Беляков Сергей

Остров Пинель

«My thoughts are empty shells

Of rusty gun»

(Lamya)

Пролог

Бриг «Мечта Парижанина» готовился к отплытию в Вест-Индию. Суета носильщиков, гортанные крики темнокожих матросов-марокканцев, наполненный запахами моря ветер с рейда поднимали настроение и будоражили кровь у руководивших погрузкой двоих молодых мужчин. Одетые в необычно броские для марсельских вкусов камзолы изумрудно-зеленого цвета со щегольскими золочеными пуговицами и галунами, которые выдавали в них парижан, они весело покрикивали на грузчиков, затаскивающих на палубу брига большие ящики с надписями: «Собственность госпиталя Сальпетриер». Парижане изредка поглядывали на стоящего в стороне осанистого господина в черном. Опираясь на богато инкрустированную серебром массивную трость, он внимательно наблюдал за погрузкой. Верхняя часть его лица была прикрыта черной же широкополой шляпой. По-римски мясистый нос, тонкие губы, подчеркнутые глубокой горизонтальной морщиной, рассекающей подбородок, говорили о том, что их владелец более склонен отдавать приказания, чем следовать им.

Погрузка подходила к концу. Удовлетворенно хмыкнув, господин в черном достал из кармашка камзола тяжелые золотые часы-луковицу и выразительно помахал ими в воздухе. Его помощники увидели сигнал и стали еще энергичнее подгонять грузчиков. Шестеро из них, напрягаясь изо всех сил, толкали по смазанным свиным жиром полозьям последний ящик из Сальпетриера; он был самым большим из всей партии. В момент, когда ящик находился на середине трапа, раздался звук, похожий на пистолетный выстрел; грузчики в недоумении остановились. Звук повторился снова; при этом трап начал дрожать, словно в лихорадке.

Господин в черном первым догадался о том, что происходит.

«Быстрее, болваны! Трап не выдерживает!»

Растяжки лопались одна за другой. Оба молодых человека бросились было на помощь грузчикам, но опоздали: левая сторона трапа опасно накренилась, и громоздкий ящик стал неумолимо съезжать к краю трапа, тем самым еще более нарушая равновесие шаткого сооружения. Мгновение – и ящик с шумным всплеском упал в воду между бригом и причалом. Грузчики горохом посыпались за ним.

Негодованию господина не было границ. Ругаясь на чем стоит свет, он кинулся к сломанному трапу.

«Клод, Гюйом, быстрее! Тали, веревки, живо! Какого дьявола вы ждете, негодяи!» – кричал он грузчикам. – «Эй вы, на борту, тащите лебедку! Ставлю ящик вина, если достанете груз невредимым…»

«Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы его разбило о причал,» – вполголоса сказал он молодым людям, стоявшим у края пристани. Все трое обменялись встревоженными взглядами.

Шум и крики у ворот таможенного двора привлекли внимание парижан. Шестерка вороных несла тяжелую дорожную карету, которая едва не опрокинулась на повороте – так быстро кучер гнал лошадей. Карету сопровождало около дюжины жандармов верхом.

«Мастер Филипп, похоже, придется оставить все как есть,» – сказал один из шевалье, поведя головой в сторону кареты, показавшейся на другом конце пристани.

Закусив узкую губу, господин в шляпе яростно ударил тростью по причальной тумбе.

«Дьявол! Ты прав, Деламбер… Пора.» – повернувшись к кораблю, он скомандовал дежурному офицеру на мостике: «Хасан, рубить концы – уходим!»

Марокканские матросы знали свое дело: не прошло и пары минут, как расстояние между бортом брига и причалом стало быстро увеличиваться. Трое парижан, уже стоявших на баке, глядели на карету, только сейчас подлетевшую к месту швартовки брига. Кучер осадил хрипящих лошадей, и из кареты выпрыгнул офицер префектуры. Жандармы быстро выстроились в две шеренги, первая опустилась на колено… Беглецы поняли, что последует за этим маневром. Тем делом офицер стал зачитывать какую-то бумагу – лающий, хриплый голос его едва уже доносился до стоящих на баке: «…Именем императора… одобрение… святейшества Пия шестого… еретические домыслы… глумление над усопшими… арестовать и препроводить…»

Офицер не стал дочитывать указ; отбросив бумагу, он скомандовал изготовку к стрельбе. Дым из ружей намного опередил звук выстрелов, тем самым показав беглецам существенность расстояния, на которое бриг уже успел удалиться от пристани. Пули взвизгнули в снастях над головами; парижане издевательски расхохотались…

Корабль почти уже превратился в точку, когда злополучный ящик, упавший в воду, наконец ударился о каменную облицовку пристани и раскололся. По волнам запрыгали большие стеклянные шары, вывалившиеся из ящика – каждый был наполнен вязкой белесой жидкостью, в которой смутно просматривалось нечто, похожее на медуз или каракатиц. Жандармы недоуменно уставились на гигантские елочные украшения. Волна зло швырнула один из шаров на камни; с тихим печальным звоном он лопнул, высвободив свое содержимое. Офицер, приглядевшись, вдруг поперхнулся вскриком: «Пресвятая матерь божья!..» – и стал истово креститься, не отрывая испуганных глаз от выплеснувшегося из шара непонятного предмета. Жандармы, сгрудившиеся на краю причала, разом отпрянули назад – в воде плавал человеческий череп с чем-то наподобие пучка нитей или волос сероватого цвета, выходящего из его основания. Волна монотонно колыхала нити-волосы, и похолодевшие от ужаса жандармы поняли, что нити были нервами спинного мозга, сохранившимися после того, как их выдрали из позвоночника…

Часть первая

«Живее, живее, погода не будет ждать!» – гид загоняет всех в раскаленный автобус.

Сонное, потное лицо толстого водителя.

Муха – такая же толстая и малоподвижная – на окне.

Нахальные и громкоголосые нью-йоркеры семьями напихиваются в автобус, стремясь усесться поближе ко входу. Их чадам жарко; они капризно требуют у родителей содовую со льдом.

Я меланхолически обозреваю суету посадки.

Мы отправляемся на подводную экскурсию. Три часа на острове Пинель, где-то на восточной стороне Сен-Маартена. Пол-часа на дорогу до пристани; за это время мы переедем с датской половины острова на французскую, после чего тендер перевезет нас на небольшой остров, где, как утверждается в рекламном буклете с описанием экскурсий, нас ждут «прекрасные коралловые сады и несметное количество рыб». Далее буклет скромно предупреждал о возможном нюде на местном пляже. Очевидно, нью-йоркеры не читали буклет в подробностях, чего не скажешь об их отпрысках – автобус был натурально набит мальчишками.

«Добрый день, снорклеры! Меня зовут Бриз, я буду вашим добрым джинном в сегодняшнем визите к Посейдону…» – голос чернокожего гида, усиленный динамиками, заставляет меня вздрогнуть. Эжени просыпается. Как легко ей удается задремать в любой обстановке…

Жизнь радует. Впереди у нас почти две недели отпуска на «Приключении Морей», новом лайнере РККЛ, технологическом чуде, плавучем острове, несущем на своих пятнадцати палубах пять тысяч человек, десяток ресторанов, три бассейна, ледовый каток и Променад – настоящую улицу в железном нутре корабля, с магазинами, пабами и толпами зевак.

«…Самая малая островная территория в мире, разделяемая двумя государствами» – Бриз на удивление сносно говорит по-английски. – «Вы спросите: почему пастбища на острове разграничены кучами камней? Потому, что камни эти служили балластом кораблям, приплывающим на Сен-Маартен из Европы. Поначалу их просто выбрасывали на берег, но кораблей приходило так много, что пришлось придумывать камням какое-то применение. Одно из них – разделительные заборы между выгонами для коз и овец…»

Малец на соседнем сиденье сосредоточенно пытается затолкать жвачку в ухо отцу. На откосах за окном, поросших жесткой травой, между редкими деревьями пасутся стада, гонимые босоногими черными пастухами.

Буколика.

Струйка пота сбегает у меня между лопатками. Кондиционер, захлебываясь, позорно проигрывает битву жаре. Будучи выходцем с голландской стороны острова, Бриз вовсю хает местных французов, утверждая, что они ленивы и паразитируют на туристах. «Как-будто его датчи вкалывают…» – ревниво откливается Эжени, – «чертовы боши…». Почему боши? Боши – это немцы… Мне не хочется встревать с ней в полемику. Жарко. Я экономлю энергию.

«К вашему сведению, остров Пинель – заповедник, поэтому туалеты на нем не имеют проточной воды, чтобы ненароком не загрязнить море…»

При этой фразе Бриза глаза Эжени раскрываются до предела: «Куда ты меня затащил?…» – но мы уже грузимся на тендер. Он представляет собой моторную шлюпку с десятком сидений-банок без спинок. Навес отсутствует. Все мужественно потеют. Большинство наших попутчиков – новички, чайники.

«О'кей, снорклеры, будьте внимательны в воде! Кораллы начинаются за мысом, где нет наружного рифа-волнолома, и вы будете открыты волнам из Атлантики», – предупреждает Бриз. Ого, чайники, похоже, не подозревают, что их ждет… – «До тех пор, пока вы держитесь в пределах территории, ограниченной белыми буйками, вы будете в безопасности» – ну да, пусть твои чайники там булькают, перестраховщик…

Еще сорок минут неспешного плавления под полуденными лучами, и мы высаживаемся на причале острова Пинель.

Пацаны-американцы вовсю пялятся на пляж, разбитый прямо у причала, в поисках прозрачно предлагаемого буклетом «вуайера». Тщетно. Нравы торжествуют.

Мы идем к отдаленному понтону на мысу.

Деревья, сильно вытянутые ветрами в юго-западном направлении. Красиво, как у Дали. Берег усыпан коралловой крошкой вперемешку с глиной; странно, такого я не встречал нигде на Карибском море…

Семья французов с шезлонгами и гамаком по пути. Вино в корзинке, сыр, зелень. Не пластиковые стаканчики, но стеклянные фужеры. Дворняжка с косынкой на шее, одуревшая от воды и морского воздуха, лежит, раскинув все четыре, прямо у линии прибоя.

Мы уже почти у цели. Берег, невысокий по пути от причала до понтона, к мысу резко вздымается вверх. На самом краю обрыва внезапно показываются руины довольно большого старинного дома – темные от времени глыбы ракушечника, из которых он сложен, хотя и повреждены ветром и морем, но по-прежнему смотрятся фундаментально. Заросли кустарника и деревьев делают дом почти незаметным с тропинки, вплоть до самого понтона. Часть берега обвалилась, и теперь руины нависают над обрывом. Очень живописно. Я решаю пройтись к дому после ныряния, если позволит время.

Мутная вода становится заметно чище у понтона. Эжени идет в воду первой. Она не любит «сильнопересеченного» ныряния, предпочитая держаться ближе к берегу.

Чайники толпой устремляются в воду. Пока я тщательно ополаскиваю маску и лицо прохладной морской водой, готовясь к нырянию, Эжени весело плещется на мелководье с одним из гидов, гигантом-мулатом, бросающим прикормку в воду рядом с ней. Сонм рыб взбивает пену вокруг нее, бросаясь за кормом. Она взвизгивает – может, чуточку игривее, чем мне хотелось – но я заряжен на риф за мысом, и не обращаю внимания на такие мелочи.

Я показываю Эжени на часы – сорок минут, мой стандартный отрезок на разведку – и плыву за мыс.

* * *

Ветер становится существенно сильнее. Волны тоже. Я размеренно плыву, экономя силы. Чем меньше возбуждения в первые минуты ныряния – тем больше воздуха в легких. Закон.

Дно, у берега подернутое дымкой поднятого прибоем песка, становится более чистым. Появляются первые кораллы – небольшой брейн, потом парочка фингеров, потом снова брейн, довольно большой и почти идеальной формы. Я останавливаюсь, делаю пару очистительных вдохов, ныряю.

Здесь, под водой, тишина.

Группа полосатых сарджент-мейджеров у подножия брейна. Я проскальзываю вдоль его теневой стороны, в надежде увидеть мурену или лобстера. Мимо. Поднимаюсь на поверхность, продуваю трубку.

Плыву мимо чайников, бдительно охраняемых сидящим в спасательном кругу Бризом и еще одним гидом в челноке. Сюрреалистическая картина рук, ног, тел, голов, смешавшихся в квадрате десять на десять. Что они надеются тут увидеть? Бриз цедит сквозь зубы: «Сэр, пострайтесь держаться в группе!» – Я улыбаюсь, но загубник трубки мешает передать сарказм, вложенный в улыбку.

Впереди показывается громада основного рифа. Я поднимаю голову из воды. Ветер свистит в ушах. На волнах впереди – белые буруны пены. Лучше уйти под воду, где мир кажется застывше-спокойным по сравнению с поверхностью.

Снова погружаюсь. Дно все круче уходит вниз. Я иду вдоль начинающейся «полки». Вижу несколько рыб-хирургов, синхронно машущих боковыми плавниками, как крыльями. Поворачиваю голову – удача! Слева параллельным курсом со мной идут два пятнистых эйнджелфиша, каждый величиной с приличную тарелку. Несколько секунд спустя они скрываются за кластером мягких веерных кораллов.

Появляется леер, к которому прикреплены ограничительные буйки. Он проходит по самому краю основного рифа. Я разочарован. Самое интересное, как всегда – за оградой…

Выныриваю.

Почти прямо над моей головой нелепо-огромным птичьим гнездом нависают руины того самого дома. Отсюда, с воды, он выглядит еще внушительнее и мрачнее. Блоки, формирующие его наиболее уцелевшую часть, уже не имеют опоры – скала, которая их поддерживала, обвалилась в море. Странный дом, странное место для жилья… Надо будет расспросить гида о его истории.

Я оглядываюсь назад. Приподнявшись на своем импровизированном ложе, Бриз смотрит в мою сторону. До него метров сто, но даже на таком расстоянии его взгляд весьма выразителен. Чтобы умаслить его, я стучу себя кулаком по голове – интернациональный знак дайверов: «Я в порядке!». Няньки в воде мне не нужны. Я достаточно опытен для автономного плавания.

Прохожу два-три раза вдоль леера. Таинственная чернота рифа за его пределами манит. Только сейчас я обратил внимание на то, что в этом районе очень много водорослей, даже на кораллах. Совсем нетипично для Малых Антилл.

Я делаю «номер один» – с переполненным пузырем труднее нырять. Раз, два, три, глубокий вдох… Ласты ввинчивают меня в глубину. Иду под леер, стараясь держаться подальше от кучки огневок. Дотронься до них – и получишь серьезный ожог. Слюна помогает от него только поначалу, а моча, обычно эффективная против ожогов медуз, не помогает совсем…

Подсечное течение на «полке» не такое сильное, как на мелководье, но меня тревожит толчея волн на поверхности. Я не могу уйти глубже без акваланга, а на этой глубине меня монотонно болтает слева направо, и риф опасно ощетинивается кораллами-элкхорнами по краю.

Судя по амплитуде, волна на поверхности выше метра. То-то чайники нахлебаются… Резко темнеет – солнце наверху укрывается в облаках, и под водой сразу наступают сумерки. Хотел же купить подводный фонарь…

Вот это да!

Я сразу же забываю обо всем на свете – чуть ниже меня, величаво шевеля длинными нитями на концах плавников, идет королева-триггер. Неоновые полоски на ее боках таинственно светятся в полумраке. Я устремляюсь за ней. Усиливающийся звон в ушах напоминает о глубине, но мне плевать – триггер в Карибском море мне еще не попадался.

Воздух перестаивается в легких. Пора наверх. Я еще не прощаюсь, крошка…

Солнце съедено маслянисто-жирной тучей. На Сен-Маартене идет дождь. Волны выкрашены в цвет свинца. Лучше идти вниз. Раз, два, три…

«Сэр, пора на берег!»

Я вздрагиваю.

Бриз уже почти рядом. Его лицо не предвещает ничего доброго.

«Мне нужно вниз, последний раз, обещаю!» – бормочу я и быстро ухожу ко дну. Черт, ну и настырен же он!

Триггерша уже исчезла. Надо же так…

Что это там серебрится, в расщелине умершего брэйна, огражденное вазочкой молодой огневки? Очень похоже на пузырек воздуха, только…

Я судорожно пытаюсь увернуться от неожиданно и грозно надвинувшегося рифа, одновременно вытягиваясь к замеченному в расколе серебру. Толчок ластами, еще один…

Моя рука грубо перехвачена у кисти.

Я стараюсь не поддаться панике, это самое худшее под водой… Лицо Бриза в маске искажено, я узнаю его только по оранжевым полоскам на гидрокостюме. Он с силой тащит меня в сторону от рифа, мыча что-то в трубку, но в этот момент волна прокручивает нас, как в мясорубке, и швыряет на кораллы.

После почти полного оборота на триста шестьдесят я снова оказывюсь лицом к серебру. Инерция двух тел неумолима – уже не сопротивляясь, я вижу, как мое предплечье медленно, как в риплее, скользит по венцу огневки и попадает в странное серебряное пятно.

Тысячи бенгальских огней вспыхивают у меня перед глазами.

Боль от содранной кожи мгновенно сменяется жжением, к которому добавляется нечто совершенно неожиданное – непонятное желание задержать руку в серебре, как-будто этот контакт приносил одновременно и облегчение от боли… Мгновения контакта кажутся непомерно долгими – до того момента, когда волна отбрасывает нас обратно на поверхность.

«Какого дьявола!» – кричу я, выплевывая испуг и злость вместе с водой.

Перекошенное лицо гида неузнаваемо.

«Немедленно на берег, идиот! Я же предупреждал – здесь заповедник, нырять разрешено только в огражденной зоне!» – он толкает меня в сторону понтона.

Я постепенно отрываюсь от Бриза. Он, похоже, и не старается догнать меня. В надвигающемся ненастье руины на мысу выглядят совсем неприветливо, но мне уже не до них.

Пожар в содранном предплечье разгорается. Я автоматически слизываю кровь, пытаясь держать руку выше уровня воды, поскольку соль в ней добавляет боли. На губах остается странное ощущение – словно я лизнул новокаин. Рот тут же наполняется терпкой слюной.

Плыву на спине. Небо все серьезнее готовится к дождю.

…Расшалившаяся Эжени играет с мулатом в «дельфина». Он сложил руки кольцом, а она, разогнавшись ластами, проскакивает сквозь него. По мне, контакт дельфина и дрессировщика чересчур плотен…

День испорчен.

Мы идем к причалу. В билетной кассе я спрашиваю аптечку; дают без разговоров, увидев мою руку в крови.

Эжени с виноватым видом протирает мне руку дезинфицирующим тампоном, наносит обезболивающую мазь. Кроме трех неровных и глубоких царапин, пока ничего не видно, но я уже имею опыт контакта с огневкой. К вечеру вдоль царапин появятся волдыри, налитые сукровицей, которые, если их не смазывать, будут лопаться и снова напухать в течение следующих трех-четырех дней. Пакостная штука. Хуже этого только морские ежи, обламывающие свои стеклообразные иголки у тебя в теле…

Бриз подчеркнуто игнорирует меня, и на тендере, и в автобусе. Он в ударе. Его шутки находят цель, нью-йоркеры ржут, как кони. Мы останавливаемся на гребне холма. «Взгляните на остров Пинель еще один, последний раз, снорклеры», – говорит он. – «Я забыл рассказать вам о происхождении названия этого острова. Доктор Пинель был известным французским врачом начала девятнадцатого века; он держал на этом острове первую на Карибах колонию-лепрозорий, руины которой вы, наверное, видели с моря во время ныряния», – он внезапно смотрит мне прямо в глаза. – «Но, конечно, эту информацию я предпочитаю сообщать снорклерам уже после посещения острова…» – Все понимающе гогочут.

Слюна продолжает вязнуть у меня во рту. Несмотря на адскую жару, меня трясет от холода в предплечье.

* * *

Циклопический вид нашего лайнера подавляет. Прохлада кондиционированного воздуха обжигает распаленную кожу, принося долгожданное облегчение.

Обедать не хочется. Эжени настаивает на визите к корабельному врачу, но я отшучиваюсь. В самом деле, за исключением озноба и боли в месте контакта с огневкой, пока я чувствую себя сносно. Я ополаскиваюсь под душем, глядя на то, как обнаженная Эжени молча расчесывает волосы перед зеркалом. Вид ее кротко опущенной головы умиляет, я уже почти простил ей легкий флирт с мулатом.

Мы решаем перекусить канапе в кафе на Променаде и отправиться на шоппинг в город. Лайнер стоит на Сен-Маартене два дня, и нельзя упускать возможность самого выгодного в мире «дьюти-фри», наставительно говорит мне повеселевшая Эжени.

Паром от причала с лайнером довозит нас до пристани у главной улицы Филипсбурга, затейливо названной Фронт-Стрит. Десять минут неспешного блуждания по лавочкам, набитым чем угодно – от поношенных туфель и бывших в употреблении украшений до современной электроники и бутиков Дольче и Габана и Шанель – выводят нас на грязную и занюханную параллельную улицу, с не менее мудреным названием – Бэк-Стрит. Кроме множества полуразрушенных «шаков»-лачуг, на ней нет ни магазинов, ни пивнушек. Разительный контраст с улицей-антиподом. Возвращаемся назад.

Жарко. Пока мы переезжали с французской стороны, здесь, в Филипсбурге, прошел короткий сильный ливень, который слегка прихорошил пыльные улицы. Едкое солнце в тандеме со стопроцентной влажностью добивает толпы туристов-шопперов. Кроме нашего корабля, в этот вечер на Сен-Маартене стояли еще три: один от «Селебрити», затем «Оушн Виллэдж» и еще какой-то чартерный корабль снобистского вида – его пассажиры поголовно щеголяли в односложных белых одеждах. Сарацинский набег нескольких тысяч покупателей должен был, по идее, сделать местных продавцов этернально счастливыми. Однако они выглядели более уставшими и раздраженными, чем покупатели.

Мы переходим на другую сторону Фронт-стрит. Чудноватое название кофейни, вырисованное на папиаменто – смешанном карибском языке – заканчивается словом «баранка», что приводит в восторг Эжени, немного знавшей русский. Эжени утверждает, что баранка – это багель по-русски.

У меня по-прежнему противно во рту от металлически вязкой слюны. Эжени морщится – я плююсь похуже бейсболиста, жующего табак, но легче мне от этого не становится.

Боковое ответвление Фронт-стрит дышит свежей краской. Ряд новых магазинчиков жужжит кондиционерами над дверьми, а трио разнаряженных креолок-зазывал приглашает нас посетить эти «лучшие в мире бутики». Все втроем пялятся на меня, причмокивая губами. Мы колеблемся. Энтузиазм Эжени берет верх, и мы сворачиваем в улочку. Когда мы протискиваемся мимо зызывал, девицы, пожирая меня глазами, начинают тарахтеть на папиаменто, периодически вставляя «бой», «свити», «кэнди айз». Эжени недовольна. Я начинаю учащенно дышать. Слюноотделение – как у собаки. Сочетание этого с резко обозначившимся либидо удивляет. Я внезапно начинаю оценивающе смотреть на всех женщин: на трех креолок, на Эжени, аппетитно повернувшуюся ко мне спинкой, на вот ту мелковатую продавщицу с узкими плечами и невероятно широкими бедрами – она так же призывно улыбается мне, как и креолки на входе, предлагая взглянуть на стеллаж с псевдо-голландской голубой лепнухой… Становится неловко перед Эжени. Пробормотав на папиаменто: «Маша данки» – «Спасибо» – я ретируюсь на улицу. Троица в отдалении восхищенно прищелкивает языками.

Эжени наконец выходит наружу. Ничего заслуживающего внимания. Те же сувениры, что и везде. Только девки нахальнее, бурчит она.

Хихикающие креолки плотоядно ожидают нашего возвращения, но мудрая Эжени оттаскивает меня глубже в полутьму улицы-аппендикса, где за поворотом мы ретируемся в довольно сносный бар с кондиционером.

Качественный мартини с луковками. Эжени пьет коко-бонго. Медленно, как бы смакуя, облизывает губы. Плутовка.

Меня заинтересовал бутик рядом с баром. Мужские платки, галстуки, ремни, хумидоры, еще какая-то мелочь. Похоже, также недавно открылся. Пока Эжени допивает коктейль, я захожу в прохладу бутика.

Аромат хороших духов смешивается со строительным запахом. Потолок в свежих пятнах невысохшей краски. Две продавщицы, одна постарше, видно, менеджер, и другая, лет тридцати, с дивными раскосыми глазами, начинают виться вокруг меня. Щебеча на французском, набрасывают на меня шейные платки красивых расцветок. «Мсье курит? У нас только что появилась прекрасная коллекция портсигаров из эбенового дерева… Кати, проводи мсье…»

Томная Кати ведет меня к низкой витрине за углом, почти в подсобке. Пока она нагибается за коробкой с портсигарами, молния, вставленная в задний шов ее юбки, бесстыдно расходится снизу.

На ней нет нижнего белья.

Слюна переполняет рот – так ведь и захлебнуться недолго! – и в этот момент она поворачивается ко мне, внезапно впившись влажными лепестками губ в мои. Мне жутко неловко и одновременно занебесно приятно… До тех пор, пока я не осознаю, что она самозабвенно сосет мой язык.

Она выпила мою слюну.

Странноватое хобби. В особенности при жарких поцелуях с первым встречным. Если бы она была не такой восхитительно страстной, я бы, наверное, сбежал. От нее пахнет чем-то тревожно-возбуждающим…

Какое-то время я еще контролировал себя, но она была настолько искусной, настолько безрассудно раскованной, что я забыл обо всем. Мы забыли обо всем. Что-то заставило нас забыть обо всем…

«…Джек! Джек! Ты что?!»

Голос Эжени с трудом прорывается сквозь пелену в мозгу.

Я стою на коленях в проходе между витринами. Дыхание – как после спурта. Меня крутит и ломает, дергает и тянет… Галлюцинация была реальной до испуга. Да, у меня было хорошо развитое воображение, помогавшее в годы юношества – мне было легче переносить пуберантность в определенном плане… – и позже облегчавшее подбор ключевой линии для знакомств со слабым полом, но такого со мной еще не случалось. Перепуганные продавщицы провожают нас до дверей, лопоча что-то успокаивающее.

Волоокая дарит мне напоследок влажно-жгучий взгляд.

Или мне снова померещилось?

* * *

Ужин.

На корабле – формальный вечер; я затянут в смокинг, Эжени выглядит прелестно в черном платье с блестками. Обычно приятный шум дайнинг-салона сейчас раздражает. Любой резкий звук – взрыв смеха за соседним столом, звон бокалов, бряцание столовых приборов – эхом отдается в мозгу.

Устал. Болен.

Разговор не клеится. Эжени напугана случившимся и настаивает на том, что визит к врачу откладывать нельзя. Я успокаиваю ее и клянусь, что пойду сразу же поутру – все равно медпункт уже закрыт. Официанты сноровисто меняют тарелки. Мы голодны, и винный хмель быстро ударяет в голову обоим. Отказавшись от десерта, мы идем в каюту.

Рука уже практически не болит, только слегка ноет оцарапанная кожа. Но я знаю, что это обманчивое облегчение. Что-то не совсем так, случай в бутике меня настораживает. И эта идиотская слюна…

Дверь за нами захлопывается. Стюард уже подготовил постель ко сну. Эжени гасит основной свет, оставляя только ночник, сбрасывает туфли, медленно расстегивает молнию на платье… Я снова переживаю приступ желания, точь-в-точь как там, на берегу. Она вдруг замирает, не оборачиваясь ко мне, словно чувствует мой взгляд. Я подхожу к ней, глажу плечи, грудь, бедра, помогаю освободиться от платья, добираясь до ее трепещущего тела…

Как и когда мы уснули – не помню.

Около четырех ночи кошмар подбрасывает меня в кровати. Мне снилось, что Бриз требовал плюнуть ему на ногу, раздувшуюся, синюшную, покрытую страшными струпьями проказы. С закрытыми глазами я поплелся в туалет, и включив свет, едва сдержал крик.

Из зеркала на меня смотрела кирпично-красная маска какого-то восточного божка. Моим это лицо не было… Веки свисали на глаза огромными водянками. Нос потерял форму и безобразной картофелиной выпячивался между подушечного вида щеками. Шея и грудь тоже отекли и покраснели.

Предплечье, как и ожидалось, покрылось струпьями. Но аллергия? У меня, в жизни не имевшего ничего, даже отдаленно напоминающего сыпь или раздражение на коже?

Решив, что до утра недалеко, я не стал будить Эжени и провел остаток ночи в полубреду.

* * *

Лифт движется со скоростью катафалка. На отражение в зеркалах не гляжу. На мне – кепка с сильно надвинутым на глаза козырьком. Помогает только до определенной степени: попутчики вежливо, но брезгливо отодвигаются подальше. Мальчишка пялится на меня округлившимися глазами, потом дергает мать за руку и что-то шепчет ей на ухо. Та осуждающе глядит на меня. На пятой палубе лифт, слава богу, пустеет, и в медпункт на первом деке я спускаюсь в одиночестве.

Приемный покой. Чисто. Цветы в вазе на столике, ряд кресел вдоль стены. Восемь утра, и народу еще нет – «еще нет», потому что я просто не верю, что на корабле с пятью тысячами человек врачам нет работы. Статистика – упрямая штука.

Санитар в синей униформе равнодушно глядит на мою изуродованную физиономию. У него – зеленоватые «перья» на соломенного цета шевелюре. Глаза полусонные, наверное, после ночного дежурства. Если верить табличке на груди, его зовут Джоди. Он перелистывает какой-то мужской журнал. Я заполняю обычную кучу дурацких форм; в графе «причина визита» пишу: сильная аллергия на контакт с кораллом. Томлюсь в приемной еще около получаса, так как доктор начинает прием с пол-девятого.

Джоди наконец-то зовет меня в кабинет.

Молодящийся врач с ершиком седых волос в накрахмаленном белом халате. На кармане – фирменный знак РККЛ с именем: «Клаудио Виалли, М. Д.»

«Бон джорно, дотторе!»

«Итальяно?» – расплывается в улыбке док.

«Нет», – разочаровываю его я. Он проводит меня в кабинет. Спартанская обстановка; нет традиционных фотографий жены или детей – или друга… – на столе; только заполненные мной бумаги да оттиск какой-то статьи в медицинском журнале. Несколько желтых записок-стикеров на доске за его спиной. Я механически пробегаю их глазами. На одной написано: «Бора-Бора: добавить В.К еще две дозы». Везет этому В. К.; Бора-Бора – райское место, даже если тебе всадят какие-то там две добавочные дозы…

Он перехватывает мой взгляд. Холод в его глазах неприятен. Тем не менее, он предельно любезен, а его английский почти не имеет акцента.

«Мсье… Или мистер?.. Жак, х-м-м, Джек Брейгель… Француз? Канадец?» – Не дожидаясь ответа, он небрежно перелистывает мои бумаги. – «Не волнуйтесь, мы приведем вас в порядок. Каждый когда-либо начинает… Скузи, извините, я имею в виду аллергию… Первая реакция обычно очень выражена. Обильное отделение слюны косвенно говорит о существенной интоксикации вашего организма. Снимите рубашку, пожалуйста…»

Я осторожно стягиваю ее, стараясь не зацепить лицо.

Он продолжает: «Типичный отек Квинке, несомненно. Вы пользуетесь защитным кремом от солнца, не так ли? Кожные капилляры на шее, спине и груди закупорены и воспалились – видите, здесь… И здесь…»

«Я не пользуюсь кремом, предпочитаю нырять в футболке с длинными рукавами,» – отвечаю я. Всезнайка. От такого обычно мало пользы, но много трескотни.

Быстрый колючий взгляд. Стерильная улыбка.

«А вы, похоже, с опытом… Давно ныряете?»

«Сколько себя помню…» – бурчу я в ответ.

«Давайте посмотрим на вашу руку поближе,» – он включает лампу на раздвижном штативе. – «Позвольте…»

Холодные, жесткие пальцы. Он мне не нравится, хотя придраться не к чему.

«"М-мда-а-а… В районе Сен-Маартена есть несколько видов эндемичных кораллов…» – Он выключает лампу. – «Сделаем так. У вас со страховкой как, порядок?»

«Если это можно так назвать…» – Моя компания, конечно, оплатит счет, но только частично, потом наверняка будут еще какие-то поборы… Плевать. Похоже, я серьезно влип с этой гадостью.

«Я выпишу вам мазь… Ей нужно смазывать руку – по мере необходимости, пока не пройдут волдыри…» – Говоря это, он быстро строчит рецепт. В отличие от других эскулапов, его писанину по крайней мере можно разобрать. – «Я мог бы также прописать вам таблетки, и даже сделать укол…» – при этих словах меня передергивает; терпеть не могу, когда меня ширяют шприцом. – «Но я считаю, что до того вам лучше проконсультироваться у специалиста. Я не силен в морских ядах. К счастью, в Филипсбурге работает доктор Каммингс, Айзейя Каммингс, эксперт по токсинам растений и животных этой части Карибского моря. Мы с ним знакомы… М-м-м, косвенно, по публикациям и переписке. Он – признанный эксперт в этой области. Конечно, вы можете подождать до возвращения домой, но я бы все же вам порекомендовал… Мы снимаемся с якоря в восемь вечера; потратьте час-полтора на этот визит. Ваш случай не то чтобы неординарен, просто… Я предлагаю вам подстраховаться. Вот его адрес, это недалеко от Фронт-стрит, вы доберетесь туда от пристани за пять минут. Не стесняйтесь своего вида, мазь поможет снять первичное раздражение, и вы не будете таким, м-м-м… Словом, желаю вам скорого выздоровления!»

Апатичный Джоди выдает мне тубу с мазью, заполняет какие-то формы по страховке. Когда я ухожу, он улыбается… Мне? Нет, скорее, чему-то увиденному в журнале.

За что они дерут такие деньги – непонятно.

* * *

Знакомая уже пристань у Фронт-стрит наводнена пестро одетыми таксистами, наперебой приглашающими в «эксклюзивную поездку в квартал Мариго» на французскую сторону. Вариациями этого были, в зависимости от контингента туристов, «эксклюзивное посещение самого приватного стрип-джойнта на Вест-Индах», «эксклюзивный просмотр самой старой ветряной мельницы на Карибах», и «эксклюзивная экскурсия на место прошлогоднего пожара гостиницы «Сан Суси». Поколебавшись, я решаю – по совету Виалли – идти до оффиса Каммингса пешком.

Я настоял на том, чтобы Эжени осталась на корабле. Наверняка приемная доктора забита местными жителями – с плачущими детьми, пригнанными в уплату козами и кучей экзотических бактерий и вирусов. Покапризничав мгновение для приличия, она согласилась поскучать у бассейна в аттриуме, где я и пообещал найти ее через три часа. В качестве утешения я купил ей какой-то сногсшибательный коктейль в баре и воткнул в джакузи рядом с парой интенсивно изучающих друг друга молодоженов.

Я выгляжу вполне сносно. Ранний сытный ланч подкрепил меня. Мазь – или время – сделали свое дело; лишь под глазами, на лбу и на шее остались слегка заметные припухлости. Народ уже не шарахается от меня, ну, а остальное вскоре выяснится.

Внешний вид улицы Принца Альберта явно не дотягивал до напыщенности ее названия. Если дома, гнездящиеся ближе к центру, кое-где еще сохраняли облупившуюся краску на обветшалых стенах, то лачуги в ее конце, выстроенные с применением всего, что было выброшено морем на берег, не подозревали о существовании штукатурки и малярной кисти.

Типичный пейзаж запущенного портового тупика. Раскаленное солнце, запах жареной рыбы, местных специй, марихуаны и дешевой любви. Я уже собрался было повернуть восвояси, но за кучей «шаков» из ящичных досок внезапно увидел вполне приличный одноэтажный дом из бальсового дерева, выстроенный на каменном фундаменте – наверное, из тех же фрегатных камней, о которых говорил нам Бриз. Я тут же заверил себя, что даже если это будет бордель, а не оффис доктора, я все равно зайду туда отдохнуть от обессиливающей жары.

Табличка на двери не оставляла сомнений.

В борделе мне сегодня, видимо, побывать не дано.

Прохлада и полумрак. Посетителей нет, как ни странно. Я выглядываю наружу, смотрю еще раз на табличку – все правильно, я в пределах приемных часов. Возвратившись в дом, я осторожно осматриваю приемную. Где-то гудит кондиционер – значит, доктор в ладах с успехом, тем более, что…

«Бон бини! Кон та баи?» – ее голос мелодичен и волнующе низок одновременно. Такую медсестричку может себе позволить только преуспевающий врач… Она незаметно вышла из боковой двери и сейчас стояла передо мной, гостеприимно улыбаясь. – «Доктор Каммингс будет здесь через четверть часа – срочный вызов… Меня зовут Микиер. Могу ли я предложить вам что-нибудь выпить?»

Она не просто впечатляет, но подавляет своей стерильной красотой. Решив, что мой визит носит скорее консультативный характер, иду на компромисс с медициной и прошу джин с тоником. Нет, без тоника, со льдом. Нет, даже без льда. И прошу ее налить себе то, что она любит.

Она вновь обнажает крупные сахарно-белые зубы.

«Я – на службе, извините… Какой джин вы предпочитаете?» – проклятая слюна снова наполняет мне рот. Какого черта, ведь я уже почти очухался…

«Бомбей… Сапфир… Пожалуйста…» – выдавливаю я.

Она мурлыкает себе под нос какой-то несложный мотив, работая у маленького бара, как по волшебству, возникшего из шкафа с бумагами. Край ее халата находится существенно ближе к талии, чем к коленкам… Она двигает ими вперед-назад, в такт мелодии. Я не могу удержаться и быстро кидаю взгляд за глубокий вырез ее халата. Крошечные бисеринки пота блестят на упругой коже, как блестки мэйкапа. В долину ее грудей можно бесследно уместить банку пива.

Джин слегка прочищает мне мозги. Но ненадолго.

Микиер передвигается по комнате, как модель по подиуму. Я усажен в глубокое кресло, поэтому мое лицо находится примерно на том уровне, где сходятся ее ноги. О том, что скрывается там, в глубине, я стараюсь не думать. Не получается. Джин – возможно, в сочетании с токсином – шибает мне в голову так, что пол в приемной внезапно начинает ходить волнами. Впрочем, это не мешает Микиер пританцовывать вокруг меня. Музыка? Откуда она? Движения Микиер принимают все более сооблазнительный характер, она легко чувствует ритм, подпрыгивая и поворачиваясь вокруг своей оси, грациозно и в то же время очень откровенно поддавая осиной талией. Несколько тактов – и халатик падает на пол… Она наклоняется в танце ко мне, шепча: «Знаешь что означает мое имя на папиаменто?» – И нежно целует меня в губы, прошептав в последний момент:

«…это значит: Я ХОЧУ…»

«…Осторожнее… Не так, ну же, ближе ко рту!»

Как и в предыдущий раз, я снова стою на четвереньках, только на этот раз ломки сопровождаются обильной рвотой. Какая-то женщина в белом тычет мне в лицо пластиковым пакетом. Куда же подевалась Микиер? Эта – моль бледная по сравнению с ней…

Статный мужик с бородкой-гоати брезгливо поддерживает меня, пока я обильно обблевываю пакет и заодно руки медсестры. Наверное, это и есть Каммингс. А-а-а-аргх…

Пол-часа спустя после того, как меня привели в порядок, мы сидим с ним в его кабинете. Я совершенно ничего не понимаю. Подавлен. Растерян. Мне уже не до круиза. Почему-то больше всего мне жаль Эжени. Бедняжка… Она так радовалась, когда получила этот выигрыш, ведь она ни разу в жизни она не плавала на корабле…

«…Достигают возраста размножения, и с этого момента становятся необычайно опасными для всех живых организмов – своего рода защитная реакция…»

Каммингс с сожалением глядит на свою трубку, потом на меня, скрутившегося в кресле. Ему хочется курить, но он помнит, каких усилий стоило его медсестре отмыться от моего завтрака. Он рассказывает мне о морских улитках, Халиас Сакионарис, или, как остроумно называют их местные, «Паса Ун Бо Диа» – «Приятного дня»… Он дотошно выспрашивает, что именно прописал мне корабельный врач. Впрочем, со мной для подстраховки была копия счета с протоколом утреннего похода в медпункт. Двести долларов, чтоб им пусто было…

Из его рассказа, которому я внимаю через одно предложение, следует, что мне еще повезло. Ожог огневкой был всего лишь частью проблемы – а может, и вовсе не был проблемой…

Халиас Сакионарис живут эндемично – только в водах вокруг Сен-Маартена и Саба, прилегающего острова. Специфический состав воды, наличие определенных микроорганизмов, смываемый дождями грунт и прочие факторы, складывающиеся столетиями, привели к уникальной локализации этих очень ядовитых улиток. Их хитиновый покров покрыт микроскопическими волосками, которые удерживают пузырьки воздуха под водой, наподобие паука-серебрянки – то самое серебро, за которым я так неосторожно потянулся… Волоски взрослой особи покрыты токсином, которой по мощности почти не уступает яду португальских корабликов, дальними родственииками которых они и являются…

Пока Каммингс с энтузиазмом рассказывает мне об улитках, я разглядываю его кабинет.

Как и полагается, докторские дипломы на стенах – с красивыми печатями, на дорогой бумаге. Рисунки раковин, морских звезд, ежей, голотурий. Фотографии каких-то экспедиций – многие еще дагерротипного происхождения. Похоже, сафари, потом еще что-то вроде сельвы… В моей затуманенной голове мелькают какие-то ассоциации, впрочем, быстро вытесненные жутковатым видом банок с морскими диковинами в формалине – многоножки, какие-то совершенно отвратного вида рачки («Китовые блохи», – небрежно говорит Каммингс, перехватив мой взгляд). Кипы потрепанных книг, вороха лабораторных журналов, сотни папок с историями болезней или чем-то вроде этого. С потолка, рядом с вычурной старинной люстрой, свисает лохмотьями шкура морской змеи впечатляющих размеров. Больше похоже на подвал алхимика, чем на оффис современного врача. И тут же, за полуоткрытой дверью, я вижу то ли лабораторию, то ли операционную – солидный блеск хрома и никеля, провода, трубки, циферблаты и датчики… Поморщившись, Каммингс поднимается и плотно закрывает дверь.

«Мистер Брейгель, вот что я хочу вам предложить. Вы ведь живете в Канаде, не так ли? Нет? В США?..» – Он на секунду умолкает, хмурясь. – «Это хуже… В общем, я знаю, что у вас в Штатах гораздо более придирчиво глядят на новые, малоопробованные лекарства. Я разработал специальное противоядие от поражения токсином Халиас. И хотя оно уже одобрено Всемирной Организацией Здравоохранения, его утверждение в США застряло… ФДА, ваша служба, занимающаяся новыми лекарствами, его не пропускает, по непонятным мне соображениям. Вы поправитесь гораздо быстрее и главное, окончательно, если пройдете курс лечения этим лекарством. Нет-нет, не беспокойтесь, если вы не уверены в его безопасности и не захотите этого делать – воля ваша, мы забудем об этом разговоре…» – Он делает паузу.

Я молчу. Должно последовать зловещее «…если не захотите, то…».

«…Однако я хочу вас предупредить, что у вас есть очень существенный шанс стать, г-м-м, несостоятельным с женщинами в течение следующих нескольких недель, если вы откажетесь от лекарства…»

«Док, я думаю, мне будет очень трудно, но несколько недель я как-нибудь продержусь…» – автоматически шучу я, уже догадываясь, что он имел в виду на самом деле.

«Я говорю о том, что вы рискуете стать несостоятельным навсегда. Ваша потенция будет постепенно, но неуклонно снижаться… То, что происходит с вами сейчас – либидо, галлюцинации – это прелюдия… Повторяю, если вы не желаете рисковать…»

«Где эти ваши хреновы таблетки?» – Перебиваю его я.

Небольшие капсулы, как диетические добавки. Десять штук. Я глотаю две штуки тут же, в присутствии Каммингса. Он дает мне последние, надоедливо пространные, наставления, и я покидаю его оффис.

Задержавшись в дверях, я нерешительно спрашиваю его:

«Док, Микиер… Это все нереально, да?»

Каммингс, не моргая, смотрит на меня.

«Все не так просто… Мистер Брейгель, вы больны, у вас в крови бродит токсин, равного которому трудно найти в живой природе. Два последних дня были для вас предельно странными. Но поверьте,» – внезапно он оказывается рядом со мной, и я вижу его сумасшедше расширенные зрачки. – «Это пока цветочки. Единственное, чем я могу помочь вам, помимо лекарства… Вот, возьмите…» – он сует мне в руку клочок бумаги. – «А теперь уходите. Вам пора на корабль.»

Массивная дверь за моей спиной захлопнулась.

* * *

Мне безусловно лучше.

Настолько, что я непроизвольно напеваю тот самый мотив, под который танцевала Микиер.

Улица уже темна – странно, как быстро пролетело время у доктора… Почему тут так жарко? Тело наполнено удивительной свежестью. Я ощущаю себя выше, сильнее и привлекательнее встречных мужиков. Слюна по-прежнему накапливается во рту, но мне уже плевать. Я пританцовываю весь путь к центру.

Ах, да… Что-то он мне дал… Какая-то записка…

Я разворачиваю бумажку, стараясь разглядеть написанное в неверном свете витрин Фронт-Стрит. На ней большими печатными буквами написано одно слово: «BOISE». Я выбрасываю ее, беспричинно улыбаясь – город Бойзе, штат Айдахо… Дыра вселенского масштаба… Что мне до города, как он поможет мне в моей проблеме?

Эй, о какой проблеме идет речь? Я выпрямляю спину. Док Каммингс гарантирует… Что это за магическое средство такое, балдеж от него – у-у-уу… Не мудрено, что ФДА не спешит давать ему зеленый свет в Штатах…

Я раскланиваюсь со всеми встречными дамами, как местными, так и приезжими. Они хихикают и жеманничают. Я вновь ощущаю себя в ударе. Надо бы проведать продавщичку из бутика… Где это он тут у нас? Чуть в стороне от Фронт-Стрит…

Трио креолок-зазывал топчется на том же месте, что и вчера и, кажется, ничуть не удивляется, увидев меня. Обворжительно улыбаясь, я уворачиваюсь от их атаки и спешу дальше. Вот он, тот самый бар… М-м-м, мартини бы не помешал… Наша киска наверняка мне обрадуется… Кати, да?..

Бутик закрыт. Какая жалость. Но, может, кокеточка все еще там, внутри? Где у них тут служебный ход?

Обхожу здание сзади, карабкаюсь через эстакады ящиков, какие-то низкие заборы. Я как бы раздвоился и наблюдаю со стороны за самим собой. Тот, другой «я», сопя от вожделения, карабкается по задворкам, стараясь найти девчонку из магазина. Первый «я» с ужасом глядит на часы – забудь о трех часах, обещанных Эжени, через сорок минут наш корабль отдает швартовы… Эй, дубина, торопись!

Темень. Ни черта не видать. Где же дверь вовнутрь?

Кто-то грубо хватает меня за правое плечо.

Кураж помогает вспомнить старое. Я заученно пригибаюсь и одновременно с разворотом, используя инерцию, выбрасываю левую круто вверх. Мой кулак целует пустоту. Обидно. Это лекарство делает все, что угодно, но только не улучшает реакцию…

Тут же я получаю снизу по челюсти, что заставляет меня выпрямиться. Дальнейший сценарий, к прискорбию, мне известен: следует вполне качественный апперкот – я складываюсь пополам, рыбой судорожно хватая воздух – знаю, что нельзя сгибаться, ну нельзя же, идиот! – и, наконец, дело довершает сильный удар в основание черепа, который погружает меня в темноту.

…Последнее, что я ощущаю – легкий, как комариный укус, укол где-то в области правого предплечья.

Часть вторая

Абсолютная темнота.

Затылок болит так, что даже сама мысль о боли приносит мучение.

Я лежу на правом боку. Простыня приятно холодит ноги. По тому, как боль в затылке монотонно перемещается справа налево и затем снова направо, я заключаю, что мы уже в море. Тихо шумит кондиционер.

Кто на меня напал – зачем – как я попал обратно на корабль – не могу думать – не хочу – спать… Спать…

Качка помогает мне провалиться в забытье…

…Я просыпаюсь от осторожных, нежных прикосновений.

Эжени прикладывает мне что-то холодное к шишке на затылке. Что именно – я не вижу, поскольку в каюте по-прежнему темно. Как приятно… Боль существенно уменьшилась. На фоне этой боли я уже и думать забыл о вчерашней ране, об опухшей физиономии, о странном лекарстве Каммингса…

Я пытаюсь дотронуться до шишки. «Ш-ш-ш,» – шепчет она, отводя мою руку своей. Я ощущаю тепло ее тела – она лежит рядом. Кроткие, ласковые касания ее руки… Пальчики проходят вниз вдоль спины, длинно-длинно тянутся по бедрам… Я протягиваю руку в темноту и натыкаюсь на нечто восхитительно упругое – похоже, она обнажена, так же, как и я. Тихий смех, и она вновь отводит мою руку. Продолжая гладить меня, она тем не менее остается вне досягаемости. Необычность игры заводит.

Но что-то не так… Не могу объяснить, но…

Страх змеей скользит от распухшего затылка вниз по спине.

Я резко отодвигаюсь и истерично хлопаю ладонью по стене, пытаясь включить свет. Наконец, рука натыкается на выключатель. Вспыхивает свет, и…

Мне хочется назад, в сон.

Это не моя каюта.

И, что вовсе дико, это – не Эжени…

Паника ледяной коркой охватывает мозг.

Я вскакиваю – женщина быстро говорит о чем-то, но мне не до нее – я подхватываю одежду с полу – слепо тыкаюсь ногами в кроссовки – выскакиваю в коридор…

Все плывет и кружится. Прислонившись к стене коридора, я напяливаю джинсы. Футболка оказалась не моей, женской, но возвращаться назад мне совсем не хочется. Чугунное ядро вместо головы упрямо отказывается соображать, поэтому я бреду прочь от каюты по коридору, упрямо напяливая чужую футболку. Рука по-прежнему покрыта волдырями, и в тесном рукаве они тут же лопаются, окрашивая белую ткань желто-красными пятнами. Запястье руки светится бледной полоской кожи – часы сняты, не имею ни малейшего представления о времени…

Качка невелика, но ощущается значительно сильнее, чем на «Приключении». Значит, это другой корабль, и существенно меньше размером. Коридор постепенно искривляется – я приближаюсь к афту, корме. Где-то здесь должны быть лифты, или лестница, должна быть схема палуб, а на ней точка «Вы находитесь здесь»…

Вот, так и есть. Схема. Я – на шестой палубе. Надо найти кого-то из команды, поговорить с капитаном, или с офицером безопасности, наконец…

Червь сомнения и нерешительности не дает мне сразу же броситься вниз, на третью палубу, где, согласно схеме, находится Центр Обслуживания.

Как я попал на чужой корабль?

Сколько времени я провел без сознания?

Почему меня не хватились?

Тревога за Эжени неожиданно пронзает меня. Я не прощу себе, если она попадет в передрягу из-за меня. Нужно срочно узнать, что с ней…

Ватные ноги с трудом удерживают непослушное тело. Кажется, что коридор тянется в вечность; наконец я заворачиваю за угол… и налетаю на высокого черного матроса в бело-голубой форме.

«Могу ли я чем-нибудь помочь, сэр?» – он, улыбаясь, смотрит на меня.

«Д-д-да-да, конечно… Мне срочно нужно видеть кого-нибудь из службы безопасности, или как это у вас тут называется…»

Матрос продолжает глядеть на меня, словно не понимая. Он не стоит на месте, вихляя телом из стороны в сторону, как марионетка на невидимых ниточках. Я присматриваюсь к нему и обнаруживаю, что он одет в униформу, сделанную из папиросной бумаги. На шее, запястьях и голенях бумага неровно обрезана ножницами…

Передо мной стоит кукла.

Глянцевая псевдо-кожа – подобие целлулоида – мертвенно отражает свет ламп. Глазницы бездумно пялятся на меня черными провалами. Кукла дергается все сильнее… Рот ее раскрывается до неимоверных размеров; одновременно с этим правая нога втягивается в туловище – кукла-матрос продолжает прыгать на левой, все еще силясь улыбаться мне…

Правая нога показывается из пасти, ощерившейся многорядьем острых зубов. Все так же дергаясь, матрос падает на спину и обоими руками начинает с силой тянуть себя за ногу, торчащую изо рта…

Он выворачивал себя наизнанку через рот.

Я ошарашенно гляжу на происходящее.

Пару мгновений спустя все закончено. Матрос весело щелкает зубами, встряхивается, и протягивает мне крестовину с пучком веревок, ведущих к его рукам, ногам и голове…

По коридору с визгом и гоготанием бегут толпы карнавально разнаряженных карликов, стреляя из хлопушек.

«Тише вы, черти!» – Я дергаю за веревки: матрос послушно отлавливает карликов, связывает их за ноги, надувает через коктейльную соломинку и запускает под потолок, как воздушные шары. Потолок вырастает с той же скоростью, с какой карлики стремятся удариться о него, чтобы лопнуть и упасть обратно на пол. Надутые карлики жалобно плачут и зовут меня в полет – наступает зима, и крупные бумажные снежинки укрывают плечи матроса, который как-то незаметно перевязал веревки к моим рукам и ногам и теперь сам дергает крестовину, заставляя меня делать непотребные жесты в ответ на предложения карликов податься с ними в теплые края…

…Тошнит, ну почему так тошнит? Когда, наконец, это кончится?

Наваждение исчезло. Мы с матросом все так же стоим в коридоре.

Я трясу головой, от чего меня тошнит еще больше. Через несколько секунд приступ проходит.

Получается, рано радоваться…

Проклятый токсин! Это уже не всплеск неконтролируемого либидо, это кое-что похуже…

Матрос выразительно глядит на мой рукав в крови, не меняя приклеенной улыбки: «Я проведу вас, сэр; пожалуйста, вот сюда…»

Он ведет меня по переходам и лестницам – мне все еще трудно ориентироваться, поэтому его помощь оказалась кстати. На третьем деке он пропускает меня вперед, к двум полукруглым стойкам Центра, расположенным симметрично по обеим сторонам холла.

«Обратитесь вот к тому джентльмену, сэр,» – он указывает антенной ручной рации на офицера в черном, раздраженно объясняющему что-то у стойки двум стюардам. – «Он вам поможет… Непременно…»

Это его «непременно» мне явно не нравится.

«Добрый вечер, сэр; чем могу быть полезен?» – Неизвестно, что светится сильнее, люстра под потолком или ее отражение в его лысине. Ага, «вечер»; хоть один момент прояснился. Только… Вечер сегодня или вечер завтра?

«Вы отвечаете за безопасность на этом судне?»

«В определенной степени… Что произошло?»

Мне хочется потрогать его за щеку, убедиться, что он – настоящий… Приведший меня матрос о чем-то оживленно говорит по рации, не сводя с меня взгляда. Я вижу нечто, от чего меня снова начинает тошнить.

На стойке лежит факс с моей фотографией.

Не нужно иметь хорошее зрение, чтобы увидеть большие буквы: «WANTED», и пониже – «разыскивается за убийство…»

Лысый перехватывает мой взгляд и начинает резво двигаться к лестнице, по которой я спустился в Центр, отсекая мне путь. Те двое, кого он распекал до моего появления, решительно направляются в мою сторону.

Вот теперь я точно влип.

Но ядро вместо головы по-прежнему строптиво. Что-то не складывается, не дает мне уверенности в том, что сдаться им сейчас будет наиболее логичным поступком с моей стороны…

Мой единственный отход – противоположная сторона, служебный коридор. Кто-то кидается мне наперерез, пытается ухватить за руку, но я вырываюсь…

Дверь, еще дверь, поворот. Короткий переход, затем снова дверь, лестница. Я – в пассажирской половине. Ковровая дорожка заглушает шаги.

Оторвался? Трудно поверить…

Мысль приходит неожиданно. Каким был номер каюты, из которой я сбежал? 636… Или 638… Или 656?! Надо пробраться на шестую палубу, а там увидим.

Шаги? Или это мне показалось?

Нет, точно… Топот ног все ближе.

Выхода нет. Сдаюсь. Апатия радостно заполняет все клеточки моего до предела уставшего организма…

Внезапно открывается малозаметная дверь в стене – меня втаскивают в какое-то помещение – дверь захлопывается – меня тянут вниз, по спиральной лестнице – трещит ткань футболки – я перехватываю руку – правая? Левая? Не-а, все-таки правая… – подныривая, заученно выворачиваю ее в кисти и с оттяжкой бью носком правой ноги в то место, где у напавшего должна быть промежность.

Ну вот, по крайней мере в этот раз попал. Удар локтем повыше лопаток – и нападавший, глухо застонав, обваливается к моим ногам.

* * *

Свет в узком коридоре тускловат, но мне достаточно одного взгляда, чтобы узнать зеленые «перья» на светлых волосах человека, скорчившегося на полу.

Джоди!

Санитар с «Приключения Морей»…

«Мистер Брейгель, ну что же вы так…» – Голос звучит укоризненно-сухо; тень отделяется от стены, подходит к нам.

«Ему ведь еще отцом быть… Ну, да ладно… Давай, поднимайся! Джоди! Скорее, они где-то рядом! О-о, дьявол…» – шипящий от напряжения голос мне незнаком. Он пытается приподнять санитара: – «Помогите… Нам надо срочно сматываться отсюда, в ваших же интересах, поверьте – пока они еще не сообразили, что вы можете скрыться в рабочей половине… Это – лестница прислуги из кают-люксов… Форца, живее!»

Мы подхватываем санитара под руки и с трудом тащим его вверх. Лестница узка, а проклятый санитар тяжел до удивления…

На шестом этаже – никого. Он быстро открывает дверь в каюту, и мы с облегчением роняем санитара на пол. Я оглядываюсь. Да, похоже, именно отсюда я бежал в такой панике…

Незнакомец, пыхтя, втаскивает санитара на кровать, неодобрительно поглядывая на меня. Я молчу. Мне нет резона начинать разговор. Он явно знает больше, чем я, а мне спешить некуда – факс на стойке резко убавил мою прыть.

«Нам понадобится некоторое время для того, чтобы уладить сумбур в вашей голове, мистер Брейгель. Я надеюсь, вы не будуте против этого возражать?»

Еще бы я возражал…

«Присаживайтесь… Нет-нет, вот сюда…» – он усаживает меня в кресло, и я вдруг обнаруживаю, что почти не вижу его лица из-за яркого света лампы на столике, направленного мне прямо в лицо.

Он уже развалился в другом кресле, заложив ногу за ногу. – «Меня зовут Тео Радклифф, я – старший инспектор спецподразделения Драг-бета…» – Он показывает мне кожаное портмоне с овальным жетоном, на котором изображена карта мира на фоне весов, закрепленных на рукояти меча.

Интерпол. Наркотики. Весело.

Я заглядываю в удостоверение, кивая головой, отчего боль в затылке снова отзывается кувалдой. Если бы не противное ощущение того, что все это – длинный и диковатый сон, усугубляющееся от монотонного шума в голове, я посчитал бы себя вполне способным удивиться такому началу. Но пока я только мычу: «Угум» и возвращаю удостоверение Радклиффу.

«Могу я называть вас без протокола – Джек? Вы также зовите меня по-простому… В общем, Джек, вам не везет – вы встряли в суровый переплет…» – Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, ищейка… Как его там – Тед? Тео? – «Вы попали в поле нашего зрения после визита в медпункт на корабле… Если бы Джоди не появился вовремя на задворках магазина, вас, г-м-м… Наверное, пустили бы на корм рыбам. После того, как он притащил вас сюда, нам – и вам тоже, поверьте,– было важно, чтобы вас на некоторое время считали пропавшим без вести… Теперь, когда вы засветились,» – он морщится, – «вас нужно спрятать, иначе в первом же порту вас сдадут властям и потом переправят обратно на Сен-Маартен, по причине… Я думаю, причина вам уже известна, судя по тому, как резво вы бросились удирать от секьюрити…»

«Почему вы не хотите связаться с полицией?» –Перебиваю его я.

«Джек, в нашей работе есть много факторов, делающих взаимоотношения с местными органами власти – особенно в этом регионе – г-м-м… Неоднозначными. Я безгранично уважаю и Сюртэ Женераль, и Корпс Ланделийк, но до Парижа и Амстердама отсюда далеко, а местная полиция настолько… воняет, что лучше держаться от нее подальше… Если можно. В этих местах все продается и все покупается…»

«Значит, Джоди – ваш человек? Почему он работал в медпункте?»

«Помимо работы санитара, в круг его обязанностей входит наблюдение за отдельными пассажирами и членами команды «Приключения морей». Он действительно имеет медицинское образование, только я бы не рискнул… ну, да ладно, об этом как-нибудь в другой раз. Разрешите мне не продолжать…»

«Ваш вундеркинд-санитар, он что, пас меня с самого корабля?»

«Ну, уж так-таки и пас… Наружное наблюдение – это профессиональный термин, и он предельно точно объясняет сущность его действий…»

Он перекладывает ногу за ногу, и я вижу под краем его штанины маленький револьвер в хольстере на щиколотке. Неопрятный, странный тип. Сидит в кресле, нахохлившись, как ворон. Ворчливый, утомленный жизнью, многознающий ворон.

Вязкие мысли тяжело шевелятся у меня в голове-ядре. Я устал от всего – от неизвестности, от странных приступов либидо, от того, что встрял в передрягу, контроля над которой не имею… Последнее хуже всего. Мне нужна информация.

Радклифф держит в руке палм-пилот. Глядя на экран, он говорит монотонной скороговоркой:

«Джек Брейгель, 37 лет, вы работаете филд-менеджером в небольшой компании «Лайбрерия», расположенной в городке…» – он иронически хмыкает – «со странным названием Залив Пятницы… Это где-то на северо-западе, так? И до Ванкувера вам ближе, чем до Сиэттла? М-да-а-а, спички и порох там, наверное, по-прежнему продают в аптеке…»

Мне нечего возразить. Залив Пятницы не принадлежит к мировым достопримечательностям. Единственное развлечение – прибытие в городок выездной комиссии по выдаче водительских прав, раз в два месяца. Этим все сказано.

Три года назад – боже, неужели это было уже три года назад? – отчаяние занесло меня в это богом забытое место. Несколько месяцев упорных поисков работы, масса усилий и только одно предложение – в «Лайбрерию», правда, на приличные деньги. Помимо хорошей зарплаты, посредник-рекрутер обещал, что за одиннадцать месяцев монашеского прозябания в Заливе Пятницы мне будет положен приз: один месяц в году я буду проводить в поездках. Могут послать в любую точку, от Мадагаскара до Чилийских Анд. В компании работает всего шесть человек, занятых сбором образцов каких-то растений; что-то очень специфичное, но за что НСИ платит хороший грант на шесть лет. Библиотека этих «даров природы» последовательно собирается компанией; помимо этого – каталогизация, консервация, фасовка, и тому подобное…

Я не кочевряжился. Пугало название поселка – Залив Пятницы, как-будто Робинзон бедствовал где-то в тех краях. И вправду, от необитаемого острова место отличалось тем, что Робинзонов в нем был не один, а тысяча. Причем преимущественно мужского пола… Эжени я недавно встретил в Сиэттле, и она оказалась настоящим кладом, пылким лекарством от тоски, одолевающей меня в моем «райском уголке».

Что с Эжени? Где она? Все ли с ней в порядке?

Очередная тирада заставляет меня отвлечься от мыслей о ней.

«…провели сорок пять дней в Патагонии в течение вашего первого года работы. Попутный вопрос: не поддерживали ли вы контакты с кем-либо из европейцев во время работы в Чили?»

«Нет…»

Какие, к черту, европейцы…

Тоска похуже моего поселка. Я рассчитывал расквартироваться в Эль Больсон, райском месте для хиппи-шестидесятников, сохранившем шарм free love и дешевой «травки», правда, уже заметно обветшавший… Но затем из-за проливных дождей я был вынужден перебраться в национальный парк Перито Мореньо. Вот там-то я и оценил Залив Пятницы как центр цивилизации…

Шевеление за моей спиной. Глухой стон. Я оборачиваюсь.

Санитар поднялся с кровати и покачиваясь, шел на меня… Радклифф, оценив ситуацию, резко крикнул:

«Джоди! Не валяй дурака!»

Тот нехотя подчинился.

Они отошли ко входной двери и недолго шептались о чем-то. Щелкнул замок; санитар ушел.

«Я приношу извинения… Он вообще-то славный малый, но вы его так… Впрочем, я думаю, он вас уже простил,»– поднявшись, он подходит к большому – во всю стену – зеркалу и открывает спрятанный за ним бар.

«Что вам налить? – хотя позвольте мне… «Сапфир» и тоник, так? Не хотите? Ну, тогда я, с вашего позволения…» – Он наливает себе бурбон со льдом, делает большой глоток, причмокивает, удовлетворенно хмыкает. – «Если созреете, чувствуйте себя как дома…»

Он возвращается в кресло.

«Я хочу мысленно вернуть вас на некоторое время назад… Вы только что выехали на сбор образцов в Африку…»

Зимой мы получили новый грант, от Агенства Национальной Защиты –деньги были просто невероятные, под поиск алкалоидных лекарств от оспы. Паранойя девятого сентября в государственных головах приносила свои плоды. Наши были абсолютно уверены, что задача выполнима, и заранее прикидывали, что делать с премиями. Но, к моему удивлению, на сбор образцов в Африку никто особо не рвался. Меня по-наглому вытолкали в поездку – только на месте я понял, почему…

«…поскольку работы вашей компании активно финансировались правительством. До поездки в Африку вы провели пять-шесть недель в Сан-Франциско, где добровольно,» – он делает ударение на последнем слове, – «принимали участие в первом этапе тестирования нового лекарства от ботулизма. Его разработку, в числе шести других компаний, курировала и «Лайбрерия»…» – Радклифф испытующе смотрит на меня. – «Вам, что, кинули кость за согласие поехать в Африку? Я ведь знаю, по условиям вашего контракта вы могли отлучаться из «Лайбрерии» только на месяц в году, в одну поездку… С чего вдруг такое везение?» – Его кривая улыбка выглядит ненатурально. – «Впрочем, оставим это – тестирование окончилось досрочно, и вы вернулись в Залив Пятницы, откуда практически без задержки вылетели в Заир…»

Затерханный коппер, похожий на грязного, полинявшего ворона. Он явно что-то недоговаривает… Надо расшевелить его, спровоцировать, заставить высказаться.

«Какого черта вы копались в моем прошлом?» – Глухо спрашиваю я. – «Что вам нужно, кто и зачем затащил меня на эту посудину, почему меня обвиняют в убийстве? Кто был убит? Если вы не сдали меня местным копам, значит, по крайней мере, вы знаете, что я этого не делал?» – я искуственно распаляюсь все больше и больше – странно, но на ворона это не производит впечатления.

«Да будет вам, Джек!» – В его глазах тлеют угольки терпеливого участия – не страха, не злобы… Это меня обезоруживает. В приятели он явно не набивается… тогда почему он мне сочувствует? Чтобы сгладить резкость, направляюсь к бару, наливаю джин в стакан, слегка разбавляю тоником. Первый глоток сразу заставляет меня вспомнить, что я голоден. Хмель приятно растекается по телу. Я беру сэндвич с рыбой и жадно откусываю.

Ворон высовывает голову из плечей:

«Я думал, мы договоримся быстрее. Ну что же… Вот какая штука: один из местных врачей на Сен-Маартене, доктор Каммингс, убит…»

* * *

Кусок сэндвича застрял у меня в горле. Вот это да!

«Труп Каммингса обнаружили около четырех часов дня, в его же оффисе. Его задушили – пластиковый мешок валялся тут же, рядом с трупом. Медсестру обработали каким-то снотворным, и ничего толкового она сказать не могла. Местные заявили полиции, что видели, как в оффис доктора в районе часу-двух заходил турист… Вашу фотографию быстро отфильтровали из базы данных «Приключения Морей», пользуясь фотороботом. Сначала местные полицейские хотели опросить вас как свидетеля. Но на лайнере вас не нашли; поиски на берегу тоже ничего не дали. Ближе к вечеру мисс Эжени Струкофф заявила о вашей пропаже в службу безопасности «Приключения Морей»… На берегу события развивались своим чередом. Здешняя полиция была очень раздосадована случившимся: Каммингс был уважаемым и влиятельным жителем острова… Филлипсбург – маленький город, знаете… Ближе к вечеру вас видели в баре неподалеку от Фронт-стрит; с вами были двое типов, ранее активно разыскиваемых местными властями за торговлю крэком. В свое время они подкатывались к Каммингсу, пытаясь вовлечь его в дело – врач, специалист по токсинам, и все такое – но он сразу сдал их полиции… Тогда они улизнули, и вот теперь их увидели с вами…»

Как глупо и вместе с тем как реалистично все это смотрится со стороны.

Ясно, меня подставляют.

Кто, зачем?

«Чепуха, я ни с кем не разговаривал и не встречался – от Каммингса я пошел в центр города…» – замявшись (как объяснить ему про внезапное желание повидать продавщицу из бутика?), я все же выдавил: «…потом я заблудился, получил чем-то тяжелым по затылку и отключился…»

Радклифф отхлебывает из своего стакана.

«Хорошо, я вам верю… Пока.»

Он покачивает носком башмака. Из-под края застиранного носка на его ноге выглядывает иссиня-бледная кожа. Загорать ему явно некогда. Инспектор достает сигарету, закуривает.

«Что произошло в оффисе Каммингса?»

«По совету доктора Виалли, я пришел к нему на консультацию. Каммингс осмотрел меня и заключил, что при контакте с панцырем эндемичной улитки я был отравлен токсином…»

«…от которого он предложил вам противоядие, не так ли?»

«Откуда вам это известно?»

«Ответьте, он дал вам лекарство? Вам стало легче?»

«Куда уж там! У меня окончательно помутилось в голове… Почему это так важно, черт побери?»

«Нет-нет, вы правы… Не принимайте мою настойчивость так близко к сердцу, пожалуйста…» – Он явно осаживает назад. – «Не было ли в его поведении чего-нибудь необычного?»

«Да нет, напротив, он был очень любезен… Профессионален. Н-нет, не думаю…» – И все-таки что-то засело в мозгу, какая-то деталь, что-то важное… –«Постойте, он дал мне клочок бумажки с надписью… Мэйн… Нет, Айова… Колорадо… Вспомнил!» – Я расплескиваю джин. – «Айдахо… Бойзе! Там было написано – Бойзе… Я никогда не был в Бойзе, и не имел ничего, связанного с этим названием, что отложилось бы в памяти… Глупо.»

Искорки в его глазах сменяются молниями при упоминании слова «Бойзе». Он прикрывает глаза. Когда он снова открывает их, молнии бесследно исчезли.

«Джек, я понимаю, вы устали… Соберитесь, пожалуйста. Постарайтесь вспомнить, не видели ли вы Каммингса ранее? Скажем, в Чили… Или в Конго…»

…Месяц в Заире.

Киншаса. Адская жара, простреленные автоматными очередями рекламные щиты «кока-колы», доты на перекрестках. Раздрызганные прокатные «Лендроверы». Затхлый привкус воды из пластмассовых канистр. Бензин по душераздирающим ценам. Сонный гиппопотам на ночной дороге – ни объехать, ни спихнуть на обочину… Я собирал в саванне растения шести видов, в основном травы, с помощью нанятых местных рабочих – к северу, у озера Эдвард, и к западу, через Лубуту к Убунду и Кисангани. Войны озлобили людей; редких иностранцев в тех районах часто похищали с целью выкупа.

Наша база располагалась в Гоми, у озера Киву. Два сарая, обитые жестью. Трава сохла так быстро, что мы опасались пожара. Три недели пролетели на одном дыхании. Я так и не привык к постоянному напряжению, к тому, что нужно было спать с автоматом под боком, не свыкся с тем, что временами рабочие наотрез отказывались работать в том или ином районе из-за большой коцентрации мин-лягушек…

Но все заканчивается. Образцы взвешены, упакованы, занесены в реестр. Теплое местное пиво «Бралима» в аэропорте Киншасы перед вылетом. Последние жадно-обещающие взгляды негритянок в баре – белый по-прежнему ассоциируется в Заире с большими деньгами, и торговля телом не считается чем-то предосудительным; такой же уважаемый вид заработка, как и сезонный сбор кофе…

«…значит, не пересекались?» – я вздрагиваю.

«Н-нет, извините, не припоминаю…» – усталость усиливается, но я не оставляю надежды раскачать его, попытаться выжать из него побольше сведений о Каммингсе. – «Могу я спросить вас кое-что о Каммингсе? Вы считаете, что мне не нужно было пользоваться его лекарством?»

«Как вам сказать… Не то, чтобы ему нельзя было доверять… Словом, его репутация в медицинских кругах была… Двусмысленной… Он был ярким ученым, токсикология была его коньком. На Сен-Маартене он слыл продолжателем славы Филиппа Пинеля…»

Ворон хмурится.

«Пару лет назад, до переезда на Сен-Маартен, он был дважды арестован в Заире – нелегальное выращивание наркосодержащих растений. В первый раз его отпустили, лишь слегка напугав; время было смутное, повстанцы подходили к Киншасе, властям было не до чудака-иностранца, клявшегося, что он занимается не наркотиками, но какими-то особенными лекарственными препаратами. Когда повстанцев перестреляли, его арестовали повторно, на этот раз прихватив кучу вещ-доков – десятки килограммов трав, подозрительного вида «лабораторное» оборудование, сомнительные реестры… Через неделю все необъясимым образом сгорело в знаменитом на весь мир пожаре на складе горючего в аэропорту, сопровождавшемся многочисленными жертвами. Мистика в том, что склад был расположен чуть ли не за милю от полицейского управления, в котором хранились вещдоки на Каммингса – и тем не менее, в управлении тоже – спонтанно – возник пожар… Каммингс по-прежнему клятвенно утверждал, что он собирал травы с тем, чтобы выделять из них природные вещества для разработки лекарств против целого спектра болезней. По странному совпадению, некоторые из этих веществ содержали структурные фрагменты, сходные с такими же в сильнодействующих психотропных соединениях…» – Он язвительно улыбается. – «Выпутавшись из дрязг в Заире, он перебрался на Сен-Маартен, где стал записным филантропом: на его деньги, к примеру, починили госпиталь в Мариго… потом начал широко пропагандировать работы Пинеля, стал изучать местную школу врачевания, основанную на интенсивном использовании препаратов из флоры и фауны, в том числе и подводной… Снова стал активно публиковаться. Блудного сына простили. Спектр изучаемых им болезней был широким, но он предпочитал инфекционные заболевания и сильные интоксикации. Естественно, после того, как он запачкался в Заире, его какое-то время пасли – Интерпол, французы, голландцы – но придраться было не к чему…»

Радклифф замолкает. Отдуваясь, он поднимается из кресла и подходит к бару за очередной порцией.

Каюта внутренняя, без иллюминатора, что происходит снаружи – не видно, но по стабильному покачиванию, по мелкой, еле ощутимой дрожи корпуса, я заключаю, что мы идем с довольно приличной скоростью… Куда? На север, в Штаты, или на юг, на Арубу-Кюрасао? По моим подсчетам, мы разговариваем с ним более часа… Пока он молчит, я пытаюсь выстроить какую-то логическую цепочку из того, что он рассказал, вкрапляя в нее скудные звенья известных мне до того фактов.

Первое. По неизвестным – пока – причинам я оказался в центре истории с убитым ученым; кто-то довольно искусно использовал мой визит к нему с тем, чтобы избавиться от Каммингса и свалить все на меня.

Связано ли это с моей интоксикацией?

Почему Бриз был так напуган – именно напуган – случившимся инцидентом в море?

Если Джоди работал в медпункте с доктором Виалли, значит ли это, что Виалли был под наблюдением Интерпола? Почему Интерпол стал интересоваться Каммингсом? Почему Джоди следил за мной?

Второе. Каммингс, похоже, был замешан в какую-то темную историю в Африке, но вышел из нее сухим и осел в Филипсбурге… Затем был убит.

Связано ли его убийство с делами в Африке?

Почему Радклифф пытался узнать у меня о возможных контактах с Каммингсом до Сен-Маартена, почему так активно нажимал на Африку? Не верит до конца в мою непричастность? А может…

Может, я действительно встречал Каммингса в Африке? Мимолетно – в Киншасе, или в Гоми, у озер – а потом забыл о той встрече… И теперь Радклифф откуда-то ее вырыл и пытается меня прижать?

Почему он был так наэлектризован при упоминании Бойзе?

Что означает это слово – пароль? Шифр к чему-то? Зачем Каммингс дал его мне – имеет ли оно отношение к моей болезни?

Третье. Радклифф назвал Каммингса «преемником славы Пинеля», упоминал о его авторитете на Сен-Маартене.

Каммингс стал жертвой местных разборов?

Вихрь мыслей кружится в голове, мешая сконцентрироваться на том, что говорит Радклифф.

«…дам вам возможность выспаться. Из каюты вам лучше не выходить», – его взгляд не оставляет сомнений в том, что он мне не доверяет. – «Джоди присмотрит за вами, я сейчас пришлю его – если не возражаете, он докоротает ночь вот здесь, в кресле. Обещаю – вендетты не будет…»

Я зеваю – почти непритворно. У меня есть свои виды на остаток ночи, но ему нет надобности знать об этом. Я незаметно ощупываю в кармане пластиковую карточку-ключ от каюты, которую я стащил у Джоди, когда мы волокли его по лестнице.

* * *

Интернет – великая сила.

Все это знают. Однако не все используют его мощь на полную, часто по незнанию, часто – по нежеланию напрягать извилины.

Интернет-станция корабля располагалась на девятой палубе, почти на самом верху. Молю богов, чтобы ключ Джоди был одновременно и корабельной кредитной карточкой…

Шесть компьютеров в небольшом зале за закрытой дверью. Как и предполагалось, по случаю глубокой ночи – никого. Сажусь за дальний компьютер в углу. Слот для считывания карточки установлен на киборде. Со второй попытки Windows пропускает меня в Интернет.

Не знаю, сколько времени в моем распоряжении. Они скоро хватятся меня, понятно; но сообразят ли, что я здесь? Да и корабельные легавые – оставили ли они меня в покое?

Я разочаровался в Интерполе. Если бы Радклифф не доверял мне, он не оставлял бы меня одного. Я выскользнул из каюты сразу же, как только Радклифф пошел за санитаром. Честно говоря, я был уверен, что он просто вызовет его по телефону – но он, по-видимому, опасался прослушивания разговоров с корабельного коммутатора…

Пальцы привычно бегают по клавиатуре. Никогда не принимал участия в соревнованиях на быстроту поиска данных в сети, но при данных обстоятельствах…

Начал с «ПИНЕЛЬ-ПРОКАЗА».

Сервер слабоват, но комп грузится приемлемо. Первая же найденная ссылка заставляет сердце умыться кровью.

«Аюрведа… перечисляет восемнадцать подвидов проказы, возникающей из-за… нечистоплотности в интимных отношениях, бессердечному отношению к родителям, издевательству над высшими духовными силами… а также поражениий ядами животного происхождения…»

…Мстительное лицо Бриза: «Но, конечно, эту информацию я предпочитаю сообщать снорклерам уже после посещения острова…»

Голова идет кругом.

Выдержки из медицинских энциклопедий: «…Известны два основных типа проказы: лепроматозный, поражающий в основном кожу, и туберкулоидный с поражением главным образом нервов… туберкулоидная, или нервная, проказа характеризуется сперва гиперестезией, болями, затем анестезией и трофическими расстройствами… возникают язвенные процессы, могут отпасть части пальцев… заболевают лимфатические узлы, рот, нос, гортань, глаза, печень, селезенка… болезнь большей частью оканчивается смертью через 2-20-лет от маразма или от присоединившегося туберкулеза…»

Лепрозорий на острове Пинель…

Как давно он перестал функционировать?

…Еще несколько минут лихорадочного поиска ни к чему существенному не приводят. Создается впечатление, что о лепрозории на острове нет и капли информации в Интернете. Зато очень – и очень! – много о Пинеле, его прогрессивных методах лечения…

«В 1792 г. Пинель назначен главным врачом в клинику Бисетр в Париже, предназначенную для неизлечимых душевнобольных… содержащихся в зачастую нечеловеческих условиях из-за боязни нанесения вреда окружающим… прикованные цепями – иногда по нескольку десятков лет – к стенам… к ним относились как к зверям, показывая публике за деньги…» – да, да, все это было бы безумно интересно читать, если бы…

Я пытаюсь взять себя в руки.

Никто не говорил мне, что моя болезнь хотя бы отдаленно напоминает симптомы проказы. Мы живем в двадцать первом веке, проказа как инфекционная болезнь практически уничтожена. И тем не менее…

Нет, к черту… если об этом думать, крыша съедет наверняка.

Пальцы продолжают бегать по клавиатуре.

«АЙЗЕЙЯ КАММИНГС»

Его резюме. Это уже что-то.

Онорариумы… Образование… Кингс Колледж, Университет Лондона… Диплом Магна Кум Лауде… Эколе Фонтейн-Кремлон, Париж… Диплом с отличием… Интерншип… Центр Токсикологии провинции Краби, Таиланд… Веномологическая клиника штата Мадхьяпрадеш, Индия…

Он повидал планету, однако…

Стажировка… Центральный Институт Психиатрии, Калькутта, Индия… Статьи… Почетный редактор… Член редколлегии… Журнал токсикологии и токсикологической медицины… Журнал психофармакологии… Психиатрия и психотропные средства… Список трудов…

Знакомое название режет глаза. Халиас Сакионарис.

«Яды мягкопанцырных моллюсков Карибского моря. II. Токсин из покровных тканей Халиас Сакионарис и его эффект…»

…и что-то еще в том же роде; я выуживаю всю статью в пдф-файле из Медлайн, хорошо знакомой мне по работе с сетевой научной библиотекой.

«…Истории болезни четырех пациентов… контакты со взрослыми особями моллюсков, содержащих значительные концентрации токсина… перенос в кровь через слизистые…»

Я судорожно пробегаю глазами всю статью.

Автор выражает благодарность… Статья отправлена… Дата… Принята к печати… Дата…

Нет ничего о симптомах, хотя бы отдаленно напоминающих мои. Нет ничего о противоядии. Нет ничего о несостоятельности, которой грозил мне Каммингс.

Получается, что происшедшее со мной не имеет ничего общего с этим токсином?

Зачем он соврал?

Мне вдруг становится ясно, зачем.

Он дал мне таблетки.

Он сказал мне все это с тем, чтобы я поверил ему и принял таблетки.

…Карман в джинсах, куда я их положил, пуст.

Конечно, я мог их потерять. Но я уже знаю, почему их нет.

Получается, что те, кто убил Каммингса, вырубили меня, чтобы забрать таблетки? Зачем?

А доктор ли доктор Каммингс?

Мысль, нелепая на первый взгляд, заставляет вернуться к поиску.

Мне повезло. Хвала английскому педантизму…

Фотография явно не блещет качеством, но мне достаточно и этого.

«Выпуск Кингс Колледж 1980 года. Отделение клинической токсикологии и токсикофармакологии. Слева направо… Первый ряд… Второй ряд…

Д-р Томас Герлах… Д-р Виджья Карху… Д-р Стивен Розен… Д-р Пендреготт Райли…

Д-Р АЙЗЕЙЯ КАММИНГС…»

Боги мои…

Зачем? Кому это было нужно?

Получается, что меня принимал не…

В это мгновение я краем глаза замечаю движение у дверей.

Проклятый санитар!

Джоди внимательно обводит зал жестким взглядом. Целую вечность спустя дверь закрывается. Я перевожу дыхание, затем осторожно выбираюсь из-под стола. Секунду борюсь с искушением бросить все как есть… Но так меня запросто вычислят. Надо вытереть, удалить все временные файлы и «печенья». Я запускаю «Очиститель» и выхожу из Windows.

С меня хватит. Иду сдаваться.

Эта мысль посетила меня последней – перед тем, как спрятавшийся за дверью Джоди воткнул мне в руку шприц с какой-то жгучей дрянью, и мое тело сразу же превратилось в мешок картошки.

Как ни крути, это было гуманнее, чем бить по башке.

* * *

Ну вот, теперь голова не болит, но зато мышцы деревянные, как после злопамятного марш-броска.

Я вспоминаю армию, нашего дрилл-сержанта Кейси – дебил-сержанта, как его называли. Однажды мы бежали пятимильный марш-бросок с выкладкой в полсотни фунтов; Кейси ехал за нами на гольф-карте. Если колеса карта пробуксовывали в грязи (небеса над нами разверзлись еще три дня тому назад, и количество выпавших осадков в виде каши из дождя, льда и снега не поддавалось рациональному объяснению), он приказывал двоим доходягам из нашей компании (убей-не-помню их фамилий – Хавличек и Бейли, кажется) вытаскивать карт из грязи руками, а остальная компания при этом делала отжимания в грязи.

Один из них, кажется, Хавличек, потом пытался повеситься в уборной. Его откачали. Кейси втихую списали. Обычная армейская история.

Хаотичные до того линии на потолке складываются в правильный узор – значит, я прихожу в себя. Попытка пошевелить рукой отдается такой дикой болью во всем теле, что я с радостью оставляю эту идею.

Поворот головы приносит чуть меньше мучений. Я обнаруживаю себя все в той же каюте. Спасибо, хоть руки не связаны – но, ясное дело, это и не требуется.

В поле зрения попадает брючина, едва прикрывающая бледную с синими прожилками кожу ноги. Где-то я уже видел эту ногу…

Хольстер-кобура под брючиной на ноге Радклиффа пуста.

Изловчившись, я поднимаю голову выше. Ворон-ищейка сидит в кресле, бездумно уставившись в стену. Его взгляд мне не нравится. Очень. А еще больше мне не нравится то, что я вижу, скосив глаза на собственную правую руку. В ней сжат маленький револьвер Радклиффа, тот самый, из хольстера на ноге.

И. уж совсем безнадежно выглядит маленькая аккуратная дырка у него во лбу.

Нет, надо что-то предпринимать. Количество покойников растет, а моя ситуация не проясняется…

Я начинаю по очереди напрягать мышцы рук, ног, лица, туловища. Странно, некоторые из них реагируют, некоторые – нет. Я могу поднять правую бровь, но совсем не чувствую левой. Чем же это он меня накачал, гад?

Через некоторое время – кажется, что этой ночи вообще нет конца – а может, это уже и не ночь? – мне удается сползти с кровати и даже кое-как подняться на ноги. Чувствительность в левой стороне тела существенно ограничена. Приволакивая левую ногу, я осторожно приближаюсь к сидящему в кресле трупу – и замираю.

На лбу у него, рядом с дыркой, приклеена бумажка со словом «БОЙЗЕ»…

Крики и топот в коридоре.

Скорее инстинктивно, чем осмысленно, я хватаю другое кресло – нет, «хватаю» сказано весьма смело… Толкаю, пинаю, тащу его ко входной двери. Дизайн кают на этом корабле странен, но это играет мне на руку – открытая дверь ванной, если заклинить ее креслом, надежно упирается во входную, и быстро преодолеть такую импровизированную баррикаду не удастся.

Звук открываемого замка – удар – еще удар – но дверь, к счастью, выдерживает.

«Брейгель, открывайте! Мы знаем, что вы там!»

Как же, сейчас…

Идея приходит быстро.

Я поджигаю фирменную спичечную коробку, лежавшую в пепельнице (ну, вот и название корабля – «Утренняя Роса», уделаться, надо же, как поэтично…) и подношу ее к сенсору пожарной сигнализации.

Удары в дверь усиливаются.

Наконец тепло и дым от горящей коробки срабатывают – заходится в панике сигнал-предупреждение пожарной тревоги – громкая связь корабля плюется командами для диспетчеров «экзит-траффика»…

Шоу начинается.

Раздается звук, который я и рассчитывал услышать: автоматически срабатывает на открытие замок в пожарной переборке-двери, ведущей в соседнюю каюту. Проклиная левую ногу, упорно не желающую подчиняться, я прыгаю на правой к переборке.

Последний взгляд на Радклиффа. Сидя боком к большому зеркалу, он по-прежнему напоминает мне ворона. Дохлого ворона. Я гляжу в его мертвые зрачки в зеркале… На бумажку с надписью…

Секунду, но ведь это же…

Печатные буквы.

Почему печатные? – так же, как и на той бумажке, что дал мне Каммингс…

Не потому ли, что это…

Я снова гляжу на надпись в зеркало.

В ЗЕРКАЛО.

Входная дверь трещит.

Пользуясь отомкнутыми соединительными дверьми, я ковыляю через три следующих каюты, которые, к счастью, оказались пустыми. Купальный халат и спасжилет, выхваченные из шкафа в последней каюте, позволяют мне благопополучно смешаться с сонными пассажирами, спешащими к своим шлюпкам в соответствии со штатным расписанием. Задымление на борту – дело серьезное.

* * *

…Меня бьет дрожь – не то от холода, не то от страха.

Сижу в шлюпке под тентом, уткнувшись щекой в жесткий пенопласт так и не снятого спасжилета. Шлюпка монотонно раскачивается в такт волнам, но это классическое убаюкивающее покачивание не оказывает на меня никакого эффекта.

Я чувствую себя пешкой в чьей-то жуткой игре, правила которой мне незнакомы. Кто-то командует мной, дает мне вводные, подставляет новые фигуры, ведет меня к одному ему известной цели.

Мне почему-то кажется: я могу, я знаю, как вычислить эту цель.

Все детективы в аналогичных ситуациях призывают рассуждать логически.

Первое озарение, первая ниточка – Каммингс.

Человек, который дал мне таблетки, не имел никакого сходства с доктором Каммингсом на фотографии выпускников Кингс Колледж.

В данном случае вопрос о том – кто из них является настоящим Каммингсом? – имеет равнозначное право на ответ с вопросом – кого же на самом деле убили, не говоря уже о том, кто и почему это сделал.

Вторая ниточка – слово. БОЙЗЕ. BOISE.

Я снова вижу его отражение в зеркале.

Мне где-то уже встречалось это сочетание – где? В связи с чем? Напрягись, вспомни!

Именно в тот момент, когда слово BOISE приобретает в сознании совершенно другой смысл, меня ослепляет яркий свет фонаря. Тент откинут в сторону – Джоди щерится мне в лицо… Двое других, перепрыгнув через ограждение палубы в шлюпку, тянутся ко мне, пытаясь схватить за руки, но в узком пространстве шлюпки им это плохо удается. Ярость удесятеряет мои силы; забыв о струпьях на руке, о полупарализованном теле, я отчаянно сопротивляюсь… –

-…получаю по челюсти, но по крайней мере при этом моя правая рука остается на свободе. Ткнув наудачу в сторону лица одного из нападавших, я слышу сдавленный крик – мой большой палец попал тому в глаз… Хватка ослабевает, я пытаюсь высвободить ногу – поскользнувшись, теряю равновесие…

…падаю, падаю, падаю…

…Когда я выныриваю на поверхность, «Утренняя Роса» прощально мигает мне в предрассветном тумане редкими огнями старборда. Попытка откашляться и очистить носоглотку приносит мне новый сюрприз.

Вода была несоленой. То-есть совершенно пресной.

Я крутнулся на месте, пытаясь увидеть берег, но туман был слишком плотен… Еще несколько мгновений – и «Утренняя Роса» скрылась из виду.

Я знал только одно место в этом районе земного шара, посещаемое круизными судами, где вода должна быть пресной. Иначе шлюзы быстро заржавеют…

Перешеек между двумя океанами. Озеро Гатун. Панамский канал.

Спасжилет пришелся очень кстати.

Через немыслимо долгое время меня подобрала австралийская яхта, «Тихое Прости», которая вошла в канал со стороны Панама-сити и направлялась в Карибское море. Пока меня отпаивали грогом и растирали полотенцами, я стучал зубами и без конца повторял про себя:

32108. 32108. 32108. 32108. 32108. 32108. 32108. 32108. 32108. 32108.

BOISE = 32108, если прочитать это в зеркальном отражении.

Не слово, но число.

И еще я вспомнил, откуда оно было мне знакомо.

Часть третья

Крекер.

Так его звали все. Никто не знал его настоящего имени и фамилии. Да мы и не должны были знать фамилий друг друга, по условию испытаний. Мы звались по имени – Робин, Ларри, Кэти…

И был Крекер.

Крекер был маленьким, неопределенного возраста мужиком со сглаженным книзу безвольным подбородком и гривой седых, спутанных в паклю волос. В холодные дни, когда он появлялся в клинике утром, с кончика его носа свисала капля, которая упорно не хотела падать. Он периодически втягивал ее назад, издавая при этом неприятный хлюпающий звук. Глядя на него, думалось, что бог создал людей красивых, затем так себе, затем корявых, и уж затем из остатков материала он создал Крекера.

Но унылое впечатление о Крекере кардинально менялось, лишь только он начинал говорить. Нет, Цицероном он не был, но в его манере излагать мысли было что-то магнетизирующее, плюс к этому эрудиция и умение популяризировать скучные факты…

При этом в группе его сторонились, словно бы стесняясь; он поддерживал отношения, отличающиеся от обычного «привет-пока», только со мной. Может быть потому, что я жалел внешнюю несуразность и кажущуюся нелепость, уважая скрытый за ними неординарный ум.

Мы много разговаривали с ним, на самые разные темы. Вернее, разговор шел преимущественно в одном направлении. Мне казалось, что ему не хватало собеседника, слушателя. После ланча мы часто засиживались в кофейне «Сиэттл Бест» на Кобб-Стрит, неподалеку от клиники. Там подавали запредельно крепкий эспрессо, который мы оба любили.

Крекер был напичкан информацией о самых необычных вещах из мира медицины. Например, он с удовольствием рассказывал мне о стволовых клетках, о перспективах клонирования человека. Я вспоминаю, как он возбужденно рассказывал мне об этом, хлюпая вечной каплей под носом:

«Прикинь: республиканское правительство яро запрещает исследования по стволам и клонированию, потому что едва ли не единственным стабильным источником эмбриональных стволовых клеток является абортивный материал,» – он передергивает плечами, – «а тут еще церковь, этические проблемы типа «аборты убивают божьих крошек»… Я тут на днях вырыл статью, в ней утверждается, что в организме взрослого человека содержится одна эмбриональная клетка на сто тысяч обычных. Кажется – иголка в стоге, да? Смотри теперь, если среднее число клеток у нас около ста квинтиллионов…» – Он заблестел глазами в предвкушении эффекта – «Выходит, у нас с тобой – по миллиарду эмбриональных клеток!»

Эффекта нет. Я безразлично отхлебываю кофе. Сегодня у меня свидание с кассиршей из синемаплекса, она сама пригласила меня в бар на рюмку-другую, а по моему соннику это истолковывается, как…

«Да ты понимаешь, что это означает?» – Крекер злится, но все еще не теряет надежды удивить меня. – «Ты знаешь, что эмбриональные стволовые клетки – это носители генной информации, из них может вырасти любая клетка, от нервной до мышечной? Если бы можно было создать банк твоих эмбрио-клеток, можно было бы вырастить сотню, тысячу одинаковых Джеков Брейгелей – только представь! Овцу Долли помнишь? Фаэтонитов помнишь, которые клянутся, что уже вырастили троих детей? А проблемы неизлечимых болезней? Замена утерянных конечностей? Замена клеток мозга, наконец – человек получил инсульт, а ему отмершие клетки – р-раз, и заменили!..» – Он отдувается; ему кажется, что я проникся. Сжалившись, я делаю вид, что грандиозность сказанного меня подавляет.

«Знаешь, почему их назвали стволовыми? От них, как от ствола дерева, вырастают другие клетки, которые затем уже развиваются по своим специализациям – в зубы там, волосы, руки… Гениталии опять же, которыми ты, похоже, только и думаешь!» – Он внезапно кричит мне последнюю фразу прямо в ухо, поскольку мои мысли снова начали дрейфовать в сторону вечера… Я не хочу его огорчать и время от времени поддакиваю. Сквозь пелену приятной полудремы до меня долетают отдельные фрагменты: «…Дифференциация клеток достигается… Эффект Хаймлика… Иммортальность… Доноры стволовых клеток…». Мне хорошо.

«Очнись, остолоп! Человечество в опасности!» – Я подскакиваю на стуле. Крекер довольно ржет: – «Нет, тебе в самом деле наложить на эту проблему, правда? Вот посмотришь, когда-нибудь дядя Сэм до этого доберется… Тогда нам всем – труба!..»

…Он знал о проекте существенно больше, чем кто-либо из нас: и о самом лекарстве, и о протоколе испытаний, и о дозировках, и о возможных побочных эффектах… Где ему удавалось выуживать эту информацию – оставалось загадкой. Может, у него были свои концы в «Каликсе», поскольку трудно предположить, что такие подробности были бы публично доступны. Временами он просто упивался нашей растерянностью, когда, например, сообщал что-то вроде: «В течение трех последующих дней в связи с постепенным увеличением дозы следует ожидать возможного кровотечения из носа, в особенности, у женской половины группы» – и если у кого-то действительно открывалось кровотечение, на него глядели, как на оракула.

Теоретически нас должны были дозировать в течение трех месяцев, по строго регламентированному протоколу, под постоянным контролем врачей. С моей точки зрения, во всем испытании было значительно больше таинственности и недоговорок, чем оно того заслуживало, однако так требовалось по инструкциям ФДА, с тем, чтобы результаты были непредвзятыми.

…Стояла необычно холодная ранняя весна. Дождь выполаскивал улицы; горожане костерили взбесившуюся природу и с остервенением прыгали через огромные лужи. Мы только что перешли к дозам в три десятых грамма. Крекер появился в холле, где мы иногда встречались после утреннего осмотра, и, сверкая каплей под носом, угрюмо сказал:

«Нас прикрывают.»

«В каком смысле – прикрывают?» – растерянно переспросил я.

«А в таком… Испытание сворачивается. Наши результаты существенно отличаются от данных, полученных на приматах. Неожиданно высокая токсичность… Но это – версия «Каликсы». Я не могу сказать… Я не имею права сказать… Больше. Поверь…» – Он запнулся. – «Когда-нибудь ты узнаешь… А-а-а, черт с ним…» – Повернувшись, он пошел к выходу.

Действительно, в тот же день нам объявили о досрочном окончании испытаний. Официальная версия содержала массу двусмысленных выражений, суть которых без лишних деталей сводилась к сказанному Крекером. Нас выспренно поблагодарили и устроили прощальный «миксер» – для группы и научного персонала – в конференцзале Центра, где мы хорошо надрались. Я изловчился подцепить Лауру ДиДжорно, докторшу из гистологии, брюнетку с тонкой талией и очень выразительными желто-карими глазами, с которой мы обменивались томными взглядами в течение последних недель, и уже намерился было пригласить ее к себе в номер на кофе, но в самый решающий момент в зале появился Крекер… Его вид заставил меня извиниться перед разочарованной гистологиней и силой вытащить его на улицу. Он был пьян в дым – явление, для Крекера совершенно нетривиальное. Ежесекундно оглядываясь и дыша мне в лицо перегаром, Крекер нес нечто несусветное. По нему выходило, что «Каликса» утаивает реальные результаты испытаний, но у него есть на них управа. Препарат на деле не имеет токсичных свойств, скорее… Тут он судорожно икнул и вырубился. Когда я привел его в сознание, он долго пытался вспомнить, кто я такой и что он, Крекер, здесь делает…

Я еле усадил его в такси.

Гистологиня все еще не потеряла надежды уйти с миксера вместе. Она подулась на меня несколько минут для острастки, но потом все же согласилась сбежать с вечеринки. Взамен кофе в моей берлоге она предложила встречу на нейтральном поле – в дансинге на Марко Поло, где мы совсем не танцевали, но мило проболтали остаток ночи, причем в конце, похоже, уже не я, а она жалела об упущенной возможности…

Я заявился в гостиницу под утро и уже забыл о белиберде, которую нес Крекер – настолько сильны были чары обаятельной итальянки. Собирал саквояж и думал, что Лаура наверняка не видит в нашей романтической встрече ничего перспективного для себя; да и что я мог ей предложить, помимо пропахшего рыбьим жиром Залива Пятницы?

Когда я вернулся на работу, Брюс, мой начальник, совершенно по-скотски наехал на меня и отбил всякую охоту по-хорошему вспоминать эти несколько недель в Сан-Фране…

Теперь я был совершенно уверен: в какой-то момент в тот последний вечер пьяный Крекер назвал мне число 32108.

Это был рабочий номер препарата «Каликсы», который мы испытывали.

* * *

«Тихое Прости» неспешно разрезает встречную волну. Ослепительный теннисный мячик солнца висит чуть влево от топа мачты. Тихо. Жарко.

Мы подходим к Кюрасао. Австралийцы оказались радушными хозяевами, а главное, вошли в мое положение и не стали трезвонить по рации о подобранном в озере Гатун чудаке в спасжилете с «Утренней Росы» – я наплел им о конфликте с подружкой, оставшейся на борту (ведь правда, так и есть – Эжени осталась на борту, только на «Приключении Морей»; хотя нет, она наверняка уже сошла на берег и ищет меня… Поверит ли она полиции, будет ли это для нее ударом – узнать, что ее свежеиспеченный бойфренд по невыясненным мотивам укокошил известного врача и инспектора Интерпола?), о том, что хочу ее проучить, и все такое… Они согласились высадить меня в Виллемстаде. Славные ребята – две парочки, хотя, по-моему, у них не все выяснено в отношении лояльности внутри пар. Это их дело. Я в эти игрища не вмешиваюсь, проводя ночи на палубе.

Они щедро угощают меня пивом и виски – чувствуют, что я не в своей тарелке. Это правда. Когда солнце катится за горизонт, я сажусь спиной к мачте и начинаю в очередной раз перебирать в голове все случившееся – от странного инцидента на острове Пинель до событий на «Утренней Росе». Хотя вопросов по-прежнему больше, чем ответов, интуиция лихорадит мозг, и я строю версию за версией и опровергаю сам себя – без особой уверенности в их правдивости… Хихикание, взвизгивания и постанывания, доносящиеся снизу, из кубрика, которые продолжаются почти до утра, не влияют на мое состояние. Мне видится Крекер; я извожу свой мозг, пытаясь вспомнить все, что могу, из того разговора с ним. Я ненавижу себя за то, что сплавил его, не вслушавшись в пьяный бред, который теперь – вполне может быть – помог бы мне лучше понять случившееся.

У меня уже нет сомнений в том, что цепочка событий последних дней одним концом привязана к моему участию в испытаниях. Какое отношение к этим событиям имеет Крекер – я не знаю. Пока. Но рассчитываю узнать на Кюрасао. Мне только надо раздобыть денег и основательно поработать с Интернетом. В мои планы не входит встреча с местными властями, поэтому Питер, хозяин яхты, предложил мне дождаться темноты и перебраться на берег вплавь. Они уже заходили в Виллемстад с месяц назад – австралийцев, как членов Содружества, таможенники и паспортный контроль не теребят, но лучше не рисковать. По поводу денег он, поскучнев, сказал, что может ссудить около полста, не больше, они сами уже почти на нуле…

Крыша кубрика раскалена. Я лежу на животе, упрямо прокачивая в голове факты в надежде, что вспомню что-либо новое.

…По возвращению из Сан-Франа я начал получать и-мэйлы от Крекера.

Его письма были занудными; он был явно фиксирован на затасканной идее глобального монополизма, до которой мне, признаться, было мало дела. Я готовился к поездке в Африку и длинные его письма читал просто из жалости, отделываясь короткими, в два-три предложения, вежливыми ответами. Он не производил впечатления «малого с приветом», но был где-то неподалеку от этого. Англичане говорят про таких – «He's just… Going places» – «Он просто… Где-то витает».

Самое длинное письмо, пришедшее где-то через пару недель после прикрытия испытаний (впрочем, я могу ошибаться), содержало недвусмысленные угрозы в адрес «Каликсы». Я списал это на его стрессовое состояние и написал успокоительный ответ, который сразу же после отправки расценил совершенно глупым, но было поздно. Он взорвался в ответном письме, проклиная корыстные интересы фармацевтических компаний вообще и «Каликсы» в частности. Он писал… Что же там было… Нечто заумно-вздорное, иначе бы я это запомнил…

Я вздрагиваю от прикосновения чего-то холодного и автоматически поднимаю глаза кверху.

Так и есть. Квагги. Подружка Питера – так, по крайней мере, я определил. Двое других, Стивен и Лиза, периодически выказывают свои права на нее, и она не сильно артачится… Наклонившись, Квагги прижимает холодную банку с пивом к моей спине, непринужденно улыбаясь. В этой невинной сцене кажется, нет ничего особенного – но на Квагги, кроме козырька-кепки, придерживающей волосы, больше нет ни клочка одежды. Она стоит прямо надо мной, поставив ноги по обе стороны моего тела. М-м-да-а-а…

Все четверо были записными нудистами и чувствовали себя в моем присутствии совершенно раскованно. Не знаю, в другое время и при других обстоятельствах… Не знаю. Но сейчас для меня важнее Крекер, Каммингс, Радклифф и проклятый 32108.

«Спасибо», – я открываю пиво.

Она разочарованно исчезает.

Ниточка берега прорезается на горизонте. Я бывал на Кюрасао раньше; знаю, где мне можно воспользоваться Интернетом без любопытных глаз за спиной.

Зуд нетерпения.

Питер выходит наверх, потягиваясь. Глядя в сторону берега, он бросает мне: «Еще с пол-часа – и будем идти на ручном…». Он снова скрывается в кубрике. Слышен шлепок ладони по голому телу. Квагги взвизгивает.

Я прикрываю глаза. Мне нет дела до эскапад хозяев.

Стараюсь задремать, но сна нет. Мерещится всякая ерунда; спасибо, хоть галлюцинации прекратились…

* * *

Если проплыть днем три сотни метров, разделяющих залив-марину с яхтами от залива, где паркуются корабельные тендеры, то это не покажется чем-то трудным.

Другое дело ночью.

Ты не чувствуешь расстояния. Тонкая цепочка огней на берегу – обманчивый ориентир. Беспрестанные мысли о том, что хищники моря вышли на ночную охоту, не способствуют размеренному дыханию. И хотя я знаю, что акулы в районе Виллемстада появляются редко из-за оживленного движения катеров и яхт, разыгравшееся воображение рисует картины всякой морской нечисти, подбирающейся снизу к моим ногам…

Я плыву, буксируя за собой импровизированный плотик с одеждой. Питер отдал мне футболку и легкую куртку, а сердобольная Квагги – спальник, который при необходимости может служить и как дождевик. Мои видавшие виды «Ливайс» хранили бережно сложенные две двадцатки и десятку, ссуду Питера. «Тихое Прости» будет стоять на Кюрасао еще три дня. Помявшись, Питер сказал на прощание, что по поводу возврата вещей беспокоиться не следует, в них он не особенно нуждается (ха-ха…), но если у меня появится возможность вернуть деньги, он будет благодарен. Я пообещал, хотя пока смутно представлял себе, появится ли у меня эта возможность.

Пляж, на который я выбрался, находится за «Мореквариумом», в паре километров от понтонного моста, разделяющего Отрабанду и Пунду, два главных района Виллемстада. Мышцы, отдохнувшие за время перехода «Тихого Прости» от Панамы до Кюрасао, после заплыва снова напоминают о бурной неделе. Я был отравлен подводной гадостью, меня пичкали химикатами сомнительного происхождения, лупили по голове…

Здесь, на тихом пляже, в ночной темени, происшедшее со мной выглядит еще более гротескно и нереально. Я подавляю искус сразу же податься в полицейское управление и забиваюсь под стеллаж с катерами в углу пляжа. Судя по сбивчивому хриплому дыханию, доносящемуся из-под соседнего ряда катеров, я коротаю ночь на свежем воздухе не в одиночестве.

Сон приходит незаметно, в попытках вспомнить фразу Крекера в его последнем письме – что-то в ней мне запомнилось, что-то очень важное…

«Мужик, вставай, сейчас копперы припрутся… Надо отваливать!» – Я продираю глаза.

Рассвело. Рядом со мной стоит бомж, по всей видимости, обладатель ночных хрипов. От него несет сложным коктейлем запахов, ни один из которых не способствует пробуждению аппетита. Он набивается ко мне в компанию, чуя, что у меня есть дееньги. Стащить их в то время, пока я спал, он не рискнул, и, наверное, правильно. Увидев недобрый блеск в моих глазах, он подался назад и отвял.

Я неспешно бреду в Пунду, к пловучему рынку. Выгляжу я так же, как и обычный бэкпакер-рюкзачник; теоретически, полицейский может тормознуть меня для проверки документов, но бэкпакеров в Виллемстаде – пруд пруди, и если у всех проверять бумаги… На это я и надеялся. Центр города встретил меня запахами гиацинтов и помойки. Я подавил искушение купить аппетитно выглядевший сэндвич с треской у личного торговца – деньги нужны для Мировой Паутины… Интернет-кафе на Ханчи-ди-Сноа должно быть где-то неподалеку.

Войдя в кафе, я почувствовал, что обливаюсь потом – то ли от жары, то ли от напряжения, то ли от концентрации в предчувствии того, что мне предстояло сделать.

Я поставил себе целью разыскать Крекера.

* * *

Бармен в Интернет-кафе меня не признал, хотя я помнил его хорошо; гад, а ведь я тогда ему так помог, вытащил комп из комы… Это усложняло мою задачу, поскольку я не хотел торчать в общем Инет-зале, где все, кому не лень, могли видеть, чем я занимаюсь. Мне помнилось, что в тихом месте у них был уголок «для своих», в котором за дополнительную мзду можно было безбоязненно браузерить порн, качать музыку, покуривая при этом травку…

Подлец сдался только на последней моей десятке. За полтинник зеленых он, поколебавшись для виду, отвел меня в укрытую от посторонних глаз каморку, где светился широкоформатным дисплеем новый «Sony Vaio» – ого! – со всеми причиндалами: камера, майк, принтер, колонки с сабвуфером… Легкий сладковатый запах дыма в спертом помещении не оставлял сомнений в том, по какому назначению оно использовалось до меня. Бармен сказал: «У тебя есть три часа… Три!» – повторил он в ответ на мой протестующий звук. – «Меня не интересует, чего ты там собираешься рыть, но предупреждаю: малейший прокол – и я сдаю тебя копам… И еще: смотри, не забрызгай мне матрас…» – и посмеиваясь, ушел.

Я брезгливо отодвигаю «постель» в сторону. Последнее, что я бы здесь хотел, так это пользоваться этим лежбищем…

На удивление, связь здесь была наверняка быстрее стандартных 28 или 56… ДСЛ? На Кюрасао? Мне пока везет. Быстро набираю свой Хотмэйл-адрес. Вот оно, то самое письмо Крекера. К моему разочарованию, та его часть, которая, как я надеялся, мне поможет, была просто пиаром-накачкой.

Надо же так…

Вот если… Покопаться разве что в его предыдущих и-мэйлах…

Картина, которая складывается из кусочков писем Крекера, живо заставляет меня забыть об усиливающейся жаре. Я лихорадочно выхватываю строчки:

«…собирал по крупицам всю доступную информацию о текущем тестировании…»

«…разгрохал сайт Центра – не спрашивай, как, все равно не отвечу – и вынул все данные о тестировании, вплоть до анализов мочи…»

«…подтасовка результатов… даже ребенок поймет…»

«…заложниками в большой игре корпораций…»

«…из-за непредвиденного побочного эффекта в испытании… поворотный пункт в исследовании… бедняга Барнс…»

Я вчитываюсь в последнюю строку еще и еще раз.

«…из-за непредвиденного побочного эффекта в испытании…»

Ноги становятся ватными. Капли пота горохом катятся на клавиатуру. Черт, ведь мы все принимали эту дрянь…

Токсин Халиас, галлюцинации, мои злоключения – все разом отходит на второй план.

Фразы, на которые я не обратил внимания тогда, теперь поднимали волосы дыбом.

Я отправляю Крекеру и-мэйл с коротким описанием случившегося со мной и просьбой откликнуться – впрочем, не надеясь на успех. Если бы я знал его телефон…

Стоп, он, кажется, был из Бостона… Или где-то из пригородов…

Ворчестер! Точно, он говорил как-то, что местные произносят это название по-британски – Вустер… Ну, и что? Ведь ни имени, ни фамилии я не знаю…

А может, Крекер – это фамилия?

Примерно через полчаса настырного копания в «Желтых страницах» Интернета у меня в руках оказывается список из девяти Крекеров, живущих в Вустере. Регистрируюсь под липовым именем на новом сайте, предлагающем десять бесплатных минут для звонков за рубеж по Интернету.

Девять за десять. Не жирно, но выхода нет.

…Еще через десять минут я опустошенно гляжу на подозрительное пятно на матрасе. Мимо. Никто из Крекеров в Вустере меня не знал. Правда, оставалась еще маленькая зацепка. На пятом звонке женский голос ответил мне с заминкой – еле ощутимой, но в моем положении все становится подозрительным – что Крекер здесь уже не живет: он, сволочь, съехал, оставив неоплаченной его законную половину рента за пол-года. Фон из детского плача, лая собаки, громыхания кастрюль… Вкрадчивый вопрос: можно ли узнать его новый адрес или, что лучше, телефон? – вызвал такую тираду с той стороны, что в целях экономии времени я оборвал разговор.

Круг замкнулся.

Непредвиденный побочный эффект…

Дверь в каморку открывается. Бармен с деревянной харей пытается меня выставить, пользуясь тем, что часов у меня нет… Я злорадно указываю ему на таймер в углу Windows – у меня есть еще пять минут. Бранясь, он отваливает.

Просто для очистки совести я снова иду в свой мэйл-бокс.

В графе «новые письма» мигает цифра «1».

Крекер объявился по почте.

* * *

Ночь. Я лежу на уже ставшим моим законным месте под катером и, ворочаясь с боку на бок, перевариваю события дня. Кроме событий, переваривать особо нечего – все деньги ушли на Интернет; за весь день я только и съел, что плошку подозрительного варева, которым меня угостил мой сожитель по пляжу, вонючий бомж. Он развел небольшой костер после захода солнца, достал из-под своего катера пару банок с консервами, гордо объявив: «Педигри» – и велел мне прикрывать огонь, чтобы его не было заметно с дороги. Собачья похлебка была странной на вкус, но я был в полуобморочном состоянии от голода и проголотил ее в один прием.

Я стараюсь не думать об Эжени. Получается плохо. Возвратилась ли она в Ванкувер? Звонить ей я не мог – не хотел подвергать напрасному риску, ведь ее телефон наверняка прослушивают. Так получалось, что я никогда не связывался с ней по и-мэйлу; сотовый телефон всегда был у нее под рукой, я легко дозванивался к ней в любое время. Маленькая игрушка со встроенной камерой, «моя самая любимая штучка… после твоей,» – добавляла она, смеясь. Я истосковался по ней… Воскрешаю в памяти наш последний раз, да и все предыдущие тоже – голова сладко кружится, я вспоминаю запах ее волос, упругость кожи, пластику тела… Небольшой незагорелый треугольник от бикини на том месте, где…

Нет, расслабляться нельзя.

…Не знаю, что сработало – и-мэйл или звонок, да и какая теперь разница… Он отозвался. Из его письма было очевидно: он предельно напуган.

«…Меня активно пасли в течение полугода; насадили «жуков» – и дома, и на работе, следили за машиной, настырно ходили по пятам, если я шел пешком… Скрылся. Уехал далеко от дома, перестал пользоваться сотовым телефоном, сменил внешность…

Не сомневаюсь, что это связано с материалами по тестированию, которые я собрал… Кому-то это очень не нравится. Значит ли это, что они не остановятся перед физическим насилием – не знаю…

Я сварганил мини-диск со всеми материалами – всем, что имею – и спрятал его в надежном месте. Хоть и малая, но гарантия на случай… Сам понимаешь.

Сегодня попытался дозвониться в Центр Геронтологии – телефоны сменены или отключены…

Постараюсь выяснить как можно быстрее, что с нашими, у меня есть концы ко всем. До сих пор был уверен, что следят только за мной. Очень боюсь, что они придут за всеми – если уже не пришли.

Связь – завтра.

Крепись…»

Мысли испуганными воробьями перепархивают с одной логической веточки на другую. Если это правда, и за мной и Крекером по-настоящему охотятся, то почему все шишки достаются именно мне, ведь «горячая» информация находится у него?

Неужели Крекер прав, и нас всех (я только сейчас осознал, что нас было не так много, чуть больше дюжины; совсем нетипично для одноцентрового теста…) пытаются вытравить, как тараканов или крыс?

Подопытных крыс…

Если эксперимент неудачен, использованных в нем крыс уничтожают.

Хотя…

Если бы меня действительно хотели бы убрать, то шансов для этого было предостаточно; вместо этого, меня подставляют полиции, используя какую-то вычурную схему с трупами…

Почему?

…Я провожу остаток ночи без сна.

Утро начинается с проблем. Денег на Интернет у меня больше нет. О вселенского масштаба голоде, неистово гложущем мои внутренности,лучше не думать.

Бомж-сосед участливо подносит дымящийся напиток в треснутом бокале для маргариты; горячая бурда оказывается чем-то вроде кофе… Сам он наворачивает кусок сыра «брие» и огрызок белой булки – «Отель по-соседству выбрасывает кухонные помои рано утром, надо успеть захватить деликатесы, потому что наших,» – при этом он по-свойски подмигивает, – «к разбору товара набирается около десятка…»

Меня передергивает.

Где раздобыть деньги?

Сволочной бармен наверняка сменился. Но даже если я и найду деньги, где гарантия, что его сменщик будет менее скаредным? Да и пустит ли он меня вообще в конуру с «Sony»?

Интересно, есть ли какие-либо сбережения у бомжа?

«Мужик, тебя как зовут?» – как можно проникновеннее спрашиваю я. Наверное, этого не следовало делать… Заподозрив неладное, он ретируется на свою сторону.

Придется идти попрошайничать. Денег у бомжа нет, но может, он даст хоть пару уроков выпрашивания денег?

Осторожно, словно краб-отшельник, он выглядывает из своей раковины.

«Тебе нужна монета? Я знаю, что ты сильнее, и все равно отнимешь… Поклянись, что не на лотерею… А если на выпивку, то поклянись, что поделишься…» – не вылезая из-под лодки, он протягивает мне руку с ворохом грязных бумажек.

Пересчитываю. Девяносто восемь долларов.

«Вернешь?» – в его голосе слышна обреченность.

«Обещаю,» – отвечаю я, все еще не веря своим глазам.

Воистину, только бедные знают цену деньгам.

* * *

Я не могу сосредоточиться.

Буквы на экране компа пляшут, стараясь выскочить за его рамки.

Письмо, пришедшее сегодня от Крекера, разом переносит все происходящее в другую плоскость.

Крыс – то есть, нас – начали уничтожать. В этом нет сомнения.

«…Иан МакИннес – скоротечный инфаркт, умер в больнице Сент-Майклс Кардиган, Солт-Лейк-Сити, Юта…

Анжела Буркенхайм – нет данных, телефон не отвечает…

Берт Льюис – погиб в автокатастрофе на Интерстейт 35, Маунт Плезант, Миссури…

Джейн Харвис– нет данных, телефон изменен…

Робин Лазаридос – нет данных, телефон изменен…

Ларри Гарсайд – нет данных, телефон не отвечает…

Питер Симмонс Барнс – менингоэнцефалит, умер в клинике Майо, Скоттсдэйл, Аризона…

Сабира Санкар – инсульт, умерла в Шандс Хоспитал, Флорида…

Лоренс де Гаравилья – утонул в бассейне своего дома в Трентоне, Нью Джерси, алкогольная интоксикация…

Майкл Палладино – погиб, несчастный случай на горнолыжном курорте Коппер Маунтин, Колорадо…

Давид Эпштейн – нет данных, телефон изменен…

Катрин Рейнерт-Медлей – погибла, несчастный случай, обстоятельства не выяснены…

Мэллори Ватсон – нет данных, телефон изменен…»

Отворачиваюсь от экрана.

В списке не достает только двоих имен – моего и Крекера.

Половины из нас уже однозначно нет в живых. Остальная половина – под вопросом, но у меня очень слабая надежда на то, что с ними все в порядке.

Пульс кувалдой грохочет в висках. Что делать?

Полиция? Но в голове опять всплывает разговор с Радклиффом…

Крекер не указал дат смерти. Постой-постой… О ком-то он уже говорил в одном из прежних писем…

«…бедняга Барнс…»

И-мэйл Крекеру.

«Как можно быстрее сообщи подробности – все, что знаешь – по Барнсу».

Немыслимо ждать его ответа сложа руки…

Поиск на «ПИТЕР СИММОНС БАРНС» выдает статью в «Феникс Бизнес Трибьюн» он-лайн.

«…Известный бизнесмен и меценат, Питер Симмонс Барнс, скончался вчера в клинике Майо… Редкое заболевание – вирусный менингоэнцефалит… Безвременная кончина… Скорбим вместе с друзьями… Община безутешна…»

Оказывается, он был популярен у себя в городе.

Я ищу в Интернете «ВИРУСНЫЙ МЕНИНГОЭНЦЕФАЛИТ».

«Болезнь характеризуется… Возможная первопричина – запущенный паротит, вирус которого, попадая в мозг, вызывает в.м. …

Диагностика… Дифференциальная диагностика… Наличие доминантных количеств моноядерных клеток… Вирусы… Прионы…»

Слишком сложно.

Я перескакиваю на другой веб-пейдж, по закладке из менингита.

«ПАРОТИТ… Вызывается вирусом…»

Стоп.

«…Вирус лоцирован в слюнных железах… Репродукция… Патологический процесс… Массивные дозы вируса в центральной нервной системе… Характеризуется опухолями лица и шеи…

СИЛЬНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ СЛЮНЫ…»

Я чувствую, как мой рот снова наполняется слюной – точь-в-точь, как в после поражения ядом Халиас… Но ведь я привит от паротита – точно, это было частью контракта при найме меня на работу… надо ездить за границу, в страны с недостаточно развитой медициной, и все прочее…

Вирусный характер… Инфицирование прионного типа?

Поиск на «ПРИОНЫ»:

«…Существенно меньшие по размеру, чем вирусы, инфекционные агенты, не содержащие нуклеиновых кислот… Прионы, попадая в живую клетку, перестраивают их в свои аналоги… Так происходит их размножение…

Болезнь Крейцфельдта-Якоба…

Болезнь Куру, Папуа-Новая Гвинея… Эндемичное распространение… Каннибализм – поедание трупов умерших… Мозг ели только дети и женщины…

Инфицированный мозг погибших покрыт хорошо различимыми черными бляшками-щеточками необычного вида, до нескольких миллиметров в диаметре…»

Возможная связь 32108 с прионами?

«Каликса» финансировалась – и щедро – государственными организациями. Словосочетание «государственные организации» автоматически вызывает у меня ассоциацию с другим названием – АНЗ, Агенство Национальной Защиты.

Что, если нам говорили – лекарство от ботулизма, а на деле проверяли какую-то новую разработку против прионов?

Крекер ответил письмом с приложенным файлом из «Аризона Репаблик».

«…Официальные результаты вскрытия не оглашались, но нашему корреспонденту удалось связаться с ведущим врачом отделения неврологии и невропатологии клиники Майо, доктором Стефеном Розенкранцем, который курировал лечение П. С. Барнса. Как сообщил д-р Розенкранц, м-р Барнс поступил в Майо с особо тяжелым случаем…

Быстротекущая форма…

Лечение антибиотиками неэффективно…

Пациенту была оказана вся мыслимая помощь…

Включая курс препарата экспериментального типа, лечение которым проводилось с согласия родных…»

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОГО ТИПА…

Барнс был первым. Он умер почти сразу же по прекращению испытаний 32108. Кто-то боялся, что вскрытие покажет присутствие 32108 в его организме, и подвели тестирование 32108 под «лечение препарата экспериментального типа»…

И еще.

…Розенкранц. Стефен Розенкранц. Мне кажется, я уже встречал это имя. Где? Прошу помощи у Крекера.

Его ответ, пришедший уже почти в конце моего оплаченного деньгами бомжа интернетовского сеанса, ошеломляет.

Первое.

Доктор Стефен Розенкранц числился в Консультативном Совете «Каликсы».

Второе.

Розенкранц был одним из трех ученых, рекомендовавших «Каликсе» заняться исследованием экстрактов многолетней травы из национального парка Парима-Тапирапеко в Венесуэле. Как полагал Крекер, из этих экстрактов и был выделен препарат 32108.

Вторым был Витольд Драйер, специалист по инфекционным заболеваниям нервной системы. Оба, Розенкранц и Драйер, были избраны в Консультационный Совет «Каликсы».

Третьим был некто Крис Дворак, профессор медицинской школы Университета Вирджиния Коммонвеалс, Ричмонд.

Его фамилия замкнула цепь в моем мозгу. Я вспомнил.

Все еще не до конца осознавая важность найденного, я снова вытаскиваю из недр Интернета статью Каммингса о Халиас.

«Автор приносит благодарность д-ру К. Двораку за плодотворные дискуссии и поддержку при написании статьи…»

Каммингс знал Дворака.

Знал ли он Розенкранца?

…На экране – знакомая фотография выпускников Кингс Колледж. Качество снимка по-прежнему желает лучшего, но мне важен не снимок, а подпись под ним.

Голова покрывается гусиной кожей.

«Слева направо… Первый ряд… Второй ряд…

Д-р Томас Герлах… Д-р Виджья Карху… Д-р Стивен Розен… Д-р Пендреготт Райли… Д-р Айзейя Каммингс…»

Д-р Стивен Розен.

Интересно, насколько он похож на доктора Стефена Розенкранца.

Я более чем уверен, что сходство будет разительным.

Часть четвертая

«Ну да, конечно… Получил… Непременно… Жду еще два контейнера из Роттердама к концу недели…» – Старик кладет трубку и наконец поворачивается ко мне.

Его зовут Тийс. Ему за семьдесят. Венчик седых волос вокруг загорелой лысины, небрежно подстриженная борода, многочисленные родинки на лице, особенно с правой стороны, и поразительно живые, умные глаза за линзами очков.

…Пару часов назад я вышел из каморки в Интернет-кафе. Голова кружилась от перенапряжения.

Крекер прислал мне несколько абзацев из статьи в журнале «Природа и общество» – нечто вроде популистского варианта «Сайенс». Автор рассказывал о двух ученых, работающих над проблемой регенерации нервных клеток – в научном мире до недавнего времени это считалось чем-то вроде избретения перпетуум мобиле…

Розен и Каммингс.

«…Нетрадиционная научная биография Пинеля… выкупил за 2000 луидоров шесть фолиантов из библиотеки Ибн-Сины… был одержим идеей излечения сумасшествия путем замены нервных клеток… опередил клеточную теорию Шванна как минимум на четверть века…

…вздорные, по мнению коллег, методы Пинеля по лечению лепры с помощью токсинов, выделяемых из природных препаратов…

…руководствуясь идеями Ибн-Сины… смелые эксперименты Пинеля в клинике Бисетр в Париже, затем в госпитале Сальпетриер…

…доклад Пинеля… освистан на Ассамблее Королевского Общества Психиатров…

…уехал на Сен-Маартен, открыл клинику-лепрозорий…»

Потом – переход на Каммингса и Розена:

«…Двое блестящих выпускников Кингс-колледжа, объединенных идеей излечения шизофрении путем восстановления утраченных, дегенерированных нервных клеток… Вдвоем поступили в адъюнктуру медицинской школы Фонтейн-Кремлон в Париже… работа в Сальпетриере и в Бисетре…

…будучи токсикологом, Каммингс ценил значимость работ Пинеля не только, а может, и не столько в лечении проказы, но в систематизации данных о влиянии токсинов на нервную систему человека…

Месяцы корпения в билиотеках привели к уникальной находке – неизвестный до сих пор дневник Николя Деламбера, ученика и помощника Пинеля… Дневник был найден вдали от Европы, после случайного… Деламбер добросовестно описывал детали опытов, чего сам Пинель не делал либо по небрежности, либо по умыслу…

Интенсивная проработка данных Деламбера… Каммингс и Розен открыли кордекаин – препарат, который Пинель выделил в сыром виде из растений, доставленных во Францию из Вест-Индии экспедицией Корте-Боланж для королевской аптеки в конце XVIII века… эксперименты на животных и на лепрозных больных…

Растение, родственное семейству N.O. Leguminosae, обитает в дождевых лесах Южной Америки… Каммингс и Розен выделили чистый кордекаин…

Тесты на животных принесли ошеломляющий результат: нервные клетки, котрые считались невозвратимо погибшими в результате травмы или болезни, полностью восстанавливались при введении кордекаина…»

Дальше шел типичный псевдоднаучный треп – панацея от болезни Паркинсона, Альцхаймера, незаменимое средство для приживления утерянных в результате травм конечностей, для омоложения памяти… Закончилось все тоже стандартно: молодые ученые надеются… Образец сотрудничества… Перспективы для человечества…

Крекер приписал:

«Южная Америка, Венесуэла: трава из парка Парима-Тапирапеко и рекомендация Розенкранца «Каликсе» заняться ее изучением…

Дневник Деламбера нашел Каммингс – он хранится в Архиве Нидерландских Антилл в Виллемстаде. Прочти дневник; записи Деламбера наверняка имеют отношение к происшедшему.

До связи завтра.»

Новый бармен оказался ничуть не лучше своего напарника и непреклонно выставил меня на свет божий. Поплутав немного по Пунде, я вышел наконец на улицу, ведущую к мосту королевы Эммы, свернул налево у самого моста и оказался у ворот Форта Амстердам, где находился Архив.

Вход в форт был бесплатным. Скучающий охранник в будке махнул рукой в сторону здания Архива:

«Архивариуса зовут Тийс. Аккуратнее с ним – он, конечно, не кусается, но строптив, как бультерьер…»

* * *

Меня лихорадит. Это чувство сродни тому, которое, наверное, испытывает кладоискатель. Я знаю, что ключ к сокровищу где-то рядом – и этот странный старикан, похожий на гнома из сказок (только полосатые гетры отсутствуют, но в такой жаре не до гетр…), может определить мою судьбу.

«Зачем тебе это нужно?» – спрашивает Тийс, и тут же продолжает, не давая мне объясниться. – «Впрочем, не отвечай. Ты ведь можешь наплести все что угодно, лишь бы заполучить доступ к бумагам… Врешь или нет – проверить не могу, да и нет у меня желания,» – гном жует губы. – «Считай, что тебе везет – сегодня я добрый. Я запру тебя на ночь в архиве; имей ввиду, на окнах – решетки, дверь окована железом, так что если надумаешь что спереть – не надейся… Тем более, что из форта ночью тебе все равно не выбраться».

Форт Амстердам, в котором располагается архив, представляет собой конгломерат добротных построек – церковь, майорат, суд, бывшие казармы, вспомогательные здания. С четырех сторон их окружают сложенные из огромных валунов стены, в десять-двенадцать метров высотой. С середины семнадцатого века форт добросовестно плавится под карибским солнцем. Выйти из него можно только через ворота, которые на ночь берутся под стражу нарядом полиции, так что предупреждение Тийса напрасно. Я хамею и прошу разрешения на пользование компом, который стоит на его столе. Старик испытующе глядит мне в глаза:

«Интернет всю ночь не гоняй. Заплатишь двадцатку завтра утром».

Ну что ж, это по-божески.

Он уходит. На его столе дымится почти литрового размера чашка с кофе. Незатейливо расписанная соломенная плетенка прикрывает от мух что-то съедобное на тарелке – я понимаю, что он оставил все это для меня…

Запах съестного кружит голову. Я не помню, когда я ел последний раз. С изумлением смотрю на свой впавший живот – таким худым я не был со времен бут-кэмпа в армии.

Давлюсь обалденно вкусным бутербродом с курицей и какими-то листьями, обжигаюсь крепким кофе. Теперь можно и за работу.

Вид пыльных полок, тянущихся на добрые пару сотен метров, убивает мой энтузиазм на корню. Коробки и почему-то корзины с книгами, отдельные огромные фолианты на подставках-козлах, стеллажи, полки, полки, легионы полок с книгами, брошюрами, тетрадями, папками… Тусклые дежурные лампочки под сводчатыми потолками. Мрачно. Пахнет пылью и крысиной отравой.

Мне становится немного веселее, когда я вникаю в систему каталогизации. Проще простого. Еще немного времени спустя удается сузить область поиска до шести рядов полок где-то в середине безбрежного зала. Дежурного света не хватает, я пользуюсь диковатого вида старинным фонарем с шестигранным фокусором, который стоял у входной двери. Фонарь испускает – вспомнилось старинное слово «эманация»… – пучок чего-то условно-приближенного к свету. Приходится подносить книги прямо под фокусор. От усталости у меня слезятся глаза.

Ночь неспешно шествует над Кюрасао. Где-то далеко за стенами форта звучит музыка; тоскливо подвывает собака, увеличивая мою депрессию и скептицизм – на что, собственно, надеялся Крекер? В этом архиве хранится больше амбарных книг добросовестных бюргеров, торговцев кофе и сахаром, чем записок ученых… Карибы никогда не были центром научной мысли, это уж наверняка.

Когда я вытащил тетрадь, зажатую между протоколами собраний Общества Фармацевтов Арубы (шестьсот тридцать три страницы, неудобоваримая смесь из французского, фламандского, и немецкого – склоки, заговоры, разборы…) NN 233-571 и альманахом КАДАО (Королевской Ассоциации Дантистов Антильских Островов) за 1811 год, удивляться находке уже не было сил.

Хлипкие от времени листки табачно-желтого цвета, исписанные плотными строчками выцветших чернил, едва ли не рассыпаются от прикосновений.

Старинный французский читается трудновато, но я не вникаю в детали. Деламбер пишет нерегулярно, пропускает дни, иногда – недели. Его рукопись больше похожа на личный дневник, перемежающийся данными экспериментов – он кляузничает на Пинеля, на своего сокурсника Кресси, также работающего в группе Пинеля, на Маннхайма, хирурга в лепрозории на острове.

Я вчитываюсь в дневник, шевеля губами от напряжения.

То, что описывает Деламбер, не укладывается в голове. Я не знаток, но, похоже, Пинель далеко опередил теорию и практику медицины тех времен. Рисунки Деламбера выполнены существенно лучше, чем текст. Мыши, кошки, собаки, овцы – и даже люди – с разверстыми спинами и черепами выглядят очень натурально; детали строения спинного мозга и устройства черепов млекопитающих выписаны с любовью и тщанием. Бутерброд Тийса тяжело забулькал у меня в животе, просясь наружу. Мужественно продолжаю чтение.

Кажется, я нашел…

* * *

«Марта 30-го 1814 г.р.Х.

Сегодня – решающий день. Все очень возбуждены. Fuongo N8, тщательно очищенный и промытый Кресси с помощью пало-пало, готов к работе. Мастер Филипп волнуется не меньше нас, но скрывает это под напускным весельем и нарочитой уверенностью. Наш успех на мышах, овцах и других… (непонятное слово) …был очень обнадеживающим, но только сейчас, впервые после переезда мастер Филипп решился на операцию на кадавре… Беднягу звали «Ово», потому что проказа полностью лишила его волос на голове; у него также отпали уши и нос, что в сочетании с гладким черепом и привело к возникновению прозвища.

Он умер два часа тому назад. Жара и влажный воздух Карибов заставляют нас торопиться. Контакт с тканями прокаженного даже после его смерти нежелателен, поэтому мы все одеты в робы (следует рисунок – нечто, очень похожее на ку-клукс-клановца в полной экипировке…). Негодяй Кресси подлизывается к мастеру…»

Я пропускаю несколько абзацев, наполненных жалобами Деламбера на Кресси.

«…когда переносили Ово к Fuongo, кто-то вспомнил изречение о Магомете и горе – все от души рассмеялись, и мы чуть было не уронили простыню с телом… Напряжение сразу спало. Следующие двенадцать часов мы провели в операционной. Было невыносимо жарко; четверо рабов непрерывно работали опахалами над операционными столами, но это почти не помогало. Наши костюмы пропитывались потом в мгновение ока – их приходилось менять через каждые пару часов; пальцы в нитяных перчатках скользили по металлу скальпелей…

Тем не менее, работа спорилась. Пока Кресси, Жюль, мастер Филипп и я препарировали Ово, Маннхайм готовил Fuongo – он один владел скальпелем в совершенстве, волшебник из Антверпена, гордость Академии…»

Снова пропускаю пару абзацев, на этот раз о Маннхайме и его неутолимой жадности.

«…я и Кресси выносили основные тяготы подготовки Ово к пересадке – мастер Филипп как хирург наверняка не снискал бы себе славы… Мы методично рассекали мягкие ткани, хрящи и кости позвоночника бедняги Ово.

Наши предыдущие попытки хранить живой мозг в рассоле пало-пало не были успешны до тех пор, пока мы не стали оставлять вместе с ним и нервные окончания из трубки спинного мозга… Маннхайм удалял мозг со спинными нервами из акцептора, затем ювелирно пересаживал мозг донора-Fuongo в разверстую черепную коробку… (несколько слов подряд были стерты)… подклеивал к периферийным… (непонятное слово)… Чудо случалось позже – экстракт пало-пало исправно приживлял нервы к новому мозгу, не всегда полностью, не всегда к тем же окончаниям… Но в подавляющем большинстве опытов мыши, собаки и овцы после некоторого восстановительного периода (обычно несколько недель, причем для более примитивных организмов этот срок был короче) оказывались способными к самостоятельному существованию… Пало-пало – настоящее чудо.

Прошло не менее пяти часов, пока мы подготовили Ово. Он стал похож на огромную безобразную жабу, распятую на столе: кожный покров, мышцы спины, сухожилия были растянуты и закреплены зажимами на специальной раме – изобретении Жюля, которым он безмерно гордился. Пока Маннхайм препарировал Fuongo, мы вышли на свежий воздух, шатаясь от усталости. Этот, восьмой, был лучшим оставшимся в нашем распоряжении, после того, как второй, четвертый и седьмой разбились при погрузке на корабль в Марселе…

Маннхайм не сомневался в успехе. Его уверенность передавалась и нам; мастер Филипп также излучает оптимизм, ему кажется, что самое трудное уже позади. Когда мы вернулись в операционную, Маннхайм завершал подготовку мозга Fuongo. Мы с благоговением наблюдали за тем, как он переместил мозг в череп Ово – он не доверял это никому, даже мастеру… Все, что оставалось сделать после этого – прикрепить корешки спинномозговых нервов к новому «хозяину» с помощью агарозного клея и обработать крепления экстрактом пало-пало…

Солнце уже почти село, когда мы наконец закрепили последний шов. Тучи на горизонте не предвещали спокойной ночи. Мы не чувствовали своих ног; я устал настолько, что не мог есть и сразу ушел к себе в комнату, где рухнул на кровать и без промедления уснул. Мастер Филипп и Кресси остались у стола с Ово – время до утра было критическим в процессе восстановления его жизненных функций… В последующие два-три часа сердце, легкие, печень, и все остальные органы, получающие команды от нового, здорового мозга, должны были начать функционировать – по крайней мере, так предсказывал мастер…

Я проснулся в темноте от страшного раската грома. Комната освещалась неверными сполохами молний; часы показывали пол-четвертого ночи. Я наспех оделся и пошел в операционную. Дверь в нее была открыта. Еще на пороге я понял, что что-то было не так: мастер Филипп, рыча от ярости, метался по комнате и проклинал всех и вся… Его гнев был столь ужасен, что я не отважился войти, но застыл на пороге. Кресси в операционной не было. Ово неподвижно лежал на столе; в его недвижимости было нечто безысходное. Мне стало не по себе – даже если первый наш опыт не удался, и Ово не оживет, неужели мастер и Маннхайм поставят крест на этой без сомнения великой идее?

Мастер подбежал к Ово и стал… (непонятное слово)… его, делая массаж сердца, потом поднес раструб кожаных мехов к его губам… Но я уже осознал тщетность его действий. Едва я решил было войти в комнату и уговорить его оставить попытки, как он взревел подобно дикому быку и, подняв край стола, с силой подтащил его к распахнутому окну операционной. Труп прокаженного – а в том, что теперь был действительно труп, я уже не сомневался… – вылетел в окно, соскользнув со стола.

Операционная комната располагалась прямо над обрывом, ведущим к морской пучине. Ово упал в воду… Шторм был страшен, но так же страшен был и мастер Филипп, стоящий у открытого окна и посылавший проклятие за проклятием в раздираемое молниями небо – его вставшие дыбом волосы будто бы светились в полумраке комнаты, а голос был подобен трубам судного дня…»

…Фонарь замигал, и мои глаза сдались в борьбе с пляшущими буквами дневника Деламбера.

Шорох.

Осторожно оглядываюсь. Никого.

Шорох повторяется снова. Мое воображение, подхлестнутое рассказом Деламбера, посылает иголки паники в конечности.

Бусинки глаз большущей крысы возникают на уровне моего лица; она сидит на полке и энергично шевелит усами. Секунду спустя, разочарованно пискнув, она исчезает в темноте.

В темноте? Чертов фонарь…

Я судорожно вздыхаю. Кадавры, средневековые врачи в балахонах, Fuongo окружают меня. С какой стати вдруг погасло и дежурное освещение?

Я знаю, в какую сторону нужно идти.

Несколько шагов в пустоту приводят к тому, что я с размаху налетаю на что-то твердое, почти теряю равновесие, удерживаюсь, ухватившись рукой за брус – брус? – и нащупываю гладкую торцевую стенку стеллажа. Так. Я, кажется, в проходе. Впереди тусклой ниточкой, очерчивающей прямоугольник, светится входная дверь. Иголки в ногах гонят меня все быстрее и быстрее; ну же…

Идиот! Я оставил тетрадь где-то там, на полке!

Возвращаться к балахонам и кадаврам страсть как не хочется… Компромисс с храбростью достигнут. Максимально быстро я шагаю к прямоугольнику света.

У стойки Тийса в приемной сердце наконец оставляет попытки выскочить наружу через горло. Здесь невероятно светло. Мне становится стыдно за свои страхи; с другой стороны, то, что я прочел, ощутимо бьет по нервам…

На полке у стойки я нахожу антикварную ладанку, заправленную подозрительно пахнущей жидкостью. Похоже, Тийс держит в ней джинна. Фитиль шипит и плюется маленькими комочками огня. Далеко отставив руку с лампой, я снова иду в архив. В ее дрожащем свете все кажется совершенно другим…

Тетради на месте нет.

Падаю на колени, заглядываю под нижнюю полку. Фу ты, вот же она, здесь…

Страницы, которые я только что читал – и те, которые следуют за ними – вырваны из тетради. Их нет. Осталось лишь несколько последних листков… Я не верю своим глазам.

Еле слышный скрип дверных петель.

Крысы не умеют открывать двери… Оставив ладанку на полу, я оббегаю стеллаж с другой стороны и осторожно выглядываю в проход.

Силуэт в дверном проеме кажется знакомым, но…

Когда я влетаю в комнату Тийса, входная дверь в архив язвительно щелкает замком.

* * *

…Тийс распекает меня уже минут десять. По его словам, пришла моя пора для обстоятельной беседы с психиатром – невозможно, чтобы кто-то еще имел ключи от входной двери. Полицейские на входе тоже не подтвердили присутствие посторонних в форте в течение всей ночи. И вообще…

Под монотонный бубнеж Тийса я пытаюсь рассуждать.

Пинель и его группа занимались невероятным по тем временам делом – трансплантацией мозга… Оставим в стороне их шансы на успех; даже по нынешним временам это пока является бесперспективным занятием. Однако даже то, что я прочитал в дневнике Деламбера, делало их гениями. Эти Fuongo, или мозги – их консервация и пересадка, отработанная на животных, находка заживляющего нервные клетки экстракта… Как его там… Пало-пало…

Я молчу. Остатки дневника Деламбера жгут мне бок. Красть нехорошо. Я клянусь самому себе, что когда это все распутается, я верну – и эту часть, и ту, которая была вырезана кем-то ночью…

«…словом, вали отсюда, понял?»

Тийс наконец ставит точку.

Мне совестно. Я протягиваю ему все оставшиеся деньги – около сорока долларов – и напоследок прошу дать мне прочесть свои и-мэйлы. Старик ругается, но деньги берет. Славный мужик Тийс, бормочу я сквозь зубы, читая письмо от Крекера.

«Дело меняется к худшему – даже не предполагал, насколько…

Появились новые детали. Надо непременно встретиться на Сен-Маартене. Каммингс – ключ к разгадке.

Буду в Филипсбурге в четверг вечером. В пятницу увидимся. Помнишь Кобб-стрит? Найдешь то же в Филипсбурге. Там же, в то же время.

Надо держаться вместе. Только в этом наш с тобой шанс выжить.

НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ!!!»

«Какой сегодня день недели?»

Тийс недоуменно смотрит на меня, потом жалеюще наклоняет голову: «Вторник…»

…Питер не удивился моему появлению на «Тихом Прости». Посмеиваясь над тем, как я уплетал банку равиолей, он прихлебывал «Маргариту» и периодически запускал руку за пазуху Квагги – так, в целях инвентаризации.

«Ну, да… Мы и так собирались на Монсеррат, поглазеть на вулкан… Можем забросить тебя на Сен-Маартен, без проблем…» – сказал он, растягивая и без того непомерную майку на груди подружки.

Квагги, получив дополнительный шанс охмурить меня, широко улыбалась. Стивену и Лизе, похоже, все было побоку: сидя на корме, они сварливо делили раскуренный «косяк».

Через минут двадцать они все намылились за продуктами в лавку на берегу. Я смотрел, как они с визгом и ржанием напихивались в маленький надувной «Зодиак», и думал, что мне нет резона подозревать их в предумышленности по отношению к себе. И все же…

«Не доверяй никому».

Шум мотора «Зодиака» стих. Я сижу на банке, опершись спиной о переборку каюты, и борюсь сам с собой. Мне стыдно. Красть нехорошо. Но я убеждаю себя, что у меня не было другого выхода, кроме как спереть несколько последних страниц дневника, в попыхах оставленные ночным визитером. Я клянусь, что когда все распутается, я верну их в архив…

Бережно разворачиваю ветхие страницы.

«…тот самый страшный шторм – в ночь, когда мастер Филипп в отчаянии вышвырнул бренные останки Ово в море. Разрушение причала штормом отрезало наш маленький остров от Сен-Маартена; благо, что мы обходились своим хозяйством для обеспечения пропитания, за исключением вина и керосина, но и то, и другое мы пока имели в достатке…

Больные не роптали из-за необходимости спать какое-то время под открытым небом, тем более, что погоды установились приемлемые. Сорванная крыша какое-то время еще виднелась на мелководье, словно остов потерпевшего крушение корабля, затем скрылась под водой.

Мастер Филипп заперся у себя в кабинете и не показывался нам почти три дня, тяжело переживая неудачу. Маннхайм потерял часть своей спеси – и поделом… (Следуют два абзаца, наполненные злорадными строками по этому поводу).

Кресси, Жюль и я во главе дюжины рабов принялись за восстановление ущерба. Дело спорилось, и в рутине хозяйственных хлопот мы постепенно забывали о несчастном эксперименте. Оставалось навести крышу над палатами больных…»

Деламбер все-таки большой зануда. Пропускаю несколько абзацев подробных описаний подготовительных работ. Стоп, а здесь что?

«…Кармело отказался спать в палатке на краю двора, что было совсем не похоже на гиганта-раба, который не боялся никого и ничего. Дошло до мастера Филиппа. Он позвал Кармело к себе в кабинет и, затворив дверь, хорошенько его отчитал – до нас доносился его резкий, раздраженный голос… Кармело отвечал тихо, но кое-что мне удалось разобрать. Раб жалобно просил не оставлять его снаружи, но позволить ночевать в здании, потому что ему было видение: сегодня в ночь за ним придут духи Вадуду и заберут его в царство теней…»

Ветер треплет листки. Чего доброго, они еще рассыплются у меня в руках от его порывов. Пропускаю часть написанного; до конца остается всего лишь две-три страницы.

«…Страх, животный страх одолел нас всех.

Рабы готовы броситься в море и пересечь пролив вплавь, лишь бы не оставаться на острове лишней ночи. Никто из нас не ожидал такого.

Маннхайм разражается проклятиями всякий раз, когда Кресси вспоминает о том злосчастном дне; он срезал серебряные пуговицы со своего парадного камзола и зарядил ими три пистолета. Глупец…

Отчаяние и ужас хозяйничают в госпитале.

Оставшиеся в живых прокаженные заперлись в хозяйственной части двора, где хранятся продукты. Они не открывают нам, равно как и не выдают еды. Куски тел их менее удачливых сотоварищей по-прежнему разбросаны по двору. Останки несчастного Кармело так и висят на дереве под окнами приемного покоя; рабы запретили их трогать, утверждая, что Вадуду не смогут забрать его душу до тех пор, пока тело его не погребено. Мухи и солнце делают свое дело; смрад и зловоние разносятся далеко за пределы госпиталя.

Быстро темнеет. Рабы, сгрудившись у ворот, глухо переговариваются, временами бросая угрожающие взгляды в нашу сторону. Маннхайм выразительно помахивает огромным абордажным тесаком у них на виду, но оружие, похоже, их не остановит. В конце концов, мастер разрешил им покинуть госпиталь.

Если не считать прокаженных, запершихся в кладовой части, нас осталось шестеро.

Страшная трагедия, разыгравшаяся прошлой ночью…»

Я обвожу губы пересохшим языком.

Солнце припекает так сильно, что питьевая вода в пластмассовой канистре, кажется, нагрета до кипения… Но мне не до жары. Что произошло в колонии?

«…Пишу наспех, при свете свечи. Неизвестно, когда мне придется – и придется ли вообще – написать еще.

Остров мал размерами, но я все же надеюсь, что мне удастся улизнуть из колонии и спрятаться на ночь в небольшой пещере с северной стороны острова. Каждый теперь сам за себя. Мастер Филипп внешне спокоен, но я-то знаю, что его спокойствие является наигранным. Кто-кто, а он должен понимать, что если бы он не вышвырнул Ово в море в тот памятный вечер, то ничего этого могло бы и не произойти, и мы все не подвергались бы смертельной опасности из-за мести ожившего кадавра…»

«А вот и мы!»

Я подпрыгиваю от неожиданности. Рука с листками ударяется о леер; испуганными желтыми птицами они разлетаются на ветру и один за другим падают в море…

«Т-т-ты-ы…» – мат застряет у меня в горле.

Опешившая Квагги – это она так лихо поздоровалась со мной, первой вскочив на яхту из «Зодиака» – хлопает коровьими глазами: «Медовенький, я же не хотела…»

«А-а-а, черт с тобой…» – я прыгаю за борт.

Поздно. Раскисшие в воде листки при прикосновении расползаются в кашу…

Мы снялись с якоря уже после заката.

Я опять лежу на деке. Звезды, равнодушно-огромные, стаями преследуют «Тихое Прости».

Крекер написал – «Не доверяй никому». Могу ли я доверять ему?

А есть ли у меня выбор? Наверное, нет…

Он легко сообразил, как назначить мне встречу в Филипсбурге. Цепь кофейных магазинов «Сиэттл Бест» за последние два года распространилась по всему миру. Я не сомневался, что в Филипсбурге она также есть, раз он назначил мне там встречу…

Филипсбург, «Сиэттл Бест», пятница, после полудня.

Мои мысли возвращаются к последним прочитанным строкам Деламбера.

О какой мести он писал? Ово? Напоминает излюбленный мотив Голливуда – изолированный остров, воскрешенный к жизни монстр… Что могло воскресить Ово?

После неудачной пересадки разъяренный Пинель сбросил труп в море.

Я представляю себе Пинеля в балахоне… Стол с кадавром… Окно, распахнутое в штормовое море…

Неясная ассоциация в голове.

Море… Непогода… Я как-будто бы вновь гляжу вверх на руины госпиталя с поверхности моря. Угол здания нависает над головой… Леер, буйки… Заповедник…

Халиас. Под лепрозорием в море – колония раковин.

Будь я проклят!

* * *

Двое суток спустя мы бросаем якорь в марине Филипсбурга. Беспечная четверка прощается со мной, и Питер в сгущающихся сумерках перевозит меня на берег на «Зодиаке». Мне не верится, что менее двух недель тому я был счастливым и беззаботным, обнимал хорошенькую женщину, переходя эту же самую улицу…

В который уже раз мысли об Эжени окунают сердце в кипяток… Нет, пока я не выкарабкаюсь из этого кошмара, лучше о ней не вспоминать.

Костлявый оборванец, загоревший до черноты, с выцветшей на солнце бородой и сбившимися в паклю волосами, уставился на меня из ярко освещенной витрины ювелирного магазина «Джюно и сыновья». Видение было предельно натуральным, равно как и запах, исходивший от моей нестиранной, пропотевшей одежды… Я помахал рукой, и мне стоило большого труда не взвыть, когда оборванец в зеркальном окне тоже поприветствовал меня.

Скоро конец моим мытарствам. Завтра я увижу Крекера.

…Город погружается в темноту. Любопытно, как я приспособился в последние дни чувствовать время без часов. Сейчас, например, около восьми…

Я стою на противоположной стороне от дома, в котором находится оффис Каммингса. Монументальность здания удивляет. В Штатах такой наверняка стоит с пол-миллиона… Четыре спальни, три ванных комнаты, гостиная, семейная, наверняка есть и игровая в подвале…

Подвал.

Точно. Три небольших окна в колодцах. Я готов поклясться, что в подвале горит неяркий свет. Или камин.

Поднимаюсь на крыльцо. Вокруг – никого. Незапертая дверь не удивляет. Так же было и в первый раз, правда, тогда был ясный день…

Лестница в подвал – узкий провал с крутыми ступенями. Я замираю в вестибюле на несколько мгновений, напряженно вслушиваясь в тишину дома.

Похоже, никого.

Спускаюсь вниз и замираю у стены. Приглушенный свет, который я заметил с улицы, горит где-то в соседней комнате. Неплотно прикрытая дверь словно приглашает меня… К очередной неприятности?

Плевать.

«Каммингс – ключ к разгадке».

Цемент пола холодит ноги даже через подошвы кроссовок, при том, что на улице, невзирая на поздний час, еще стоит жара. Дверь еле слышно скрипит. Я обливаюсь потом от напряжения, хотя мог бы уже и привыкнуть… Все последние дни состоят из череды событий, словно преследующих одну цель – угробить мою нервную систему.

В комнате за дверью тускло горит настольная лампа.

Стол с компьютером. Его экран темен. Два стула, архаическое кожаное кресло. Пепельница с окурком сигары, но табаком в воздухе не пахнет, значит, вентиляция работает качественно. Слабый свет лампы почти не попадает на размытые пятна вдоль стен, которые оказываются шкафами, заполненными страшноватого вида инструментами и приспособлениями. Посреди комнаты – три прозекторских стола из нержавейки. Над каждым из них – мощные медицинские софиты, какие-то кабели, шланги… Мой взгляд фиксирован на этих столах, я не могу от них оторваться. Медленно-медленно, боясь задеть что-либо в полутьме, я продвигаюсь вдоль шкафов по направлению к письменному столу.

Громкий стук сердца. Покалывание в кончиках пальцев – симптом приближающейся паники. Загоняю ее в бутылку; мне надо использовать этот шанс, надо попытаться выяснить, обнаружили ли Каммингс и Розен взаимосвязь между Халиас и экстрактом, из которого затем выделили 32108, приведшую к оживлению кадавра, или эта связь – плод моего воображения…

«Каммингс – ключ к разгадке».

Псевдо-Каммингса убили незадолго после того, как я пришел сюда в первый раз.

Кто и зачем?

Кому понадобилось показывать мне подставного, который дал мне ниточку к 32108? Зачем меня подталкивали к прошлому, заставили вспомнить о тестировании 32108? При чем здесь Интерпол, зеленоволосый санитар?

Я покрываюсь испариной.

Крекер.

Им нужен не я, а Крекер. Им нужно то, что у него собрано по «Каликсе», по 32108… Но он исчез, скрылся. И они использовали меня.

Я служил наживкой в ловле Крекера.

Поэтому я и остался в живых – вернее, меня оставили в живых… Пока. До того, как разыщут его.

Рука натыкается на что-то упруго-холодное. По-нехорошему холодное.

Сосуд с паникой разбивается вдребезги. Сердце торопится выпрыгнуть наружу, что в свете последних моих умозаключений отнюдь не кажется ему абсурдным.

«Что-то» представляет собой внушительных размеров пластиковый мешок, подвешенный к потолочному монорельсу, конвейеру наподобие тех, которые установлены в химчистках. Мне недостает света для того, чтобы хорошо разглядеть его содержимое. За ним темнеют еще несколько таких же мешков…

Бросаюсь назад, ко входу в комнату, Где-то тут должен быть общий выключатель… Плевать, если свет будет заметен с улицы – рассудок отказывается сотрудничать.

Щелчок выключателя.

Беспощадный свет ламп дневного света.

Емкости, сделанные из толстой прозрачной пленки, наполнены белесовато-мутной жидкостью, в супной густоте которой плавают…

Нет, этого не может быть…

Из первого мешка на меня уставился глаз, притороченный нитью глазного нерва к черепу, как вертушка йо-йо… Все остальное – я уже понимаю, что представляет собой ОСТАЛЬНОЕ – словно разъедено, растворено в туманящейся субстанции… потревоженный моим толчком череп неторопливо покачивается в ней, шевеля в приветствии нитями… Нервов?

В другом мешке я вижу конечности. Ногти – они словно продолжают расти, длинные, неестественно-белые, на руке, тянущейся из… Из ничего. Торс отсутствует: есть еще что-то вроде ноги, и чуть дальше – снова череп, обрамленный ужасной прической из нитей-нервов…

Третий мешок…

Четвертый…

В каждом находится нечто, представлявшее собой человеческое тело в различной степени деградации. Одна деталь объединяет их всех.

Призрак Ово зловеще вздымается в моем помутившемся сознании…

Черепа и присоединенные к ним нервы спинного мозга.

Похоже, только они остаются нетронутыми, тогда как все остальное – кожа, жировые ткани, мускулы, сухожилия – растворяется в «супе», чудовищной жидкости, исчадии восемнадцатого века…

У меня нет ни тени сомнения, что эти мешки содержат заготовки современных Fuongo, подготавливаемые для пересадки.

Остекленевшими от ужаса глазами я смотрю на первую емкость; на ее прочную пленку снаружи прилеплена фотография лица в полный размер. Она второпях обрезана ножницами – одно лицо, нет даже шеи…

Я уже догадываюсь, где я его видел. Энджи. Смешливая толстушка из нашей группы. На этом фото она тоже улыбается.

Следующий мешок…

Дэйв. Его фото почти не видно из-за бурдюка с останками Энджи, но очки в старомодной оправе – те же самые, в которых он был на испытаниях – лежат на дне его жуткого сосуда…

За ним – Ларри. То, что от него осталось…

Автоматически пересчитываю мешки. Их восемь.

Панически пытаюсь вспомнить, сколько человек из группы числилось в списке, присланном Крекером, под рубрикой «нет данных». Пять… Или шесть? Но явно не восемь!

Я догадываюсь еще до того, как на негнущихся ногах приближаюсь к концу страшного конвейера.

Последние две емкости пусты – вернее, в них залит «суп», но тел нет.

На предпоследней – фотография Крекера. На последней – моя…

«СЮРПРИЗ!!!»

Динамик под потолком давится хохотом.

Это их голоса – в этом нет сомнения…

Голос Ларри перекрывает остальных:

«Да тише вы там! Тише! Готовы? Раз, два, три…»

«Добро пожаловать, Джек!»

Щелчок. С жутким скрипом конвейер начинает двигаться. Мешки раскачиваются и мягко стукаются друг о дружку, словно пытаясь спрыгнуть с крюков. По комнате разносится карусельная музыка; шарманка фальшивит, и ее душераздирающее пиликанье разъедает воспаленные нервы…

Я без памяти рвусь наружу, в душную темноту карибской ночи.

…Утро. Пляж. Прибой неспешно накатывает свежий песок для утренних купальщиков. Шум волн всегда действует на меня успокаивающе, но сейчас мне не до него. Я сижу под пальмой почти у самой кромки прибоя, остекленевшими глазами глядя в сторону острова Пинель.

Господи, за что мне так достается? А я считал, что галлюцинации закончились. Неужели писанина Деламбера настолько выбила меня из колеи? А может, это были не галлюцинации?

Клочок бумаги судорожно сжат в кулаке. Я расправляю его. Глаза, слезящиеся от напряжения, отказываются верить увиденному.

Я улыбаюсь себе с фотографии; неровно обрезанный край щеки делает лицо несимметричным… То место на фото, где ножницы прошлись по горлу, отделяя двухмерную фотографическую голову от шеи, вдруг начинает яростно чесаться.

В голове надоедливо пиликает карусельная песня…

Я сорвал это фото с моего мешка там, в подвале.

* * *

Оказалось, что «Сиэттл Бест» Сен-Маартена находится в конце Фронт-Стрит, в районе новостроек – десятка три опрятных коттеджей в два этажа, которые были заботливо выкрашены в ярко-малиновый цвет.

Я рискую своей головой, показываясь в кофейне – но все же теплится надежда на то, что мне удастся как-то предупредить Крекера до того, как его схватят. Или убьют… Мне уже ясно, что я сам жив до тех пор, пока жив – или не пойман – Крекер. Дикая сцена в подвале и бессонная ночь усилили мою подозрительность. По пути в «Сиэттл Бест» мои глаза без устали обшаривали столбы и стены домов в поисках листовки Интерпола с моей фотографией.

Хочется верить, что никому нет дела до загоревшего до черноты, тощего бородача, приткнувшегося за столиком в углу со стаканчиком воды.

Нервы оголены.

Крекера нет. Часы на стене над прилавком с моей точки видны хорошо. Если он не появится, через двадцать минут я ухожу. Что делать дальше – увидим; будет день, будет и пища.

Пища…

Заставляю себя не думать о еде.

Кто-то шмыгает носом за моей спиной. Я осторожно оборачиваюсь…

Не он. Какой-то черный, в пестром берете «а-ля Боб Марли» и с традиционным «Но проблем, мон!» жалуется продавцам на хроническую простуду.

Ф-ф-фу-у-ух…

Секундная стрелка на часах движется медленнее ленивца.

Может, с ним что-то случилось – уже здесь, в Филипсбурге?..

…Прошло не двадцать минут, но все пол-часа. Страх тонкими лапками усиливает фокус моего зрения. Этот «джамэйкан мон» – не за мной ли он следит? Две мамми в цветастых платьях – наверняка непричем… Или…

А тот, в сандалиях и шортовом костюме-сафари? С чего бы это он пялился на одну и ту же страницу рекламной брошюры последние минут десять? И вообще, когда он здесь появился?

Звук упавшего на пол подноса с посудой подбрасывает меня вверх.

Все, отрываюсь!

Я прохожу мимо пробковой доски, на которой приколото дневное меню – и…

Изумление, смятение, суеверный страх приклеивают мои ноги к полу.

В дополнение к меню, доска увешана клочками бумаги с самодельными объявлениями, оставленными посетителями – «Продаю», «Куплю», «Динки – я приехала!», «Коты, собираемся в полночь…», и так далее.

Среди всей этой шелухи мои неверящие глаза вновь и вновь пробегают одну и ту же короткую строку:

«Бунюэль, сними меня!»

Бунюэль – это я.

Я снимаю записку с доски (кажется, что моя спина исколота взглядами любопытствующих посетителей), и выползаю на улицу.

Пальцы дрожат и долго не могут развернуть записку.

«Меня по-прежнему ведут – очень плотно. Прийти не смог. Увидимся вечером.

Лепра-Пинель.

Тендер четыре тридцать.»

В записку был завернут пятерик – на тендер.

Билет в одну сторону.

…Закоулок темен, несмотря на яркий солнечный день. Высокие стены закрывают доступ не только свету, но и воздуху. Запахи нечистот и гниющих отбросов настолько густы, что их можно наталкивать в кастрюли и варить вместо супа. В окне второго этажа истошно вопит мальчишка, которого привычно лупит усталая мать. На куче мусора у заколоченной угловой двери сидит, прислонившись спиной к стене, «ломающийся» наркоман со старчески-печеным бородатым лицом. Ноги в рваных «Найках» дергаются, взбивая пену в зловонной луже, руки не находят места, то обхватывая голову, то прижимаясь к груди… Временами он начинает, стуча зубами, монотонно раскачиваться, и тогда кроссовки издают чавкающий звук, а куча под ним постепенно разъезжается, так что он в конце концов оказывается сидящим в луже.

Странно наблюдать за собой со стороны.

Мне безразлично, что происходит вокруг. Мир сузился до размеров моего мозга, который отчаянно хочет одного – покоя. Что-то лопается и снова вспухает в нем, стремясь вытеснить остатки здравого смысла.

Потом я успокаиваюсь. Меня не так просто загнать в угол. И уж тем более вытравить. Я не крыса.

Время показать зубы.

* * *

Поразительно, как быстро темнеет на Карибах. Солнце буквально сваливается за горизонт. Стремясь удержаться в небе, оно лихорадочно растыкивает последние яркие лучи в окружающие облака.

Я где-то даже горд собой, горд тем, как мне удалось справиться с паникой и отчаянием. Холодная ярость течет в моих венах вместо крови. Я вижу все просшедшее со мной в совершенно другом свете.

«Не доверяй никому».

Пешка проводится в ферзи за пять-шесть ходов. Проще простого, но сколько перипетий окружают эти незатейливые перемещения…

Я был пешкой. Мной руководили, меня двигали все это время. С одной целью.

Я поеживаюсь от переполняющей меня злобы.

Раскат грома потрясает развалины, заглушая на мгновение шум волн внизу, на рифе. Приближается шторм.

Я оглядываюсь.

Почти не помню, как я добрался сюда, в бывшую колонию прокаженных. День заканчивался, и тендер шел на Пинель пустым. Толпа возвращавшихся пляжников, ожидавших тендер на острове, уже сгрудилась на причале, мешая худому грязному бомжу сойти на берег. Впрочем, ему не надо было прикладывать для этого особых усилий – от него так несло помойкой, что толпа невольно расступалась…

Я скорчился в угловой комнате главного корпуса, единственной, в которой еще сохранились две наружные стены и часть пола. Противоположный угол нависает над морем; это его я видел снизу, из воды, тысячу лет назад, когда гонялся за королевой-триггером. С моего места легко просматривается дверной проем, единственный путь вовнутрь – я хорошо осмотрел все развалины еще до заката. Со временем солнце сменила полная луна, и в ее неестественно-ярком голубом свете руины приобрели совершенно другие, зловещие очертания… Много-много лет назад в этом доме блуждали тени в рубищах, капюшоны скрывали обезображенные безносые лица, длинные рукава и подолы маскировали конечности без пальцев. Запах гниющей заживо плоти не выводился даже свежим бризом с моря… Восставший из моря Ово мстил за глумление над своими останками – Карибский Франкенштейн лишал живота всех отчаявшихся спастись обитателей колонии, одного за другим…

Что случилось с Пинелем, его учениками? Удалось ли спастись Деламберу? Каким образом его дневник попал в архив?

Тени наполняют дом, насквозь продуваемый свирепыми штормовыми ветрами… Начался дождь. Струи ливня хлещут по голове и спине, но я не обращаю на это внимания.

Все это время одна мысль преследовала меня – почему, почему я не догадался об этом раньше?

«Не доверяй никому».

Слепец…

Самым очевидным был вариант с «Тихим Прости» и его экипажем. Хотя нет, бомжа на пляже в Джорджтауне тоже можно было легко вычислить. Потом была еще пара барменов, с их суперовым компом «только для избранных»… Не говоря уже об анекдотичном случае с фальшивым «доктором Каммингсом»… И еще «Утренняя Роса» – интересно, неужели они взяли судно в чартер только для меня одного, для того, чтобы разыграть этот спектакль? Лестно, но верится с трудом. Многие детали, как кусочки мозаики, еще не вталкиваются в общую картину, однако…

Похоже, вскоре мне предстоит их выяснить.

Шаги. Свет фонаря. Скрип уцелевших половиц. Молния высвечивает знакомый силуэт на стене. Я все еще колеблюсь. А вдруг… Но губы, непослушные предатели, уже негромко роняют:

«ЭЖЕНИ…»

Она хорошо владеет собой. Пистолет блестит в неверном свете луны; она держит его на удивление профессионально. Моя маленькая Эжени. Я знаю, она не будет длинно рассказывать мне – отчего и почему – как это происходит в голливудских фильмах… Поэтому я пускаю в ход свой последний козырь.

Небольшой револьвер Радклиффа, тот самый, из которого он был убит, и который был затем вложен мне в руку. Я не оставил его тогда в каюте, он был со мной все это время – странноватый бульдог с пятью оставшимися пулями.

Как много свинца необходимо, чтобы лишить жизни горячее, когда-то полное любви женское тело?

Дрянь. Она вела меня так же, как и другие. Как пешку.

Я взвожу курок.

Выстрел почти сливается с новым раскатом грома.

Что-то больно бьет меня по руке, словно металлическим прутом. Вот, оказывается, что чувствует человек, в которого попадает пуля. Я роняю револьвер – жалость пронизывает мозг, черт, не успел… – и краем глаза вижу, что снизу, под балками пола, откуда в меня выстрелили, сцепились две тени…

Еще выстрел.

Мне странно – как можно промахнуться, стреляя в человека с расстояния в пять метров? Но я бесконечно признателен ей за этот промах. Потому что в следующее мгновение я уже чувствую ее грудь, прижатую к своей. Простреленная рука отзывается сумасшедшей болью, но я фиксируюсь на привычном запахе ее тела, – запахе, который еще совсем недавно доставлял мне столько наслаждения. Мы падаем на пол; не имея возможности для прицельного выстрела, Эжени замахивается пистолетом. Я знаю, куда она метит – в висок, чтобы наверняка… Перехват руки – пистолет выбит – пароксизм борьбы – и вот она уже дрожит подо мной. Ее рот перекошен, дыхание неровно, глаза распахнуты – все, все так же, как и много раз до этого…

Доски не выдерживают нашей борьбы. Еще мгновение – и мы падаем вниз, летим в кромешную тьму, наполненную грохотом прибоя…

Я был наживкой.

Все, что им было нужно – это выудить Крекера.

Теперь, когда я сделал то, чего они ждали, они избавляются от меня.

Темная твердь воды. Удар о поверхность на время оглушает нас. Затем, не сговариваясь, мы рвемся наверх, к спасительному воздуху. Эжени извивается угрем, но я не выпускаю ее. Настильная, пологая волна, перекатившись через наружный риф, снова загоняет нас под воду. Мы вращаемся в нереальном вальсе; я по-прежнему крепко держу ее за талию онемевшей от боли правой рукой…

Леер!

Я парализован суеверным ужасом: мне мерещится, что роковой серебристый панцырь Халиас таинственно мерцает в глубине…

Черная масса рифа грозно вырастает за спиной Эжени, и, прежде чем я успеваю что-либо предпринять, длинный отрог элкхорн-коралла протыкает ее со спины… Жуткий хруст раздираемой плоти передается водой не ушам, но всему моему телу. Новая молния ярко освещает воду, и я с ужасом вижу, как майка на ее груди оттопыривается под напором прошедшего насквозь коралла… Кровь, льющаяся изо рта и из раны, выглядит чернильно-черной. Эжени хищно скалит зубы, дергаясь в конвульсиях… Наконец, ветка коралла, не выдержав, обламывается, и она начинает медленно опускаться в глубину.

Я отпускаю ее.

Навсегда.

Она прокололась до того.

Когда-то давным-давно я мечтал стать знаменитым кинорежиссером. О том, что моя мать в шутку называла меня Бунюэлем, я рассказывал только одному человеку. И этим человеком был не Крекер.

Я завороженно слежу за тем, как шлейф крови разматывается вслед за ее агонизирующим телом. Не могу оторваться. Кровь из моей простреленной руки смешивается с ее кровью. Боли уже нет. Как сладко не дышать… Голова наполняется гулом прибоя. Меня удивляет то, что расстояние между нами не меняется – между тем, она неуклонно идет ко дну…

Треск волос, которые кто-то с силой выдирает из моего скальпа, заставляет меня очнуться. Сильная рука уверенно тащит меня на поверхность, и вот я уже захожусь в долгом, изнурительном кашле, хватая воздух измученными легкими. Дождь ходит веером по поверхности моря, молния за молнией буравят воду, и в их феерическом свете я снова вижу до отвращения знакомые зеленые «перья» на белобрысой голове…

Я чувствую под собой твердую, скользкую поверхность палубы – лодка? катер? – но долго гадать не приходится, потому что, несмотря на мои слабые протесты, Квагги самозабвенно начинает сеанс искусственного дыхания «рот в рот»…

Часть пятая

Местным жителям кондиционеры все еще в диковинку.

Высокая крыша из пандануса, которая, кстати, обходится иногда в цену кондиционера – до десяти долларов за квадратный метр, при ста квадратах площади покрытия получается кило – надежно укрывает дом от непогоды и от палящего солнца. Стен нет, только опоры для массивной крыши, поэтому бриз с моря свободно разгуливает по дому, беспардонно заглядывая в комнаты, которые условно ограничены раздвижными панелями. Опоры искусно покрыты резьбой, отражающей великую войну бога Мапути с Рыбой-Солнцем.

Я играю в шахматы сам с собой, пригубливая в меру прохладное пиво. Местное «Хинано» по качеству не уступает «Хайнекену», который здесь стоит не дешевле виски – доставка, туда ее…

Рука чешется. Сквозное ранение затянулось, но свежий струп еще беспокоит. Это – и еще редкие, неясно-болезненные воспоминания об Эжени – составляет то немногое, что связывает меня с недалеким прошлым.

Теоретически я знал о том, что такое Программа защиты свидетелей. Читал в книжках, видел фильмы, слышал рассказы. Зачуханные отели, невозможность общаться с близкими, постоянный страх быть обнаруженным.

В моей ситуации это больше напоминало классный отпуск. Правда, я по-прежнему имел смутное представление о том, из-за чего меня упрятали за десять тысяч километров от Штатов. Я догадывался, что меня укрывает какое-то заковыристое агентство – более зубастое, более титулованное, чем ФБР, ЦРУ или АНБ, наверняка более щедро финансируемое, иначе бы я сидел сейчас где-нибудь в Огайо или Монтане – но это не делало мою жизнь легче.

Мне не было страшно. Было безысходно, неопределенно, и терзала проклятая совесть.

Эжени…

Ну да, она хотела меня убить, и я защищался. Все верно. Но с течением дней тоска и меланхолия не исчезали, и мне становилось все безразличнее, что произойдет со мной. Наверное, я все еще любил ее. Это было противоестественно, неправильно – и тем не менее, я не мог справиться с этим странным чувством. Сейчас мне казалось, что я отдал бы правую руку за то, чтобы вернуть все на два месяца назад, в тот день, когда мы собирались на проклятую экскурсию.

Это было сродни полиомиелиту. «Лижет суставы и кусает сердце»…

Я-играющий-белыми объявляет шах мне-играющему-черными в надежде, что коварная «вилка» конем останется незамеченной.

Движение за моей спиной едва уловимо – и все же я его чувствую.

«Слон накрылся…»

Я вздрагиваю. Не скрою, мне хотелось бы забыть этот голос, но его обладатель спас мне жизнь.

«Разговор есть…»

Джоди изменился. Исчезли «перья»; теперь его голова была выбрита до состояния бильярдного шара. Гавайка, брюки, сандалии – дот-комовец в отпуске, ни дать ни взять. Я вдруг сообразил, что мало видел его при дневном свете.

«Выпьешь?»

«Мне вот на материке посоветовали – испробовать напиток из местного фрукта нони… сделаешь?»

«Я-то сделаю, но выпить ты его все равно не сможешь, слишком уж вонюч…»

Обычный треп в преддверии чего-то более серьезного.

Джоди пристально глядит на меня. Как мало в нем осталось от того скучающего санитара в медпункте «Приключения Морей»…

«Ладно, давай колу со льдом,» – сдается он.

Я наливаю себе «Бомбей-Сапфир» с тоником, откупориваю ему бутылку колы, не спеша колю лед. Пульс учащен. С чего это вдруг он поперся в такую даль? Просвещение заблудших явно не по нему – на миссионера он похож меньше всего.

«Ситуация с делом 32108 изменилась… Спасибо,» – он берет стакан с колой и садится в кресло. – «Сыграем?»

Вот так. Просто и обыденно. Ситуация изменилась. Каждый раз, он попадается не моем пути, неприятность акульими кругами ходит рядом, за единственным исключением – когда он вытащил меня из бездны. Хотя кто его знает, с чем он теперь заявился. Может получиться так, что мне было бы спокойнее на дне.

С Эжени…

Мы придвигаемся ближе к столику с шахматами.

«Вас что, всему учат в вашей богадельне?» – Мой сарказм не пробивает броню его самоуверенности.

«Всему-не-всему… У меня, например, в довесок имеется диплом бакалавра биохимии – выйду на пенсию, устроюсь где-нибудь в тихой компании… Вроде «Каликсы». Буду крыс лекарствами нашпиговывать…» – Он растягивает тонкие губы в улыбке. – «А шахматы… Тео меня насобачил – когда нужно время убить, всегда с ним режемся. Он классно играет…»

«Играет? Разве он не… Он жив?»

«Это была его идея… Розыгрыш. Нам было необходимо вывести тебя из равновесия. Конечно же, мы не сомневались – ты не убивал Каммингса. Тебя подставили – по-примитивному, чтобы столкнуть нас с местной полицией, а тебя в это время… Гм… Но давай попробуем по порядку… Многое из того, что я расскажу, тебя неприятно удивит…»

Джоди педантично поправляет фигуры, помещая каждую ровно в центре квадрата.

«Значит, так… О'кей. Мисс Эжени Струкофф, она же Дженни Саваж, она же Джейн Старкс, она же… Разыскивалась по обвинению в террористической активности, траффике наркотиков и еще нескольким нелицеприятным пунктам. Последние два года, по отдельным сведениям, она работала на «Кольцо Помощи», «РингЭйд» – слыхал о таком?»

«Не припомню…» – упоминание об Эжени, как и ожидалось, «кусает сердце». Не из-за этого ли я не был рад его приходу – знал, что рано или поздно он заведет о ней речь?

«"РингЭйд» известен как экстремистская ветвь движения фаэтонитов. Так же, как и основное движение, они подвинуты на внеземной теории происхождения человечества, и так же ожидают прибытия «предков» с бывшего Фаэтона, несуществующей десятой планеты Солнечной системы, которая якобы взорвалась миллионы лет тому назад, заставив обитателей Фаэтона рассеяться по галактике. Пару лет назад фаэтониты заявили, что вырастили троих здоровых, совершенно нормальных детей из стволовых клеток. Шуму было предостаточно, но оказалось, что они выдавали желаемое за действительное. По их мнению, подобный эксперимент стал бы прямым доказательством постулата об «осеменении» Земли обитателями десятой планеты в глубоком прошлом. Фаэтонитам такая задача оказалась не по зубам. Они попросту надували легковерных, выманивая у них деньги. Потом ООН наложил вето на эксперименты по выращиванию детей из стволовых клеток, кроме того, их запретили в Штатах и в нескольких других странах…»

«А причем здесь «РингЭйд»?»

«В отличие от шарлатанов основного движения, они руководствуются вполне реальными целями. Их главная идея в проекте со стволовыми клетками – подвести, г-м-м… индустриальную основу под деликатное дело экспорта детей. Знаешь, сколько жаждущих обзавестись приемными детьми только в Штатах? А тут – пожалуйста, никаких моральных проблем, и дети получаются здоровые… Как бройлеры на птицефабрике. В какой-то момент «РингЭйд» поставил фаэтонитов перед фактом, что собирается взять стволовую генетику под свой контроль, и стал активно скупать все, мало-мальски относящееся к подобным исследованиям – в том числе известных в этой области ученых…»

«…Включая Каммингса и Розена?» – мне становится чуть легче по мере того, как он удаляется от темы Эжени.

«Ну, даешь!» – Он цокает языком. – «У нас в отделе есть вакансия детектива, не хочешь подать заявление?»

Я морщусь. Его манера подмешивать дешевые подколки в серьезный разговор раздражает.

«Откуда у них деньги?»

«Попечительский совет «РингЭйда» включает троих из десятки самых богатых людей планеты. На ООН им плевать, они не подвластны ни одному государству в мире, потому что создали свое собственное… Построили искусственный остров в Индийском океане, соединив вместе двадцать шесть шельфовых платформ для бурения. Еще два года тому назад они считались вполне лояльными, но потом… Помнишь взрывы в Испании, в электричках?»

«Помню… Только разве это были не…»

Он перебивает:

«Все было более просто… и более цинично. Этими взрывами были замаскированы следы «зачистки» группы Барранги, испанского биолога, которого «РингЭйд» безуспешно пытался переманить к себе на работу. По тем временам Барранга владел уникальной методикой выделения кардиомитоцитных стволовых клеток. Он отказался. Тогда «РингЭйд» заказал его группу в полном составе, в назидание… Они возвращались в Мадрид электричкой из Толедо после местной конференции, все в одном вагоне. Всех и накрыло взрывом… Мины в других поездах были взорваны для отвода глаз. Так мы впервые вышли на Эжени – почти сразу же после теракта ее арестовали испанские спецслужбы, но потом отпустили, олухи. Ее ячейка имела характерный подчерк; они использовали «Гомо-2 Эко» – сравнительно редкий аналог титадина, прессованного динамита, что позволило однозначно установить их причастность к теракту в Мадриде. Кстати, Виалли, тот доктор с «Приключения Морей»… Он был лидером ее ячейки. Он прикрывал ее в ту ночь, когда она пришла к тебе, в развалины госпиталя. Это Виалли стрелял в тебя снизу, из подвала. Мы едва успели…» – Он тянет паузу. – «Знаешь, они с ней давно были… Вместе. Задолго до того, как ты…»

Джоди извинительно улыбается: «Прости, сорвалось…».

Мне непонятно, действительно ли это упоминание о связи Эжени с Виалли было случайностью, или он решил загнать мне пару патефонных иголок под ногти с определенной целью.

«Ладно…» – Виски слегка уменьшает размер комка в моем горле. Я двигаю вперед центральную пешку. Он отвечает тем же. Некоторое время мы молча развиваем фигуры. Я чувствую, что он нервничает.

Почему?

«С какого момента к делу подключился Интерпол?» – я меняю тему.

«Розен попал в поле нашего зрения еще во время их экспедиции в Африку. Из них двоих Каммингс всегда был на виду, а Розен оставался в тени. Взять хотя бы случай с пожаром в аэропорту Киншасы – Розен был виновен в поджоге, но Каммингс угодил за решетку вместо него. Тем не менее, их обоих обвинили в антигосударственной деятельности в Заире… Когда они стали работать на «Каликсу», мы помогли компании – пробили санкцию ИНС на выдачу Розену вида на жительство под измененным именем… в Штатах за ним гораздо легче наблюдать, чем в Африке или Европе. Розен перебрался в Калифорнию, но Каммингс предпочел жить на Сен-Маартене, ближе к бывшей клинике Пинеля на острове. Какое-то время он даже планировал восстановить старый лепрозорий…» – Он хмыкнул. – «После случая с Барнсом нашему полевому отделу в Аризоне показалось странным, что Розен… Розенкранц… Был срочно зачислен в штат клиники Майо в Аризоне, а после проведения местной экспертизы по Барнсу также оперативно был уволен оттуда. До того момента мы ни сном, ни духом не ведали о 32108 и всем, что с ним связано, но история с реактивным наймом и увольнением «доктора Розенкранца» сразу дала нам понять, что его прикрывают и что за случаем Барнса стоит кто-то солидный… В начале, когда выяснилось, что это – Агенство Национальной Защиты, мы вообще хотели откреститься от дела, но… Наши боссы недолюбливают «спецуху» – давние счеты, кастовость, цеховщина… Любой вариант, когда можно вставить им пару палок в колеса, наш штаб в Лионе старается не упускать. Мы начали искать; иголочка за ниточкой, ботинок за шнурком… когда в итоге вышли на ячейку Виалли, потом на «РингЭйд» – началась уже совсем другая игра…»

«С какой целью Эжени подставили… под меня?» – я решаю перейти в наступление. Мой белопольный слон задиристо проталкивается к середине доски.

«Не торопись… Сразу же после скоропостижного окончания проекта Каммингс самоизолировался, с головой ушел в работу на Сен-Маартене и прекратил все отношения и с Розеном, и с «Каликсой». Похоже, он тяжело переживал неудачу. Поиском виноватых не занимались… тем не менее, Розен и Каммингс серьезно повздорили. «Каликса» пыталась выступить в качестве третейского судьи, но получилось только хуже. Через две недели после прекращения тестирования Розен заявил, что он не будет больше работать вместе с Каммингсом. А еще день спустя Каммингс исчез… Бесследно. С этого момента мы не оставляли попыток его разыскать… Тщетно.»

Джоди на мгновение задумывается над очередным ходом, потом нерешительно трогает своего коня.

«У нас нет правила «Взялся – ходи»? Тогда поправляю…» – Он чешет мочку уха и наконец решается: – «Походил… Что ты сумел выяснить по 32108 – происхождение, механизм действия и так далее? Немного? О'кей, приготовься слушать… Мало не покажется, но, поверь, не пожалеешь. Плесни еще колы, сушит и сушит…»

Я иду в кухню, добавляю лед и колу в его стакан, себе доливаю джин. Он сказал, что ситуация с делом 32108 изменилась, и похоже, произошло что-то серьезное, иначе бы он просто связался бы со мной по телефону, или по электронной почте, или на худой конец, через этих «оловянных», которые только делают вид, что меня охраняют, а сами пропивают казенку…

Но я ни сном, ни духом не подозревал, с чем он приехал на самом деле.

* * *

«…Они начали работать вместе еще в Европе. Розен имел небольшой участок с домом в Австрии. После ординатуры во Франции они соорудили в нем cвою первую лабораторию. Естественно, они понимали, что попытки Пинеля и его группы осуществить транс-нервирование в конце восемнадцатого века были авантюрой. Зато они сразу же ухватились за консервационный раствор, используемый Пинелем для хранения мозга-транспланта… Пало-пало, по-моему?» – Он делает прорыв слоном, затем испытующе смотрит на меня.

Странно. Хочет параллельно проверить, сколько и что именно известно мне?

«Рассол, как писал Деламбер,» – отвечаю я. Ну что ж, поиграем. Моя крайняя пешка на ферзевом фланге делает прыжок в две клетки. – «Зачем они с самого начала предали дело огласке?»

«Ты говоришь о статье в «Природе и Обществе»? Она была далека от реальности. На самом деле экспедиция Корте-Боланж не дошла до Парима-Тапирапеко, а значит, не могла привезти во Францию образцы пало-пало. К моменту опубликования статьи Каммингс и Розен уже знали, что нашли нечто уникальное – природный препарат, способный, по всей видимости, регенерировать, восстанавливать нервные клетки… Они были предельно осторожны и сначала вообще отказались от интервью, но побоялсь, что журналист разнюхал что-то серьезное и опубликует материал без их согласия. Поэтому они натолкали ему всякого…»

Он выдвигает коня ближе к центру.

«Скрытный Пинель никогда и словом не обмолвился о происхождении пало-пало, поэтому Каммингс и Розен потратили существенные усилия на поиск травы. Поначалу они ошибочно заключили, что растение было привезено во Францию откуда-то из Африки или Азии… Снаряженные туда экспедиции вернулись ни с чем. Деньги иссякли… И тут им неожиданно повезло. Методически просматривая все, что имело отношение к регенерации нервных клеток, Розен наткнулся на сообщение в заурядном бразильском журнале – сравнительная характеристика воздействия экстрактов трав, применяемых знахарями племен Южной Венесуэлы, на скорость роста нейронов земноводных…»

«Откуда ты все это знаешь?» – не удержался я. Его пешка на восьмой вертикали мне явно не нравится. Я двигаю свою пешку навстречу.

«Работа у меня такая… Все знать.» – Он делает подпорку своей продвинутой пешке. – «В общем, они воскресили пало-пало. Препарат, который они выделили из экстракта – кордекаин – работал на заглядение… Разрушенные нейроны в живых организмах быстро восстанавливались – подопытные мыши и крысы забывали о том, что были неизлечимо больны паркинсонизмом. Собаки и обезьяны, до того безысходно больные Альцхаймером, вспоминали давно забытые команды и привычки… В их начальных опытах с кордекаином был один момент, который спустя несколько месяцев стал ключевым в провале испытаний «Каликсы», однако они тогда об этом еще не подозревали. То, что Розен и Каммингс однажды обнаружили при вскрытии двух мышей, умерших в ходе опытов с кордекаином, не было типичным. Концентрация стволовых клеток в пробах, взятых из органов и тканей умерших животных, была на порядок выше обычной. В телах всех млекопитающих есть вкрапления зародышевой ткани – кладовые стволовых клеток. Их обычно очень немного,но только в процентном отношении к числу нормальных клеток. То, что они обнаружили в тех мышах… вернее, то, чего они в них не нашли…» – Он делает паузу, морщится. – «В общем, все клетки, кроме стволовых, попросту разложились. Бедные мышки скорее походили на маленькие бурдючки с протоплазмой…»

Я судорожно сглатываю слюну. Перед глазами встает подвал Каммингса с химчисточным конвейером, очки Дэйва на дне одного из мешков… Черепа и нити нервов спинного мозга в мутном вареве…

Нет, к лешему.

Вспоминается разговор с Крекером, его напористость в попытке просветить меня основами теории стволовых клеток. Как можно безразличнее пожимаю плечами:

«Значит, так они пришли к взаимосвязи между кордекаином и стволовыми клетками… А причем тут 32108?»

«32108 – это суперчистый кордекаин… Но это уже уводит в сторону, честно; как-нибудь в другой раз. Главное – они выделили 32108 и убедились, что при обработке им организма любого млекопитающего, от мыши до обезьяны, препарат поначалу великолепно реставрировал поврежденные нейроны… а через день безжалостно разбирал до основания абсолютно все клетки, кроме зародышевой ткани. Вместе с ней он щадил запасы стволовых клеток организма. Розен называл это «феноменом слепого каменщика» – для восстановления искореженных, порванных нейронов 32108 брал аминокислоты из соседних белков, в том числе совершенно здоровых… тем самым необратимо их разрушая. Примерно так же действовал бы незрячий каменщик, считал Розен – в слепом усердии сложить стену нового дома он хватал бы любые кирпичи, до которых смог бы дотянуться, даже если бы для этого ему пришлось разрушить соседние, совершенно целые дома. Такая «перестройка» длилась до тех пор, пока 32108 не уничтожал весь организм – или скорее наоборот, не выстраивал гигантскую китайскую стену одного-единственного прото-белка… В общем, воображение у тебя работает, домысли сам.»

«Но как же… Ведь мы же остались живы?» – Мне странно. Что-то не вяжется. Если бы все было так, как описал Джоди, мы погибли бы, как те мыши – уже через сутки…

Он подхватывает мою мысль.

«Теперь представь, что у слепого каменщика появляется свежий запас кирпичей-аминокислот… Из ненужных организму клеток, или из белков-агрессоров, как например…»

«Нейротоксины! Ботулизм… Погоди… Но ведь мы принимали только 32108…»

Джоди устало трет виски.

«Черт, как ни старайся, все равно что-то упустишь… К тому моменту, когда Розен и Каммингс очистили кордекаин и выделили из него 32108, деньги у них закончились. После минимальных угрызений совести они продали «Каликсе» идею универсального антидота от нейротоксинов. Вскоре после этого компания получает под это солидную денежную инъекцию Агенства Национальной Защиты, что, кстати, находит прямое отражение на судьбе Каммингса и Розена – директорат «Каликсы» непосредственно участвует в натурализации обоих в Штатах… Ты, наверное, помнишь, что ваша группа набиралась для определения предельно переносимой дозы 32108, так? Вас должны были накачивать лошадиными дозами препарата под строгим контролем врачей… и, если с вами все будет в норме, то после вас для более развернутых тестов была бы набрана совсем другая группа… Но штука в том, что вы принимали не только 32108…»

«В каком смысле?» – я остолбенел.

«Время было горячее, ходили слухи о возможных терактах с применением биологического оружия… Ботулизм стоял в списке чуть ли не на первом месте. Умные головы в АНЗ решили форсировать испытание и сразу же проверить не только максимально переносимую дозу 32108, но и его действие как антидота от ботулизма – то, что обычно делается на второй фазе тестовых испытаний, на новой группе добровольцев. Розен и Каммингс уже убедились к тому времени, что если «слепого каменщика» чем-то занять, угрозы организму не будет… Нейротоксин ботулизма являлся идеальным запасом «кирпичей» для этой цели. Директорат компании колебался, но – что естественно – нажим АНЗ перевесил все разумные опасения. Розен уверял, что защитное действие 32108 гарантировано. Чины в АНЗ верещали от восторга, и у «Каликсы» не осталось другого выбора. Испытания начались. Совместно с введением 32108 вас обрабатывали расчетными дозами токсина ботулизма. Дозы обоих препаратов были поначалу микроскопическими, затем более и более ощутимыми. Все шло гладко… до смерти Барнса.»

«Это был не менингоэнцефалит?»

Джоди отводит взгляд.

«Барнс умер на сорок шестой день. Группа, естественно, об этом оповещена не была… Его перевели в реанимацию, но было поздно. К утру следующего дня он умер. Руководство «Каликсы» билось в истерике. Розен… Пардон, Розенкранц… и Каммингс были срочно вызваны в Центр. Вскрытие показало уже виденную ими однажды картину: быстрый коллапс всех клеток тела, за исключением стволовых. Я, к счастью, покойника не видел, но с персоналом морга разговаривал – они утверждают, что за двое суток тело превратилось в варево из протоплазмы…»

Я снова вспоминаю жуткие пластиковые бурдюки в подвале Каммингса. Тошнота подкатывает к горлу; делаю большой глоток коктейля, закашливаюсь…

Становится чуть легче. Я прошу Джоди рассказать подробнее про смерть Барнса.

«Иногда просто диву даешься, насколько тесен мир… Ее звали Бриджит Причер, она входила в группу статистической обработки данных «Каликсы» и приходилась Барнсу какой-то седьмой водой на киселе. Они выяснили это случайно, повстречавшись за обедом в кафетерии Центра Геронтологии. Несмотря на строжайший приказ держать детали тестирования в тайне от группы добровольцев, она по-родственному рассказала ему о параллельных инъекциях ботулизма. Параноик Барнс не поверил в надежность 32108 и решил подстраховаться: в его номере были найдены пустые облатки армейских антидотов от ботулизма. Плохо ли, хорошо ли, но табельный антидот работал – концентрация токсина ботулизма в организме Барнса была из-за этого существенно ниже расчетной… и «слепой каменщик» его убил. Такие вот расклады. Барнса надо было хоронить в Фениксе, его родном городе… а хоронить было нечего. В общем, АНЗ с «Каликсой» пришлось сочинять историю с вирусным менингоэнцефалитом. Протокол вскрытия составил и подписал экстренно принятый в штат клиники Майо доктор Розенкранц… Капитолию не нравится, когда федеральные службы сорят деньгами добросовестных налогоплательщиков. Поступила директива по-тихому прикрыть испытания. Дабы не дразнить гусей, то-бишь прессу, общественность и сенаторов-демократов, АНЗ было необходимо спустить все на тормозах. В деле 32108 пенять было не на кого – как и любое другое аналогичное исследование, этот проект сопровождался определенным риском. Риск себя не оправдал. Деньги списали, Центр Геронтологии тихо распустили. Осталась одна шероховатость…»

«Мы… Оставшиеся в живых…» – выдыхаю я.

«Ага. Но этот вопрос чуть ли не решился сам собой… В то время, когда в Агенстве шли дебаты по поводу суммы, которой хватило бы, чтобы заткнуть вам рты, произошло непредвиденное. Шестого марта в пять сорок утра дежурный диспетчер службы спасения Южного района Тампы зарегистрировал звонок из апартаментов «Палм Коув». Женский голос умолял как можно скорее прислать неотложку – звонившей было очень плохо. Диспетчер принял вызов и попросил кратко описать симптомы, но ответа не последовало. Неотложка прибыла по названному адресу через семь минут, однако спасти женщину не смогли – она скончалась по дороге в госпиталь. Она была одинокой, жила скромно, врагов не имела. Соседи ничего подозрительного не заметили. Уголовное дело – к счастью – быстро закрыли. Почему к счастью, спросишь?» – Он не мигая смотрит на меня. – «Потому, что женщину звали Сабира Санкар. Вскрытие ее тела в морге Тампы провести не удалось – потому что от тела почти ничего не осталось… Кроме, как ты можешь правильно предположить, определенного количества протоплазмы.»

Джоди пытается определить, какой эффект возымел на меня этот поворот в его рассказе. Я сижу, прикрыв глаза рукой. Мне плохо. Я вспоминаю письмо Крекера, в котором он упоминал всех наших – Сабира числилась в списке погибшей от инсульта…

«Ты сказал, что дело разрешилось само собой…»

«Нет… Я сказал – почти… Почти – потому что в последующие два дня еще четверо из вашей группы умерли…»

«Почему не я… почему не все?»

Он встает с кресла, потягивается, смотрит на лагуну. Верхушки кораллов, постепенно покрываемые начинающимся приливом, блестят под ярким солнцем.

«Тебе здесь как, нравится? По мне, влажно до обалдения…»

«Втянулся» – односложно отвечаю я. Как он может, гад… – «Ну, так почему?»

«На следующий день после того, как истинная причина смерти Барнса была установлена, АНЗ в одностороннем порядке решило прекратить тестирование. «Каликса» верноподданически согласилась. Вам устроили отвальную… Выпивки было хоть залейся, закуска – отличная, салаты всякие там, морепродукты, десерты… Сан-Франциско все-таки, порт портов. Вспоминаешь?»

«Какого черта ты юродствуешь, Джоди? Причем здесь все это?» – Меня душит злость.

Как с крысами. С нами поступили, как с крысами.

Он презрительно щурится.

«А нервы у тебя не того… Не очень, хотя и живешь на свежем воздухе… А при том, мистер-нервы-ни-к-черту, что ресторан, который поставлял еду для вечеринки, специализировался на рыбе и дарах моря. По странной прихоти богов рыбного бизнеса, моллюсков и крабов в этом году им поставляли не из Сиэттла – неурожай в заливе Пьюджет Саунд, как нам объяснили – а присылали… С Ангуиллы. Идиотизм, правда? На футбол со своим телевизором… Так вот, кто-то из вас ел рыбу, или, там, салат из крабов… И выжил. А кто-то не ел… Как Сабира. У нее, в частности, была аллергия на морепродукты…»

Ощущение морозной змейки вдоль позвоночника неприятно отдается в мозгу. Ангуилла – карибский остров, находящийся с наветренной стороны Сен-Мартена. Со стороны маленького острова под названием Пинель.

«Вот это да… Халиас?»

Он утвердительно кивает головой.

«Судя по всему, Каммингс сообразил раньше всех… Каким образом моллюски Халиас попали в тот ресторан и потом к вам на стол – одному богу известно. Может, браконьерская шхуна протралила дно в районе острова Пинель, а может, новая колония Халиас расплодилась где-то под Ангуиллой… Считай меня суеверным, но есть определенная доля рока в том, что произошло в тот последний вечер, когда Халиас провел черту, разделив вас на живых… и мертвых.»

Джоди поеживается.

«В ходе тестирования вас регулярно проверяли в Центре на содержание 32108 в крови. У трети группы также брали церебрально-жидкостные пробы, с целью определения количества препарата в мозге. На следующее после гулянки утро у вас взяли последние пробы – больше по инерции – и отпустили по домам. А потом у АНЗ началась такая кутерьма с Центром Геронтологии… Знаешь, как нелегко заткнуть глотки медсестрам? Самые вредные существа в системе здравоохранения, скажу я тебе: независимые, горластые и мстительные…» – Он жмурится. – «М-д-да… а данные того самого последнего анализа крови и пункций сгинули… Исчезли. Мы предположили, что скорее всего это сделал Каммингс – он просмотрел их и понял, что концентрация 32108 в организмах нескольких участников группы резко упала, тогда как у остальных – нет… Значит, в них появилось нечто новое, что работало значительно эффективнее, чем ботулизм. Он наверняка вспомнил и дневник Деламбера, вспомнил Ово, восставшего из моря… Логично было бы заключить на его месте, что еда на вечернем «миксере» содержала вещество-укротитель 32108… Простая цепь: морская пища – ресторан – поставщик – Ангуилла – Нидерландские Антиллы – эндемичные моллюски – токсин… Он ведь голова, Каммингс, верно?» – Джоди неожиданно замолкает, морщится, как от зубной боли. – «Был головой…»

«Был? Так его нашли? Он… Умер?»

Джоди протягивает мне фотографию: – «Его тело обнаружили в полукилометре от восточного выезда из тоннеля Фрежюс на северо-востоке Франции. Машина ночью упала с обрыва и загорелась. Каммингса зажало сложившимся от удара сиденьем… выбраться он не сумел. Похоже, все произошло слишком быстро. В тоннеле и вокруг него третий год идут ремонтные работы, крутой поворот на выезде из тоннеля не был огражден. Каммингс или задремал, или не рассчитал скорости… машину натурально катапультировало. Потом пожар. Ночь, никого рядом не оказалось, его нашли только под утро. Все выгорело до безобразия…»

На снимке виден исковерканный, обгоревший остов автомобиля. Если присмотреться, видны останки человека, нечто наподобие силуэта, только в уменьшенном масштабе – словно ребенок, припорошенный пеплом…

Страшная смерть.

«Ты считаешь, что это в самом деле была авария?» – после некоторой паузы спрашиваю я.

«Мое личное мнение мало что изменит… Французы дело закрыли. Каммингса нет.»

«И все-таки?»

«Почему тебя это так интересует?» – Он внимательно смотрит на меня.

«Да нет, просто… из того, что ты рассказал, было бы логичнее, если бы его смерть не была случайностью…»

«Детективы Сюрте проработали и отсеяли две версии: умышленная авария, а также «гусак» – подставной покойник… Исходя из того, что удалось наскрести людям из их техотдела, первая версия не прошла – остатки машины не содержали ничего подозрительного. Вторая версия отпала после того, как был проведен ДНК-анализ костей обгоревшего трупа в машине – это был Каммингс, сомнений нет… Так что…»

Джоди садится обратно в кресло. Некоторое время мы молчим. Ситуация на доске тупиковая, играть расхотелось. Бедняга Каммингс…

«Я так понимаю, что ни одна из причин смертей участников группы, приведенных Крекером в его письме, не соответствует действительности?»

Он утвердительно кивает.

«Когда те, кто не пополнил свой организм порцией токсина Халиас на вечеринке, стали умирать, АНЗ не стало искать причину их гибели – дело закрыто, верно? Цинично, но они – да и мы, к сожалению, тоже… сталкиваемся со смертью гораздо чаще, чем хотелось бы… Они потратили кучу денег и усилий на то, чтобы все выглядело естественно. Их люди подошли к этому с большой фантазией, надо отдать им должное…» – слова Джоди отдают неприкрытым сарказмом.

Он вдруг подпрыгивает.

«Ха, гляди-ка, мат!» – Он ставит слона на соседнее с моим королем поле. Взять его королем я не могу – он защищен ладьей. Отступать мне некуда…

Я опрокидываю своего короля. Символично.

Мне давно уже не до шахмат, но он явно доволен выигрышем…

«Нам не удалось установить, в какой момент Розен связался с «РингЭйдом». Непохоже, чтобы те пытались купить обоих ученых одновременно, скорее всего, зная репутацию и алчность Розена, можно допустить, что он был первым – на него вышли за спиной Каммингса. Розен сразу же согласился на сотрудничество, а вот Каммингс, похоже, наотрез отказался. Поначалу мы считали, что «РингЭйд» интересуется противоядием от ботулизма. Но чем больше наши специалисты знакомились с ситуацией вокруг тестирования, изучали медицинские протоколы, тем более очевидной становилась связь 32108 со стволовыми клетками. Каммингс как токсиколог был уверен, что будущее 32108 в качестве универсального антидота обеспечено. Но алчный Розен имел свои виды на препарат. На него произвело неизгладимое впечатление выборочное выживание стволовых клеток, накопление громадного количества зародышевых нейронов и кардиомитоцитов. Ничего подобного мировая биология еще не знала… Когда сделка между Розеном и «РингЭйдом» была заключена, он передал им материалы по 32108 – копии рабочих журналов, дневников наблюдений, протоколов экспериментов на животных. Но, как оказалось, это была только его половина – недостающая часть документов находилась у исчезнувшего Каммингса. Кроме того, Розен не знал достоверно о том, чем занимался и чего достиг Каммингс, пока тот работал на Сен-Маартене; догадывался – да, но не знал… «РингЭйд» не без оснований считал документацию Каммингса ключевой. Сразу же после известия об исчезновении Каммингса Виалли отправился на Сен-Маартен, перевернул вверх дном всю его лабораторию, но ничего существенного не нашел – Каммингс, похоже, готовился к такому развитию событий и либо спрятал, либо уничтожил все данные. Виалли не без оснований подозревал первое. «РингЭйд» и ячейка Виалли выпрыгивали из штанов, но найти Каммингса не могли. Казалось, все застопорилось… Просто для проформы Розен и Виалли решили проверить, не был ли кто-то из группы тестирования в контакте с Каммингсом после прекращения испытаний. Прямого доказательства подобного контакта им найти не удалось, но Виалли обладал нюхом гончей… и представь себе, установил, что один из вас испарился почти на месяц уже после закрытия проекта… По времени это совпало с пропажей Каммингса.»

Джоди потягивается, сплетает пальцы рук и с хрустом вытягивает ладони вперед.

«Это был ты…»

* * *

Я устал удивляться. Нет, честно. Он ждет хоть какой-то реакции от меня, но я молчу.

«Восемнадцатого марта тебя в последний раз видели на пароме, следующем из Залива Пятницы в Сиэттл. Потом ты исчез – не появлялся ни в апартаментах, ни в оффисе компании, попросту растворился… И двенадцатого апреля как ни в чем ни бывало объявился на работе в «Лайбрерии». Все наши усилия установить, где ты провел три с лишним недели, разделяющие эти даты, были напрасными. Ты попросту растворился в эфире… Так же были заинтригованы и Розен с Виалли.»

Я не прерываю его. Не понимаю, какую цель он преследует, неся этот бред. Я прекрасно помню и конец марта, и начало апреля – я готовился к поездке в Заир, носился в Сиэттл, Портленд. Согласования, утрясывания, ведомости, закупки…

Алиби? Глупости. Меня видели десятки людей.

«…С того самого вечера, когда куколка-Эжени подцепила тебя у стойки бара «Ночная Смена» в Сиэттле, «РингЭйд» и Виалли вели тебя на коротком поводке… Задачей Эжени было разговорить тебя, выяснить, насколько ты осведомлен о местонахождении Каммингса или о его части данных по 32108. Виалли предположил, что Каммингс – если он действительно имел с тобой дело –промыл тебе мозги. В подобной ситуации никакие, даже самые эффективные в других случаях методы оперативного воздействия, включая, гм-м-м, сугубо физические… на тебя бы не повлияли. Психотерапевты «РингЭйда» порекомендовали причинно-ассоциативное воздействие. Пришла очередь «выигранного» круиза на Восточные Карибы… Экскурсия к острову Пинель была, разумеется, подстроена. То, как тебя принудили дотронуться рукой к Халиас…»

«Ну, знаешь! Это уже слишком… Постой, откуда ты знаешь?»

«Парень этот, гид… Мы взяли его сразу после твоего перевода на «Утреннюю Росу»…»

«Мы боролись… Волна… Он наоборот оттаскивал меня…»

«Да будет тебе!» – Джоди резко поднимается с кресла, его колено цепляет столик, на котором стоят наши напитки. Мой стакан падает вниз; виски разливается по полу. Я непроизвольно тянусь к стакану, но Джоди бросается ко мне:

«Не смей! Не тронь!»

Он захватывает мой локоть – мы валимся на пол – несколько мгновений он силится оттолкнуть мою руку подальше от пролитого содержимого стакана, но потом по-кошачьи мягким движением разворачивает мою кисть и аккуратно приземляет ее в центр лужицы виски… Он торжествующе скалится:

«Что и требовалось доказать!»

«Ну ладно, допустим…» – Я поднимаюсь с пола. Неизвестно еще, кто больше тяготеет к дешевым эффектам – Тео или он.

«Ладно, перебрал слегка, согласен… Виалли полагал, что ассоциативная связь между недавним, забытым прошлым и происшествием в море поможет встряхнуть твою память. В целом идея выглядит кустарно… Но психотерапия – странная штука, иногда такие вещи срабатывают. Не в твоем случае, однако. Тем не менее, тебя усиленно сватают к врачу на «Приключении Морей»… Не спрашивай – как Виалли оказался в кабинете во время твоего визита, как там очутился я… У «РингЭйда» есть свои секреты, у нас – свои.»

Джоди вымеривает шагами комнату. Он снова занервничал – характерное ерничание исчезло, фразы становятся более отрывистыми, емкими.

Я бреду на кухню за новой порцией спиртного. Что все-таки изменилось в деле 32108? Чего он тянет? Неужели реальная, не подстроенная, смерть Каммингса была настолько неожиданной для всех – и для «РингЭйда» с Розеном, и для АНЗ, и для Интерпола?

«Виалли ввел в игру лже-Каммингса – специально для тебя. Кстати, мы проверили – это бывший актер из Нью-Орлеана, талант-неудачник, типичная драма: сгорел на наркотиках, опустился… Виалли подкармливал его, держал для особого случая. Ты стал его бенефисом. Его подружка сыграла роль медсестры… Лже-Каммингс нажимает на тебя во время «приема»: им необходимо, чтобы ты принял таблетки. Мы опасались, что Виалли и «РингЭйд» разочаровались в попытках выйти через тебя на Каммингса и решили убрать тебя… Но версия не подтвердилась – они отпустили тебя живым. Актер впервые показывает тебе число 32108; в угаре ты прочитал его как «БОЙЗЕ». После пожарно организованного визита к «доктору Каммингсу» нам стало ясно, что «РингЭйд» перешел к активным методам. Оставлять тебя под их контролем было уже небезопасно, и мы решили, что тебя пора умыкнуть. Я вел тебя от оффиса Каммингса… к моему удивлению, за тобой следили помимо меня – наверняка это были люди Виалли. Уговаривать тебя в той ситуации и в твоем, г-м-м, ретивом состоянии было бесполезно – извини, но я принял самое эффективное решение…»

«Которое оказалось совсем не самым эффективным,» – я стараюсь подпустить как можно больше яду в голос… Мой затылок тогда едва не отвалился от его кулака.

Он пытается сделать вид, что не понимает, о чем идет речь, но я вижу, что его проняло. Теперь я не сомневаюсь, что кто-то из ячейки Виалли все время шел за мной по пятам, и то, что Джоди записывает себе и Радклиффу в актив, на деле не стоило выеденного яйца – «РингЭйд» и Виалли совсе не теряли меня из виду… Те несколько часов, которые я провел на «Утренней Росе», они держались в отдалении, наблюдая за кораблем… потом переключились на яхту австралийцев… Черт, какие они там австралийцы, такие же копперы, как и вот этот… Виалли знал о каждом моем шаге – его люди наблюдали за мной в Виллемстаде, читали мою переписку с Крекером, наверное, укатывались со смеху, наблюдая за «подставками» Интерпола…

Тоже мне, конспираторы…

«Чем ты меня уколол тогда, в Филлипсбурге?»– моя злость не проходит.

«Да ничем. Взял пробу крови… Было опасение, что таблетки лже-Каммингса содержали 32108. Пока проводился анализ пробы, я и Радклифф перевезли тебя на «Утреннюю Росу», наш плавучий штаб. В первую же ночь ты чуть не ушел – из-за непробиваемой уверенности в своих чарах агента Рэйчел Роддс, известной тебе как Квагги. Честно: не ожидал от тебя такой прыти… Радклифф надеялся, что мы сможем тебя расколоть, но…»

«Погоди… Все это звучит как-то по-бондовски целлулоидно. Мое понимание происходящего строилось на том, что им нужен был Крекер, а не я. Он писал мне, что собирал материалы по тестированию; у него было что-то очень важное, из-за чего за ним и охотились… Я думал, что был нужен «РингЭйду» для того, чтобы чтобы вывести их к Крекеру…»

Он глубоко вздыхает, потом одаривает меня полным сочувствия взглядом – примерно таким, каким врач глядит на безнадежно больного пациента:

«Тут такое дело, Джек… Крекер – как живой человек, как участник вашей группы – не существует. И никогда не существовал…»

* * *

Черт, да что же это такое с руками… Не могу совладать с пальцами, и все тут. Почти роняю стакан на стол – он неуклюже шлепается дном о столешницу, едва не разбившись.

«Т-т-ты что… Я же… Мы же с ним… Он… Я помню все детали, до мелочей…»

«Ш-ш-шш, спокойно… Имей терпение, о'кей? Я же предупредил, что кое-что тебе придется не по нраву…» – Джоди, похоже, ожидал такую реакцию с моей стороны. – «Выпей, успокойся…»

Кружится голова. Невероятно… Выходит, галлюцинации были и до круиза? На удивление стойкие. Детальные. Внешность, голос, повадки… Вечная капля под носом. Почему я так отчетливо его помню? И где гарантия того, что я сейчас действительно сижу в бунгало на Хуахине, и Джоди, который старательно пытается подвести меня к одному ему известному «моменту истины», – не плод галлюцинации…

Стоп.

Таблетки, которые мне дал псевдо-доктор.

И еще укол… Нет, я помню минимум о двух. Оба сделал человек, который сейчас сидит напротив меня. Ну, допустим, первый раз он в самом деле взял у меня кровь на анализ…

«Послушай, тот, второй укол… Возле Интернет-станции. Руку словно обожгло… Что это было?»

«Обычное снотворное – идея Тео… Для сцены с его смертью и бумажкой с цифрами… Мы получили результаты твоего анализа ближе к утру. Они все-таки нафаршировали тебя 32108, и мы опасались, что ты… Нужно было спешить – мы не знали, как работает Халиас, и вообще, была ли гарантия того, что именно его токсин реагирует с 32108?»

«Ну да… Гарантия как раз определяется легче легкого,» – угрюмо говорю я. – «Если я ласты не склеил, значит – работает…»

«Грубо, но точно. Тебе, похоже, не сиделось в ту ночь на одном месте – ты снова удрал. Финт с противопожарной системой… Уважаю. Вычитал где-то или экспромт? Вычислить тебя на посудине водоизмещением в десять тысяч тонн было легко… «Тихое Прости» уже было в районе шлюзов Гатун; перед тем, как уронить тебя за борт, тебе в жилет засунули радиомаяк… Потом было даже проще. Кюрасао, Интернет-кафе, бомж… Нам было легко подстраиваться под тебя. Появление эфемерного Крекера было полной неожиданностью… Естественно, мы просматривали всю вашу переписку. Сначала мы посчитали, что этим именем прикрываются Розен или Виалли, но ответы Крекера не вязались с их действиями… Он в самом деле помогал тебе…»

Он наклоняется вперед. Его глаза оказываются совсем рядом с моими; зрачки сумасшедше расширены.

«Крекер – это Каммингс… Чем больше мы сопоставляли данные, тем более рациональным казался этот вывод. Розен и «РингЭйд» дышали ему в затылок, когда он принял решение исчезнуть. Он понимал, что «РингЭйд» рано или поздно обнаружит твое трехнедельное отсутствие, свяжет его с пропажей самого Каммингса. Розен прекрасно знал, что участник группы тестирования по имени Крекер – фикция. Тем не менее, ты исправно отвечал на его письма, запрашивал у него данные, советовался с ним… По уровню осведомленности и содержанию ответов Крекера Розен понял: это – Каммингс… а раз ты так истово веришь в существование Крекера, значит, Каммингс в самом деле промыл тебе мозги, и теперь через тебя ведет наблюдение за действиями Розена и «РингЭйда». Они начали искать Каммингса в районе Вустера, куда ты звонил, пытаясь разыскать Крекера… Мы поняли, что ловушка, устроенная Каммингсом, сработала. Розен считал, что Каммингс укрылся где-то в «Биокоридоре» под Бостоном, где у него было много знакомых в среде ученых-биологов. Похоже, Каммингс выгадывал время… но для чего – мы не знали. Пока ты путался в потоке информации, выуженной в Интернете, присланной Крекером, вычитанной в дневнике Деламбера… Кстати, мы боялись, что чтение дневника Деламбера выведет тебя к идее взаимодействия Халиас и 32108. Когда ты был в форте Амстердам, шкипер с «Тихого прости», Питер, попытался припугнуть тебя и заодно удалить страницы, которые ты не успел еще прочесть. К сожалению, он не довел дело до конца, но Квагги нечаянно реабилитировала его – испугавшись, ты выронил уцелевшие листки в воду… Так вот, в это же время Виалли тщетно старался найти Каммингса под Бостоном. Мы уже знали – его там нет… и не могло быть.»

«Почему?»

«Пришел ответ на нашу ориентировку… Из Европы. Каммингса засекли в Гибралтаре, в момент проезда через зону. Он изменил внешность и пользовался подставным паспортом, но констебль на КПП, дай ему бог здоровья, все же опознал его по нашему описанию. Англичане повесили на него «хвост», но шел ливень, было темно… В общем, он оторвался. Однако к тому моменту мы уже знали: Розен и «РингЭйд» пошли на поводу у Каммингса и ищут его не там, где нужно. Мы ввели в игру своего лже-Каммингса, который стал вовсю засвечиваться в районе Вустера. К сожалению, мы перегнули палку. Виалли и Розен клюнули, причем настолько серьезно, что решили – ты им уже ни к чему…»

«…Поэтому они и вытащили меня на Пинель – чтобы убрать без помех…» – деревянно говорю я. – «Каким ветром тебя занесло на развалины?» – Только представить, что он и «Тихое Прости» не появились бы в тот вечер у острова…

Он улыбается. Скромняга. Образец дедуктивного мышления.

«Я в отрочестве неплохо играл в футбол… Защитником, за юношескую «Фултона». Самый главный закон для защитника знаешь? Если хочешь обворовать нападающего на финте, не смотри на мяч, не смотри на ноги… Даже на голову не смотри… Иначе все равно заморочит, обойдет.» – Он приседает на корточки рядом, и снова его глаза оказываются прямо напротив моих. – «А смотреть надо на корпус. Куда корпус – туда и мяч… Виалли был корпусом, стержнем «боевки» у «РингЭйда». Я в то время рядом с ним ел, спал, и даже… сам знаешь. Смотрел на корпус… Тогда он в Бостон не полетел, а полетел в Майами. И когда я в Майами увидел вместе с ним Эжени, я не рискнул бы поставить за твою жизнь и пятак…»

Джоди встает, делает несколько кошачьих шагов вокруг стола, потом, пружинисто присев, несколько раз уверенно и ладно рассекает воздух движениями ладоней. Впечатляет.

«Кульминацией попыток Виалли и Розена прояснить твою память, безусловно, был эпизод в подвале дома Каммингса. Мешки с полуразложившимися останками, раздирающая душу музыка, наконец, их голоса, зовущие тебя по имени – монтаж, конечно… Но согласись, качественный; меня самого до костей продрало, когда я увидел подвал… Однако и это было напрасным. Словом, ты подписал себе приговор. За день до их прилета на Сен-Маартен они вклинились в вашу переписку и послали письмо от имени Крекера-Каммингса, с помощью которого вытащили тебя на «стрелку» в кафе. Не вдаюсь в технические детали, заметь… Хорошая школа, вон как профессионально сделали выход на тебя в развалинах. Тео больше всего был рад не тому, что их постреляли, и даже не столько – извини – тому, что ты жив остался… а своему револьверу, с которым ты ушел из каюты на «Утренней Росе»… Скажу прямо: больше всего я струхнул, когда вы с ней в обнимку выпали в море. Знаю, знаю: ты – записной ныряльщик, вторая стихия, и прочее… Но я предполагал худшее, потому что Виалли успел выстрелить в тебя…»

Джоди умолкает на минуту, словно сосредотачиваясь.

«В общем, так вот все оно и было…» – врастяжку выговаривает он. Вроде бы все сказано, но я чувствую – разговор далеко не окончен. Тем не менее, он молчит, пряча глаза.

Я решаюсь. Когда-то мне надо будет это сказать…

Момент истины.

«Ты начал с того, что ситуация в деле 32108 изменилась. Допустим – только допустим – что я действительно знаю кое-что о документах Каммингса… Повторяю – только допустим!» – подчеркиваю я, поскольку идиотская радость так и прет из него. – «Если ликвидация ячейки Виалли не остановила «РингЭйд»… и они продолжали охотиться за Каммингсом, то теперь, когда он погиб…»

Я оттягивал этот вывод до последнего.

«…я остался для «РингЭйда» единственным связующим звеном к данным Каммингса, так?»

Он утвердительно кивает головой. Эмоции – побоку, он напоминает сторожевого пса перед атакой.

«Значит, они снова могут прийти за мной…»

«Нет, Джек, не могут…»

По его голосу я догадываюсь, что ничего хорошего это «не могут» мне не принесет. Точно.

«Не могут, потому что… В общем, они уже здесь.»

* * *

Вот оно, то, ради чего он прилетел. Началось.

«Как… Кто… Ведь вы же воткнули меня в эту программу, упрятали за океан – как они на меня вышли?» – Мои горячечные вопросы имеют риторический характер, поскольку даже если он и ответит на них, то, во-первых, легче мне не станет, а во-вторых, нет у меня никакой гарантии, что он не солжет. В конечном итоге, как ни паскудно это звучит, они – Интерпол и «РингЭйд» – охотятся за одним и тем же. Только люди «РингЭйда», по крайней мере, не оставляют мне иллюзий. Как только они получат это самое «одно и то же», они не моргнув глазом выпустят мне кишки.

«Мы установили, что новая боевка «РингЭйда» уже на острове. По большому счету, их нейтрализация не представляет для нас сложную проблему, особенно в условиях ограниченного маневрирования, однако…»

Он глядит мне в глаза, не мигая.

«Ультиматум – нехорошее слово, но оно полностью отражает суть того, что мне велено тебе передать…»

«Понятно. Если я не… То…» – мой голос звучит глухо. Я устал до такой степени, что мне уже все равно. Рано или поздно это должно было произойти.

«Твоя сообразительность мне всегда импонировала больше, чем кулаки. Как ни крути, Джек, но конец наступает в любой истории… Наши боссы в Лионе решили, что расходовать на тебя бюджетные деньги больше нет нужды…»

Его уверенность вернулась. Чувствует, что контролирует ситуацию? Не рано ли радоваться?

В одном он, похоже, прав. Ситуация дерьмовая донельзя. Меня прорывает:

«Значит, вы уже наигрались? Надо понимать, что если я сейчас не скажу тебе того, что ожидается с душевным трепетом и тобой, и твоими начальниками, и Розеном, и «РингЭйдом»… кем там еще? – то я остаюсь в одиночестве? А какие у меня шансы на то, что получив желаемое, ты не снимешься тут же с якоря, прихватив охраняющих меня дуболомов… и по темноте за мной не придет новый Виалли?»

Он щурится на закатное солнце.

«Красота… Ну, в целом где-то так. Выбор у тебя ограничен. Пойми, ты в скверном положении… Рискну, однако, тебе напомнить, что ты влип в него сам. Если бы ты тогда не подцепил эту девчонку…»

Он видит мою реакцию на эти слова, но уже не пытается сбавить обороты.

«Да черт с ней, в самом деле! Будь ты мужиком! Да, ты обделался по уши, но жить-то надо… Посмотри, во что ты превратился из-за этой истории – зачем это тебе? Зачем тебе эти дурацкие шпионские игры, прятки за океаном, промытые мозги?! Не отпирайся и не изображай из себя девственницу, ты знаешь, о чем я говорю! Где ты пропадал три недели весной? Чем с тобой занимался твой дружок Каммингс? Что ты помнишь из происшедшего?»

Его голос стал жестким, вопросы – короткими и прямыми.

Ломка.

Он кричит, наседая на меня, дышит в лицо дурным запахом незалеченных зубов. Интересно, сколько ему отломится, если он меня расколет?

Внезапно он успокаивается. Пора сменить кнут на пряник.

«Ты считаешь, что я накручиваю тебя, уверен, что не было никакого промывания? Ладно, вот тебе простой тест. Ты наверняка хорошо помнишь Залив Пятницы, помнишь работу, помнишь поездки в Африку, Южную Америку, так? Теперь постарайся вспомнить что-то более отдаленное – ну, например, школу… Кто вел у тебя математику? Умеешь ли ты играть в футбол? Где ты жил, когда тебе было шесть лет? Восемь лет? Пятнадцать лет? Как звали твою первую любовь? Как звали твоего отца?..»

Волна ужаса накрывает меня.

Господи… ведь он прав…

Я не помню ничего из своего отдаленного прошлого…

Зачем мне все это? Какая сила тащит меня сквозь дикую цепь малопонятных событий? Какое я имею к ним отношение?

Выдохся. Сдаюсь. Каюк. Fina. The end. Kaput.

Я абстрагируюсь от его назойливой болтовни – «…поставь себя на мое место… только намекни… отсечем в момент… переправим… по твоему выбору…»

Что бы он там ни говорил про Крекера… Каммингса… Неважно… Но тот, кто писал мне от его имени, дал мне шанс.

«Когда настанет судный час,

Ты память напряги

И слово-ключ в последний раз

Наружу извлеки»

Глупые стишки, топорная рифма. Но это и делало их запоминающимися.

Число букв в слове – это цифра; совокупность цифр читалась как 586-326-719-19367.

Это был номер телефона.

Я не был уверен в «слово-ключ» – считать его раздельно или за одно слово… И как быть с дефисом? Черт с ним… Посчитал как одно; только в этом случае получалось четное количество цифр в номере. Четырнадцать цифр в номере означали, что это был телефон ГМСС, Глобальной Мобильной Сателлитной Системы.

«Джоди, заткнись. Мне нужно позвонить. Срочно.»

Его глаза лихорадочно блестят. Его звездный час близок – ломка удалась…

Они наверняка прослушивают линию. Интерпол или «РингЭйд». А может, все вместе. Плевать. Я набираю номер. Странно, но волнения нет.

«Джек Брейгель здесь. Мне дали этот номер…»

Мужской голос перебивает:

«Какой Брейгель? Ты часом не от Тома? Нет? Тогда немедленно отключайся, козел! Я за каждую входящую минуту плачу десятку, понял? Мне на твое «извини» наложить с большим пробором…»

Короткие гудки.

Все кончено.

* * *

…Небольшой белый джип-«Судзуки» с откинутым верхом запаркован во дворе домика-фаре на углу короткой улицы, которая упирается в рощу хлопковых деревьев. Водитель дремлет, свесив ноги наружу. Бритый крепыш в белом костюме быстро переходит дорогу, останавливается на мгновение и внимательно оглядывает всю улицу – никого, кроме квохчущей курицы с выводком до изумления длинноногих цыплят. Он плюхается на сиденье, раздраженно вытирая шею и бритую голову платком:

«Идиотская погода! Как только стихает ветер, ты моментально превращаешься в ходячий бургер…»

«Ну?» – Водитель приоткрывает глаз.

«Все мимо. Дешевка… Куда хоть он звонил, отследили?»

Водитель отрицательно качает головой.

«Где-то в Европе, но точнее не смогли – не успели. И потом, все равно ведь сателлитка, толку с этого… Какого тогда ты там так долго торчал?»

«Да пошел ты, Тео… Ни хрена он не помнит, или по-прежнему прикидывается. Если так – пусть с ним эти чокнутые разбираются, наше дело сторона. Заводи, хочется в отель, под кондиционер… Как он может здесь жить?»

Водитель приподнимается, встряхивается, что сразу делает его похожим на ворона, и язвительно спрашивает: «Долго ли осталось?..»

Джип рвет с места, окутывая пылью странный палисад во дворе – несколько дюжин роз в горшках, стоящих на на обитых жестью деревянных чурбаках. Скользкие полоски жести не позволяют земляным крабам забираться в горшки; они не удерживаются на гладкой поверхности металла и не могут добраться до излюбленного лакомства – свежих бутонов роз.

Тео рулит одной рукой, вторая требовательно щелкает пальцами у носа Джоди: «Давай, кашляй… Не фиг было спорить – я еще на корабле понял, что он пустой… На кой тебе надо было запудривать ему мозги вымышленным Крекером? Был Крекер, не было Крекера – что это для него меняет? Психолог хренов…»

Тот достает кошелек и отсчитывает банкноты: «От такого слышу… Четыре сотни. Подавись…»

Джоди зло сплевывает. Еще отчет надо будет сочинять… Совсем тоскливо.

То, что дальше произойдет с Брейгелем, не вызывает у него никаких эмоций. Отфильтрованный материал. Наплевать.

Он снимает пиджак, стаскивает пропотевшую рубашку. Ветер приятно щекочет разгоряченное тело. В душ, потом поесть, потом… Хорошо бы зацепить бабу какую-нибудь здешнюю, не туристку – говорят, местные умеют многое… Сколько там до вылета?

Звонок мобильника заставляет его вздрогнуть от неожиданности. Тео с любопытством косится на напарника. Несколько односложных ответов. Захлопывается крышка телефона. Джоди победно оскаливается:

«Гони бабки назад! Он все же сломался… Летим в Гибралтар!»

Эпилог

«Питер, сейчас же в машину! Мы опаздываем!»

Голос матери требователен; мальчик с сожалением оставляет свою затею – выковырять из-за маленькой мраморной стеллы нечто гладкое и квадратное… Он только что нащупал это рукой; заглянуть за стеллу ему не удавалось, потому что та была установлена слишком близко к массивной ограде из ракушечника. Шевеля губами и сморщив лоб от напряжения, он прочитал надпись на стелле:

«Вечная память

Трубач Дж. Лонгман

(N 4 Взвод Р. К. А.)

Который нечаянно упал в море

С этого обрыва 4-го декабря

1903 г.

В возрасте 17-ти лет»

Мальчишка горько вздохнул и посмотрел через пролив – туда, где, по его понятиям, была Африка. Отец говорил ему, что в хорошую погоду с этой точки виден берег Черного континента; но сегодня штормило, и тучи слили пролив в одно сплошное серое пятно с небом… Он глянул вниз, на желтые камни, о которые разбился трубач Лонгман. Ему стало стыдно за себя, и он аккуратно поправил это, так, что острые края уже не ощущались пальцами, если обшаривать доску сзади. Он удовлетворенно отряхнул ладони и побежал к машине.

Некоторое время спустя с нависающего над смотровой площадкой обрыва спускается мужчина в легком светлом костюме. Он отряхивает брюки, с сожалением рассматривая зеленое пятно на правой брючине, оставленное хвощом, густо укрывающим склон. Подойдя к парапету, он пытается рассмотреть Африку в сильный бинокль – также тщетно, как и мальчик. Он переводит бинокль на пролив, по которому в этот момент проходит небольшой сухогруз с немудреным карго на верхней палубе – пара поношенных экскаваторов, катушки с кабелем, прочая рухлядь. Мужчина опускает бинокль и с нетерпением глядит на пару туристов средних лет, запарковавшуюся в десятке метров от него. Туристы не торопятся и тщательно фотографируют панораму «Самой Южной Точки Европы» – красно-белый полосатый маяк над проливом, мемориальную стеллу Дж. Томпсона, мечеть на краю большой смотровой площадки… Мужчина явно нервничает, но любезно соглашается сфотографировать их на фоне маяка. Начинается дождь. Туристы со смехом загружаются в пижонский «Мерседес» и уезжают.

Выждав нескончаемо долгую минуту, мужчина быстро подходит к мраморной стелле, шарит за ней рукой и наконец облегченно хмыкает. Пара уверенных движений – и в руке у него оказывается крошечный кейс из нержавеющей стали.

Он прячет кейс в карман и не спеша идет в сторону мечети. Его догоняют двое мусульманок, до глаз закутанных в темные шали. Он вежливо уступает им дорогу, однако стараясь не поворачиваться к ним спиной. Мужчина уже почти подходит к остановке рейсового автобуса N3 у большого памятника-компаса, когда к нему подлетает «Ауди»-четверка. Мгновение – и ни мужчины, ни «Ауди» как и не было…

«Где тебя носит? Любопытный сопляк чуть было не спер штуковину…» – Джоди облегченно отдувается, потом достает кейс, щелкает крышкой и крутит на пальце серебристый мини-диск. – «Надо же, сколько всего было из-за этой ерунды…»

«А выброси его – на кой он нужен…» – с едким смешком говорит Тео, ювилирно работая рулем на узком серпантине, опоясывающем Скалу.

«Ладно, ты, умник… Поторопись, а то застрянем в очереди,» – бурчит Джоди. Каждый вечер с четырех часов тысячи арабов запруживали таможню Гибралтара, возвращаясь с работы домой, на испанскую территорию. Странная причуда времени… Эммигранты-мусульмане, живущие в Андалусии, зарабатывали себе на жизнь, горбатясь на англичан в Гибралтаре. Джоди цокает языком. С его точки зрения, мир дичает. И этот диск у него в руке – прямое тому доказательство. Кто слыхал о стволовых клетках еще сотню лет назад? Тот же Пинель, например, – ему и дела до них не было. Отец умалишенных, изобретатель смирительной рубашки… Хотя нет, это вроде бы его учитель, Пуссен. Чертова память, если уже что-то засело в голове, паяльником не выжечь…

Их «Ауди» нагло вклинивается перед автобусом с туристами в очередь к таможне. Возмущенный водитель автобуса размахивает руками, имитируя форму определенной части мужского тела. Тео весело оскаливается ему в ответ. В очереди уже стояло около сотни машин, формировавших три линии. Авто двигались медленно; трое «бобби» в желтых дождевиках и традиционных касках распределяли поток. Тео приоткрыл окно и закурил.

«Тебе обязательно курить именно сейчас?» – Джоди недоволен. Надо было бы лететь прямо из Гибралтара на Лондон, а не тащиться в Кадиз машиной…

С правой стороны к ним подлетает «Мерседес» со все той же парой туристов. Мужик за рулем умоляюще складывает руки, потом стучит ногтем по часам. Дама рядом с ним гримасничает, пытаясь изобразить нечто вроде «заранее благодарна»… Тео лениво-приглашающе машет рукой, и «Мерседес» ловко втискивается между ними и «Фордом-Пинто».

Сметливые арабы то и дело проскакивают к таможне между машинами на небольших мопедах; полицейские их не останавливают. Главная цель таможенного контроля на границе с Гибралтаром – предотвратить контрабанду сигарет в Испанию, а сколько блоков можно увезти на мопеде?

Джоди открывает окно со своей стороны:

«Ты специально дымишь самыми дешевыми? Торопись, выкуривай всю пачку, а то еще таможня прицепится…»

Тео чертыхается. Их линия замерла – старый «Пежо», покашляв, окончательно заглох. Турист из «Мерседеса» впереди открывает дверь и выходит наружу размяться. То же делает и его подружка. Приветливо улыбаясь, они оба подходят к «Ауди». Мужик заводит обычный водительский треп с Тео, а дамочка строит куры Джоди.

Что-то не так… У нее подозрительно жесткий, обыскивающий взгляд для простушки-туристки откуда-то из Восточной Европы, судя по сильному акценту. Их взгляды пересекаются на кейсе с мини-диском, который Джоди продолжает держать в руках. Он еще успевает заметить искорку торжества в ее глазах – до того, как она аккуратно стреляет ему в висок из «Глока» с глушителем. Слабеющие пальцы выпускают кейс, который благополучно перекочевывает в ее сумочку. Тео обмякает на водительском сиденье – мужик, склонившийся к его окну, выстрелил ему в сердце. И без того негромкие хлопки глушителей перекрываются крикливой песней из радиопримника, примотанного на руле мопеда, который останавливается у «Ауди», чтобы подобрать дамочку-туристку. Другой араб на мотороллере подхватывает мужика. Меньше чем через минуту оба проскальзывают через таможню и скрываются в переулке.

Шофер автобуса долго и с остервенением сигналит уснувшему водителю «Ауди»…

…Плоский кейс из нержавеющей стали сменит еще несколько пар рук и через неделю благополучно осядет на одиннадцатом подуровне бункера АНЗ в Оклахоме. Пожилой лысоватый клерк любовно протрет диск салфеткой, смоченной антистатиком, аккуратно уложит обратно в кейс и спрячет его в один из трехсот тысяч сейфов, расположенных в подземном хранилище. Как и на всех остальных, на его дверце будет красоваться надпись: «Аккуратное оприходование материальных ценностей – залог их успешного хранения!»

Машина АНЗ не знает сбоев.

* * *

…Звонок. Трубка плотно прижата к уху. Тот самый далекий голос, который так забористо чертыхался несколько минут тому назад по сателлитной связи, спрашивает на французском:

«Мистер Брейгель?»

«Слушаю.»

«Госпиталь Бисетр, Франция. Вам велено передать следующее: Мои мысли – холостые выстрелы из ржавого ружья…»

Вот теперь действительно все.

Джека Брейгеля больше не существует.

Но есть Айзейя Каммингс.

Перед глазами на столе – визитка с эмблемой Интерпола: голубая меркаторская карта мира, весы и меч. Пальцы неторопливо набирают номер.

«Тебе везет, Джоди. Записывай…»

…Труссард и его ассистенты в Бисетре сделали все, как и обещали. Золотые руки, светлые головы. Когда все утрясется, можно будет написать колоссальную статью в «Природу» – что-то вроде «О единстве и борьбе личностей центральной и периферической нервных систем в процессе приживления донорского мозга». Жаль, что Труссард отказался продолжать работать вместе после моей операции; мне вообще кажется, что он – ягода того же поля, что и Стивен. Деньги для них важнее, чем наука… Может, я чего-то не усвоил в жизни?

Как это никому из Интерпола не пришло в голову – расспросить старика Тийса о том, кто еще, кроме Каммингса… меня… (нет, к этому определенно тяжело привыкать…) – смотрел дневник Деламбера? Как только Тийс сказал мне, что пару лет назад им интересовались двое ученых из Парижа, мне стало понятно, что кто-то во Франции помнит о полубезумной затее Пинеля. И может быть, тоже хочет реализовать ее – в современных условиях, с современной аппаратурой… Пересадка органов – высший пилотаж для хирурга. Успешная пересадка мозга – это Нобелевская премия, без вопросов.

Я вышел на Труссарда почти сразу после нашего раскола с Розеном. В то время как я по-прежнему считал, что 32108 – колоссальный трамплин в регенерации мозга, всей центральной нервной системы, он стал одержим идеей прибыльного тиражирования стволовых клеток, и его лаборатория стала все более напоминать мясницкую…

Я не думал, что все обернется так плохо. По крайней мере, в наших взаимоотношениях со Стивеном. Он всегда был завистлив и скрытен. Он шел к цели напролом, перешагивая через моральные трупы коллег, сотрудников, соперников. Но я никогда не ожидал, что он докатится до этого в прямом смысле… После того, как мы окончательно разошлись, он объявил цену за мою голову. Сначала я скрывался в Штатах. Его гиены шли по моим следам, все ближе и ближе. Я был на грани психоза, когда наконец сообразил, что мой единственный выход – это Труссард.

Чтобы исчезнуть, люди часто меняют наружность; я же решил наполнить внешность новым содержанием. Французы работали споро, Труссард был очень азартен. Они уже опробовали технику пересадки на кадаврах, пользуясь 32108. Труссард как-то сказал, что догадался, откуда взялось слово Fuongo – у Пинеля работало несколько рабов с Мартиники, которые по-прежнему разговаривали на суахили. Fukuku Bongo означало: «оживший мозг»…

Дневник Деламбера подсказал выход на Халиас и его возможную роль в синергизме с пало-пало, а значит, и с 32108. Он описывал восставшего из моря монстра Ово, терроризировавшего колонию прокаженных… Вычислить Халиас было сравнительно легко – не так уж много эндемичных растений и животных обитает в этой части Карибского моря. Я успел закончить первую серию опытов по совместному применению 32108 и токсина Халиас на аксиальных нейронах мозга – все работало прекрасно, Халиас был своего рода глазами для 32108, помогая подбирать правильные аминокислоты для ремонта клеток-нейронов… Но пришлось бросить все.

Розен начал охоту за мной.

Я передал свою разработку Труссарду. Рисковал? Да, но выбора не было. Труссард был поражен – то, чего я достиг на Сен-Маартене, превзошло все его ожидания… Для меня началась выматывающая нервы игра в прятки с Розеном. Я не смог полностью уничтожить данные по моим последним опытам; он узнал о моих экспериментах с Халиас, но самоуверенно считал, что я использовал морской токсин для ускорения деградации обычных клеток, чтобы получать обогащенный «коктейль» из остающихся стволовых. Он всегда был ревнив, полагая, что я постоянно перебегаю ему дорогу к успеху, к славе… У него не было ни времени, ни желания повторять мои эксперименты. Вместо этого он занялся фанатичными поисками моих записей. Я подбросил ему идею о том, что диск с этими записями существует, но он спрятан где-то в надежном месте. На самом деле, это была копия более ранних данных по тестированию, проведенному «Каликсой» – включая результаты последних анализов в группе, в которых четко видна разница между содержанием 32108 в крови тех, кто вскоре умер, и тех, кто остался жив… Эти данные существовали в единственном экземпляре и были моей козырной картой в неравной игре с АНЗ.

Этот диск я только что сдал Джоди.

Мои данные по Халиас и его влиянию на 32108 я передал Труссарду, как только мы договорились о трансплантации.

…Я уже чувствовал колотье пеньки на шее, когда получил сообщение от Труссарда, что серия пробных трансплантаций на кадаврах прошла успешно. Откладывать операцию больше не имело смысла. Труссард писал, что донор должен иметь ту же группу крови, что и я. В нашем случае это было даже более обязательным условием, чем при пересадке других органов. И у меня такой донор был – долго ломать голову не пришлось.

Мне предстояло стать Джеком Брейгелем.

Угрызения совести? Нет, в тот момент я их не испытывал.

Диковато звучит – донор. По всем канонам медицины, донором для него был я, это я отдавал ему свой мозг… Может быть, именно поэтому моральная сторона дела вначале интересовала меня менее всего.

Гораздо более серьезным было соединение двух личностей в одном теле. По наблюдениям Труссарда – и это было совершенно феноменально – перифирийная нервная система, которая отвечает за координацию движений, управление конечностями, то-есть является вторичной, по определению подчиняющейся центральной нервной системе, не слушалась нового мозга беспрекословно, не стремилась сразу и полностью адаптировать новую личностную модель. У нее присутствовала собственная память, более грубая, рудиментарная… Это скорее всего напоминало симбиоз, при котором вновь пересаженный мозг как бы впитывал часть информации о новом теле – рефлексы и привычки, например, – тогда как тело-донор начинало постепенно привыкать к потребностям и капризам нового хозяина.

Это было удивительно… И вместе с тем опасно. Я был согласен с Труссардом, что оставалась возможность бумеранга, когда строптивое тело овер-персонифицирует, подавит новый мозг… Мы решили не рисковать. До полного привыкания транспланта к существующей периферийной нервной системе я должен был дремать внутри оболочки Брейгеля.

Джек был срочно вызван в клинику Синай в Сиэттле – он не заподозрил ничего дурного, поскольку в вызове говорилось о необходимости дополнительного обследования в связи с его участием в программе «Каликсы». Каюсь, в тот момент я впервые почувствовал, что мне тяжело на душе… Но другого шанса у меня не было. Брейгель был усыплен и тайно перевезен в Париж, в клинику Биссетр. Я приехал туда несколькими днями позже, из Бельгии. Перебравшись в Европу, подальше от Розена и «РингЭйда», я жил в доме Иззи Рийс, неподалеку от Университета Лёвена; она была со мной до самого дня операции. Здесь я чувствовал себя в безопасности, это было бы последним местом, где Розен пытался бы меня разыскать… В студенческие годы наша с ней показная неприязнь, о которой в Кингс Колледж ходили легенды и о которой безусловно знал Розен, скрывала глубокую страсть – Иззи происходила из знатного рода, и открытая связь со мной повредила бы ее будущей карьере дипломата… Карьера не состоялась, но привязанность осталась, и она здорово помогла мне. Из ее дома я впервые после роспуска группы связался с Крекером – именно там мне пришла в голову идея сделать его полуживым, полупридуманным идолом для Джека, с тем, чтобы в дальнейшем пользоваться им как прикрытием. Труссарду эта мысль понравилась. Мы сотворили Брейгелю кумира, хотя настоящий Крекер был полным ничтожеством…

Все шло по плану до тех пор, пока гиены Розена не напали на след Брейгеля. Мы решили не откладывать операцию. Труссард сказал, что физически Джек будет здоров через десять-двенадцать дней после трансплантации. Но его… наше… тело было в превосходной форме, и через семь дней оно было готово для следующего этапа, может быть, даже более сложного, чем сама пересадка. Труссард осуществил изумительную по результатам психотерапию: слабый, расшатанный, находящийся в вегетативном состоянии мозг Каммингса в теле Брейгеля должен был раствориться в нем, принять его, Брейгеля, доминанту как должное… В состоянии глубокого гипноза меня напичкивали фактами из жизни Джека Брейгеля, мне прививали его тип мышления – Труссард и его коллеги-психотерапевты выстроили эту модель, основываясь на данных Брейгеля. Вся эта информация была по возможности тщательно собрана в свое время, когда «Каликса» утвердила его кандидатуру на тестирование 32108 в опытах с нейротоксином ботулизма.

Я был ходячей бомбой. Во мне тикал механизм, который в определенное время, по особому сигналу, должен был перевести рубильник раздвоенного сознания из положения «Брейгель» в положение «Каммингс». В Бисетре такие вещи проделывали с пациентами, страдающими врожденным раздвоением личности. Иногда – с приобретенным. Но никогда до сих пор – с пересаженным.

Все прошло как по нотам.

Спустя примерно три недели после вызова на обследование Джек Брейгель пил пиво в баре «Ночная Смена» на окраине Сиэттла. Эффектная блондинка в черном облегающем свитере, которая проходила мимо стойки, оступилась и нечаянно присела ему на колени.

Так началось «случайное» знакомство с Эжени…

Инсценированная автокатастрофа, в которой якобы погиб «доктор Каммингс», позволила Труссарду избавиться от моего тела. Тесты ДНК, естественно, подтвердили аутентичность останков. Дальше случилось то, чего мы с Труссардом и ожидали – официальные сообщения о гибели доктора Каммингса заставили «РингЭйд» вновь нацелиться на Джека Брейгеля. Интерпол не подвел – Джоди объявился здесь через два дня после того, как Труссард оттаял мое грешное тело, лежавшее до поры до времени в холодильнике и затем сжег вместе с машиной на выезде из тоннеля…

Шрамы на голове быстро покрылись волосами, но все же какое-то время поначалу я еще побаивался, что меня раскроют, в особенности в моменты, когда мне приходилось обнажать шею и спину. Однако разрезы были небольшими. Когда я шел в океан, то одевал футболку, а Эжени объяснил, что получил шрамы в Белизе – напоролся на кораллы… Смазливая змея поверила.

Что такого особенного я в ней увидел?

Стоп… Я… Я ни разу не видел ее… Он?!

Когда я нырял…

Это Брейгель любил и умел нырять. Я же терпеть не мог воды – с детства. До того момента, когда я был переключен командой из Франции, я иногда ощущал себя Каммингсом – неясно, лишь на короткие мгновения, в полубреду, полусне… При этом страх перед водой был непреодолим. Кошмары, во время которых я тонул, были редкими, но причиняли немалые беспокойства. Однако я-Каммингс послушно отходил в тень доминирующей периферийной системы меня-Брейгеля, и мне даже хотелось освежиться в прохладной глубине лагуны…

Когда я нырял…

«Что скажешь, Айзейя? Или Зик? Как мне лучше тебя называть – до того, как меня окончательно не станет? Все-таки Зик? Ведь осталось недолго, правда? Еще какие-нибудь пара-тройка часов, так?»

«Н-н-ет… Какого дьявола?! Этого не может, не должно быть! ТЕБЯ УЖЕ НЕТ, СЛЫШИШЬ! ЗАТКНИСЬ, УЙДИ, СПРЯЧЬСЯ, РАСТВОРИСЬ…»

«Да ладно тебе, Зик… Расслабься… Смотри на вещи легче. Бери пример с меня. Сначала ты со своим дружком Розеном затеял всю эту ахинею с 32108, втравил в нее меня – ха, «втравил»… По-настоящему… Потом решил, что тебе можно без помех завладеть моим телом. Ну конечно, кто я по сравнению с тобой? Так, середняк с IQ в разбросе кровяного давления – от 80 до 120… Ты же у нас талант, гений, как и твой ублюдок Розен. Чего же ты с ним так долго нянчился, все никак не мог поверить, что он – подонок? И из-за собственного неверия в его шкурность ты теперь прячешься в моем теле, как краб-отшельник?»

«Что ты несешь? Ты не можешь мыслить! Тебя нет!»

«МЕНЯ нет?! Ну, знаешь… Сейчас я тебе покажу, кого из нас нет…»

…Соседские куры, просунув головы сквозь дыры в плетеной изгороди, с недоумением наблюдают за балаганного типа зрелищем. Нелепо вышагивающий, дергающийся, спотыкающийся силуэт человека направляется к полосе прибоя, медно блестящей в последних лучах закатного солнца. У него в руках – пара ласт, трубка, маска; он упрямо стремится в океан, несмотря на крайнюю степень опьянения. Если бы этому зрелищу нашлись другие свидетели, потолковее кур, они удивились бы резко меняющемуся выражению его лица, словно кто-то быстро снимал и надевал на него разные обличья: крайний ужас сменялся хищно-диким весельем, и наоборот; при этом сатанинский хохот вытеснялся мольбами о помощи…

Кое-как нацепив ласты, странный ныряльщик бросился в воду и поплыл, сдирая кожу на боках рашпилями обнаженных отливом кораллов. Некоторое время его нечленораздельные выкрики все еще отражались зеркалом лагуны. Потом они смешались с постоянным и грозным рокотом наружного рифа-волнолома.

Жара спала. Стало совсем темно.

Оживленно обсуждая увиденное, куры отправляются на покой.

Где-то неподалеку ухнул большой барабан, затренькала гитара-укелеле, и звонкий женский голос запел песню о неразделенной любви ловца жемчуга и прекрасной китаянки-кули, руку которой злой отец прочил богатому хлопковому плантатору.

…Сорок часов спустя на коралловой банке Хаумано, в десятке миль к северо-западу от острова Моореа, рыбаки креветочной шхуны «Лабатидора» подобрали в океане человека, которого поначалу посчитали утопленником. Однако, когда его подняли на борт, оказалось, что он еще жив. Огорчительным было то, что долгое пребывание в воде, по-видимому, повлияло на его душевное здоровье: он был совершенно невменяем. Почему он оказался в такой дали от берега, как его зовут и где он живет – ответа на эти вопросы от него не добились. Рыбаки решили, что он был смыт волной с одной из американских или европейских яхт, проходящих через банку курсом на Папеэте.

Старейшины небольшого островка-моту Урурури, где квартировалась шхуна, пришли к выводу, что бог Мапути лишил беднягу разума за то, что он дерзнул заплыть в дальние воды. По доброй полинезийской традиции, его поселили на отшибе деревни, в маленькой лачуге. Все женщины деревни по очереди готовили ему еду, мужчины время от времени снабжали его банкой-другой пива, а детвора незлобиво поддразнивала его самоскладными песенками. Впрочем, он не обижался. Большей частью дней он сидел на пороге своего дома и неотрывно глядел в океан – туда, как считали все, где находился его прежний дом.

Во время редких наездов полицейского начальства дурачка прятали в шипъярде миниатюрного порта Урурури. Да оно, начальство, и понятия не имело, что на острове, где самым злостным преступлением является внесезонная ловля тунца, скрывают американца, который давно считался пропавшим без вести.

Все медвежьи углы мира обожают своих деревенских идиотов.

* * *

Стивен Розен будет найден мертвым в своем доме в Австрии, недолго спустя после того, как станет известно о пропаже Джека Брейгеля. Официальной причиной его смерти будет объявлена острая сердечная недостаточность. Доктора Розена упокоят в фамильном склепе, в запаянном свинцовом гробу. Соседи еще долго будут нашептывать, округляя глаза, что он погиб от какого-то неведомого вируса, за несколько часов превратившего его тело в студенистую массу.

Доктор Анри Труссард будет дважды выдвинут на соискание Нобелевской Премии – в 2007 и 2009 году, за разработки в области регенерации нервных клеток, которые позволят решить кардинальные проблемы лечения болезней Паркинсона и Альцхаймера. Однако премии он так и не получит – по слухам, к которым Комитет по присуждению Нобелевских Премий всегда был неравнодушен, он якшался с правофлангистской ветвью движения фаэтонитов, известной своими вздорными анти-научными концепциями.

В марте 2010 года женщина-филиппинка по имени Эрминия Флорес родит первого стволового ребенка на судне «Матадор-Иви», пловучем госпитале «РингЭйда».

Ребенка назовут Ово.

В последующие за этим два года организация «РингЭйд» создаст сеть так называемых «Центров Размножения», в которых родятся еще 116 детей, произведенных на свет с помощью стволовых клеток. Публикация скандальной статьи в «Сайенс Экзаминер», в которой будут разоблачены несколько видных ученых и конгрессменов США, активно финансировавших запрещенные в стране исследования по стволовым клеткам, вызовет отставку президента в Штатах и смену правительств в трех банановых республиках, на территориях которых «РингЭйд» имел Центры Размножения. Морально-этические раздоры вокруг «РингЭйда» и его методов приведут ко все более ожесточенным столкновениям между сторонниками и противниками движения.

Третья мировая война, которая начнется в 2020 году, почти полностью уничтожит человечество. Отдаленные Центры Размножения на Ямале и Аляске останутся чуть ли не единственными источниками деторождения. В 2174 году решением Конгресса Народов Заполярья стволовые дети официально обретут равенство в правах с обычными детьми.

Микки Реппанен, последний человек на Земле, зачатый «нормальным» способом, умрет в 2287 году.

Content

Беляков Сергей
Остров Пинель

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая