждая отдельная капитуляция уже потеряла силу [587]. Тем не менее подполковник Слайден, по настоятельной просьбе Позднякова и после консультации с бригадным генералом Дегером, согласился еще раз подтвердить установленные ранее условия, так что сдача считалась бы произошедшей еще до окончания войны [588]. Это было важно в том отношении, что русские солдаты могли теперь, с американской точки зрения, претендовать на статус военнопленных и не подпадали под неясное понятие «сдавшийся вражеский персонал» (Surrendered Enemy Personal). Подполковник Слайден сначала намеревался направить для инструктажа к русским частям американских офицеров, но затем отпустил делегацию через линии без них и дал ей надежное сопровождение. 8 мая в 14.00 полковник Поздняков возвратился в армейский штаб.

Поскольку до вечера этого дня от генералов Трухина и Боярского известий не поступило, генерал-майор Севастьянов как старший по должности попросил на офицерском совещании генерал-майора Меандрова, пользовавшегося всеобщим доверием, взять на себя командование южной группой РОА. Одновременно было решено перейти на занятую американцами территорию уже на следующий день. Колонны армейского штаба, офицерского резерва, офицерской школы и других армейских частей достигли на рассвете 9 мая Каплица (Каплице) и, беспрепятственно перейдя со всем оружием американские линии на участке 26-й пехотной дивизии под Крумау (Чески-Крумлов), были собраны в дворцовом парке на западной окраине города. Однако ситуация здесь была крайне неприятной. А именно, если бы, как опасались, советские войска прорвали американское охранение под Крумау, состоявшее лишь из одной роты, то русские оказались бы в дворцовом парке, расположенном на возвышении, в ловушке. Поэтому генерал-майор Меандров позаботился о разрешении на немедленный дальнейший марш на запад в духе соглашения, достигнутого с бригадным генералом Дегером. С этой целью он вновь направил генерал-майора Ассберга и полковника Позднякова в следующий по старшинству американский штаб. К делегации, направившейся сначала к генералу кавалерии Кёстрингу, присоединился по пути и полковник Герре, которого Меандров освободил от его обязанностей в отношении РОА [589]. Свидетельство Кёстринга, обладавшего столь высоким авторитетом, как полагали, могло пригодиться, чтобы разъяснить американцам, что РОА являлась независимой вооруженной силой, которая и снабжалась немцами лишь в кредит. Однако эмиссаров уже вскоре после отъезда задержал полковник Хендфорд, командир 101-го (или 104-го) американского пехотного полка, – он после угощения хотел направить их в штаб генерала танковых войск Неринга, которому подчинялись все военнопленные немецкие подразделения на этой территории. В штаб-квартире этого полкового командира, по другим данным – в штаб-квартире дивизионного командира, который, во всяком случае, держался очень корректно, произошел еще один неприятный инцидент [590]. Советский офицер связи задал Позднякову вопрос: «Что делаете здесь вы, адъютант генерала Власова?», на который тот коротко ответил: «Спасаем наши части». Затем советский офицер обратился к генерал-майору Ассбергу со словами: «А мы вас знаем, генерал!», плюнув ему на униформу. Такого рода действиями, не принятыми среди «джентльменов», американский командир, как пишет полковник Герре, «был крайне возмущен и тут же указал советскому на дверь». Далее, он не поддался и на требование того о задержании делегатов РОА на 2–3 дня. Генерал-майор Ассберг и полковник Поздняков добрались до штаба генерала Неринга и утром 11 мая возвратились в русский армейский штаб, находившийся теперь в Кладенске Ровне [ныне Кладне, Чехия. – Примеч. пер.], в 5 км юго-западнее Крумау. Стягивание перешедших частей южной группы РОА в лагерь, расположенный несколько далее на запад, было единственной уступкой, на которую пошли американцы. Через несколько дней частям было велено сложить оружие и считать себя военнопленными.

Армейскому штабу, офицерскому резерву, офицерской школе и прочим частям РОА все же удалось совершить переход в американскую зону беспрепятственно. Но как обстояло дело с запасной бригадой и 2-й дивизией РОА, расположенными на некотором отдалении, к северо-востоку от Крумау? Загадочным в этой связи остается поведение штаба 2-й дивизии, который еще утром 9 мая бездействовал в своей штаб-квартире в Сухентале-на-Лайнзице (Сухдоль-над-Лужници). Генерал-майор Трухин приказал самому командиру дивизии уже 6 мая (день спустя приказ еще раз повторил начальник оперативного отдела полковник Нерянин) подвести свою дивизию поближе к остальным частям армии. 8 мая генерал-майор Зверев участвовал также в совещании армейского штаба, так что он должен был знать о принятом там решении [591]. Еще до того как армейский штаб и другие части перешли 9 мая в американскую зону, в 4.00 во 2-ю дивизию был направлен майор Шейко, чтобы призвать немедленно тронуться с места. Но когда начальник германской команды связи майор Кейлинг, также получивший приказ о передислокации, хотел утром 9 мая донести генерал-майору Звереву об отбытии, то нашел его в неясном настроении [592]. Приходили и уходили вестовые. Зверев пригласил Кейлинга к завтраку и в конце концов попросил у него оружия: «Оружия, сколько Вы можете достать. […] Мы будем драться». Что он при этом имел в виду, хотел ли он только обеспечить при отходе охрану своих частей и защитить их от нападения, или он намеревался дать последний отчаянный бой, приходится только гадать. Во всяком случае дивизионному штабу уже не удалось своевременно отойти на запад, хотя он был хорошо оснащен автомашинами и имел достаточные запасы бензина. В ночь с 9 на 10 мая штаб дивизии был захвачен врасплох подразделением советской 297-й стрелковой дивизии (46-я армия, 3-й Украинский фронт). После возникшей перестрелки, как сообщил позднее начальник отделения контрразведки дивизионного штаба, капитан Твардиевич, генерал-майор Зверев раненым попал в руки противника. Но тем временем начальник штаба полковник Богданов, видимо, со своей стороны велел начать отход 2-й дивизии РОА [593]. Ведь, в отличие от частей полка снабжения, 2-го полка и других подразделений, отдельным частям, например, артиллерийскому полку, и большому числу солдат еще удалось своевременно перейти в американскую зону под Крумау [594].

Напротив, запасная бригада, загодя собравшаяся под командованием полковника Койды в Каплице, смогла перейти к американцам целиком. Поскольку обещанный армейским штабом приказ о передислокации не поступил, а посланные связные-мотоциклисты не вернулись, командир бригады еще 8 мая 1945 г. самостоятельно начал передвижение своих частей на запад [595]. Колонна окольными путями беспрепятственно пересекла демаркационную линию, но вскоре получила здесь от американского полковника приказ сложить оружие и очистить дорогу. Однако полковник Койда не дал себя сбить этим с толку. На следующую ночь он повел свою бригаду в стороне от дорог в район города Фридберг (Фримбурк), где она остановилась и поначалу была предоставлена сама себе. Обоз во главе с подполковником Трофимовым подошел по дороге с запозданием, так что в целях продовольственного обеспечения пришлось покуситься на часть из 750 лошадей бригады. Кроме того, Койда наладил с комендантом города Фридберга, очень любезным и говорившим по-русски американским майором, связи, которые, как еще будет показано, оказались для многих военнослужащих бригады чрезвычайно полезными.

Тем временем генерал-майор Трухин и другие генералы, отправившись в Прагу, поехали навстречу своей гибели. Уехавший первым генерал-майор Боярский 5 мая попал при Пршибраме в центр района, который с 3 мая контролировали партизаны-коммунисты. Его задержали и потащили к командиру отряда «Смерть фашизму», капитану Красной Армии по фамилии Олесинский (он же Смирнов), который принялся грубо его оскорблять. Боярский был человеком с характером, да еще и вспыльчивым, который не терпел подобного обращения. Он дал советскому офицеру пощечину, в ответ на что тот, вне себя от ярости, приказал повесить находившегося в его руках генерала [596]. И Трухин, который вместе с генерал-майором Шаповаловым и немецким офицером связи майором Оттендорфом выбрал тот же путь, попал утром 8 мая в засаду при Пршибраме. Его адъютант старший лейтенант Ромашкин, которого позднее удалось освободить, сообщил подробности [597]. Перед зданием, где находился партизанский штаб, Трухина, угрожая автоматом, заставили выйти из машины. Шаповалова, сидевшего в первом автомобиле, увели еще до этого и вскоре расстреляли. Капитан в полной униформе Красной Армии, видимо, – опять Олесинский, – отобрал у Трухина и его сопровождения оружие и бумаги и, разделив их, приставил к ним охрану. Затем утром 9 мая генерал-майор Трухин был передан советским военным властям, которые из Дрездена переправили его самолетом в Москву. По всей видимости, при Пршибраме в руки коммунистов-партизан попали и генерал-майоры Благовещенский и Богданов. Достойно внимания, что в эти критические дни, при попытке установить связь с главнокомандующим, один за другим бесследно исчезли несколько ведущих офицеров РОА. Полковник Поздняков поднял позднее вопрос, не следовало ли в связи с восстанием в Богемии проявлять большую осторожность [598]. Даже если учесть, что восставшие чехи в целом ценили РОА как союзника, генерал-майор Трухин, по его мнению, не должен был отправляться в поездку без вооруженного эскорта. Далее, Поздняков выражает свое удивление по поводу того, что начальник отдела связи армейского штаба подполковник Корбуков был не в состоянии установить прямую радиосвязь с главнокомандующим и с 1-й дивизией, хотя 2-я дивизия располагала соответствующей аппаратурой связи и ее удаление от Праги едва ли составляло более 150 километров.

Примечания

565. Кейлинг З. Армия Власова. С. 14 (на нем. яз.). // Архив автора.

566. Герре Г. Формирование власовских дивизий. С. 10 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 15 (на нем. яз.). // IfZ.

567. Кейлинг З. Генерал Зверев и военно-полевой суд в Гаузене (на нем. яз.). // Архив автора.

568. Бухардт Ф. Рукопись 1946 г. С. 15 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Крёгер – Стеенбергу, без даты. // Там же.

569. Жеребков Ю. Попытки КОНРа войти в контакт с англо-американцами. С. 16. // BA-MA. Sammlung Steenberg; См. также в дальнейшем.

570. Обращение с добровольцами в английском и американском плену. Сообщения для командиров восточных войск особого назначения и штаб-офицеров местных вспомогательных сил, № 18. Генерал добровольческих частей при Генеральном штабе ОКХ, № 14630/44 секретно, 15.10.1944 (на нем. яз.). // Архив автора; См. также: Herwarth H. Zwischen Hitler und Stalin. S. 341.

571. Комитет Освобождения Народов России – Президиуму Международного Красного Креста, 26.2.1945. // Жеребков Ю. Попытки КОНРа. С. 21–22.

572. Сертификат Комитета Освобождения Народов России. Штаб-квартира. Генерал-лейтенант А. Власов, 27 апреля 1945 г. (на фр. яз.). // Там же. С. 22.

573. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 181–182.

574. Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 74. // Архив автора.

575. Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. S. 233.

576. Бухардт Ф. 27.2.1966 (на нем. яз.). // BA-MA Sammlung Steenberg; Steenberg S. Wlassow. S. 204.

577. Капитан В. Денисов, История пребывания в плену у американцев генералов Василия Федоровича Малышкина, Георгия Николаевича Жиленкова и группы офицеров штаба ВС КОНР. // BA-MA. MSg 149/52.

578. Герре Г. Формирование власовских дивизий. С. 30 (на нем. яз.). // IfZ.

579. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 164; Ауски С. Предательство и измена. С. 210.

580. Комитет Освобождения Народов России, № 4/75/45. Член Президиума КОНР и начальник Главного штаба Вооруженных сил РОА генерал-майор Трухин (на фр. яз.). // Архив автора.

581. Поздняков В. Последние дни.

582. Изложение в кн. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 377, Поздняков В. Последние дни, – соответствует изложению в кн. Steward H. Thunderbolt. P. 139; См. также: Полковник Нерянин. Ведомость боевого состава РОА, 1945. // BA-MA. MSg 149/5.

583. Условия перехода частей ВС КОНР на положение военнопленных 3-й американской армии. Командир 11-й танковой дивизии, генерал-майор Дегер, 6.5.1945. // BA-MA/ MSg 149/5; Steward H. Thunderbolt. P. 139.

584. Кап. П.Н.Б. Последние дни РОА (в газете «Наша Страна»). // BA-MA. MSg 149/8.

585. Битенбиндер. Армия обреченных. // Новое Русское Слово, 9.2.1970.

586. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 380, см. также в дальнейшем.

587. Штаб Вооруженных Сил Комитета Освобождения Народов России, 7 мая, 1945 г., № 12/95/45. Заместитель начальника штаба полковник Нерянин. // BA-MA. MSg 149/5; Dyer G. XII CorpS. P. 434; Steward H. Thunderbolt. P. 139.

588. Headquarters 11th Armored Division, Office of AC of G-2, APO 261, c/o Post Master New York, N.Y., William M. Slayden, Lt. Col., GSC, AC of s, G-2, 8.5.1945. Для американцев это создало еще некоторые сложности в отношениях с Красной Армией. См.: Dyer G. XII Corps. P. 450: «Другой проблемой пленных, более чреватой опасностью в этот период, но недолговременной, было русское (т. е. советское) требование о взятии под стражу группы из 7 тысяч русских белогвардейцев, воевавших вместе с немцами. Корпус передал вопрос более высоким штабам, и было велено отказывать в выдаче пленных, если они сдались до Дня Победы в Европе. Сначала русские (т. е. Советы) были очень настойчивы, но ситуация постепенно разрядилась после нескольких напряженных дней».

589. Герре Г. Формирование власовских дивизий. С. 32 (на нем. яз.). // IfZ; Он же. Дополнения. С. 18 (на нем. яз.). // IfZ.

590. Поздняков В. Последние дни.

591. Он же. Андрей Андреевич Власов. С. 386.

592. Кейлинг З. Прощание с генералом Зверевым (пер. с нем.). // Архив автора; Он же. Армия Власова. С. 18 (пер. с нем.). // Там же.

593. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 175; Ауски С. Предательство и измена. С. 223.

594. Битенбиндер. Армия обреченных. // Новое Русское Слово, 9.2.1970.

595. Койда С. Запасная бригада. // Архив автора.

596. Кап. П.Н.Б. Последние дни РОА (в газете «Наша Страна»). // BA-MA/ MSg 149/8; Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 168; Ауски С. Предательство и измена. С. 215.

597. Показания А. Ромашкина о ген. Трухине. // BA-MA. MSg 149/52.

598. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 380.

11. Конец северной группы РОА

Во время этих событий северная группа РОА, т. е. главнокомандующий и 1-я дивизия, которая еще совсем недавно контролировала значительную часть города Праги, отходила, как после проигранного сражения. Но доверие солдат к генералу Власову все еще было непоколебимо. Слышались голоса: «Андрей Андреевич справится» [599]. Тем временем генерал-майор Буняченко велел возвратить оружие майору Швеннингеру и остаткам германской команды связи и приказал прекратить все враждебные акции против немецких войск. Движение дивизии с 4-м полком в качестве арьергарда происходило в общем направлении Сухомасты – Пршибрам – Рожмиталь к американской демаркационной линии южнее Пильзена. Утром 9 мая – того дня, когда южная группа РОА большей частью перешла в американскую зону, колонны проходили через занятую партизанами территорию вокруг Пршибрама. Командир 1-го полка подполковник Архипов, узнав через свою разведку о пленении генералов Трухина, Боярского и Шаповалова, лично поехал после этого с несколькими бронемашинами в штаб чешских партизан, чтобы потребовать немедленного освобождения исчезнувших [600]. Однако он запоздал. Трухина уже увели, Боярский и Шаповалов были убиты. Это произошло во второй половине того же дня, масса солдат дивизии уже спешно продвигалась по городской черте Пршибрама, когда капитан Будерацкий из 3-го полка, искавший бензин, услышал из тюрьмы на окраине города крики о помощи на русском языке [601]. Будерацкий привел подкрепление и велел оцепить здание. Под угрозой применения оружия ему удалось освободить из-под власти чехов старшего лейтенанта Ромашкина, а также остальных плененных адъютантов и водителей. Правда, от попытки прочесать соседний лес в поисках пропавших генералов пришлось отказаться, т. к. советские войска якобы уже приближались к Пршибраму и капитану Будерацкому нельзя было терять связи со своим подразделением[50].

Во второй половине дня 10 мая авангард дивизии натолкнулся на линии Рожмиталь – Бельчице на контрольные посты 4-й американской бронетанковой дивизии на краю территории, хотя и занятой немногочисленными американскими войсками, но расположенной к востоку от временной демаркационной линии. И здесь старший американский офицер принял появление перед своим участком многочисленной «русской дивизии» за продвижение дивизии Красной Армии [602]. Почему та устремилась дальше на запад после завершения боевых действий, осталось для него непонятным, и лишь после некоторых препирательств он освободил ей дорогу к намеченному месту размещения в 10 км к юго-западу. Таким образом, чистое недоразумение привело 1-ю дивизию РОА на территорию, контролируемую американцами. Тем не менее американцы для начала взяли ее военнослужащих под стражу в качестве военнопленных или, как гласил введенный ими с односторонним нарушением Женевской конвенции новый термин, в качестве сдавшегося вражеского персонала их интернировали. 10–11 мая американские офицеры приказали сложить оружие, но, как и в южной группе РОА, офицерам было разрешено оставить при себе пистолеты, а 10 рядовым из каждой роты – и винтовки [603]. Решение о танках, танках-истребителях и о противотанковом батальоне, видимо, еще не было принято, и вообще разоружение производилось вяло.

Солдаты 1-й дивизии РОА получили временную передышку, но безопасность, в которой они ощутили себя вечером 10 мая, была обманчивой. Их положение нужно рассматривать на фоне американской практики в Богемии – передавать Красной Армии все немецкие части и солдат, находившихся 9 мая 1945 г. к востоку от линии разграничения (Stop Line), т. е. в первую очередь таковых из группы армий «Центр», которые сражались против Красной Армии, а РОА, по американскому выражению – «белые русские» (White Russians), подпадала под эту категорию [604]. Уже переговоры, которые вел Власов после прекращения Пражской операции с американской 3-й армией, не предвещали благоприятных перспектив. Когда 1-я дивизия ушла из Праги, Власов, находившийся за пределами города, направил своего адъютанта капитана Антонова вперед в Пильзен для установления контакта. Тот вернулся с обычным требованием о безоговорочной капитуляции – мол, политические вопросы решает правительство в Вашингтоне. Американские командные структуры, в принципе, и не отходили больше от этой позиции. После совещания, в котором участвовал и генерал-майор Буняченко, Власов решил сам поехать к американцам, чтобы бросить на чашу вес своей личности и попытаться разъяснить особый характер своих войск и политические цели их освободительной борьбы [605]. И Власову, сопровождаемому начальником управления безопасности КОНР подполковником Тензоровым, еще несколькими офицерами и своей личной охраной, пришлось убедиться, что для американского полковника, с которым он беседовал первым, представляло немалую трудность различать «русские» и советские войска. Атмосферу тогда в определенном смысле разрядило чешское население, устроившее овацию «освободителю Праги». Городской комендант Пильзена пригласил Власова и его сопровождение на завтрак и вынужден был признать, что совершил неверный шаг, когда Власов начал говорить о смысле освободительной борьбы против большевизма. Как и всюду, прием и размещение американцами не оставили желать лучшего, но собственно по делу не удалось продвинуться ни на шаг.

Утром 10 мая Власова принял генерал, командовавший на пильзенском участке, который, однако, смог лишь еще раз повторить то, что уже было сказано Антонову: безоговорочное сложение оружия безо всякой гарантии невыдачи. Негативное в целом впечатление было еще усилено тем, что американские офицеры не раз, хотя и тайком, советовали прибегнуть к бегству и давали понять, что предоставят гражданскую одежду и бензин для этой цели. Некоторые сопровождающие Власова и, видимо, также и Тензоров были склонны последовать этому совету. Но сам Власов отказался, поскольку, как он объяснил старшему лейтенанту Ресслеру, не мог оставить своих солдат беззащитными на произвол судьбы. Он отправил старших лейтенантов Левчука и Пекарского, а позднее и своего адъютанта Антонова в 1-ю дивизию с вестью, что нет иного выхода, как сложить оружие согласно американским требованиям. Вечером 10 мая Власов под охраной американцев направился по дорогам, по которым частично передвигались и советские подразделения, в находящийся в 50 км к юго-востоку от Пильзена замок Шлюссельбург (Льнарже), вблизи которого была стянута и 1-я дивизия РОА.

Американцы приняли капитуляцию, но все же, как выяснится, не были склонны обращаться с власовскими солдатами как с военнопленными. Так, оба следующих дня были заполнены отчаянными усилиями окончательно перейти под стражу 3-й армии – и это перед лицом продвигающихся советских частей, которые в итоге образовали полукруг возле места нахождения 1-й дивизии, держали под наблюдением дороги на запад и, наконец, угрожали отрезать все пути к бегству. 10 мая разведка быстро продвигавшегося мимо Праги на юг советского 25-го танкового корпуса обнаружила власовское соединение в районе к западу от Бржезнице. Командир корпуса генерал-майор Фоминых в послеобеденные часы 11 мая нанес визит командиру 12-го корпуса генерал-майору Лерою Ирвину [606], к которому он обратился с просьбой о «разоружении» находящихся в лесах «власовских бандитов». По словам Фоминых, он получил уклончивый ответ. По всей видимости, американский генерал объяснил, что вопрос выдачи находится вне его компетенции и должен решаться вышестоящими инстанциями. Итак, если Фоминых хотел завладеть власовскими солдатами, то ему нужно было действовать самостоятельно. Поэтому он поручил командиру 162-й танковой бригады полковнику Мищенко «настичь изменников» [607]. Задача считалась сложной, т. к. в позиции американских союзников не было полной уверенности и, во-вторых, как это высказал позднее в своих воспоминаниях генерал армии Штеменко, приходилось иметь перед собой «целую дивизию готовых на все головорезов», которым близость американских позиций придавала дополнительные силы. Чтобы задержать дивизию, дезорганизовать ее действия и затем навалиться на нее всей массой танков, было решено прибегнуть к методу обмана. «Помогли сметка, здравый смысл и понимание психологии», – такова версия генерала армии Штеменко.

Преследуя цель вбить клин между офицерами и солдатами, в течение дня 11 мая в расположение дивизии просочились советские агитаторы [608]. Простым солдатам, «русским людям», «дорогим друзьям» и «братьям» обещалось великодушное прощение Советским государством их заблуждения. Мол, Родина, мать-Россия ждет их всех назад. Напротив, генерала Власова и офицеров они поносили «постыдными выражениями». Правда, попытка натравить солдат на их офицеров не принесла желаемого результата. Настроение в войсковых частях в этот день, когда еще рассчитывали на пленение американцами, было «относительно уверенным. Царили порядок и дисциплина. Брожение и явления разложения… не наблюдались» [609]. Так, солдаты хотя и выслушивали речи подосланных советских офицеров, но и не думали выступать против своих командиров, тем более что они и мало верили обещаниям. Когда сопровождающие советского лейтенанта подняли оружие на подошедшего полкового командира, то неожиданно увидели направленные на себя автоматы власовских солдат [610]. Правда, до инцидентов дело не дошло. Не раз с советскими офицерами, если они не чувствовали за собой наблюдения со стороны своих людей, завязывались даже сочувственные разговоры.

Однако в вечерние часы 11 мая настроение становилось все более напряженным. Расставленные посты доложили о приближении советских танков, задача которых могла состоять лишь в том, чтобы воспрепятствовать отходу на запад. Генерал-майор Буняченко неожиданно перенес дивизионный штаб из Гвождян поближе к Шлюссельбургу и одновременно приказал быстро стянуть все части дивизии к району на северо-запад от города. В этой трудной ситуации Буняченко связался и с американским комендантом Шлюссельбурга капитаном Донахью, который, однако, обещал, что решение о пропуске последует лишь на следующий день, 12 мая в 10.00. Но со своей стороны Донахью оказал дивизии большую услугу. Он сам поехал с переводчицей Рождественской в штаб 162-й танковой бригады и потребовал, во избежание инцидентов и, видимо, категорическим тоном, немедленного отвода советских танков, фактически вторгшихся на его территорию. Это вмешательство, несомненно, побудило полковника Мищенко, который считал власовские части еще вооруженными и боеспособными, к сдержанности. Тем с большей готовностью он ухватился за случайно предоставившуюся возможность, быть может, все-таки еще пленить дивизию.

Вечером 11 мая подполковник Артемьев, командир 2-го полка, ошибочно считавший, что дивизионный штаб еще находится в Гвождянах, неожиданно попал в штаб уже прибывшей сюда советской танковой бригады. Собравшись с духом, Артемьев выдал себя за парламентера, который по поручению своего генерала должен установить связь с советскими войсками по поводу добровольного перехода на их сторону. Советскому командиру бригады это было как раз на руку. Мищенко проявил чрезвычайную заинтересованность и был готов немедленно предпринять меры, чтобы предотвратить столкновение с власовской дивизией в этот момент. Ночью Артемьев с двумя советскими офицерами – по всей видимости, с разведчиками майором Виноградовым и старшим лейтенантом Игнашкиным – появился в дивизионном штабе, где генерал-майор Буняченко подхватил игру и для вида продолжил переговоры. Чтобы выиграть время до следующего утра, когда ожидалось решение американцев, он послал Артемьева назад в Гвождяны под предлогом необходимости письменной гарантии и установления деталей перехода. Мищенко действительно не постеснялся собственноручно составить объявление об амнистии и освобождении от наказания, он также пообещал ничего не предпринимать против дивизии, если та перейдет со всем оружием до 11.00 утра 12 мая. Наконец, в поздний час, будучи навеселе после угощения, он попросил Артемьева уже теперь привести свой полк, не дожидаясь решения командира дивизии.

Эта интермедия прямых переговоров между офицерами РОА и Красной Армии много лет спустя стала поводом для резкой дискуссии. Полковник Поздняков усомнился в версии Артемьева и назвал этот маневр «грязным пятном» на памяти о 1-й дивизии РОА [611], но вызвал этим возражения полковника Кромиади, подполковника Архипова-Гордеева и капитана Шатова, заведующего архивом РОА [612]. Они, со своей стороны, утверждали, что имел подполковник Артемьев полномочия или нет, но начатые им переговоры во всяком случае предоставили дивизии безотлагательно необходимую передышку. Ведь договоренность с Мищенко все же давала власовским солдатам в эту критическую ночь и утром 12 мая, когда, как надеялись, американцы откроют им путь, определенную гарантию, что они не окажутся неожиданно под советскими танками. Оглядываясь назад, можно констатировать и то, что в итоге именно генерал-майор Буняченко перехитрил советского командира бригады, а не тот – русского командира дивизии. Несмотря на это, ситуация с утренних часов 12 мая претерпела поворот к худшему.

Ночью Власов – или, вероятнее, начальник отдела пропаганды 1-й дивизии, майор Боженко – вручил американскому коменданту Шлюссельбурга меморандум, в котором еще раз указывалось на особый характер РОА как самостоятельной и никоим образом не находящейся на немецкой службе Русской освободительной армии и высказывалась просьба об интернировании и предоставлении политического убежища [613]. Лидеры Освободительного движения заявили о своей готовности предстать перед международным судом любого состава и ответить за свои действия. Но решение на американской стороне тем временем уже было принято. Еще 6 мая, когда южная группа РОА предложила свою капитуляцию, командующий 3-й армией генерал Паттон указал на «прискорбное положение» этих «белых русских» [614]. Чтобы их спасти, записал он в своем дневнике, их нужно ускоренно вывести из Чехии и объявить перемещенными лицами. Однако тем временем из ставки генерала Эйзенхауэра (Верховное главнокомандование экспедиционными войсками союзников) поступили опеределенные директивы 12-й группе армий генерала Брэдли: с 0 часов 9 мая запретить немецким войскам в Чехии – а это означало и власовские войска – переход на занятую американцами территорию и перешедших передавать Красной Армии. Директива американской 3-й армии 12-му корпусу о процедуре передачи была проработана в деталях подчиненными дивизиями с 11 до 13 мая [615]. Как, в конечном итоге, следовало действовать, видно из предложения 26-й пехотной дивизии во главе с генерал-майором Полем, которое ее офицер связи представил 12-му корпусу 12 мая. «Что касается власовцев, – говорится там, – то дивизия считает, что лучший путь передачи следующий: впустить русских, блокировать территорию с власовскими войсками и затем отвести американские части». Кстати, американские командные инстанции вполне сознавали, на какую участь они обрекают этих людей. Так, командир 12-го корпуса генерал-майор Лерой Ирвин в телефонном разговоре обратил внимание начальника штаба 3-й армии генерал-майора Гея, «что русские (т. е. Советы) расстреляют всех белых русских (т. е. военнослужащих РОА) и эсэсовцев». Такова была безотрадная ситуация, когда генерал-майор Буняченко и начальник штаба 1-й дивизии подполковник Николаев 12 мая в 10.00 хотели направиться в американский штаб. Через одного капитана – видимо, это был Донахью – им по поручению генерала еще раньше дали понять, что тот, к своему сожалению, не в состоянии пропустить русскую дивизию. Но американский офицер, со своей стороны, обратил внимание на то, что его подразделение покинет город Шлиссельбург в 14.00, исходя из чего он лично дал добрый совет: пусть власовская дивизия попытается достичь американской зоны, рассеявшись на небольшие группы. Одновременно он предоставил генерал-майору Буняченко возможность встретиться в замке Шлюссельбург с Власовым, который мог лишь подтвердить ему полную безнадежность положения и, чтобы позволить солдатам бежать в одиночку, приказал теперь немедленно распустить дивизию.

В середине дня 12 мая приказ главнокомандующего был выполнен. Генерал-майор Буняченко по радио в последний раз созвал полковых и прочих командиров в дивизионный штаб на северо-западной окраине города Шлюссельбурга. В трудных ситуациях прошедших месяцев Буняченко часто являлся последней надеждой для своих людей. Он еще всегда знал выход. Но теперь и он лишь с трудом сохранял самообладание [616]. Окруженный несколькими офицерами дивизионного штаба, в т. ч. подполковником Николаевым, почти все из которых уже не имели знаков различия, он от имени Власова освобождал входящих командиров от присяги и просил их как можно быстрее отправить своих людей в путь малыми группами, избегая основных дорог и населенных пунктов, в направлении германской границы: «Там мы встретимся снова». Еще одно краткое прощание, затем он и его сопровождающие сели в машины и поехали назад в замок Шлюссельбург.

В низине западнее города выстроившиеся полки выслушали последний приказ: «Разойдись!» Вплоть до этого момента в частях сохранялся порядок. И вот одним махом военная организация перестала существовать, и разразился хаос. Нет, солдаты не проклинали то дело, которому были привержены. Они поодиночке или группами подходили к своим командирам, чтобы попрощаться или получить последний совет. Но большинством овладело настоящее отчаяние. Некоторые из них не могли вынести безысходности и кончали с собой. По лесу прокатывались выстрелы. Тысячи остались апатично лежать на земле, там, где их настиг последний приказ, и дожидались своей участи. Но масса военнослужащих дивизии обратилась в бегство и устремилась на юг и юго-запад, чтобы попасть в американскую зону. Достижение ими этой цели зависело в основном от установки соответствующих американских частей. Американские позиции напротив 1-й дивизии РОА охранялись 12 мая 357-м, 358-м и 359-м пехотными полками 90-й пехотной дивизии. Во второй половине этого дня, с 13.30, полки сообщали, что «белые русские» пробираются к их позициям и бегут от Красной Армии, «как звери». В ответ на это командир 90-й пехотной дивизии, генерал-майор Эрнест, приказал задерживать беглецов, используя для этого любые средства [617]. Хотя его приказ перекликался с полученным вскоре приказом 12-го корпуса, на американской стороне все же не было единодушия насчет того, как следует действовать в этой особой ситуации. Например, офицер связи 12-го корпуса, направившийся на участок у Шлюссельбурга, был готов действовать в пользу русских беженцев до предела своих возможностей. Командир 359-го пехотного полка временами освобождал власовцам проход, тогда как в других местах их прогоняли даже силой оружия. Сочувствующие американские солдаты и офицеры нередко пропускали через позиции одиночек и небольшие группы. Но в результате они ни в коей мере не оказывались в безопасности, т. к. те, что пробивались, все еще должны были считаться с тем, что другие американцы отведут их на сборные пункты и, согласно имеющимся приказам, передадут советским властям. Множество других загоняли «как диких зверей», забивали на месте или брали в плен вооруженные чехи и части Красной Армии, преследовавшие отходящих американцев по пятам. Среди военнослужащих 1-й дивизии РОА были и такие, которые, как командир разведывательного батальона майор Костенко и его группа, вновь взяли оружие, чтобы пробиться в леса и там погибнуть в бою. И, наконец, было большое число солдат, которые предпочитали добровольно пойти к советским войскам сегодня, а не быть выданными завтра. Не всех уничтожат, считали они, «мы попадем в штрафные лагеря и когда-нибудь опять выйдем на свободу». К тем, кто так думал, принадлежал командир артиллерийского полка подполковник Жуковский, о высказывании которого вспоминал начальник германской команды связи майор Швеннингер, лишь в этот час также обратившийся в бегство: «Что Вы хотите, там Родина. Я не могу жить на чужбине» [618]. Однако на советской стороне не проводили никакого различия между добровольно перешедшими и захваченными военнослужащими РОА. Один офицер, перешедший со своей частью в ночь с 11 на 12 мая, нашел смерть уже на следующее утро, на глазах своих подоспевших солдат [619]. Панически бегущих людей косили пулеметами. Пленные из 1-й дивизии РОА находились с 12 мая в зоне неподалеку от Шлюссельбурга и были разделены здесь на три группы – офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Появился советский генерал – видимо, представитель юридической службы, который объявил, что все офицеры скопом приговорены к смерти, а все остальные – к 25 годам каторжных работ. «Несколько десятков офицеров» было расстреляно утром следующего дня на глазах выстроенных подчиненных. Но и бесчисленные простые солдаты без разбора становились жертвами внезапно вспыхнувшей «нерусской атавистической свирепости». Немногим лучше пришлось пациентам и обслуживающему персоналу дивизионного лазарета. Раненых, невзирая на их состояние, вытаскивали из санитарных машин к остальным солдатам. Врачи, медсестры и солдаты-санитары, как и остальные пленные, стали объектом оскорблений и насилия. Всех их вместе через несколько дней, не дав за это время ничего поесть, отправили на восток, навстречу мрачному будущему.

12 мая 1945 г. решилась и участь Власова, который несколько дней назад покорился судьбе, болел и был лишь тенью самого себя [620]. Вечером 10 мая по прибытии в Шлюссельбург Власов был корректно встречен капитаном Донахью. Этот американский офицер, внимательно выслушавший его, предоставил ему возможность еще раз подробно изложить побудительные мотивы и цели борьбы Русского освободительного движения. Видимо, обсуждался и вопрос эвакуации 1-й дивизии в тыл, и в этом отношении были предприняты некоторые подготовительные меры. Доброжелательное предложение Донахью – еще до этого, в сопровождении освобожденных британских военнопленных или гражданских лиц, отправиться на немецкую территорию – Власов вновь отклонил, сославшись на неопределенность судьбы своих солдат. Когда утром 12 мая было принято решение, закрывшее русской дивизии путь на запад, ему дали понять, что его ожидают в штабе американского генерала. Сообщения нескольких офицеров РОА, ставших свидетелями последовавших затем событий, дают представление о том, что произошло при поездке в западном направлении. Если одновременно привлечь советскую версию, сколь бы бесспорно обманчивой она ни была в отдельных пунктах, то можно с определенной уверенностью восстановить обстоятельства пленения Власова. Согласно советской версии, восходящей к описанию генерала Фоминых, Власов стал жертвой внезапного нападения [621]. Командир мотострелкового батальона из передового отряда 162-й танковой бригады капитан Якушов смог привлечь на свою сторону батальонного командира 1-й дивизии капитана Кучинского, который хотел спасти свою голову или, как пишет генерал армии Штеменко, «в последний час искупить свою вину». В машине Кучинского Якушов перегнал штабную колонну, покинувшую Шлюссельбург, и задержал ее. Пока подоспели вооруженные автоматами советские солдаты, ему с помощью Кучинского и шофера удалось опознать Власова и, угрожая оружием, заставить сесть в свою машину.

Правда, по воспоминаниям офицеров РОА Пекарского, Ресслера, Антонова и Донорова, пленение Власова происходило несколько иначе. После изучения их сообщений, совпадающих не во всех деталях, вырисовывается примерно следующий ход событий. 12 мая в 14.00 замок Шлюссельбург покинула колонна машин, во главе ее – американский джип, за ним – две машины дивизионного штаба, в передней – генерал-майор Буняченко, подполковник Николаев (за рулем), старший лейтенант Пекарский и еще один офицер. За ними следовали две машины главнокомандующего, в хвосте находились одна или две американские бронемашины. Сам Власов со своим адъютантом капитаном Антоновым и старшим лейтенантом Ресслером в качестве переводчика находились в передней машине армейского штаба, управляемой солдатом Лукьяненко, в автомобиле типа «Уондерер». По пути Николаева окликнул водитель стоявшей у дороги машины, очевидно, знакомый ему унтер-офицер: «Куда едете, господин подполковник?» В ответ на это тот пригласил его присоединиться: «Поехали с нами, Миша!» Эта машина – очевидно, Кучинского, в которой находился и Якушов, – в нескольких километрах к югу от Шлюссельбурга, при переходе через речку Копрживнице, обогнала колонну и задержала ее, встав поперек дороги. Якушов подошел сначала к машине генерал-майора Буняченко, который, однако, не подчинился требованию выйти, т. к. считал себя пленным американской армии. Вскоре Якушов с советскими солдатами заставили пассажиров автомобиля, в котором находился Власов, покинуть свою машину. Вслед за этим старший лейтенант Ресслер пошел к американскому офицеру, возглавлявшему конвой, чтобы побудить его вмешаться, но американцы не реагировали, а лишь молча наблюдали за сценой. Лукьяненко и Антонов воспользовались возникшей перепалкой, чтобы развернуть свою машину и поехать назад, к замку Шлюссельбург. Власова, к которому добровольно присоединился и Ресслер, наконец, угрожая оружием, заставили сесть в машину Кучинского и на большой скорости доставили в штаб 25-го танкового корпуса. Во всяком случае о том, что Власов, как утверждала советская сторона, еще предпринял жалкую попытку к бегству, не может быть и речи. Кстати, встреча в штаб-квартире 25-го танкового корпуса была еще до некоторой степени корректной. Советские офицеры и солдаты относились к Ресслеру с интересом и даже с некоторой доброжелательностью. Правда, генерал Фоминых утверждает, что под угрозой немедленного уничтожения его «банды» добился от Власова приказа солдатам 1-й дивизии РОА о сдаче Красной Армии. Власова, Буняченко и других офицеров после первых допросов контрразведкой «СМЕРШ» привезли в штаб 13-й армии, а затем, по приказу маршала Конева, доставили самолетом из Дрездена в Москву.

Обстоятельства пленения Власова, тот факт, что у него, как и у его сопровождающих, предварительно отобрали оружие и что их насильно увели из конвоя, сопровождаемого солдатами США, а те не вмешались, приводит к выводу, что их намеренно отдали в руки Советов. В русских сообщениях говорится об американском полковнике по фамилии Мартин, якобы коменданте лагеря военнопленных при Гораждёвице, вероятнее, однако, офицере из штаба 12-го корпуса, служебные задачи которого во всяком случае как-то связывали его с Красной Армией [622]. Этот полковник Мартин якобы внезапно появился на месте событий и велел американским солдатам не вмешиваться в «русские дела». Кое-что свидетельствует в пользу этой гипотезы Кромиади и других. Но с уверенностью можно констатировать одно: комендант Шлюссельбурга капитан Донахью не имел отношения к этим махинациям. Сообщения всех свидетелей сходятся на том, что Донахью предпринял все возможное, чтобы добиться пропуска 1-й дивизии через американские позиции и помочь бежать самому Власову. Уже в ночь после пленения Власова он лично доставил находившихся в замке русских – подполковника Тензорова, майора Савельева, капитана Антонова, лейтенанта Донорова, шофера Лукьяненко и некоторых других – в глубокий американский тыл, вручил им бумаги и отпустил их. Американские офицеры и солдаты и в других местах спасали жизнь или свободу власовским солдатам своей сочувственной позицией. В этой связи следует упомянуть коменданта Фридберга, который на просьбу командира запасной бригады РОА полковника Койды сразу же ответил готовностью выдать военнослужащим бригады справки об освобождении [623]. В течение 10 дней таким путем 15 офицерам и 600 рядовым удалось добраться до Баварии, где они укрылись. Акция освобождения была прекращена лишь по распоряжению генерал-майора Меандрова, который в это время уже возлагал все свои надежды на американцев и, как тогдашний заместитель Власова, придавал значение тому, чтобы на будущее удержать вместе массу солдат РОА. Он увидит, что жестоко заблуждался.

Примечания

599. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 179; Ауски С. Предательство и измена. С. 227.

600. Архипов А. Воспоминания. С. 26. // Архив автора.

601. Будерацкий – редактору газеты «Голос Народа», 3.12.1951. // BA-MA. MSg 149/8.

602. Швеннингер Г. Отчет. С. 23 (на нем. яз.). // IfZ.

603. Шатов М. Ответ на вопросы участников Освободительного Движения. // Новое Русское Слово, 4.2.1962; Архипов А. О переговорах Первой Дивизии РОА. // Там же, 20.5.1962.

604. Dyer G. XII Corps. P. 434; Steward H. Thunderbolt. P. 140, 142; Pogue F. The Supreme Command. P. 505.

605. Антонов Р. Последние дни генерала Власова. // BA-MA MSg 149/48; Воспоминания о Власове. // Там же; Антонов Р. (по записи Б. Яковлева, 1946) Прага – Пильзен – Шлюссельбург. // С Народом за Народ, № 5, декабрь 1965; Запись опроса кап. Антонова, сделана полковником Поздняковым, 1946. // Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 431; Пекарский И. Как был захвачен генерал Власов. // Там же. С. 416; Ресслер В. Вот что сохранилось в памяти. // С Народом за Народ, № 5, декабрь 1965; Поздняков В. Последние дни. // Голос Народа, 1951, № 33, 34.

606. Фоминых Е. Как был пойман предатель Власов. // Известия, № 239, 7.10.1962; Кромиади К. Историческая правда по-советски – Генерал Фоминых и его воспоминания. // BA-MA. MSg 149/48; Ауски С. Предательство и измена. С. 235, цитирует сообщение 90-й пехотной дивизии о встрече американского и советского командиров корпусов.

607. История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т.5. С. 328–329; Штеменко С. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 2. С. 448–449.

608. Поздняков В. Первая Пехотная Дивизия. Л. 24. // BA-MA. MSg 149/49.

609. Пекарский И. Как был захвачен генерал Власов. // Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 416.

610. Выдержки из воспоминания полковника Артемьева. С. 15–16. // BA-MA. MSg 149/49.

611. Поздняков В. О переговорах 1-й дивизии РОА с советскими. // Новое Русское Слово, 9.6.1962; Он же. Андрей Андреевич Власов. С. 395.

612. См. прим. 603.

613. Steenberg S. Wlassow. S. 222; Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 440, 446.

614. Blumenson M. The Patton Papers. Vol. 2. P. 696.

615. Там же. P. 701; См. прим. 604; Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 170; Ауски С. Предательство и измена. С. 216.

616. Архипов А. Воспоминания. С. 26. // Архив автора.; Поздняков В. Последние дни. // Голос Народа, 1951, № 34.

617. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 193, см. также: Ауски С. Предательство и измена. С. 235, 247–248, на основе американских документов.

618. Швеннингер Г. Отчет. С. 26 (на нем. яз.). // IfZ.

619. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 206, 195; Ауски С. Предательство и измена. С. 263, 249, 264.

620. См. прим. 605; Поздняков В. Как советчики захватили генерала А. Власова. // Новое Русское Слово, 16.10.1962.

621. См. прим. 606; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945. Т. 5. С. 328–329; Конев И. Сорок пятый. С. 259; Матронов П. За злату Прагу. С. 95–96; Перн Л. В вихре военных лет. С. 110; Штеменко С. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 2. С. 448–449.

622. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 244, 198; Ауски С. Предательство и измена. С. 253, 310. Полковник Пол М. Мартин был заместителем начальника штаба 12-го корпуса, см.: Dyer G. XII Corps. P. 534. Б. Суварин пишет, что «поступок ответственных американцев», выдавших Власова, «которого нужно было отдать под беспристрастный суд на Западе, Сталину, т. е. его палачу», «нельзя оправдать ничем» (Souvarine B. Stalin. S. 624).

623. Койда С. Запасная бригада. // Архив автора; Кап. Б.Н.П., Последние дни РОА (в газете «Наша Страна»). // BA-MA. MSg 149/8.

12. Выдача

В то время как около 20 тысяч человек из северной группы РОА (главнокомандующий и 1-я дивизия) в большинстве своем уже находились в советских руках, части, насчитывавшие 25 тысяч человек южной группы (армейский штаб, офицерский резерв, офицерская школа, 2-я дивизия, запасная бригада, батальон охраны, строительный батальон и другие подразделения), были сконцентрированы американцами в Кладенске Ровне – Фридберге, а после 26 мая 1945 г. – в Ландау (Бавария). Сами солдаты ощущали себя военнопленными или – поскольку охрана в первые недели почти полностью отсутствовала и офицеры даже продолжали владеть своим ручным огнестрельным оружием – интернированными американской армией. В целом великодушное обращение со стороны лагерных властей и, к тому же, благожелательные, хотя и не полномочные заявления американских офицеров, что все военнослужащие РОА будут демобилизованы и переведены в гражданский статус, вызывали поначалу уверенное настроение и питали надежду, что идею Освободительного движения удастся сохранить и в изменившихся условиях [624].

Уже в первые дни пленения в Кладенске Ровне офицеры армейского штаба собрались с несколькими присутствовавшими членами КОНР, чтобы создать политический руководящий орган, преемника Комитета освобождения [625]. Председателем во вновь созданном органе, который, разумеется, представлял собой лишь импровизацию, порожденную ситуацией, стал бывший начальник офицерской школы РОА генерал-майор Меандров, который уже был командующим в отсутствие Трухина. Его заместителем стал бывший начальник оперативного отдела армейского штаба полковник Нерянин, другими членами были: полковник Богданов (ранее начальник штаба 2-й дивизии), полковник Богун, майор Чикалов (ранее начальник контрразведки армейского штаба), майор Конев, полковник Денисов (ранее начальник организационного отдела армейского штаба), подполковник Грачев (ранее начальник разведывательного отдела армейского штаба), капитан профессор Гречко, подполковник Корбуков (ранее начальник отдела связи армейского штаба), полковник профессор Новиков (ранее начальник санитарного отдела армейского штаба), майор Музыченко и майор Тархов.

Прошения по адресу американцев позволяют заметить на первой стадии плена еще далеко идущие ожидания в отношении возобновления политической деятельности. Тексты написанного в эти дни меморандума генерал-майора Меандрова и его приказа № 15 не сохранились, но по содержанию они, видимо, соответствовали письму, которое генерал-майор Бородин, старый эмигрант, командир Донского казачьего полка группы Туркула, направил 20 мая 1945 г. из лагеря пленных Бишофсхофен «Главному командованию американских и английских вооруженных сил в Германии» [626]. Оно, как и ряд аналогичных документов, характеризуется двумя моментами. Во-первых, продолжающейся и неослабевающей враждебностью к диктатуре большевизма в России и, во-вторых, столь понятным теперь стремлением подчеркнуть антагонизм между Русским освободительным движением и национал-социалистической Германией и причислить первое к идейному миру демократических устремлений. В этом духе утверждается, что давно в действительности существующее русское движение сопротивления получило возможность «открытой идейной и вооруженной борьбы» с советской системой только в результате германо-советского конфликта. Дескать, союз с Германией был в сложившихся условиях «исторически и логически неизбежен», т. к. лишь он мог предоставить необходимую материальную и организационную помощь. Однако Германия, мол, в сущности, всегда относилась к Освободительному движению с недоверием и потому препятствовала созданию политических организационных форм, а также не предоставляла оружия в требуемом объеме. Но, несмотря на эти малоблагоприятные условия, главнокомандующему генерал-лейтенанту Власову и КОНР удалось выявить «громадный потенциал антибольшевистского освободительного движения», а также освободить множество русских людей из немецкого плена. Офицерам и солдатам РОА, считавшим самих себя борцами за свободу для новой России, теперь, после войны, невозможно вернуться на родину, т. к. это означало бы их «физическую или гражданскую смерть». Поэтому генерал-майор Бородин высказал просьбу о гарантии личной безопасности и достойного человека существования без немецкой опеки, он просил также разрешить как можно быстрее установить связь с главнокомандующим и с еще существующим, как считалось, Комитетом освобождения.

Отмежевание от прежнего немецкого союзника, нашедшее теперь столь сильное выражение, плюс подчеркнутое желание установить в России такие условия, которые господствуют и в демократических странах, – «справедливость и социальный мир», далее стремление к «братскому сотрудничеству с другими народами Старого и Нового света» – это было искусное приспособление к требованиям начинающегося послевоенного периода. Правда, русские могли с полным основанием сослаться на то, что подобные цели были провозглашены уже в Пражском манифесте от 14 ноября 1944 г. Однако, когда Бородин и другие, не переводя дыхания, заявляли о готовности тотчас снова взять в руки оружие для «защиты культуры всего человечества от ужасной и постоянной угрозы большевизма», они упускали из вида решающий момент. А именно, то, что военный союз с СССР в это время еще был незыблемым и западные державы видели и своего врага в каждом, кто выступал против сталинского режима.

Поэтому все попытки привлечь на этой основе к Русскому освободительному движению политические симпатии США и Великобритании были заведомо обречены на неудачу. Не позднее 6 июля 1945 г. и генерал Меандров счел попытку продолжить политическую работу в прежнем духе бесполезной. Теперь речь могла идти лишь о жизни и свободе солдат РОА. Стремясь отвратить непосредственно угрожавшие им опасности, Меандров, а также генерал-майоры Ассберг и Севастьянов из армейского штаба придавали огромное значение сохранению в полном объеме военной организации и внутреннего порядка в нынешней «Группе войск РОА во главе с генералом Меандровым» [627]. Например, офицеры по-прежнему носили свои знаки различия – теперь, по возможности, русского образца. Строго практиковалось обязательное отдание чести. «Организованность, дисциплина, внутренний порядок… сверх того трудолюбие, инициатива и честность, – заявил Меандров 4 июля 1945 г. на собрании офицеров и солдат, – вот средства, чтобы добиться признания американцами в качестве фактора, полезного для оккупационных войскы» [628]. Поначалу, видимо, и казалось, что ожидания оправдываются. Генерал-майор Бородин, переселившийся 30 июня 1945 г. в лагерь Ландау, с похвалой отмечал привлекательный и дисциплинированный облик солдат РОА, в противоположность своим собственным, уже несколько распустившимся людям. Это, очевидно, производило определенное впечатление и на американцев. В июле 1945 г. – но, вероятнее, еще в мае – полковник Хенфорд доверительно спросил Меандрова, как бы тот отнесся к отправке войсковой части РОА на Дальний Восток с целью участия в войне против Японии. Казалось, здесь приоткрывался выход. Вопрос стал предметом широкого обсуждения ведущих офицеров, которое в конечном итоге привело к однозначному решению принять подобное предложение, но одновременно настоять на том, чтобы было образовано собственно русское войсковое соединение под национальным командованием. Возражений не последовало и против использования власовских частей в тыловых службах американской оккупационной армии, вопрос о котором вентилировался, видимо, в то же время.

Части южной группы РОА, интернированные в Кладенске Ровне и в Ландау, в эти недели действительно все еще ощущали себя своего рода партнером по переговорам с известной свободой принятия решений. Это впечатление еще более усиливалось из-за заметного стремления советских военных инстанций к установлению контактов с командованием до сих пор ускользавших от них солдат РОА. Командующий Красной Армией в районе Крумау 24 мая 1945 г. пригласил генерал-майора Меандрова на беседу в свой штаб и в конце концов направил майора с предложением, чтобы он со своей частью все же перешел в советскую оккупационную зону [629]. В Крумау по желанию американцев действительно имели место непосредственные контакты офицеров РОА с офицерами Красной Армии. Так, командир запасной бригады полковник Койда, а также подчиненные ему офицеры в звании полковника: Барышев, Кобзев, Трофимов и Садовников – встретились здесь с делегацией высших советских офицеров [630]. На этих переговорах речь тоже шла о проблеме добровольного возвращения военнослужащих бригады, на которых советская делегация стремилась воздействовать всеми средствами. Однако Койда откровенно объяснил советским офицерам, что он и его товарищи, военнопленные или перебежавшие офицеры и солдаты Красной Армии, вступили в армию генерала Власова не ради «куска хлеба», а сознательно и добровольно, как борцы за политическую идею. Мол, все они не думают возвращаться на Родину, пока там существуют нынешние условия. Совещание, в котором участвовал и генерал США, которому переводились важнейшие высказывания, видимо, было для присутствующих американцев очень поучительным, тем более что советский представитель многозначительно напомнил о судьбе находящихся в Советском Союзе членов семей солдат РОА.

Политическая тактика Меандрова, сводившаяся к завоеванию доверия американцев, привела к тому, что лишь меньшинство его людей – в одном месте говорится о 1400 лицах – использовало возможности индивидуального побега, которых в Кладенске Ровне и Ландау имелось предостаточно. Большинство с готовностью следовало директиве своего генерала – спокойно ожидать дальнейшего развития событий. Но уже в начале августа 1945 г. условия в Ландау стали заметно ухудшаться. Советские комиссии, не раз посещавшие лагерь, осознали, что все усилия побудить русских солдат к возвращению в Советский Союз останутся бесплодными, пока они будут подвержены влиянию своих лидеров и военная организация РОА не будет окончательно разгромлена. По советскому настоянию 7 августа 1945 г. поначалу 6 генералов – бывшие советские граждане Меандров, Ассберг, Севастьянов и старые эмигранты: Ангелеев, Белогорцев, Бородин – были переведены в Регенсбург, в огороженный и охраняемый лагерь военнопленных. В середине месяца последовало отделение офицеров от рядовых, офицеры также попали в Регенсбург, солдаты – в Пассау [631]. 29 октября 1945 г. обе категории были собраны в Платтлинге, но 4 ноября 1945 г. генералов перевели в Ландсхут. Режим стал более строгим. 17 ноября 1945 г. начала свою деятельность американско-советская комиссия по выявлению бывших советских граждан. Возник призрак выдачи.

Возвращение всех лиц, имевших советское гражданство на 1 сентября 1939 г. и находящихся в англо-американской зоне, в частности, плененных в «немецкой униформе» военнослужащих добровольческих частей, включая РОА, было согласовано 11 февраля 1945 г. в Ялте и должно было осуществляться без исключений и без учета личных пожеланий данных лиц, при необходимости силой. В предысторию и ход этих акций выдачи, объединенных под понятием «репатриация», уже внесена достаточная ясность, прежде всего исследованиями Науменко, Эпштейна, Бетеля и Толстого [632]. Но в данной связи необходимо отметить, что выдача началась уже 31 октября 1944 г., за месяцы до договоренности в Ялте [633]. Еще в 1930 г. теперешний британский премьер-министр Черчилль говорил о необходимости борьбы против «этого низменного позора большевизма», из-за которого «границы Азии и условия мрачнейших времен… продвинулись от Урала до Припятских болот» и Россия оцепенела «в бесконечной стуже жестоких доктрин и нечеловеческого варварства» [634]. «Если Россию нужно спасти, как я молюсь, чтобы ее спасли, – писал он, – то она должна быть спасена русскими. Лишь благодаря русской храбрости и русской добродетели может быть осуществлено спасение и возрождение этой некогда могущественной нации и этой превосходной ветви европейской семьи». И именно эти русские, на которых когда-то рассчитывал Черчилль, выдавались в 1944–1945 гг. большевикам по настоянию правительства Черчилля и Форин-оффиса, поскольку лондонская политика теперь стремилась добиться благосклонности Советского Союза к Великобритании. Как писал министр иностранных дел Иден, британское правительство сознательно хотело отречься от того, чтобы «быть сентиментальным». Жертвами политики насильственной репатриации стали на первом этапе прежде всего военнослужащие добровольческих частей, воевавших на Нормандском фронте, которые сдались в британский плен, причем отчасти доверившись обещаниям фронтовой пропаганды союзников, что выдача не будет иметь места [635]. Из британских портов с 1944 до 1946 гг. были вывезены в Советский Союз в целом 32 259 военнопленных этой категории [636]. Уже через несколько недель после окончания войны пункт о репатриации, обговоренный в Ялте, был впервые применен и к обширной группе лиц, которая к этому моменту формально слилась с Освободительной армией генерала Власова. Речь шла о сосредоточенных в Каринтии казачьих частях, воевавших на стороне немцев, а именно о Казачьем стане генерал-майора Доманова, охватывавшем около 24 тысяч военнослужащих и гражданских лиц в районе Лиенца, о Кавказской группе из 4800 человек во главе с генералом Султан-Гиреем Клычем при Обердраубурге и, прежде всего, о 15-м казачьем кавалерийском корпусе численностью от 30 до 35 тысяч человек во главе с немецким генерал-лейтенантом фон Панвицем в районе Фельдкирхен – Альтхофен– Клейн-Санкт-Пауль. Выдача этого круга людей входила в компетенцию главнокомандующего союзными войсками на Средиземноморском театре военных действий, британского фельдмаршала Александера, который когда-то, в период интервенции 1919–1920 гг., в чине подполковника временно командовал Балтийским ландесвером в борьбе против большевиков. Похоже, фельдмаршал Александер поначалу действительно колебался, но затем получил строгие указания из самой высокой инстанции, предположительно – лично от премьер-министра Черчилля, которые не оставили ему иного выбора и которым он нехотя последовал под определяющим влиянием своего политического советника Макмиллана, будущего премьер-министра [637]. Последствия своего образа действий были ему во всяком случае ясны, ведь он уже 17 мая 1945 г. в телеграмме Объединенному комитету начальников штабов писал, что выдача казаков «может быть пагубна для их здоровья» [638]. Его начальник штаба генерал Морган назвал вещи своими именами, когда заявил 28 августа 1945 г. по поводу стоящей на повестке дня депортации оставшейся группы, «что эти несчастные люди посылаются почти на верную смерть».

Насильственная выдача от 50 до 60 тысяч военнопленных и беженцев, предстающая в британских армейских актах как военная «операция», была тщательно подготовлена штабом британского 5-го армейского корпуса под руководством генерал-лейтенанта Кейтли и участвовавшими в ней войсковыми соединениями (36-я пехотная бригада, 78-я пехотная дивизия, 7-я танковая бригада, 6-я бронетанковая дивизия, 46-я пехотная дивизия) [639]. Сначала намечалось применять отвлекающие маневры, но вскоре пришлось использовать жестокие методы. Эта депортация «по своему вероломному характеру», как позднее утверждал Солженицын, была «вполне в стиле традиционной британской дипломатии» [640]. События разворачивались так, что 28 мая 1945 г. 2756 офицеров генерал-майора Доманова под фальшивым предлогом встречи с фельдмаршалом Александером были отделены от своих подчиненных и членов семей и доставлены в строго охраняемый лагерь в Шпиттале [641]. Речь шла о 35 генералах, среди которых всемирно известный как писатель генерал от кавалерии П.Н. Краснов, далее С. Краснов, Доманов, Васильев, Соломахин, Бедаков, Тарасенко, Силкин, Головко, Тихоцкий, Тихорецкий, Задохлин, Скляров, Беднягин, Беседин, Толстов, Есаулов, Голубов, А.Г. Шкуро, Лукьяненко, Шелест, Черногорцев. Генерал-лейтенант А.Г. Шкуро был арестован британцами уже 25 мая. К 167 полковникам принадлежали: Шорников, Бондаренко, Медынский, Маслов, Зимин, Часовников, Чебуняев, Кочконогий, Якуцевич, Белый, Михайлов, Колпаков, Зотов, Корольков, Тюнин, Березневый, Чернов, Лукьяненко, Доманов, Кузуб, Егоров, Полухин, Хренийков, Коротков, Кисянцев. К категории этих офицеров принадлежали далее 283 войсковых старшины (подполковника), 375 есаулов (майоров), 460 подъесаулов (капитанов), 526 сотников (старших лейтенантов), 756 хорунжих (лейтенантов), 124 военных чиновника, 15 офицеров медицинской службы, 2 военных фотографа, 2 походных священника, 2 военных дирижера, 2 переводчика, 5 офицеров связи РОА. Некоторым из задержанных удалось на следующий день избежать выдачи путем бегства. Другие, как генерал Силкин, покончили самоубийством, еще некоторые были застрелены британцами при попытке к бегству. Подавляющее большинство казачьих офицеров, среди них 125 кавказских офицеров генерала Султан-Гирея Клыча, были 29 мая переправлены в Юденбург и там переданы органам «СМЕРШ» [642].

1430 выданных офицеров были старыми эмигрантами, которые никогда не являлись советскими гражданами. Немалое число из них, например, генерал от кавалерии Краснов, сражались как союзники Великобритании на стороне британских интервенционных войск против большевиков. Генерал-лейтенант Шкуро был награжден королем орденом Бани. Однако все попытки Краснова напомнить фельдмаршалу Александеру о старом братстве по оружию остались без отклика. То, что советским властям были переданы и эти казачьи офицеры, не подлежавшие репатриации даже согласно договоренности в Ялте, а также еще 3000 старых эмигрантов из группы Доманова, также не объяснялось случайностью, а было неотъемлемой составной частью британского плана выдачи [643]. Правда, если Форин-оффис считал, что тем самым заслужит особое признание советских властей, то его ожидало разочарование. Образ действий британского правительства вызвал на советской стороне сначала удивление, а затем нескрываемое презрение, ведь он был верно расценен как то, чем в действительности и являлся, – как симптом морально-политического разложения [644]. «Англичане… поскольку ни старые белогвардейские генералы, ни их воинство не представляли какой-либо ценности, загнали всех их в автомашины и передали в руки советских властей», – злорадно заметил еще генерал армии Штеменко в своих воспоминаниях. Старший лейтенант Н.Н. Краснов, внук легендарного генерала и писателя[51], передал слова, сказанные генералом МВД Меркуловым во время допроса на Лубянке: «…Что вы поверили англичанам – так это действительно глупость. Ведь это – исторические торгаши! Они любого и любое продадут и даже глазом не сморгнут… Мы их заперли на шахматной доске в угол и теперь заставили их плясать под нашу дудку как последнюю пешку… Милости нашим… пресмыкающимся и заискивающим союзничкам – не будет!» [645]

Устранение командного состава явилось прелюдией назначенной на 31 мая и 1 июня депортации массы казаков и кавказцев из района Лиенц – Обердраубург. 31 мая и на следующий день кавказцы из Обердраубурга, среди которых имелись представители горских народов – карачаевцев, кабардинцев, балкарцев, чеченцев и ингушей, ставших в 1943–1944 гг. жертвами советского геноцида, были переданы в Юденбурге советским властям. 1 июня 1945 г. наступил тот день, который, как было сказано, «вписан кровавыми буквами в историю казачества. День, который останется в памяти на все времена как день невероятной жестокости и бесчеловечности, проявленных западными союзниками в лице англичан в отношении безоружного населения Казачьего стана на берегах Дравы» [646]. В лагере Пеггец вокруг импровизированного алтаря собрались несколько тысяч людей. Молодые мужчины и казачьи юнкера образовали защитный круг возле стариков, женщин, детей и духовенства, служившего заупокойную мессу. Британские солдаты, которые должны были выполнить приказы правительства Черчилля – Идена, сначала пытались расколоть массу, но когда эта тактика не принесла результата, стали палками, прикладами и штыками без разбора бить и колоть сопротивляющихся, чтобы суметь затащить их на стоящие наготове грузовики. Засвидетельствовано, что у матерей вырывали детей, чтобы сделать первых послушными. По беглецам открывали огонь, их преследовали бронемашины и даже самолеты [647]. Многие из казаков намеренно бросались в Драву и тонули. Во всех лагерях Казачьего стана в долине Дравы разыгрывались в эти дни аналогичные сцены: то солдаты Аргайлского и Сатерлендского шотландского полка и Иннискиллингские фузилеры, то в другом месте Королевский Вест-Кентский пехотный полк, разведывательный полк и другие подразделения использовали грубую физическую силу против совершенно отчаявшейся и охваченной паникой массы людей, загоняли их на грузовики и отвозили в Юденбург. Британские войска, частично – в сопровождении советских офицеров организации «СМЕРШ», в последующие недели устроили настоящую охоту на бежавших в горы. В ближних и дальних окрестностях места событий находили сотни трупов, казаков любого возраста и пола, застреленных во время британской операции или покончивших с собой [648].

В те же дни, когда советским властям передавали казаков группы Доманова, в 100 км восточнее решилась судьба 15-го казачьего кавалерийского корпуса. Сначала, 28 мая, произошла выдача генерал-лейтенанта фон Панвица и большого числа военнопленных немецких офицеров и солдат из состава корпуса. При этом нельзя не отметить особо, что среди выданных находился и полковник фон Рентельн, соратник фельдмаршала Александера по Балтийскому ландесверу, поддерживавший с ним в межвоенный период деловые отношения. Как до него Власов, так и генерал-лейтенант фон Панвиц оставил без внимания совет доброжелательных британских офицеров воспользоваться случаем и бежать, поскольку он, как заявлял, не хотел оставлять доверенных ему казаков в этой ситуации на произвол судьбы. Депортация отдельных частей Казачьего корпуса, размещенных под Фельдкирхеном, Альтхофеном и Клейн-Санкт-Паулем, также происходила по схеме, использованной в других местах. Это означало прежде всего отделение офицеров от их подчиненных при маскировке подлинных намерений [649]. Еще 24 мая британский полковник публично заявлял на казачьем собрании, что выдача несовместима с честью Великобритании. Казаков лживо уверяли в том, что их передислоцируют в Италию, а в дальнейшей перспективе предоставят возможности выезда в Канаду и Австралию. Там, где подобные отвлекающие маневры не удавались или где – как в районе 6-й бронетанковой дивизии – от них сознательно отказывались, практиковалось грубое насилие. Путем показной подготовки расстрелов и демонстрации действия огнеметного танка подавлялась в конце концов моральная сила сопротивления и последних людей, так что погрузку и отправку в Юденбург можно было производить так, как намечалось.

То, что происходило в Каринтии с 28 мая до 2 июня 1945 г., в различных вариантах повторилось в это же время или позже во всех других районах Германии и Австрии, оккупированных западными союзниками, а также во Франции, Италии, Северной Африке, Дании, Норвегии и других странах. Даже нейтральная Швеция осуществляла суровые депортации интернированных немецких военнослужащих и прибалтийских беженцев. Швейцария оказывала психологическое давление, чтобы избавиться от русских. Лишь княжество Лихтенштейн противостояло всякому нажиму советского правительства и находившейся в стране советской репатриационной комиссии. Нарушения писаных законов страны и неписаных законов христианской любви к ближнему здесь не допускались [650]. В целом западные державы, по сообщению уполномоченного Совета Народных Комиссаров по делам репатриации генерал-полковника Голикова от 7 сентября 1945 г., передали советским властям до указанного момента 2 229 552 человека [651]. А именно во-первых, гражданских лиц, т. е. принудительно набранных восточных рабочих или беженцев с территории СССР, во-вторых, «освобожденных» военнопленных, по советской терминологии – «клятвопреступников и изменников», и, в-третьих, военнослужащих добровольческих частей в составе германского вермахта, а также солдат РОА, которые все без разбора считались «преступниками» и «бандитами» [652].

Какая же участь ожидала этих людей после их выдачи? Этот вопрос возникает особенно в отношении последней категории, активных борцов за свободу и против сталинского режима. Со стороны британского правительства с самого начала не имелось ни малейшего сомнения в том, что выданные шли навстречу «верной смерти, пыткам или невыносимым страданиям» в «ледяном аду 70-й широты» [653]. Почти всюду депортированные солдаты после их передачи подвергались первым общим акциям возмездия. В Мурманске, Одессе, Юденбурге и под Любеком массовые расстрелы производились уже в пределах видимости британского военного персонала. Кроме того, твердым правилом органов «СМЕРШ» было немедленное разделение семей. Из казаков, выданных под Юденбургом, группа видных старых эмигрантов, среди которых находились генералы Краснов, Шкуро, Султан-Гирей Клыч, сначала испытала еще относительно корректное обращение со стороны офицеров Красной Армии, которое, однако, вскоре по указке «СМЕРШ» изменилось к худшему. Большая группа выживших казачьих офицеров была переведена во Львов, а оттуда, как особо опасный элемент, в тюрьмы Европейской части России – в Лефортовскую или Бутырскую тюрьмы в Москве, куда попали Красновы, далее в Свердловск, Новочеркасск, Владимир, Молотов и т. д. [654] В дело вступили военные трибуналы, приговаривавшие к смерти или к более чем 10 (чаще всего – к 25) годам каторги в Воркуте, Инте, Асбесте, Норильске, Тайшете, Караганде, Тапурбай-Норе и других концентрационных лагерях. Масса казаков попала в лагеря Кемеровской области, где большинство из них рано или поздно погибло от невыносимых жизненных условий. Старший лейтенант Николай Краснов, внук генерала[52], автор книги «Незабываемое», в период своего 10-летнего пребывания в лагерях разузнал подробности и о судьбе собственно военнослужащих РОА, для многих, видимо, типичной [655]. Согласно ему, отделив сначала офицеров из окружения Власова и высоких штабов, остальных выживших без разбора отправили в спецлагеря под Кемерово, где органы «СМЕРШ» либо Наркомата внутренних дел или Наркомата государственной безопасности (Министерство внутренних дел/Министерство государственной безопасности, 3-й отдел Управления лагерей) выявляли офицеров и пропагандистов, командиров полков, батальонов, рот, батарей, эскадронов и штабных офицеров. В дело вступили военные трибуналы Сибирского военного округа, приговорившие большую часть из них к смерти, а остальных – к обычным мерам наказания, в основном к 25 годам исправительно-трудовых лагерей. Вплоть до 1944 г. контрразведка «СМЕРШ» в принципе велела расстреливать каждого добровольца уже за его принадлежность к РОА [656], но и в 1945 г. в ее лагерях еще приговаривались к смертной казни – расстрелу примерно 30 % узников. Позднее, видимо, все военнослужащие Власовской армии получали приговор 25 лет каторжных работ. Бывшие офицеры и солдаты Власова зачастую находились в особых лагерях, например, в «Спецлагере № 7» на железнодорожной линии Тайшет-Братск, но, кроме того, их можно было встретить во всех концентрационных лагерях ГУЛАГа (Главное управление исправительно-трудовых лагерей), в Воркуте и на Колыме, а также в Джезказгане, Камышлаге и др.[53]

Ужасная участь депортированных военнослужащих РОА и добровольческих частей – бойцов регулярных вооруженных сил – еще раз возвращает нас к основной проблеме, связанной с насильственной выдачей. А именно, к тому обстоятельству, что международно-правовой статус этой группы лиц, численность которой оценивалась Верховным командованием вермахта после окончания войны как-никак все еще в 700 тысяч человек, определялся исключительно по внешнему признаку – военной форме, которую они носили в момент пленения, а не по их национальности. В результате того, что эти солдаты носили военную форму, которую и союзные войска считали «немецкой», они все без исключения имели статус военнопленных со всеми вытекающими отсюда последствиями [657]. Этим принципом, закрепленным в Международной конвенции о содержании военнопленных от 27 июля 1929 г., поначалу считали себя связанными и западные державы, которые ее подписали. Например, еще 1 февраля 1945 г. заместитель госсекретаря США Дж. Грю счел нужным заявить в ноте советскому посланнику в Вашингтоне Новикову, указав на «тщательнейшее изучение» вопроса компетентными ведомствами: «Ясным замыслом конвенции является то, что подход к военнопленным должен определяться на основе униформы, которую они носили во время пленения, и что берущие под стражу власти не могут заглядывать за униформу, чтобы прояснить последние вопросы гражданства и национальности» [658]. Великобритания и США, в чьих вооруженных силах находились многочисленные представители иностранных государств, включая державы «Оси», например, немецкие и австрийские эмигранты, в особенности евреи, которые не должны были подвергнуться угрозе, на ранней стадии войны через соответствующие государства-посредники недвусмысленно уведомили Берлин, что каждый попавший в плен британский или американский солдат в силу своей военной униформы находится под неограниченной защитой Женевской конвенции [659]. Пока существовала угроза репрессий Германии в отношении союзных военнопленных, западные державы и не отходили от этого принципа, по крайней мере, внешне. Это касается в особенности США, после того как правительство рейха через государство-посредника Швейцарию пригрозило подобными репрессиями, если военнослужащие вермахта, происходящие с территории Советского Союза, будут передоверяться правительству этого государства [660]. Но чем слабее становилась угроза контрмер с приближением конца войны, тем меньше склонности имелось на стороне союзников по-прежнему придерживаться этого женевского положения, которое теперь становилось обременительным [661]. Британское правительство шло впереди и в этом отношении, ведь оно сознательно оставляло без ответа в течение 4 месяцев официальный запрос делегации Международного Красного Креста в Лондоне об обращении с пленными военнослужащими вермахта русского происхождения, чтобы, наконец, дать в апреле 1945 г., за несколько недель до конца войны, столь же пустой, как и зловещий ответ. Очевидно, хотелось завуалировать то обстоятельство, что Форин-оффис давно уже стал рассматривать эту категорию лиц не как военнопленных, а как предателей своего союзника и соответственно с ней обращаться. [662]

Можно подытожить, что выдача пленных военнослужащих добровольческих частей, которые как униформированные солдаты вермахта находились под защитой Женевской конвенции, означала однозначное нарушение существующего международного военного права. Но как же обстояло дело с солдатами РОА, которые ведь сами считали себя военнослужащими собственных национальных вооруженных сил и (хотя это, возможно, было не сразу заметно для союзных войск) носили и иную униформу – русские кокарды вместо германской эмблемы, а также знак РОА? Возможно, к этой меньшей группе можно было относиться, предъявляя обвинение в измене? Данное обвинение представляется мало состоятельным и в этом случае. В целом следует сказать, что понятие измены Родине всегда может быть связано лишь с отдельными лицами или малыми меньшинствами. Если же, как это случилось, миллион собственных солдат в конфликте, характеризуемом как «Великая Отечественная война», активно служит в армии на стороне противника, то речь однозначно идет уже не об измене, а о политико-историческом явлении, проложившем себе путь с необузданной силой [663]. Дезертирство в Красной Армии действительно приняло такие масштабы, которые просто исключают обвинения в измене. Кроме того, в недавнем прошлом имеется исторический пример, когда военнопленные солдаты по-военному сорганизовались в лагере врага для борьбы за свободу своей Родины и смогли добиться международно-правового признания в качестве воюющей стороны – Чехословацкие легионы в союзных армиях Первой мировой войны, войсковые части разной величины и значимости, которые состояли исключительно из военнопленных и перебежчиков, подданных Австро-Венгрии, но приобрели характер самостоятельной национальной армии. Возражения со стороны «Центральных держав», которые, разумеется, рассматривали этих солдат как клятвопреступников и изменников, не помешали державам Антанты признать в Париже в 1918 г. Чехословацкий национальный совет как самостоятельное ведущее войну правительство, а легионы – как «единую, союзную и воюющую армию» со всеми правовыми последствиями [664]. Но Чехословацкий национальный совет времен Первой мировой войны по способу своего образования и целям ничем не отличался от Комитета освобождения народов России периода Второй мировой войны, а Чехословацкая армия приблизительно соответствовала Русской освободительной армии и по своей величине. Конечно, солдаты РОА ничего не знали о декларации Великобритании от 9 августа 1918 г. и о декларации США от 2 сентября 1918 г., вводивших новые общепризнанные категории и, так сказать, создавших прецедент международного права, на который они могли бы ссылаться. Напротив, Форин-оффису и государственному департаменту, правовые эксперты которых технически обосновывали выдачу, должно было быть известно, что солдаты Власова в 1945 г. имели тот же статус, что и солдаты Масарика в 1918 г. Тем самым, даже если рассматривать солдат РОА как военнослужащих не германского вермахта, а собственных национальных вооруженных сил, насильственная выдача представляла собой явное нарушение существующего международного права [665].

Великобритания была движущей силой политики выдачи, Соединенные Штаты следовали за ней, хотя и с колебаниями, и, что касается непосредственного применения насилия, в меньших масштабах. Когда в январе 1945 г. вопрос стал актуальным, то начальник объединенной военной полиции Верховного командования союзных экспедиционных сил в Западной Европе генерал-майор Гульон обратил внимание на то, что Соединенные Штаты – по Женевской конвенции – не имеют права передавать военнопленных русских в немецкой униформе в распоряжение Советского Союза [666]. Американское правительство, как упоминалось, хотя и вынуждено было признавать это положение международного права, но тем временем давно нашло путь, чтобы обойти и практически аннулировать женевское ограничительное условие. Оно негласно и самовольно перешло к тому, чтобы отказывать в статусе военнопленных всем тем бывшим советским гражданам в составе вермахта, которые сами не настаивали, что являются немецкими офицерами и солдатами [667]. Кто, подобно подавляющему большинству находящихся в США военнослужащих добровольческих частей, по неведению решительно не претендовал на права военнопленного, тот в результате этого нововведения начиная с 29 декабря 1944 г. депортировался в Советский Союз как больше не находящийся под защитой Женевской конвенции. Лишь малая группа, 154 из 3950 солдат, которые сделали это важное заявление, пока что избежали насильственной выдачи – правда, лишь до тех пор, пока в руках немцев еще находились американские солдаты. Ибо с капитуляцией германского вермахта отпали последние сдерживающие факторы.

Ссылаясь на ялтинскую договоренность, которая, однако, как следует тотчас добавить, представляла собой явное нарушение буквы и духа Женевской конвенции, американское правительство теперь тоже открыто перешло к тому, чтобы передавать бывших военнослужащих вермахта русского происхождения, невзирая на их личные желания, советским властям [668]. 29 июня 1945 г. в США была применена сила в отношении небольшой группы военнопленных, содержавшихся в Форт-Диксе [669]. 12 августа 1945 г. в Кемптене впервые на немецкой земле сотни казаков и солдат РОА, собравшиеся во временной церкви, стали жертвами американских насильственных мер [670]. Тем самым и для остатков РОА, интернированных в Регенсбурге или Платтлинг-Ландсхуте, началась борьба против грозящей выдачи, которая в итоге сменилась полным отчаянием. Сохранились различные письма в официальные инстанции или видным частным лицам, таким как г-жа Рузвельт, вдова покойного президента [671], в которых генерал-майор Меандров, а также его подчиненные в одиночку или коллективно пытались опровергнуть выдвигавшееся теперь и американской стороной обвинение в измене и преступном сотрудничестве с немцами, обнажая мотивы своих действий. Если подытожить содержание этих документов, то получается убедительное политическое оправдание «необузданно» возникшего Русского освободительного движения, к которому все эти люди принадлежали. Эти свидетельства вполне подходят и для того, чтобы обеспечить борцам за свободу, попавшим в столь трагичное положение, понимание историка.

Опережая Солженицына [672], генерал-майор Меандров исходит из вопроса: как же случилось, что лишь советские солдаты всех званий, а не военнопленные других национальностей, организовались для борьбы против своего собственного правительства, причем в масштабах сотен тысяч (или, как мы сегодня более точно знаем, около миллиона) человек? Когда в истории было такое «массовое предательство»? Он вновь и вновь заявляет о своей готовности доказать перед независимым судом, что они были «не бандиты, разбойники, убийцы, не изменники, отщепенцы или нацистские наймиты», а «участники политического движения за лучшее будущее нашего народа». Он ни на мгновение не сомневается в «морально-этической оправданности» этого стремления [673]. Поскольку с этим коренным вопросом нельзя покончить путем простого замалчивания, он, как и другие авторы, стремился сам на него ответить, сообщая о жестокой практике большевистских власть имущих со времен Октябрьской революции. В этой связи напоминается о том, что организованный террор представляет собой постоянное учреждение советской государственности. Прокатываясь с 1917 г. по стране все новыми волнами, он требовал множества жертв. Только насильственная коллективизация сельского хозяйства, преследование и уничтожение крестьян, клеветнически названных «кулаками», и связанный с этим умышленно вызванный голод уничтожили миллионы человеческих жизней даже в плодородных черноземных районах Украины, Кубани и Поволжья.

В письме г-же Рузвельт говорится о 20 миллионах расстрелянных или погибших в концентрационных лагерях – число, примерно соответствующее результатам исследований Конквеста, основанным на научном анализе, который оценивает численность жертв сталинского террора с 1930 до 1950 г., по меньшей мере, в 20 миллионов, но считает вероятной гибель еще 10 миллионов человек [674]. Отмечается, что в Советском Союзе едва ли существует семья, хотя бы один член которой в результате репрессий не лишился своей жизни или, по крайней мере, элементарных человеческих прав. В этом отношении показательно открытое письмо «трех власовцев», почти все близкие которых погибли в концлагерях в тайге, тундре и болотах или от голода и которые спрашивают, как можно любить «родину», причинившую им, как и миллионам других русских, такие страдания [675]. По адресу американцев обращено в особенности указание на подлинное содержание Сталинской Конституции 1936 года, прославлявшейся с огромной пропагандистской помпой и представляющей собой не что иное, как «ложь и обман собственного и других народов». Ни одно из провозглашенных там прав не было реализовано, так что советские люди пребывают в состоянии несвободы и бесправия, как ни в одной другой стране мира. То, что действительно происходит в Советском Союзе, ясно видно по продолжающемуся десятилетиями и приостановленному во время войны лишь по тактическим причинам подавлению христианской и других религий, по преследованию и дискриминации верующих Союзом воинствующих безбожников. Священники, включая отца Меандрова, почти все были расстреляны или депортированы в концентрационные лагеря, церкви и монастыри всюду в стране разорены или осквернены превращением в клубы, кинотеатры, скотные дворы или склады.

Меандров высказывается о политике советского правительства по «подготовке большой войны» [676]. Но одновременно он возлагает ответственность на совершенно несостоятельное тогдашнее руководство Сталина за то, что миллионы красноармейцев, отчасти по русскому солдатскому обычаю храбро сражавшиеся, попали в безнадежную ситуацию, в окружение и, наконец, в немецкий плен. Это вызвало у бесчисленных советских солдат решение окончательно порвать с советским режимом. Решающим ни в коей мере не было желание избежать невыносимых условий жизни в немецких лагерях для пленных. В действительности этот мотив в значительной мере отпал, т. к. условия изменились к лучшему, когда и русским было разрешено вступать в формируемые немцами добровольческие соединения. Напротив, подлинный мотив вытекает из не подверженной теперь влиянию большевистской пропаганды оценки советской государственности. Ведь плен, наряду с угнетающими впечатлениями, дал им и возможность «свободно обсуждать друг с другом прошлое и настоящее», так что во многом негативные индивидуальные ощущения при советском режиме слились у них в общую негативную картину положения на их родине. Последней каплей стала позиция, занятая советским правительством в отношении миллионной массы своих посланных на гибель солдат.

Показательно, что ответственность за бесчеловечные условия, в которых находились советские солдаты в руках немцев, по меньшей мере до весны 1942 г., возлагалась в первую очередь не на германское, а на советское правительство, т. к. оно, не подписав Женевскую конвенцию и не признав Гаагские конвенции о законах и обычаях войны, намеренно лишило своих пленных всякой международно-правовой защиты и совершенно сознательно обрекло их на гибель [677]. Напоминается о словах Молотова: «Советский Союз знает не военнопленных, а лишь дезертиров Красной Армии», как и о приказе № 27 °Cтавки Верховного Главнокомандования от 16 августа 1941 г., угрожавшем всем советским солдатам, которые сдавались в плен, уничтожением и привлечением к ответственности членов их семей. В письме комиссии американской 3-й армии и аналогично в письме г-же Рузвельт почти дословно приводится более поздняя формулировка Солженицына [678]: «Каждое государство в мире, кроме СССР, проявляет высшую моральную и материальную заботу о своих солдатах, попавших в руки врага, заботится о их пропитании и организует почтовое сообщение с близкими через Международный Красный Крест. Только русские, лишенные по произволу Сталина всякой помощи, обрекаются на массовую гибель в лагерях военнопленных и со страхом узнают, что их семьи на родине подвергаются репрессиям и советское правительство готовит им возмездие». Уже советские солдаты, когда-то вернувшиеся из финского плена, были расстреляны или обречены на медленную смерть в концентрационных лагерях. Поэтому у оказавшихся в руках немцев красноармейцев, которых советское правительство предало и покинуло, больше не было иного пути к возвращению на родину, чем «путь вооруженной борьбы» против системы советской власти.

В исторической интерпретации Освободительное движение генерала Власова предстает как продолжение движения сопротивления, которое существовало с 1917 г. и вновь и вновь проявлялось в восстаниях на Украине, в Белоруссии, на Кубани, на Кавказе, на Алтае, в Средней Азии и в других местах. То, что оно организовалось на немецкой стороне, в известном смысле в лагере врага, обосновывается полной бесперспективностью вооруженной борьбы изнутри перед лицом совершенной системы контроля и террора, а прежде всего тем обстоятельством, что лишь Германский рейх, воевавший с Советским Союзом, был в состоянии оказать необходимую помощь. Но Русское освободительное движение не стало при этом творением немцев. Меандров, правда, признает, что для обеспечения главной цели пришлось пойти на некоторые тактические компромиссы. Но он твердо выступает против обвинения, что вынужденный в неблагоприятной исторической ситуации союз с немцами скомпрометировал движение как таковое. В «Записках смертельно отчаявшегося человека» [679] говорится: «Мы готовились к борьбе как Третья сила. Немцам мы не помогали! В то время, когда мы собрали свои силы, им не мог помочь ни Бог, ни дьявол! Условия нашей борьбы были невероятно тяжелыми и сложными». Кроме того, как показал еще Пражский манифест, по политической программе Русское освободительное движение в корне отличалось от национал-социалистической Германии. «Генерал Власов, – говорится далее, – преследовал не немецкие нацистские интересы, а только интересы русского народа». Если Меандров пытается создать впечатление, будто основание КОНР и РОА в ноябре 1944 г. было сознательно предпринято лишь в момент, когда поражение Германии стало уже абсолютно несомненным и все надежды возлагались на западных союзников, то это не совсем соответствует исторической реальности. Но то, что Гитлер и политическое руководство Германии годами препятствовали созданию русского национального движения, что они и после Пражского манифеста относились к нему с недоверием и всеми средствами пытались использовать его исключительно в собственных целях, не нуждается в доказательствах. Меандров и другие авторы могли по праву сослаться на то, что в конечном итоге армия генерала Власова, которую чехи естественным образом призвали на помощь в тяжелейшей нужде, воевала в Праге против немцев. Что означал такой образ действий в отношении немецких союзников, упоминать в этой связи было не обязательно.

Поначалу, с точки зрения американского командования, казалось достаточно существенным, что власовские солдаты отправились к ним в плен еще до момента немецкой капитуляции. По этой причине на американской стороне чувствовали себя обязанными предоставить им статус военнопленных, «поскольку они капитулировали до Дня Победы в Европе» [680]. Ведь представители американской армии, для которых соблюдение международно-правовых норм еще представляло нечто само собою разумеющееся, как гласят русские свидетельства, «неоднократно» и, конечно, из лучших побуждений заявляли, «что мы находимся под защитой американской армии и нам не нужно беспокоиться». Первоначальное спокойствие Меандрова могло вызываться такими заявлениями и, возможно, также тем, что он едва ли сомневался в том, что Соединенные Штаты, выступающие за свободу и демократию, окажутся в состоянии «отличить бандитов от политических борцов и взять последних под свою защиту». Разве нельзя было выдвинуть против выдачи и некоторые политико-исторические аргументы, например, тот, что ведь и США были обязаны своим возникновением государственной измене, отпадению от британской короны? И разве Маркс и Энгельс или позднее Ленин, Троцкий и другие большевистские вожди когда-то не получили за границей политическое убежище и даже возможность политической подготовки революционного переворота? Почему, можно было также спросить, советское правительство, которое в 1941 г. заклеймило миллионы своих солдат, попавших в руки врага, как изменников и годами оставляло их на произвол судьбы, через годы внезапно проявило к ним столь заметный интерес? Почему появились заявления уполномоченного Совета Народных Комиссаров по делам репатриации генерал-полковника Голикова, лживость которых была очевидна всем: «Советское правительство, партия Ленина – Сталина ни на минуту не забывали своих граждан, страдающих на чужбине» и «Родина встречает перенесших многие испытания сыновей и дочерей, которые возвращаются из фашистской неволи, вниманием и заботой»? [681] С другой стороны, то, что власовское движение характеризовалось как бандитизм, не было лишено и определенной логики, т. к. бандитами назывались до сих пор все подлинные или мнимые противники: Деникин, Врангель, Колчак, Юденич, точно так же, как соратники Ленина – Троцкий, Рыков, Зиновьев, Бухарин, как Тухачевский и все остальные, кого уничтожил Сталин. Власовцы должны были выглядеть предателями и бандитами – этот ответ приводится в письме г-же Рузвельт, – чтобы добиться их выдачи. А выдача, с точки зрения советского правительства, безусловно необходима, т. к. оно не может терпеть за пределами сферы своего влияния людей, которые в состоянии по собственному опыту оценить подлинную природу сталинского режима. Аргументация все больше выливалась в отчаянный призыв к человеческому чувству ответственности американцев за спасение тех, кто им добровольно сдался и кто теперь не просил больше ни о чем, кроме «справедливости, человеческой любви, гуманности». Так, власовские солдаты заявляли о своей готовности трудиться в любом указанном им месте, превратить «бесплодные пустыни и неосвоенные земли» в «плодородные поля и сады», «прокладывать каналы» и «обрабатывать землю» – делать все, чтобы избежать выдачи [682]. Меандров сначала использовал все свое влияние, чтобы удержать вместе остатки РОА и воспрепятствовать индивидуальному бегству, которое должно было производить впечатление признания вины. По его убеждению, было необходимо выдержать начатую борьбу «с честью, правдиво, так, каковы были наши идеи». С тех пор прошло 8 месяцев, и, судя по всему, что просачивалось за колючую проволоку, оставалась лишь слабая надежда на уступки властей, державших их под стражей. Моральная стойкость пленных, которые в течение месяцев витали между надеждой и страхом, к началу 1946 г. была исчерпана. Поэтому в заявлениях последнего периода вновь и вновь идет речь о самоубийстве и смерти как последнем выходе. Нужно быть готовыми умереть, если больше нет законной свободы, писал Меандров, «достойно и спокойно умереть с твердой верой, что наша правда в конце концов победит и русский народ… будет свободен». Это были не пустые слова. Один из тех, кто так думал, врач Быстролетов, в течение месяцев полный твердой решимости покончить со своей жизнью, вскрыть себе артерии или, в крайнем случае умереть от голода, несмотря на американский надзор, как и многие другие, совершил самоубийство перед выдачей, потрясающим образом доверив свои мотивы дневнику [683]. Для русских ситуация была невыносимой. В написанном непосредственно перед выдачей в феврале 1946 г. письме «Спасите наши души» говорится: «На территории, где развевается звездный флаг свободы, мы вынуждены осколками стекла убивать наших жен и детей, вскрывать себе вены, чтобы не возвращаться в красную Москву». То, в каком душевном состоянии находились русские пленные в начале 1946 г., вытекает из слов Меандрова, сказанных владыке Николаю. «Когда ложишься спать, – объяснил он глубоко возволнованным голосом, – то сначала проверяешь, где бумажник, чтобы в смерти от бритвы найти спасение от выдачи живьем в руки Советов» [684]. Страх перед физическими и психическими муками, которые, как считали они все, будут предшествовать смерти в Советском Союзе, был причиной предпочесть самоубийство депортации. «Выдача равносильна смерти, – говорилось там, – но смерти с муками и издевательствами». Кроме того, для Меандрова как порядочного человека была невыносима мысль, что его сначала еще заставят «предать и осквернить свои идеалы».

На американские военные власти произвело определенное впечатление бедственное положение военнопленных, вновь и вновь заверявших, что их участь в советских руках «будет хуже смерти», вследствие чего они хотели ей воспротивиться «всеми средствами, включая самоубийство» [685]. Уже кровавые события в Кемптене в августе 1945 г. вызвали у генерала Эйзенхауэра, который опасался и за настроение своих войск, а также у его начальника штаба генерал-лейтенанта Беделла Смита явное неудовольствие. Политический советник Ставки посол Мёрфи, попросивший у госдепартамента более подробных разъяснений, указывал на «значительное число самоубийств» в результате действий войск США [686]. Применение насилия было временно прекращено по приказу Эйзенхауэра, который вновь поставил вопрос в Вашингтоне [687]. Вопрос оставался нерешенным, пока 20 декабря 1945 г. директива из Вашингтона его преемнику в качестве военного губернатора, генералу Макнарни, еще раз подтвердила принцип, подвергавший репатриации, при необходимости – принудительной, практически всех военнослужащих РОА. [688] В соответствии с этой директивой, которая должна была подвести черту, 19 января 1946 г. на территории бывшего концлагеря Дахау последовала депортация подразделения РОА во главе с капитаном Протодьяконовым и других русских военнопленных, в целом около 400 человек [689]. Военнопленные объявили голодовку, но в остальном оказали лишь пассивное сопротивление, отказывась покидать свои помещения, срывая с себя одежду и «умоляя их застрелить». 14 из них во время акции покончили самоубийством, отчасти, как сообщается, в расчете подать сигнал и образумить американцев, еще 21 причинил себе столь тяжелые увечья, что нуждались в стационарном лечении в лазарете. Всех остальных, среди них сто легкораненых, после того как военная полиция жестоко подавила всякое сопротивление, удалось погрузить и передать в Хофе советским властям. Среди выданных находились и старые эмигранты из Русского охранного корпуса – полковник Колесников, полковник Болов, капитан Малышев, капитан Богинский, переводчик лейтенант граф Шереметьев и другие. Хотя армейская газета «Старз энд Страйпз» и лицензируемая американцами немецкая печать и поместили циничные комментарии, высшие офицеры и чиновники армии и военной администрации были озадачены, достаточно ясно ощутив абсурдность того, «что американская демократия хоронит в нацистском концлагере свободу человека» [690]. Так, не обошлось без зловещего замечания, что именно в таком месте, как Дахау, против совершенно отчаявшихся и во многих случаях уже раненых военнопленных был применен даже газ. Г-н Бурман из штаба политического советника по Германии сообщал послу Мёрфи 28 января 1946 г. в меморандуме, который тот представил в госдепартамент: «Инцидент вызвал шок, наблюдается заметное недовольство части американских офицеров и солдат, что американское правительство требует от них репатриировать этих русских. Инцидент был еще более обострен поведением русских властей при прибытии эшелона в русскую зону. Никому из американских охранников не было разрешено покинуть поезд; русские охранники угрожали им открыть огонь» [691].

Впредь со стороны американских военных властей заметно стремление лишить директиву Объединенного комитета начальников штабов от 20 декабря 1944 г. хотя бы части ее остроты. В этом отношении начало проявляться и влияние кругов старых русских эмигрантов, прежде всего Зарубежной православной церкви, на ведущих офицеров американской армии. Представители русского православного духовенства, например, секретарь Синода, протоиерей граф Граббе, а также архиепископ Автономов, уполномоченный папы Римского по делам католиков восточного обряда, и другие получили доступ в штаб-квартиру вооруженных сил США на европейском театре во Франкфурте и в штаб-квартиру 3-й армии в Мюнхене и могли здесь вступаться за своих находящихся под угрозой соотечественников [692]. Уже 25 августа 1945 г., вскоре после событий в Кемптене, митрополит Анастасий выразил протест генералу Эйзенхауэру и тем самым наверняка способствовал принятию решения о временном прекращении выдачи. После депортации подразделения капитана Протодьяконова из Дахау 19 января 1946 г. владыка Николай посетил командующего 3-й армией и начальника военной администрации в Баварии генерал-лейтенанта Траскотта. Тот и не скрывал своего негативного отношения к насильственным мерам и хотел использовать заявления Николая как повод для новых ходатайств. Кроме того, 31 января 1946 г. уже находившийся на свободе полковник Кромиади был вместе с архиепископом Автономовым принят Траскоттом, который таким образом еще раз получил детальную информацию о Власове и Русском освободительном движении [693]. В своих высказываниях полковник Кромиади отрицал моральное право советского правительства требовать выдачи солдат РОА, поскольку, как он подчеркнул, Советский Союз в союзе с Германией напал на Польшу, поскольку его правительство несет ответственность за убийство многих миллионов безвинных русских и еще 10 миллионов держит в заключении в концлагерях и поскольку оно в 1941 г. официально отвергло миллионы своих военнопленных и бросило их на произвол судьбы. При этих обстоятельствах Кромиади мог объяснить себе события в Дахау, выдачу военнопленных, которые доверяли американцам и были готовы следовать приказам даже о самой тяжелой работе, только как досадное недоразумение.

Генерал-лейтенант Траскотт, слушавший внимательно и с симпатией, заявил напрямик, что если бы это зависело от него, то он бы в тот же день дал указание об освобождении всех русских военнопленных в Платтлинге и других лагерях. Но, к несчастью, у него самого есть приказ передавать их советским властям. Правда, тот метод выполнения этого приказа, который он теперь стал практиковать, позволяет заметить, что он пытался спасти от выдачи, по крайней мере, часть солдат РОА. Так, он согласился на временную отсрочку, чтобы дать русскому православному духовенству возможность обратиться к папе Пию XII и президенту Трумэну [694]. Еще большее значение имело создание следственных комиссий, так называемых репатриационных советов, задача которых должна была состоять в выявлении тех, кто был лишен при советском режиме важных прав, а потому не считался полноценным советским гражданином. То, что генерал-лейтенант Траскотт открыто говорил Автономову и Кромиади о том, что не хочет выдавать преследовавшихся по политическим мотивам и что он одновременно разрешил своим собеседникам посетить лагеря военнопленных на участке 3-й армии, следует расценивать как явную подсказку. Кромиади, получивший в результате возможность посетить Меандрова и других генералов в Ландсхуте, а также своих соотечественников в Платтлинге, стремился давать рекомендации о поведении в духе негласно полученных обещаний, но вынужден был убедиться в скептической позиции солдат. Эти сомнения стали для многих из них роковыми. Ведь 3-я армия разработала ряд вопросов, которые по американским представлениям и на основе американских законов служили критерием того, являлся ли опрошенный полноправным гражданином или представителем преследуемых и потому не подлежащих выдаче групп [695]. Такие вопросы касались «права носить оружие», права участвовать в «свободных выборах», «права занимать государственную должность». В конечном итоге американскими комиссиями было признано, что представители групп «кулаков», «белых русских» и политических «диссидентов» не обладали полными «гражданскими правами», а потому они и не были отнесены к советским гражданам. Тем временем, многие военнопленные не сумели разглядеть «лазейку к спасению», которая здесь приоткрывалась. Когда следственные комиссии 3-й армии начали свою деятельность в Платтлинге, те не рискнули признать, что подвергались на своей родине репрессиям. А кто утверждал, что вступил в РОА по принуждению, а не добровольно, тот подвергался угрозе оказаться в числе 1590 из 3220 военнопленных, которые были выданы советским властям первыми.

В феврале 1946 г. папа Пий XII в ответ на мольбы о помощи от Зарубежной православной церкви выразил протест против «репатриации людей вопреки их воле и отказа в праве на политическое убежище» [696]. Накануне выдачи, 23 февраля 1946 г., протоиерей граф Граббе и полковник Кромиади по поручению Синода побывали в Ставке во Франкфурте с бесперспективным намерением добиться отмены приказа. Их отослали к правительству в Вашингтоне, которое, однако, ответило на соответствующее письмо Синода лишь 25 мая 1946 г. Теперь развитие событий больше невозможно было удержать. 21 и 22 февраля 1946 г. семьям еще раз разрешили встретиться в Платтлинге; затем обитателями лагеря стала овладевать глубокая депрессия.

23 февраля в доступе было отказано даже священнику отцу Сергию. Платтлинг, лагерь военнопленных № 431, в это время был оцеплен на 15 километров вокруг усиленным войсковым нарядом – двумя полками со всем оружием. В ранние утренние часы 24 февраля 1946 г. на территорию лагеря бесшумно проникли несколько батальонов американских солдат – около 3000 человек [697]. Еще спящих военнопленных по сигналу молниеносно выгнали из бараков – мера предосторожности, которая, правда, не смогла полностью предотвратить самоубийства и их попытки, но все же позволила ограничить их немногими случаями. Путем переклички военнопленных разделили на две группы, 1590 из них затащили на грузовики, на вокзале в Платтлинге погрузили в заготовленные эшелоны для пленных и вскоре передали в Хофе советским властям. Но и из оставшихся пока нетронутыми 1630 власовских солдат, которые заявили, что были лишены гражданских прав и потому вступили в РОА добровольно, большая часть не избежала той же участи. Следственные комиссии объявили эту категорию не подлежащей выдаче. Американские офицеры из лучших побуждений давали успокоительные обещания. Командующий оккупационными силами США в Германии и вооруженными силами США в Европе генерал Макнарни тоже считал, что этих пленных в соответствии со строго американской дефиницией гражданства следует освободить, и вновь запросил 19 и 27 апреля Военное министерство о подтверждении своей интерпретации. [698] Следствием этого стала новая директива Объединенного комитета начальников штабов от 7 июня 1946 г., которая отвергла введенную 3-й армией практику следственных комиссий и еще раз констатировала, что исключительно советские власти компетентны решать, кто является и кто не является советским гражданином [699]. Выдача была прервана на несколько месяцев. На основании новой ситуации она теперь нашла свое завершение. Из лагерей Деггендорф и Бад-Айблинг от 600 до 900 перемещенных сюда тем временем военнопленных вновь были несколькими партиями отправлены в советскую оккупационную зону. В итоге оказалось, что лишь несколько сот бывших солдат РОА были обязаны своим спасением тайным усилиям американской армии. Но и это стало возможно лишь потому, что генерал-лейтенант Траскотт – очевидно, при определенном прикрытии генералом Макнарни – существенно превысил свои полномочия.

Непосредственно перед депортацией остатков армейского штаба, 2-й дивизии РОА и прочих подразделений из Платтлинга американцы передали советским властям и содержавшихся в плену в Ландсхуте генералов Меандрова, Ассберга и Севастьянова. В присутствии американских офицеров 5 февраля 1946 г. все трое еще раз категорически отвергли добровольное возвращение в Советский Союз перед советской комиссией во главе с полковником Фроменковым. Хотя их затем перевели на строгий одиночный режим, генерал-майор Меандров 6 февраля 1946 г. все же попытался воплотить свои слова в реальность и лишить себя жизни, нанеся себе осколком стекла глубокие порезы на горле [700]. Американские охранники воспрепятствовали завершению попытки, а также ее последующему повторению в лазарете. 14 февраля 1946 г. в Ландсхуте появились советские офицеры, чтобы увезти Меандрова, Ассберга и Севастьянова. Старых эмигрантов Бородина, Ангелеева и Белогорцева пощадили. Другие высокопоставленные офицеры, например, начальник главного организационного управления КОНР генерал-майор Малышкин, начальник главного управления пропаганды генерал-лейтенант Жиленков, полковники Кабанов-Риль и Кардаков из армейского штаба находились в это время вместе с видными немецкими военнопленными и интернированными гражданскими лицами в лагере Мангейм-Зеккенхайм [701]. Главная ставка в случае с Жиленковым, находившимся под домашним арестом в Тироле с другими членами КОНР и военнослужащими РОА, запросила в Вашингтоне указаний по его содержанию, но 11 июля 1945 г. получила ответ от заместителя госсекретаря Грева, что «генерал Жиленков и генерал Власов или любые их заместители» признаны, как он выразился, «предателями одного из наших союзников» и «военными преступниками» и потому будут переданы советским властям. Подобно Меандрову в Ландау, Малышкин и Жиленков тоже использовали время в Мангейме, чтобы попытаться разъяснить американцам возникновение и политические цели Русского освободительного движения. Как заверял лагерный комендант, подготовленные ими памятные записки были переправлены Ставкой в Вашингтон, чтобы оттуда получить на них ответ. Объяснялось ли это данными документами или значимостью их авторов, но во всяком случае в октябре 1945 г. военнопленных русских перевели в следственный лагерь Оберурзель, где представитель Военного министерства (или службы контрразведки США) г-н Сандерс дал им возможность письменно изложить свои познания о Советском Союзе. Тем самым генерал-лейтенант Жиленков смог написать то, что он знал о партии и правительстве, генерал-майор Малышкин и полковники написали о сухопутных войсках, капитан Лапин – о внутренних войсках, капитан Денисов – о военно-морском флоте. Одновременно была дана детальная информация об Освободительном движении. Но его судьба была решена. По решительному требованию советских властей 1 мая 1946 г. был выдан Жиленков, а затем Малышкин [703]. Полковник Риль и другие последовали за ними немного погодя.

Стоит упомянуть, что, как следует из документов, немцы в это критическое время в рамках своих ограниченных возможностей всюду вступались за своих бывших союзников, попавших в бедственное положение. Так, например, в Курляндии, где почти всем немецким солдатам пришлось сдаться советским войскам, немцы позволили русскому майору Васильеву и другим военнослужащим добровольческих частей спастись на борту последнего танкера, покинувшего порт Виндау [ныне Вентспилс. – Примеч. пер.] 8 мая 1945 г. «Немцы вывезли нас, – говорилось по этому поводу, – они не оставили нас на произвол судьбы» [704]. Когда британские войска 1 мая 1945 г. подошли к Итцехо, где находился большой лагерь инвалидов-добровольцев, среди которых только перенесших ампутацию было 400 человек, шеф инспекции № 15 по туземным солдатам и добровольческим частям в ОКХ подполковник Ханзен велел выдать его обитателям удостоверения восточных рабочих, объяснив это намерением «спасти от смерти и преследований этих людей, которые пролили кровь за нас» [705]. Показательным было поведение командира 15-го казачьего кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта фон Панвица, который отказался от предоставленной возможности бегства, т. к. не хотел бросать казаков, доверившихся ему. В австрийском Лиенце в знак протеста против выдачи звонили церковные колокола, в баварском Платтлинге на вокзал пришли гражданские лица, в основном женщины, чтобы оказать первую помощь жертвам, раненным в ходе акции выдачи. В лагере Ландсхут полковник Геккель, майор Швеннингер и майор Крюгер ходатайствовали перед американским комендантом за находившихся в опасности генералов РОА [706]. А когда было намечено вывезти группу русских офицеров из Мангейма, то военнопленные немецкие фельдмаршалы и генерал-полковник Гудериан протестовали против выдачи их «русских товарищей» [707]. К тем, кого теперь так назвали, принадлежал и Жиленков, бывший беспризорник, некогда высокопоставленный функционер партии большевиков в Москве, армейский комиссар Красной армии, т. е. человек, которого немцы при его пленении в 1941 г., собственно, должны были расстрелять на основании пресловутых директив о комиссарах.

Примечания

624. Даров А. Не все были обреченные, 1969. // BA-MA. MSg 149/8; С.Л.В., Алдан А.Г. Армия обреченных. // Наша страна, 1.4.1969; Битенбиндер. Армия обреченных. // Новое Русское Слово, 9.2.1970.

625. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 391–392.

626. Генерал Бородин – Главному Командованию Американских и Английских Вооруженных Сил в Германии. // BA-MA. MSg 149/14; Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 30.6 и 23.7.1945. // BA-MA. MSg 149/46; Биография генерал-майора Генерального штаба С.К. Бородина (на нем. яз.). // Архив автора.

627. См. прим. 624; Нерянин. Русское Освободительное Движение и Русская Освободительная Армия. С. 3–4. // BA-MA. MSg 149/60.

628. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 30.6.1945, 4.7.1945, 9.7.1945. // BA-MA. MSg 149/46.

629. Письмо ген. М.А. Меандрова, середина января 1946. // BA-MA. MSg 149/14.

630. Койда С. Запасная бригада. // Архив автора.

631. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 6.7.1945, 4.8.1945, 6.8.1945. // BA-MA. MSg 149/46.

632. Науменко В. Великое предательство; Epstein J. Operation Keelhaul; Bethell N. The Last Secret; Tolstoy N. Victims of Yalta.

633. Вейнбаум. Операция «Килевание», 11.3.1970. // BA-MA. MSg 149/8.

634. Churchill W. Nach dem Kriege. S. 157, 261, 265.

635. Ханзен В. Служебные записки, 2.7.1944. С. 122 (на нем. яз.). // Архив автора; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 443.

636. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 149.

637. Там же. P. 178, 276.

638. Там же. P. 272. «Было честью командовать войсками, состоящими из одних джентльменов», – так, между прочим, когда-то оценил Балтийский ландесвер, состоявший из балтийских и германских немцев, фельдмаршал Александер. А позже он отмечал, что это были лучшие части, которыми он когда-либо командовал» (Nicolson N. The Life of Field Marshal Earl Alexander of Tunis. P. 52).

639. См. также: Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 24.

640. Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 251.

641. Жертвы Шпиталь-Лиенца. // BA-MA. MSg 149/14; Генерал И. Поляков. Правда о Лиенце. // Там же; Сердюкова В. Трагедия казачьей силы. (из журнала «Часовой»). // Там же.

642. Снимок момента выдачи генерал-лейтенанта Шкуро см.: Пограничные войска. С. 539.

643. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 255, 269, 276.

644. Там же. P. 189, 195, 250; Штеменко С. Генеральный штаб в годы войны. Кн.2. С. 450; Титов Ф. Клятвопреступники. С. 145.

645. См.: Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 193.

646. Науменко В. К девятой годовщине казачьей трагедии. // Наши Вести, № 56 (2193), 1.6.1954; К 12-й годовщине лиенцевской трагедии, Доклад генерал-майора штаба В.Г. Науменко 1.6.1957 г. в Нью-Йорке. // Россия, 12.6.1957; Распятое казачество. Отрывок из Воспоминаний о казачьей трагедии в гор. Лиенце на Драве. // BA-MA. MSg 149/14; Уланов Б. Лиенц. Казачья Голгофа. // Там же.

647. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 208.

648. Генерал И. Поляков. Жуткое десятилетие трагедии в Лиенце (из журнала «Часовой»). // BA-MA. MSg 149/14.

649. Поляков И. К годовщине трагедии казачьей силы. Выдача русских офицеров советам (из журнала «Часовой»). // BA-MA. MSg 149/14; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 235.

650. Vogelsang H. Nach Liechtenstein – in die Freiheit. S. 46.

651. Репатриация советских граждан. С. 30, 50.

652. Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 230, 247.

653. Алтайский. Мои впечатления. // BA-MA. MSg 149/14; Крюков. Судьба остовцев. // Там же; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 24, 130, 186, 200, 205, 220, 315, 337, 402, 408, 427.

654. Содружество Лиенца. Что произошло после Лиенца? Краткая сводка сообщений возвратившихся (из журнала «Часовой»). // BA-MA. MSg 149/14.

655. Краснов Н. Незабываемое; Поздняков В. Власовцы в СССР (Письма Н.Н. Краснова). // Новое Русское Слово, 22 и 23.12.1964; см. также: Heller M., Nekrich A. Geschichte der Sowjetunion. Bd. 2. S. 178.

656. Набор ненадежных лиц и осужденных. Полные статистические данные. Отдел иностранных армий Востока (IIa), 5.3.1945, // BA-MA. RH 2/v. 2623; Карташ. Трагедия освобожденных и вернувшихся. // Свободный Кавказ, № 11 (14).

657. Rapport du Comité international de la Croix-Rouge. P. 562.

658. Исполняющий обязанности государственного секретаря – Новикову, 1.2.1945. // FRUS, 1945. Vol. 5. P. 1067.

659. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 412, 414.

660. Исполняющий обязанности государственного секретаря – Новикову, 3.5.1945. // FRUS, 1945. Vol. 5. P. 1093.

661. Исполняющий обязанности государственного секретаря – Громыко, 23.3.1945; Он же – Новикову, 5.5.1945. // Там же. P. 1083, 1094.

662. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 414, 417.

663. Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 253; Hoffmann J. Die Ostlegionen. S. 77; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 415; Николаев А. Так это было. С. 266.

664. Thunig-Nittner G. Die Tschechoslowakische Legion. S. 73, 174.

665. Epstein J. Die allierten Zwangsauslieferungen sind unvergessen. // Frankfurter Allgemeine Zeitung, 13.2.1969; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 149, 232, 416.

666. Ziemke E. The U.S. Army in the Occupation of Germany. P. 204.

667. Меморандум государственного координационного комитета ВМС государственному секретарю, 9.3.1945. // FRUS, 1945. Vol. 5. P. 1075; Ziemke E. The U.S. Army in the Occupation of Germany. P. 415; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 88.

668. Исполняющий обязанности государственного секретаря – Форрестолу, 12.5.1945; Он же – Мёрфи, 11.7.1945. // FRUS, 1945. Vol. 5. P. 1095, 1098.

669. Исполняющий обязанности государственного секретаря – Кеннану, 27.7.1945; Государственный секретарь – Кирку, 9.8.1945 (на англ. яз.). // Там же. P. 1100, 1104; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 327.

670. Кемптенская История 12.8.1945 г. // BA-MA. MSg 149/14; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 337.

671. Коллективное письмо 223 человек офицеров бывшей Русской освободительной армии ген. Власова, сентябрь 1945 г. // BA-MA. MSg 149/14, MSg 149/46; Секретное письмо, написанное группой офицеров в лагере Платтлинг, начало декабря 1945 г. // Там же; Письмо ген. Меандрова командиру бригады амер. армии полк. Френч, начало 1946 г. // Там же; Меандров М. Записки отчаявшегося, 5.1.1946 (на нем. яз.). // Там же; Письмо ген. М.А. Меандрова («Почему я не бежал из американского плена»), январь 1946 г. // Там же; «В комиссию 3-й армии по разбору дела о русских интернированных лагеря Платтлинг». // Там же; «Мистрис Элеоноре Рузвельт: Спасите наши души!», январь 1946 г. // Там же; «Спасите наши души!», февраль 1946 г. (на нем. яз.). // Там же.

672. Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 233.

673. Нерянин-Алдан А. Русское Освободительное Движение и Русская Освободительная Армия. С. 4. // BA-MA MSg 149/60.

674. Conquest R. The Great Terror. P. 525; Hoffmann J. Die Sowjetunion bis zum Vorabend des deutschen Angriffs. S. 51.

675. Письмо «трех власовцев». // Свободное Слово, 1946, № 1 (4).

676. Когда Меандров характеризовал мнимые оборонительные мероприятия советского руководства как «долго готовившийся и тщательно маскировавшийся план агрессии», он перекликался с высказываниями военнопленных высших советских офицеров. На возможные наступательные планы Советского Союза указывает, в частности, речь Сталина перед выпускниками советских военных академий 5.5.1941 г., подробности которой сообщили после войны как немецкий советник посольства Хильгер, так и британский корреспондент в Москве Александр Верт (Hilger G. Wir und der Kreml. S. 307; Werth A. Russia at War. P. 122; см. также: Hoffmann J. Die Sowjetunion bis zum Vorabend des deutschen Angriffs. S. 72.). Первое архивное указание на речь Сталина представляет собой письмо начальника отдела иностранных армий Востока в Генеральном штабе сухопутных войск о «написанных независимо друг от друга сообщениях» трех военнопленных советских офицеров, которые «единодушно» выразили следующее: «1) Призыв держать себя наготове к войне с Германией. 2) Высказывания о подготовке Красной Армии к войне. 3) Эра мирной политики Советского Союза позади. Расширение Советского Союза на запад силой оружия отныне необходимо. Да здравствует активная наступательная политика Советского государства! 4) Начало войны предстоит в не очень отдаленном будущем. 5) Высказывания о больших перспективах на победу Советского Союза в войне против Германии». Одно из трех сообщений содержит примечательное высказывание о том, что существующий мирный договор с Германией «представляет собой лишь маскировку и занавес, за которым можно работать открыто». См. Речь Сталина 5.5.1941. Полковник Гелен – ротмистру фон Этцдорфу. Отдел иностранных армий Востока Генерального штаба ОКХ, № 4880/42 секретно, 18.10.1942 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Handakten Etzdorf. Bd. 24; Речь Сталина 5 мая 1941 г. Представитель Министерства иностранных дел при ОКХ фон Этцдорф в МИД, № 2279/42 секретно, 22.10.1942 (на нем. яз.). // Там же. Советник посольства Хильгер сообщал в том же духе 22.7.1943 г. о своей беседе с генераллейтенантом Масановым: «Масанов проявил себя точно информированным о речи Сталина на банкете в Кремле 5.5.1941 г. Хотя он сам не присутствовал на мероприятии, он процитировал высказывание Сталина о необходимости подготовки к наступательной войне почти дословно и затем выразил собственное убеждение, что Сталин начал бы войну против Германии еще осенью 1941 г.» (см. прим. 732). В отношении последнего пункта генерал-лейтенант Ершаков, правда, говорил в ноябре 1941 г., «что еще весной 1941 г. в Генеральном штабе состоялось совещание, на котором Жуков подчеркнуто указал на то, что в 1941 г. нужно избежать войны при любых обстоятельствах». Результаты допроса (Протокол представителя Министерства иностранных дел при командовании 4-й армии генерального консула Шаттенфро, ноябрь 1941 г. (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Pol. XIII. Bd. 16.

677. Это согласуется с сообщением посла США в Советском Союзе Гарримана государственному секретарю: «Советское правительство не подписало Женевскую конвенцию и в течение всего хода войны отвергало все официальные предложения вражеских держав о соглашении по поводу обращения с пленными, которое могло бы облегчить участь советских пленных в Германии», 11.6.1945. // FRUS, 1945. Vol. 5. P. 1097. См.: Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 213, а также прим. 274 и 290.

678. Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 234.

679. См. прим. 671.

680. Ziemke E. The U.S. Army in the Occupation of Germany. P. 288.

681. Репатриация советских граждан. С. 38, 42.

682. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 2.2.1946. // BA-MA. MSg 149/46.

683. Русский врач Быстролетов, «Рабы», февраль – май 1946 г. // BA-MA. MSg 149/14.

684. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 3.2.1946. // BA-MA. MSg 149/46.

685. «Вопрос об использовании силы при репатриации советских граждан, как гражданских лиц, так и военнослужащих, поднимался USFET и SACMED с указанием на нежелание командиров применять силу при репатриации». Исполняющий обязанности секретаря Ачесон – государственному секретарю Бирнсу, 29.9.1945. // FRUS, 1945. Vol. 5. P. 1106; Ziemke E. The U.S. Army in the Occupation of Germany. P. 288; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 352.

686. Посланик Мёрфи – государственному секретарю, 27.8.1945. // FRUS, 1945. Vol. 5. P. 1104. Негативное отношение к насильственной выдаче проявилось и у посла США в Москве. Гарриман сообщил 11.6.1945 г., что советские военнопленные расцениваются как дезертиры, а военнослужащие добровольческих частей – как враги государства. «Вполне возможно, что лиц, считающихся виновными в сознательном дезертирстве или антигосударственной деятельности, расстреляют, хотя и в небольшом количестве…» Гарриман – государственному секретарю (на англ. яз.). // Там же. P. 1097.

687. Исполняющий обязанности государственного секретаря, 29.9.1945. // Там же. P. 1106.

688. Меморандум координационного государственного комитета ВМС государственному секретарю, 21.12.1945 (на англ. яз.). // Там же. P. 1108.

689. Из истории Р.О.Д. События в Дахау. // BA-MA. MSg 149/14; Польский документ о насильственной репатриации русских антикоммунистов; Там же. Трагедия в Дахау (из журнала «Часовой»). // Там же.

690. Газетная статья: «Нечистая совесть. Самоубийство русских военнопленных, 21.1.1946 (на нем. яз.). // BA-MA. MSg 149/14; Краткая справка по истории Русского Освободительного Движения, называемого теперь «Власовским Движением», 1.9.1951. C. 31–32. // BA-MA. MSg 149/26.

691. Меморандум Бурмана Мёрфи, 28.1.1946 (на англ. яз.); Письмо Мёрфи государственному секретарю, 14.2.1946. // FRUS, 1946. Vol. 5. P. 141. Существенно более сдержанная позиция американского госсекретаря Бирнса по вопросу выдачи в сравнении с британским министром иностранных дел Бевином вытекает из письма Бирнса заместителю госсекретаря от 28.9.1945 г.: «Бевин указывает, что репатриация этой особой группы (т. е. 500 казаков, ранее принадлежавших к Власовской армии) может вызвать применение силы. Я бы, конечно, не решился применять силу» (Там же. P. 1106). См. также отвергнутые шефом отдела Восточной Европы госдепартамента Дарброу инсинуации британского посольства в Вашингтоне. См.: Меморандум о беседе, 27.12.1945 (на англ. яз.). // Там же. P. 1110. Совершенно в том же духе: Николаев А. Так это было. С. 275–276.

692. Кромиади К. За землю, за волю. С. 253; Кузнецов. Письмо в редакцию «Новое Русское Слово», 4.10.1961. В одном «Открытом письме» послевоенного периода Автономов был представлен как агент НКВД. См.: Открытое письмо братьям казакам. С. 13. // BA-MA. MSg 149/7.

693. Текст моего выступления перед генералом Траскоттом, 31.1.1946. // Кромиади К. За землю, за волю. С. 283–284.

694. Ziemke E. The U.S. Army in the Occupation of Germany. P. 420.

695. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 3.3.1946. // BA-MA. MSg 149/46; См. также: Записки. // BA-MA. MSg 149/14.

696. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 356.

697. Освободительное Движение Народов России. С. 32–33. // BA-MA. MSg 149/26; Аз. Платтлинг (24 февраля 1946 года). // Снайпер; Кузнецов, К 13-й годовщине «Платтлинга и Дахау». // BA-MA. MSg 149/14.

698. Генерал Макнарни – в Военное министерство, 19.4.1946, 27.4.1946. // FRUS, 1946. Vol. 5. P. 154.

699. Объединенный комитет начальников штабов – генералу Макнарни, 7.6.1946. // Там же. P. 170.

700. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 5.2, 6.2, 10.2, 12.2, 18.2.1946. // BA-MA. MSg 149/46.

701. См. прим. 577.

702. Исполняющий обязанности государственного секретаря Мёрфи, 11.7.1945. // FRUS, 1945. Vol. 5. P. 1098. Джозеф К. Грю принадлежал позднее к критикам Нюрнбергского процесса, выразив свою радость по поводу освобождения из военной тюрьмы Шпандау гросс-адмирала Дёница, см.: Doenitz at Nuremberg. P. 46.

703. См. также: Титов Ф. Клятвопреступники. С. 228, 233.

704. Львов. Последние дни РОА в Курляндии. // BA-MA MSg 149/8.

705. Ханзен В. Служебные записки, 1.5.1945. С. 217 (на нем. яз.). // Архив автора; Он же. Заметки. С. 8 (на нем. яз.). // Там же. Утверждение заместителя руководителя Центральной службы земельных управлений юстиции по расследованию нацистских преступлений, обер-прокурора Штрейма (Streim A. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener. S. 187), что немцы убивали военнослужащих «туземных частей» и «добровольных помощников», если они в результате ранения больше не могли использоваться на войне, несостоятельно. Напротив, добровольцы, хотя и не в полном объеме, еще по распоряжению: организационного (II) отдела Генерального штаба ОКХ, № 8000/42, изданному в августе 1942 г. при существенном участии подполковника графа фон Штауффенберга, были включены в систему диспансерного лечения и обеспечения при утрате кормильца, см.: Hoffmann J. Die Ostlegionen. S. 54. (Там же. S. 146, также об обращении с добровольцами, нарушившими закон). Положения о попечительстве и обеспечении были еще уточнены распоряжением Генштаба ОКХ о «вознаграждении военнослужащих туземных частей» за № I/14124/43 от 29.5.1943. Добровольцы в «туземных» частях или немецких подразделениях вермахта, а также их наследники имели в случае увечья на военной службе, в конечном счете, то же право на лечение и обеспечение, как немецкие солдаты и их наследники. Кроме того, добровольческие части обладали хорошо развитой санитарной службой. Существовал «туземный» санитарный офицерский корпус, «туземные» лазареты и дома инвалидов, а с весны 1943 г. в Могилёве (позднее в Ютербоге) – научно-медицинский институт с военным лазаретом для подготовки военных врачей. О санитарной службе добровольческих частей см. также: Herwarth H. Zwischen Hitler und Stalin. S. 309.

706. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 5.1, 13.2.1946. // BA-MA. MSg 149/46; Швеннингер Х. Дополнения. С. 13 (на нем. яз.). // IfZ.

707. Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. S. 248; General-feldmarschall Wilhelm Ritter von Leeb. S. 82.

13. Советская реакция на Власова

Последовательность, с которой советское правительство стремилось заполучить в свои руки после окончания войны даже последние разрозненные остатки Русской освободительной армии, дает представление о том, что должно было означать для него ее существование. Необходимо еще раз бросить взгляд на истоки. Ведь тот, кто ищет объяснения непреклонной позиции Советского Союза, должен представить себе, что высокая самооценка Советской армии в начале германско-советской войны была тяжело потрясена уже самим существованием РОА. В юбилейном издании по случаю 50-й годовщины Советских Вооруженных сил говорится: «Личный состав Красной Армии и Военно-Морского Флота был закален в морально-политическом отношении и беспредельно предан своей социалистической Родине» [708]. В Советском Союзе безо всяких ограничений господствовала догма о морально-политическом единстве советского общества, о нерушимой дружбе народов Советского Союза и о самоотверженном патриотизме «советского народа», с безграничной преданностью сплоченного вокруг Коммунистической партии. Уже то обстоятельство, что, вопреки всем попыткам политического воздействия и всем пропагандистским заверениям, сдались в плен немецким войскам и их союзникам в первые месяцы войны 3,8 миллиона, а в течение всей войны 5,24 миллиона советских солдат всех рангов, включая политработников, нанесло советскому руководству тяжелый удар. Перед лицом политики немцев на оккупированных территориях и их завязнувшего наступления это фиаско еще удалось несколько сгладить за счет усиленных мер устрашения и пропаганды.

Сообщения о военной организации военнопленных советских солдат для борьбы против московского правительства на немецкой стороне с осени 1941 г. регистрировались с растущим вниманием, но еще не означали непосредственной угрозы, т. к. вербовка осуществлялась децентрализованно, под плотным немецким контролем и происходила относительно медленно. Тем не менее, появление на передовой и в тылу группы армий «А», наступавшей на Кавказ, уже в 1942 г. около 25 полевых батальонов восточных легионов, сформированных из представителей национальных меньшинств Советского Союза, поставило советский Закавказский фронт перед сложными политико-идеологическими проблемами. Столь же неприятны должны были быть в это время ранние формы национальных русских вооруженных сил под собственным командованием, названные Бассом [709] «экспериментальными армиями», которые были сформированы в различных пунктах немецкого тыла на Востоке в течение 1942 г. Это были:

1) Русская национальная народная армия (РННА) в Осинторфе, полностью одетая в русскую униформу с национальными знаками различия, насчитывавшая около 10 000 человек, в составе 6 пехотных батальонов, 1 саперного батальона, 1 артиллерийского дивизиона[54], во главе с полковником Кромиади-Саниным в качестве военного и с Ивановым в качестве политического руководителя, которых в августе 1942 г. сменили соответственно полковник Боярский и генерал Жиленков [710].

2) 102-й Донской казачий полк (с конца 1942 г. – 600-й Донской казачий дивизион) в Могилеве, численностью около 3000 человек[55], во главе с подполковником Кононовым [711].

3) Восточный запасной полк (позднее Восточный учебный полк) «Центр» в Бобруйске, в составе пехотных батальонов «Березина», «Десна», «Днепр», «Припять», «Волга» и нескольких артиллерийских батарей[56], во главе с подполковником Яненко [712].

4) Русская освободительная народная армия (РОНА) в Локотском автономном округе, численностью 20 000 человек, в составе 5 пехотных полков, саперного батальона, танкового батальона и зенитного дивизиона[57], во главе с «бригадным генералом» Каминским [713].

5) Бригада «Дружина» во главе с подполковником Гиль-Родионовым [714], в известном смысле представлявшая собой особое явление, созданная в 1943 г. под эгидой СД, но фактически полностью самостоятельная, насчитывавшая в итоге 8000 человек и состоявшая из нескольких полков и специальных подразделений[58], из которой выделился «Гвардейский батальон РОА» во Пскове, первая часть, установившая непосредственный контакт с окружением Власова, под командованием Иванова (заместитель – полковник Сахаров, начальник штаба – полковник Кромиади) [715].

От всех этих частей несомненно уже исходило сильное притягательное воздействие на население оккупированных территорий, а частично и на советские войска. Эти силы нередко участвовали и в операциях против партизан в немецком тылу. Например, РННА сообщила, как о крупнейшем успехе, о моральном разложении окруженного советского 1-го гвардейского кавалерийского корпуса во главе с генерал-майором Беловым под Дорогобужем, чей разведывательный батальон во главе с Героем Советского Союза старшим лейтенантом Князевым в полном составе перешел на ее сторону и влился в ее ряды [716][59]. «Экспериментальные армии» еще существовали сами по себе. Никакого центрального руководящего органа они не имели, так что советское руководство могло противостоять им локальными пропагандистскими контрмерами [717]. Лишь неожиданно распространившаяся в начале 1943 г. весть, что появился Русский Комитет, внушавший такой страх политический центр на немецкой стороне, сделала столкновение принципиального характера неизбежным.

Советское руководство особенно встревожило то обстоятельство, что руководящую роль в контрдвижении, похоже, взял в свои руки заместитель командующего Волховским фронтом и командующий 2-й ударной армией генерал-лейтенант Власов, известный широкой общественности и отличившийся в боях под Москвой. В сентябре 1942 г. над частями Красной Армии было разбросано его первое воззвание к «товарищам командирам» и «советской интеллигенции» [718]. В январе 1943 г. последовало смоленское «Обращение Русского Комитета к бойцам и командирам Красной Армии, ко всему русскому народу и другим народам Советского Союза», политическая программа из 13 пунктов, подписанная Власовым как председателем и генерал-майором Малышкиным как секретарем этого органа [719]. В марте 1943 г. Власов разъяснил в «Открытом письме» политические причины, побудившие его начать «борьбу с большевизмом» [720]. В апреле 1943 г. «Антибольшевистская конференция бывших командиров и бойцов Красной Армии» публично признала генерала Власова вождем Русского освободительного движения [721]. В президиум этой конференции входили: генерал-майор Малышкин, Жиленков, майор Федоров, подполковник Поздняков, майор Пшеничный, лейтенант Крылов, солдат Коломацкий и др. То, что при таких заявлениях речь больше не могла идти об одной пропаганде и за этим должно было скрываться нечто большее, было еще подчеркнуто одновременным появлением Власова в тылу групп армий «Центр» и «Север» в марте – мае 1943 г. [722] Его появление и уверенные в себе, взывавшие к русскому национальному чувству выступления перед «туземными» подразделениями, так называемыми «восточными частями» и перед гражданским населением оккупированных территорий, как единодушно отметили и русские наблюдатели, «имели огромный успех». Ему было обеспечено одобрение и даже, как сказано в одном месте, «восторженные овации» [723], когда он, например, заявлял в Сольцах 5 мая 1943 г., что Германия не сможет выиграть войну без России, а русские, его соотечественники, не продаются: «Мы не хотим коммунизма, но мы не хотим быть и немецкой колонией». Дескать, по этой причине Россия займет в «новой Европе» «достойное место». Кампания была продолжена второй фазой власовской пропаганды, проводившейся под девизом «Серебряный просвет» и вызвавшей противодействие немцев. Разбросанный в большом количестве над линией фронта «Основополагающий приказ» Главного командования сухопутных войск № 13, призывавший всех военнослужащих Красной Армии переходить на сторону немцев, содержал важный пункт, который давал им время, чтобы решить путем свободного выбора, будут ли они заниматься мирным трудом в «освобожденных районах» или вступят в «Русскую освободительную армию». Казалось, этот приказ ОКХ в сочетании с последующими листовками «командования Русской освободительной армии» [724] подтверждал существование национальных вооруженных сил, тем более что при всех дивизиях немецких армий на Востоке теперь появились «русские обслуживающие подразделения» РОА. Непосвященным в первое время не сразу становилось ясно, что «Русский Комитет» представлял собой чистую пропагандистскую фикцию, а Русская освободительная армия являлась в 1943 г. не чем иным, как собирательным названием всех солдат русской национальности, каким-либо образом организованных на немецкой стороне, – все равно, шла ли речь о военнослужащих боевых и охранных частей или о добровольных помощниках, включенных в немецкие подразделения и называвшихся теперь добровольцами [725]. Генерал-майор Малышкин точно охарактеризовал положение вещей, когда в своей большой речи в зале «Ваграм» во время «Русских дней» в Париже 24 июля 1943 г. столь же открыто, как и с сожалением заявил, что РОА до сих пор не существует, но «ускоренная организация реально существующей Русской освободительной армии» неизбежна [726].

Точно так же высказался перед добровольцами 16 июня 1943 г. полковник Боярский: «В данный момент у нас еще нет Русской освободительной армии, т. к. у нас не имеется правительства, которому мы можем быть подчинены». Пока это произойдет, считал он, «пройдет еще 2–3 месяца» [727]. РОА не существовала, но пропаганда вокруг имени Власова, как утверждал генерал-фельдмаршал фон Клюге в письме начальнику Генерального штаба сухопутных войск, производила «сильнейшее впечатление» «по обе стороны фронта», хотя самой по себе ожидаемой численности перебежчиков уже из-за строгих мер контроля достигать и не удавалось. Имелись донесения других командующих группами армий или армиями, так, донесение командующего 18-й армией генерал-полковника Линдемана, что только «благодаря лозунгам генерала Власова» «в его районе больше нет ни одного партизана» и «вообще больше не наблюдается случаев саботажа» [728]. На советской стороне по понятным причинам возникло опасение, что немцы круто повернули руль и перешли к давно уже с озабоченностью ожидавшемуся политическому ведению войны. По меньшей мере, с момента появления Власова в оперативных районах германских армий Восточного фронта пришлось отказаться от поначалу применявшегося метода замалчивания.

Чтобы верно оценить советскую реакцию на Власова, следует мимоходом осветить, насколько затруднительной считалась ситуация. Отзвуки этого еще слышны в мемуарной литературе послевоенного периода, когда генерал-лейтенант Попель, в прошлом – член Военного совета 1-й гвардейской танковой армии, писал, что власовские листовки были опаснее немецких [729], или когда Маршал Советского Союза Чуйков, оглядывась назад, считал одного-единственного власовского агента «опаснее целой танковой роты противника» [730]. Боязливая строгость, которой подкреплялось каждое сообщение по власовскому вопросу, позволяет, кроме того, прийти к выводу, что моральное состояние советских солдат оставалось крайне неустойчивым даже после битвы под Сталинградом. Так, суровое наказание ожидало уже тех, кто поднимал и хранил листовки Власова [731]. Еще в январе 1943 г. красноармейцы 48-й гвардейской стрелковой дивизии были отданы за распространие этих воззваний под трибунал и приговорены к смерти. Тем временем, хотя и было запрещено любое устное упоминание РОА, воспрепятствовать распространению в войсковых частях Красной Армии вестей о ее существовании и тому, что они здесь производили «сильное впечатление», не удавалось. Как заявил военнопленный генерал-лейтенант Масанов 22 июля 1943 г., в особенности командный состав Красной Армии был в точности проинформирован о содержании подписанных Власовым листовок и существовании Освободительной армии, хотя обмен мнениями об этом из страха перед «доносами и последующими репрессиями» едва ли имел место. «Власовская программа», по словам генерала Масанова, содержала «очень много подкупающего для каждого русского» и шла «навстречу желаниям русского народа», так что, как он считал, резонанс при дальнейшем распространении «не заставит себя ждать» [732]. Уже в феврале – марте 1943 г. воззвания Власова оказали определенное влияние на упадок настроения среди окруженных под Харьковом и Лозовой советских частей Воронежского и Юго-Западного фронтов. Один офицер сообщил позднее, что многие его товарищи тайком хранили при себе власовские листовки [733]. Основной темой для разговоров среди плененных весной 1943 г. советских офицеров были генерал Власов, «Русский Комитет» и РОА. Во Владимир-Волынском лагере военнопленных 570 советских офицеров всех рангов, от седовласого штабиста до молодого командира запаса, «по собственной инициативе подписали заявления во «Власовскую армию» и обратились с «открытым письмом» к генералу».

Советское руководство, строго пресекавшее любое самовольное обращение к власовскому вопросу, в то же время было вынуждено дать частям Красной Армии, подвергавшимся массированному воздействию этой пропаганды, какое-то объяснение, официальную трактовку вопроса. Однако, поскольку нужно было избегать всего, что бы невольно могло способствовать популяризации Власова и его дела, это представляло немалые трудности. Так, поначалу лишь фронтовые и партизанские газеты, обращенные к ограниченному кругу читателей, рискнули поднять эту тему. Крупные советские органы печати хранили строгое молчание. Одновременно были усилены меры надзора, а с весны 1943 г. среди войск на советско-германском фронте началась интенсивная разъяснительная кампания. Верховное командование финской армии констатировало наличие агитационных контрмер противника против Власова и РОА в качестве реакции на немецкие пропагандистские усилия даже на фронте в районе Свири [734]. 5 апреля 1943 г. в газете «Ленинградский партизан» появилась статья Александрова «Торговцы Родиной», 29 апреля 1943 г. Кокотов распространялся в газете «За Советскую Родину» о «Лжерусском комитете», 15 мая 1943 г. Павлов написал в той же газете статью «Иудушка Власов» [735]. Так продолжалось до 4 июля 1943 г., когда Главное политическое управление Красной Армии под заголовком «Смерть презренному предателю Власову, подлому шпиону и агенту людоеда Гитлера», наконец, напечатало официальную оценку в ряде фронтовых газет, например, «За правое дело», «За честь Родины», «На разгром врага» [736].

Уже эти первые публикации показали, что советской контрпропаганде недоставало подлинных аргументов. Затруднительное положение советского руководства проявилось при этом не столько в нагромождении (в известном смысле, еще понятном) крепких выражений и словесных оскорблений, сколько в том, что оно почти по всем пунктам вынуждено было прибегнуть к грубым искажениям или легко распознаваемой лжи. Центральной проблемой для советской пропаганды было моральное уничтожение Власова, поскольку, как, очевидно, считалось, тогда сама по себе рухнет и олицетворяемая им политическая идея. Правда, это не было легкой задачей. Ведь Власов, который в ходе войны командовал советскими войсками на важных участках фронта, каждый раз в центре событий, будучи командиром 4-го механизированного корпуса под Львовом, командующим 37-й армией под Киевом, заместителем командующего войсками Юго-Западного направления, командующим 20-й армией под Москвой и 2-й ударной армией под Любанью, в последнем случае являясь одновременно заместителем командующего Волховским фронтом, щедро восхвалялся как полководец в советской печати. Чтобы дискредитировать столь видного военачальника, уже нужны были убедительные аргументы. Поэтому пришлось еще раз прибегнуть к тем же обвинениям, которые во время «Большой чистки» 1937–1938 гг. послужили для ликвидации командования Красной Армии – не только Маршалов Советского Союза Блюхера, Егорова и Тухачевского, но и 35 000 офицеров – половины всего офицерского корпуса, а также 20 000 или двух третей всех политработников Красной Армии и Военно-Морского Флота [737]: к обвинениям в «контрреволюционной, троцкистской заговорщической деятельности».

Вот и заявление Главного политуправления Красной Армии от 4 июля 1943 г. характеризует Власова как «активного члена» организации врагов народа, которая в свое время вела «тайные переговоры» о продаже «Советской Украины и Белоруссии» немцам и «Советского Приморья, а также Сибири» японцам. Возникает вопрос, как случилось, что Власов после раскрытия этой «заговорщической деятельности» смог избежать судьбы всех своих товарищей. Лишь потому, что он «притворно раскаялся и умолял о прощении», «советское правосудие» якобы не только простило его, но и к тому же дало ему возможность искупить свои мнимые преступления «работой в Красной Армии» – причем на посту высокопоставленного военачальника? Это выглядит весьма невероятно. И тот, кто сохранил в себе способность рассуждать, мог из официального объяснения без труда сделать вывод о полной несостоятельности выдвинутых против Власова обвинений. Власов, утверждается далее, злоупотребил оказанным ему доверием и под Киевом использовал первую же возможность для того, чтобы сдаться «немецким фашистам» и завербоваться в качестве «шпиона и провокатора». В качестве доказательства этого «второго, еще более тяжкого преступления» приводится лишь то, что он выбрался из немецкого окружения. В то время быть окруженцем в Красной Армии считалось военным преступлением, за которое были расстреляны многие причастные к этому люди [738]. Однако в данном случае и в отношении личности Власова эта аргументация совершенно ставила вещи с ног на голову. Ведь столицу Украины пришлось защищать, по строгому приказу Ставки и вопреки советам военачальников, вплоть до полного окружения города немцами. Лишь 18 сентября 1941 г., когда уже было поздно вести планомерный отход, Власов получил разрешение оставить Киев и оторваться от противника [739]. Стойкая оборона Киева, которая превозносится в военной историографии Советского Союза как особо славная страница, послужила причиной тому, что Власову и частям его армии удалось вырваться сквозь плотное кольцо окружения с невероятным трудом. Как могло теперь отсюда произрасти обвинение против него? Далее, тщетно искать объяснений того, как могло случиться, что командующий армией, находившийся, как считалось, на службе вражеской разведки, «снова» получил высокий командный пост, причем не только в 1942 г. у Волхова, а еще в 1941 г., в критической фазе битвы за Москву, на решающем участке советского контрнаступления. То, что Власов, а не, скажем, Сталин и Ставка Верховного Главнокомандования, должен далее нести ответственность и за гибель 2-й ударной армии, уже не кажется удивительным при логике Главного политуправления. Вопреки однозначно установленным фактам, утверждается, что Власов умышленно привел доверенную ему армию в окружение и к гибели, а затем перебежал к своим немецким господам и хозяевам: «С этого времени он полностью разоблачил себя как гитлеровский шпион, предатель и убийца советских людей».

В характеристике советской пропаганды Власов предстает только как пособник, как «лакей» немцев, который ползал перед ними «на четвереньках» и «помогал врагам родины мучить русский народ, сжигать наши родные села, насиловать русских женщин, убивать наших детей и осквернять нашу национальную честь». Неловкая фраза в «Открытом письме» Власова, что он скажет о своих представлениях насчет новой России «в свое время», становится доказательством того, что он не преследовал созидательных целей. «В свое время, – издевается Павлов, – но почему же не сразу, господин генерал? С каких пор честные политики прячут свои взгляды от народа? В том-то и дело, что Власов не политик, он бесчестный игрок, который боится открыть свои краплёные карты». При этом уже один взгляд на 13 пунктов Смоленской декларации показывает, на каких основах должно было происходить преобразование жизни в России. А именно, на основах неприкосновенности личности и жилища, свободы совести, слова, религии, собраний и печати, на основе свободной экономики и социальной справедливости. Народам России должна была гарантироваться национальная свобода. И что же далее лучше подходило для опровержения обвинения в подчинении воле немецких захватчиков, чем требование о «почетном мире с Германией», выдвинутое в противовес германской политике, и признание русского народа «равноправным членом семьи народов новой Европы»? Александров, правда, еще мог с определенным основанием назвать «Русский Комитет» «лавочкой»; кстати, полковник Боярский в письме к Власову выразился совершенно аналогично [740]. Но в 13 пунктах впервые появились те требования, которые в расширенном виде, в качестве программы Русского освободительного движения, в конечном итоге, получили свое отражение в Пражском манифесте от 14 ноября 1944 г.

Провозглашенные в Смоленской декларации политические тезисы были в действительности столь взрывоопасными, что советское руководство не могло себе позволить даже пропагандистскую полемику. Но не только сталинский режим был заинтересован в том, чтобы подавить информацию о них. Это же относилось и к германскому политическому руководству, которое подчеркнуто запретило распространение Смоленской декларации по свою сторону фронта по совершенно аналогичным причинам. Пришлось прибегнуть к методу разбрасывания «по ошибке», чтобы ознакомить с ее содержанием и население оккупированных территорий. 8 июня 1943 г. Гитлер выразил свое неудовольствие политической деятельностью Власова и категорически выступил против малейших уступок в духе тезисов «Русского Комитета», а также против создания русской армии, т. к. тем самым, по его выражению, «мы прежде всего упустили бы из виду цели настоящей войны» [741]. Бескомпромиссность, с которой он по этой причине велел воспрепятствовать деятельности Власова, является убедительным опровержением советской пропагандистской формулы, что тот был «наймитом», «низменным лизоблюдом» фашистов. Кроме того, оценка Гитлером Власова и обращение с ним позволяют ясно понять, что Власов как раз не мог служить его интересам, что он, напротив, намеревался развернуть между Гитлером и Сталиным самостоятельную национально-русскую «Третью силу».

Центральный руководящий орган Главного политуправления, оставивший войска Красной Армии в неведении относительно подлинных намерений Власова, вынужден был изобразить в карикатурном виде и солдат Русской освободительной армии. Был выдвинут тезис, что Власов с помощью немцев стремится «сколотить несколько подразделений из таких же негодяев, как он», и «затолкать в них насилием и обманом… немногочисленных военнопленных», – сомнительное утверждение, которому в распространенном в качестве листовки «Открытом письме» «добровольцев Русской освободительной армии» тотчас был противопоставлен аргумент, что многотысячной армии никак нельзя «силой вложить в руки оружие, заряженное боевыми патронами». Точнее говоря, тех, кто вооружился против сталинского режима, было уже сотни тысяч. Так, на 5 мая 1943 г., наряду с «экспериментальными армиями» и несколькими крупными отдельными частями под немецким командованием – 1-й Казачьей дивизией, тремя отдельными казачьими полками, «Платов», «Юнгшульц» и 5-м Кубанским, насчитывалось около 90 русских «восточных» или «добровольческих истребительных» батальонов, 140 более мелких русских подразделений, 90 полевых батальонов, а также бесчисленные отдельные подразделения восточных легионов, Калмыцкий кавалерийский корпус, не менее 400 тысяч добровольцев на штатных должностях в немецких подразделениях, а также от 60 до 70 солдат службы порядка, т. е. местной вспомогательной полиции при военной администрации [742]. Все эти российские солдаты стремились к изменению политических условий на своей родине, что при существующих условиях было мыслимо лишь насильственным путем, в результате гражданской войны. Кажется странным, что именно большевики, которые, пока речь шла об установлении собственной власти, провозглашали гражданскую войну единственной справедливой войной, теперь вдруг выразили возмущение по поводу того, что Власов, как они выражались, хочет «натравить одну часть русского народа на другую и развязать братоубийство». Кроме того, нельзя забывать, что «Русский Комитет» призвал к борьбе «против ненавистного большевизма» всех русских – за исключением только тех, кто добровольно шел на службу в карательные органы НКВД, – приветствовал вступление в ряды Освободительного движения, в принципе, всех соотечественников, независимо от их политической должности в Советском государстве.

Советская антивласовская пропаганда характеризуется тем примечательным моментом, что она не рискнула выступить, скажем, в роли защитницы большевизма, Советского Союза, «завоеваний Октября», а призывала исключительно к защите Отечества, России, «святого и правого русского дела». Большевики являлись, с ее позиций, всего лишь «самыми верными и преданными друзьями» и защитниками России и русского народа. В этом также можно увидеть признание затруднительного положения, в которое было ввергнуто советское руководство выступлением Власова. В столкновении, где советская сторона выступала с патриотическими лозунгами русского прошлого, получила слово и православная церковь – после того, как направленное против нее преследование было по тактическим причинам прекращено. 12 (25) апреля 1943 г. митрополит Ленинградский Алексий направил Пасхальное послание пастырям и пастве «в городах и селах областей, пока еще занятых вражескими войсками», в котором он сравнил эту войну с вековой борьбой Добра и Зла [743]. По нему, на одной стороне стояли, как во времена «святого князя Александра Невского», в облике «тех же немцев» темные и дьявольские силы, выступившие, чтобы поработить и подавить русский народ и его духовную жизнь, на другой стороне – силы Отечества и, как «героические защитники, бойцы нашей Красной Армии». Митрополит Алексий призвал к «священной борьбе», ко вступлению мужчин и женщин в ряды партизан, чтобы сражаться «за веру, за свободу, за честь Родины». Правда, попытка изобразить вместо прежнего подавления христианства в Советском Союзе лживую картину «мирной и радостной жизни в свете святой православной веры» должна была вызвать возражения в кругах самого православия.

За пределами сферы советского влияния духовенство именно в силу своей оппозиции по отношению к оккупационной политике немцев проявляло нескрываемые симпатии к Власову и тем самым выбивало почву из-под патриотических тезисов Алексия. То, что митрополит Анастасий, глава «Русской православной зарубежной церкви», отколовшейся от Патриархата на Карловацком Епископском Синоде, и с ним митрополит Германский Серафим были близки к Освободительному движению, выглядит при этом столь естественно, что едва ли нуждается в упоминании. Анастасий по собственной инициативе сблизился с Власовым и обещал ему поддержку Архиерейского Синода [744]. После Пражского манифеста он от имени «тысяч и тысяч мучеников» на торжественном молебне в берлинской русской православной церкви 19 ноября 1944 г. призвал верующих «объединиться вокруг этого нашего национального освободительного движения» и содействовать «великому делу освобождения нашего Отечества» от «ужасного зла большевизма» [745]. В соперничестве с Зарубежной церковью весной 1943 г. было быстро призвано на арену и авторитетное духовное лицо Патриаршьей церкви, экзарх в Прибалтике митрополит Сергий, услышавший, что архимандрит Гермоген, в прошлом секретарь Серафима, а потому член Зарубежной церкви, считавшейся раскольнической, якобы, был назначен генералом Власовым протопресвитером РОА.

В памятной записке о «религиозном попечении власовских войск» [746] митрополит Сергий, в частности, утверждал, что точно так же, как Русской освободительной армией не может командовать генерал-эмигрант, так и во главе духовенства этой армии не может быть поставлен епископ-эмигрант без того, чтобы та не потеряла свою притягательную силу по эту и ту сторону фронта. Сергий, предложивший создать церковный центр для оккупированных территорий, потребовал назначить также и протопресвитера из священников Патриаршей церкви с мотивировкой, что только так можно противостоять советскому слуху, будто немцы хотят руководить русской православной церковью из Берлина, чтобы «сломить этот столп русского национального сознания». Лишь при принципиальном признании законной иерархии Московской Патриархии, которой по каноническому праву в любом случае принадлежит авторитет лишь в делах веры, но не в политических вопросах, действительно возможно «преодоление большевистской пропаганды в церковной сфере». Поскольку Патриаршья церковь, по мнению митрополита Сергия, находилась в состоянии неволи, он считал, что политические высказывания митрополитов Московского или Ленинградского в любом случае навязываются или фальсифицируются большевиками, а потому не имеют силы для верующих. Тем самым борьба за «освобождение своей церкви» от большевизма становилась для православных «священным долгом». То, что, наряду с Зарубежной церковью и параллельно с ней открыто выступали в пользу Власова и Русской освободительной армии и видные духовные лица Патриаршьей церкви по эту сторону фронта – помимо Сергия, например, и экзарх Белоруссии митрополит Пантелеимон [747], доставляло советскому руководству значительные затруднения. Возможно, это служит объяснением тому, почему митрополит Сергий 23 апреля 1944 г., во время поездки из Вильно в Ригу, при странных обстоятельствах пал жертвой покушения партизан. В послевоенные годы советская сторона распространялась, что экзарх использовал «свой пост для просоветской, в сущности, пропаганды» и был поэтому устранен по заданию немцев [748]. Советская агитация пыталась совершенно несправедливо связать с этим злодеянием полковника Позднякова, в то время – уполномоченного генерала Власова и РОА при группе армий «Север». Но документы доказывают, что именно митрополит Сергий был нескрываемым противником большевизма и активным сторонником сотрудничества Патриаршьей церкви с власовским движением [749]. Весной 1943 г. в Пскове он доверительно общался с генералом Власовым. И поэтому, конечно, не случайно, что его секретарь, профессор Гримм, в прошлом капитан лейб-гвардии Павловского полка, преподававший государственное право в Дерптском университете, позднее играл ведущую роль в юридическом отделе Комитета освобождения народов России, а его сын был пропагандистом в РОА.

С мая 1943 г. постепенно стала заметной целенаправленная пропаганда против Власова и на оккупированных немцами территориях. С соблюдением определенных мер предосторожности распространялись листовки, адресованные населению в целом, а на фоне провозглашенного немецкой стороной в июне 1943 г. «введения крестьянской собственности на землю» – также специально крестьянству. К этой категории могут быть отнесены [750]:

1) «Открытое письмо рабочих и крестьян Псковского и Островского районов генералу-изменнику Власову» под названием «Отвечай, изменник Власов!».

2) Листовка «Власов – агент немецких фашистов».

3) Листовка «Как Власов продал крестьян немцам? (sic)».

4) Листовка «Русский не будет братоубийцей!».

5) Листовка «Смерть фашистскому наймиту Власову!».

6) Листовка «Убей изменника Власова!» (в немецком переводе).

7) Обращенная к «населению временно оккупированных районов Ленинградской области» листовка Политического управления Северо-Западного фронта «Кто такой Власов?».

Как уже ранее рассмотренная серия газетных статей, эти листовки по своему содержанию тоже были нацелены на то, чтобы, так сказать, сорвать с Власова покров его русской национальности и изолировать от русского народа как прокаженного. Путем его разжалования до роли безвольного орудия немецких угнетателей хотели противостоять уже ясно ощутимому явлению, что он стал на оккупированных территориях центром кристаллизации надежд населения, глубоко разочарованного немецкой оккупационной политикой. В методах не приходилось быть особенно разборчивыми. Так, и теперь сознательно избегали полемики с социально-политическими программными пунктами Смоленской декларации, которые неясно и с полемическими искажениями затрагиваются лишь в одном месте. Советская пропаганда вновь пользовалась прежде всего средством личного поношения, причем в такой форме, что всякий дальнейший вопрос сам по себе становился немыслимым. Власов характеризовался как иуда, прожженный негодяй, фашистский лизоблюд, огородное пугало в генеральской форме, фашистский попугай, убийца, преступник, мошенник, подлец, плут, оборванец, головорез, изверг, ублюдок, дрянь. Одновременно его «обесчеловечивали, сравнивая с животными». Ругательства типа сукин сын, паршивая собачонка, пресмыкающееся, насекомое были выражением бессильной злобы к опасному политическому противнику и должны были намекать на необходимость его истребления. В «Открытом письме рабочих и крестьян Псковского и Островского районов» это выглядит следующим образом: «Но ты, собака, сдохнешь еще раньше. Покажись еще только раз во Пскове – и мы уж сумеем убрать тебя, пресмыкающееся». Власов вновь изображается так, будто он направлял все свои силы на то, чтобы «помочь при закабалении русского народа» немцам, в особенности – обмануть крестьян и «превратить их в рабов немецких крупных землевладельцев и капиталистов». В то же время при объяснении того, как случилось, что среди «славных советских генералов» оказался такой «негодяй», пропагандисты допустили достойную упоминания изобразительную ошибку. Главное политуправление Красной Армии выдавало Власова за «троцкистского заговорщика», еще задолго до своего перехода завербованного немцами в качестве «шпиона». А теперь вдруг не раз упоминается, что он «долго» находился в «концентрационном лагере», что «потребовалась почти двухлетняя кровавая работа в гестаповских застенках, чтобы найти маленькую горстку изменников: Власова, Малышкина и компанию». Естественно, понадобились если не подкуп, то насилие, чтобы привести советских генералов в лагерь противника. Возможность, чтобы в политико-исторических условиях германско-советской войны накопившееся сопротивление большевизму пришло в движение само, в советском учении предусмотрена не была.

С июня 1943 г., как доказано, последовали и непосредственные обращения к «солдатам и офицерам» «Русской освободительной армии», «Добровольческой армии» или «Власовской армии» [751]. Как тотчас отметила немецкая контрпропаганда, Сталин, таким образом, был вынужден «разбрасывать над немецкими окопами листовки на русском языке» и тем самым признать существование РОА. Но именно агитация, направленная на разложение восточных частей, не осталась в ходе последующих месяцев без отклика. Из публикаций этой третьей пропагандистской серии имеются [752]:

1) Листовка штаба партизанского движения «Кого обманывает генерал-изменник Власов».

2) Обращенная «к солдатам так называемой «Русской освободительной армии» и к полицейским» листовка «Навлинского районного комитета ВКП(б)».

3) Листовка «К вам наше слово, солдаты Власова!».

4) Листовка «Что означает Р.О.А.?».

5) Воззвание Политуправления Северо-Западного фронта «Русские, Украинцы, все бывшие красноармейцы, находящиеся в фашистском плену и завербованные на службу в немецкую армию!».

6) Листовка «Решающий час близок! На чьей стороне стоите вы? Ко всем советским гражданам, завербованным на службу в немецкие войска и в предательские банды Власова».

7) Приказ Военного совета Северо-Западного фронта от 15 августа 1943 г. «Ко всем бывшим военнопленным, русским, украинцам, белорусам и другим гражданам, завербованным на службу в германскую армию».

(Листовки № 1, 2, 4 и 6 имеются в этом деле лишь в немецком переводе.)

Самым сильным аргументом, чтобы найти отклик у добровольцев в ситуации 1943 г., было быстрое ухудшение военного положения Германии, изменение соотношения сил в пользу Советского Союза и его союзников. В этом духе объяснялось, что Германия, «гитлеровская военная машина» под ударами Красной Армии «зашаталась и трещит по всем швам». Дескать, Германия понесла огромные потери, и необходимость заткнуть дыры в рядах ее армии пушечным мясом является единственным объяснением тому, почему лишь теперь, в 1943 г., а не еще в 1941 г., было начато формирование «армии из русских». Стало быть, то, чего немцы «не смогли добиться собственными силами, они хотят достичь путем обмана», используя при этом Власова в качестве своего орудия. Тем временем, как добавлялось, хотя Власов и прикрывается «высокопарными» фразами о «новой России», чтобы его обман «выглядел не так грубо», ничто не может скрыть того, что РОА является «подручным войском немецко-фашистских разбойников», «бандитской армией». В то время как РОА тем самым заведомо отказывалось в праве на существование, ее военнослужащие низводились до роли наемников, проливающих кровь своих русских братьев и отцов «за самого лютого и ненавистного врага русского народа […] людоеда Гитлера». «День и ночь льются звуки изо всех фашистских дыр и без конца лают собачьи морды всевозможных Власовых, Октанов и Каминских», – в заключение еще раз напоминалось солдатам РОА, но «Советская Родина уже давно отторгла от себя этих негодяев, они нашли себе подходящее место в фашистском балагане. Там на службу принимается каждая дрянь, если только она, не заикаясь, тявкает по желанию фашизма». Советская пропаганда умела психологически ловко разжечь тревогу о будущей участи, которая вследствие изменившейся военной ситуации уже присутствовала у многих добровольцев в скрытом виде. Так, ставился вопрос, чего же они сами могут ожидать после уверенно предсказанного поражения Германии. Всем, кто из «подлости или трусости» замедлит отказаться от службы немцам или, что в пропагандистских клише означало то же самое, Власову, без колебаний предрекалась «позорная смерть». Им не будет «пощады», не будет «сострадания»: «Собакам – собачья смерть!» Эти угрозы, еще усиленные указанием на хорошо знакомый всем советским гражданам обычай привлечения к ответственности близких и мести членам семьи, должны были дать толчок к тому, чтобы выбрать предлагавшийся одновременно для видимости выход. Так, утверждалось, что очень хорошо известно, будто они были доведены «немецкими палачами до отчаяния» и в «большинстве своем», в «значительной части» их заставили вступить во «власовскую армию» лишь путем «угроз, насилия и обмана». Хотя, потеряв «дух и веру в победу Красной Армии», они уже совершили тем самым преступление, но, как заверялось, «Родина» их «простит» и даст им возможность «искупить» свою «вину». Что же было делать? Достаточно ли было, как не раз заверяло политуправление Северо-Западного фронта, в одиночку или группами переходить на сторону Красной Армии или партизан, чтобы уйти от «якобы неизбежного возмездия советской власти», «якобы неизбежных расстрелов»? Приказ Военного совета Северо-Западного фронта в составе командующего генерал-лейтенанта Курочкина, начальника штаба генерал-лейтенанта Ватутина и члена военного совета генерал-лейтенанта Богаткина, от 15 августа 1943 г.[60], уличал во лжи все успокоительные заверения [753]. Ведь в этом документе всем «офицерам, унтер-офицерам и простым солдатам» в «бандах так называемой «Русской освободительной армии» давалось крайне странное задание. В категорическом тоне им поручали путем вооруженного восстания взять под свой контроль всю территорию между Псковом, Дном, Нарвой, участок 200-километровой протяженностью и соответствующей глубиной от Чудского озера почти до Великих Лук. Военный совет Северо-Западного фронта требовал от них – ни много ни мало – уничтожить все немецкие гарнизоны в Пскове, Дне, Порхове, Дедовичах, Насве, Локне и других населенных пунктах, взорвать станции, мосты и прочие транспортные сооружения, тем самым прервав передвижение немецких войск и подвоз им ресурсов, к тому же убить всех местных жителей, каким-либо образом работающих на немцев или поддерживающих их, и после выполнения этого задания объединиться с партизанами для совместной борьбы. Частям РОА, которые, как считалось, уже находятся на фронте, была поставлена задача отрезать войска противника от тыловых соединений, уничтожить их оборонительные сооружения, склады, мосты, железнодорожные линии и т. д. и, предварительно вступив в контакт, прорвать линию фронта и объединиться с частями Красной Армии. То обстоятельство, что лишь тем, кто выполнит этот совершенно нереальный «приказ», было обещано «сохранение жизни» и «прощение Родины», а всем остальным – уничтожение в качестве «врагов Родины», позволяет понять, что для солдат РОА в действительности больше не было пути назад.

Советская пропаганда, которая, как свидетельствуют листовки к власовским солдатам, исходила из существования РОА как из данности, отчасти, однако, вновь пыталась создать впечатление, будто Власову никогда не удастся сформировать настоящую армию. «Власовские банды», «несколько рот», «наскоро собранная» путем насилия и обмана «кучка людей», как говорилось нередко, не могут быть названы «армией», а уж тем более «русской». Мол, они «распадутся при первом столкновении с нашими войсками». Однако за этой внешней уверенностью скрывалась глубокая озабоченность. Сам Сталин в беседе с польским послом Ромером 26–27 февраля 1943 г. в Кремле, отвечая на его упрек, что «части бывших военнопленных украинского, русского, грузинского, азербайджанского и т. д. происхождения» готовы «воевать против Красной Армии», не смог не признать в присутствии Молотова следующее: «Имеются и русские, которые сознательно служат немцам и стоят на их стороне. В семье не без урода» [754]. Уже 26 декабря 1942 г. Главное политуправление Красной Армии приказом № 001445 предупредило о появлении Освободительной армии и потребовало подготовить соответствующие контрмеры [755]. В районе действий РННА, как сообщил подполковник Бочаров генералу Власову 17 февраля 1943 г., было установлено, что ее части поначалу выдавались за «переодетые немецкие войска». К тому же давались приказы не препятствовать передвижениям этих частей, не минировать дороги, не атаковать их подвоз и вообще избегать всяких серьезных боевых действий с ними. Видимо, имелось стремление отказаться от всего, что могло бы «внести ожесточение в ряды Русской освободительной армии».

Кроме того, масштабы угрозы, надвигавшейся с Власовым, видны по рано определимым попыткам обезвредить некогда прославленного, но перешедшего на сторону противника военачальника «при всех обстоятельствах», «любыми средствами», «чего бы это ни стоило», «доставить его живым или мертвым на советскую территорию». В марте 1943 г. на него были нацелены партизанские группы Григорьева и Новожилова. В мае руководитель Ленинградского штаба партизанского движения Никитин передал по радио через оперативную группу при штабе Северо-Западного фронта срочный приказ убить Власова, чье местонахождение стало известно [756]. Лейтенант Августин, находившийся на службе Национального комитета «Свободная Германия», должен был совершить покушение на Власова в Берлине и был с этой целью сброшен на парашюте [757]. Его удалось арестовать. 24 мая 1943 г. к немецким сторожевым постам близ Ярцева явился мнимый перебежчик, советский майор Капустин [758]. Ему удалось завоевать доверие военных инстанций и добраться до Берлина, где он попытался пробиться к Власову, который, однако, отказался его принять. У генерал-майора Малышкина в ходе краткой беседы тотчас возникли подозрения. Майор Капустин, разоблаченный в особом лагере Инзельгеленде под Леценом как советский агент, дал обстоятельные признания. Выяснилось, что он должен был не только выполнить подробные разведывательные задания в отношении РОА, но и, наряду с этим, максимально тщательно подготовить операцию по ликвидации генералов Власова, Малышкина и других деятелей Освободительной армии до октября 1943 г.

Детальные инструкции Капустину позволяют увидеть, что советское руководство, вопреки всем пропагандистским заверениям, очень серьезно считалось с существованием Русского Комитета и скорым появлением Русской освободительной армии, которые, однако, в действительности были созданы только в конце 1944 г., причем в ограниченном масштабе. Летом 1943 г. подключилась и советская военная разведка. Шпионской организации «Красная капелла», которая в Москве еще считалась действующей, но в действительности уже была разгромлена, было по радио поручено разведать «сущность армии Власова, количество ее частей и общую численность, дислокацию, фамилии офицеров, вооружение, использование, способ политического воздействия на нее». Как сообщает Леопольд Треппер, Центр требовал «самой точной информации и хотел проверить информацию, которой уже располагал, чтобы узнать как можно больше деталей» [759].

Но с чем намеревались считаться в Москве? По советским понятиям, РОА должна была представлять собой сплоченную вооруженную силу, разделенную на армии, армейские корпуса, дивизии, охватывающую все рода войск. Она должна была иметь необходимый командный орган в форме главного штаба, соответствующие учебные заведения – центральное военное училище и другие офицерские школы, а также организованный резерв. Советское руководство было чрезвычайно заинтересовано, чтобы узнать при этом, когда и на каком участке фронта следует ожидать выступления РОА и будут ли русские части наступать сами по себе или вместе с немецкими войсками. Бросающийся в глаза интерес, который оно, кроме того, проявляло к пропагандистским и агитационным органам РОА, а также к разведывательной службе, позволяет судить, насколько высоко оно должно было оценивать исходящее от нее вербовочное воздействие и насколько низко, с другой стороны, – возможности противодействия.

Но советская обеспокоенность заходила еще дальше, т. к. предполагалось возникновение вооруженного движения сопротивления и в глубине СССР. Агент Капустин должен был узнать, какой отдел Русского Комитета руководит антисоветским партизанским движением в Советском Союзе, как осуществляется связь с ним, каким образом партизанское движение снабжается оружием и боеприпасами и какие конкретные методы используют «подпольные группы и антисоветские партизанские отряды». Точно так же считались и с оживлением направляемого Комитетом широкого антисоветского движения «в городах, на заводах и фабриках» глубокого тыла. Новый феномен гражданской войны поначалу, видимо, вызвал растерянность. Ведь надежду на то, что Капустину и засланному вместе с ним Ларионову, осужденному за взятку лейтенанту госбезопасности, наряду с выполнением обширных шпионских заданий удастся еще создать надежную сеть агентов из офицеров РОА и, помимо того, «террористические группы» с целью полного разложения РОА во всех важных учреждениях – как в Комитете, так и в главном штабе, а также подготовить ее переход, – это можно расценить лишь как проявление полного бессилия и беспомощности.

Чувствительная реакция советского руководства на появление Власова, на предполагаемое создание Русского Комитета и Русской освободительной армии вызывает несколько замечаний общего характера. Впервые в ходе войны Советский Союз удалось заставить перейти к обороне в политико-пропагандистском отношении. Что же было бы, спрашивается, если бы Освободительному движению действительно разрешили сорганизоваться и поставили на службу этому делу все вспомогательные технические средства? Например, посредством предложенного начальником отдела иностранных армий Востока в Генеральном штабе сухопутных войск полковником Геленом 13 июня 1943 г. продолжения «власовской пропаганды […] с повышенной интенсивностью», «в постоянной упорной форме» за счет «массового разбрасывания около 100 миллионов небольших листовок Власова и РОА» над крупными населенными центрами – Москвой, Ленинградом, Горьким, Куйбышевом, Саратовом-Энгельсом, Пензой, Воронежем, Ростовом, Астраханью, Калинином, Калугой, Тулой, Рязанью и т. д [760]. Советское правительство, как считал Гелен, в результате будет постепенно попросту вынуждено вступить в публичную дискуссию по власовскому вопросу и тем самым со своей стороны способствовать его популяризации. Уже было показано, каким надеждам на перспективы возглавляемого им движения предавался и сам Власов. Он не отдал бы себя в распоряжение идее Русской освободительной армии, заявил он 17 февраля 1943 г. на встрече в берлинском отеле «Эксельсиор», в которой участвовали генералы Жиленков, Малышкин, Благовещенский, а также полковник Риль и подполковник Бочаров из РННА, «если бы имел хоть малейшие сомнения в этом отношении». Вскоре после этого полковник Боярский зашел настолько далеко, что утверждал, будто Освободительное движение в состоянии «успешно завершить войну в России за три месяца. У нас самые обширные связи с ведущими лицами в Красной Армии и политике. Целые дивизии перебегут к нам или попадут в наши руки» [761]. Но непременной предпосылкой любого военно-политического успеха было и оставалось создание «русского национального правительства и Русской освободительной армии с полностью русским командованием», «реальное признание русского национального правительства» и «собственной национальной армии».

Нацеленные на это устремления русских сходились с таковыми их немецких сторонников в вермахте и ведомствах Рейха, которые равным образом начали ощущать позитивное воздействие «власовской акции». А именно, то, что советский военачальник открыто призвал к борьбе со сталинским режимом, привлекло в апреле – мае 1943 г. «большое внимание» не только на Восточном фронте, но и в союзном, нейтральном и враждебном зарубежье. Как подтвердил компетентный наблюдатель, бывший посол в Москве граф фон дер Шуленбург, там, похоже, «действительно» было распространено мнение, что эта акция может «при соответственно умелом продолжении с немецкой стороны вызвать решающий перелом в войне в пользу Германии» [762]. Приведем несколько примеров того, с каким интересом, например, комментировала власовскую проблему в мае 1943 г. шведская печать [763].

Уже 8 мая «Афтонбладет» во внешнеполитическом обзоре сообщила, что генерал Власов по различным поводам встречался с Гитлером. 25 и 26 мая стокгольмские газеты «с хорошей подачей и частично как основное политическое сообщение дня» распространили новость о формировании Власовской армии. «Дагспостен» и «Нюа Даглигт Аллеханда» писали 25 мая о том, что в Советском Союзе, возможно, предстоит гражданская война. «Афтонбладет» опубликовала 30 мая интервью своего берлинского корреспондента «с адъютантом генерала Власова о его программе национального возрождения русского народа». «Социал Демократен» 1 июня поместила обзор материалов газеты для военнопленных «Заря» «о биографии и политических целях Власова». Наконец, «Стокгольмс Тиднинген», в тот же день оценила «Власовскую армию» уже в 560 тысяч человек.

17 июня германский посланник в Стокгольме Томсен доложил о беседе с королем Густавом V по случаю вручения «личного письма фюрера» [764]. Шведский король, как писал Томсен, проявил большой интерес «к национальной русской организации во главе с генералом Власовым. Он был очень обрадован, когда я смог сообщить ему, что это движение за кратчайшее время приобрело большие масштабы». После формирования Власовской армии на немецкой стороне и образования Национального комитета «Свободная Германия» на советской стороне, согласно донесению посла фон Папена из Анкары, англичане явно осознали растущую угрозу «германско-русского соглашения» [765].

Руководящие офицеры Генерального штаба и армий Восточного фронта стремились теперь, наконец, настроить Гитлера на ведение политической войны на Востоке, т. е. они хотели, чтобы германско-советская война вылилась в форму антисоветской гражданской войны. В различных заявлениях [766] утверждалось, что «Власовская акция», затеянная «поначалу в качестве пропагандистского трюка», породила «целое движение», развивающееся по собственным законам, и тем временем приобрела такие масштабы, что ее уже нельзя прекратить без тяжелого ущерба для дела Германии. Любая попытка в этом направлении лишила бы немецкую военную пропаганду всякого доверия не только со стороны Советского Союза, но и всюду в мире. А русская национальная идея тогда со всей мощью обратится против самих немцев как иностранных угнетателей русского народа. По этой причине представлялось необходимым придать теперь Власовскому движению с немецкой стороны официальный характер. Ведущие деятели как Генерального штаба, так и Министерства иностранных дел настоятельно советовали поручить Власову председательство в подлинном русском комитете и назначить его своего рода генеральным инспектором восточных частей. Подлинная цель, которую преследовали все круги, находившиеся в оппозиции к восточной политике Гитлера, – признание русского правительства и формирование русской армии – при этом, правда высказывалась лишь осторожно, тем более что речь здесь шла только об участии Власова в управлении оккупированными территориями и в командовании «туземными частями». Но Гитлер, до которого различными путями доходили подобные предложения, имел достаточное чутье, чтобы наложить свое немедленное вето.

8 июня 1943 г. на совещании с шефом Верховного командования вермахта генерал-фельдмаршалом Кейтелем и начальником Генерального штаба сухопутных войск генералом Цейтцлером и 1 июля 1943 г. на специально созванном совещании командующих армиями на Востоке он строго, а позднее и «окончательно», высказался против активизации русского освободительного движения и образования русской армии [767]. Он утверждал в этой связи, будто история доказала, «что такие национальные движения в кризисные периоды всегда обращались против оккупационной власти». Однако его указание на неудачу предпринятой в 1916 г. попытки использовать польскую армию в интересах германско-австрийской военной стратегии упускало из вида существенный момент, а именно, что поляки-националисты могли ожидать исполнения своих политических надежд в ходе Первой мировой войны не от союза с «центральными державами», а лишь от такового с державами Антанты. Но во Второй мировой войне ситуация была прямо противоположной – русские националисты если и могли добиться свержения сталинского режима, то лишь в союзе с Германией. У Власова больше не было обратного пути. Да и в действительности речь здесь шла лишь о предлоге. Подлинный мотив был высказан Гитлером, когда он одновременно назвал создание русской армии «безумием», причем, как он признал, только потому, что он бы тем самым заведомо упустил свои цели войны на Востоке. Имя Власова впредь разрешалось использовать лишь исключительно в целях пропаганды и маскировки.

Сам Власов еще до этого был помещен по приказу фельдмаршала Кейтеля под домашний арест, якобы, за свои «некомпетентные бесстыдные высказывания». В случае повторения следовало, по словам Кейтеля, позаботиться о том, чтобы через Гестапо «обезвредить» его. Искусственно вызванный «паралич власовской акции» и «молчание вокруг Власовской армии» сменили большие надежды глубоким разочарованием, предсказанным как русской, так и немецкой стороной [768], и имели роковые последствия. Распространившееся теперь – хотя, быть может, только временно – уныние не обошло и приверженцев Власова, как показывает пример генерал-майора Будыхо, многолетнего командира дивизии Красной Армии, в германской 16-й армии – преемника смещенного полковника Боярского на посту «штабного офицера по обучению и обслуживанию восточных частей». Будыхо, носивший знаки различия генерал-майора РОА, по всей видимости, искал выхода из личной коллизии, когда, последовав призывам советской пропаганды, в ночь с 12 на 13 октября 1943 г. перешел со своим ординарцем к партизанам. Его неожиданное исчезновение привело в движение тщательное расследование и вызвало раздраженный обмен письмами между командующими группой армий «Север» генерал-фельдмаршалом фон Кюхлером и 16-й армией генерал-фельдмаршалом Бушем [769]. Правда, Будыхо не ушел от своей судьбы. Через взятого в плен агента, офицера-парашютиста, вскоре удалось установить, что он стал жертвой партизанского правосудия, которое принципиально лишало жизни «солдат РОА» [770]. Подводя итог, можно констатировать: один Гитлер лишил власовскую акцию 1943 года ее успеха. Следовательно, дело обстояло не так, как с триумфом сообщала советская пропаганда летом 1943 г.: мол, Власову, несмотря на все его усилия, не «удалось» создать армию – к большому сожалению генерала, его русских сотрудников и немецких сторонников, столь перспективное предприятие вообще не разрешили по-настоящему развернуть. Вердикт Гитлера создал тот политический вакуум или, иными словами, подготовил ту почву, на которой удалось утвердиться советской пропаганде. Это в сочетании с ухудшением военной ситуации объясняет явления разложения, распространившиеся во второй половине года [771], которые вызвали передислокацию большого числа добровольческих частей на западный и южный европейские театры военных действий. Ведущие деятели, например, тогдашний полковник Буняченко, вопреки распространенному в литературе мнению, недвусмысленно приветствовали эту передислокацию, даже требовали ее, т. к. надеялись вдалеке от советского воздействия сохранить и реорганизовать части на случай с уверенностью ожидавшегося санкционирования Освободительного движения. Полковник Боярский заявил уже в июне 1943 г., что события все равно заставят Германию признать русское национальное правительство. Правда, как он верно предвидел, самый благоприятный момент для этого был безвозвратно упущен.

Примечания

708. 50 лет Вооруженных Сил СССР. С. 246; История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 1. С. 465–466; Grigorenko P. Erinnerungen. S. 244. Насколько бессмысленны подобные выражения, показывает уже одно скачкообразное нарастание умышленных ранений в Красной Армии, особенно перед началом активных боевых действий. Так, их количество в мае 1942 г. было почти вдвое выше, чем в июле 1941 г. На Северо-Западном фронте наблюдалось в мае 1942 г. почти в 9 раз больше умышленных ранений, чем в январе 1942 г. Главный военный прокурор Красной Армии корпусной юрист Носов счел в результате нужным обязать военных прокуроров фронтов и отдельных армий требовать применения к виновным в умышленных ранениях по возможности без исключения смертной казни. (Приказ № 0110, 18.7.1942 (на нем. яз.). // BA-MA. H 20/290).

709. Buss Ph. The Non-Germans in the German Armed Forces P. 124.

710. Ханзен В. Служебные записки, 9.1.1943. С. 8 (на нем. яз.). // Архив автора; Родина. Газета соединения войск Русской Народной Армии, № 18, 1.10.1942; Капитан П. Каштанов, РННА – Русская народная национальная армия. // BA-MA. MSg 149/3; Дашкевич – Позднякову, 2.5.1961. // Там же; Калинин П. Участие советских воинов в партизанском движении в Белоруссии. С. 32; Саломоновский. Два отклика: Россия. 1 и 3.7.1970; Steenberg S. Wlassow. S. 61; Кромиади К. За землю, за волю. С. 51–103.

711. Ханзен В. Служебные записки, 12.12.1942. С. 1 (на нем. яз.). // Архив автора; Steenberg S. Wlassow. S. 79.

712. Ханзен В. Служебные записки, 13.12–16.12.1942, С. 3–8 (на нем. яз.). // Архив автора; Схема организации туземных формирований. Генерал восточных войск при Генеральном штабе ОКХ, № 402/43 секретно, только для командования, состояние на 5.5.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/v. 1435; Подполковник Д., Наше Начало. // BA-MA. MSg 149/48.

713. См. прим. 128; Steenberg S. Wlassow. S. 84.

714. Кап. Клименко. Формирование Гиль-Родионова и его конец. Правда о «Дружине». // BA-MA. MSg 149/3; Доморад К. Так ли должны писаться военные мемуары?

715. Кромиади К. За землю, за волю. С. 90; Малявин. Псков. // BA-MA. MSg 149/3.

716. Отчет о встрече генерал-лейтенанта Власова, генерал-лейтенанта Жиленкова, генерала Малышкина и генерала Благовещенского с полковником Рилем и подполковником Бочаровым в отеле «Эксельсиор». Берлин, 17.2.1943 (предоставлен отделом иностранных армий Востока начальнику Генерального штаба ОКХ). Акты Гелена – 6. Оккупированные области и восточная политика, № 3 (октябрь 1942 – март 1943 гг.) (на нем. яз.). // Архив автора; Псков, как один из центров РОД. С. 20. // BA-MA. MSg 149/39; «Родина». // BA-MA. MSg 149/3.

717. Калинин П. Участие советских воинов. С. 33, 35.

718. Товарищи командиры! Советская интеллигенция! в кн: Buchbender O. Das tönende Erz, S. 222; Бывший Командующий 2-й Ударной армией РККА генерал-лейтенант А.А. Власов. // Родина, № 26, 29.10.1942.

719. Обращение Русского Комитета к бойцам и командирам Красной Армии, ко всему Русскому народу и другим народам Советского Союза. // Buchbender O. Das tönende Erz, S. 226; Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 47; Китаев, Русское Освободительное Движение. С. 42–43. // BA-MA. MSg 149/8.

720. Почему я стал на путь борьбы с большевизмом? Открытое письмо генерал-лейтенанта А.А. Власова. // Заря, № 17, 3.3.1943.

721. См. прим. 9.

722. Поездка генерала Власова в район 16-й армии. Командование 16-й армии, отдел Ic, 9.5.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 58/67; Командир восточных войск особого назначения 710, Ia, № 105/43 секретно – генералу восточных войск при Генеральном штабе ОКХ, 15.5.1943 (на нем. яз.). // Там же; Генерал А.А. Власов в батальоне «Волга». // BA-MA. MSg 149/48; Псков, как один из центров РОД. С. 16. // BA-MA. MSg 149/39; С. В. Власов во Пскове. // Голос Народа, № 31 (81), 2.8.1952.

723. Поездка А.А. Власова в северо-западные районы оккупированной части СССР. // BA-MA. MSg 149/48; Михайлов. Приезжает Власов, 15.1.1948. // BA-MA. MSg 149/3; Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 66; Gehlen R. Der Dienst. S. 110. Подобно Власову, генерал-майор Малышкин в своей речи в Париже сказал: «Германскому верховному командованию не удалось убедить русских, что немецкая армия воюет только против большевизма, но не против русского народа… Россия никогда не была страной рабов, она никогда не была колонией и никогда ею не будет» (см. ниже, прим. 726).

724. Ко всем военнослужащим Красной Армии. Командование Русской Освободительной Армии. Листовка № 689/IV.43 (на нем. яз.). // BA. R 6/38; Бойцы, Командиры и Политработники Красной Армии! Командование Русской Освободительной Армии. Листовка № 691/IV.43. // Там же; Что тебе известно о смоленском обращении «Русского Комитета»? Добровольцы Русской Освободительной Армии. Листовка № 692/IV.43. // Там же; Открытое письмо добровольцев Русской Освободительной Армии красноармейцам и советским офицерам. Листовка № 751/VI.43 (на нем. яз.). // Там же; Иллюстрированный Боевой Путь, № 5, май 1943; Новый Путь, № 10 (30), 1943.

725. Генерал восточных войск при Генеральном штабе ОКХ, организационный отдел II, № 5000/43 секретно, 29.4.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. 44065/5; Условия пополнения группы армий. Командование группы армий «А», Ia, № …/43 секретно, 14.5.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. 65993/4.

726. Речь генерала Малышкина в Париже 24 июля 1943 г. (в выдержках). // BA-MA. MSg 149/52; Жеребков Ю. «Русские дни» в Париже. // Там же.

727. См. прим. 60. Речь русского полковника Боярского перед добровольцами восточного батальона (на нем. яз.).

728. Hitlers Lagebesprechungen. S. 268; Хевель – имперскому министру иностранных дел, 9.6.1943 (на нем. яз.). // ADAP. Serie E. Bd. VI. № 92. S. 157. (Для уточнения см.: Hitlers Lagebesprechungen. S. 263). О глубоком воздействии пропаганды, которая велась от имени Власова, на население оккупированных территорий, на военнослужащих восточных частей и на военнопленных см. записку Генерального штаба сухопутных войск: Состояние и развитие военной пропаганды на Востоке с осени 1942 г. (Власовская акция) (на нем. яз.). // ADAP. Serie E. Bd. VI. № 85. S. 145; см. также: Herwarth H. Zwischen Hitler und Stalin. S. 332.

729. Попель Н. Танки повернули на запад. С. 110.

730. Чуйков В. Гвардейцы Сталинграда идут на запад. С. 71–72.

731. Дружинин. Первая листовка А. Власова. // BA-MA. MSg 149/8; Buchbender O. Das tönende Erz. S. 243, 331.

732. Беседа с военнопленным генерал-лейтенантом Масановым 22.7.1943. Записка советника посольства Хильгера, 22.7.1943 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Handakten Etzdorf, Bd. 24.

733. Иванов. О листовках Власова. // BA-MA. MSg 149/3.

734. Германский генерал в Хельсинки, отдел Ic, № 1731/43 секретно – в отдел иностранных армий Востока Генерального штаба ОКХ, 28.7.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/v. 2727.

735. Александров. Торговцы Родиной. // Ленинградский Партизан, 5.4.1943. // BA-MA. RH 2/v. 2727; Кокотов. Лжерусский Комитет. // «За Советскую Родину», 29.4.1943. // Там же; Павлов. Иудушка Власов. // Там же, 5.5.1943. // Там же; Советские фронтовые газеты об акции Власова (обзор прессы), 10.6.1943 (на нем. яз.). // Там же.

736. Главное Политическое Управление Красной Армии. Смерть презренному предателю Власову, подлому шпиону и агенту людоеда Гитлера. // За Правое Дело, № 76, 4.7.1943. // Там же; Советская пропаганда об акции Власова (обзор прессы), 18.7.1943 (на нем. яз.). // Там же.

737. Hoffmann J. Die Sowjetunion bis zum Vorabend des deutschen Angriffs. S. 50.

738. Ders., Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion. S. 725.

739. Там же. S. 750.

740. Полковник Боярский – генералу Власову, июль 1943 г. Акты Гелена – 6. Оккупированные области и восточная политика, № 2 (июнь 1943 – февраль 1944 гг.) (на нем. яз.). // Архив автора.

741. Беседа фюрера с генерал-фельдмаршалом Кейтелем и генералом Цейтцлером 8 июня 1943 г. // Hitlers Lagebesprechungen. S. 256, 260, 264.

742. Докладная записка капитана Доша, 2.2.1943. // BA-MA. RH 2/v. 2728; Схема организации туземных формирований. Генерал восточных войск при Генеральном штабе ОКХ, № 402/43 секретно, только для командования, состояние на 5.5.1943 (на нем. яз.). // BA-MA RH 2/v. 1435. Согласно докладу шефа полиции порядка Далюге, общая численность подчиненных рейхсфюреру СС охранных частей возросла в 1942 г. с 33 000 до 300 000 человек, см.: Krausnick H. Wilhelm H.H. Die Truppe des Weltanschauungskrieges. S. 170.

743. Смиренный Алексий, Митрополит Ленинградский. Архипастырское послание к пастырям и пастве в городах и селах областей, пока еще занятых вражескими войсками, 12(25).4.1943. // BA-MA. RH 2/v. 2727.

744. Кромиади К. За землю, за волю. С. 133–134.

745. Слово Митрополита Анастасия (Радиозапись). // Воля Народа, № 3 (4), 22.11.1944; Из архипастырских посланий. Митрополит Анастасий. // Там же, № 3 (16), 7.1.1945; Кромиади К. К истории Освободительного Движения. // BA-MA. MSg 149/8; Кружин, Хроника КОНРа, 19.11.1944. // BA-MA. MSg 149/27.

746. Экзарх Митрополит Сергий, начальник канцелярии И. Гримм. Религиозное окормление власовских войск (на нем. яз.). // BA. NS 30/152.

747. Председатель Собора Епископов Белоруссии, Митрополит Пантелеимон – Комитету Освобождения Народов России. // Воля Народа, № 3 (16), 7.1.1945.

748. Хмыров (Долгорукий). Страшное злодеяние (в газете «Голос Родины»). // BA-MA. MSg 149/56.

749. Кромиади К. За землю, за волю. С. 100; Фрёлих С. Рукопись. С. 11 (на нем. яз.). // Архив автора; Умер кап. И.Д. Гримм. // BA-MA MSg 149/48.

750. Отвечай, изменник Власов! Власов – агент немецких фашистов. // BA-MA. RH 2/v. 2727; Как Власов продал крестьян немцам? // Там же; Русский не будет братоубийцей! // Там же; Смерть фашистскому наймиту Власову! // Там же; Политическое Управление Северо-Западного Фронта. Кто такой Власов? // Там же.

751. Сергунин И. До этого мы занимались разложенческой работой в РОА. С. 351.

752. Кого обманывает изменник-генерал Власов (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/v. 2727; К солдатам так называемой «Русской освободительной армии» и полицаям (на нем. яз.). // Там же; К вам наше слово, солдаты Власова! // Там же; Политуправление Северо-Западного фронта. Русские, украинцы, все бывшие красноармейцы, находящиеся в фашистском плену и завербованные на службу в немецкую армию! // Там же; Наступает решающий час! На чьей стороне стоишь ты? (на нем. яз.). // Там же; Военный совет Северо-Западного фронта. Ко всем бывшим военнопленным, русским, украинцам, белоруссам и другим гражданам, завербованным на службу в германскую армию, 15.8.1943. // Там же.

753. На Северо-Западном фронте. С. 5.

754. Выдержки из стенограммы разговора посла Ромера со Сталиным и Молотовым, 26/27.2.1943 (на англ. яз.). // Documents on Polish-Soviet Relations. Vol. 1. № 295. P. 490.

755. См.: «Родина». // BA-MA. MSg 149/3.

756. Задачи партизанским отрядам против генерала Власова. Показания от 27.4.1943 перебежчика-партизана Петрова. Управление внешней разведки и контрразведки, подразделение «Валли» III, № D 4704/43 секретно (B/Ausw 196), 20.6.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/v. 2727; Задачи советской агентуре против Власова, II бюро пропаганды, 31.5.1943 (здесь – переговоры по радио № 18 и № 22 руководителя оперативной группы при штабе Северо-Западного фронта) (на нем. яз.). // Там же; См. также: Оборона Ленинграда. С. 778.

757. Frieser K.H. Krieg hinter Stacheldraht. S. 92.

758. Итоги допросов шпиона Семена Николаевича Капустина. Отдел иностранных армий Востока (III), перевод, № 23/43, 22.7.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/v. 2727; Допрос шпиона Капустина, среди заданий которого было создание террористических групп с целью убийства генерала Власова. Записка советника посольства Хильгера, 27.7.1943 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Handakten Etzdorf. Bd. 24. Власов, как сообщает Кромиади (За землю, за волю. С. 130), выступал за помилование Капустина.

759. Trepper L. Die Wahrheit. S. 218.

760. Пропагандистское наступление на Власова. Докладная записка, Ia (prop), 13.6.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/v. 2727.

761. См. прим. 60; Отчет об инспекционной поездке (на нем. яз.). // Там же; Заметки о высказываниях русского полковника Боярского о политической ситуации и перспективах, услышанных мною в частных беседах. Зондерфюрер Тройгут (на нем. яз.). // BA-MA RH 58/67; Настроения в русских добровольческих батальонах (мои личные впечатления) (на нем. яз.). // Там же.

762. Состояние и развитие военной пропаганды на Востоке с осени 1942 г. (Власовская акция) (на нем. яз.). // ADAP. Serie E. Bd. VI. № 85. S. 145.

763. Шведская пресса о создании Русской освободительной армии генерала Власова. Германская миссия в Стокгольме, № P 1369, 2.6.1943 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. VAA RKUkraine. Bd. 4; См. также: Сообщение германской миссии в Хельсинки, № 1261, 10.6.1943 (на нем. яз.). // Там же.

764. Томсен – в Министерство иностранных дел, 17.6.1943 (на нем. яз.). // ADAP. Serie E. Bd. VI. № 100. S. 182.

765. Папен – в Министерство иностранных дел, 12.8.1943 (на нем. яз.). // Там же. № 222. S. 391.

766. См. прим. 762; Власовская акция. Записка советника посольства Хильгера, 29.6.1943 (на нем. яз.). // ADAP. Serie E. Bd. VI. № 122. S. 212; См. также: Hitlers Lagebesprechungen. S. 254, 256, 260, 268.

767. См. прим. 741 и 938.

768. «Короче говоря, я еще раз прошу Вас предпринять решающие шаги в Берлине, иначе все пойдет к черту». Полковник Боярский – генералу Власову. См. прим. 740; Командующий тыловым районом 580, Ia, № 2840/43 секретно – командованию 2-й армии, 6.8.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 20-2/636.

769. Личное дело генерал-майора Будыхо (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 III/251; Генерал-фельдмаршал фон Кюхлер – генерал-фельдмаршалу Бушу, 15.10.1943 (на нем. яз.). // Там же; Буш – Кюхлеру, 18.10.1943, 25.10.1943 (на нем. яз.). // Там же; Командир восточных войск особого назначения 710, полковник фон Хеннинг. Отчет, 19.10.1943 (на нем. яз.). // Там же.

770. Сергунин И. Указ соч. С. 355.

771. Для примера упомянем: Командование 2-й армии, Ia, № 2749/43 секретно – командиру восточных войск особого назначения 720, 9.8.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 20-2/636; Командование группы армий «Центр», Ia, № 9058/43 секретно – командованию 2-й армии, 19.8.1943 (на нем. яз.). // Там же; Генерал-фельдмаршал Кейтель, № 1050/ 43 секретно – командованию группы армий «Север», 26.9.1943 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 19 III/251.

14. Власов как советская проблема

Во время войны советскому руководству не пришлось всерьез полемизировать с Русским освободительным движением. Пропагандистские контрмеры можно было ограничить тактическими рамками, а после завершения первой фазы Власовского движения поздней осенью 1943 г., в конечном счете, прекратить. К моменту, когда в ноябре 1944 г. появился Комитет освобождения народов России и Русская освободительная армия, в Красной Армии было распространено утверждение, что «Власовская армия взята в плен, а сам Власов застрелился» [772]. Однако то, что советская сторона не была затронута феноменом Власова сильнее, было вызвано не ее морально-политическим превосходством и не малой силой воздействия освободительных идей, а исключительно тем обстоятельством, что Гитлер пресек их развитие. Пропаганду положений Пражского манифеста, саму по себе запланированную после образования КОНР и создания Вооруженных сил КОНР в 1944 г. в больших масштабах, за несколько месяцев до конца войны уже не удалось осуществить, так что советское руководство было окончательно избавлено от затруднительной задачи – еще раз публично и детально коснуться власовского вопроса. Лишь во внутренней сфере тот, очевидно, по-прежнему играл большую роль. Оттого и понятно, что глава советской контрольной комиссии при ОКВ генерал-майор Трусков 20 мая 1945 г. во Фленсбурге настоятельно потребовал немедленной и широкой информации о советских солдатах (генералы и старшие штабные офицеры – поименно), взятых в плен с начала войны, а также детальной справки о Русской освободительной армии и о добровольческих частях под немецким командованием (см. прим. 772). Однако, когда партийный орган «Правда» 1 августа 1946 г. опубликовал сообщение Военной коллегии Верховного суда СССР, считалось, что внешне можно подвести черту. Как тогда стало известно, А.А. Власов, В.Ф. Малышкин, Г.Н. Жиленков, Ф.И. Трухин, Д.Е. Закутный, И.А. Благовещенский, М.А. Меандров, В.И. Мальцев, С.К. Буняченко, Г.А. Зверев, В.Д. Корбуков и Н.С. Шатов по обвинению «в измене Родине и в том, что они, будучи агентами германской разведки, проводили активную шпионско-диверсионную и террористическую деятельность против Советского Союза», были приговорены к смерти и казнены. Из перечисленных Власов был еще известен широкой общественности. Но кто были другие? Почему о нем и об осужденных вместе с ним не было сказано больше ничего, даже намеками, как это все же было сделано в отношении группы казачьих генералов в аналогичном по форме сообщении Военной коллегии Верховного Суда СССР в «Правде» от 17 января 1947 г [774]?. «Предводители вооруженных белогвардейских воинских формирований периода Гражданской войны», говорилось здесь, а именно атаман П.Н. Краснов, генерал-лейтенант Белой армии и командир «Дикой дивизии» А.Г. Шкуро, генерал-майор Белой армии князь Султан-Гирей Клыч, генерал-майоры Белой армии С.Н. Краснов и Т.И. Доманов (последний, репрессированный советский гражданин, в армии периода Гражданской войны в действительности был лишь младшим офицером) и, наконец, генерал-лейтенант германской армии фон Панвиц приговорены к смерти, т. к. они «со сформированными ими белогвардейскими подразделениями вели вооруженную борьбу против Советского Союза и направленную против него шпионскую, диверсионную и террористическую деятельность».

Причину того, почему эта группа казачьих генералов была представлена советской общественности иначе, чем группа генералов РОА, нетрудно понять. Ведь в политическом отношении старые казачьи генералы и с ними генерал-лейтенант фон Панвиц, с советской точки зрения, давно уже не представляли опасности. Поэтому то, что они и во время Второй мировой войны вели «вооруженную борьбу» против советской власти, можно было признать без опасений, их воинские звания не нужно было замалчивать [775]. Иначе обстояло дело с группой лиц вокруг генерала Власова, состоявшей из бывших высокопоставленных советских офицеров, что проясняет уже взгляд на их звания и должности в Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Так, Малышкин был генерал-майором и начальником штаба 19-й армии, Жиленков – высокопоставленным функционером в московском партийном аппарате и членом военного совета 32-й армии в звании армейского комиссара [776], Трухин – профессором Академии Генерального штаба и затем начальником оперативного отдела штаба Прибалтийского особого военного округа (Северо-Западного фронта) в звании генерал-майора, Закутный – профессором Академии Генерального штаба, а в последнее время командиром 21-го стрелкового корпуса в звании генерал-майора, Благовещенский – генерал-майором и командиром бригады, Меандров – полковником и начальником оперативного отдела 6-й армии, Мальцев – полковником и командующим ВВС Сибирского военного округа, Буняченко – полковником и командиром 389-й стрелковой дивизии, Зверев – командиром дивизии и военным комендантом города Харькова в звании полковника, Корбуков и Шатов – также штабными офицерами Красной Армии. Тем самым они, вместе взятые, представляли собой репрезентативный срез советского офицерского корпуса. «Власов был ее [советской власти] плотью и кровью, – писал генерал-майор Хольмстон-Смысловский, – и точно такими же были прибившиеся к нему генералы, офицеры и солдаты» [777]. Как можно было публично признать, что, наряду с «изменником Власовым», представленным в качестве прискорбного единичного явления, во время «Великой Отечественной войны» выступили против советской власти и образовали, очевидно, далеко идущий военный заговор и другие советские генералы и полковники, назначенные на свои командные посты партией и правительством? Уже простой намек должен был явиться поводом для неприятных подозрений – поэтому мучительный вопрос оставили в покое [778]. Так, даже имя Власова сегодня тщетно искать в Советской Военной Энциклопедии. Сообщение в «Правде» от 1 августа 1946 г. было задумано в известной мере как последнее слово в этом деле – тем временем, как вскоре выяснилось, исторические факты невозможно было аннулировать путем замалчивания. Власовское движение продолжало оказывать политическое влияние, не в последнюю очередь – в рядах Красной Армии.

Генерал-майор Григоренко дает в своих воспоминаниях представление о том, как трудно, должно быть, было для многих постичь, что «знаменитый генерал» Власов, «не какой-нибудь выскочка, а офицер с блестящей карьерой», с помощью немцев создал Русскую освободительную армию [779]. «Почему же? – спрашивал он себя. – У меня не укладывалось в голове, что этот человек мог быть изменником!.. Измена Власова была моментом, который я бы никогда не переварил!» Позже он узнал, что генерал-майор Трухин, его преподаватель «тактики крупных войсковых соединений» в Академии Генерального штаба, наряду с комдивом Иссерсоном – единственный «незаурядный» профессор в Академии, стал начальником штаба РОА, а его заместителем (в действительности – начальником оперативного отдела) был полковник Нерянин, офицер чисто пролетарского происхождения, соученик по Академии Генштаба, которого начальник Генерального штаба Красной Армии, Маршал Советского Союза Шапошников, когда-то назвал «одним из самых наших блестящих армейских офицеров». «Это совершенно шокировало меня, – признался Григоренко, т. к. у него не было сомнений, что Нерянин примкнул к Власовскому движению по «честным мотивам», – в отношении Нерянина ничто не убедило бы меня в обратном». То, что Власов и другие были осуждены на секретном процессе «за закрытыми дверями», «подняло мое беспокойство до точки кипения», признавался Григоренко: «Что-то тут в деле должно быть не то, подсказывало мое сознание». Ему и его товарищам еще долго пришлось дожидаться ответа.

После того как власовская проблема, не считая случайных упоминаний в литературе о партизанах, долгое время обходилась молчанием, в середине 50-х годов наметился перелом. 17 сентября 1955 г. Президиум Верховного Совета объявил амнистию всем советским гражданам, которые в 1941–1945 гг. сдались в плен или добровольно пошли на службу в вооруженные силы на германской стороне. [780] В связи с этим советский пропагандистский аппарат стал разворачивать среди бывших советских граждан, ускользнувших за границу, используя при этом прежде всего отдельных возвращенцев, интенсивную разъяснительную кампанию [781], в ходе которой пришлось считаться и со всеобщей осведомленностью эмигрантов о Власовской армии. Весомую роль в начавшейся тогда акции играл учрежденный в Восточном Берлине «Комитет за возвращение на Родину», впоследствии – «Советский Комитет по культурным связям с соотечественниками за рубежом», возглавляемый находившимся в немецком плену генерал-майором Михайловым, [782] но, по мнению эмиграции, управляемый КГБ. То, что во внутрисоветской литературе еще почти не упоминалось, в сообщениях, направленных вовне, например, в печатном органе комитета «За возвращение на Родину», позднее – «Голос Родины», или в радиопередачах признавалось уже как нечто само собою разумеющееся, хотя и в полемично-искаженной форме: существование «враждебной нашей стране военной организации вроде бесславной РОА или национальных батальонов». Но тем временем слухи вокруг Власова и «власовцев» распространились и в самом Советском Союзе, причем вскоре в таких масштабах, что для предупреждения каких-либо кривотолков и политически вредных тенденций здесь, наконец, были вынуждены отказаться от прежнего метода замалчивания и вступить в своего рода идейную полемику. Собственно, толчком к этому послужил сам по себе доброжелательный рассказ «В родных местах», опубликованный Ворониным в 1959 г. в ленинградском литературном журнале «Нева» [783]. Два ветерана войны, из которых один, перед тем как перейти к партизанам, некоторое время служил в РОА, точнее сказать – в восточных частях под немецким командованием, встречаются в своей родной деревне. Герой рассказа узнает о прошлом своего бывшего друга, но не доносит о нем властям, хотя и осуждает его образ действий, т. к. видит, что того мучит совесть. Этот вывод, в осторожной форме сделанный и в других публикациях, – что «великодушный советский народ» простил этих людей и осуждает их уже только морально – вызвал настоящую бурю возмущения. Специальное заседание партийной организации Ленинградского отделения Союза писателей осудило рассказ, а заодно и автора с максимально возможной суровостью – как «вредный». Против редколлегии журнала «Нева», к которой принадлежал и Воронин, было начато расследование. Недовольство было вызвано «попыткой Воронина открыто и во всеуслышание проповедовать лживый принцип христианской любви к ближнему», «попыткой напустить сентиментальной слюны вокруг “выжившего власовца”», «пролить слезу над несчастной судьбой власовцев». Здесь пришлось вмешаться. Писателям нужно было дать ясные представления, необходимо было втолковать, как следует относиться к проблеме «власовщины».

Для того чтобы ознакомить советских писателей с директивами Коммунистической партии, была как всегда использована «Литературная газета». Смирнов, главный редактор этого центрального литературного органа, изложил официальную партийную программу 27 октября 1959 г. в статье под заголовком «Именем солдат [784]». Его определение еще полностью отвечало изначальному клише: «власовцы» – это «солдаты так называемой «Русской освободительной армии» (РОА), банд, сформированных генералом-предателем Власовым из изменников родины», «выродки, без чести и совести, моральные отбросы общества». А затем – неожиданное вынужденное признание. «Но мы знаем, – заявляет Смирнов, – что «власовцы» в своем подавляющем большинстве были непримиримыми врагами нашего строя, нашего государства», т. е. что они, иными словами, являлись политическими противниками. Совершенно новый тон, позволяющий понять, по каким причинам от советских писателей требовали непримиримости. В первый раз было признано, что в случае с Власовым дело прежде всего в политической проблеме. «Идеологической диверсии» надо было противостоять, и по поводу того, в какой форме это должно было делаться, не оставлялось сомнений. Лейтмотивом директивной статьи Смирнова явился эпизод из 1944 г., когда капитан Красной Армии, недолго думая, приказал расстрелять нескольких пленных военнослужащих «РОА» при всеобщем одобрении красноармейцев. «Возмездие народа было справедливым», – так характеризуется это убийство военнопленных. Статья Смирнова заканчивается заверением, что «наш народ», т. е. Коммунистическая партия Советского Союза, «никогда и никому не простит одного» – а именно «измены родине», которую якобы совершил Власов. От имени «миллионов бывших фронтовиков» советских писателей призывали не проявлять идейно-литературной мягкотелости и разоблачать каждого из оставшихся «власовцев».

Для придания полемике большей убедительности, было решено впрячь в работу имевшихся в Советском Союзе бывших сторонников Власовского движения и использовать их специфические познания в тщательно отредактированном виде. Одним из них был Брунст, представитель НТС, который даже после войны вел в СССР антисоветскую подпольную работу вплоть до своего ареста органами госбезопасности [785]. В своем длинном повествовании Брунст в 1961 г. разоблачил прежние попытки НТС приобрести политическое влияние на РОА через таких своих видных членов, как генерал-майор Трухин и подполковник Тензоров. То, что он так сильно впутал в дело НТС, имело достаточные основания, ведь одновременно нужно было политически скомпрометировать эту организацию, игравшую активную роль в эмиграции на Западе. Брунст, который в критические дни мая 1945 г. находился в свите Тензорова в Богемии и, таким образом в непосредственной близости от Власова, стремится показать, сколь невыносимо было для него уже тогда «откровенно бесстыдное и презренное бегство» генерала и его людей от «наступающих советских армий». Под заголовком «Путь к правде» в «Известиях» от 2 сентября 1962 г. [786] высказался о Власове и других деятелях Освободительного движения (странным образом – в заметно более умеренном тоне) другой носитель информации, добровольно возвратившийся в 1955 г. в СССР бывший член украинской национальной организации «Просвите» и позднее КОНР профессор Василакий. Но обращение к теме, выглядевшее объективно (неважно, по каким причинам), не допускалось. Генерал-лейтенанту Фоминых пришлось снова наводить порядок, и он в «Известиях» от 7 октября 1962 г. рассказал об обстоятельствах пленения Власова («Как был пойман предатель Власов») таким тоном, который в меру своего отхода от правды позволил выпятить якобы имевшиеся негативные черты характера генерала.

В стремлении выступать перед читающей публикой с убедительными аргументами особого внимания заслуживает 1-я часть исторического романа А. Н. Васильева «В час дня, Ваше превосходительство», напечанная в сентябрьском номере литературного журнала «Москва» за 1967 г. [787] Впервые публикация о «власовщине» для пущей убедительности прямо ссылалась на документальную основу. Она базировалась на воспоминаниях Мартынова, якобы советского агента в штабе Власова, который, выдавая себя также за «уполномоченного КОНР в Курляндии», еще в 1965 г. опубликовал в «Голосе Родины» интересную в психологическом отношении статью «Правда о власовцах» [788]. Наряду с необузданными оскорблениями по адресу Власова, которого Мартынов сравнил с простой «шарманкой» немцев, их «марионеткой-автоматом» и даже обвинил в методичной помощи Гитлеру при реализации плана «истребления населения» России, в этой статье все же проступали и внешние контуры Освободительного движения. Для идеологического прояснения власовской проблемы документальный роман А. Н. Васильева имел теперь еще большее значение. Это вытекает и из того, что Кривицкий особо подчеркнул его историческую достоверность перед советскими читателями в еще одной статье «Литературной газеты» («Отголоски прошлого» [789]), процитировав в этой связи ленинские слова: «Смешно не знать военную историю». Однако достоверность Васильева выглядит сомнительной с самого начала, т. к. «подполковника Павла Никандрова» – псевдоним Мартынова – в штабе Власова вообще не было, а обращение «Ваше превосходительство» в РОА не использовалось. Полковник Поздняков, подвергнувший роман А. Н. Васильева основательному анализу вследствие грубых и непростительных ошибок мнимого авторитетного лица, также приходит к выводу, что достоверность автора может существовать лишь в искаженном восприятии КГБ.

Но не столько более или менее сомнительная документальная основа книги «В час дня, Ваше превосходительство» привлекает к себе подлинное внимание наблюдателя, сколько то обстоятельство, что советские писатели, как компетентные «инженеры человеческих душ», отныне начали рассматривать Власовское движение в его историческом контексте. Поначалу советские публикации, продолжая грубую линию военной пропаганды, выдавали Власова и «власовцев» за лишенных идей и убеждений трусов, эгоистов, негодяев и фашистских наймитов – более никого не удовлетворявший метод. Если это были лишь трусы и эгоисты, то как же, спрашивается, случилось, что они всюду сражались «яростно и отчаянно, буквально до последнего патрона»? Это вынужден был признать в 1959 г. даже Смирнов, а также, например, генерал-майор Теремов, советский командир дивизии, в своих появившихся в 1965 г. воспоминаниях «Пылающие берега» [790]. На отчаянную храбрость власовцев затем очень убедительно обратил внимание и Солженицын [791]. В этих условиях не удивительно, что прежние трусы и эгоисты враз стали у А. Н. Васильева контрреволюционерами, идейными противниками коммунизма. Точно так же не скрывалось, что Власов имел своего рода политическую программу, смесь «эсеро-меньшевистских» идей. Правда, когда теперь Власовское движение объяснялось как явление гражданской войны и помещалось в контекст классовой борьбы и контрреволюции, возникала определенная дилемма, т. к. приходилось умалчивать, что мнимые контрреволюционеры и классовые враги происходили из собственных рядов.

У генералов РОА Трухина, Благовещенского, Боярского, которые имели дворянское происхождение и точно так же, как генералы Малышкин, Севастьянов, Богданов и Меандров, являлись офицерами царской армии, еще можно было обнаружить социальные корни классового врага – при условии замалчивания их позднейших высоких званий в Красной Армии. Но как быть с офицерами РОА чисто пролетарского происхождения – с генерал-майорами Буняченко, Зверевым, Шаповаловым и Мальцевым, поднявшимися в Красной Армии с низов, а тем более с бывшими политработниками – полковыми комиссарами Шатовым и Спиридоновым, корпусным комиссаром Зыковым и многими другими представителями рабоче-крестьянского государства, которые даже играли политическую роль в большевистском партийном аппарате, как бывший московский партийный секретарь и армейский комиссар Жиленков? Тщетно искать данных о их жизни, т. к. фикцию монолитного единства советского общества нельзя было задевать никоим образом [792].

Особый интерес представляет образ генерала Власова, сына крестьянина и воспитанника духовной семинарии, который, чтобы сохранить избранную линию, недолго думая, выдается А. Н. Васильевым за отпрыска помещика и фабриканта. Подлинное положение Власова в Красной Армии действительно можно восстановить по советской литературе, особенно мемуарной, лишь с трудом. Например, генерал Калягин в своих воспоминаниях «По незнакомым дорогам» хотя и упоминает вскользь о деятельности Власова в Китае в 1938 г., но умалчивает о его влиятельной должности начальника штаба советского военного советника комдива Черепанова [793]. В 1940 г. рупор Красной Армии «Красная Звезда» очень хвалебно распространялась об успехах Власова в подготовке 99-й дивизии. «Командиру передовой дивизии» была посвящена обширная статья Огина [794]. 3 октября 1940 г. статья с портретом под названием «Новые методы боевой учебы» представила комдива Власова прямо-таки как образец для всей Красной Армии. А 9 декабря 1940 г. еще в одной статье откровенно говорится: «99-я дивизия завоевала первое место в Красной Армии. Генерала Власова осыпают комплиментами» [795]. «Помню, – пишет генерал-майор Григоренко, – как в 1940 г. не проходило и дня, когда бы армейская газета «Красная Звезда» не была полна похвалы по адресу 99-й пехотной дивизии, которой командовал Власов. И это были не выдумки или преувеличения журналистов. Ведь офицеры буквально массами стремились к Власову, чтобы своими глазами увидеть, как он это делал, и поучиться у него. И все, даже самые крупные пехотные специалисты, поражались результатам, которых он достигал. Эти «чудеса», о которых мне сообщали некоторые офицеры, были, конечно, итогом многолетней систематической работы» [796]. Наконец, 23 февраля 1941 г. советская общественность узнала из «Известий», что Президиум Верховного Совета наградил генерал-майора А.А. Власова орденом Ленина [797]. Но в послевоенный период больше не упоминается о когда-то столь прославленном специалисте по боевой подготовке войск.

Какие методы при этом использовались, показывает Стрижков, который в своей появившейся в 1969 г. истории дивизии «Герои Перемышля» попросту заменяет имя некогда превосходного, выдающегося командира дивизии именем совершенно неизвестного полковника Дементьева [798]. Генерал Власов не называется в военно-исторических публикациях ни в связи с контрнаступлением 4-го механизированного корпуса в трудных условиях под Бердичевым в июле 1941 г., ни в связи со стойкой обороной «города-героя» Киева 37-й армией, которой он командовал, в сентябре 1941 г., ни в связи с выигрышем пространства 20-й армией во время контрнаступления под Москвой в январе 1942 г. [799] Дезинформация заходит настолько далеко, что в опубликованном в 1967 г. «Перечне командного состава фронтов, армий и корпусов, участвовавших в битве под Москвой» в качестве командующего 20-й армией представлен заместитель Власова, генерал-майор Лизюков, точно так же, как вместо тоже «обезличенного» генерал-майора Малышкина начальником штаба 19-й армии значится полковник Маслов [800]. Но, видимо, для составителя осталось секретом, что к Власовскому движению присоединился и член Военного совета 32-й армии армейский комиссар Жиленков, и начальник штаба этой армии полковник Бушманов, ведь он не стесняется открыто упомянуть их имена в должностном списке.

Однако метод замалчивания больших заслуг Власова как военачальника в том, что касается битвы под Москвой, не оправдал себя. Как пишет генерал-майор Григоренко, его «слава» еще больше возросла, «когда он во главе 20-й армии отвоевал Солнечногорск, город в Московской области». Не кто иной, как ведущий пропагандист и писатель Эренбург давно уже неразрывно связал в литературе имя генерала с боями за столицу. Еще 11 марта 1942 г., после завершения советского контрнаступления, Эренбург в «Красной Звезде» живо описал фронтовую поездку к командующему 20-й армией на Волоколамский участок [801]. «Солдаты, – можно было прочитать в его статье, – с любовью и доверием смотрят на своего командира: имя Власова связано с наступлением от Красной Поляны до Лудиной Горы… Генерал ростом метр девяносто и говорит на хорошем суворовском языке». Эренбург посвящает встрече и долгой ночной беседе с Власовым также несколько страниц в своих опубликованных в 1963 г. воспоминаниях «Люди, годы, жизнь» [802], которые, несмотря на свою тенденциозность, в некоторых отношениях весьма содержательны. Ведь он еще раз повторяет здесь, хотя и другим тоном, то, что уже написал о Власове в 1942 г., – создавшееся у него впечатление «интересного человека, честолюбивого и смелого». Так, он вновь передает мнения солдат о своем генерале: «простой», «храбрый», «старшину ранило, так он укутал его своей шинелью», «мастер ругаться». То, что такой выдающийся воин позднее выступил против советской власти, могло, естественно, иметь только личные, но не, к примеру, политические мотивы. Эренбург поясняет, что Власов – не Брут и не князь Курбский, а всего лишь исполненный честолюбия человек, убеждений он не имел. А за болтовней об «освобождении России от большевиков» также скрывалось только желание стать «главнокомандующим или военным министром» хотя бы в изуродованной Гитлером России. Но советский читатель все же узнает, что Власов сумел навербовать из военнопленных и сформировать «несколько дивизий». Хотя Эренбург и стремится отрицать всякую его политическую значимость, еще подчеркивая это взятым с потолка утверждением, что даже прежние сторонники Власова на Западе давно забыли о нем, его оценка военно-командных качеств генерала все же примечательно позитивна. В этом отношении Эренбург занимает особую позицию, поскольку советская литература, как правило, использовала любой трюк, чтобы представить Власова в невыгодном свете и оспорить его военные заслуги.

Этого пытались достичь в первую очередь тем, что на него возлагалась главная ответственность за провал наступления с целью деблокирования Ленинграда в первой половине 1942 г. Чтобы подкрепить уничтожающий вердикт авторитетом своего имени, слово взяли высокопоставленные военные: Маршал Советского Союза Мерецков, в свое время – командующий Волховским фронтом и как таковой непосредственный начальник Власова, и Маршал Советского Союза Василевский, в свое время – уполномоченный Ставки на Волховском участке, оба, кстати, когда-то занимавшие пост начальника Генерального штаба Красной Армии. «Кто не слышал о власовцах, этих изменниках Родины и презренных наймитах наших врагов», – спрашивает Мерецков [803] (в своей первой части, во всяком случае, примечательное признание). Правда, то, что два советских маршала имели сообщить о своем бывшем товарище-генерале, в целом настолько мало соответствовало действительности, что представляется целесообразным опровергнуть их утверждения, бросив ретроспективный взгляд на подлинный ход событий. Власов, гласил уже тезис из «Истории Великой Отечественной войны», оказался изменником Родины и своей трусостью, а также бездействием в существенной мере обусловил неудачный исход операции под Любанью и тем самым гибель возглавляемой им 2-й ударной армии, главной ударной силы Волховского фронта [804]. При этом даже из мемуаров Мерецкова «На службе народу» [805] и Василевского «Дело всей жизни» [806] видно, что наступательное движение Волховского фронта давно уже прекратилось, когда генерал-лейтенант Власов в марте 1942 г. был назначен командующим 2-й ударной армией. Растущее сопротивление немцев, теперь, в свою очередь, переходивших к контратакам, к этому моменту уже сделало деблокирование Ленинграда иллюзорным. И генерал-армии Мерецков был вынужден 24 апреля 1942 г. указать Ставке на «совершенно изнуренное» состояние 2-й ударной армии, которая теперь сама находилась под угрозой окружения и более не была способна ни к наступательным, ни к оборонительным боям, и предложить немедленно отвести части, во избежание катастрофы. Однако Ставка Верховного Главнокомандования, все еще убежденная в достижимости крупной победы под Ленинградом, не только не согласилась с этим предложением, но, напротив, приказала продолжить решительное наступление на Любань. Лишь недели спустя, 21 мая 1942 г., когда уже было слишком поздно, был дан приказ на прекращение боевых действий и на отход войск, а 8 июня Ставка уже хотела только спасения частей из завершенного к тому времени окружения, даже если при этом будет потеряно вооружение. Причина неизбежной теперь катастрофы, таким образом, очевидна. Ведь, как свидетельствует генерал-майор Антюфеев, командир 327-й стрелковой дивизии, которому, кстати, также пришлось защищаться от обвинения в измене, т. к. он попал в немецкий плен, изможденность солдат достигла тем временем таких масштабов, что о нормальных боевых действиях больше не приходилось и думать [807]. Не мнимая несостоятельность генерал-лейтенанта Власова, который был назначен командующим в уже гиблой ситуации и у которого к тому же были связаны руки, а неверные оперативные решения Ставки, к которой принадлежал и маршал Василевский, вызвали гибель 2-й ударной армии. И лишь небольшим частям армии удалось ускользнуть через временный узкий коридор, пробитый снаружи. Бесчисленные советские солдаты поплатились жизнью за неблагоразумие Ставки, 32 756 из них к 29 июня попали в немецкий плен. А командующий разделил участь своих солдат. Почти две недели Власову удавалось скрываться, пока его укрытие не было выдано и он 12 июля 1942 г. не попал в руки немецкого патруля, чем, кстати, снимается обвинение, что он добровольно перешел на сторону противника [808].

В Советском Союзе с конца 1960-х годов с растущим недовольством следили за столь успешными попытками зарубежной публицистики сделать из Власова «национального героя», своего рода передового борца «за идею, за освобождение русского народа». В этой связи настойчиво указывалось на книги Штрик-Штрикфельдта и Стеенберга о Власове, переведенные на несколько языков, а также на публикации «Архива Освободительного Движения Народов России» в Нью-Йорке и на издания Колумбийского университета в Вашингтоне [809]. В этой критической ситуации, когда преодоление власовской проблемы в Советском Союзе не приносило удовлетворительных результатов, появился ко всему прочему еще и «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, этот «циничный антисоветский продукт», который тотчас привлек к себе интерес мировой общественности и не остался неизвестным и в советской сфере влияния. Из-за того что Солженицын в убедительной художественной форме популяризировал тему Русского освободительного движения, хотя к моменту написания своего труда еще не обладал адекватными знаниями его политической программы и был настроен к нему весьма скептически, власовская проблема угрожала в какой-то мере выйти из-под контроля. Можно ли было, например, смириться с тем, что он обратил внимание на «необычное явление мировой истории», когда «несколько сот тысяч (в действительности – около миллиона) молодых мужчин в возрасте от 20 до 30 лет в союзе со злейшим врагом подняли оружие против своей родины» [810]?

В Солженицыне Власов неожиданно нашел мощного словесного адвоката, и теперь пришлось полемизировать еще и с этим защитником. Так, уже вышедшие в 1973 г. воспоминания маршала Василевского содержали резкие нападки на Солженицына, обвиняя его за описание гибели 2-й ударной армии в «лживых и безответственных» утверждениях, в «лжи и клевете на Советский Союз» [811]. Для начальника Института военной истории Министерства обороны СССР, члена-корреспондента Академии наук СССР, генерал-лейтенанта Жилина это послужило поводом для разнузданной полемики с Солженицыным. Жилин, выпустивший в свое время ряд работ, посвященных Кутузову и Отечественной войне 1812 г. [812], опубликовал 29 января 1974 г. в «Известиях» статью на целую страницу под названием «Как А. Солженицын воспел предательство власовцев», в которой попытался, так сказать, уничтожить ненавистного автора с позиций военной истории. [813] Речь теперь шла уже не только о самом Власове – статья Жилина должна была послужить тому, чтобы потрясти достоверность всей книги Солженицына с помощью своего описания Власова и «власовцев». Однако, чтобы убедить общественность в моральной и профессиональной неполноценности Власова и оспорить существование военно-политической организации сопротивления советской власти под его руководством, ведущий историк Советской армии использовал странные методы. Что, спрашивается, побудило его, скажем, заявлять, будто и в зарубежной литературе «давно и непреложно» утвердилась негативная оценка Власова, если даже сам маршал Василевский говорил лишь о так называемой «прогрессивной» зарубежной литературе? Почему он берется отрицать военные дарования Власова, если уже тот факт, что Ставка всякий раз назначала его на угрожаемые участки фронта – в Киеве, под Москвой и на Волхове, доказывает противоположное и сам маршал Мерецков косвенно признает «профессиональные способности» своего бывшего заместителя на посту командующего Волховским фронтом [814]? И что, наконец, дает ему основание представлять Власова как «простую марионетку Гитлера и гитлеровцев, их преданного холопа» и утверждать, будто тот, как агент немецкой разведки, не вел политическую и военную освободительную борьбу, а активно занимался шпионажем и диверсиями против Советского Союза, своей Родины? Рассуждения Жилина, готового подвергнуть Солженицына «презрению всех честных людей» уже за его изображение Власова, могут лишь, если привести их к общему знаменателю, представить в невыгодном свете самого шефа Института военной истории советских Вооруженных сил и поставить под вопрос доверие к нему как ученому.

После неудачи попыток преодолеть власовскую проблему литературными средствами в Советском Союзе возвратились к исходному пункту – 1946 году. Вновь получила слово юстиция. Через 27 лет после казни Власова и его соратников власти почувствовали себя вынужденными впервые предъявить общественности подлинные детали тайного процесса, проведенного в 1946 г., чтобы таким способом обнажить «истинное лицо предателя». Некоторые материалы о процессе против генерала Власова и других обвиняемых были представлены уже в томе «На страже социалистической законности», выпущенном генерал-лейтенантом юстиции Чистяковым в 1968 г., юбилейном издании по случаю 50-летия советских военных трибуналов, которое, однако, примечательным образом запрещалось как выдавать иностранцам, так и снимать на пленку [815]. Собственно отчет о процессе перед Военной коллегией Верховного суда СССР 30 июля 1946 г. опубликовал затем юрист Тишков под названием «Предатель перед советским судом» в февральском номере за 1973 г. издаваемого Институтом государства и права Академии наук журнала «Советское государство и право», ведущего органа этой дисциплины. Кроме того, в целях морально-политического воспитания солдат, «командирам и политработникам, пропагандистам и агитаторам» Советских Вооруженных Сил в том же году была дана в руки более популярная книга «Неотвратимое возмездие». Там же полковник юстиции Самойлов под заголовком «От белой гвардии к фашизму» распространялся о процессе против генерала Краснова и казачьих генералов. Генерал-майор юстиции Титов, бывший глава правового отдела Советской военной администрации или Советской контрольной комиссии в Германии, под заголовком «Клятвопреступники» дал одновременно общий обзор процесса против генерала Власова и других командиров РОА, который будет подвергнут критическому рассмотрению в следующей главе.

Новое выпячивание криминального, с советской точки зрения, характера Освободительного движения было задумано не в последнюю очередь в качестве ответа на историческое признание, которое тем временем получили Власов и Русское освободительное движение на Западе. То, что «бывшие власовские предводители», избежавшие преследований органов «СМЕРШ» в 1945–1946 гг., могли систематически распространять свои познания и идеи в многочисленных публикациях, например в «Новом русском слове», ведущей русской газете в США, было воспринято в Советском Союзе как политический вызов, которому теперь массированно противодействовали и по ту сторону советских границ. Уже в конце 1960-х годов была начата пропагандистская кампания, преследовавшая целью заставить окончательно умолкнуть выживших сторонников Русского освободительного движения, объединившихся в таких организациях, как СБОНР (Союз борьбы за освобождение народов России), «Комитет объединенных власовцев», в НТС и т. п. Метод, который при этом использовался, был столь же прост, как и надежен. Приспосабливаясь к влиятельной в западном зарубежье идейной позиции, перешли к тому, чтобы поносить бывших власовцев легко запоминающимся эпитетом так называемых «военных преступников» и отказывать им на этом основании во всяких политических убеждениях и в праве на якобы идейную «борьбу против большевиков». Эта новая линия на криминализацию вписывалась в ту историческую роль, на которую теперь бесцеремонно претендовал Советский Союз. Ведь тем временем здесь пришли к мысли объединить захваты и аннексии с 1939 г., распространение советской сферы влияния на страны Восточной и Центральной Европы после Второй мировой войны под девизом «освободительная миссия» и говорить об «освободительной войне» и «освободительном походе» Советского Союза. То, что с этим вскоре стали увязываться опасные комбинации, показал видный советский правовед Минасян [816]. Советский Союз, утверждал он в манере, уже выходящей за пределы рационального восприятия, выполнил от имени всего человечества «великую историческую миссию», а именно, спас народы не только Европы, но и всего мира, все человечество, его культуру и цивилизацию от верной гибели от рук фашизма и империализма. Поскольку Советский Союз понес в этой «освободительной войне» наибольшие жертвы, то – следовал вывод – ему и принадлежит главная заслуга в спасении человечества. Отсюда выводилось вполне определенное право, а именно право требовать беспощадного наказания скрывшихся «нацистских военных преступников» и – точно так же – их пособников из рядов «изменников Родины» [817], поскольку, как сообщалось попросту, их безнаказанность представляет собой «угрозу миру и безопасности народов» [818]. Кому хотелось в этих условиях замолвить за власовцев еще хоть слово? Николаев охарактеризовал подобные попытки в «Голосе Родины», в статье «Что кроется за «формулой самооправдания?», как прямо-таки неприличные [819].

Советский Союз начал доказывать, ссылаясь теперь перед западными державами на резолюции ООН от 13 февраля 1946 г. и 31 октября 1947 г., полную идентичность военных преступников и власовцев, т. е. «лиц, совершивших измену или активно сотрудничавших с врагом во время войны» [820]. Требуя отныне от других держав наказания или выдачи этих так называемых военных преступников и лиц, совершивших преступления против человечности, под каковое понятие подпадали власовцы, он и сам хотел служить хорошим примером. Это, однако, предполагало приспособление существующих в Советском Союзе правовых норм к новым политическим реалиям. Ведь всего десятилетие назад, 17 сентября 1955 г., были амнистированы советские граждане, которые во время войны «сотрудничали с оккупантами». Теперь эта «амнистия» была аннулирована – новый Указ Президиума Верховного Совета от 3 сентября 1965 г. подвергал всех советских граждан, которые во время войны «изменили интересам Родины», неограниченному уголовному преследованию [821]. Чтобы не оставить сомнений в том, что власовцы, которых нужно было заставить замолчать, попадают в категорию военных преступников и лиц, совершивших преступления против человечности, советская пропаганда теперь начала целенаправленно обвинять их в тягчайших преступлениях. Как это было задумано, показали уже в 1966 г. грубые нападки Корнийца на бывшего оперативного адъютанта Власова и начальника командного отдела армейского штаба РОА полковника Позднякова [822], высокопарно названного «хранителем власовских архивов» [823] и особенно ненавистного из-за его публицистической активности в «Новом Русском Слове». Уничтожающий эффект должны были иметь и мнимые разоблачения, опубликованные Карцовым 29 сентября 1968 г. в «Известиях» под заголовком «Портрет предателя без ретуши» о д-ре Хаите [824], бывшем офицере Туркестанского легиона и члене Туркестанского национального единого комитета, который написал после войны несколько основополагающих трудов по истории Туркестана.

В воспоминаниях генерала армии Штеменко «Генеральный штаб в годы войны» военно-политические акты сопротивления власовцев уже откровенно предстают как «преступление против всего человечества» [825]. И в созвучии с этим «Издательство по культурным связям с соотечественниками за рубежом» выпустило сборник под названием «Они среди вас», преследовавший целью вскрыть мнимую преступную деятельность «бывших немецко-фашистских пособников», «скрывающихся на Западе от справедливого возмездия». К «морально опустившимся, беспринципным негодяям», которым посвящались разоблачительные статьи, принадлежали, в частности, бывший начальник личной канцелярии Власова, полковник Кромиади, теперь шеф по кадрам американской радиостанции «Свобода» («Крокодиловы слезы Кромиади») [826], бывший адъютант Власова и командир полка в 1-й дивизии, полковник Сахаров («Бизнес Сахарова – преступления») [827], бывший начальник отделения в командном отделе армейского штаба, майор Демский (Дашкевич), который в качестве члена учредительного комитета по сооружению памятника Власову вызвал к себе особое негодование («Прислужник обер-предателя») [828], и, наконец, опять же полковник Поздняков («Без пяти минут гитлеровский генерал») [829]. В обобщающей статье Николаева в «Голосе Родины» за 1970 г. к разряду этих «преступников» был причислен и бывший капитан РОА граф Ламсдорф («Предатели и их радетели») [830]. Какие же злодеяния ставились в вину людям, подвергнутым этим нападкам? Хаит, якобы получивший в ФРГ после войны «титул доктора наук в области истории Востока за свои прежние заслуги», был, как утверждалось, убийцей тысяч мусульман. Кромиади, как «комендант гитлеровского лагеря смерти», буквально купался в крови своих жертв и лично причастен к физическому уничтожению тысяч людей. Сахаров превзошел в «зверствах и резне» даже своего отца, «белогвардейского» генерал-лейтенанта Сахарова. Демский, как гестаповский агент и командир «карательного батальона» (имеется в виду регулярный русский 605-й восточный батальон), также проливал кровь ручьем. И, наконец, Поздняков, «гестаповский полковник» и «организатор массовых убийств», едва не стал за свои заслуги в «окончательном решении расовой проблемы в Третьем рейхе» [831] гитлеровским генералом. Считалось, что нужно сильно сгустить краски, чтобы найти в демократических правовых государствах какой-то отклик.

Метод, применявшийся теперь советской пропагандой в отношении власовцев, был, в сущности, тем же, которым она когда-то пыталась сместить незапятнанных, но ненавистных из-за их официальных постов на службе Федеративной Республики Германии лиц из состава бывших добровольческих частей. К ним принадлежали федеральный министр, профессор д-р Оберлендер, на войне капитан и командир подчиненной абверу и адмиралу Канарису кавказской части особого назначения «Бергман», уволенный из вермахта как активный критик национал-социалистической восточной политики, а также посол, статс-секретарь и шеф канцелярии федерального президента Герварт фон Биттенфельд, до войны советник посольства в Москве, а затем ротмистр и адъютант, постоянно сопровождавший генерала добровольческих частей в ОКХ, генерала кавалерии Кёстринга. Полная невиновность Оберлендера была установлена судом [832], а что касается Герварта фон Биттенфельда, которого называли «нотариусом Власовской армии» и который когда-то принадлежал к самому узкому кругу участников сопротивления вокруг полковника графа Штауффенберга, то он уже потому не имел никакой возможности совершать «кровавые преступления на оккупированных территориях», что был исключительно адъютантом старого генерала, между прочим – уважаемого за рубежом, и выполнял лишь функции советника [833]. Поэтому и не стоит пытаться доказывать несостоятельность обвинений, брошенных в адрес власовцев, исходя из реально занимаемых ими постов или на основе прочих документов. Правда, Хаит, со своей стороны, направил «Известиям» резко ироничный ответ под названием «Искусство клеветы из Москвы» [834]. Следует решительно подчеркнуть лишь один момент. В 1930 г. Черчилль писал, что большевистские «диктаторы» только до 1924 г. «убили следующих лиц: 28 епископов, 1219 священников, 6000 профессоров и учителей, 9000 докторов, 12 950 землевладельцев, 54 000 офицеров, 70 000 полицейских, 193 290 рабочих, 260 000 солдат, 355 250 интеллигентов и промышленников, 815 000 крестьян». «Эти цифры, – дополняет Черчилль, – подтверждены г-ном Герншоу из Королевского колледжа в Лондоне в его блестящем введении к «Обзору социализма». Они, естественно, не учитывают огромных человеческих потерь русского населения в результате гибели от голода». «Ни один азиатский завоеватель, никакой Тамерлан и Чингисхан», писал Черчилль, не может потягаться «в отношении уничтожения жизней мужчин и женщин» с Лениным, которого он сравнил также с «чумной бациллой» [835]. А что касается Сталина, то, согласно осторожным подсчетам, в его эпоху 1930–1950 гг. были уничтожены по политико-идеологическим мотивам не менее 20 миллионов человек [836]. И именно сторонники данного режима оперировали теперь в отношении тех, кто восстал против этого режима, аргументом о мнимых зверствах. Тем временем, сколь бы грубыми ни были брошенные против власовцев обвинения, с учетом менталитета и неинформированности демократических стран, советский лексикон был подобран удачно. И хотя понадобилось некоторое время, кампания все же не осталась безрезультатной.

В 1979 г. администрация президента США Картера, в ответ на советские инсинуации, начала принимать юридические меры против американских граждан, происходивших с территории Советского Союза и иммигрировавших в США в послевоенный период [837]. Советское правительство с готовностью предоставило обвинительный материал из КГБ. На этом основании Министерство юстиции до 1980 г., по меньшей мере в 260 случаях открыло предварительное следствие по поводу возможного участия в военных преступлениях [838]. Не намеревались ли теперь и США через 35 лет после окончания войны инсценировать процессы против «нацистских военных преступников»? В самом общем плане следует отметить, что новая политика правительства США встречала понимание вовсе не всюду. Внутри Министерства юстиции якобы имела место даже своего рода «революция», т. е. явные проявления недовольства [839]. Да и слишком уж странно было представить, что власти США теперь сотрудничают с КГБ, чтобы расследовать дела, основанные на «преследовании какого-либо лица из-за его расы, религии, национального происхождения или политических взглядов». Но, в отличие от СССР (и, кстати, от Западной Германии), в США не шла речь о вынесении уголовных наказаний. «Эти дела носят гражданский, а не уголовный характер», – писал директор Райан из Управления специальных расследований [840]. На процессах в Верховном суде решался лишь вопрос о том, не следует ли лишить обвиняемых гражданства США за возможный обман иммиграционных служб. Кроме того, Министерство юстиции усиленно стремилось прояснить закулисные исторические обстоятельства [841].

Так, посольство США просило Министерство иностранных дел в Бонне 28 марта 1980 г. в вербальной ноте № 126 об изготовлении и предоставлении копий большого количества актов, документов и рукописей, приведенных автором в перечне источников и документов к своей книге «Die Ostlegionen». Еще одна вербальная нота посольства США № 31 от 17 марта 1983 г. просила предоставить и копии определенных документов из перечня в его книге «Deutsche und Kalmyken». Эти официальные шаги правительства США [842] следует расценивать прежде всего как указание на то, что Управление специальных расследований принялось за дело довольно основательно. Правда, эти ноты, в особенности вербальная нота № 31, одновременно вызывали определенные сомнения по поводу того, не приобретет ли КГБ почти с неизбежностью влияния на мышление и деятельность этого спецподразделения Министерства юстиции. А именно, из указанной вербальной ноты видно, что американская юстиция отныне перешла к тому, чтобы начать дознание также в отношении военнослужащих добровольческих частей и РОА по поводу якобы совершенных военных преступлений. Какие методы при этом использовались, показывает дело бывшего капитана германского вермахта и командира дивизиона в составе Калмыцкого кавалерийского корпуса Болдырева, одного из немногих калмыцких офицеров, избежавших преследований и выдачи, которому советская пропаганда зловеще угрожала еще в 1963 г., после того как в Советском Союзе снова было разрешено говорить о калмыках. В вербальной ноте № 31 против Болдырева выдвигается подозрение в участии «в начале 1943 г. в бесчинствах в городе Элиста». Такое обвинение в «официальном прошении о правовой помощи» может служить примером того, в какой мере удавалось злоупотреблять американскими властями в прозрачных политических целях. Ведь город Элиста, где Болдырев, калмыцкий офицер германского вермахта, якобы участвовал в бесчинствах «в начале 1943 г.», уже во второй половине дня 31 декабря 1942 г. был оставлен немецкими частями и занят советскими войсками. Немецкий арьергард находился ранним утром 1 января 1943 г. в 50 км к юго-западу от города. Бесчинства в Элисте «в начале 1943 г.» действительно наблюдались. Но при этом имела место «кровавая баня», устроенная Советами «среди калмыков после нового захвата», о которой смог сообщить автору 14 сентября 1971 г. генерал танковых войск в отставке граф фон Шверин, бывший уполномоченный федерального канцлера д-ра Аденауэра по вопросам безопасности.

Оставалось только надеяться, что американские следственные органы в состоянии отличить, во-первых, советские преступления от немецких и, во-вторых, военно-политические акции сопротивления участников Русского освободительного движения – от возможных злодеяний, в которые было впутано германскими органами безопасности незначительное меньшинство эмигрантов, находившихся у них на службе во время войны. Иначе власти США, как бы продолжая противоречившую международному праву политику выдачи, оказывались в роли простых исполнительных пособников Советского Союза в деле подавления и устранения политических противников режима. Советское руководство, которое, как стало ясно, тщетно пыталось преодолеть власовскую проблему идейными методами, могло бы – в обход, с помощью юстиции – достичь при этом пропагандистского успеха, который не следует недооценивать. Ведь оно смогло бы продемонстрировать, что карающая рука советской власти простирается достаточно далеко, чтобы привлечь к ответу и обезвредить пожилого противника, теперь почти старца, через четыре десятилетия даже в далекой, свободной Америке.

Если в заключение еще раз представить себе отдельные стадии полемики с Власовым в Советском Союзе, то особенно бросается в глаза одно: то, что эта полемика сплошь велась неправдоподобными аргументами, противоречащими доказуемым историческим фактам. Напрашивается вопрос: как же должно обстоять дело, если приходится прибегать к подобным методам?

Примечания

772. Управление фронтовой разведки на Востоке I, № 30396/44 – в отдел иностранных армий Востока Генерального штаба ОКХ, 16.1.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RH 2/v. 2623. См. также беседу с генерал-майором Детлефсеном у генерал-майора Трускова (советская контрольная комиссия). Заместитель начальника штаба вермахта, 20.5.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. OKW/15.

773. Сообщение Военной Коллегии Верховного Суда СССР. // Известия, № 181 (9097), 2.8.1946; Газетная вырезка Позднякова. // BA-MA. MSg 149/48.

774. Правда, 17.1.1947.

775. Статья о Краснове в кн. Советская Военная Энциклопедия. Т. 4. С. 424–425, и о Шкуро – Там же. Т. 8. С. 521–522.

776. Коршунов В., Хабаров Б. Организация и осуществление управления войсками в армейских оборонительных операциях. // Военно-исторический журнал, 1977. № 8. С. 22; Казанцев А. Генерал Жиленков. // BA-MA. MSg 149/52; Генерал Жиленков Г.Н. // Там же.

777. См. прим. 5.

778. Поздняков В. Генерал-майор Федор Иванович Трухин. С. 255. О том, что и в западных странах, особенно во Франции, власовскую проблему пытались по возможности замолчать, см.: Souvarine B. Stalin. S. 621, 624.

779. Grigorenko P. Erinnerungen. S. 170.

780. Указ Президиума Верховного Совета СССР об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Председатель К. Ворошилов, cекретарь Н. Пегов, Москва, Кремль, 17.9.1955. // BA-MA. MSg 149/12.

781. См., например: За Возвращение на Родину, № 12, октябрь 1955, № 44, сентябрь 1956, № 65, ноябрь 1956. // BA-MA. MSg 149/12; Письмо председателя Комитета Н. Михайлова, № 70/56/3/, 17.1.1956. // Там же; Радиостанция «За Возвращение на Родину», 5.1.1957, 14 часов. // Там же; Обращение Комитета «За Возвращение на Родину». // Там же.

782. Амнистия…

783. Гимн ненависти: Наше Общее Дело, № 23. // BA-MA. MSg 149/12; Шум вокруг рассказа Сергея Воронина о власовце. // Новое Русское Слово, 13.11.1959; Поздняков В. Почему? Власовцы в Советском Союзе. // Там же, 16.2.1967.

784. Смирнов С. Именем солдата. // Литературная Газета, № 132, 27.10.1959. О роли литературного функционера С.С. Смирнова в клеветнической кампании против лауреата Нобелевской премии Бориса Пастернака в 1958 г. см.: Heller M., Nekrich A. Geschichte der Sowjetunion. Bd. 2. S. 270.

785. Дело Брунста. // Посев, № 50 (813), 10.12.1961.

786. Василакий. Путь к правде. // Известия, № 209, 2.9.1962; С. Н. Любопытная перекличка. // Новое Русское Слово, 19.10.1962.

787. Васильев А. Н. В час дня, Ваше превосходительство. // Москва, 1967. № 9; Поздняков В. Новое задание […] (О Власовцах в советской литературе). // Новое Русское Слово, 30.11.1967; Он же. Чекистская «достоверность». // Там же, 14.2.1970.

788. Мартынов. Правда о Власовцах. // Голос Родины, № 89 (938), ноябрь 1965.

789. Кривицкий А. Отголоски прошлого. // Литературная Газета, 1970, № 1.

790. Теремов А. Пылающие берега. С. 273.

791. Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 252.

792. Жилин П. Проблемы военной истории. С. 291, 289, 325.

793. Калягин А. По незнакомым дорогам. С. 270–271.

794. Огин П. Командир Передовой Дивизии. // Правда, 1940, № 237; То же. // Русское Освободительное Движение. Комитет Освобождения Народов России. С. 3–9.

795. Новые методы боевой учебы. // Красная Звезда, 3.10.1940; Генерал Власов – по новым советским материалам. // Новое Русское Слово, 6.7.1970.

796. Grigorenko P. Erinnerungen. S. 172.

797. Награждение начальствующего и рядового состава Красной Армии. // Известия, 23.2.1941. О биографии Власова см.: Андрей Андреевич Власов (Краткая биография), 1944. // BA-MA. MSg 149/1; А.Р. Кто такой генерал Власов? 19.5.1948. // Там же; Памяти Вождей Освободительного движения. 2 августа 1946 г. – 2 августа 1949 г. Сборник статей. // Там же; Шатов М. Материалы и документы.

798. Стрижков И. Герои Перемышля. С. 18–19.

799. История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 2. С. 42; Баграмян П. Героическая оборона. // Военно-исторический журнал, 1963. № 10. С. 64.

800. Московская битва в цифрах. // Военно-исторический журнал, 1967. № 1. С. 99–100.

801. Эренбург И. Перед весной. // Красная Звезда, 11.3.1942; Ehrenburg I. Waiting for Spring. P. 262; DerS. March Winds. P. 264.

802. Эренбург И. Люди, Годы, Жизнь. С. 89; Самарин, Эренбург о Власове. // Новое Русское Слово, 3.5.1963.

803. Мерецков К. На службе народу. С. 275.

804. История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 2. С. 470. Против утверждения советской историографии, что гибель 2-й ударной армии была вызвана якобы предательством или недостатками Власова как командующего, решительно выступил уже Солсбери: Salisbury H. 900 Tage. S. 516, 522, который представил этот вопрос «в мрачном свете сомнительной советской внутренней политики». См. также неделовую критику Солсбери: Щелоков А. Комаров Н. Оборона Ленинграда в ложном свете мистера Солсбери. // Военно-исторический журнал, 1970. № 6. С. 85–91.

805. Мерецков К. На волховских рубежах. // Военно-исторический журнал, 1965. № 1. С. 55; Он же. Оборона Ленинграда. С. 188; Он же. На службе народу. С. 282.

806. Василевский А. Дело всей жизни. С. 184.

807. Генерал-майор Иван Михайлович Антюфеев. Враги просчитались. // BA-MA. MSg 149/12.

808. KTB/OKW. Bd II/1. S. 77, 29.6.1942, S. 460.

809. Тишков А. Предатель перед советским судом. С. 89.

810. Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 259.

811. Василевский А. Дело всей жизни. С. 186.

812. Жилин П. Контрнаступление Кутузова. М., 1950; Он же. Разгром турецкой армии в 1811 году. М., 1952; Он же. Контрнаступление русской армии в 1812 году. М., 1953; Он же. Гибель наполеоновской армии. М., 1974.

813. Жилин П. Как А. Солженицын воспел предательство власовцев. // Известия, № 24, 29.1.1974.

814. Мерецков К. На службе народу. С. 297.

815. Чистяков Н. На страже социалистической законности; Цветков А. Полвека на страже социалистической законности; Государственная Библиотека СССР имени В.И. Ленина (Н.Г. Самохина), № М 108, 10.12.1980. // Архив автора.

816. Минасян Н. Международные преступления Третьего рейха. С. 371.

817. Михайлов В. Возмездие. С. 349.

818. Минасян Н. Международные преступления Третьего рейха. С. 376.

819. Николаев С. Что кроется за «формулой самооправдания». // Голос Родины, № 8, январь 1970.

820. Минасян Н. Международные преступления Третьего рейха. С. 382.

821. Там же. С. 379.

822. Корниец Г. Его профессия – провокатор. // Голос Родины, декабрь 1966.

823. Ценное собрание материалов полковника Позднякова о Русском освободительном движении при посредничестве автора передано в Федеральный архив – Военный архив во Фрайбурге.

824. Карцов В. Портрет предателя без ретуши. // Известия, 29.9.1968.

825. Штеменко С. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 2. С. 447.

826. Зорин С. Крокодиловы слезы Кромиади. // Они среди ваС. С. 9–11.

827. Ков В. Бизнес Сахарова – преступления. // Там же. С. 12.

828. В.С. Прислужник обер-предателя. // Там же. С. 14–16.

829. Корниец Г. Без пяти минут гитлеровский генерал. // Там же. С. 17.

830. Николаев С. Предатели и их радетели. // Голос Родины, июнь 1970.

831. В действительности полковник Поздняков и в период своей деятельности в Риге защищал права своих соотечественников, см.: Поручик Балтинш – полковнику Позднякову, представителю Русской Освободительной Армии в городе Риге. // BA-MA. MSg 149/26.

832. Старший прокурор земельного суда в Бонне. Прекращение производства по делу от 30.3.1961 (на нем. яз.). // Архив автора; Raschhofer G. Der Fall Oberländer; Переписка автора с профессором Оберлендером в 1968–1979 гг.; Беседы 13/14.9.1969, 8/9.7.1970, 18.12.1970, 24.1.1971, 23.10.1976.

833. Der Diplomat Hans v. Herwarth; Herwarth H. Zwischen Hitler und Stalin. S. 241–261, 262–277, 286–304, 305–331, 332–344; Переписка автора с Гансом фон Гервартом в 1970–1982 гг.; Беседы 11/12/13.5.1977, 10/11.6.1980.

834. Московское искусство лжи. Ответ газете «Известия» д-ра Баймирзы Хаита (на нем. яз.). // Архив автора. К этому разряду принадлежит и дело бывшего командира дивизиона в Калмыцком кавалерийском корпусе Лукьянова, который после Второй мировой войны получил бельгийское гражданство, в 1968 г. по легальной туристической визе въехал в СССР и там был арестован. Лукьянов 15 лет содержался в советских психиатрических клиниках, затем был объявлен вменяемым и на грандиозном процессе перед военным трибуналом Северо-Кавказского военного округа летом 1983 г. приговорен к смертной казни – расстрелу. В заявлении официального информационного агентства ТАСС от 16 августа 1983 г. в качестве основания для осуждения названы мнимые военные преступления. В действительности же смертный приговор был вынесен на основе ст. 64, п. «а» Уголовного кодекса РСФСР 1978 г. исключительно за политические преступления (измена родине). Этот приговор явно противоречит изданному главой государства Ворошиловым Указу Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 г. об «амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Он привлек большое внимание бельгийской и западной печати. Европейский парламент в Страсбурге выразил своим решением протест против вынесенного в Элисте смертного приговора и, как и 260 депутатов бельгийского парламента, потребовал немедленного освобождения Лукьянова. Автор по поручению из Бельгии составил экспертное заключение о политическом процессе в Элисте (см. ниже). – Лукьянов был расстрелян в середине мая 1984 г.

835. Churchill W. Nach dem Kriege. S. 157, 261, 265.

836. Conquest R. The Great Terror. P. 525; Hoffmann J. Die Sowjetunion bis zum Vorabend des deutschen Angriffs. S. 51.

837. Передача функций ведения особых судебных процессов в службе иммиграции и натурализации Министерства юстиции в уголовный отдел Министерства юстиции. Главный прокурор Бенджамин Р. Чивилетти, распоряжение № 851-79, 4.9.1979 (на англ. яз.). // Архив автора.

838. Краткое описание особых судебных процессов. Управление специальных расследований Министерства юстиции, 24.12.1981 (на англ. яз.). // Архив автора.

839. Басс – автору, 7.12.1980. О диссертации Басса (Buss Ph. The Non-Germans in the German Armed Forces) автору сообщил заместитель начальника Управления специальных расследований Артур Синай в письме от 22.1.1980.

840. Начальник Управления специальных расследований Аллан А. Райан-мл. – автору, 10.2.1982; см. также прим. 837.

841. Автор этих строк 17 сентября 1979 г. имел во Фрайбурге возможность подробно изложить представителю Управления специальных расследований Министерства юстиции Д. Спенсеру, рассудительному историку, проблему добровольческих частей и Русской освободительной армии со своей позиции, а также передать ему некоторые документы о методах советской пропаганды в этом вопросе. Запись беседы находится в архиве автора.

842. Вербальная нота посольства США № 126 от 28 марта 1980 г. (на англ. яз.). // Архив автора; Вербальная нота посольства США № 31 от 17 января 1983 г. (на нем. яз.). // Там же. Автор не передал документы, находившиеся в его распоряжении.

15. Историческое место Освободительного движения

Советское руководство после некоторых колебаний окончательно перешло к тому, чтобы рассматривать власовскую проблему исключительно как дело, относящееся к юстиции. Поэтому понятно, что и советскую общественность можно было проинформировать в 1973 г. о Русском освободительном движении только в стиле уголовной хроники. Два хроникера, Тишков и Титов, стремились в этом аспекте рассеять всякие сомнения в законности процесса против генерала Власова и одиннадцати других обвиняемых перед Военной коллегией Верховного суда СССР в 1946 г. Каждый пункт обвинения, каждый эпизод «преступной деятельности обвиняемых», утверждали они, были в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР «исследованы со скрупулезной точностью» и подкреплены «показаниями свидетелей и другими доказательными материалами». Одно предварительное следствие продолжалось 16 месяцев, были допрошены 28 основных свидетелей, были учтены показания 83 других лиц, и даже была проведена графологическая экспертиза для установления подлинности подписей. Доказательный материал охватил 3 объемистых тома [843]. Похоже, стало быть, на безупречный процесс, вот только напрашивается вопрос: почему о его конкретных деталях становится известно только спустя 27 лет? И если обстоятельства дела были столь однозначны, почему же тогда его слушание проходило на тайном процессе, даже не в тех скромных рамках подконтрольной гласности и информации, как это все же еще имело место на аналогичном в некоторых отношениях процессе против генерал-фельдмаршала фон Вицлебена перед Народным судом Великогерманского Рейха 7–8 августа 1944 г.? Почему даже сегодня еще приходится гадать о том, председательствовал ли на суде пользующийся дурной славой по показательным процессам 1930-х годов тогдашний генерал-полковник юстиции Ульрих [844], кто были члены суда и кто адвокаты, если они вообще существовали, и что они имели сказать? Как смог сообщить в своих воспоминаниях генерал-майор Григоренко, первоначально, видимо, имелось намерение организовать открытый суд в стиле показательных процессов. Однако власовцы «расстроили эти планы» органов госбезопасности [845]. Ведь ни Власова, ни генерал-майора Трухина и «большую часть из них» не удалось ни по-хорошему, ни по-плохому склонить к даче требовавшегося от них признания в измене Родине. «Все они заявили, – сообщает Григоренко, – что боролись только против сталинского террористического режима; они хотели освободить Россию от этого режима и потому являются не изменниками, а патриотами». На угрозу ужаснейших пыток Власов и – почти теми же словами – Трухин ответили следующее: «Я знаю, что вы собираетесь сделать с нами. Это ужасно. Но самое ужасное – оклеветать самого себя. Я не изменник и никогда в этом не признаюсь. Я ненавижу Сталина. Я считаю его тираном и скажу это и на процессе. Меня пугают пытки, но мы вынесем их не напрасно. Придет время, когда народ почтит нашу память». Стойкое поведение Власова и остальных командиров РОА, подтвержденное и с другой стороны [846], может служить объяснением секретности и бросающейся в глаза спешности процесса перед Военной коллегией Верховного суда СССР, который начался за закрытыми дверями 30 июля 1946 г. и завершился уже 1 августа смертными приговорами всем двенадцати обвиняемым. В тот же день генерал Власов и его соратники были повешены во внутреннем дворе Таганской тюрьмы в Москве [847].

Тишков и Титов, не нашедшие этому объяснений, во всяком случае, позволяют понять, что они преследовали публикацией подробностей процесса почти 30-летней давности глубоко политические цели [848]. Несколько раз они настойчиво подчеркивают, что «судебный процесс сорвал с лиц изменников маски «идейных борцов» и вскрыл подлинные причины и мотивы их преступлений». Чтобы окончательно убедить советскую общественность в криминальном характере власовского движения, приводятся мнимые факты, которые до сих пор неизменно и тщательно утаивались. Но вот дилемма: одновременно приходится утверждать, что Власов совершил «особо опасные государственные и военные преступления против СССР». Из хроники Тишкова и Титова можно увидеть, что в действительности припомнили Власову: активную контрреволюционную и антисоветскую деятельность через возглавляемый им КОНР и тот факт, что в целях вооруженной борьбы с советской властью была сформирована армия, которая, хотя и ненадолго, все же вступила в бой с частями Красной Армии. Власова обвиняют в криминальных деяниях, и все же Тишков и Титов распространяются лишь о его военно-политической деятельности. Эта противоречивость проясняет, насколько необходимо еще раз сопоставить советские обвинения с тем, что в действительности представляло собой Русское освободительное движение.

Первостепенное значение в этом отношении имеет вопрос о том, какие, собственно, цели преследовало Власовское движение и на каких основах должна была создаваться новая Россия. Ответ на это дается в политической программе Пражского манифеста. Показательно, что официальная версия никоим образом не касается содержания этой декларации от 14 ноября 1944 г. и довольствуется несколькими критическими сентенциями общего характера. Так, читателю внушается, что здесь налицо «отвратительный гибрид» из идеологии власовцев и эмиграции, «странная смесь», объединяющая в себе идеи «национал-социализма» с «архиреакционными лозунгами Союза Михаила Архангела» и программой НТС. Произносятся слова о «гитлеровском документе», «мерзком документе» – попросту уже потому, что он ратовал «за новую Россию без большевиков и капиталистов» [849]. На то, что вызвало особое негодование, в одном месте, по крайней мере, намекается: это – требование о восстановлении частной собственности, особенно на землю, а также требование о прекращении марксистской классовой борьбы. Правда, это были лишь некоторые детали, выхваченные без разбора из обширной программы в 14 пунктов, которая в случае своей реализации могла бы явиться прочной основой современного социального правового государства [850].

Уже один взгляд на провозглашенные в Пражском манифесте политические цели Власовского движения позволяет увидеть, почему с советской точки зрения было практически невозможно сделать их предметом публичного обсуждения. Здесь шла речь о свержении «сталинской тирании» и «большевистской системы» в качестве предпосылки для возвращения народам России прав, «завоеванных ими в народной революции 1917 года». Стало быть, как следует отсюда, имелся в виду вовсе не возврат к дореволюционным условиям царской России, а завершение дела либеральной Февральской революции. Наряду с общими формулировками, становящимися обычно составной частью подобных прокламаций, Пражский манифест содержит требования, означающие однозначное самоопределение. Так, требуется, чтобы место «режима террора и насилия», «насильственных переселений и массовых ссылок» занял порядок, «защищающий человека от произвола и не допускающий присвоения результатов его труда кем бы то ни было, в том числе и государством». С прямо-таки «классической ясностью» провозглашаются основные гражданские права [851] – как свобода религии, совести, слова, собраний, печати, так и неприкосновенность личности, жилища и «частной трудовой собственности».

Предусматривалось создание независимой судебной власти, и – в отличие, например, от того, что имело место именно в процессе против вождей Освободительного движения, – во всех случаях должен был строго соблюдаться принцип гласности судебных заседаний. В социально-экономической сфере требовалась ликвидация колхозной системы и передача всей используемой в сельском хозяйстве земли в частную собственность крестьян, а кроме того – восстановление свободы торговли и ремесел. Однако достигнутая таким образом свободная игра хозяйственных сил подлежала важному ограничению. Ведь недвусмысленно постулировался принцип «социальной справедливости», т. е. защиты всех трудящихся от всякой эксплуатации. В социальном отношении должна была поддерживаться семейная жизнь. Гарантировались равноправие женщины, установление минимальной оплаты труда в размерах, обеспечивающих достойный человека уровень жизни, право на бесплатное образование, на отдых, на обеспечение старости и медицинскую помощь для всех граждан независимо от их происхождения и прошлой деятельности. Эти положения распространялись и на представителей ликвидированной системы. Кроме того, Пражский манифест прямо гарантировал всем, кто боролся за Сталина и большевизм, защиту от актов мести и преследования независимо от того, велась ли эта борьба по убеждению или вынужденно.

Чтобы оценить всю значимость Пражского манифеста, нужно еще раз бросить сторонний взгляд на политические основы русско-немецкого сближения – именно потому, что советские авторы не устают подчеркивать, будто Власов продался «немецким фашистам», «торжественно» заверял Гитлера в своей преданности и связал со своим именем «одно из самых подлых и черных деяний в истории Великой Отечественной войны» [852]. Как же в действительности обстояло дело с отношением Власова к немцам и в особенности к национал-социализму? Вожди Освободительного движения с самого начала никогда не скрывали, что сотрудничество с Германией для них возможно только на базе абсолютного равноправия – «как равных с равными». Соответствующие высказывания за весь период Освободительного движения столь многочисленны, что можно ограничиться несколькими соответствующими примерами. Так, Власов использовал любую возможность, чтобы высказать критику в адрес германской восточной политики. Уже весной 1943 г. он на публичном собрании в Пскове перед своими соотечественниками со всей остротой заклеймил привычку многих немцев видеть в русских людей второго сорта. Как говорится в одном немецком сообщении, он «среди прочего произнес и слово «недочеловек» (Untermensch) на немецком языке, при этом констатировал в отношении своей персоны, что не чувствует себя недочеловеком, и обратился к мужчинам и женщинам с вопросом, чувствуют ли они себя недочеловеками» [853]. После всего, что произошло, Власов в речи перед военнослужащими ВВС РОА 18 февраля 1945 г. открыто возложил на Германию «часть вины» за ненависть, существующую между двумя «великими народами» [854]. Один из его ближайших сотрудников, тогда полковник, а позднее генерал-майор, Боярский, еще в июне 1943 г. без обиняков заявил своим немецким слушателям, что русские и немцы могут «стать лучшими друзьями, но и злейшими врагами». Он настоятельно предостерег немцев от «измены» принципам равноправного союза и возложил ответственность за развитие двусторонних отношений исключительно на их образ действий. Примечательно, что непреложной предпосылкой сближения являлось для него уважение национальной целостности России. «В качестве территориальной компенсации» он уже тогда принимал во внимание лишь Польшу и Прибалтику. «Украина и Белоруссия, – заявил он, – должны быть отданы национальной России» [855].

Примечательные требования, от которых русские никогда не отступали. Это выразилось и в словах, сказанных в речи начальника личной канцелярии Власова, полковника Кромиади перед восточными рабочими в Сосновце 23 декабря 1944 г.: «Мы честно протягиваем Германии свою руку, но одновременно мы требуем в качестве ответа честного отношения к нам» [856]. Заключенный в Праге союз характеризовался в сложившихся условиях как чисто утилитарный, как «военное содружество», порожденное нуждой. КОНР, говорится в Пражском манифесте прямо-таки в извинительном тоне, «приветствует помощь Германии на условиях, не затрагивающих чести и независимости нашей родины. Эта помощь является сейчас единственной реальной возможностью организовать вооруженную борьбу против сталинской клики». Генерал-майор Григоренко спрашивает в своих воспоминаниях: «Могли ли люди, подобные Нерянину, добивавшиеся свержения сталинского режима, отвергнуть такую возможность, которую им предоставили немцы?» [857] Против подозрений, связанных с союзом с Германией, ясными словами высказался уже старший лейтенант Дмитриев в своей речи на большом митинге в берлинском Доме Европы 18 ноября 1944 г. [858]: «Агенты НКВД и вся большевистская пропаганда поднимутся, чтобы нас оклеветать и представить нас безыдейными наймитами немецкой армии. Но мы спокойны […] мы не наймиты Германии и не собираемся ими становиться. Мы союзники Германии, идущие на борьбу для решения собственных национальных задач, для воплощения наших народных идей, чтобы создать свободное независимое Отечество». Внутренняя свобода русских нашла выражение и в требованиях Пражского манифеста о заключении «почетного мира с Германией», и далее – на языке, напоминающем уже о будущей эпохе, – об «установлении дружеских отношений» и с другими странами при «всемерном развитии международного сотрудничества».

То, что Пражский манифест не имел практически никакого отношения к политическим взглядам национал-социализма, проявилось в важном, с точки зрения последнего, вопросе. Рейхсфюрер СС Гиммлер, который под напором ухудшающейся военной ситуации открыл путь Освободительному движению, хотел включить в Манифест пассаж, который должен был привязать и русских к близкой для него «борьбе с еврейством» и тем самым скомпрометировать их [859]. Но именно это наглое требование было отвергнуто Власовым со всей решительностью, со ссылкой на одновременно провозглашенный принцип «равенства всех народов России», а следовательно, и представителей еврейского народа. Пражский манифест действительно свободен от антисемитских тенденций [860]. «Нойе Цюрхер Цайтунг», которая 6 декабря 1944 г. основательно осветила первый номер печатного органа КОНР «Воля Народа», отметила как примечательный факт, что уже название этой газеты связано с известной по русской революционной истории организацией «Народная Воля», из которой позже развилась крупнейшая партия России – партия прокрестьянских социалистов-революционеров. Кроме того, «Нойе Цюрхер Цайтунг» не сомневалась, что «Власов всерьез относится к своей демократической программе», и поставила вопрос о том, как «такая программа могла быть разрешена национал-социалистической Германией» [861]. «Его программа, – утверждает британский историк Конквест в отношении Власова, – показывает, что он не питал никаких симпатий к нацизму и заботился только о демократической России» [862]. И американец Шапиро подчеркивает как самое заметное явление полную независимость Власова, который был свободен от «нацистской идеологии» и являлся искренним русским патриотом [863].

Венский философ, профессор Айбль, автор «Великой хартии евразийства», сблизился с Власовым, поскольку, как ему показалось, обнаружил в Пражском манифесте целый ряд моментов, указывавших, по его мнению, на то, «что в истории человечества заметен новый подъем, основоположником которого следует считать Власова» [864].

Каким образом политические устремления Освободительного движения шли вразрез с таковыми национал-социалистического Рейха, не в последнюю очередь видно и по определенным обвинениям, выдвигавшимся против Власова уже в 1944–1945 гг. Так, власовцы были представлены Восточному министерству как бескомпромиссные поборники принципа «единой и неделимой России» [865]; иными словами, им припомнили именно то, что для любого любящего Родину человека, собственно, само собою разумеется именно выступление за неприкосновенность территории своего государства. Утверждалось, что многие из них «не являются подлинными и верными друзьями Германии» и, в сущности, «негативно настроены против всего немецкого». Руководитель организации «Винета», подчиненной Министерству пропаганды, д-р Тауберт заметил 31 декабря 1944 г., что Власовское движение не является национал-социалистическим, оно даже попросту «издевается» над «национал-социалистическим мировоззрением» и точно так же не борется против еврейства и вообще не признает еврейского вопроса [866]. То, что санкционированное им Русское освободительное движение вскоре стало развиваться по собственным законам, пришлось, в конечном счете, испытать и Гиммлеру. В тот же день, когда член Президиума КОНР, начальник Главного управления пропаганды генерал-лейтенант Жиленков находился с официальным визитом в Словакии и был принят здесь президентом Словацкой республики, монсиньором д-ром Тисо, 8 января 1945 г., Гиммлер выразил свою обеспокоенность, что Власов последует за «панславистскими идеями» и будет проводить собственную политику, особенно в отношении славянских народов Балкан [867]. Показательно, однако, что он не рискнул выступить против этого открыто. Будто в издевку, русская печать, например военный орган «За Родину», 18 января 1945 г. с помпой поместила сообщение информационного бюро КОНР о ходе официального визита генерал-лейтенанта Жиленкова и полный текст его речи в Пресбурге [Братислава. – Примеч. пер.] о целях Русского освободительного движения, которая завершалась следующими словами: «Мы считаем, что найдем в этой борьбе поддержку всех свободолюбивых народов мира, в первую очередь поддержку славянских народов» [868]. Таким образом, все признаки подтверждают то, что генерал добровольческих частей, генерал кавалерии Кёстринг, не имевший особо близких отношений с Власовым, сказал в 1946 г.: генерал Власов с его «впечатляющей личностью» не стал «преданным сателлитом», «его действия определялись только интересами своей страны» [869].

Но обвинения власовцев в измене, выдвигавшиеся советской стороной, являются не просто необоснованными с фактической точки зрения. Из уст политических наследников Ленина они воспринимаются несколько странно еще и в другом смысле. Так, по праву указывалось на то, что вождь Октябрьской революции и основатель Советского государства, который заявлял в 1917 г., что для него самого «борьба против Германии – ничто», а «открытое поражение России» – все, в свое время не стеснялся принимать, хотя и скрытно, помощь и деньги от врага своей страны [870], чтобы попасть из «проклятой Швейцарии» на арену событий – в Россию, свергнуть там демократическое Временное правительство, развалить русский фронт обороны против немцев и самому захватить власть [871]. «Мое подсознание нашептывало мне ленинские лозунги: «Война войне!» и «Да здравствует поражение!», – вспоминал и генерал-майор Григоренко. – Да, Владимир Ильич, тут уж Ваша логика сослужила мне недобрую службу! Меня так и подмывало громко сказать: сегодня мы до небес превозносим большевиков, которые, чтобы свергнуть царизм, дрались за это вплоть до поражения своей собственной страны; так почему те, что хотят устранить большевистское, коммунистическое правительство, не должны иметь такое же право?» [872] Как пишет полковник Кромиади, ленинцы уже с этой точки зрения не имеют морального права оперировать против генерала Власова понятием измены родине [873].

Если еще было возможно затушевать перед советской общественностью политические цели Освободительного движения, то советским авторам стоило несравненно больших усилий представить «антисоветские организации» КОНР и РОА как простые орудия в руках немцев. Советские хроникеры пребывали в этом отношении перед попросту неразрешимым противоречием. Ведь, с одной стороны, утверждается, что именно Гиммлер через своего уполномоченного, обергруппенфюрера Бергера, шефа кадрового управления СС, давал Власову конкретные указания о создании КОНР и РОА и контролировал их исполнение через своего постоянного представителя при генерале, оберфюрера д-ра Крёгера [874]. Влиятельная, хотя и скрытая, роль приписывается, наряду с этим, гестапо, которое, якобы, заранее проверяло и одобряло всех членов Комитета освобождения и вообще крепко держало КОНР в своих когтях и через агентов контролировало каждый его шаг. Дескать, КОНР был создан лишь благодаря общим усилиям Гиммлера и гестапо. Тишков договорился даже до того, что термин КОНР вообще, мол, был только фирменной вывеской для дезинформации внешнего мира, а во внутренней переписке «гитлеровцы» в действительности называли его «Зондеркоманда V кадрового управления СС» – в корне ложное представление о реально существовавшей структуре, которая, однако, выполняла совершенно иные функции. Ведь подразумеваемая здесь «Зондеркоманда Ост» представляла собой рабочий штаб Главного управления имперской безопасности, укомплектованный в основном симпатизировавшими Власовскому движению балтийскими немцами, который видел свою задачу прежде всего в том, чтобы поддерживать «власовскую акцию», используя так называемую «имперскую рутину», и не в последнюю очередь защищать ее от враждебных поползновений со стороны партии и гестапо [875]. Потому руководитель зондеркоманды д-р Бухардт и хотел считаться скорее выразителем русских интересов перед немцами, а не наоборот.

Во-вторых, Тишков открыто вступает в противоречие с самим собой, т. к. он одновременно вынужден признать, что «предатель» Власов с момента своего пленения в 1942 г. постоянно настаивал перед немцами на создании политического центра как необходимой предпосылки для своего участия в борьбе против большевизма [876]. Как он пишет, Власов после создания КОНР фактически перестал быть простой марионеткой немцев. Предательство отныне как бы поднялось на более высокую ступень. Германское правительство, утверждал Тишков, признало теперь Власова «вождем Русского освободительного движения», уступило КОНР определенные права, а также заключило с ним политические и военные соглашения. В этой связи как Тишков, так и Титов ссылаются на финансовое соглашение от 18 января 1945 г., которым рейх выразил свое согласие предоставить в распоряжение КОНР все денежные средства, необходимые ему для своей политической деятельности и для формирования армии, в форме кредита с обязательством его погашения [877]. Это основополагающее соглашение, которое было заключено между «Правительством Великогермании», представленным статс-секретарем Министерства иностранных дел, бароном Штеенграхтом фон Мойландом, и «Председателем Комитета освобождения народов России, генерал-лейтенантом А.А. Власовым», в торжественной обстановке и в присутствии высокопоставленных представителей: с германской стороны участвовал шеф протокола, посланник фон Дёрнберг, посланник фон Типпельскирх, советник посольства Хильгер, тайный советник Танненберг, а также статс-секретарь Министерства финансов рейха Рейнгардт, с русской стороны – уполномоченный КОНР при Министерстве иностранных дел Жеребков, начальник финансового управления КОНР профессор Андреев и его заместитель фон Шлиппе, а также начальник Главного организационного управления КОНР генерал-майор Малышкин, – означало в действительности не что иное, как международно-правовое признание Комитета освобождения Германией. Поэтому и Тишков с Титовым вынуждены говорить о «независимости» КОНР, хоть они тут же вновь характеризуют ее исключительно как чистую фикцию [878]. Точно так же из рассуждений обоих авторов вытекает, что РОА должна была иметь, по меньшей мере де-юре, статус независимой вооруженной силы. Ведь по ходу их собственной аргументации подчеркивается тот факт, что РОА – в известной степени, в качестве атрибута своей самостоятельности – располагала собственным правосудием и к тому же собственными органами безопасности и контрразведки, отделенными от «гестапо». Кроме того, Тишков придает значение констатации того факта, что Власов, как признанный вождь Русского освободительного движения, был и главнокомандующим вооруженными силами и в этом качестве – высшим судьей офицеров и солдат РОА.

Противоречивое изображение Комитета освобождения народов России в советской историографии вызывает необходимость еще раз очертить его подлинные контуры, его форму и функции. Ведь только квазиправительственный характер этого органа позволяет понять, почему германское Министерство иностранных дел (кстати, в соответствии с изначальными представлениями Гитлера) рассматривало соглашение с генералом Власовым как «внешнеполитический акт» [879]. Власовское движение, как писал д-р Бухардт, «развивалось без немцев и даже против них», «его собственный политический вес» постоянно нарастал «на основе собственной динамики», пока оно не стало представлять собой в германской сфере влияния фактически «государство в государстве» [880]. Руководящим политическим органом был Президиум КОНР под председательством Власова, к которому принадлежали: генерал-майор Трухин, генерал-лейтенант Жиленков, генерал-майор Малышкин, генерал-майор профессор Закутный, генерал-лейтенант Балабин, профессор Богатырчук, профессор Будзилович, профессор Руднев и – в качестве кандидатов – профессора Иванов и Музыченко [881]. Сам Комитет освобождения в составе 50 членов и 12 кандидатов [882] играл практически роль генеральной ассамблеи, тем более что к нему присоединялись и национальные органы отдельных народов России – если они признавали Власова. Конкретно это были: Русский национальный совет, Украинский национальный совет (рада), Белорусский национальный совет (рада), Национальный совет народов Кавказа, Национальный совет народов Туркестана (Туркистан мили малахати), Главное управление казачьих войск и Калмыцкий национальный комитет. Из состава этих национальных органов членами КОНР стали, в частности, Майковский, Гречко, Комар, Демченко, Жук, Хахутов, Сижажев, генерал Крейтер и Балинов, кандидатами – Медведюк и Пугачев [883].

Предпосылкой для начала собственно практической работы явилось создание нескольких высших подразделений, своего рода министерств, и еще нескольких центральных учреждений. К ним принадлежали [884]:

1) Штаб вооруженных сил КОНР во главе с генерал-майором Трухиным, который, как было детально изложено, ведал всеми вопросами, связанными с формированием, вооружением и обучением РОА. Штабу вооруженных сил было придано и Главное управление казачьих войск во главе с генерал-лейтенантом Татаркиным.

2) Главное организационное управление во главе с генерал-майором Малышкиным, которое должно было заниматься не только решением организационных проблем Освободительного движения, но и обсуждением принципиальных вопросов в связи с созданием новой России – безразлично, какого характера: политического, национального, правового, социального, экономического или культурного. Центральный секретариат возглавлял Левицкий. В соответствии с широкой постановкой задач в рамках Главного организационного управления имелись специальные отраслевые подразделения – юридический отдел во главе с профессором Ивановым, финансовое управление во главе с профессором Андреевым и научный совет во главе с профессором Москвитиновым [885].

3) Главное гражданское управление во главе с генерал-майором Закутным, в компетенцию которого входили все вопросы, связанные с условиями жизни и труда, правовым положением и социальным статусом миллионов соотечественников, находившихся по эту сторону линии фронта, восточных рабочих, беженцев и военнопленных [886]. Главному гражданскому управлению был подчинен школьный отдел, а также – по крайней мере, в материальном отношении – Союз молодежи народов России (СМНР) под руководством Дьячкова и капитана Лазарева [887]. Далее, при выполнении своих задач оно использовало медицинское управление [888], а также две родственные структуры, имевшие большое социальное значение, – Общество Красного Креста во главе с профессором Богатырчуком [889] и организацию «Народная помощь» под руководством инженера Алексеева [890].

4) Главное управление пропаганды во главе с генерал-лейтенантом Жиленковым, которое ведало распространением политических идей Освободительного движения, а также в широком смысле слова заботой о духовном благополучии русских соотечественников [891]. Непосредственным рупором движения являлось Информационное бюро (Информбюро) КОНР под руководством Ковальчука. В Главном управлении пропаганды было объединено несколько специализированных подразделений:

а) организационно-методический отдел [892],

б) отдел прессы во главе с Буркиным, обеспечивавший издание газет Освободительного движения общим тиражом 250 000 экземпляров: официального органа КОНР «Воля народа» под редакцией Жиленкова и Казанцева, военного органа КОНР «За Родину» под редакцией полковника Пятницкого и газеты ВВС «Наши крылья» [893],

в) радиоотдел во главе с Дубровским и Дудиным, при нем радиостанция, ежедневно передававшая 6 программ КОНР на русском языке [894],

г) отдел пропаганды среди военнопленных во главе с полковником Спиридоновым,

д) отдел культуры и искусства во главе с Новосильцевым [895].

Кроме того, при КОНР был создан Совет по делам вероисповеданий во главе с профессором Будзиловичем, имевший задачу заниматься делами всех церквей и вероисповеданий с целью обеспечения полной свободы религии и религиозно-нравственного воспитания в соответствии с историческими традициями народов России. Прежде всего нужно было создать возможности для отправления религиозных обрядов в войсковых частях РОА, а также в лагерях военнопленных и восточных рабочих. С этой целью 18 января 1945 г. было издано обращение к священнослужителям – не только православной церкви, но и других конфессий: поставить свою деятельность на службу «великому делу освобождения народов России от большевистского ига» [896].

Кроме того, важную, хотя и, естественно, скрытую роль в аппарате КОНР играло

5) Управление безопасности во главе с подполковником Тензоровым.

Уже один взгляд на внешнюю структуру Комитета освобождения дает представление о том, что его активность должна была проявляться в иных направлениях, чем «шпионаж, диверсии и террор», как внушают советские публикации. Так, в частности, тезис Тишкова утверждает, что Власов видел свою задачу в первую очередь в том, чтобы рекомендовать фашистам методы еще большей эксплуатации русских рабочих, находящихся в сфере германского влияния, и еще более эффективные меры повышения производительности их труда, а именно за счет урезания продовольственных рационов и предоставления худших помещений тем, которые не выполняли свои нормы [897]. Не в последнюю очередь в этом образе действий и проявлялась измена Власова интересам «советского» народа. Точно так же, как восточных рабочих, он якобы подвергал новым мучениям и военнопленных. Мол, пропагандисты РОА выдавали гестапо членов Коммунистической партии, политработников, сотрудников особых отделов и вообще всех антифашистски настроенных военнопленных. Вдобавок тяжелое положение военнопленных использовалось для того, чтобы путем обмана, угроз или применения насилия побудить их «к переходу на сторону врага». Естественно, не обходится без указания на то, что «подавляющее большинство находившихся в плену советских людей» «оставались верны своей Родине» и предпочитали скорее «принять издевательства, пытки и даже смерть», чем изменить советской власти [898].

Тишков и Титов, которые и в других случаях постоянно противоречат себе, тем самым ставят вещи с ног на голову. Ведь Советский Союз (Японию можно оставить без внимания) был единственным государством на свете, которое объявило уже само пленение своих солдат опасным преступлением. Следовательно, вообще больше не было нужды побуждать военнопленных к измене, т. к. они уже из-за факта своего пленения считались перешедшими на сторону врага и тем самым изменниками советской власти. Здесь нет необходимости и еще раз напоминать о том, как с ними обращались после войны [899]. Немногим лучше обстояло дело с восточными рабочими, которых советское правительство обвиняло в «сотрудничестве с оккупантами» и, соответственно, притесняло как «пособников фашистов», хотя их чаще всего принуждали к работе в Германии суровыми и даже жестокими методами [900]. Поучительным примером отношения к этим людям является случай в лагере восточных рабочих Краппамюле, расположенном у восточной границы Верхней Силезии, на реке Малапане [Мала-Панев. – Примеч. пер.] [901]. 20 января 1945 г. советские танки достигли района этого лагеря, населенного русскими и украинцами. О том, что произошло далее, в русской печати сообщалось следующее: «Советские танкисты, увидевшие выбегающих соотечественников, прервали свое движение. У одного из танков открылся люк. Из него показался командир. Не покидая танка, он приказал всем находящимся в лагере собраться на лагерном плацу. Когда большинство живущих в лагере, в основном девушки и женщины, а также старики и эвакуированные дети, собрались, танки внезапно открыли по ним огонь из пулеметов. Тех, кто пытался убежать, преследовали на танках и давили гусеницами. В течение немногих минут были уничтожены несколько сот человек». То, что здесь, очевидно, имел место не единичный случай, хотя и особенно вопиющий, вытекает из обсуждения положения на фронте в Ставке фюрера 27 января 1945 г. А именно, Гитлеру сообщили, что Советы, помимо пленных добровольцев, «убивают и русских рабочих, которые работали у нас. Доказательства у нас уже есть. Они их всех убивают» [902]. Из восточных рабочих, попавших в руки советских властей после войны, видимо, только меньшинству (согласно оценкам, 15–20 %) разрешили вернуться в родные места. Большинство из них было депортировано или наказано каким-то иным образом [903].

Уже принципиальная позиция советского правительства в отношении около 6–7 миллионов восточных рабочих и 1,5 миллиона военнопленных выдает лицемерие жалоб советской стороны на мнимое издевательство генерала Власова над этими людьми. А проявленное Тишковым и Титовым участие к судьбам советских граждан, находившихся в руках немцев, представляется по этой причине не просто голословным, оно и фактически ни в коей мере не оправдано, т. к. Власов в действительности с самого начала посвящал русским соотечественникам все свое внимание и заботу. КОНР как раз мог считать своей заслугой, что предпринимал все возможное, чтобы изменить участь этих людей, записанных собственным правительством во враждебные элементы, покинутых всем миром и живших чаще всего в жалких условиях. Что было конкретно предпринято в этом отношении, должно стать предметом хотя бы краткого рассмотрения.

То, что власовцы действительно считали дела восточных рабочих своими собственными, показывают уже примеры из раннего периода Освободительного движения. Так, в июне 1943 г. полковник Боярский выразил протест против того, что «три миллиона русских рабочих в Германии» вынуждены носить, как он выразился, «еврейскую звезду» (т. е. нашивку «Ост»). Мол, к союзникам так не относятся [904]. Полковник Мальцев, осмотревший в марте 1944 г. вместе с капитаном Бычковым и старшим лейтенантом Антилевским ряд лагерей восточных рабочих близ Берлина, подал немецким инстанциям жалобу на тамошние условия и своим вмешательством добился улучшений, по крайней мере в данном месте [905]. Полковник Кромиади, который вместе с начальником личной охраны Власова капитаном Каштановым и лейтенантом Мельниковым из газеты «Воля народа» провел в декабре 1944 г. несколько больших митингов в городах Верхне-Силезского промышленного района – Каттовиц, Глейвиц, Лабанд [ныне соответственно Катовице, Гливице, Лабенды, Польша. – Примеч. пер.] и Сосновец, был по этому случаю ознакомлен с отчасти ужасными условиями жизни восточных рабочих в этом регионе [906]. Снабженный доверенностями Власова и КОНР, он имел в это время уже достаточный вес, чтобы потребовать от немецких инстанций – причем с решающим успехом – немедленного и коренного устранения наблюдавшихся недостатков. Но КОНР, разумеется, не хотел, чтобы положение восточных рабочих оставалось зависимым от большей или меньшей и к тому же чисто случайной любезности каких-либо немецких инстанций. Поэтому уже вскоре после его создания были предприняты шаги, чтобы поставить их жизненные условия на основу твердых договоренностей. Соответствующие предложения Главного гражданского управления КОНР были доведены до общественности, а тем самым и до немцев в форме интервью, которое дал генерал-майор Закутный представителю газеты «Воля народа» 6 декабря 1944 г [907].

На первом месте среди русских требований стояло устранение определенных ограничений, которым, в отличие от мобилизованных рабочих из Западной Европы, подвергались в Германии лишь рабочие, происходившие из России, и которые считались поэтому явно дискриминационными. Так, теперь было потребовано уравнять права восточных рабочих с правами остальных иностранцев из «дружественных и союзных стран», предоставить им полную свободу передвижения и в свободное от работы время, включая право пользоваться общественным транспортом и такими заведениями, как рестораны и кино. Не меньшее внимание было уделено отмене нашивки «Ост», считавшейся унизительной, или ее замене национальной эмблемой. Рука об руку с этим шли устремления, нацеленные на улучшение материального положения восточных рабочих. Сюда относились: повышение продовольственных норм, улучшение снабжения одеждой и предметами обихода, особенно для детей, создание ремонтных и швейных мастерских и – не в последнюю очередь – введение справедливой семейной налоговой системы. Медицинский отдел Главного гражданского управления подготовил целую систему мер, касающихся охраны матерей и младенцев, попечения сирот, инвалидов труда, а также членов семей солдат РОА [908]. В центре особой заботы находилась и молодежь, до сих пор практически предоставленная самой себе. Было предусмотрено создание детских садов и введение для детей школьного возраста упорядоченного обучения в школах.

25 ноября 1944 г. в Троппау [ныне Опава, Чехия. – Примеч. пер.] состоялся конгресс по унификации работы среди молодежи на основе Пражского манифеста и под руководством КОНР [909]. С большим энтузиазмом и с целью заинтересовать русских юношей и девушек различных возрастов идеями Освободительного движения, а также оказать им вполне конкретную духовную и материальную помощь начал свою деятельность оргкомитет Союза молодежи народов России. К деятельности Союза предполагалось привлечь молодежь соответствующего возраста не только из лагерей восточных рабочих, но и из вооруженных сил и лагерей военнопленных. Например, намечалось создать возможности для занятий спортом, а также организовать мероприятия для обучения и досуга – посещения кино и концертов, вечеринки, лекции и экскурсии, не в последнюю очередь для того, чтобы противодействовать явлениям беспризорности среди молодежи. Еще до марта 1945 г. было предусмотрено открыть курсы для подготовки молодежных руководителей в Эйзенерце (Штирия), Вене и Карлсбаде.

Кроме того, центральным вопросом для Главного гражданского управления КОНР являлась реорганизация управления лагерей восточных рабочих, прежде всего путем привлечения к исполнению лагерных функций доверенных людей из рядов русских рабочих. За этим стояло намерение окончательно освободить восточных рабочих от произвола немецких инстанций. Было настойчиво потребовано включить полномочных представителей КОНР для защиты интересов восточных рабочих в организации Германского трудового фронта и Имперского земельного сословия, распространить институт уполномоченных КОНР и на отдельные лагеря, а также на промышленные и сельскохозяйственные предприятия [910]. На высшем уровне этим представителям должны были передаваться и функции служащих загса, и тем самым за ними должно было признаваться право документально удостоверять бракосочетания, разводы, рождение и смерть и регулировать вопросы опеки.

Чрезвычайно приниженный социальный и правовой статус русских рабочих в Германии приводил к тому, что на переднем плане усилий Главного гражданского управления находились в первую очередь вопросы общественного вспомоществования. Кроме того, удовлетворению социальных нужд посвятило себя и ассоциированное с КОНР Общество Красного Креста. Хотя Красный Крест в первую очередь занимался, естественно, попечительством о солдатах Освободительной армии, организуя в сотрудничестве с военно-санитарным отделом РОА лазареты, санитарные поезда и передвижные санитарные отряды, но предпринимались также и меры по обслуживанию гражданских беженцев с территории Советского Союза, инвалидов и больных, детей и – не в последнюю очередь – военнопленных, объявленных Сталиным дезертирами и изменниками и лишенных международно-правовой защиты. Наряду с этим чрезвычайно полезным обещало стать создание централизованной разыскной службы с соответствующим печатным органом, ведь здесь имелась надежда, быть может, воссоединить часть бесчисленных разделенных членов семей. С 18 ноября 1944 г. в газете «Воля народа» регулярно печаталась довольно обширная рубрика с объявлениями о розыске. В Центральном справочном бюро были собраны сотни тысяч адресов [911].

Провозглашение Пражского манифеста и ощутимое вскоре повсюду проявление органов КОНР не остались без отклика среди миллионов русских в германской сфере влияния. Это нашло выражение не только в массе индивидуальных или коллективных письменных выражений поддержки, но и прежде всего в том, что бесчисленные русские в Германии предложили свою личную помощь на благо общего дела [912]. Офицеры и солдаты РОА жертвовали свое жалованье, эксплуатируемые немцами восточные рабочие отдавали свои скудные сбережения и даже многие военнопленные стремились внести свою лепту. Поступающие отовсюду денежные и вещевые пожертвования приняли вскоре такие размеры, что на их основе было создано благотворительное учреждение, уже упомянутая «Народная помощь», которое видело свою единственную задачу в том, чтобы доставлять соотечественникам, например, раненым, нежданную радость или поддерживать их в бедственных случаях. То, как «Народная помощь» понимала свою деятельность, показывает пример большой раздачи рождественских подарков детям восточных рабочих в лагерях под Берлином 7 января 1945 г., в которой, кроме Власова, приняли участие и генералитет РОА, члены КОНР и немецкие друзья Освободительного движения [913]. На раздаче подарков детям, начавшейся богослужением отца Александра Киселева, была представлена красочная программа номеров русских деятелей искусства. И, наконец, помимо лакомств и маленьких подарков, были розданы и игрушки, изготовленные советскими военнопленными в лагерях.

Генерал-майору Закутному было ясно с самого начала, что программа Главного гражданского управления РОА не может быть реализована без поддержки немцев. Он сам и его уполномоченные немедленно связались с компетентными немецкими инстанциями (кадровое управление СС, Главное управление имперской безопасности, гестапо, Германский трудовой фронт, Имперское земельное сословие), чтобы добиться от них путем переговоров, большей частью сложных, хотя бы ряда уступок. С какой последовательностью КОНР вступался за соотечественников в Германии, вытекает из того, что уже 23 ноября 1944 г. рейхсминистр Розенберг, который хотя и не противостоял «власовской акции» в принципе, но хотел подчинить ее своим диаметрально противоположным планам, пожаловался на три основополагающих политических требования Власова, а именно, требования о равноправии восточных рабочих, о возможности их свободного передвижения и об устранении нашивки «Ост», которые, как он писал, будут, «разумеется», отклонены [914]. Но столь само собою разумеющегося, как, видимо, считал Розенберг, отказа не последовало. 8 января 1945 г. оберфюрер д-р Крёгер имел беседу с рейхсфюрером СС, в которой тот проявил «полное понимание к пожеланию генерала Власова» [915], чтобы «со временем упразднить» все дискриминационные предписания в отношении восточных рабочих. Гиммлер в принципе согласился уравнять русских с прочими иностранными рабочими (французами, бельгийцами, голландцами) «в отношении снабжения, вознаграждения за труд и т. д.»; если понадобится, как он заявил, даже за счет «понижения содержания остальных иностранцев». Он, правда, не хотел отказываться от внешнего знака отличия для русских, как того желало гестапо, однако тот должен был лишиться «всякого дискриминационного характера». Так, он говорил о «значке или чем-то подобном в качестве национального знака борьбы с большевизмом». Образцы национальных знаков отличия, безупречных в политическом и художественном отношении, для русских, украинцев и белорусов были опубликованы в газете «Воля народа» еще 20 ноября 1944 г. Подобно Гиммлеру, и рейхсмаршал Геринг, с которым Власов 2 февраля 1945 г. имел в Каринхалле продолжительную беседу, был очень любезен [916]. С прямо-таки обезоруживающей наивностью Геринг признал, что в отношении русских «по незнанию были допущены крупные ошибки». Он сам, к примеру, считал, «что каждый русский воспринимает обращение с помощью нагайки, так сказать, как «норму», что она подходит этой народности и что без такого обращения вообще нельзя ожидать трудовых достижений». Геринг, который признался, что скорректировал свои взгляды, теперь в ответ на серьезные просьбы Власова заявил о безоговорочной готовности выступить за уравнивание русских с остальными иностранцами в отношении «заработной платы, питания и общего обращения» и в своем качестве уполномоченного по 4-летнему плану дать соответствующие указания.

Возникает вопрос о результатах многообразных усилий, хотя столь незадолго до конца войны они могли иметь скорее символическое, чем реальное практическое значение. То, чего КОНР смог добиться на благо русских соотечественников в Германии, представляет интерес прежде всего потому, что одновременно является критерием для политико-исторической оценки всего Освободительного движения. Некоторые из русских требований действительно являлись столь обоснованными, что они были признаны и немцами и потому могли быть воплощены в реальность, хотя отчасти и с некоторым сопротивлением. Сюда относятся: уравнивание продовольственных рационов восточных рабочих с рационами рабочих из западноевропейских стран, повышение денежных выплат, лучшее снабжение одеждой и предметами обихода, улучшение медицинского обслуживания и т. п [917]. В целом была признана и необходимость изменения общих методов обращения с русскими. Гестапо издало строгую директиву, угрожавшую начальникам лагерей и другим немцам в случае оскорбительного обращения с подчиненными им восточными рабочими или какого-либо превышения своих полномочий, например, с целью расхищения продуктов питания, немедленным смещением и в случае серьезных нарушений – отправкой в концлагерь. В виде опыта была создана рейдовая комиссия, состоящая из представителя КОНР, представителя кадрового управления СС, а также из члена Германского трудового фронта с совещательным голосом, которая проинспектировала ряд лагерей восточных рабочих в районе Берлина и в двух случаях сообщила о правонарушениях со стороны немецких начальников лагерей. Как сообщил и генерал-майор Закутный в своем интервью 6 декабря 1944 г., уже в первое время было смещено со своих постов или привлечено к ответственности иным способом, видимо, немало лагерных начальников. Однако успех в этом вопросе не может скрыть того факта, что выполнения других требований русским добиться не удавалось вовсе или удавалось лишь с большим трудом. Так, например, председатель оргкомитета Союза молодежи Дьячков в своем докладе 22 марта 1945 г. призвал на помощь Президиум КОНР, поскольку немецкие инстанции, вопреки всем усилиям, в течение трех месяцев тянули с решением по вопросу молодежного союза [918]. По его мнению, это было связано с принципиально иной, по сравнению с другими молодежными союзами в германской сфере влияния, организационной формой запланированного СМНР, который должен был – вместо «вождистского принципа» сверху донизу – строиться с акцентом на принцип выборности снизу доверху и перенести центр тяжести своей воспитательной работы в основное звено – ячейку. Однако представители оргкомитета, не дожидаясь немецкого разрешения, тем временем начали в ряде областей рейха работать в лагерях просто по своей инициативе.

Крайне сложно складывались переговоры о назначении полномочных представителей КОНР с Германским трудовым фронтом (ГТФ), которые вел преимущественно Майер, свободно говоривший по-немецки знаток ситуации [919]. ГТФ, чей руководитель д-р Лей относился к власовскому движению с явным непониманием, желал признавать лишь представителей, назначенных собственной организацией и тем самым зависимых от нее, а не уполномоченных КОНР. Однако в этом вопросе русские не пошли ни на какие уступки. Генерал Власов, стремившийся к назначению подлинных защитников прав восточных рабочих, проинструктировал своих представителей на переговорах настаивать на полной независимости уполномоченных КОНР либо сорвать переговоры. Понадобились еще большие усилия, пока русские смогли добиться своих требований. На русско-немецком совещании 4 марта 1945 г., в котором участвовали также представители кадрового управления СС и Министерства иностранных дел, представитель ГТФ рейхсамтслейтер Менде наконец заявил о готовности признать инструкции КОНР по уполномоченным, включить таковых в свой аппарат и разрешить им также беспрепятственный доступ к лагерям восточных рабочих. Однако система начала удовлетворительно функционировать лишь в немногих областях рейха – Тироль-Форарльберге, Галле-Мерзебурге и в Судетской области. Ведь из списка 114 первоначально выдвинутых уполномоченных КОНР в марте 1945 г. получили одобрение лишь 16, среди них Рипуленко, Баратов, Хромов, Лихтенбергский, Ругтешель, Ковалёвский, Баснин, Волконский, Ещиковский, Оглоблев, Фогт. В отличие от Германского трудового фронта, организация Имперского земельного сословия, ответственная за восточных рабочих в сельском хозяйстве, с самого начала проявила большую предупредительность. Решения о назначении уполномоченных КОНР удалось принять без сложностей, с обоюдного согласия. Правда, их реализации помешал приблизившийся конец войны.

Можно подытожить, что 5-месячные усилия Главного гражданского управления КОНР хотя и не во всем приводили к успеху, но остались и не тщетными. Результат получил и письменное закрепление – правда, как очень сожалели русские, не по всей форме [920]: постоянный представитель Гиммлера при Власове, оберфюрер д-р Крёгер в письме заверил генерала в полной поддержке кадрового управления СС при осуществлении пожеланий КОНР относительно улучшения положения восточных рабочих. В аналогичном письме, направленном д-ром Штаденом генерал-майору Закутному, был подытожен результат проведенных переговоров и одновременно выражена надежда кадрового управления СС, что удастся преодолеть и сопротивление гестапо в вопросе устранения нашивки «Ост» и точно так же привести к удовлетворительному решению проблему свободы передвижения восточных рабочих. К русским в германской сфере влияния, наряду с военнослужащими вооруженных сил (РОА и добровольческие части) и 6 миллионами восточных рабочих, принадлежали и советские военнопленные (согласно оценке – 1,5 миллиона). Хотя эта группа лиц не перестала подчиняться германским военно-лагерным властям (с июля 1944 г. под ответственностью кадрового управления СС), т. е. возможности непосредственного воздействия оставались ограниченными, КОНР уделял свое внимание и им. Например, благодаря усилиям КОНР 14 января 1945 г. первая большая группа военнопленных офицеров и солдат Красной Армии была «торжественным актом», при участии шефа кадрового управления СС обергруппенфюрера Бергера и генерала Власова, освобождена из лагерей военнопленных и переведена на положение гражданских рабочих [921]. Помимо этого, КОНР получил в лагерях военнопленных по меньшей мере одно реальное полномочие. Ему было разрешено распространять среди военнопленных соотечественников идеи Пражского манифеста, что в советской литературе явилось поводом для утверждения, будто Власов подвергал военнопленных новым тяготам – когда, например, пропагандисты РОА выдавали «гестапо» неугодных. Вся дистанция между исторической реальностью и картиной, изображенной в советской литературе, становится ясна, если сравнить подлинную деятельность пропагандистов РОА с советскими утверждениями. Так, уже из директив, изданных руководителем отдела пропаганды среди военнопленных полковником Спиридоновым под названием «Формы и методы устной пропаганды», видно, что пропагандисты никоим образом не имели каких-либо полномочий в отношении военнопленных [922]. «Пропагандист, – гласит пункт 1 этих директив, – это не политрук Красной Армии», т. е. он не имеет права вмешиваться в военные или гражданские дела. «Пропагандист – не доносчик», – гласит пункт 2, т. е., как пояснил полковник Спиридонов, «он должен отвергать поручения секретных служб и не может добровольно предлагать соответствующим органам свои услуги… В своей работе он должен действовать не методом тайных доносов, а методом убеждения». Лишь в случае прямой опасности он должен был иметь право отдать рапорт, но и в этом случае только своему непосредственному начальнику, причем, как подчеркивается, исключительно о «враждебно действующих, а не о враждебно мыслящих». Кроме того, лидеры Освободительного движения считали, что можно в основном отказаться от обычных для пропагандистской сферы махинаций. Поэтому распространение пражских идей должно было обязательно основываться на правде. «Лучше маленькая правда, чем ложь планетарного масштаба», – требовал Спиридонов. А также: «Не нужно давать невыполнимых обещаний. Идеи Освободительного движения настолько точно отражают интересы народов России, что нет нужды их приукрашивать. Необходимо лишь широкое распространение и точное объяснение». Так мог говорить только тот, кто был уверен в своем деле.

На практике пропагандисты РОА, которые имели офицерские звания поэтому обладали определенным авторитетом и у немецкого персонала, стали просто инстанцией по приему пожеланий и жалоб военнопленных [923]. Поскольку эти пропагандисты обнаружили, например, отсутствие всякой духовной жизни в лагерях военнопленных, то КОНР позаботился о большем распространении газет, о создании возможностей для приема радиопередач и об устройстве лагерных библиотек. 10 января 1945 г. газета «Воля народа» опубликовала настоятельный призыв: предоставлять для этой цели любого рода «книги, журналы, учебники, альманахи» на всех языках народов России [924]. В целом бывало так, что пропагандисты РОА, прежде чем приступить к своей непосредственной работе, знакомились с условиями в соответствующем лагере военнопленных. Если поступали жалобы от военнопленных или иным образом обнаруживались недостатки в отношении размещения, санитарного оборудования, обеспечения продовольствием и одеждой, денежного содержания или обращения со стороны немецкого персонала, то это находило соответствующее отражение в подававшихся ими докладных записках. А поскольку они направлялись инстанциям вермахта, то пропагандисты таким способом могли способствовать и улучшению условий. Во всяком случае в целом КОНР сыграл в отношении военнопленных позитивную роль. Тому имеется косвенное подтверждение и из советских уст. Офицер Красной Армии, который в лагере Ландау летом 1945 г. агитировал за добровольное возвращение в СССР, пытался снискать доверие среди пленных военнослужащих Власовской армии, заявив буквально следующее: «Комитет освобождения принес большую пользу, вырвав из немецкого плена тысячи солдат. В этом его несомненная заслуга, и за это мы ему благодарны» [925].

Таким образом, можно подытожить: быстро развивавшиеся подразделения и учреждения КОНР стали за краткий период своего существования авторитетной стороной в переговорах, которую нельзя было больше игнорировать. Немцы, привыкшие до сих пор бесцеремонно обращаться с миллионной массой русских, находившихся в их власти, по своему усмотрению, внезапно увидели перед собой инстанцию, которая ограничивала их собственную власть и с которой им приходилось считаться. А у практически бесправных и эксплуатируемых до сих пор русских неожиданно появился влиятельный защитник и поборник их жизненных интересов. Тем самым наметились совершенно новые условия. Конечно, КОНР за 5 с лишним месяцев его существования было невозможно распространить во всех отношениях свою компетенцию на находившихся по эту сторону фронта соотечественников. Но ситуация все же явно развивалась в подобном направлении. При этом следует также всегда иметь в виду, что урегулирование жизненных условий русских соотечественников в Германии представляло, так сказать, лишь побочную задачу Освободительного движения, подлинная цель которого состояла ведь в том, чтобы добиться изменения политических условий в самой России. Но уже под этим углом зрения, в результате своих усилий, направленных на облегчение участи миллионов восточных рабочих и военнопленных, и достигнутых при этом успехов, Русское освободительное движение предстает перед историей полностью оправданным в морально-политическом отношении.

Примечания

843. Тишков А. Предатель перед советским судом. С. 90.

844. Судя по приговору, вынесенному 21.6.1945 г. в Москве членам польского эмигрантского правительства, руководителям демократических польских партий и последнему командующему польской армией на родине, генерал-полковник юстиции В. Ульрих и после войны еще являлся председателем Военной коллегии Верховного суда СССР. См.: Documents on Polish-Soviet Relations. Vol. 2. P. 614. Так, Ульрих 26–30 августа 1946 г., через несколько недель после процесса против генерала Власова, руководил и процессом против генерал-лейтенанта Белой армии Семенова и других, который также завершился смертными приговорами, Выписка из приговора по делу атамана Семенова и др. // BA-MA. MSg 149/14.

845. Grigorenko P. Erinnerungen. S. 171.

846. Trepper L. Die Wahrheit. S. 319; см. также: Heller M., Nekrich A. Geschichte der Sowjetunion. Bd. 2. S. 125.

847. Поздняков В. Суд над генералом Власовым. С. 482.

848. Тишков А. Указ. соч. С. 89–90; Титов Ф. Клятвопреступники. С. 214; Последние часы генерала Власова, 20.3.1973 (на нем. яз.). // Архив автора.

849. Тишков А. Указ. соч. С. 98.

850. Манифест Комитета Освобождения Народов России. // Воля Народа, № 1, 15.11.1944.

851. Китаев. Русское Освободительное Движение. С. 48–49. // BA-MA. MSg 149/8.

852. Тишков А. Указ. соч. С. 89, 95; Титов Ф. Указ. соч. С. 214.

853. Визит генерала Власова. Капитан Кнот, начальник отдела пропаганды «Остланд» (на нем. яз.). // BA-MA. RL 2/v. 3058a. Пресловутое пропагандистское издание «Недочеловек» (Der Untermensch) хотя и являлось антисемитским, но, вопреки утверждению Краусника и Вильгельма: (Krausnick H., Wilhelm H.H. Die Truppe des Weltanschauungskrieges. S. 123), не антирусским. Так называемыми «недочеловеками» предстают, например, Черчилль и Рузвельт. Что касается русских, то они изображаются как жертвы воплощенной в большевизме туманной категории «недочеловечности» (Untermenschentum). Имеется, например, подпись под иллюстрацией: «Так, как плачут эти русские женщины, придется плакать и вам, женщины Европы!»

854. Воля Народа, № 12 (85), 18.2.1945.

855. Высказывания русского полковника Боярского о политической ситуации и перспективах (на нем. яз.). // BA-MA. RH 58/67.

856. В единении наша сила. На собраниях наших соотечественников-рабочих в Германии. // Воля Народа, № 12 (13), 23.12.1944.

857. Grigorenko P. Erinnerungen. S. 174; см также: Николаев А. Так это было. С. 270.

858. Поручик РОА Дмитриев. У нас есть идейный и боевой центр. // Воля Народа, № 3 (4), 22.11.1944.

859. Бухардт Ф. Рукопись 1946 г. С. 9 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Кромиади К. За землю, за волю. С. 173; Heller M., Nekrich A. Geschichte der Sowjetunion. Bd. 2. S. 122.

860. Auský S. Vojska generéla Vlasova. S. 28, 31; Ауски С. Предательство и измена. С. 35–36, 266–267; Elliott M. Andrei Vlasov. P. 87.

861. В обзоре иностранной прессы из Берна говорится: «“Нойе Цюрхер Цайтунг”» коментирует появление “Воли народа”. Пресс-служба Министерства иностранных дел. Сообщения иностранной прессы, 6.12.1944 (на нем. яз.). // PA AA Bonn. Handakten Megerle. Bd. 7/4; Китаев. Русское Освободительное Движение. С. 50. // BA-MA. MSg 149/8.

862. Conquest R. The Great Terror. P. 491; см. также: Souvarine B. Stalin. S. 621.

863. Schapiro L. Der politische Hintergrund. S. 104.

864. Фрёлих С. Рукопись. С. 22 (на нем. яз.). // Архив автора; Ауски С. Предательство и измена. С. 294–295.

865. См. прим. 104.

866. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 258, 274; Он же. К статье г-жи Н. Логуновой «Правда в американском журнале о Власове». // BA-MA. MSg 149/56.

867. См. прим. 29.

868. Генерал-лейтенант Жиленков в Братиславе. Информационное Бюро Комитета Освобождения Народов России; Наша цель – свобода народов. Речь генерал-лейтенанта Г.Н. Жиленкова перед представителями словацкого народа в Братиславе 8 января 1945 г. // За Родину, № 5 (19), 18.1.1945; см. также обстоятельное изложение в кн. Ауски С. Предательство и измена. С. 73.

869. Кёстринг Э. Власов, 31.1.1946. С. 9 (на нем. яз.). // BA-MA. MSg 149/8. О позиции генерала Кёстринга в отношении Власова см. также: Herwarth H. Zwischen Hitler und Stalin. S. 333.

870. Katkow G. German Foreign Office Documents. P. 181–189.

871. Hahlweg W. Lenins Reise durch Deutschland.

872. Grigorenko P. Erinnerungen. S. 174.

873. Кромиади К. Суд или расправа? // Новое Русское Слово, 28.5.1973.

874. Тишков А. Указ. соч. С. 94–95.

875. Бухардт Ф. Рукопись 1946 г. С. 1, 4, 14 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Он же. 27.2.1966. С. 4. // Там же; Письмо д-ра Фридриха Бухардта (на нем. яз.). // Там же.

876. Тишков А. Указ. соч. С. 91; см.: Бывший командующий 2-й армией, генерал-лейтенант Власов, бывший командир 41-й стрелковой дивизии, полковник Боярский – подполковнику фон Рённе, Винница, 3.8.1942 (на нем. яз.). // PA AA. Bonn. Handakten Etzdorf. Bd. 24.

877. Соглашение между правительством Великогерманского рейха и председателем Комитета освобождения народов России, 18.1.1945 (на нем. яз.). // ADAP. Serie E. Bd. VIII. № 341 (см. приложение); Кредитное соглашение. // Воля Народа, № 8 (21), 24.1.1945; Орлов. На чьи деньги создавалось Русское Освободительное Движение? // Кромиади К. За землю, за волю. С. 279.

878. Тишков А. Указ. соч. С. 96; Титов Ф. Указ. соч. С. 225–226.

879. Рейхсминистр фон Риббентроп – посланнику фон Зоннлейтнеру, 21.10.1944 (на нем. яз.). // ADAP. Serie E. Bd. VIII. № 297; Докладчик Вильгельмштрассе об Освободительном движении генерала А.А. Власова, 14.11.1944. // Русское Освободительное Движение. С. 29–30.

880. Бухардт Ф. Рукопись 1946 г. С. 11 (на нем. яз.). // BA-MA. Sammlung Steenberg; Китаев. Русское Освободительное Движение. С. 63. // BA-MA. MSg 149/8.

881. Народы России объединяются для борьбы с большевизмом. Информационное Бюро Комитета Освобождения Народов России. // Воля Народа, № 1, 15.11.1944.

882. Кромиади К. За землю, за волю. С. 175.

883. Информационное сообщение. Информационное Бюро Комитета Освобождения Народов России. // Воля Народа, № 11, 20.12.1944; Hoffmann J. Deutsche und Kalmyken. S. 154, 198.

884. Кромиади К. За землю, за волю. С. 182, см. также в дальнейшем.

885. Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 325; О Юридическом отделе. // BA-MA. MSg 149/8; Председатель Научного Совета Проф. Д-р Москвитинов. К сведению научных работников. // Воля Народа, № 9 (22), 27.1.1945; Он же. Задачи Научного Совета. // Там же, 31.1.1945.

886. К сведению работников просвещения. // Воля Народа, № 8, 9.12.1944.

887. Доклад председателя Организационного Комитета СМНР, 22.3.1945. // BA-MA. MSg 149/6; Инструкция № 1 Центрального Организационного Комитета Союза Молодежи Народов России. Befreiungskomitee der Völker Rußlands, СМНР, Председатель (Дьячков), 24.3.1945. // Там же; Временное положение о Союзе Молодежи Народов России, там же; Молодежь Народов России! Обращение Организационного Комитета Союза Молодежи Народов России. // Там же.

888. Медицинское Управление… объявляет регистрацию всех медицинских работников. // Воля Народа, № 5, 29.11.1944.

889. Ф. Б. Красный Крест при Комитете Освобождения Народов России. // Там же.

890. Народная Помощь. // Там же, № 4 (17), 10.1.1945; Речь Г. Алексеева о Народной Помощи. // За Родину, № 3 (17), 11.1.1945; Народная помощь Комитета освобождения народов России. Сообщения для командиров восточных войск особого назначения и штаб-офицеров местных вспомогательных сил, № 21, Генерал добровольческих частей при ОКХ, № 3/201/45 секретно, 1.3.1945 (на нем. яз.). // Архив автора.

891. Казанцев А. Третья сила. С. 257.

892. Объявление. Организационно-методический отдел ГУП. // За Родину, № 2 (16), 7.1.1945.

893. Казанцев А. Третья сила. С. 293.

894. Радиостанция Комитета Освобождения Народов России. // Воля Народа, № 1, 15.11.1944; Автобиография Дудина Льва Владимировича. // BA-MA. MSg 149/29.

895. КОНР. // BA-MA. MSg 149/27.

896. Совет по делам вероисповеданий при Комитете Освобождения Народов России. // За Родину, № 5 (19), 18.1.1945.

897. Тишков А. Указ. соч. С. 95.

898. Титов Ф. Указ. соч. С. 233.

899. Посол Гарриман – государственному секретарю, 11.6.1945. // FRUS. 1945. Vol. 5. P. 1097; Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 408.

900. Galay N. Political Groups. P. 228.

901. Терехов. Чудовищное преступление большевиков в Круппе-Мюле. // Воля Народа, № 8 (21), 24.1.1945; Злодейский расстрел русских и украинских рабочих советскими танкистами. // За Родину, № 8 (22), 28.1.1945.

902. Дневная сводка о положении в Берлине от 27 января 1945 г. В книге: Hitlers Lagebesprechungen. S. 844.

903. Tolstoy N. Victims of Yalta. P. 316, 409.

904. См. прим. 855.

905. Выступление бывших советских офицеров перед восточными рабочими, 21.3.1944 (на нем. яз.). // Архив автора; Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 40. // Там же.

906. Кромиади К. За землю, за волю. С. 196; Каштанов. Поездка в Верхнюю Силезию. // BA-MA. MSg 149/8.

907. В Гражданском Управлении Комитета Освобождения Народов России. Интервью с начальником Управления генерал-майором Закутным. // Воля Народа, № 7, 6.12.1944.

908. Новый подъем Освободительного движения. Речь председателя Комитета Освобождения Народов России А.А. Власова на заседании Комитета 17 декабря 1944 г. // Там же, № 11, 20.12.1944.

909. Конгресс русской молодежи. // Воля Народа, № 7, 6.12.1944; Положение о значке Союза Молодежи Народов России (С.М.Н.Р.). // BA-MA MSg 149/6.

910. См. прим. 907.

911. Владимир Б…. Feldpost 19000. Центральное Справочное Бюро. // За Родину, № 6 (20), 21.1.1945; См.: Розыски. // Воля Народа, № 2, 18.11.1944 и след.

912. Богатырчук Ф. Лепта рабочего. // Воля Народа, № 6, 3.12.1944; см. сообщения «Народной Помощи». // Там же, № 1 (14), 1.1.1945, № 8 (21), 24.1.1945, № 9 (22), 27.1.1945 и др.

913. Детская елка. «Ручьи текут из капель дождевых». // За Родину, № 3 (17), 11.1.1945; см. также прим. 890.

914. Розенберг – Бергеру, 23.11.1944 (на нем. яз.). // BA. R 6/38; Доктор Н. По поводу. С. 110.

915. См. прим. 29. Усилиям КОНР по улучшению положения восточных рабочих уже предшествовали действия генерала добровольческих частей. А именно, после передислокации добровольцев в германские прифронтовые районы тем, соприкоснувшись с восточными рабочими, пришлось констатировать многочисленные недостатки. «На основе установлений и донесений войск» генерал добровольческих частей немедленно направил настоятельные ходатайства «компетентным министерствам Рейха». В результате его усилий руководимая им инстанция смогла объявить 24.10.1944 г. в изданных и на русском языке указаниях для пропаганды (архив автора), в частности, о следующих распоряжениях:

1. «Отменена прежняя нашивка восточных рабочих, свидетельствующая об их поднадзорном положении».

2. «Согласно директиве Министерства продовольствия рейха земельным продовольственным органам от 26.7.44, снабжение восточных рабочих улучшено в пределах общего продовольственного положения».

3. «Восточные рабочие в отношении условий выплаты заработной платы и жалования отныне уравнены с прочей иностранной рабочей силой». На практике восточные рабочие должны были иметь «такие же ставки заработной платы и жалованья, что и занятые тем же трудом сопровождающие их германские граждане».

4. «Но в ответ на просьбу генерала добровольческих частей рейхсминистр д-р Геббельс в своем качестве уполномоченного Рейха по тотальной военной мобилизации письмом от 22.9.44 г. решил, что обслуживание добровольцев, как и восточных рабочих, туземными художественными группами будет продолжено. Общее желание рейхсминистра д-ра Геббельса и генерала добровольческих частей, генерала кавалерии Кёстринга состоит в том, чтобы добровольцы, как и восточные рабочие, видели в этом частицу родины». Однако, как настоятельно отмечалось 24.10.1944 г., эти меры «частично… еще находятся в стадии реализации».

916. Заметки о беседе генерала Власова с рейхсмаршалом Герингом. Оберфюрер СС д-р Крёгер, 4.2.1945 (на нем. яз.). // Архив автора; Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 61–62. // Там же.

917. Доктор Н. По поводу. С. 109.

918. См. прим. 887, Доклад, а также прим. 909, Положение.

919. Главное Гражданское Управление КОНР’а. // BA-MA. MSg 149/6; Борьба за права «остовских» рабочих (в газете «Борьба»). // BA-MA. MSg 149/27.

920. См.: Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. С. 103. // Архив автора.

921. Днепровский. Освобождение советских военнопленных. // За Родину, № 5 (19), 18.1.1945.

922. Спиридонов А. Формы и методы устной пропаганды. С. 4, 39. О личности полковника Спиридонова см.: Автобиографические данные полковника Спиридонова, Сводка № 678, 9.6.1947. // BA-MA. MSg 149/29; Умер полковник РОА Алексей Иванович Спиридонов. // Там же; Д-р К. Полковник Алексей Иванович Спиридонов – Некролог. // Там же.

923. «Доклады, с которыми лейтенант Агеенков выступает перед русским вспомогательным персоналом, приветствуются тем… в конечном счете, потому, что предоставляется возможность высказать жалобы и пожелания такой инстанции, перед которой можно соответственно выразиться на собственном языке и о которой предполагается, что она в состоянии легче довести выраженные пожелания до реализации». Майор Ламмерер – в зенитную группу «Швейнфурт», 30.1.1945 (на нем. яз.). // BA-MA. RL 12/77; см. также прим. 348–350.

924. Обращение: Воля Народа, № 4 (17), 10.1.1945.

925. Выписки из дневника генерал-майора Бородина, 23.7.1945. // BA-MA. MSg 149/46.

Заключение

В изданном в 1943 г. в Великобритании сборнике статей «Россия в войне» (Russia at War), в статье от 4 ноября 1941 г. под заголовком «Страха нет» (There is no Fear) имеется следующее прямо-таки потрясающее утверждение ведущего глашатая советской пропаганды, писателя Ильи Эренбурга: «Эта война – не гражданская война. Это отечественная война за Россию (т е. за Советский Союз). Нет ни единого русского, который против нас. Нет ни единого русского, который бы поддержал немцев» [926]. Эти разглагольствования не только показательны для того метода, которым советская пропаганда пыталась противодействовать поразительному факту, что к данному моменту миллионы красноармейцев уже сдались в плен немцам и тем самым, по советским представлениям, стали дезертирами и предателями советской власти. Здесь запоминающимися словами впервые выражен и тот возведенный в догму тезис, что советские солдаты оставались верны «своей социалистической Родине», «своей партии», что «высочайший советский патриотизм» и «глубочайшая преданность Коммунистической партии» явились причиной «массового героизма» на войне. Еще недавно начальник Института военной истории Министерства обороны СССР, генерал-лейтенант, профессор Жилин, один из ответственных за идеологическое равнение советских солдат на славное прошлое «Великой Отечественной войны», подкрепил и увековечил эти символы веры патетическими, если не сказать гимноподобными, словами [927].

Но сведения о том, что миллионы советских солдат сдались в плен немецким оккупантам, что на войне, торжественно названной «Великой» и «Отечественной», «сотни тысяч» или, как мы знаем сегодня, «миллион» (оценки доходят даже до двух миллионов) [928] из них вооружились на стороне «злейшего врага» именно против этой «социалистической Родины», не остались неизвестными и в СССР. Это явление столь чудовищно и уникально в военной истории, что даже Солженицын, в немалой мере способствовавший распространению информации о нем, смог объяснить его себе поначалу лишь физическими бедствиями красноармейцев, преданных советским правительством, в немецком плену. Правда, он уже и тогда пришел к выводу, что в основе этого феномена все же, видимо, лежали более глубокие причины, т. е. не иначе как социально-политические [929]. Вновь и вновь воспроизводимое указание на бедственное положение советских военнопленных как мотив их вступления в вооруженные силы на немецкой стороне действительно оказывается мало состоятельным. Ведь когда, наряду с представителями среднеазиатских и кавказских народов, а также с казаками, путь в организуемые немцами добровольческие части был открыт и для русских, условия в лагерях военнопленных уже ощутимо изменились к лучшему. Следовательно, военнопленным не нужно было, скажем, вступать в восточные части из-за того, что в противном случае им приходилось опасаться голодной смерти, не говоря уже о том, что такой мотив, с советской точки зрения, не мог иметь ни малейшего оправдания, а потому и не являлся основанием для прощения. А кроме того, немцы придавали первостепенное значение строгому соблюдению принципа добровольности. Напротив, широким фронтом стихийно пробивало себе путь движение, порожденное если не активной враждой к сталинскому режиму, то, по крайней мере, – что, согласно советской доктрине, не менее порочно – полным равнодушием и индифферентностью к коммунистической системе власти. Причины перехода на другую сторону могли иметь в конкретных случаях различную природу, но они все же всегда проистекали из негативного опыта соприкосновения каждого красноармейца с «советской социалистической общественной системой», которая, согласно компетентной оценке, «представляет собой самую антигуманную систему, когда-либо существовавшую в истории человечества» [930].

Русское освободительное движение не было порождено генералом Власовым и не возникло лишь в период Второй мировой войны. Вооруженное сопротивление большевикам существовало с момента их насильственного прихода к власти в 1917 г. [931] Напомним только о больших крестьянских войнах, о волнениях промышленных рабочих, прежде всего в Петрограде, о восстании матросов Кронштадта, некогда «красы и гордости» большевистской революции, о выступлении казачества, о борьбе национального сопротивления на Кавказе и в Средней Азии. Все эти выступления были зверски подавлены, однако дух сопротивления народа этим сломлен не был. Огромные потрясения насильственной коллективизации, всеобщие лишения из-за беспощадно (и при определяющем участии зарубежных технических специалистов) проведенной индустриализации, «безжалостный массовый террор» [932] большевиков, особенно в период бредовых сталинских чисток, – все это неизгладимо запечатлелось в сознании всех народов Советского Союза. Поэтому неудивительно, что в условиях германско-советской войны на территориях, где перестал существовать аппарат контроля и террора НКВД, начало открыто выражаться накопившееся недовольство населения и здесь сформировались и новые формы сопротивления. Правда, реальные собственные устремления русского народа практически не имели возможностей проявиться перед лицом эксплуататорской и колониальной политики Гитлера на Востоке. И лишь в конце 1942 г. национальные русские силы приобрели центр кристаллизации в лице генерала Власова. То, какие трудности еще пришлось преодолевать освободительному движению даже под руководством Власова, здесь нет необходимости повторять. Остается лишь отметить, что, несмотря на все превратности завершающей стадии войны, оно в лице КОНР и РОА (ВС КОНР)нашло прочное организованное выражение.

В настоящей работе, предметом которой является ядро Освободительного движения – история Русской освободительной армии, не оставляя при этом без внимания политические рамки и деятельность Комитета освобождения, сознательно избраны новые пути. В отличие от обычных попыток объяснения, которые и власовское движение в состоянии воспринимать лишь исключительно немецкими глазами, как акцию, предпринятую немецкими кругами («руководство рейха, СС и вермахт») для предотвращения грозившего рейху поражения [933], в настоящей работе Освободительная армия и Комитет освобождения вполне сознательно рассматриваются, как таковые. Национальное русское движение, которому Власов дал свое имя, тем самым отнесено к русской истории, что, естественно, не исключает его связи и с историей Германии и западных держав в период Второй мировой войны. Кроме того, особая задача заключалась в том, чтобы выделить и позитивные моменты в отношениях немцев и русских друг к другу.

Если еще раз бросить взгляд на основы германско-русского союза 1944 года, то едва ли можно усомниться, что, не говоря уже о заведомо непримиримом Гитлере, даже Гиммлер, по конъюнктурным причинам открывший путь Освободительному движению, никогда не думал о подлинном примирении с Россией. Это становится ясно из того, что еще в августе 1944 г., когда его встреча с Власовым давно уже была решенным делом, он в одной речи объявил «незыблемым» то, «что мы передвинем границы народности на 500 километров к Востоку» [934], или по тому, как он 8 января 1945 г. еще раз подчеркнул, что «район Москвы» станет западным пограничным районом будущей России и что на этой основе он вполне может представить себе и дружбу с Россией [935]. С другой стороны, Власов с самого начала был за честный и почетный союз с Германией. Достоверно известно, что как русский патриот он ни в одно мгновение не был готов смириться с ущемлением национальной целостности или интересов России. В этой связи нужно учесть следующее: один Третий рейх вел борьбу не на жизнь, а на смерть с Советским Союзом. Западные державы в широчайших масштабах сотрудничали со сталинским режимом и поддерживали его гигантскими поставками вооружения и материалов. Освободительное движение, направленное против сталинской тирании, в этих условиях вообще не обладало свободой выбора союзника, только в немецком лагере и с помощью немцев оно получило возможность вооружиться для предстоящей освободительной войны. Тем не менее, это обстоятельство не дает оснований в какой-либо форме связывать Власова и его соратников с национал-социализмом. Комитет освобождения народов России в корне отличается и от организованного на советской стороне Национального комитета «Свободная Германия», который был всего лишь «вспомогательным внешнеполитическим инструментом Советов» и «замаскированной прокоммунистической организацией» [936]. То, что Власов не имел отношения к гитлеризму, однозначно вытекает из Пражского манифеста и подтверждается результатами настоящего исследования. Тому, кто ошибочно пытается обнаружить в союзе Власова с гитлеровской Германией компрометацию Русского освободительного движения как такового, следует напомнить, что в таком случае и западные державы в несравненно более сильной мере морально скомпрометировали и осрамили себя своим союзом со сталинским СССР. Кроме того, нельзя не видеть, что во время Второй мировой войны Германия, в отличие от унифицированного Советского Союза, не являлась политически однородным образованием, что за спиной Гитлера и, видимо, при его сознательном попустительстве, здесь конкурировали друг с другом за власть и влияние самые разные течения. Власов и другие русские деятели не раз высказывали свое безграничное удивление по поводу того, что в таком авторитарном вождистском государстве, как Германия, могут существовать столь разные группировки и относительно широкие возможности противодействовать официальной политике. Исходя из своих контактов с руководящими кругами Вермахта, государства и даже СС, для которых Россия, похоже, все еще представляла собой прочную величину на европейской географической карте, они и предались надежде, что разум возобладает и что все-таки еще удастся, тем более под впечатлением от изнурительной войны, достичь честного примирения между Германией и Россией на традиционных основах международных отношений.

При исторической оценке Власова существенную роль играет указание на неудачу возглавляемого им Освободительного движения. Когда тому в конце 1944 г. удалось приобрести организованную форму, окончательное поражение Германии действительно вырисовывалось уже настолько отчетливо, что даже такие влиятельные сторонники русско-немецкого взаимопонимания, как генералы Кёстринг и Гелен, т. е. офицеры, относившиеся к Власову с полной симпатией и использовавшие все свое влияние, чтобы создать русскую национальную армию, теперь считали это смелое предприятие бесперспективным [937]. Наряду с указанием на упущенный тем временем исторический шанс, порой высказывается и еще один аргумент – а именно, что союз с национал-социалистической Германией был заведомо бесцельным ввиду известных планов Гитлера на Востоке. Что касается этого возражения, то следует, во всяком случае, напомнить: сам Гитлер еще в 1943 г. категорически заявлял, что никогда не создаст русскую армию, т. к. тем самым заведомо и полностью выпустит из рук свои цели войны на Востоке [938]. И именно такая армия, способная в случае благоприятного развития ситуации выставить политические требования, которых столь опасался Гитлер, и поставить под угрозу его свободу действий на Востоке, теперь стала реальностью. Этот вопрос, конечно, носит лишь гипотетический характер. Но нельзя не признать, что даже с точки зрения Гитлера создание русского политического центра и формирование русской национальной армии никогда не казалось бесцельным и незначительным, а всегда являлось серьезным фактором, направленным против его собственных амбиций. Кроме того, позволительно спросить, не могли ли западные державы, уже поддержавшие коммунистическую Россию против Гитлера, тем более поддержать против Гитлера некоммунистическую Россию. Но тем временем власть Гитлера неудержимо шла на убыль. Не на него возлагал Власов свои надежды, а на готовые к примирению силы в руководстве германского Вермахта и государства. Но прежде всего он хотел – причем с согласия своих немецких друзей – стать как можно более сильным в военном отношении, чтобы после краха Германии, которого он ожидал лишь в конце 1945 г., при неизбежном, как он считал, конфликте западных держав с Советским Союзом выйти на арену в качестве «Третьей силы» и попытаться теперь реализовать свои политические цели при поддержке Великобритании и США – умозрительное рассуждение, хотя и опережавшее события во временном аспекте, но в содержательном плане вовсе не столь уж неверное [939].

Наконец, возражение, что Русское освободительное движение, в конечном счете, потерпело неудачу и для ее предсказания не нужно было быть пророком, упускает из вида момент решающей важности. А именно, то, что историческое значение национально-освободительной борьбы никоим образом не определяется лишь ее успехом или неудачей. Ведь в новой истории нередко именно неудачные выступления приобретали особую силу воздействия. Напомним лишь о восстании Тадеуша Костюшко в 1794 г., о революциях в Германии и Венгрии в 1848–1849 гг. и, не в последнюю очередь, о покушении на Гитлера 20 июля 1944 г. Сколь бы ни различались эти попытки освобождения по своим мотивам и целевой направленности, одно их, тем не менее, объединяет – а именно, то, что они, вопреки своей неудаче, приобрели среди потомков легендарный нимб. А какой миф возрос из «революционного безумия» Парижской коммуны 1871 года, хотя, согласно столь меткому суждению социалиста Франца Меринга, восстания «более глупого и бесцельного, возможно, никогда не было во всей мировой истории!» [940] Иное дело – Русское освободительное движение генерала Власова. Оно было опаснейшим «вызовом режиму» и тем самым имело все предпосылки, чтобы занять почетное место в истории России. Безошибочным признаком того, что Освободительной армии и Комитету освобождения было присуще глубокое политическое значение, выходящее за пределы непосредственной пользы, явились тщетные попытки на советской стороне преодолеть власовскую проблему – сначала при помощи полного замалчивания этого уникального феномена, затем путем шатаний туда-сюда, посредством неуверенной дискуссии с использованием неправдоподобных аргументов. Александр Некрич, которого наверняка можно считать хорошим знатоком идейных течений в Советском Союзе, с полным основанием посвятил Власовскому движению в своей «Истории Советского Союза» целую главу. Но и он, как уже до него Александр Солженицын, еще не сумел, собственно, воздать должное Власову. Как пишет Некрич, спор интеллектуалов в Советском Союзе об исторической оценке Власова так и не нашел завершения. [941] В этот контекст вписывается настоящий том, где на основе всех доступных документов впервые дается полное обозрение краткой истории Русской освободительной армии генерала Власова. Он содержит весомые аргументы, способные возбудить дискуссию и содействовать нахождению исторической правды.

Примечания

926. Ehrenburg I. Russia at War. P. 228.

927. Жилин П. Проблемы военной истории. С. 291, 289, 325.

928. Münter O. Die Ostfreiwilligen. S. 214, 220.

929. Solschenizyn A. Der Archipel GULAG. S. 247, 253.

930. Heller M., Nekrich A. Geschichte der Sowjetunion. Bd. 2. S. 218. Суварин, бывшее доверенное лицо Ленина и Троцкого, пишет в своем основополагающем труде о Сталине, что «сталинский режим» «был ненавистен порабощенным народам как своего рода рабовладельческий режим» (Souvarine B. Stalin. S. 621). Николаев, чей отец-священник в 1937 г. был расстрелян органами НКВД, называет коммунистическую тиранию «грубейшим бандитизмом в государственном масштабе». (Николаев А. Так это было. С. 276, 267).

931. Heller M., Nekrich A. Geschichte der Sowjetunion. Bd. 1. S. 90, 99.

932. Там же. S. 57.

933. Volkmann H.E. Das Vlasov-Unternehmen.

934. Die Rede Himmlers. S. 393.

935. См. прим. 29.

936. Frieser K.H. Krieg hinter Stacheldraht. S. 9, 12.

937. Herwarth H. Zwischen Hitler und Stalin. S. 333; Gehlen R. Der Dienst. S. 114.

938. См. также: H. Kr. Zu Hitlers Ostpolitik. S. 308.

939. Thorwald J. Die Illusion. S. 14.

940. Mehring F. Die Pariser Commune. S. 647.

941. Heller M., Nekrich A. Geschichte der Sowjetunion. Bd. 2. S. 123.

Приложения

Сокращения

ВВС – Военно-воздушные силы

ВКП(б) – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВС КОНР – Вооруженные силы КОНР

ВСНР – Вооруженные силы народов России

Гестапо – нем. Gestapo (Geheime Staatspolizei) – Тайная государственная полиция

ГПУ – Государственное политическое управление

ГУЛАГ – Главное управление исправительно-трудовых лпгерей

ГУП – Главное управление пропаганды

КГБ – Комитет государственной безопасности

Комсомол – Коммунистический союз молодежи

КОНР – Комитет освобождения народов России

КПЧ – Коммунистическая партия Чехословакии

МВД – Министерство внутренних дел

МГБ – Министерство государственной безопасности

НКВД – Народный комиссариат внутренних дел

НКГБ – Народный комиссариат государственной безопасности

НТС – Национально-трудовой союз

ОДНР – Освободительное движение народов России

ОКВ – нем. OKW (Oberkommando der Wehrmacht) – Верховное командование вооруженных сил

ОКЛ – нем. OKL (Oberkommando der Luftwaffe) – Главное командование военно-воздушных сил

ОКХ – нем. OKH (Oberkommando des Heeres) – Главное командование сухопутных войск

ООН – Организация Объединенных Наций

Офлаг – нем. Oflag (Offizierlager) – офицерский лагерь

РККА – Рабоче-Крестьянская Красная Армия

РНА – Русская народная армия, Русская национальная армия

РННА – Русская национальная народная армия

РОА – Русская освободительная армия

РОД – Русское освободительное движение

РОНА – Русская освободительная народная армия

РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

СБОНР – Союз борьбы за освобождение народов России

СВОД – Союз воинов освободительного движения

СД – нем. SD (Sicherheitsdienst) – Служба безопасности

СМЕРШ – «Смерть шпионам!», военная контрразведка

СМНР – Союз молодежи народов России

СС – нем. SS (Schutzstaffel) – охранные отряды

СССР – Союз Советских Социалистических Республик

УВВ – Українське визвольне вийсько (Украинское освободительное войско)

УПА – Українська повстанська армия (Украинская повстанческая армия)

Хиви – нем. HiWi (Hilfswilliger) – добровольный помощник

ЧНС – Чешский национальный совет

ЧССР – Чехословацкая Социалистическая Республика

Шталаг – нем. Stalag (Stammlager) – лагерь для нижних чинов

AA – Auswärtiges Amt (Министерство иностранных дел Германии)

ADAP – Akten zur Deutschen Auswärtigen Politik (документы по внешней политике Германии)

BA – Bundesarchiv, Koblenz (Федеральный архив, Кобленц)

BA-MA – Bundesarchiv-Militärarchiv, Freiburg (Федеральный архив – Военный архив, Фрайбург)

FRUS – Foreign Relations of the United States (Международные отношения США)

IfZ – Institut für Zeitgeschichte, München (Институт современной истории, Мюнхен)

KTB OKW – Kriegstagebuch des OKW (Военный дневник ОКВ)

MGFA – Militдrgeschichtliches Forschungsamt, Freiburg (Исследовательский центр военной истории, Фрайбург)

PA AA – Politisches Archiv des Auswärtigen Amtes, Bonn (Политический архив Министерства иностранных дел Германии, Бонн)

Ia – 1-й офицер Генерального штаба – оперативный отдел

Ib – 2-й офицер Генерального штаба

Ic – 3-й офицер Генерального штаба – отдел разведки и контрразведки

Ic/AO – 3-й офицер Генерального штаба / офицер контрразведки

IIa – Адъютант

Источники и литература

I. Архивные документы

1. Bundesarchiv-Militärarchiv Freiburg

Oberkommando der Wehrmacht

RW 6/v. 276, Allgemeines Wehrmachtamt, Abteilung Kriegsgefangenenwesen, Chef Kriegsgef., Sowjetische Kriegsgefangene, Behandlung 1941-1944

RW 2/v. 158 = OKW 1263, Wehrmachtuntersuchungsstelle für Verletzungen des Völkerrechts

OKW/15, Wehrmachtführungsstab

Oberkommando des Heeres/Generalstab des Heeres

H 1/356, Organisationsabteilung II, Wlassow-Armee

H 1/598, Organisationsabteilung II, Aufstellung russischer Divisionen

RH 2/v. 831 = H 1/230, Organisationsabteilung II, Anlagen zum Kriegstagebuch vom 31.8.1943 bis 15.9.1943

RH 2/v. 903, Organisationsabteilung II, Kriegstagebuch vom 30.10.1944 bis 30.11.1944 mit Anlagen

RH 2/v. 911 = H 1/227, H 1/421, Organisationsabteilung II, Anlagen zum Kriegstagebuch vom 4.1.1945 bis 30.1.1945

RH 2/v. 921 = H 1/203, H 1/420, H 1/423, Organisationsabteilung II, Kriegstagebuch vom 1.2.1945 bis 29.4.1945 mit Anlagen

H 3/ 491 = RH 2/v. 2538, Organisationsabteilung II, Gesammelte Unterlagen für die Beurteilung der Lage in den besetzten Ostgebieten und der damit zusammenhängenden Fragen

RH 2/v. 2623 = H 3/765, Abteilung Fremde Heere Ost, Anlagenband vom 2.11.1944 bis 26.3.1945

RH 2/v. 2727 = H 3/853, Abteilung Fremde Heere Ost, Anti-Wlassow-Propaganda

H 3/105 = RH 2/v. 1926, Abteilung Fremde Heere Ost, Handakte

H 3/152 = RH 2/v. 2425, Abteilung Fremde Heere Ost, Führerstellenbesetzung der Roten Armee

Oberkommando des Heeres/General der Freiwilligenverbände

RH 2/v. 1435 = H 1/153, Schematische Gliederung der landeseigenen Verbände

RH 2/ v. 2728 = H 3/1794, Freiwilligenverbände, Wlassow-Armee

Oberkommando des Heeres/Heeressanitätsinspekteur

H 20/290, Beratender Gerichtsmediziner beim Heeressanitätsinspekteur

Oberkommando der Heeresgruppe A

65993/3, Ia/F, Anlagenband vom 30.3.1943 bis 30.5.1943

65993/4, Ia/F, Anlagenband von September 1942 bis Mai 1943

Oberkommando der Heeresgruppe Nord

RH 19III/251 = 75129/29, Einsatz von landeseigenen Verbänden von September 1943 bis November 1943

Oberkommando der Heeresgruppe Weichsel

RH 19XV/1, Chefsachen vom 13.3.1945 bis 15.3.1945

RH 19XV/3, 1a, KTB-Anlagen vom 1.2.1945 bis 14.2.1945. Bd. 2

RH 19XV/4, 1a, KTB-Anlagen vom 1.2.1945 bis 14.2.1945. Bd. 3

RH 19XV/6, 1a, KTB-Anlagen vom 15.2.1945 bis 28.2.1945. Bd. 5

RH 19XV/7, 1a, KTB-Anlagen vom 1.3.1945 bis 14.3.1945

RH 19XV/8, 1a, KTB-Anlagen vom 15.3.1945 bis 31.3.1945

RH 19XV/9, 1a, KTB-Anlagen vom 1.4.1945 bis 19.4.1945

RH 19XV/16 K, Lagekarten

RH 19XV/19, Lagekarten vom 15.2.1945 bis 24.4.1945

Kommandierender General der Sicherungstruppen und Befehlshaber des Heeresgebietes Don

RH 22/218 = 29160/3, Ia, Anlagen zum Kriegstagebuch № 1 vom 4.10.1942 bis 30.11.1942

Kommandierender General der Sicherungstruppen und Befehlshaber des Heeresgebietes Nord

RH 22/271, Anlagen zum Kriegstagebuch № 1 vom 21.3.1941 bis 19.10.1941 (Geheime Kommandosachen und Geheimsachen der Abteilung Ic)

Kommandierender General der Sicherungstruppen und Befehlshaber des Heeresgebietes Mitte

RH 22/251, Qu, Kriegstagebuch № 1 vom 15.5.1941 bis 31.12.1941

Kommandierender General der Sicherungstruppen und Befehlshaber des Heeresgebietes Süd

RH 22/135 = 39502/33, Ia, Kriegstagebuch vom 20.4.1943 bis 19.9.1943 (Sondermappe landeseigene Hilfskräfte, Osttruppen, Kosaken, Turkestaner)

Oberkommando der 2. Armee

41181/99 = RH 20-2/636, Ia, Anlagenband 99 vom 23.3.1943 bis 10.9.1943 (Landeseigene Verbände, Hiwi)

Oberkommando der 17. Armee

25354/36, Ia, Anlagen zum Kriegstagebuch von August 1942 bis September 1942

Oberkommando der 18. Armee

64847, Ic/AO, Nachreichungen der Abteilungen Ic/AO von 1942 bis 1945

Oberkommando der 2. Panzerarmee

RH 21-2/v. 508 = 37075/81, Ia, Anlagenband 68 vom 27.3.1942 bis 18.3.1943

Oberkommando der 4. Panzerarmee

RH 21-4/408 = 44065/5, OQu, Anlage 4 (Qu 2), Befehle, Gliederungen, Berichte auf dem Qu 2-Gebiet

Kommandeur der Osttruppen z.b.V. 710

RH 58/67 = 40109, Tätigkeitsbericht vom 24.4.1943 bis 13.1.1944

Ost– und Fremdländische Verbände

RH 58/47, N. Rebikoff, Dienst im Ost Btl. 628, 1942–1945

Generalkommando XXXX. Panzerkorps

27759/14, Ic, Anlagen zum Tätigkeitsbericht vom 19.6.1942 bis 31.10.1942

Generalkommando XXXXIV. Armeekorps

24232/6, Ic, Anlagenband № 3 zum Tatigkeitsbericht № 7 vom 1.9.1942 bis 16.9.1942

Kommando der 1. Kosakendivision

RH 58/v. 3 = 43243/2, Ia, Anlagen zum Kriegstagebuch vom 17.9.1943 bis 31.12.1943 (Befehle, Gliederungen, Meldungen)

RH 58/7 = 43243/6, IIa, Tagebuch mit Anlage Stellenbesetzungen vom 1.9.1943 bis 31.12.1943

Oberkommando der Luftwaffe/Generalstab der Luftwaffe

RL 785 6

RL 2/v. 3058 a, 8. (Kriegswissenschaftliche) Abteilung, KTB-Unterlagen vom 19.5.1943 bis 9.4.1945

Oberkommando der Luftwaffe/Inspekteur des ostvölkischen Personals der Luftwaffe/Inspizient für ausländisches Personal der Luftwaffe Ost (Deutscher General beim Komitee zur Befreiung der Völker Rußlands)

RL 2 III/459

RL 2 III/460

RL 5/1234

Luftwaffe – diversa

RL 12/77, Flakgruppe Schweinfurt, Flakregiment 179

RL 12/549, Flakgruppe Stuttgart, Flakregiment 139

RL 10/564, Bericht Hogeback (Kampfgeschwader 6) über den Aufstand in Prag

Nachlässe

N 22/10, Nachlaß des Generalfeldmarschalls v. Bock

N 457/v. 17, Nachlaß des Generalobersten Rüdel

Militärgeschichtliche Sammlungen (MSg)

Sammlung Vladimir Pozdnjakoff

MSg 149/1, General Vlasov

MSg 149/2, Persönlichkeiten der Vlasov-Bewegung

MSg 149/3, Deutsche Besatzung in der Sowjetunion, Osttruppen, Frühzeit der Vlasov-Bewegung

MSg 149/5, Verlautbarungen des Komitees zur Befreiung der Völker Rußlands und der Streitkräfte der Völker Rußlands

MSg 149/6, Streitkräfte des Komitees zur Befreiung der Völker Rußlands (VS KONR)

MSg 149/7, Kosaken und Nationalitäten

MSg 149/8, Einzelbeiträge zur Vlasov-Bewegung

MSg 149/9, Auseinandersetzungen um die Vlasov-Bewegung und kleine Beiträge

MSg 149/11, Korrespondenzen

MSg 149/12, Sowjetische Äußerungen zur Vlasov-Frage

MSg 149/13, Deutsche Kriegsgefangenschaft

MSg 149/14, Zwangsrepatriierung

MSg 149/15, Auseinandersetzungen um die Vlasov-Bewegung

MSg 149/16, Nationalitätenfrage, Kommunismus

MSg 149/17, Aufstände und Widerstand

MSg 149/18, Zustand der Roten Armee

MSg 149/19, Sowjetische Äußerungen

MSg 149/25, Streitkräfte des Komitees zur Befreiung der Völker Rußlands (VS KONR)

MSg 149/26, Riga

MSg 149/27, Komitee zur Befreiung der Völker Rußlands (KONR)

MSg 149/28, Propaganda an der Ostfront

MSg 149/29, Korrespondenzen über die Befreiungsbewegung der Völker Rußlands (ODNR)

MSg 149/30, Kosakenverbände

MSg 149/31, Jugendbund der Völker Rußlands

MSg 149/32, Osintorf

MSg 149/34, Manuskripte, Einzelmaterial

MSg 149/39, Pskov als eines der Zentren der Russischen Befreiungsbewegung (ROD)

MSg 149/40, M. Desmet, Weibliche Propaganda-Kompanie der ROA

MSg 149/41, Briefe und Aufzeichnungen

MSg 149/46, Выписки из дневника генерал-майора Бородина С.К.

MSg 149/48, A.A. Vlasov

MSg 149/49, Die 1. Division der ROA

MSg 149/51, Allgemeine Fragen

MSg 149/52, Generale der ROA

MSg 149/53, Ostbataillone

MSg 149/54, Der Fall Zykov

MSg 149/56, Unterlagen

MSg 149/57, Zwangsrepatriierung

MSg 149/58, Das Entstehen der ROA

MSg 149/60, Полковник Нерянин. Русское Освободительное Движение и Русская Освободительная Армия

Sammlung Steenberg

2. Bundesarchiv Koblenz

SS-Hauptamt

NS 31/28

NS 31/33

NS 31/35

NS 31/41

Reichsministerium für die besetzten Ostgebiete

NS 30/152, Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg

R 6/38

R 6/77

R 6/158

3. Politisches Archiv des Auswärtigen Amtes Bonn

Politische Abteilung betr. Allgemeine Akten vom 16. Aug. 1941 bis 29. Aug. 1941. Pol. XIII. Bd. 10

Politische Abteilung betr. Allgemeine Akten von Aug. 1941 bis September 1941. Pol. XIII. Bd. 12. Teil I

Politische Abteilung betr. Allgemeine Akten. Pol. XIII. Bd. 12. Teil II

Politische Abteilung betr. Allgemeine Akten 1941. Pol. XIII. Bd. 13

Politische Abteilung betr. Allgemeine Akten betr. Lage in den besetzten Ostgebieten von Sep. 1941 bis Jan. 1942. Pol. XIII. Bd. 15

Politische Abteilung betr. Allgemeine Akten betr. Lage in den besetzten Ostgebieten von Aug. 1941 bis Jan. 1942. Pol. XIII. Bd. 16

Handelspolitische Abteilung betr. Ostland-Generalia/ Finan-zvereinbarung mit Generalleutnant Wlassow. HAPol. Bd. 21/7

Handakten Etzdorf betr. Rußland von 1940 bis 1944. Bd. 24

Handakten Megerle betr. Wlassow von 1943 bis 1945. Bd. 7/4

Handakten Ritter betr. Rußland von 1941 bis 1944. Bd. 29

Handakten Ritter betr. Dienststelle Gesandter Altenburg und Freiwillige. Bd. 55

Vertreter des Auswärtigen Amtes beim Reichskommissar für die Ukraine. Bd. 4

II. Отдельные акты и рукописи

1. Архив автора

Артемьев В. История Первой Русской Дивизии Вооруженных Сил Народов России (Русской освободительной армии «РОА»), 1947. 62 с.

Архипов А. Воспоминания командира П[ерво]го полка 1-й дивизии ВС КОНР. 28 с. 2 карты

Высоцкий. Бой на Одере. По воспоминаниям одного из участников, 1946. 8 с.

Гай Б. Организация органов разведки и контрразведки в РОА. 6 с.

Генерал-майор Иван Никитович Кононов, 29.4.1949. 4 с.

Государственная библиотека СССР имени В.И. Ленина (Н.Г. Самохина), № М 108, 10.12.1980

Дополнительный список личного состава Штаба ВС КОНР – на 23.2.1945 г. 2 с.

Именной список личного состава Штаба ВС КОНР по состоянию на 22.2.1945 г. 5 с.

Казаки и Власовское движение (б. д., 1945), протокольные записи

Кирилл Александрович Н. – Позднякову, 8.1.1973

Койда С. Офицерская школа РОА, 1946. 4 с.

Койда С.Т. Запасная бригада, 1946. 8 с.

Краткая биографическая справка о генерал-майоре Кононове, Иване Никитиче. 1 с.

Кр. сведения о Русском Корпусе. 1 с.

Начало формирования Русского Корпуса состоялось в городе Белград 12 сентября 1941 года. 1 с.

Плющов-Власенко Б. Крылья свободы. История Военно-Воздушных сил Русской освободительной армии. 137 с.

По личному составу Штаба ВС КОНР, зам. главнокомандующего, генерал-майор Трухин, начальник командного отдела, полковник Поздняков. Приказ № 032 – к Вооруженным силам Комитета Освобождения Народов России, секретно, 8 марта 1945 г.

Положение об Управлении Казачьими войсками при КОНР (атаман Донского войска, генерал-лейтенант Татаркин, атаман Кубанского войска, генерал-лейтенант Науменко, начальник штаба Совета казачьих войск, полковник Карпов), «Утверждаю», Главнокомандующий ВС КОНР, генерал-лейтенант Власов, 25 марта 1945 года. 4 с.

Abfindung von Angehörigen landeseigener Verbände, OKH/ GenStdH/GenQu/IV a (III, 3), Az. 985 d, № I/14 124/43, 29.5.1943

Aufruf der deutschen Regierung (Generalfeldmarschall Keitel, Reichsminister Rosenberg) an die Kosaken vom 10. November 1943 (in deutscher Rückübersetzung), veröffentlicht in der deutschen und in der Kosakenpresse am 15. November 1943

Bericht betr. Kononow, Iwan Nikitjitsch, ehem. Generalmajor, 23.10.1958. 2 S.

Bericht über Zusammentreffen Generalleutnant Wlassoff, Generalleutnant Shilenkoff, General Malyschkin und General Blagowjeschtschenskij mit Oberst Riehl (Ril’) und Oberstleutnant Botscharoff im Hotel «Excelsior» Berlin, 17.2.1943 (von der AbtFrH Ost dem ChefdGenStdH vorgelegt), Gehlen-Akte 6, Besetzte Gebiete und Ostpolitik, H. 3, Oktober 1942 – März 1943

Chef der Haupt-Kosaken-Kolonne in Bayern, Oberst Choruschenko an (General der Flieger a. D.) Koller, 20.10.1950

Comité de la Libération des Peuples de la Russie, «4» Mai 1945, No. 4/75/45, Membre Présidentiel du Comité … et Chef de l’Etat-Major des Forces Armées de l’Armée libératrice russe (P.O.A.), Généralmajor Trouchine, Membres du Comité: Généralmajor Boiarski, Généralmajor Méandroff, Major Mouzitschenko, Professeur et Docteur en Histoire Grétschko

Digest of Cases in Litigation, Office of Special Investigations U.S. Department of Justice, 24.12.1982. 17 S.

Ehemalige Sowjet-Offiziere vor Ostarbeitern, 21.3.1944 (Zeitungsausschnitt)

Fröhlich S. Manuskript. 27 S.

Gefangenenaussagen, 16 InfDiv (mot), Ic, 14.8.1942

Gehlen-Akte 6, Besetzte Gebiete und Ostpolitik, H. 3, Oktober 1942 – März 1943, H. 5, Juli 1943 – August 1943

Köstring E. Wlassow, 31. Januar 1946. 9 S.

Köstring E. Zahlenmä?ige Stärke der Freiwilligen. 1 S.

Hansen W. Dienstliche Notizen vom 11. Dezember 1942 – 8. Oktober 1945, «Freiwilligen-Verbände». 246 S.

Hansen W. Aufzeichnungen

Herwarth H. Deutschland und die ukrainische Frage 1941–945. 21 S.

Herwarth H. Russian Volunteers in the German Army. 22 S.

Hoffmann J. Gutachten über das Verfahren gegen den belgischen Staatsbürger und ehemaligen Oberleutnant der deutschen Wehrmacht und Abteilungskommandeur im Kalmykischen Kavalleriekorps Ermak Luk’janov vor dem Militärtribunal des Nordkaukasischen Militärbezirkes in Elista im Juni/Juli 1983 (Vorsitzender Oberstleutnant der Justiz V.V. Glazkov, Anklager Oberst der Justiz N.A. Sil’cenko), 23. Januar 1984, 12 S., Nachtrag zum Gutachten (vom 23. Januar 1984), 3. Februar 1984. 5 S. (Rapport d’expertise …)

Keiling S. (d. i. Maximilian Preuss). Abschied von General Swerew, 22.10.1952. 4 S.

Keiling S. Besprechung bei Gauleiter Holz, 16.12.1944. 1 S.

Keiling S. Besprechung beim Wehrkreis XIII in Nürnberg, 15.12.1944. 1 S.

Keiling S. Die Generale Swerew und Veiel, 24.10.1952. 3 S.

Keiling S. Die Wlassow-Armee. Aufstellung der 600. und 650. I.D. (russ), 16.1.1951. 19 S.

Keiling S. General Swerew und das Standgericht in Hausen, 26.10.1952. 5 S.

Keiling S. Oberst Swerew wird Generalmajor. 1 S.

Kommandeur der Aufstellungsstäbe (russ.), Oberst i. G. Herre an Chef des Heerespersonalamtes, 23.1.1945

Die Kunst der Verleumdungen aus Moskau. Antwort an die «Iswestija» von Dr. Baymirza Hayit. 10 S.

Lebenslauf des Generalmajors des Generalstabes S.K. Borodin. 1 S.

Der Leitende Oberstaatsanwalt bei dem Landgericht Bonn, Einstellungsbeschluß vom 30.3.1961

Die letzten Stunden des General Vlasov, 20.3.1973. 5 S.

Mitteilungen für die Kommandeure der Osttruppen z.b.V. und Stabsoffiziere für landeseigene Hilfskräfte, № 15, OKH/GenStdH/GendFreiwVerb, № 8280/44 geh, 23.6.1944; № 18, OKH/GenStdH/GendFreiwVerb, № 14630/44 geh, 15.10.1944; № 20, GendFreiwVerbiOKH, № 20660/44 geh, 1.1.1945; № 21, GendFreiwVerbiOKH, № 3/201/45 geh, 1.3.1945; Zusammenfassung der Nrn. 1-16, GendFreiwVerbiOKH, № 3/500/45 geh, 25.3.1945

Notz, Friedrich-Wilhelm v., Bericht über den Angriff der 1. Wlassoff-Division am 13.4.1945 im Abschnitt der deutschen 391. Sicherungsdivision (Kriegsschulregiment Potsdam) gegen den sowjetischen Brückenkopf «Erlenhof» 30 Kilometer südlich Frankfurt/Oder. 3 S.

Oberst a. D. v. Notz an Auský, 3.3.1977

Oberst Bojarskij an General Vlasov, Juli 1943, Gehlen-Akte 6, Besetzte Gebiete und Ostpolitik, H. 2, Juni 1943 – Februar 1944

Propaganda-Weisung, OKH/GenStdH/GendFreiwVerb, 24.10.1944; GendFreiwVerbiOKH, IV, 1/434/45, 13.1.1945

Der Reichsarbeitsminister, VIII a, № 2018/44, 22.11.1944

Stepanek-Štemr M. Russen kommen nach Prag. 12 S.

Transfer of Functions of the Special Litigation Unit within the Immigration and Naturalization Service of the Department of Justice to the Criminal Division of the Department of Justice, Attorney General Benjamin R. Civiletti, Order No. 851-79, 4.9.1979. 4 S.

(Verbalnote) No. 126, Embassy of the United States of America, Bonn-Bad Godesberg, March 28, 1980

Verbalnote (№ 31), Die Botschaft der Vereinigten Staaten von Amerika, Bonn-Bad Godesberg, den 17. Januar 1983

Vermerk über die Besprechung des Generals Vlasov mit Reichsmarschall Göring, SS-Oberführer Dr. Kroeger, 4.2.1945

Vlasov an einen ungenannten deutschen Wirtschafts-Präsidenten, 16.8.1943, Gehlen-Akte 6, Besetzte Gebiete und Ostpolitik, H. 5, Juli 1943 – August 1943

Vorläufiger Erlaß über die Versorgung der im Großdeutschen Reich wohnenden fremdvölkischen Freiwilligen, die im Rahmen der deutschen Wehrmacht eingesetzt waren, und ihrer Hinterbliebenen, Der Reichsarbeitsminister, VIII a, № 1980/44, 10.11.1944

Zusätzliche Vernehmung des Oberst Michael Schapowalow, Kdr des I. Kauk. Sch. Korps, PzAOK 1, Ic, 18.8.1942

2. Militärgeschichtliches Forschungsamt Freiburg

Волжанин В. (Поздняков В.) Республика Зуева. Historical Division European Command, Foreign Military Studies Branch, P-124

Поздняков В.В. Центральная Школа МГБ СССР (ЦШ МГБ СССР) 3 т. Historical Division, H.Qu. US-Army, Europe, Foreign Military Studies Branch, P-131

Bosse A. Das Kosaken-Korps. Historical Division, H.Qu. US-Army, Europe, Foreign Military Studies, P-064

Posdnjakoff, W. German Counterintelligence Activities in Occupied Russia (1941–944). Office of the Chief of Military History, Department of the Army, P-122

3. Institut für Zeitgeschichte München

Herre H. D. Aufstellung der Wlassow-Divisionen im Winter 1944/45. 33 S. 1307/54

Herre H. D. Ergänzungen. 18 S. 1307/54

Schwenninger H. Bericht über die Ereignisse um die 600. Inf.Div. (russ.) in der Zeit vom 6.3.-14.5.1945. 27 S. 1307/54

Schwenninger H. Ergänzungen. 18 S. 1307/54

Ungermann S. Offz. Schulen der Wlassow-Armee auf dem Truppenübungsplatz Münsingen. 1 S. 1307/54

III. Печатные источники и литература

Амнистия 1955 года – очередная фальшивка «коллективного руководства». Показания возвратившихся возвращенцев на собрании 8 октября 1955 года. Мюнхен, б. д.

Антосяк А., Саратовский Л. Славная страница боевого содружества. К 30-летию румынской добровольческой дивизии имени Тудора Владимиреску. // Военно-исторический журнал, 1973. № 10. С. 124–127.

Артемьев В.П. История Первой дивизии РОА. Б. м., 1962.

Ауски С. Предательство и измена. Войска генерала Власова в Чехии. Сан-Франциско, 1982.

Баграмян И. Героическая оборона столицы Советской Украины (К 20-летию освобождения Киева). // Военно-исторический журнал, 1963. № 10. С. 53–66.

Библиотека Пропагандиста, № 5: Государственное устройство Германии, Дабендорф, 1944; № 15: Идеологический гнет в СССР, Дабендорф, 1944; № 16: Семья, воспитание и образование в СССР, Дабендорф, 1943 (то же в расширенной форме: № 19, Дабендорф, 1944); № 17: План доклада по теме «Рабочий вопрос и стахановщина», Дабендорф, 1944; № 18: Советская интеллигенция и культура, Дабендорф, 1944.

Бычков Л.Н. Партизанское движение в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. Краткий очерк, М., 1965.

Василевский А. Дело всей жизни. М., 1975.

Ветлугин (Тензоров) Н. Правда о РОА. Воины российской эмиграции. // Наше Время, № 15, б. д.

Воин РОА. Этика, облик, поведение. Дабендорф, 1944/45.

Война в тылу врага. О некоторых проблемах истории советского партизанского движения в годы Великой Отечественной войны. М., 1974.

Головин. // Большая Советская Энциклопедия. Т. 7. М., 1972. С. 54–55.

Гречко А.А. Битва за Кавказ. М., 1969.

Деллингсхаузен Э. Поездка А.А. Власова в Северо-западные районы оккупированной части СССР. // Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 85–94.

Доктор Н. По поводу так наз. «Власовского движения». // Возрождение, № 7, январь-февраль 1950. С. 105–113.

Доморад К. Так ли должны писаться военные мемуары? // Военно-исторический журнал, 1966, № 11. С. 82–93.

Жеребков Ю. Попытки КОНРа установить контакт с западными союзниками. // Зарубежье, февраль – апрель – июнь 1979. С. 16–22.

Жилин П.А. Гибель наполеоновской армии в России. М., 1974.

Жилин П.А. Как А. Солженицын воспел предательство Власовцев. // Известия, № 24 (17562), 29.1.1974.

Жилин П.А. Контрнаступление Кутузова в 1812 г. М., 1950.

Жилин П.А. Контрнаступление русской армии в 1812 году. М., 1953.

Жилин П.А. Проблемы военной истории. М., 1975.

Жилин П.А. Разгром турецкой армии в 1811 году. М., 1952.

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1969.

Запись опроса кап. Антонова, сделана полковником Поздняковым в конце 1946 года. // Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 431–437.

Зорин С. Крокодиловы слезы Кромиади. // Они среди вас. С. 9–11.

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг.

Т. 1: Подготовка и развязывание войны империалистическими державами. М., 1960;

Т. 2: Отражение советским народом вероломного нападения фашистской Германии на СССР. Создание условий для коренного перелома в войне (июнь 1941 – ноябрь 1942 гг.). М., 1961.

Т. 5: Победоносное окончание войны с фашистской Германией. Поражение империалистической Японии (1945 г.). М., 1963.

Казанцев А. Третья сила. История одной попытки. Франкфурт-на-Майне, 1974.

Калинин П. Участие советских воинов в партизанском движении Белоруссии. // Военно-исторический журнал, 1962, № 10. С. 24–40.

Калягин А.Я. По незнакомым дорогам. Воспоминания военного советника. М., 1969.

Карцов В. Портрет предателя без ретуши. // Известия, 29.9.1968.

Ков. В. Бизнес Сахарова – преступления. // Они среди вас. С. 12–13.

Кожевников М.Н. Командование и штаб ВВС Советской Армии в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1978.

Конев И.С. Сорок пятый. М., 1966.

Корниец Г. Без пяти минут гитлеровский генерал. // Они среди вас. С. 17–18.

Коршунов В., Хабаров Б. Организация и осуществление управления войсками в армейских оборонительных операциях. // Военно-исторический журнал, 1977, № 8. С. 20–27.

Краснов Н.Н. Незабываемое: 1945–1956 гг. Сан-Франциско, 1957.

Кривицкий А. Отголоски прошлого. // Литературная Газета, № 1, январь 1970.

Кромиади К. За землю, за волю… На путях русской освободительной борьбы 1941–1947 гг. Сан-Франциско, 1980.

Куренев М. Как это было? // Поздняков В. Рождение РОА. С. 14–21.

Лелюшенко Д.Д. Москва – Сталинград – Берлин – Прага. Записки командарма. М., 1973.

Литопис Української Повстанської Армии:

Т. 2. Волинь и Полисся. Нимецька окупация. Торонто, 1977;

Т. 8. Українська Головна Визвольна Рада. Документи, официйни публикациї, материяли. Торонто, 1980.

М. П. Я был пропагандистом РОА. // Поздняков В. Рождение РОА. С. 164–174.

Матронов П.С. За злату Прагу. М., 1965.

Мельников С.Е. Маршал Рыбалко. Воспоминания бывшего члена Военного совета 3-й гвардейской танковой армии. Киев, 1980.

Мерецков Кирилл Афанасьевич. // Оборона Ленинграда. С. 186–198.

Мерецков К. На волховских рубежах. // Военно-исторический журнал, 1965, № 1. С. 54–70.

Мерецков К. На службе народу. Страницы воспоминаний. М., 1970.

Минасян Н.М. Международные преступления Третьего рейха. Саратов, 1977.

Михайлов В. Возмездие. // Неотвратимое возмездие. С. 346–351.

Московская битва в цифрах (Период контрнаступления). // Военно-исторический журнал, 1967, № 1. С. 89–101.

На Северо-Западном фронте 1941–1943 гг. Под редакцией и с предисловием генерал-лейтенанта П.А. Жилина. М., 1969.

Науменко В. Великое предательство. Выдача Казаков в Лиенце и других местах: 1945–1947 гг. Нью-Йорк, 1962.

Неотвратимое возмездие. По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок. М., 1973.

Николаев А. Так это было. Ливры-Гарган, 1982.

Николаев С. Что кроется за «формулой самооправдания». // Голос Родины, № 8, январь 1970.

Оборона Ленинграда 1941–1944 гг. Воспоминания и дневники участников. Предисловие Маршала Советского Союза М.В. Захарова. Л., 1968.

Они среди вас. Сборник статей о предателях и изменниках родины. М., 1969.

Орлов С. На чьи деньги создавалось Русское освободительное движение? // Кромиади К. За землю, за волю. С. 279–281.

Пекарский И. Как был захвачен генерал Власов. // Поздняков В. Андрей Андреевич Власов. С. 416–418.

Петухов К. Об издевательствах гитлеровцев над советскими военнопленными. // Военно-исторический журнал, 1978, № 10. С. 82–85.

Пограничные войска в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Сборник документов. М., 1968.

Поздняков В.В. Андрей Андреевич Власов. Буэнос-Айрес – Сиракьюс (США), 1973.

Поздняков В. Генерал-майор Федор Иванович Трухин. // Поздняков В. Рождение РОА. С. 246–255.

Поздняков В. Из опыта работы пропагандиста РОА. // Поздняков В. Рождение РОА. С. 175–188.

Поздняков В. Курсы пропагандистов РОА в Дабендорфе. // Поздняков В. Рождение РОА. С. 99–109.

Поздняков В. Подготовительные курсы РОА. // Поздняков В. Рождение РОА. С. 31–38.

Поздняков В. Последние дни… // Голос Народа, 1951, № 25–26, 30–34 (38).

Поздняков В. Рижские курсы пропагандистов РОА. // Поздняков В. Рождение РОА. С.192–204.

Поздняков В.В. Рождение РОА. Пропагандисты Вульхайде – Люкенвальде – Дабендорфа – Риги. Буэнос-Айрес – Сиракьюс (США), 1972.

Поздняков В. Советская агентура в КОНР. // Новое Русское Слово, 1973.

Поздняков В. Советская агентура в лагерях военнопленных в Германии (1941–1945 гг.). // Новый Журнал, № 101, декабрь 1970. С. 156–171.

Поздняков В. Суд над генералом Власовым. // Поздняков В.В. Андрей Андреевич Власов. С. 481–486.

Попель Н.К. Танки повернули на запад. М., 1960.

Пшеничный Г. Дабендорф. // Поздняков В. Рождение РОА. С. 44–87.

Пшеничный Г. Советская агентура в лагерях военнопленных и пропагандисты РОА. // Поздняков В. Рождение РОА. С. 156–163.

Пэрн Л. В вихре военных лет. Таллин, 1969.

50 лет Вооруженных Сил СССР. М., 1968.

Репатриация советских граждан. Управление уполномоченного Совета Министров СССР по делам репатриации советских граждан. М., 1947.

Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М., 1968.

Ромашкин А. Дабендорф. // Поздняков В. Рождение РОА. С. 88–96.

Русское Освободительное Движение. Комитет Освобождения Народов России. Шанхай, 1944/45.

С. Валерий. Прислужник обер-предателя. // Они среди вас. С. 14–16.

Самойлов Е. От белой гвардии – к фашизму. // Неотвратимое возмездие. С. 122–146.

Свобода Л. От Бузулука до Праги, М., 1969.

Сергунин Иван Иванович. // Оборона Ленинграда. С. 346–358.

Смирнов С.С. Именем солдат. // Литературная Газета, № 132, 27.10.1959.

Советская Военная Энциклопедия. Главная Редакционная Комиссия. Маршал Советского Союза Н.В. Огарков – председатель. Т. 2. М., 1976. Т. 4. М., 1977; Т. 8. М., 1980.

Спиридонов А.И. Формы и методы устной пропаганды. (Дабендорф), 1945.

Стрижков Е.К. Герои Перемышля. М., 1969.

Теремов П.А. Пылающие берега. М., 1965.

Терновский Ю., Бездетный Т. Лагерь надежд и раздумий. // Поздняков, Рождение РОА. С. 28–30.

Титов Ф. Клятвопреступники. // Неотвратимое возмездие. C. 214–234.

Тишков А.В. Предатель перед советским судом. // Советское государство и право, 1973, № 2. С. 89–98 (Академия Наук СССР. Институт государства и права).

Фёдоров А.Г. Авиация в битве под Москвой. М., 1971.

Фоминых Е… Как был пойман предатель Власов. // Известия, 7.10.1962. С. 2.

Хольмстон-Смысловский Б.А. Личные воспоминания о генерале Власове. // Избранные статьи и речи. Буэнос-Айрес, 1953. С. 16–39.

Цветков А. Полвека на страже социалистической законности. // Военно-исторический журнал, 1969, № 8. С. 109–113.

Чистяков Н.Ф. На страже социалистической законности. 50 лет военным трибуналам. М., 1968.

Чуйков В.И. Гвардейцы Сталинграда идут на запад. М., 1972.

Шатов М.В. Материалы и документы Освободительного Движения Народов России в годы Второй мировой войны. Нью-Йорк, 1966.

Шиманов Н. В небесах мы летали одних… // Военно-исторический журнал, 1971, № 4. С. 81–86.

Щелоков А., Комаров Н. Оборона Ленинграда в ложном свете мистера Солсбери. // Военно-исторический журнал, 1970, № 6. С. 85–91.

Эренбург И. Люди, Годы, Жизнь. // Новый Мир, январь 1963. С. 89–92.

Akten zur Deutschen Auswärtigen Politik 1918–1945.

Serie D. 1937–1941.

Bd. 6. 1. Halbbd. 23: Juni bis 14. September 1941. Göttingen, 1970;

Bd. 6. 2. Halbbd. 15: September bis 11. Dezember 1941. Göttingen 1970;

Serie E. 1941–1945.

Bd. I: 12. Dezember 1941 bis 28. Februar 1942. Göttingen, 1969;

Bd. VI: 1. Mai bis 30. September 1943. Göttingen, 1979;

Bd. VIII: 1. Mai 1944 bis 8. Mai 1945. Göttingen, 1979

Auský S.A. Vojska generála Vlasova v Cechách. Kniha o nepochopenè a zrade. Toronto – Ontario, 1980

Auský S.A. Vojska generála Vlasova v Cechách. Praha, 1996

Bartošek K. Pražskéi povstànèi 1945. Naše vojsko svaz protifašistickích bojovníkù. Praha, 1960

Die Befreiungsmission der Sowjetstreitkräfte im Zweiten Weltkrieg. Unter der Redaktion und mit einem Vorwort von Marschall der Sowjetunion A.A. Gretschko. Berlin (Ost), 1973

Bethell, Nicholas, The Last Secret. Forcible Repatriation to Russia 1944–47. London, 1974

Blanckenhagen H. Verspätete Chancen 1941–1943. o.O., o.J.

Blumenson M. The Patton Papers. Bd.2: 1940–1945. Boston, 1974

Boog H. Die deutsche Luftwaffenführung 1935–1945. Führungsprobleme – Spitzengliederung – Generalstabsausbildung. Stuttgart, 1982 (= Beiträge zur Militär– und Kriegsgeschichte. Hrsg. vom Militärgeschichtlichen Forschungsamt. Bd. 21)

Brandes D. Die Tschechen unter deutschem Protektorat. Teil 2: Besatzungspolitik, Kollaboration und Widerstand im Protektorat Böhmen und Mähren von Heydrichs Tod bis zum Prager Aufstand (1942–1945). München – Wien, 1975

Buchbender O. Das tönende Erz. Deutsche Propaganda gegen die Rote Armee im Zweiten Weltkrieg. Stuttgart, 1978 (= Militärpolitische Schriftenreihe. Bd.13)

Buss Ph.H. The Non-Germans in the German Armed Forces 1939–1945. Phil. Diss. Thesis University of Kent at Canterbury, 1974

Ceskoslovenskí vojenskí atlas. Praha, 1965

Churchill W.S. Nach dem Kriege. Zürich – Leipzig – Wien, 1930

Conquest R. The Great Terror. Stalin’s Purge in the Thirties. London, 1969

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Rußland 1941–1945. Eine Studie über Besatzungspolitik. Düsseldorf, 1958

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4: Boog H., Förster J., Hoffmann J., Klink E., Müller R.-D. und Ueberschär G.R. Der Angriff auf die Sowjetunion. Stuttgart, 1983

Deutschlands Rüstung im Zweiten Weltkrieg. Hitlers Konferenzen mit Albert Speer 1942–1945. Hrsg. und eingeleitet von W.A. Boelcke. Frankfurt, 1969

Der Diplomat. Eine Festschrift zum 70. Geburtstag von Hans von Herwarth. Hrsg. von Dr. W. Reissmueller. Ingolstadt, 1974

Documents on Polish-Soviet Relations 1939–1945, hrsg. vom General Sikorski Historical Institute, London. Vol. 1: 1939–1943. London – Melbourne – Toronto, 1961; Vol. 2: 1943–1945. London, 1967

Doenitz at Nuremberg: A Reappraisal. War Crimes and the Military Professional, H.K. Thompson, Jr., H. Strutz, co-editors. New York, 1976

Dyer G. XII Corps. Spearhead of Patton’s Third Army. o.O., 1947

Ehrenburg I. Menschen, Jahre, Leben. Autobiographie. Aus dem Russischen übertragen von A. Kaempfe. Bd. 3. München, 1965

Ehrenburg I. March Winds, 13.3.1942, in: Ehrenburg, Russia at War. S. 264–267

Ehrenburg I. Russia at War. With an Introduction by J.B. Priestley. London, 1943

Ehrenburg I. Waiting for Spring, 11.3.1942. // Ehrenburg, Russia at War. S. 262–264

Ehrman J. Grand Strategy. Vol. 6: October 1944 – August 1945. London, 1956 (= History of the Second World War. United Kingdom Military Series)

Elliott M. Andrei Vlasov. Red Army General in Hitler’s Service. // Military Affairs. The journal of military history, including theory and technology. Vol. XLVI, 1982. H. 2. P. 84–87

Epstein J. Operation Keelhaul. The Story of Forced Repatriation from 1944 to the Present. Old Greenwich (Connecticut), 1973

Fischer G. Soviet Opposition to Stalin. A Case Study in World War II. Cambridge (Mass.), 1952

Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers, 1945. Vol. 5: Europe. Washington, 1967; 1946. Vol. 5. The British Commonwealth, Western and Central Europe. Washington, 1969

Fricke K.-W. Politik und Justiz in der DDR. Zur Geschichte der politischen Verfolgung 1945–1968. Bericht und Dokumentation. Köln, 1979

Frieser K.-H. Krieg hinter Stacheldraht. Die deutschen Kriegsgefangenen in der Sowjetunion und das Nationalkomitee «Freies Deutschland». Mainz, 1981

Galay N. Political Groups (Attempted Destruction of Political and Social Groups and the Cossacks as a Group). // Genocide in the USSR. Studies in Group Destruction. München – New York 1958. P. 217–229 (= Institute for the Study of the USSR, Munich, Series I, No. 40)

Gehlen R. Der Dienst. Erinnerungen 1942–1971. Mainz – Wiesbaden, 1971

Generalfeldmarschall Wilhelm Ritter von Leeb. Tagebuchaufzeichnungen und Lagebeurteilungen aus zwei Weltkriegen. Aus dem Nachlaß hrsg. und mit einem Lebensabriß versehen von G. Meyer. Stuttgart, 1976 (= Beiträge zur Militär– und Kriegsgeschichte. Bd. 16)

Geschichte des Großen Vaterländischen Krieges der Sowjetunion. Hrsg.: Institut für Marxismus-Leninismus beim Zentralkomitee der Kommunistischen Partei der Sowjetunion.

Bd. 1: Die Vorbereitung und Entfesselung des Zweiten Weltkrieges durch die imperialistischen Mächte. Berlin (Ost), 1962;

Bd. 5: Die siegreiche Beendigung des Krieges mit dem faschistischen Deutschland. Die Niederlage des imperialistischen Japans. Berlin (Ost), 1967;

Kartenband. Berlin (Ost), 1964

Goebbels J. Tagebücher 1945. Die letzten Aufzeichnungen. Einführung R. Hochhuth. Hamburg, 1977

Grigorenko P. Erinnerungen. München, 1981

Grigorenkos Entgegnung. // Nekritsch A., Grigorenko P. Genickschuß. Die Rote Armee am 22. Juni 1941, hrsg. und eingeleitet von G. Haupt. Wien – Frankfurt – Zürich, 1969. S. 233–296

Grimm C. Internierte Russen in Liechtenstein. in: Jahrbuch des Historischen Vereins für das Fürstentum Liechtenstein. Bd. 71. S. 43–100

Hahlweg W. Lenins Reise durch Deutschland im April 1917. // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 1957. H. 4. S. 307–333

Heeres-Verordnungsblatt. Hrsg. vom Oberkommando des Heeres. Berlin, 17.7.1944. Teil B. Bl. 15. S. 169–184

Heller M., Nekrich A. Geschichte der Sowjetunion. Bd. 1: 1914–1939. Aus dem Russischen von B. und B. Inoy. Königstein/Ts., 1981; Bd 2: 1940–1980. Aus dem Russischen von W. Eichhorn und K. Huber. Königstein/Ts., 1982

Herwarth H. Zwischen Hitler und Stalin. Erlebte Zeitgeschichte 1931 bis 1945. Frankfurt am Main – Berlin – Wien, 1982

Heumos P. Geschichtswissenschaft und Politik in der Tschechoslowakei. Entwicklungstrends der zeitgeschichtlichen Forschung nach 1945. // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. NF. Bd. 26. 1978. H. 4. S. 481–576

Hilger G. Wir und der Kreml. Deutsch-sowjetische Beziehungen 1918–1941. Erinnerungen eines deutschen Diplomaten. Frankfurt am Main – Berlin, 1956

Hitlers Lagebesprechungen. Die Protokollfragmente seiner militärischen Konferenzen 1942–1945, hrsg. von H. Heiber. Stuttgart, 1962 (= Quellen und Darstellungen zur Zeitgeschichte. Bd. 10)

Hitlers Weisungen für die Kriegführung 1939–1945. Dokumente des Oberkommandos der Wehrmacht, hrsg. von W. Hubatsch. Frankfurt am Main, 1962

Hoffmann J. Deutsche und Kalmyken 1942 bis 1945. Freiburg, 1977 (= Einzelschriften zur militärischen Geschichte des Zweiten Weltkrieges. Bd. 14)

Hoffmann J. Die Ostlegionen 1941–1943. Turkotataren, Kaukasier und Wolgafinnen im deutschen Heer. Freiburg, 1981 (= Einzelschriften zur militärischen Geschichte des Zweiten Weltkrieges. Bd. 19)

Hoffmann J. Die Sowjetunion bis zum Vorabend des deutschen Angriffs. // Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4. S. 38–97

Hoffmann, Joachim, Die Kriegführung aus der Sicht der Sowjetunion. // Там же. S. 713–809

Jacobsen H.-A. Kommissarbefehl und Massenexekutionen sowjetischer Kriegsgefangener. // Buchheim u. a., Anatomie des SS-Staates. Bd. 2. Olten – Freiburg, 1965. S. 161–278

Kalben H. Zur Geschichte des XV. Kosaken-Kavallerie-Korps. // Deutsches Soldatenjahrbuch, 1970. S. 106–111

Katkow G. German Foreign Office Documents on financial support to the Bolsheviks in 1917. // International Affairs. Bd. 32. № 2, April 1956. S. 181–189

Keilig W. Das Deutsche Heer 1939–1945. Gliederung, Einsatz, Stellenbesetzung. Bd. 1. Bad Nauheim, 1956

Köhler K. Der Einsatz der Luftwaffe im Bereich der Heeresgruppe Nord von Ende Juni bis Mitte Oktober 1944. // Abwehrkämpfe am Nordflügel der Ostfront 1944–1945. Stuttgart, 1963. S. 17–98 (= Beiträge zur Militär– und Kriegsgeschichte. Bd.5)

Kr. H. Zu Hitlers Ostpolitik im Sommer 1943. // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 1954. H. 3. S. 305–312

Krausnick H., Hans-Heinrich Wilhelm. Die Truppe des Weltanschauungskrieges. Die Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD 1938–1942. Teil 1: Die Einsatzgruppen vom Anschluß Österreichs bis zum Feldzug gegen die Sowjetunion. Entwicklung und Verhältnis zur Wehrmacht; Teil 2: Die Einsatzgruppe A der Sicherheitspolizei und des SD 1941/42. Eine exemplarische Studie. Stuttgart, 1981 (= Quellen und Darstellungen zur Zeitgeschichte. Bd. 22)

Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht (Wehrmachtführungsstab), 1940–1945. Geführt von H. Greiner und P.E. Schramm.

Bd. II: 1. Januar 1942 – 31. Dezember 1942. Zusammengestellt und erläutert von A. Hillgruber. Erster Halbband. Frankfurt am Main, 1963;

Bd. III: 1. Januar 1943 – 31. Dezember 1943. Zusammengestellt und erläutert von W. Hubatsch. Zweiter Halbband. Frankfurt am Main, 1963;

Bd. IV: 1. Januar 1944 – 22. Mai 1945. Zusammengestellt und erläutert von P.E. Schramm. Zweiter Halbband. Frankfurt am Main, 1961

Laun R. Die Haager Landkriegsordnung. Das Übereinkommen über die Gesetze und Gebräuche des Landkrieges. Wolfenbüttel, Hannover, 1947

MacDonald Ch.B. The Last Offensive. Washington, 1973 (= United States Army in World War II. The European Theater of Operations)

Machotka O. Pražské povstánè 1945. Washington, 1965

Mastny V. The Beneš – Stalin – Molotov Conversations in December 1943: New Documents, in: Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. NF. Bd. 20, 1972. H. 3. S. 367–402

Mehring F. Die Pariser Commune 1871. // Preußische Jahrbücher. Bd. 43 (1879). S. 275–308, 608–648

Messerschmidt M. Die Wehrmacht im NS-Staat. Zeit der Indoktrination. Hamburg, 1969 (= Truppe und Verwaltung. Bd. 16)

Müller N. Wehrmacht und Okkupation 1941–1944. Zur Rolle der Wehrmacht und ihrer Führungsorgane im Okkupationsregime des faschistischen deutschen Imperialismus auf sowjetischem Territorium. Berlin (Ost), 1971

Münter O. Die Ostfreiwilligen. Der vergebliche Kampf der Stalin-Gegner im 2. Weltkrieg. // Damals. Zeitschrift für Geschichtliches Wissen, 1979. H. 3. S. 207–226

Naudé H. Erlebnisse und Erkenntnisse. Als politischer Beamter im Protektorat Böhmen und Mähren 1939–1945. Mit einem Vorwort von Professor Dr. Gotthold Rhode. München, 1975

Nicolson N.A. The Life of Field Marshal Earl Alexander of Tunis. London, (1973)

Notz F.-W. Einbringen von Gefangenen aus Fluß-Brückenköpfen. // Truppenpraxis, 1959. H. 1. S. 108–112

Pogue F.C. The Supreme Command. Washington, 1954 (= United States Army in World War II. The European Theater of Operations)

Popjel N.K. Panzer greifen an. Berlin (Ost), 1964

Posdnjakow W. Die chemische Waffe. // Die Rote Armee. S. 408–417

Der Prozeß gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militärgerichtshof, Nürnberg, 14. November 1945 – 1. Oktober 1946.

Bd. VII: Verhandlungsniederschriften, 5. Februar 1946 – 19. Februar 1946. Nürnberg, 1947;

Bd. X: Verhandlungsniederschriften, 25. März 1946 – 6. April 1946. Nürnberg, 1947;

Bd. XXV: Urkunden und anderes Beweismaterial. Nürnberg, 1947;

Bd. XXXVI: Urkunden und anderes Beweismaterial. Nürnberg, 1949

Rapport du Comité international de la Croix-Rouge sur son activité pendant la seconde guerre mondiale (1er septembre 1939 – 30 juin 1947). Vol.1: Activités de caractére général. Genéve, 1948 (= XVIIe Conference Internationale de la Croix-Rouge Stockholm, août 1948)

Raschhofer H. Der Fall Oberländer. Eine vergleichende Rechtsanalyse der Verfahren in Pankow und Bonn. Tübingen, 1962

Die Rede Himmlers vor den Gauleitern am 3. August 1944. // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte, 1953. H. 4. S. 357–394

Reinhardt K. Die Wende vor Moskau. Das Scheitern der Strategie Hitlers im Winter 1941/42. Stuttgart, 1972 (= Beiträge zur Militär– und Kriegsgeschichte. Bd. 13)

Rittberg K.G.H.B. Ein Beitrag zu 1813. Die Belagerung der Festung Spandau und damit in Zusammenhang stehende kriegerische Ereignisse im Königreich Preussen, vornehmlich in der Kurmark bis gegen Ende 1813. Graudenz, 1891

Roschmann H. Gutachten zur Behandlung und zu den Verlusten sowjetischer Kriegsgefangener in deutscher Hand von 1941–1945 und zur Bewertung der Beweiskraft des sogenannten «Dokuments NOKW 2125» (Nachweisung des Verbleibs der sowjetischen Kriegsgefangenen nach dem Stande vom 1.5.1944). Ingolstadt, 1982 (= Veröffentlichung der Zeitgeschichtlichen Forschungsstelle Ingolstadt. Bd. 1)

Die Rote Armee. Zusammengestellt und bearbeitet von Captain Basil H. Liddell Hart, Bonn [1956]

Sakharow K.W. Die verratene Armee. Berlin, [1938]

Salisbury H.E. 900 Tage. Die Belagerung von Leningrad. Frankfurt a.M., 1970

Sauvage R. Un du Normandie – Niémen. Givers 1950

Schapiro L. Der politische Hintergrund des deutsch-russischen Krieges, in: Die Rote Armee, S. 101–107

Schtemenko S.M. Im Generalstab. Bd. 2. Berlin (Ost), 1973

Silgailis A. Latviešu Legions. Dibinâšana, formesana un kauju gaitas otra pasaules kara. Kopenhagen, 1962

Solschenizyn A. Der Archipel GULAG 1918–1956. Versuch einer künstlerischen Bewältigung, 2 Bde. Bern, 1974–1976

Souvarine B. Stalin. Anmerkungen zur Geschichte des Bolschewismus. München, 1980

Spiegelbild einer Verschwörung. Die Kaltenbrunner-Berichte an Bormann und Hitler über das Attentat vom 20. Juli 1944. Geheime Dokumente aus dem ehemaligen Reichssicherheitshauptamt. Hrsg. vom Archiv Peter für historische und zeitgeschichtliche Dokumentation. Stuttgart, 1961

Steenberg S. Wlassow. Verräter oder Patriot? Köln, 1968

Steward H.D. Thunderbolt. The History of the Eleventh Armored Division. Washington, 1948

St’ovèček I. Zápis o zasedáné CNR ve dnech 4. az 9. kvetna 1945. // Historie a vojenství, 1967, № 6. S.979-1019

Streim A. Die Behandlung sowjetischer Kriegsgefangener im «Fall Barbarossa». Eine Dokumentation. Unter Berücksichtigung der Unterlagen deutscher Strafverfolgungsbehörden und der Materialien der Zentralen Stelle der Landesjustizverwaltungen zur Aufklärung von NS-Verbrechen. Heidelberg – Karlsruhe, 1981 (= Motive – Texte – Materialien. Bd. 13)

Streit Ch. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945 [Phil. Diss.]. Stuttgart, 1978 (= Studien zur Zeitgeschichte. Bd. 13)

Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. General Wlassow und die russische Freiheitsbewegung. Mainz, 1970

Tessin G. Verbände und Truppen der deutschen Wehrmacht und Waffen-SS im Zweiten Weltkrieg 1939–1945:

Bd 3. Die Landstreitkräfte 6–14. Osnabrück, 1974;

Bd 4. Die Landstreitkräfte 15–30. Frankfurt, 1970;

Bd 11. Die Landstreitkräfte 501–630. Osnabrück, 1975;

Bd 12. Die Landstreitkräfte 631–800. Osnabrück, 1975;

Bd 13. Die Landstreitkräfte 801–13400. Osnabrück, 1976

Thorwald J. Die Illusion. Rotarmisten in Hitlers Heeren. München, 1974

Thunig-Nittner G. Die Tschechoslowakische Legion in Rußland. Ihre Geschichte und Bedeutung bei der Entstehung der 1. Tschechoslowakischen Republik. Wiesbaden, 1970 (= Marburger Ostforschungen im Auftrag des J.G. Herder-Forschungsrates e.V. hrsg. von R. Breyer. Bd. 30)

Tolstoy N. Victims of Yalta. London – Sydney – Auckland – Toronto, 1977

Trepper L. Die Wahrheit. Autobiographie. München, 1975

Ueberschär G.R. Kriegführung und Politik in Nordeuropa. // Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4. S. 810–882

Der Untermensch. Herausgeber: Der Reichsführer-SS, SS-Hauptamt, Bearbeiter: SS-Hauptamt-Schulungsamt. Berlin, [1942]

Vogelsang H. Nach Liechtenstein – in die Freiheit. Der abenteuerliche Weg der «1. Russischen Nationalarmee der Deutschen Wehrmacht» ins Asyl im Fürstentum Liechtenstein. Hrsg. von der Gemeinde Schellenberg aus Anlaß des 35. Jahrestages des Übertritts der Truppe General Holmstons nach Liechtenstein. Triesen, 1980

Volkmann H.-E. Das Vlasov-Unternehmen zwischen Ideologie und Pragmatismus. // Militärgeschichtliche Mitteilungen, 2/1972. S. 117–155

Wagner C. Zur Geschichte des XV. Kosaken-Kavallerie-Korps. Teil X. // Deutsches Soldatenjahrbuch, 1972. München. S. 117–127

Werth A. Russia at War 1941–1945. London, 1964

Zayas A.M. Die Wehrmacht-Untersuchungsstelle. Deutsche Ermittlungen über alliierte Völkerrechtsverletzungen im Zweiten Weltkrieg. Unter Mitarbeit von Walter Rabus. München, 1980

Ziemke E.F. The U.S. Army in the Occupation of Germany 1944–1946. Washington, 1975 (= Army Historical Series)

IV. Газеты и журналы (см. также III)

Борьба

Бюллетень Архива Освободительного Движения Народов России (Bulletin of the Archive of the Russian Liberation Army)

Возрождение. Литературно-политические тетради

Воля народа. Орган Комитета Освобождения Народов России

Голос народа

Голос Родины. Издание Советского комитета по культурным связям с соотечественниками за рубежом

Доброволец. Газета войск Освободительного движения

За возвращение на Родину. Издание комитета «За возвращение на Родину»

За правое дело

За Родину. Военный орган Комитета Освобождения Народов России

За Советскую Родину

Зарубежье

Заря

Известия Советов Народных Депутатов СССР

Иллюстрированный боевой путь

Казачья земля

Клич. Еженедельная газета для военнопленных

Красная Звезда. Центральный орган Министерства обороны СССР

Ленинградский партизан

Литературная газета

Москва

Наша страна

Наше время

Наше общее дело

Наши вести

Наши крылья

Нева

Новое русское слово

Новое слово

Новый журнал

Новый мир

Новый путь

Посев

Правда

Путь на Родину

Родина. Газета соединения войск Русской народной армии

Россия

С народом за народ

Свободное слово

Свободный Кавказ

Снайпер

Суворовец. Орган Русского военно-национального движения

Часовой

Badische Zeitung

Frankfurter Allgemeine Zeitung

Документы

Открытое письмо редакции «Военно-исторического журнала», Москва

Д-р Иоахим Гофман

научный директор

Грюнвельдерштр. 10–14

7800 Фрайбург

24 июля 1990 г.

Германия

Господину (главному военному прокурору Советской Армии)

генерал-лейтенанту юстиции А.Ф. Катусеву

Господину

капитану 1-го ранга В.Г. Оппокову

103160 Москва, К-160

Военно-исторический журнал

СССР

Многоуважаемые господа генерал Катусев и капитан Оппоков!

Когда «Военно-исторический журнал» объявил на июньский номер публикацию о «Власове и власовцах», некоторые читатели подумали, что сейчас, возможно, будет предпринята первая попытка каким-то образом воздать историческую справедливость Русскому освободительному движению времен Второй мировой войны. Появившаяся же статья «Власовцы на службе у фашизма», неправдоподобная уже по названию, не просто разочаровывает, она прямо-таки ошеломляет, т. к. уже невозможно представить, что секретные протоколы позорного сталинского процесса за закрытыми дверями в 1946 г. сегодня, в 1990 г., могут послужить для объяснения уникального исторического феномена. Почему, милостивые государи, Вы столь стыдливо замалчиваете имя не раз процитированного Вами председателя суда над генералом Власовым? Вам ведь известно, что им был генерал-полковник юстиции В.В. Ульрих, который в качестве председателя Военной коллегии Верховного суда СССР в эпоху Сталина – Ежова – Берии, согласно собственным данным, только с 1 октября 1936 г. до 30 сентября 1938 г. осуществлял надзор за осуждением и расстрелом 30 514 офицеров и политработников Красной Армии и прочих невиновных лиц. А ведь для правовой оценки процесса против генерала Власова это указание было бы немаловажным. Очевидно, цель Вашей статьи состоит в том, чтобы уничтожить генерала Власова и его соратников в человеческом и моральном отношении и тем самым одновременно вынести приговор Русскому освободительному движению. Но Ваши усилия – это лишь повторение старого метода. Они тоже обречены на провал, т. к. сегодня больше невозможно утаить историческую правду и она уже давно нашла доступ и в Советский Союз, и в Советскую Армию. Но, возможно, именно это и объясняет, почему вместо идейной дискуссии здесь используется средство личного поношения и почему Вы уделяете так называемым Вами «Иудам» не менее 14 страниц в «Военно-историческом журнале». Поскольку у Вас нет аргументов, Вам приходится прибегать к оскорблениям и таким пошлостям, как снимки из «картотеки преступников» НКВД. Не кажется ли Вам, что изготовить подобные фотографии любого человека легче всего? Тем более в следственных и пыточных подвалах Берии, Вышинского, Ульриха и иже с ними! Позвольте Вас заверить, что такие фото производят здесь в стране отталкивающее впечатление. Они унижают не сфотографированных, а тех, кто выставляет подобные изображения напоказ.

Вновь и вновь вы называете генерала Власова и его соратников «Иудами», «изменниками родины», «бандой Иуд», которые боролись против своего собственного народа. Но разве в Советском Союзе неизвестно различие между государственным изменником и изменником родины? Ведь если Вы говорите об «изменниках», то эти офицеры являлись изменниками лишь в почетном смысле государственной измены сталинскому режиму, как в Германии участники движения сопротивления военных 20 июля 1944 г., объединившиеся вокруг генерал-фельдмаршала фон Вицлебена и полковника графа Штауффенберга, были государственными изменниками гитлеровскому режиму. А что тогда говорить о Ленине, который в 1917 г. без обиняков заявлял, что борьба против Германии для него «ничто», а открытое поражение России – «всё», и который не стеснялся принимать от врага страны деньги и помощь для своих конспиративных махинаций? Власов и его соратники в трудных условиях стали достойными представителями интересов России и русских в германской сфере влияния. Они противостояли планам Гитлера, который усматривал в Русской освободительной армии угрозу своим целям войны на Востоке и вообще неохотно смирился с существованием РОА лишь в условиях все большего ослабления своих позиций.

Как могли власовцы изменить русскому народу, если они взяли под свою защиту русских рабочих, занимавшихся в Германии принудительным трудом, покинутых всеми людей, которых сталинский режим называл «пособниками фашистов», и точно так же советских военнопленных, которых Советское государство клеветнически объявило изменниками родины и дезертирами и сознательно обрекало на гибель там, где оно не могло их уничтожить (приказ Сталина № 270, 16.8.1941 г.). В действительности Русское освободительное движение генерала Власова стало Третьей силой между Сталиным и Гитлером, и в этом качестве с ним вынуждены были считаться и немцы. Достоверно известно, что к «фашизму» оно отношения не имело. Кроме того, изменниками всегда могут быть только отдельные лица или небольшие группы. А в «немецко-фашистские» вооруженные силы влились не менее миллиона бывших советских солдат и офицеров. Величины такого порядка уже сами по себе являются доказательством того, что здесь должна была иметь место не измена какого-либо рода, а политическое явление. И как же, по Вашему мнению, могло бы иначе проявиться сопротивление ненавистному, проклятому сталинскому режиму в условиях Второй мировой войны? А известно ли Вам, собственно, о том, что, помимо генерал-лейтенанта Власова и генералов РОА, и другие военнопленные советские генералы были бы готовы вместе с немцами бороться против Сталина за новую Россию, если бы немцы санкционировали русское правительство, национальный политический центр? Среди них – военнопленные командующие армиями Ершаков, Крупенников, Лукин, Понеделин и, очевидно, также Потапов и Музыченко. Генерал Власов и его соратники рискнули предпринять попытку, хотя поначалу им не было дано каких-либо гарантий. А за что они боролись, показывают требования Пражского манифеста 1944 года: за свободную Россию на социальной и демократической основе.

Позвольте, пожалуйста, одному из «псевдоисториков», как Вы это титулуете, историку, который по официальному поручению Исследовательского центра Бундесвера по военной истории как-никак более 20 лет занимался по службе историей германско-советской войны и тщательно изучил по документам Власовское движение, сказать Вам следующее: все, буквально все утверждения и объяснения Вашей статьи являются необоснованными и могут быть с легкостью опровергнуты. Приведу лишь один пример: Комитет освобождения народов России (КОНР) никогда не называли в Германии «Зондеркоманда V кадрового управления СС» – ни официально, ни конфиденциально. Он был полностью самостоятельным и автономным в своих действиях и ни перед кем не должен был отчитываться. А необходимые для его работы денежные средства были предоставлены ему лишь в кредит, на основе финансового соглашения с правительством германского Рейха, с обязательством погашения кредита. Вы, очевидно, имеете в виду в своем повествовании рабочий штаб кадрового управления, сформированный из симпатизировавших Власову балтийских немцев, который видел свою задачу в том, чтобы защищать КОНР от враждебных Власову поползновений, например, со стороны Гестапо. И позвольте мне, пожалуйста, также спросить: почему Вы походя отбрасываете национальное восстание чехов в Праге как легенду? Ведь неопровержимо доказано, что Прагу в мае 1945 г. освободила от немцев 1-я дивизия РОА (а вовсе не Красная Армия).

У Сталина и Берии имелись все основания утаивать историческую правду о генерале Власове, им ведь нужно было сохранить систему своей власти. Но от Вас, господин генерал-лейтенант юстиции, общественность была бы вправе ожидать правдивого рассказа о Русском освободительном движении. А так Вы, к сожалению, – не иначе, чем Ваши коллеги Тишков и Титов, – остались верны пагубным традициям Сталина и его палача Ульриха, которые Вы продолжили вплоть до 1990 г. Правда, на этом репертуар советской военной юстиции о генерале Власове, видимо, полностью исчерпался.

Слово теперь за историографией, причем за историографией, работающей на историческую правду, а не на коммунистическую партию. В морально-этическом оправдании генерала Власова и его соратников можно не сомневаться. Кто знает подлинный ход русского движения сопротивления военных против Сталина, тот уделит ему то же почетное место в истории русского народа, которое давно и бесспорно заняло в истории немецкого народа немецкое движение сопротивления военных против Гитлера.

С совершенным почтением

д-р философии Иоахим Гофман,

научный директор

Знаки различия Русской освободительной армии

1 – петлицы для офицеров; 2 – петлицы для рядовых; 3 – рядовой; 4 – ефрейтор; 5 – унтер-офицер; 6 – фельдфебель; 7 – лейтенант; 8 – старший лейтенант; 9 – капитан; 10 – майор; 11 – подполковник; 12 – полковник; 13 – генерал-майор; 14 – генерал-лейтенант; 15– генерал.

Источник: Bundesarchiv – Militararchiv. MSg 149/28.

Фото с вкладки

1. Генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов

2. Осинторф, 1942 год: представители «советского» и старого (эмигрантского) сопротивления. Генерал-лейтенант Жиленков и полковник Сахаров (справа)

3. Прага, 14 ноября 19414 года. Власов на площади перед Пражским Градом. За ним генерал-майор Трухин (почти не виден), генерал-лейтенант Жиленков, капитан Антонов и командир роты Почетного караула войск СС

4 и 5. Прага, 14 ноября 1944 года. Власов на входе в Пражский Град

6 и 7. Прага, 14 ноября 1944 года. Власов выступает с речью в галереи Рудольфа в Пражском Граде

8. Прага, 14 ноября 1944 года. Принятие Акта о создании КОНР в галерее Рудольфа в Пражском Граде. Генерал-лейтенант Власов зачитывает Манифест КОНР. Рядом с ним полковник Поздняков.

9. Прага, 14 ноября 1944 года; галерея Рудольфа в Пражском Граде. За столом (слева направо): генерал-майор Трухин, генерал-лейтенант Жиленков, генерал-лейтенант Власов. Стоит: полковник Сахаров

10. Генерал-майор Федор Иванович Трухин

11. Генерал-лейтенант Жиленков (справа) и майор Милентий Александрович Зыков

12. Прага, 14 ноября 1944 года. Власов рядом с генералом пехоты Рудольфом Туссайном, оберфюрером СС Эрхардом Крюгером и обергруппенфюрером СС Вернером Лоренцем

13. Берлин, 18 ноября 1944 года. Конференция КОНР в Европа-хаус. Овации во время выступления генерала Власова

14. Берлин, 18 ноября 1944 года. Конференция КОНР в Европа-хаус: Трухин, Жиленков, Власов

15. Берлин, 18 ноября 1944 года. Конференция КОНР в Европа-хаус: генерал-майор Трухин, генерал-лейтенант Жиленков, генерал-лейтенант Власов, генерал-майор Малышкин, члены Президиума. Стоял: полковники Поздняков и Сахаров

16. Берлин, 18 ноября 1944 года. Конференция КОНР в Европа-хаус: митрополиты Анастасий и Серафим (справа)

17. Берлин, 18 ноября 1944 года. Конференция КОНР в Европа-хаус

18. Дабендорф, конец 1944 года: полковник Поздняков, генерал-майор Трухин, генерал-майор Богданов, генерал-лейтенант Власов (справа)

19. Мюнсинген, 10 февраля 1945 года: переход под командование генерала Власова

20. Мюнсинген, 10 февраля 1945 года: генерал-лейтенант Власов и генерал кавалерии Кёстринг, сзади генерал-майор Буняченко.

21. Мюнсинген, 10 февраля 1945 года. После 20 июля 1944 года в вермахте было введено нацистское приветствие

22, 23, 24. Мюнсинген, 10 февраля 1945 года: принятие генералом Власовым командования вооруженными силами КОНР

26. Мюнсинген, 10 февраля 1945 года: принятие генералом Власовым командования вооруженными силами КОНР

27. 1-й авиационный полк РОА: генерал-майор Мальцев, лейтенант Школьный, майор Тарновский, майор Мучков

28. Посещение 1-го авиационного полка РОА 4 февраля 1945 года генерал-лейтенантом Ашенбреннером, генерал-лейтенант Власовым, генерал-майором Мальцевым, полковником Байдаком. За Власовым справа капитан Антонов

Примечания

1

Казнь состоялась в ночь на 1 августа 1946 г. во дворе Бутырской тюрьмы. См.: Александров К.М. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта А.А. Власова. СПб., 2001. – С.117. (Подстрочные примечания здесь и далее – редактора.)

2

Объективности ради процитируем протокол допроса генерала А.А. Власова, полковника В.И. Боярского и полкового комиссара И.Я. Кельнерса от 8.8.1943 г., составленный бывшим советником германского посольства в СССР Г. Хильгером: «Я недвусмысленно сказал советским офицерам, что мне непонятен ход их мысли. За последние сто лет Россия проявила себя как постоянная угроза для Германии, независимо от того, была ли она царской или большевистской. Возрождение собственной русской государственности на основах великорусских притязаний противоречило бы германским интересам.

Советские офицеры возразили, что между самостоятельным русским государством и колонией можно найти различные другие решения, как, например, доминион, протекторат или подзащитное государство с временной или постоянной немецкой военной оккупацией. Сейчас решающее значение имеет вопрос, существует ли возможность освободить русских от представлений о том, что Германия намерена низвести их страну до положения колонии, а их самих превратить в рабов» (Kriegstagebuch des Oberkommando der Wehrmacht. Frankfurt/Main, 1961–1965. Bd.2. Hb.2. S.1287–1290).

3

Статья Б. Соколова, о которой идет речь, называется «Коллаборационисты – дети советских народов».

4

По данным штаба генерала восточных войск, по состоянию на 5 мая 1943 г. всего насчитывалось 170 батальонов (дивизионов) и 221 отдельная рота, а также 1 казачья дивизия (в стадии формирования), 3 отдельных казачьих полка, Калмыцкий кавалерийский корпус и Восточный запасной полк.

5

Данное утверждение Б.А. Хольмстон-Смысловского выглядит весьма сомнительным, ибо находившееся в его подчинении 1-е восточное подразделение фронтовой разведки Генерального штаба ОКХ, именовавшееся в пропагандистских целях «1-й Русской национальной армией», было слишком малочисленным для развертывания корпуса. По самым оптимистическим оценкам, в его составе было не более 6 тыс. человек, в то время как в двух дивизиях РОА – до 30 тысяч.

6

Часть приведенных здесь фактов является не более чем пропагандистскими измышлениями, почерпнутыми автором из сомнительных источников. Бригада «Дружина» (1-я русская национальная бригада СС) никогда не воевала против Красной Армии на фронте, а использовалась исключительно в антипартизанских операциях, причем ее боевые качества были не на высоте. Случаи с перелетом на сторону казаков в Югославии 6 советских самолетов и переходом более 800 красноармейцев до октября 1944 г. берутся под сомнение самим Гофманом, тем не менее он приводит эти слухи в подтверждение своего тезиса. Между тем, первое боевое столкновение 1-й казачьей дивизии с Красной Армией имело место лишь 26 декабря 1944 г., а не 25-го, как пишет Гофман. В этом бою советская 233-я (а не 133-я) стрелковая дивизия действительно понесла тяжелые потери, однако отнюдь не была уничтожена.

7

Данные о княжеском происхождении Боярского и его службе в качестве адъютанта Тухачевского не соответствуют действительности. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 81–82.

8

По другим данным, родился в 1902 г., в плен попал не позднее начала 1942 г., находясь в должности начальника оперативного отдела 52-й армии. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 217–218.

9

По другим, более достоверным данным, В.Г. Ассберг (он же Арцезов, он же Ассбергьянс) родился в 1898 г. в Таганроге, в 1916 г. закончил Астраханскую гимназию и Константиновское военное училище (ускоренный выпуск); в Красной Армии – с июня 1919 г. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 77–79.

10

По другим данным – в 1902 г. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 227–228.

11

Это было задолго до начала войны – в 1921–1924 гг. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 208–209.

12

Эту должность занимал полковник Г.В. Яропут.

13

Генерал-лейтенант К.В. Сахаров с апреля 1919 г. состоял при Верховном правителе России вице-адмирале А.В. Колчаке генералом для поручений, с мая того же года – начальником штаба, а с июня – командующим Западной армией (с июля – 3-я армия), с ноября – командующим Восточным фронтом.

14

Документально эти данные не подтверждаются. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 166–167.

15

В действительности – начальника особого отдела 1-й Московской Пролетарской мотострелковой дивизии. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 87.

16

Слухи о том, что М.А. Зыков был доверенным лицом Н.И. Бухарина, базируются на том факте, что до войны он работал в газете «Известия», которую Бухарин, расстрелянный в 1938 г., в свое время возглавлял. В Красной Армии Зыков занимал должность не корпусного, а всего лишь батальонного комиссара.

17

Буняченко командовал на Западном фронте временным соединением, в состав которого входило всего два батальона.

18

В действительности – между Орлом и Брянском.

19

В это время части РОНА действовали на территории Белоруссии против партизан. Участие их в боях против Красной Армии относится к несколько более раннему времени (июль – август 1943 г.).

20

По-видимому, имеется в виду Г.П. Ламсдорф.

21

В действительности из четырех эскадронов 1600-го разведывательного дивизиона 1-й был танковым, 2-й и 3-й – конными, а 4-й – конно-пулеметным. См.: Артемьев В.П. Первая дивизия РОА. С. 33–34.

22

Имеются в виду реактивные противотанковые гранатометы «Панцершрек».

23

Полковник А.А. Зубакин.

24

Данное утверждение не соответствует действительности. После Днепропетровского лагеря Зверев содержался в трех других лагерях и был освобожден из плена только в июле 1943 г., после того как обратился в газету «Заря» с просьбой разрешить ему заниматься улучшением бытовых условий военнопленных. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 158.

25

При перечислении частей, переданных на формирование 2-й дивизии РОА, дважды упомянуты 667-й восточный батальон (он же 3-й батальон 714-го гренадерского полка) и 851-й восточный саперно-строительный батальон.

26

По другим данным, М.М. Шаповалов родился в 1898 г. в г. Грайворон Курской губернии. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 290.

27

Это произошло 1 сентября 1919 г. См.: Дерябин А.И. Гражданская война в России 1917–1922: Национальные армии. М., 1998. С. 42.

28

Утверждая, что неудачная попытка найти взаимопонимание между Красновым и Власовым является подтверждением «стремлений широких масс казаков к объединению с общероссийским освободительным движением», Гофман противоречит сам себе.

29

Встречи, о которых идет речь, состоялись 7 и 9 января 1945 г. Повидимому, автор путает Рождество католиков и протестантов (25 декабря) с православным (7 января).

30

Генерал-лейтенант Г.В. Татаркин являлся атаманом Войска Донского в эмиграции.

31

Во время Гражданской войны Т.И. Доманов сражался в рядах белоказачьей Донской армии, где был произведен в чин сотника; в Красной Армии никогда не служил. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 137–138.

32

Так в тексте. Речь, безусловно, идет о Казачьем стане в целом. В последующих предложениях Гофман вновь противоречит сам себе, когда пишет об отношении к Власову казачьих масс. В данном случае говорить следует о руководящей верхушке Казачьего стана, оказывавшей решающее влияние на настроения рядовых казаков.

33

По другим данным, И.Н. Кононов вступил в Красную Армию в 1922 г., в Военной академии им. М.В. Фрунзе учился в 1936–1938 гг. См.: Александров К.М. Указ. соч. С. 174.

34

В действительности в состав Казачьего стана входило 9 полков и ряд более мелких частей. Общая численность соединения составляла 18,7 тыс. человек без находившихся при нем гражданских лиц.

35

Казачьи дивизии, входившие в состав 15-го кавалерийского корпуса, были образованы на основе двух бригад 1-й казачьей дивизии, сформированной в 1943 г. В связи с этим их численность была примерно вдвое меньше.

Казачьи дивизии, входившие в состав 15-го кавалерийского корпуса, были образованы на основе двух бригад 1-й казачьей дивизии, сформированной в 1943 г. В связи с этим их численность была примерно вдвое меньше.

36

Столь большой численности казачий учебно-запасной полк мог достигать только летом 1943 г., когда через него проходили казаки, направлявшиеся на формирование 1-й казачьей дивизии.

37

Через ряды Русского корпуса на Балканах за все время войны прошло свыше 17 тысяч человек. Максимальная же единовременная численность составляла немногим более 11 тысяч.

38

Для подготовки офицеров к занятию определенных должностей при Русском корпусе действовали специальные курсы. Что же касается кадетского корпуса и юнкерских рот, то рассматривать их как кузницу будущих командных кадров можно лишь в рассчете на долгосрочную перспективу.

39

Генерал-лейтенант Б.А. Штейфон скончался в Загребе 30 апреля 1945 г.

40

Псевдоним «Артур Хольмстон» Б.А. Смысловский взял себе в начале 1945 г.

41

Псевдоним «Артур Хольмстон» Б.А. Смысловский взял себе в начале 1945 г.

42

Речь идет, по-видимому, о штатной численности РННА. Фактическая же ее численность в декабре 1942 г. составляла около 4 тыс. человек (РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 853. Л. 88).

43

Заявление носит, безусловно, пропагандистский характер. Выбор Антилевского, по-видимому, был действительно добровольным. Что же касается Бычкова, то на допросе в ГУКР «СМЕРШ» в марте 1946 г. он говорил о том, что согласился вступить в РОА под давлением со стороны Мальцева и после избиения его «подручными». Бывший адъютант Мальцева Б.П. Плющов-Власенко, естественно, опровергает эти показания. Как бы то ни было, оба Героя Советского Союза после войны были расстреляны.

44

Имеются в виду ВВС Итальянской Социальной Республики Муссолини, оставшейся верной союзу с Третьим рейхом.

45

На самом деле дивизия «Беларусь» (она же – 30-я гренадерская дивизия войск СС / белорусская № 1) находилась в стадии формирования и к указанному времени располагала всего лишь одним полком численностью около 1100 солдат и офицеров.

46

По поводу Бычкова см. примечание выше. В его показаниях, опубликованных в «Военно-историческом журнале» (1991, № 12. С. 31–33), фигурирует дата: январь – февраль 1944 г.

47

Предположение об уничтожении всех пленных красноармейцев, побывавших в финском плену, является преувеличением. Однако судьба тех из них, кто вступил в формировавшиеся при участии белоэмигрантов т н. «русские народные отряды» или допустил иные «прегрешения», была, несомненно, незавидной.

48

Имеется в виду фильм «Огненная дуга» из киноэпопеи «Освобождение».

49

Такое утверждение едва ли соответствует действительности. Вопервых, формирование восточных частей было санкционировано еще в ноябре 1941 г.; во-вторых, распоряжения, направленные на то, чтобы улучшить условия содержания военнопленных, не могли быть выполнены в короткие сроки; наконец, принятые немцами меры не означали коренного поворота в отношении к советским военнопленным, которое по-прежнему оставалось весьма суровым, а условия их содержания в большинстве случаев – крайне тяжелыми.

50

По другим данным, офицером, освободившим Ромашкина и других пленных, был командир 3-го эскадрона разведбатальона 1-й дивизии ротмистр Г.Н. Чавчавадзе. См. интервью в кн. Материалы по истории Русского Освободительного Движения 1941–1945 гг. Вып.

2. М., 1998. С. 417.

51

Н.Н. Краснов имел чин подъесаула и приходился генералу П.Н. Краснову не внуком, а внучатым племянником.

52

См. предыдущую сноску.

53

В действительности, из 283 тысяч «власовцев» (к которым относились не только солдаты и офицеры РОА, но и казачьих частей и восточных легионов), переданных в распоряжение НКВД к 1 марта 1946 г., 148 тысяч (больше половины) получили по 6 лет спецпоселения.

54

Фактическая численность РННА в декабре 1942 г. достигала от 3,3 до 4 тыс. человек. В ее состав входили 5 стрелковых (3 из них были укомплектованы на 75 %, а 2 – на 15–20 %), штабной и технический батальоны (укомплектованы на 60 %). (РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 853. Л. 88.)

55

Согласно германским документам, в декабре 1942 г. численность 600-го казачьего дивизиона составляла около 1,2 тыс. человек.

56

Перечисленные батальоны не входили в состав Восточного запасного полка, а пополнялись личным составом, прошедшим подготовку в его подразделениях – I, II и III восточных учебных батальонах.

57

Максимальная численность РОНА составляла 12 тыс. человек. Помимо 5 полков (по 3 батальона в каждом), она включала отдельный гвардейский батальон, бронедивизион и зенитный дивизион неполного состава. (РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 710. Л. 26.)

58

Максимальная численность «Дружины» при развертывании ее в бригаду (июль 1943 г.) составляла 3 тыс. человек в составе 4 батальонов, артиллерийского дивизиона и подразделений поддержки. (РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 708. Л. 92.)

59

Операцию РННА против 1-го гвардейского кавкорпуса вряд ли можно считать удачной. Из 300 офицеров и солдат, принимавших в ней участие, назад вернулось не более 120. Им действительно удалось переманить на свою сторону некоторое количество красноармейцев, однако три месяца спустя многие из них, включая упомянутого старшего лейтенанта Князева, ушли к партизанам.

60

К указанному времени генералы Н.Ф. Ватутин и В.Н. Богаткин уже не занимали указанных в данном приказе-листовке должностей. Первый из них командовал войсками Воронежского фронта, второй – возглавлял инспекторскую группу Главного политуправления РККА.

Content

Иоахим Гофман
Власов против Сталина. Трагедия Русской освободительной армии, 1944–1945

Предисловие к русскому изданию

Предварительные замечания к новому изданию 2003 г.

1. Истоки РОА

2. Верховное командование и офицерский корпус. Размежевание с немцами

3. Сухопутные войска РОА

4. Военно-воздушные силы РОА

5. Военнопленные становятся солдатами РОА

6. РОА на Одерском фронте

7. Поход в Богемию

8. РОА и Пражское восстание

9. Значение Пражской операции

10. Конец южной группы РОА

11. Конец северной группы РОА

12. Выдача

13. Советская реакция на Власова

14. Власов как советская проблема

15. Историческое место Освободительного движения

Заключение

Приложения

Сокращения

Источники и литература

I. Архивные документы

II. Отдельные акты и рукописи

III. Печатные источники и литература

IV. Газеты и журналы (см. также III)

Документы

Открытое письмо редакции «Военно-исторического журнала», Москва

Знаки различия Русской освободительной армии

Фото с вкладки

Примечания