Крупняков Аркадий Степанович

Вольные города

ОТ АВТОРА

О миролюбии советского народа знают все честные люди земли. Шестьдесят лет назад Великая Октябрьская социалистическая революция подписала свой первый закон — Декрет о мире.

История знает множество примеров, когда русские рати приносили мир не только своему народу, но и странам Европы. Даже в самые тяжелые времена воины Росси» брали в руки меч только тогда, когда враг отвергал все мирные предложения.

В этой книге читатель узнает еще об одном периоде из истории государства Российского, когда русские люди освободились от страшного ига Золотой Орды. Единение всей страны, усиление ее мощи, мирные договоры с соседями, дальновидная дипломатия помогли Московии изолировать орды кочевников, выстоять в борьбе с завоевателями.

Я в меру своих сил хотел показать читателю, что все, основанное на жестокости, человеконенавистничестве в войне,— обречено на гибель.

©Марийское книжное издательство, 1977

Оформление художника Б. А. А Р Ж Е К А Е В А

Глава первая

В КАФЕ

Будьте здоровы и пребывайте с богом, гости Кафы.

Надпись на главных воротах крепости

...пограбили, да сколько гостей моих перебили в Кафе и животов на многое тысяч рублей взяли...

«І*«4

Из наказа Ивана III послу, едущему в Кафу

ПОСОЛЬСТВО ТОРГОВОЕ

икита Чурилов решил выехать в Кафу. Раз-

—             ве мог отец усидеть дома, надеясь на- фря- гов? Купец понимал, что сам он у татар ничего узнать не сможет, а вот боярин из Москвы— другое дело. И он поехал к Беклемишеву. Но боярина в Кафе не застал — тот, неведомо для чего, снова укатил в Мангуп.

—             Ой, больно некстати,— сказал Никита Семену — сыну.— Я тут изведусь, его ждавши.

—             А ты не жди,— посоветовал Семен.— Раз Гуаски обещались у татар искать — пусть ищут. А ты съезди-ка в ватагу. Не туда ли она сбежала? Не к атаману ли своему?

—             Полно тебе пустое городить. Ежели бы к нему — зачем одежонку на берегу бросать.

—             А посуди-ка, батя, сам: не найди ты ее платье у мрря, мыслишка эта в первую очередь у тебя в голове появилась бы. Верно ведь?

—             Это, пожалуй, так.

—             И ты немедля бы погоню за беглянкой послал?

—             Вестимо, послал бы.

—                                                Вот этого-то она и боялась. Хитрости нашей Ольгуньке не занимать стать. Ты меня понял?

—      И то верно,— решительно сказал Никита и, быстро собравшись, вышел во двор. Там растолкал заспанного конюха и приказал седлать пару лошадей.

—      И сам соберись. Поедешь со мной.

—      Далеко ли?

—      В лес, за грибами.

Спустя полчаса подъехали они к Охотничьим воротам города и, Оросив стражнику горсть медных монет, выехали на дорогу.

Тихо в ряд шагают кони. Никита опустил голову, молчит. Мысли все о дочери, невеселые. Правильно ли сделал он, решив отдать ее за фряга? Может, тот разбойник — ее судьба? Может, поздно едет он в его шайку. Надо бы раньше пойти к нему, позвать в свой дом, сделать зятем. Парень, наверно, с головой — неспроста ватагу водит. Может, был бы помощником лучше не надо. И нянчил бы Никита внучонка. «Дай бог только найти дочь,— думал Никита,—гневаться на атамана не буду — позову к себе. А то восстал я против судьбы, что бог дочери уготовил, оттого и несчастья пошли. Всевышнему противиться не буду». На том и порешил Чу- рилов.

Весь день проездил Никита по дорогам и горным тропинкам в надежде найти ватагу. Дороги были пустынны, горы безмолвны. Нигде ни звука, ни огонька, ни одной живой души.

После полуночи заморосил дождь. Усталые и вымокшие до нитки всадники спешились и решили отдохнуть.

С горных вершин вместе с туманом сползал в низины рассвет, дождь перестал. Слуга достал кресало, выбил искру и запалил костер. Над деревьями поднялся столб белого дыма.

Разделись всадники, решили высушить одежду.

Вдруг в стороне хрустнули под чьей-то ногой сучья, ветки кустов раздвинулись, мелькнуло чье-то бородатое лицо. Никита вскочил, схватился за рукоятку клынча[1], слуга даже и встать не успел. Кругом в кустах затрещало, со всех сторон к костру выскочили люди, схватили Никиту и слугу его, быстрехонько связали.

Один из разбойников (а в том, что это были они, Никита не сомневался) протиснулся к Чурилову, пристально вгляделся в его лицо, весело заорал:

—      Кого вы, аспиды, связали?! Ого-го-го! Никита Афанасьевич, ты?

Он крепко прижал к себе купца, потом сорвал с рук Никиты веревку.

—      Ну, не узнаешь? Покупку свою не признал.

—      Неужели Ивашка?

—      Кто же еще! — они снова обнялись и трижды поцеловались.

—      Молодым тя помню, а теперь бородища,— оправдывался

Никита.

—      Да и сам ты поседел! Какая болесть занесла тебя сюда?

—      В гости к тебе пожаловал. Рад не рад, принимай. Рядом живешь, а не позовешь. Хорошо ли это?

—      И верно, нехорошо,— согласился Ивашка.— Давно бы надо встренуться. Как Ольга поживает?

—      Разве она не у вас? — в голосе Никиты прозвучало отчаяние. Ивашка удивленно посмотрел на него. «Наверное, Васька девку уволок»,— мелькнула догадка.

—      Может быть, она и у нас. Я более недели в ватаге н-е был, что там творится — не знаю.

—      Ну так поедем скорей,— заторопился купец и вскочил на коня.

Ивашка пошел впереди, всадники — за ним. Недалеко виднелась широкая тропа, на ней Чурилов увидел шесть лошадей. Люди мели их в поводу, через седло каждого коня переметнута пара тугих мешков. Он окинул быстрым взглядом мешки и тихо спросил у Ивашки:

—      Награбленное, поди?

—      Ты што! Да у нас за это голову снимут. Боже упаси... Грабежом не промышляем. А в мешках соль. Сами добыли для хозяйства.

—      Чем же вы живете, если не грабите?

—      Чем бог пошлет. Охотой промышляем, тем да сем. Летом и лесу с голоду не умрешь. На зиму вот солонинки заготовим. Нема ром соль везем.

—      Ишь ты... — Никита что-то хотел сказать, но промолчал. Потом спросил: — Атаман ваш, Сокол, что за птица?

—      Погостишь у нас — сам увидишь.

* * *

В ватаге Никиту успокоили. Сказали, что Ольга жива и здорова, вызволил ее фряг ди Гуаско и находится она в Кафе, в надежном месте. Атаман и фряг уехали в город и не сегодня-завтра прижмут Ольгу сюда.

Но прошло трое суток, Сокол не возвращался. Никита сильно ыгоревал, еще более забеспокоился Ивашка.

Уж не случилась ли беда? Грицько-черкасин передал наказ атамана — ждать его пять дней. Если на пятые сутки Василько не вернется, надо выручать. И хоть сегодня шли только четвертые сутки, Ивашка решил немедля ехать в Кафу. Искать атамана по догово-

ости надлежало в кабачке «Музари», недалеко от крепости.

Там ждать Ионашу или самого атамана.

Ивашка нарядился в самые лучшие одежды, какие нашлись в ватаге (чтобы сойти за слугу купца), и вместе с Никитой выехал в город.

В пути Чурилов был весел и доволен. Словно в другом мире побывал сурожоюий купец. С каким наслаждением слушал он гусельную родимую игру. В памяти всколыхнулись молодые годы, зеленые весны, душевные песни. Сколь переговорено с дедом Славко! Много хорошего и он рассказал Никите о Соколе, о ватаге. Удивило Никиту— как люди в такой страшной нужде в грабеж и разбой не ударились. Ведь сколько ни тянись, видно — люди впроголодь живут, не одеты как следует и не обуты и все равно в воровство не пустились.

Честные, сильные сердца! И атаман их, должно быть, стоящий человек, если держит ватагу в узде.

Жил Никита в Суроже, о злодействах ди Гуаско знал понаслышке. Мало ли злых дел люди творят на земле. Но то, что рассказала ему Полиха, ужаснуло его. Не осудил, а похвалил про себя он Сокола за то, что заступился тот за угнетенных, а злодеев припугнул.

В город приехали к вечеру. Ивашка доехал до ворот Семенова дома и сказал Никите:

—      Ты прости меня, Афанасьевич, я тебя оставлю. Мне надобно спешить в одно место, про атаманов след узнать.

—      По городу осторожнее будь,—сказал Никита и указал, как найти нужный кабачок,—Да не замешкайся. Жду тебя у Семена моего.

Проводив Ивашку, Никита вошел в дом. Позвал сына и радостно произнес:

—      Ну, Семенка, молись богу. Оленьку я, кажется, нашел. Сейчас же, хоть из-под земли, достань Митьку, ди Гуаскова сына. Бога мы, грешные, видно, не совсем прогневали — вырвал он девоньку у татар. Спас ее этот Митька, привез в Кафу да поместил в надежное место. Найди фряга и приведи мою Оленьку домой.

—      Посмотри, батя, на дворе ночь. Где я его искать буду в такую пору? Утром и сходим.

—      Душа изболелась, пойми ты!

—      Коли в надежном месте...

—      Ну, хорошо. Пусть завтра. А боярин вернулся?

—      Только что...

—      Проводи меня к нему.

Боярин Беклемишев был навеселе.

—      Катерину привез? — коротко спросил купец.

—      Привез, Никитушка, родной!

—      Погубишь девку. И себя погубишь.

—      Теперь уж все равно. Жить без нее не могу. Как пришли мы и ту пору от консула, заболело сердце нестерпимо: «Не увижу, думаю, ее никогда более». Махнул на все рукой да сломя голову в Мангуп.

—    Что Исайке-то сказал? Обманул, поди.

—    Грешен—обманул. Сказал, что приехал из Москвы гонец и что просит великий князь Катерину до весны погостить. За день, сердешная, собралась. Радешенька.

Ну, за это бог и великий князь тебя судить будут, дело чго не мое.

—    Говорят, беда к тебе пришла? Ольга будто бы пропала?

—    Оленьку нашли. Завтра будет здесь.

—    Ну и слава богу. Стало быть, завтра посольство торговое сотворить мне поможешь?

—    Помогу.

* * *

Теперь, когда Демо приехал в Кафу, атаман был ему не страшне.

Теперь он смело мог идти по линии золотой жилы. Оставив

Василька и Федьку Козонка в укромном месте, Демо сходил к Кон- •и гс, у которой жила Ольга. Пообещав девушке скорое освобождение, он вернулся к атаману.

—    Какая наглость, кто бы мог подумать! — воскликнул он.— Хозяева дома оказались мерзавцами. Они не хотят отдавать синьорину Ольгу, требуют выкуп. Узнали, что она дочь богатого купца, и...

-     Где у них совесть?—возмущенно произнес Василько.— Где

правда?

—    Здесь, атаман, правда одна — золото,— сказал Федька Козонок.— Народ дошлый, купят тебя и продадут — оглянуться не успеешь.

—    Много ли просят выкупа?

-     Пять тысяч сонмов. Но, я думаю, что отдадут за три.

Я таких денег не то что в руках держать — в глаза не виды- нал,— сказал Сокол.

Не скупись, атаман. Поезжай немедля в лес, вези сюда все золото. Я найду менялу...

—     Спроси вон Федьку, ежели мне не веришь. Откуда в ватаге золото? Мы ж не грабители.

Тогда иди к Чурилову. Его дочь —пусть и выкупит. С меня пишлыно и того, что я ее отнял у татар. Остальное — не моя забота.

Порешили идти к купцу. Демо показал подворье Чуриловых, а сам вернулся домой, назвав свой адрес. Василько долго стоял околоі высоких глухих ворот, не решаясь войти.

Вдруг ворота открылись, и из них вышел человек в синем кафтане. Он взглянул на Сокола, улыбнулся во всю бороду и крикнул:

—      Гостишко лесной пожаловал. Посла-боярина ищешь, поди? Здесь мы, заходи давай,—и потянул Василька и Ионашу во двор.— Боярину, правда, сейчас не до тебя. Поживешь у меня, подождешь. Опять за конюшего будешь — дело привычное,— и он подмигнул.

—      Спасибо, Иван, только пока не говори про меня никому,— попросил Василько.— Так оно будет лучше.

Посоветовавшись с Федькой, атаман решил пристроиться в свите московского посла.

—      А ты иди в таверну, коней поставь да и сам далеко от кабака не уходи. Может, мне понадобишься или из ватаги кто прибудет. Я пригляжусь, как придет удобный случай, про выкуп скажу.

Федька намерения атамановы одобрил и ушел в город.

Утром Семен Чурилов разослал всех слуг искать Деметрио ди Гуаско. Вскоре он появился у подворья Чуриловых. Деметрио провели к Никите.

—      Я догадываюсь, синьор Никита, зачем вы меня позвали, но мне не суждено вас обрадовать.

—      Уж не случилось ли с Оленькой беды?!

—      Слава мадонне — она жива и здорова. Но люди, у которых я ее оставил, оказались самыми безнравственными. Они узнали, что девушка — дочь богатых родителей, и требуют выкупа.

—      Ты смотри на него —врет и не краснеет,— по-русски проговорил Семен,— словно они ее выручили. За что же выкуп?

—      Не горячись, сынок. У фрягов и такое может быть,— ответил Никита и по-фряжски спросил Демо: — Сколько же они хотят?

—      Десять тысяч сонмов,— Демо развел руками, как бы говоря: «Я тут ни при чем».

—      Ах ты, жулик эдакий! Да он нас, батя, за дураков считает. Более тысячи не давай!

—      Не суйся под руку! Смотри, как я его огорошу.— Никита Семену отвечал по-русоки. Обращаясь к Демо, переходил на фряжский язык: — Хорошо, любезный, я согласен заплатить выкуп. Только скажи: кто эти люди?

—      Не могу, я дал слово чести.

—      Давать деньги неведомо кому я не буду. Придется снова идти к синьору консулу.

—      Вы были у синьора ди Кабелы?!— воскликнул Демо, заметно испугавшись.

—      Был. Он обещал перерыть всю землю вокруг, а дочь мою найти. Я иду во дворец консула!

—      Ради бога, синьор Никита, не делайте этого. Я пойду сейчас же в этот дом и передам ваши слова. Я уверен, что Ольга завтра же будет у вас.

—     Не завтра, а сегодня. Если до вечера ее не увижу, сразу же иду к консулу. Мы понимаем, Деметрио ди Гуаско, что Ольгу спас ты и только тебе мы обязаны. Вот тебе тысяча сонмов, и этого вполне достаточно.

Демо принял деньги и, заверив, что девушка в скором времени вернется в дом, удалился.

—     Напугался, наглец. С консулом шутки плохи,— сказал Чурилов, когда Деметрио вышел.— Зови боярина, будем завтракать.

За столом Беклемишев и Никита много пили и были радостны. Княжна Мангупская к завтраку не вышла, сославшись на недомогание. Боярин Беклемишев попросил Никиту о своевольном увозе княжны не говорить никому. Чурилов пообещал, потом сказал:

—     О наших делах еще успеем поговорить. Давай о государственных побеспокоимся. Помнишь, как только ты приехал, передавал мне речи великого князя. Дескать, море это — суть граница земли нашей.

—     Помню. Это так и есть. И город сей, придет время, встанет крепостью на русском рубеже.

—     Время, боярин, пришло! Поверь мне, последние дни дожимают здесь фряги. Изворовались до того, что не только друг у друга, а из казны крадут. Войско только на бумаге, стражники из на- г.чпых, да и тех мало. Грызутся между собой, аки волки. Гвельфы рвут гибеллинов, а те — гвельфов. Узнал я, что вскорости один отчаянный мошенник, именуемый Леркари, хочет поднять в городе мятеж и заменить власть. Народ, боярин, его поддержит.

—     Нам от того корысти мало.

—     Ты слушай далее. Решили мы, русские купцы, в это дело ипренуть. Казны тому Леркари дадим и еще найдем полтыщи таких молодцов, каких Кафа отродясь не видывала. Пусть тот Леркари режет гибеллинов, а мы потом покажем порог ему. Объявим Кафу торговым городом и вольным городом и попросимся под руку московского князя.

—     Далече, Никита. Рукой ваш город не достать.

—     Через хана. Ему лишь бы дань хорошую платили, а русские или (фряги ли — все одно. Мы с ним договоримся.

-     Смелый ты, Никита, сын Чурилов. Только о какой полтыще молодцов помянул, я не пойму?

-     Слушай, боярин. Был я эти дни в горах. Более трех дней провел в лесу. Поверить трудно —живут там тайно более пятисот душ, и нашего русского народу среди них достаточно.

-     Разбойники? — спросил Беклемишев.

-     То и дело, что нет,— и тут Никита рассказал боярину о ватаге.

Вспоминаю я. Мне Иван Рун говорил о какой-то ватаге.. Может, это о них и есть. Пошли-ка за ним.

Вскорости пришел воевода.

—     Иван, вспомнил я твои речи о какой-то ватаге. Кто у них атаманом-то?

—     Василько Сокол, боярин. Был я у них. Просил не забывать. Скажи, говорит, послу, что совета ждут русские людишки.

—     Давно ли живут здесь?

—     С весны.

—     И долго ли думают тут быть?

—     Собирается ватага в зиму перебраться на Дон. Здесь им все равно не место,— пояснил Никита.

—     На Дон, говоришь? Это дело! Про вольный город Кафу — еще как бог велит, а на Дону эта ватага как сгодится. Ведь недаром я сюда приехал, не напрасно у хана шерть на дружбу взял. С весны, я думаю, Иван Васильевич по Орде ударит. Ежели Сокол с ватагой будет на Дону...

—     Понял мысли твои, боярин. Тогда, стало быть, ватагу надо осброить как следует.

—     Своевольно из казны, доверенной мне государем, я тебе деньжат оставлю, а ты купишь для ватаги оружие да тайно им и передашь.

—     Сделаю, боярин. Знаю, против извечного врага русского поднимется эта сброя, я еще и из своей казны денег людишкам дам. Скажи государю — ватагу на Дон сам провожу.

—     Хорошо бы с атаманом поговорить,— сказал боярин,— условиться, штоб ватагу на Дон не вел.

—     Позволь, боярин, Сокола того найти немедля? — предложил Рун.

—     Где ж ты его найдешь?

—     Ужо найду,— и Иван выбежал из покоев.

Ждали недолго. Открылась дверь, и Рун ввел высокого парня с копной русых волос на голове:

—     Вот он.

—     Ой, брешешь, Иван,—проговорил Чурилов.—Это же твой конюший, что ко мне приезжал. Где же Сокол?

—     Я Сокол,— просто произнес Василько,— здравствуйте, Никита Афанасьевич, и тебе, боярин, доброго здоровья желаю.

«Ишь, как гордо смотрит,— подумал Чурилов, глядя на Василька,—в пояс не кланяется, стервец, несмотря што перед боярином стоит. И красив опять же. И впрямь Сокол!»

То ли хмель разгорячил купца, то ли гордый, смелый вид атамана, он встал, подошел к Соколу, взял его за руку, подвел к Беклемишеву и тяпнул, словно топором рубанул:

—     Прошу любить и жаловать, боярин. Мой будущий зятек! Сам не знаю, где снюхались. Потому он и здесь — невесту свою искать прискакал. Нашел ли?

Василька от этих слов в пот ударило. Растерялся, не поймет — правду говорит купец или издевается. Выручил боярин:

- О тебе мы сейчас речь вели. Слышал я, будто со-вета моего твои люди просили?

—     Было такое. Сейчас вроде бы сами путь нашли.

—     На Дон потянуло?

—     Там будет видно. Не век же в горах прятаться.

—     Надумали мы ватаге помочь. Никита Афанасьевич купит вам оружия, сколько надобно, одежды, провианту. Возьмешь?

—     За что такая милость?

—     А ты не гордись! — крикнул Беклемишев.— Кто же окромя нас вам поможет. И на Дон проводим. Если все будет слава богу, через годик, а то и ранее я к тебе погостить приеду. Примешь?

—     В гости-то я тебя приму, боярин, только не забывай, что земля там вольная. А ты, поди, людей ловить заставишь?

—     Заставлять ничего не буду. А совет, который вы просили, дам. Может, Орду Золотую по спинке погладить, может, хана крымского обнять за шею. Придет пора и татарам за их злодеяния рассчитываться. Вот тогда и ваш черед придет. Уразумел?

—     Уразумел, боярин,— радостно ответил Василько.— На Орду любой из ватажников пойдет немедля. Только скажи.

—     Стало быть, сброю покупать? — спросил Чурилов.

—     Покупай, Никита Афанасйевич.

—     Про зятька ты, Никита, пошутил или как? — спросил посол.

—     Сватов, правда, он ко мне не засылал, но знаю, што родиться со мной хочет. И я вроде бы не прочь.

—     Неужто на Дон Ольгу отпустишь?

—     До зимы время есть. Договориться мы еще успеем,—ответил Никита уклончиво. Потом повернулся к Соколу, строго сказал: — Иди во двор, жди, может, встретишь суженую.

...Скрипнули ворота. Во двор вошла Ольга. Часто забилось сердце, ноги сами понесли ей навстречу.

Девушка, увидев Сокола, на миг растерялась. А в следующее мгновенье она кинулась к нему, прижалась к милому, пряча на «его груди пылающее от счастья лицо...

$ * *

После беседы с послом Василько стал будто другим человеком, словно поднялся на какую-то высокую гору и мир перед ним раздвинулся. Дали, которые раньше были туманными и смутными, теперь неожиданно прояснились. Из слов посла и Никиты Василько понял, что Москва собирает и копит силы, чтобы ударить на извечны < врагов Руси — ордынцев и сбросить с себя татарское иго. И ватага я его для святого дела, видать, Москве очень пригодится. Плохо ли этому делу послужить! И главное, сброю посол обещал дать, казну. «А боярин хитер. Воли вашей, говорит, не тронем. Врет, поди!»

Слова купца о сватовстве и радовали и удивляли одночасяо. Шутка ли — сбудется то, о чем мечталось столь много. И опять же больно круто повернул купец. Не иначе какую-то хитрость задумал...

Эти мысли волновали атамана, не давали спать...

Для Беклемишева настала пора творить торговое посольство. Прихватив с собой Никиту Чурилова, боярин пошел к консулу во дворец и пробыл там чуть не целый день. Разговоров было много: дело оказалось очень сложным.

Прошлой осенью нежданно-негаданно, ночью, в дом купца Степана Васильева ворвались фряги, связали Степанку руки и ноги, потом кинули в тюрьму. Туда же вскорости бросили Гридку Жука, избитого до полусмерти за сопротивление. К утру в крепости оказались и другие купцы, которые понаехали в Кафу из Руси. От них узнал Степанко, что товары и все добро в домах купцов фряги забрали, трех или четырех хозяев, пытавшихся оборонить себя, убили на месте. Гридка Жук так в тюрьме и помер.

Целый год томились московские гости, не зная за собой никакой вины. Тяжко терпеть неволю виновному, но вдвое тяжелее быть в полном неведении. Никто из купцов до самого последнего дня даже и не догадывался, за что посажен.

По этому-то неправому делу и встретился русский посол с консулом Кафы.

Позднее толмач Шомелька, приглашенный вызволенными из тюрьмы купцами, рассказывал в подробностях о том, как происходило посольство.

Шомелька расписывал прием послов, похвалы, коими осыпали посольство фряги, запомнил наизусть. Кто кому поклонился, кто кого возвеличил — передавал до тонкости. Но купцы люди деловые. Им суть подавай.

—     Не томи мелкотой! — кричат.— О торговле что говорено было?

—     Што боярин сказывал?

Шомелька подумал малость и о другом речь повел:

—     ...И тут боярин свет Никита Василии говорит: «Синьор консул! У нас на Руси ведомо, что народ ваш торговлю вести большой мастер. Позволь мне в этом усомниться».

—     Правильно! С фрягами только так и говорить,— поддакивают купцы,— им на горло наступить надо!

- Консул, конечно, грудь колесом, — «как, мол, так — усомниться?»— «А пошто пути торговые из Руси, из земли Московской ггноряете? С кем вам осталось торговать, как не с нами?» — «Синьор посол ошибается,—это, значит, консул говорит,— ворота нашего города всегда открыты для русских гостей».

А боярин на своем стоит. «Идучи сюда, видел я, на воротах крепости начертаны слова: «Будьте здоровы и пребывайте с богом, гости Кафы». Столь мудрый девиз мил сердцу каждого купца, одначе вам грешно, написав его, делать все по-иному. В минулом піду невинно многих гостей наших у вас побили и пограбили, а

-             Гридка Жук в застенке от побоев помер».

—     Помер Гридка, царство ему небесное,— вздохнув, произнес  іспанко и перекрестился.— Ну, дальше говори.

-       А какая на них вина, никто не знает?» — спросил боярин.— «Как никто не знает? — консул взял со стола письмишко и говорит:— Давно через толмача Иванчу мы государю вашему про вину купцов сообщили».

«Какова их вина?» — боярин опять же говорит сурово, неторопливо.— «А вот какова...

Бще во время консульства Гофредо Леркари в Кафу прибежали десять генуэзских купцов и один грек. Ходили они с караваном и Венгрию, возвращались оттуда с богатыми товарами. Однако на нашей земле вышеупомянутые купцы на переправе через Днепро подверглись нападению и были пограблены. Они вернулись в Кафу нищими и подали консулу слезную жалобу. Если синьор посол изволит прочесть — вот их письмо».

—     Я то письмо читал и боярину перевел, в нем и верно была жалоба фряжских купцов на пограбление, а разбойники названы «козакос иллиус домини де Моско», что означает — подданные цари московского казаки.

- Купцы врут! — крикнул Степанко.— Всем ведомо, что фрягов в ту пору пограбили татары.

- И мы то знаем. Однако консул ди Кабела сказал: «Наши купцы под присягой назвали виновными в их беде людей московских, а татар не назвали. Почему так, синьор посол?»

—     А Никита Василич, не долго думая, говорит: «Верить надо ра зуму. Допустим, што купцы пограблены в нашей земле какими- 1(» лиходеями. Но кафинские гости при чем?! Они, горемычные, и досель не знают о том пограблении. Умно ли ваше решение?»

«Мы за то, чтобы негоцианты наши нужды в торговле :не терпели,— отвечает консул.— Подданные вашего государя их пограбили, нанесли им большой ущерб. И я думаю, что мы сделали верно, возместив этот ущерб за счет русских подданных, живущих в вашем городе. Товаров у ваших людей взято ровно столько, сколько у наших отнято разбойниками».

Тут в разговор вступил Никита Чурилов. Он спокойно испросил у боярина позволения говорить и начал: «Ваша забота о судьбе пограбленных негоциантов, синьор консул, похвальна. Но стоят ли они, неблагодарные, этой заботы? Я совсем нечаянно узнал, что они недавно отправили в Геную письмо, в котором снизошли до клеветы на вашу особу. Пишут они, будто деньги за товары им до сих пор не отданы».

При этих словах, ей-богу не вру, ди Кабела побледнел как полотно. Не знаю, где раскопал сурожанин это письмо, но, провалиться мне на этом месте, он сразил этой вестью консула наповал. У ди Кабелы, по всему видно, рыльце в пушку...

—     Прика-а-арманил и наши денежки, стервец! — не стерпев, крикнул один из купцов.

—     Теперь аминь!

—     Что с возу упало — пропало!

— Подождите, купцы, не торопитесь. Слушайте далее. Консул, стало быть, и бледнеет и краснеет, а Чурилов спокойненько продолжает: «Я не хочу этому верить, но написали они, будто вы эти деньги присвоили».

«Подлецы!» — крикнул консул.

«Ия говорю — подлецы,— согласился Никита.— За это время переругались они промеж собой, и грек, о котором было говорено, сам мне рассказал, как его компаньоны умышленно договорились возвести поклеп на московских подданных, дабы с их земляков в Кафе потерянное возвернуть».

«Какие злостные клеветники и обманщики! — воскликнул ди Кабела.— Я не могу этому поверить!»

«Вот синьор Кокос тому свидетель. Говорю при нем».

«За обман будем жестоко наказывать,— гневно изрек консул и еще добавил: — На евангелии клялись, презренные».

«На то воля ваша — наказывайте,— говорит боярин,— одначе гостей наших из застенка надо отпустить и добро и товар вернуть».

«Люди ваши будут освобождены сегодня же. А товары вернуть, к сожалению, мы не можем. Они проданы, а деньги внесены в казну. Тут боярин Никита Василич, сверкнув очами, сказал: «Позволь, господин консул, промолвить на то государево слово». Он взял из рук писца великокняжеский наказ и стал читать: «Иоан Василич, государь всея Руси, повелел сказать твердо: людей наших ослобонить, товары ихние чтобы вы поотдавали, дороги бы купцам не затворяли. Коли ж так не учините и людям нашим товар не отдадите, ино уже не мы, а вы путь купцов затворяете. После этого мы, даст бог, и без вашей торговли проживем, а как вы, кафинцы, без торговых дорог пребудете? Вот слово Великого князя Иоана».

—     Так их, жуликов голенастых, и надоть! С ними только так и говорить! — воскликнул Степанко Васильев, прослушав пересказ Шомельки.

Молодец, великкнязь!

Доколе им в зубы глядеть будем? — одобрительно шумели купцы.

Вспомнил государюшко и про нас. Заступился. Неуж и теперь товары не возвернут?

- Отдадут,— уверил Шомелька.— Слушайте, что случилось да- " Надо вам сказать, что Никита Чурилов не только мудрый, но и і мглмй старик. «Ведомо ли кафинцам,— сказал он,— что хан Менгли Гирей русскому государю шерть на дружбу дал? Вижу — о сем мы не знали. Даже сей дикий народ хочет с Москвой дружбу иметь, и им, люди торговые, мудрые, с такой обширной и богатой страной думаете жить в ссоре. Я сам торговлю веду и знаю — без выхода на Москву дела ваши захиреют. Туркове пролив загородили, Кафа более половины заморских гостей лишилась. Сейчас на Москву дорогу затворяете. С кем тогда торговать-то будете?»

После сих слов консул со своими масарами вышли в другой 11 і на совет и не возвращались долго. Я, грешным делом, вздремнул малость, их ожидавши, а боярин с Никитой тихо промеж собой разговаривали до самого выхода хозяев. Наконец консул вошел в залу и сказал:

-       Передайте вашему государю, что мы с ним отношений портить не хотим. Мы желаем, чтобы они стали более чем прекрасными. Товар купцам мы отдать не можем, ибо он продан, но его стоимость деньгами будет возвращена несколько позднее. Скажите князю Иоану — пусть шлет в Кафу караваны торговые, купцов Ничем не обидим. Пожелайте князю от нашего имени доброго здоровья и счастья».

Ну, а далее разговоры пошли пустяковые, а вскорости боярин и я с Кокосом и совсем вышли. Никита-сурожец остался еще Ми какому-то своему делу. Вот и все, дорогие мои.

НИЗШИЕ И БЕСПРАВНЫЕ

Набежала туча, обрушила на Кафу плотный, косой дождь и рй! I аил а в небе. Не удержаться дождевой воде на городских хол- М . сбегает она мутными ручейками вниз. На улицах ручейки Побираются в потоки и с шумом несутся мимо крепости. Прямо

и ашнями овраг. Принимает он в себя грязно-желтую воду

И 11п|н I и море.

I ели перейти по мосту, перекинутому через водосток, и повернуть м. налево, а потом чуть подняться по склону, можно увидеть  р..КИЙ приземистый дом под красной черепицей. У входа, поскрипывая на железном крюке, качается фонарь. Над ним на ржавых петлях — голубая железная вывеска. На ней изображен морской бычок с непомерно большой головой и с глазами навыкат. Бычок стоит на полусогнутом хвосте и, захватив плавниками кружку, льет ее содержимое в широкий рот. Ниже рублеными готическими буквами намалевано: «Музари».

«Музари» — это таверна, приют моряков, рыбаков и прочего разноязычного люда. Если у тебя есть десяток аспров в кармане, то найдешь здесь, кроме еды, все нехитрые утехи простолюдина. Вина здесь много, и оно дешево. В «Музари» можно послушать флейту, виолу и барабан, заказать жареных, вяленых, пареных и копченых бычков. Таверна построена не очень давно. Хозяин ее, Батисто, когда-то служил шкипером на корабле синьора Ачеллино. Днем таверна обычно пуста. Но вечером она гудит, как улей.

Когда Ивашка вместе с греком Ионашей зашел сюда вечером, его оглушил шум нестройных пьяных голосов. Хотел он было обратно повернуть, однако Ионаша не пустил.

—     Ты интересовался, что в Кафе творится. Так вот, посиди здесь один вечер. Я все эти дни слушаю разговоры и уверен, в городе что-то затевается. Садись, слушай. Говорят тут по-разному. Греческий ты разумеешь, а латинскую речь я перескажу.— Ивашка сел, стал оглядываться. За столом, где сидят музариче, оживленный разговор. Резко выделяется густой бас. Говорит молодой, здоровенный рыбак. Он размахивает рукой, которая обмотана грязной, окровавленной тряпицей.

—     Разве у нас нет силы? — гудит бас.— Сила есть! А хозяин гнет нас, как захочет. Смотрите на эту руку. Наше дело — ловить^1 рыбу, а потрошить и солить я не умею. Но эта чертова акула заставляет нас копаться в рыбьих потрохах за эту же цену. Я полоснул ножом вместо рыбы по руке, в рану попала соль и всякая дрянь... Вчера пришел, показал рану хозяину: «Разве не на твоей грязной фелуке получил я рану? Почему не платишь?» Он злой, как дьявол, говорит: «Я плачу тем, кто ловит рыбу! А ты болтаешься на берегу вторую неделю. Уноси свои подошвы, покудова цел!» Меня взорвало, и я треснул его по шее. Напугался, жирная сволочь, и отдал мне все до последнего аспра. Вот оно как!

—     У тебя, Леоне, сила,— произнес узкогрудый рыбак.— А меня бы он задавил своим брюхом.

—     Надо всем за одного стоять,— сказал Леоне,— если будем вместе, нам никакой хозяин не страшен. А то пропадем...

—     Уж и так пропадем. Целый день в море, а получаем гроши. У меня дома девять ртов. Когда были сыты — не помним.

Батисто, который, стоя на возвышении, прислушивался к разговору рыбаков, крикнул:

—     Эгей, там, на дальних столах! Швартуйтесь сюда! Тут муза-

рнчг жалуются на тяжелую жизнь. Посоветуйте им, как жить fHil'IITO.

Соции и стипендарии^1 ответили на зов дружным хохотом, но

головы к рыбакам пододвинули.

Расскажи, Клементо, куда мы деваем деньги,— сказал один г I шк'ндарий.

Складываем в чулок, известное дело! — ответил насмешник Кле-менто.

Много ли накопили?

Порядочно. Вот Джудиче, например, у нас самый богатый. (Он получает сто пятьдесят аопров в месяц, а мы, грешные, по сто.

Теперь давай посчитаем, сколько твоей семье нужно хлеба в день, Ыуднче?

Девяносто унций, самое малое.

-        Видали? — Клементо начал загибать пальцы.— Стало быть, на хлеб в день надо двенадцать аопров. На овощи по-бедному в шин. положено три аепра, на вино полтора, на дрова аопр. Выходи I. что в день на еду и на тепло синьору Джудиче требуется сем- Ийлиать аопров. Помножьте это число на тридцать дней месяца и получите сумму, необходимую для жизни. Все оставшиеся деньги ршы>|) Джудиче, ну и я тоже, и другие зашиваем в чулок.

Некоторые недогадливые музариче начали действительно выщипывать, чтобы узнать, сколько же денег остается лишних, но громкий смех остановил их.

Пашли над чем смеяться! — недовольно сказал Ивашка.

Ты слушай, слушай,— толкнул его Ионаша.

- Совсем не смешно! — громко произнес с возвышения хозяин таверны.

Да, да, синьор Батисто, не смешно,— ответил ему Джуди,-моя семья голодает. К тому же Клементо не все учел. Он позабыл упомянуть те аспры, которые мы оставляем здесь, у вашей Милости.

Если горе не залить вином, тогда хоть камень — да в воду,- крикнул кто-то.

Я и без твоих аспров проживу, если хочешь знать. Но не тoм суть. Каждый день, если не вы, так другие жалуются здесь вашу нищету, я это слышу третий год. Стала наша жизнь от кип легче? Нет. А почему?

Потому что мы ослы! — послышалось из зала.

-        Г-ге! Попробуй осла не покормить неделю, он тебе покажет!

Потому,— еще громче заговорил Батисто,— что нет у вас

го защитника. Вы знаете — я сам моряк, прожил много лет

•С о ци я (лат.) — рабочие по найму. Стипендарии (лат.) — рабочие м *«лонаньи.

и скажу вам: прежде люди были смелее, они в обиду себя не давали. Я тоже, как и вы, терпел страшную нужду. Судовладелец выдавал нам по двадцать унций сухарей в день на каждого, одну соленую рыбу и кусочек сыра. Тогда пришел ко мне капитан Ачел- лино Леркари и сказал: «Батисто! Пойдем за мной на жирных! Я хочу защитить бедный народ». Это было ровно двадцать лет назад. И тогда все — и рыбаки, и матросы, и грузчики — пошли за капитаном. Пустили кровь жирным, вытряхнули их из сената, посадили туда наших людей. И все пошло по-другому.

—     А Леркари жив еще? — спросил Клементо.

—     Жив, что ему сделается,— ответил Батисто,— только нет его в городе. Он собирается на своем корабле в Геную.

- Жалко! Он бы нам понадобился,— прогудел Леоне.

—     Про вино забыли, мошенники! — неожиданно весело сказал Батисто.— И я тоже хорош! Надо угощать друзей, а я разболтался, как последний чарпалья^1.

Батисто подошел к Леоне и что-то сказал ему, указывая на дверь кухни. Рыбак выслушал хозяина таверны, поднялся, подошел к Джудиче и Клементо, что-то им тоже сказал, и все трое скрылись в кухне. За ними прошел Батисто.

—     Видал? И так каждый вечер,— сказал Ионаша.— Стоит только кому-нибудь заговорить про тяжелую жизнь, сразу вступит в разговор хозяин таверны. Всем рассказывает про Леркари а кончится разговор — тянет самых отчаянных на кухню.

—     Я думал, только у нас простой народ в нужде,— задумчиво произнес Ивашка.— И здесь, видно, не сладко живется.

—     А этот Леркари...

—     Погоди, грек, помолчи малость. Дума пришла в голову хорошая.

Ивашка долго сидел молча. Ионаша несколько раз пытался заговорить с ним, но безуспешно. Когда Леоне и Клементо вышли ид кухни, Ивашка встал и решительно сказал:

- Веди меня к хозяину.                                                                      !

—     Что ты надумал?

—     Там узнаешь. Веди.

За кухней оказалась еще одна комната, в которой, видимо, жил сам хозяин таверны. Он удивленно посмотрел на гостей и молча ждал, когда они заговорят.

—     Уважаемый Батисто,— начал Ионаша,-тут мой друг хочет с вами поговорить. Можно?

—     Пусть говорит.

—     Я хочу спросить, знает ли он про Сокола?

Ионаша перевел вопрос Ивашки.

• Чарпалья (ит.) — болтун, сплетник, хвастун.

22

-                У меня всего одна просьба,— сказал Ивашка.— Когда ка- ! питан или кто другой пойдут на жирных, дайте знать об этом Соколу. Все его люди смело встанут за это святое дело.

Ты — Сокол? —глядя в упор на Ивашку, спросил хозяин I шерпы.

Нет. Но я знаю, что думают его люди.

Почему с этой просьбой вы обратились ко мне? Вдруг я выдам вас.

Человек, ходивший на богатеев рядом с Леркари, не способен на это,— ответил Ионаша.— Мы верим вам и просим также иверить и нам.

-                На каком языке говорит этот человек? — спросил Батисто.— | Много ли людей у Сокола, что это за люди и кто такой Сокол?

-              Я русский,— ответил Ивашка, выслушав перевод Ионаши.— Р Сокол из украинцев. Люди у нас — все более из татарской неволи

жившие. Нас много, гораздо больше, чем здесь думают.

Я скажу об этом, кому следует, завтра же. Приходите снова вечером, и мы поговорим.

Атаман тебе не простит этого самовольства,— сказал Ионаша, когда они вышли из таверны.

- - Еще спасибо скажет. За волю вольную драться — это тебе не купцов грабить. Самое наше дело. Недаром мечи из цепей сде- лали.

-                Капитан опять поставит своих людей в сенат, а нам-то что с того? Ведь власть будет ихняя, а не наша.

А это мы еще поглядим!

ЗА БЛАГОВЕЩЕНЬЕМ, В ЗАУЛКЕ

Около полудня на подворье у Чуриловых теснился весь посольский поезд. Боярин Беклемишев собрался обратно в Москву.

Пока посол прощался с хозяевами и купцами, Иван Рун распределил езду. Сам он с молодцами будет открывать путь. За ними ими к боярина, за возком колымага княжны Мангупской. Потом 110" I и пил повозки со слугами да служанками, а далее телеги с

1и л некими помощниками да писцами. В хвосте снова молодцы

с оружием.

Боярина вышли провожать Никита и Семен Чуриловы, Василь-Сокол, купцы Степанко Васильев, Гаврюшка Петров да Семка В|И1И«ш и Шомелька. Посольский толмач порешил осесть в Ка- Нк » семью завести. Боярин опять-таки своевольно Шомельку от- РУ< I ИЛ. ( >МЬ бед — один ответ.

!о»кломишев с каждым облобызался, каждому сказал ласковое тмим ильное слово. Сокола толкнул под бок: «Жди в гости на Дим» Поблагодарив хозяев за хлеб, за соль, сел в возок. Открыли

ворота, и поезд, громыхая коваными колесами по мостовой, тронулся в дорогу. Последний раз высунулась из возка рука боярина, качнулась, блестя перстнями, и исчезла.

Добрый путь вам, русские люди!

Когда посол уехал, Гаврюшка Петров подошел к Соколу и как бы между прочим сказал:

—     Зашел бы ты, парень, ко мне. Наши люди больно поговорить с тобой хотят. Сегодня вечером.

—     Где найти двор твой?

—     За Благовещеньем, в заулке. Спроси коморы Гаврюшки Петрова — всяк скажет.

—     Приду непременно.

Вечером Сокол и Никита вышли из дома. Они долго блуждали по неровным и кривым улицам. Весь город стоял на холмах, и прохожим то и дело приходилось взбираться по каменистым ступенькам улиц. По улицам шлялись мелкие чиновники, матросы и рыбаки. Иные были уже пьяные, другие разыскивали таверну или кабачок.

Коморы Гаврюшки Петрова были на другом конце Кафы. И потому купцу и Васильку пришлось идти через весь город. Никита шел не спеша и тихо рассказывал:

—     Смотри, вон за крепостной стеной пригород, сиречь антибург. Живут тут ремесленники, видишь, насколько ветхи жилища их и грязны улицы. Тяжко им тут, народишко совсем бесправный.

Улица, по которой шли купец и Василько, поднялась на вершину, открылся порт и береговые огоньки.                                                                                                              I

—     Что-то за портом костров палят много? — спросил Василько.1

—     Страшнейшее то место,— ответил Никита.— Людишки живут в лачугах, а то и просто в земляных норах.

—     Кто они?

—     Всякий сброд. Генуэзцы зовут их одним словом — чомпи.

—     Это как будет по-нашему?

—     Стало быть, низший, бесправный человек.

Никита вдруг остановился, снял шляпу, перекрестился. Подняв голову, Василько увидел перед собой церковь.

—     Это и есть храм Благовещенья. Церковь наша — русская. За ней скоро и коморы.

-- Никогда не думал, что в Кафе столь много русских людей живет. Верно, боле всего купцы?   '

—     Не только. Хотя и нашего брата не мало, одначе больше мастеровых. Есть и оружейники, плотники, бочары, швальщики, сапожники да кожемяки.

—     Мастеровые наши отколь тут взялись?

—     Мало ли отколь. Сколько веков из русской земли невольников сюда тянут. Многие тысячи побывали здесь. Ловкие да с та- митом сами из неволи выкупились, иные сбегали от хозяев своих. І їм много ль у Черного камня стоишь, а сколь к нему житейскими Ношами народу прибило. Так и тут. Вот придем к Гаврюшке, поглушим, что люди говорят, а после мой совет выслушай. Давно я тут живу и все одну думку вынашиваю. Сейчас пришла самая пора

и 11у вот, мы, кажись, и пришли,— сказал Никита, подойдя к нфнким дубовым воротам.— Это Гавриловы коморы и есть.

\ купца Гаврюшки полна горница народу.

Когда Василько и Никита вошли, коренастый, весь в шрамах и повел громкую речь. Увидев вошедших, замолчал, а хозяин

им крикнул:

Сказывай дальше. Это наши люди.

Никита на ухо Соколу шепнул: «Шкипер Родольфо, фряг. Слушай чего он скажет».

Мон капитан, синьор Леркари, отважный и справедливый пвгк. Он сказал: — Иди, Родольфо, к ремесленникам, среди них много честных и смелых парней. Они тоже, как весь городской терпят страшную нужду. Скажи им прямо: капитан Леркари  поднимает свою шпагу на жирных и знатных. Пусть ответят готовы ли выступать на общего врага нашего. Говорите! — Кнпеї) сел на край скамьи.

Ты бы хоть пару деньков подумать нам дал,— сказал купец никои.— А то сразу так.

Что там думать! — выкрикнул угловатый, в кожаном фартукe мужик.— Уж терпежу совсем не стало. Приходят в кузню — и то, сделай и это. А платить не хотят. Сенька, брат мой, намедни ІІІнніу задаром отдать отказался — на пытошной машине руки отняли.

А я от плотников. Зовут меня Игнат Рыжик.

-       Знаем!

- Так вот я и говорю: топоры у нас в руках вострые, а уж дух и того вострее. Житья от богатеев никакого нет. Что голоду-

■       но плевать, притерпелись, а издевательства как переносить? ишку мою, поди, все знавали, одно утешение родителям была. Мялн, уволокли да целый месяц измывались. У консулова ма-

н і и наложницах была. А сколь наших девок после их грязных ни кабакам пошло! Скажи капитану, плотники топоры наточены. И, пни,ко інака, мол, ждут! Все!

і множники за плотниками! Дубины возьмем!

По m i тем купец Федор Сузин:

- Потождите, робяты, так нельзя. Не посмотрев в святцы, да и колокол — рази так можно. Надобно знать, ради чего за что боремся. Вот ты, Рыжик, скажи — порубишь ты жирных, а

потом куда?

Потом ? Стало быть, снова плотничать буду.

—      Ну и дурак. Ты будешь рубить жирных, а капитан Леркари снова в сенат фрягов насажает, и вторую твою дочку теперь уж к новому масарию сволокут, а у Кольки Скибы, кузнеца, ноги выломают. Пусть нам Родольфо скажет, сколько, в случае победы наших людей поставят в сенат и сколько в попечительный комитет Сегодня в сенате одни фряги, причем знатные. Иным, говорят, туда нельзя. Ведомо нам, что Леркари сам человек незнатного роду, простого купеческого звания. Пустит ли он в сенат простых людей?|

—      Капитан Леркари велел мне сказать: кто будет драться г жирными, из тех брать в попечительный комитет и в сенат. Теперь я хотел бы знать, сколько ваших людей выйдет на улицы и с каким оружием.

—      Зовут меня Даниоло. Кольчужники выйдут сорок душ! 1

—      Швалыцики выставят тридцать. С рогатинами! Говорит Сурен Тер-Григорян. У нас славные молодцы.

—      Эй, бочары! Что молчите? Сколько от вас?

—      Пиши пятьдесят. С топорами.

—      Оружейники — двадцать пять! Выйти есть с чем!

—      Кузнецы!

-   Плотники!                                                                                   )

■— Кожемяки!

—      Ну, атаман, твоя очередь,— шепнул Никита Соколу.

Сокол встал, поднял руку и, волнуясь, крикнул:

—      Пиши пятьсот!

Все головы повернулись к нему.

—      От кого пятьсот? — шкипер удивленно поднял разрублен ную бровь.

—      От лесных людей. У каждого меч и копье!

В горнице одобрительно зашумели. Шкипер грыз ноготь большого пальца:

—      Я не могу без позволения капитана записать лесных людей! Пусть завтра днем ваш человек ждет меня здесь. Я приду и поведу его к Леркари.

Еще долго не расходились мастеровые от купца. Выведывал у шкипера о других людях, какие пойдут за капитаном, жаловались на тяжелую жизнь, особенно интересовались ватагой. Василько рассказал, как живут они у Черного камня. Шкипер заторопился уходить.

Ночевали у купца на сеновале. Никите и Соколу хозяйка п стелила в отдельной спальне. После ужина Никита сказал:

- Завтра почнем закупать оружие. Дело сие не простое. Йванке и тебе — обоим закупки делать...          |

—     Знаешь, Никита Афанасьевич, как-то все это быстро да просто сладилось. Не втравить бы мне ватагу в дело пустое, не ног бить бы ее. За столом кричать — одно дело, а как до схватки дой-

—    26

дет, кто знает, чем оно обернется... Ведь у консула да его приспешников— сила немалая, не побороть их так просто.

Ты послушай меня, Сокол, не раз обо всем передумал я. И грабежах да лихоимстве силу они свою размотали. Недаром Леркари поднимается — видит слабину. Раньше поддержка им с 1*ч|'»| была, из Генуи, а ноне турки проход закрыли. Торговля морская захирела, власть у них все слабей. Самая пора.

Да пора ли, Никита Афанасьевич?

А ты дальше слушай. Не на Леркари главная надежда моя. Он вла сть себе добудет, и дело с концом. О простых людях и думать забудет. Да и не на них надеется он. Потому и в море по- нм'ч- на корабль триста невольников посажено. Он их раскует, и они добудут ему власть. Ты заметил, как насторожился шкипер,

f

ui ли про лесных людей узнал? Испугался он тебя, право слово. Пятьсот воинов — это сила. Однако отказаться не посмел. А теперь лушап: пусть Леркари поднимает оружие на жирных, ты с ва- |*Ж инкам и ему поможешь. Когда дело будет сделано, мы пойдем к невольникам и позовем их в ватагу. Будет у нас восемьсот «Уш. а Леркари скажем: вот — бог, вот — порог. Садись на свой іи|чігі.'іі( и уходи, пока цел. А фряжским купцам дулю с маслом — похозяйничали, хватит. Сделаем Кафу вольным городом.

А как же боярин?

Што боярин?

Он говорил другое. Зачем нам вольный город, ежели на Руси

| иго лежит ярмом тяжеленным. Вот поможем Ивану Василичу рассчитаться, тогда видно будет...

Пойми, атаман, одно: если город будет наш, мы князю вдвое поможем.

А ватага! Людей куда денем?

- Будут они воины вольного города. А ты — воеводой. И-эх,        говлю с Русью развернем!

А вдруг ватажники не согласятся? Може, Иваша встанет М)|пн>. подумав, сказал Василько.

И ы там смелей будь! Ивашка, он скорее тебя на богатеев

Ü Все одно подумать надо. С ватагой потолковать. ш »Подумать, подумать». Зачем тогда шкиперу кричал?

* Я ж думал только подраться за бедных людей, помочь им, § «нінм «а Дон.

■ Б і к Игнат Рыжик: «Порублю жирных... и плотничать», b Не смейся, Никита Афанасьевич. Без ватаги все одно не

11\, спи. Утро вечера мудренее...

■ Толі.но вошел на другой день атаман во двор Чурилова, а на- іЦі'1'iv Ивашка. Не говоря ни слова, потянул Сокола в уеди

ненное место. Уселись под лабазом на тюки с холстиной, Ивашка начал:

—      Думаю, бранить меня станешь. Посвоевольничал я... — Ивашка замолчал.

—      Ну, сказывай.

—      Был в таверне, не вино вкушал, а разные речения. Понял -н затевается в городе сполох. Нашелся у них капитан...

—      Может, Леркари его зовут?

—      Отколь знаешь?!

—      Слышать о нем привелось.

—      Вот бы нам подмогнуть этому капитану, а?

—      Как же с вольным городом? На Дону? — весело спросил Сокол.

- Так ведь оно не обязательно на Дону. Здесь, я думаю, такой город заиметь еще способнее. Ни князей, ни бояр нет, а жирных неужели мы не подавим?                                         I

—      Я сам об этом которы сутки думаю,— сразу признался Василько.— Тут капитан этот — десятая спица в колесе. Ты послушай, что посол московский да Никита-купец мне сказывали...

Когда Ивашка выслушал все, задумался крепко.

—      Да-а,— протянул он,— без ватаги на такое дело решаться не след. Пожалуй, завтра пора к Черному камню выезжать.

Посидели еще немного молча. Ивашка спросил:

—      А у тебя самого куда более душа лежит — на Дон али здесь!

—      Если на Дон — Ольги мне не видать. А коль здесь останусь, купец обещает свадьбу сыграть,— виновато сказал Сокол.

—      Ты рехнулся! Ватагу на кого бросишь?

—      Пока вольный город простому люду не добудем — не оставлю. Пойдем говорить с ватагой.

* * *

Чем больше Демо вникал в дела обороны города, тем яснее ему становилось, что кафинские генуэзцы обречены. Это понимали многие. Поэтому власть имущие старались награбить как можно больше и покинуть Кафу. Самый богатый горожанин Ангело Морозини уже нашел корабль, чтобы отплыть на днях из города.

И когда казначей передал Демо большую сумму денег для найма солдат, он решил присвоить золото и бежать. Капитан Ачелли но Леркари, разумеется, тоже не даром, согласился предоставит Демо каюту на «Святой Агнессе».

Корабль наутро покидал кафинские берега.                                   і

Глава вторая

КНЯЖИЙ НРАВ

И в каждом городе, бывало,

Свой князь, свой суд и свой устав, И княжий нрав решал немало: «Виновен тот! А этот прав!»

Наталья Кончаловская. Наша древняя столица

асто бывает так: живет человек в своем городе или селе и всем недоволен. И дома-то худые, и улицы кривые, переулки грязные. В лесу и комары, и болотный дух. Житья нет, и жена-то сварливая, и кошка блудливая. А от соседа только забором и отгородишься.

Но вот попал человек на чужбину, прожил там год-два, и все в его памяти меняется. Лучше родного города во всем свете не найти, а дом-то его уютен, а жена ласковая. А комары-то, комары. Ах, как чудно выйти на улочку, да послушать, как этот мерзавец над ухом звенит, да душистой березовой веткой обмахнуться, да дыму смолистого от костра понюхать! Либо на завалинку выйти, с соседом о том о сем поговорить. А на заморские красоты, на кипарисы да на кусты лавровые глаза бы не глядели! Как прожил Никита Беклемишев с весны до осени в этом треклятом Крыму, такая тоска на него навалилась— хоть плачь. Сидит он в своем посольском возке, смотрит на чужие степи, дороги, и такое нетерпение в душу приходит — птицей улетел бы на родную Русь. Торопит он посольского охран-

ника воеводу Ивана Руна, лошадей гонит не жалея, а дороге вроде бы и конца нет. Хотя, по правде сказать, поезд посольский идет к Москве ходко: вдвое быстрее, чем в Крым. Дороги теперь прямые, ордынских наскоков оберегаться не надо — хан Менгл-и Гирей вместе с грамотой дал ярлык на беспрепятственный проезд до самой Рязани. А от Рязани уже родные места пошли, здесь только бы кони сдюжили — и ночами ехать можно. По родным-то дорогам можно опаску с себя сбросить, можно и в колымагу княжны пересесть, о всем договориться, придумать, как кашу, заваренную в Крыму, расхлебать.

—     Всю дорогу, Катеринушка, думаю — как бы нам князя уговорить. Там, на скале Мангупской, все вроде было просто, а чем ближе к Москве, тем тяжелее думы,— говорит боярин княжне.

—     Не печаль душу, друг мой, положись на меня. Только бы ты не разлюбил, а уж я постараюсь.

—     Ой, плохо ты порядки наши знаешь, норов княжеский крут.

—     Я, чай, не раба его, а в письме отца оказано: еду я вроде бы в гости. В моей воле — пойти за княжича или не пойти. Еще раз говорю: положись на меня...

...Воевода Рун всю дорогу в седле. Ему тоже есть о чем подумать. В ту пору, когда утек он из Казани с царицей и послом, оставил свою Палашу в Нуженале с дитем малым. Оставил у чужих людей, думал вернуться вскорости, а что вышло? Послал его великий князь сопровождать посольский поезд — попробуй откажись: Был бы он родовитым воеводой, вроде боярина Беклемишева, мог бы и волю свою высказать, а коль у тебя все богатство— сабля острая да рука сильная, много с князем не наговоришь. Даже сказать не посмел, что оставил жену без денег. Была бы Пампалче| православная, было бы проще, а то ведь язычница. Святые отцы сразу бы уцепились, не дай бог, еретиком бы сочли. Теперь у Ивана на одна надежда — посольство прошло удачно, может, великий князь смилостивится, отпустит его к жене и позволит привезти ее и ребенка в Москву...

...У Тугейки Изимова тоже думы невеселые. Сначала был он пленником Казани, потом слово царице Нурсалтан дал, чтобы ей и сыновьям служить, теперь вот судьба занесла его в Крым. Тосковать по родным лесам было некогда: Казань, Москва, Солхат—все новые места, новые люди: любопытно и интересно. А сейчас та захотелось домой — все бы на свете отдал, чтобы в Нуженал попасть. Не все же время на чужбине быть, пора дом свой заводить семью. Отец, поди, постарел, кто его с матерью кормить будет А поезд посольский вошел уже в Московские пределы. Что их всех ждет впереди?

Софья Фоминична Палеолог — византийская царевна живет в

Мін кие третий год. После смерти Марии Тверской великий князь її рннтновал пять лет, все эти годы Марфа подыскивала ему невест*

мсс медлил, чем огорчал мачеху сильно. Наконец в Кремле за-

рили о сватовстве, Марфа с митрополитом Геронтием уже пос-

.....  юнцов во Псков, где была наготове дочь псковского еписко-

И вдруг, как гром среди ясного неба, весть — Иван Васильевич і   сватать чужеземку, хоть и высокородную, но греческого зарипи, верующую в латинскую церковь, преклоняющуюся перед римским папой. Церковники подняли по Москве такой шум — хоть Iіим і и х выноси. Но Иван упрямо решил перетянуть в Москву вместе с Софьей византийского двуглавого орла, покачнувшегося над ••г. шмками когда-то великой империи.

М ноябре 1472 года Софья приехала в Москву и обвенчалась великим князем. Сразу начала заводить в кремле новые порядки, церковников, а особенно Марфу не слушала, чем нажила себе множество врагов.

Князь хотел и поддерживал полюбившуюся ему своевольную іунругу, однако Софье приходилось нелегко. И, конечно, она подачи мысль великому князю женить его сына Иоанна Молодого на Мкін унской княжне. Иоанну в то время шел шестнадцатый год,.

Жениться ему вроде бы рано, но Софье нужна была союзница, и великому князю нужно было укреплять крымские связи, и он согласился с женой. И вот долгожданная невеста ехала в кивну. Как только вершник принес в кремль весть, что посольский посад остановился в Туле, Иван Васильевич тотчас же поскакал  навстречу   гостье.

IIпли Молодой, несмотря на приказы отца, встречать княжну не поехал, сославшись на ломоту в ногах. Рос наследник больным їй тім, с детских лет страдал ревматизмом, был худ и длинен, ни велел было посадить его в возок силою, но Марфа заступилась за внука и увела его в храм. Ей больше всех не хотелось женить молодого князя на чужеземке.

Тульский воевода устроил Катерине пышную встречу: навстречу ив ж не вышли посадники и бояре, священники с крестами и хо- ІИВМИ Воеводы и тульские купцы, наливши позолоченные роги Ним и медом, угощали Катерину и били ей челом.

Ці 'в ром в Тулу приехала великая княгиня Софья и после ко-

..............   у  воеводы в ту же ночь увезла гостью в Москву.

ив приказал всем церквам встретить поезд благовестом, но рпів.лит с Марфой схитрили — у Фроловских ворот, куда подъ- йлн великая княгиня, чуть-чуть потенькали малые колокола на И"й церквушке, и более никакого благовеста не было.

Великий князь был разгневан — он думал, что по звону всех московских колоколов узнает о приезде гостьи и выйдет ее встретить. Но кремль встретил поезжалых молчанием, и Софья с К.а-1 териной, никем не встреченные, прошли во дворец князя, в женскую половину. Идти туда князю было неловко, и пришлось Ивану Васильевичу сначала заняться посольскими делами, благо Никиту; Беклемишева он ждал с не меньшим нетерпением.

В посольском приказе все тот же дьяк Василий Мамырев встретил Беклемишева и Руна и велел ждать великого князя. Тот вошел суровый и недовольный. Он только что побранился с Марфой и митрополитом. Резко обнял Никиту, кивком головы выслал из приказа воеводу Руна, сел на скамью. Спросил сухо:

—      Все ли здоровы доехали?

—      Все, государь. Толмача Шомельку я своевольно оставил в Крыму. Он там будет полезнее.

—      Добро. Кто в пути толмачил? Я, чаю, с татарами не раз встречаться пришлось.

—      Был со мной слуга Нурсэлтан Тугейка. Он и по-русски, и по-татарски говорит сходно.

—      Как она там? Нурсалтан-то прижилась?

—      Если бы не она, шертчной грамоты не видать бы нам.

—      Покажи.

Беклемишев подал Ивану свиток с печатью. Иван быстро пробежал по витиеватым арабским строчкам, потрогал привешенную на шнурках печать, улыбнулся.

—      Как ты думаешь — слово свое царское Менгли-Гирей сдержит?

—      Я думаю, сдержит. Хана Ахмата он ненавидит, Казимиру не верит. Одно только меня беспокоит...

—      Што?

—      Турки. В Крыму сейчас неспокойно, фряги ненадежны, чернь ихняя бунт готовит. Хан Менгли на суше сильнее, с моря по всему берегу его фряги своим флотом прикрывают. Ежели у них беда выйдет, султан Мехмед этого не прозевает. Он непременно в Крым флот пошлет. Недаром он Фатихом прозван. Сие значит – завоеватель. Тогда хану Менгли крышка, и грамота сия...

—      Поживем — увидим. А пока Менгли братом меня назвал теперь для Ахматова одоления руки у меня развязаны.

—      И еще, государь... — Беклемишев замялся.

—      Говори, говори,— князь снова улыбнулся, настроение ей улучшилось.

—      Собралась в Крыму ватага беглых людишек...

—      Откуда беглых?

—      Все более из татарского плена, наши, русские.

—      Много их?

Сейчас полтысячи. Атаманом у них Василько Сокол, ук- ■ "ни кого князя холоп. И собирается эта ватага на Дон уходить, il і v і я, государь, сызнова посвоевольничал. Я им не оружие...

И мм денег дал. Почитай все, что ты мне из своей казны выдал...

Пошто?!

Я так мыслил — уйдет эта ватага на Дон. Там шатущего /иоду множество, они все к этому Соколу прибьются.

Так, так. Говори. Догадываюсь я о твоей затее.

Велел я им стан свой в том месте поставить, где Дон ближе к Волге течет. Там до Сарай-Берке рукой подать. И вот когда ты И 1 і на Ахмата пойдешь, а они ему в спину!

Не заворуются до того времени?

Нет. Они не разбойники. Они Отчизне своей послужить хо-

I            Тят. Мы так и договорились.

Вот за это хвалю! — князь вскочил со скамьи, ткнул Никиту в плечо, потом снова обнял.— И грамоту мне привез, и дело доброе выдумал. Проси чего хошь!

Да уж придет время — попрошу. Чуток попозже.

С Чуриловым встречался? У Хози Кокоса был?

Чурилов жив и здоров и поклон тебе шлет. Он с Соколом 1||нм породниться вздумал. Дочь за него отдает. Я думаю — это

I            и  на нашу мельницу вода. А от Хози Кокоса вот тебе,—и Бек-

Д( МНІІІГН подал Ивану ларец с драгоценностями.—Этот человек Ні'іііміг уважение к тебе питает. Поскольку деньги, что ты мне на

ни каменья дал, ушли ватаге, сей Хозя поверил мне в долг. И я... Добро, добро. Долг этот, сколь он ни велик, я с первой же Винин пошлю.— Князь открыл шкатулку и, перебирая драгоцен- МНпн. повторял:— Вот уж ты утешил меня, утешил. Спасибо, сват- IIМк п і ушка.

II             еще прими,— Никита передал Ивану письмо Нурсалтан  и коробку с жемчужной нитью.

Прошло четыре дня. Великая княгиня Софья показала Кате- 1 Нон Москву, познакомила с Иоанном Молодым. Княжич, как на злo, и взял от родителей своих самое худшее: от отца — сутулость, Нрнмпво, от матери Марии Тверской—-молчаливость, слабый Shiiikii и хилое здоровье. Воспитала его бабушка Марфа, а через то он возненавидел мачеху и, еще не увиденную, княжну Мангупскую. Потому как и та и другая — гречанки.

Мин первого раза посадили их вместе за стол — обедать. Кня-

■14  ел, глядел в миску, шумно втягивал в рот с ложки капу-

|(.....   щи п  чавкал.   Иногда исподлобья бросал на Катерину корот-

33

ИІ§ 11 " 'яды и молчал. Княжна Мангупокая за это лето от Бекле- Цнн п.і узнала много русских слов, но говорила с Софьей по гречески. Иоанн греческого не знал вовсе, и потому беседа не ладилась.

.........  ікрі)tu

—      Ты хоть бы спросил гостью о чем-нибудь,—сказала Софья.

А то сидишь, как бирюк. Сие невежливо.

—      Спроси ее, сколь ей лет? — все так же глядя в миску, сказал княжич.

—      Она говорит, что ей двадцать первый пошел.

—      Стало быть пусть она и спрашивает, посколько старше меня на пять лет.

Катерина без перевода поняла княжича и сказала:

—      Девушке первой вступать в беседу не принято, однако я бы хотела узнать, бывал ли князь в иных городах, кроме Москвы, и что он там любопытного увидел. Я ваше государство совсем не знаю, а хотелось бы...

—      Скажи ей,-—перебил Иоанн, глядя на Софью, —что я по титулу великий князь, пусть меня зовет, как все зовут.

—      Прости меня — я не знала. Мне казалось, что на Москве один великий князь — Иван Васильевич. Теперь буду знать, что два. Только — зачем это?

—      А затем, чтобы дяди мои — Борис да два Андрея — на трон тятенькин не зарились, а чтобы знали — я един его наследии: И в иных городах мне бывать незачем, и что там любопытное есть — дьяки скажут.

Катерина взглянула на Софью, пожала плечами и более ник ких вопросов не задавала. Принесли третью перемену блюд, но Катерина встала из-за стола, поблагодарив хозяйку. Княжйч остался допивать корчажное пиво.

Перед отдыхом после, обеда Катерину предупредили, что вечером придет великий князь. Княжна прилегла на подушки, но заснуть не могла. Она обдумывала предстоящий разговор. Еще в пути она решила, что откажется от замужества и заявит, что жених ей не по нраву. Но сейчас поняла, что этим обидит великого князя тем более, что появились другие гораздо веские причины.

Под вечер, когда начали одевать княжну в лучшие наряд около светлицы появился молодой толмач, которого она не раз в дела в пути. Няньки и мамки на паренька зашикали и начали выталкивать из сеней:

—      Ты куда лезешь, в девичью-то светлицу, охальник! — закричала одна из служанок.

—      Дело важное есть.

—      Какое еще дело? Некогда ей, она на беседу с государем торопится. Ей еще одеться надо.

—      Я как раз поэтому и пришел,— настаивал толмач,— княжич в возке ожерелье оставила, отдать хочу.

—      Давай сюда, мы отдадим.

—      Ожерелье дорогое, пропадет если — боярин Беклемишев меня спросит.

Услышав про боярина, Катерина сама вышла из светлицы и велела толмача пустить. Он действительно подал ей ожерелье, но не князя, а совсем чужое. Толмач, передавая украшение, тихо по-тарски проговорил:

-  Боярин велел передать, что великий князь с сыном бранил- но Пиан Молодой на тебе жениться не хочет, ты так и знай.

-    Спасибо. Передай боярину, что все будет ладно. Я слово К типи сдержу.

Вечером на княжнину половину пришел Иван Васильевич. Катерина сразу поняла, что у отца с сыном была ссора — князь вони ч рассерженный, хотя и старался не подавать вида. Он вежливо

поздоровался с княжной, справился о здоровье, о том, как прошла

Я« н.пяи дорога, потом долго расспрашивал о Мангупском княжне и о том, как там живется среди татар.

Наконец сказал:

Ты, княжна, я чаю, знаешь, что пригласили мы тебя не просто погостить?

Знаю, государь. Ваш посол с отцом моим договаривался.

Ну и как ты мыслишь?

—  Государство ваше огромное, сильное и знатное, сын твой, ІИ4Смі)гря на младость, уж великий князь, и породниться с Москвой

|Ю1< іній за честь сочтет. Сын твой высок, стаДен, степенен — любая |.*си\'1мка, как и я, с радостью его мужем может назвать. Однако Мм ni мне ведомо, что великий князь Иоанн взять в жены меня не ! •нчгг.

Кто тебе это сказал? Сие не так.

-  Так. Только что у вас с ним ссора была. И со мною он гоорить не захотел. Может, я неправду говорю?

Он молод, тебя почти совсем не знает и помышлять о такой мудрой невесте не смеет. Узнает — осмелеет, полюбит.

А если не полюбит?

- У нас говорят: стерпится — слюбится.

-  А у нас так не говорят. У нас говорят: силой милому не

Дети людей властительных,— заметила княгиня Софья,— Ц»""' женятся по любви. У тронов на первом месте полезность го- ■»М|н і ну чтется. Я, так само, как и ты, приехала в Москву, же- Hllii 1 моего не зная, а теперь полюбила его всею душою и судьбой мнеП мопольна.

-    Прости, великая княгиня, а тобою довольны ли? Когда мы Н|м III м Москву, меня никто не встретил, меня мой жених не ИНр' 111 г и гы, государь, не встретил тоже.

Я занят был.

*    II » го неправда. Твои попы о нашем приезде уведомить тебя

Н| О'МИ'ЛН,

—    Откуда у тебя такие вести?

—    Я, государь, не слепая. Все вижу, все слышу. И еще одна причина есть. Может быть, самая важная. Я верую по греческому закону и порядки вашей церкви не приму.

—    Это не суть важно,— сказала Софья.— И греческая церковь, і и русская—одной христианской веры. Из веры мухаммедовой и то в православные переходят.

—    Однако ты, княгиня, не перешла. Говорят, кардинала с со-1 бой привезла, а в молельне твоей я видела крест латинский.

—    А тебе кто помешает? Ты, так само, великой княгиней будешь.

—    Мне нет нужды жить среди людей, которые с ненавистью будут смотреть на меня.

—    Стало быть, согласия твоего на брак с моим сыном нет? —спросил великий князь.

—    Нет.

—    Подожди так резко ответствовать. Поживи у нас до весны погости. В такую даль на одну недельку не ездят.

—    Хорошо, погощу.

* * *

Не любил Иван Васильевич, чтобы его делам мешали, чтобы его замыслы не исполнялись. Сразу же созвал всех нянек и служанок, которые около княжны были, и стал выпытывать, кто к ней приходил, что говорил. Служанки сказали — был у гостьи толмач Тугейка, говорил с ней по-татарски, упоминал имя боярина Беклемишева. А кучер колымаги, в которой Катерина по Москве ездила, сказал, что сопровождавший их воевода Иван Рун княжне передавал поклон от того же Беклемишева и рассказывал той о чем ей знать бы не следовало.        I

Разузнав все это, стал великий князь размышлять: из писем Шомельки Токатлы дьяку Курицыну он знал, что князь Исайя и дочь его согласны породниться. Иначе зачем бы посылать девущку в такую даль. Но теперь вдруг все переменилось. Почему? Видимо, в пути что-то произошло? И догадка осенила князя! Бояри! Беклемишев! И воевода Рун, толмач Тугейка — все в сговоре! В дороге снюхались, его, великого князя, замыслам помешать вздумали. Не быть по-ихнему, не быть!

Позвал Иван Васильевич жену свою и повелел на завтра с ум ра увезти княжну в Красное сельцо, где у князя был летний дворец. Клюкву собирать, грибы искать, лесным осенним духом дь1 шать. И не велел возвращаться обеим, жене и княжне, до покрова. Через недельку туда же обещал послать сына — пусть попривыкнут вместе.

36

РИД——^ДШИм|

А воевода в последние дни пребывал в радостях. Попы и мо- п і х м разнесли по всей Москве слухи, что Иоанн Молодой от жени и,бы на иноземке отказался и будто бы сказал отцу, что если и "и возьмет в жены иноверку, то две эти бабы православную веру ин 1’уси сведут на нет. Потом стало известно — греческая княжна 1"же заартачилась и увезли ее куда-то из кремля с глаз долой. I *11'не слухи для Беклемишева слаще меда. Боярин вроде по хари к юру не наивен, а тут сплошал. Ему бы надо помолчать, поза- 1 ніться, а он не утерпел — решил у великого князя просить КНЯЖ- 'і. Катерину для себя. «Посольство я провел удачно,— рассуждал "и про себя,— заслуги у князя имею, Иоанн Молодой от княжны

•            оказался, теперь великому князю один выход — отдать Катерину мів Возвращать ее отцу совсем неприлично».

Великий князь принял воеводу ласково, чем еще более его обив п-жил. Спросил умильно:

Пора, боярин, за выслуги твои расчет творить. Говори: чем цч"| пожаловать? Казной, соболями ли, купцами или уделом мним?

Ничего мне, государь, не надо,— воевода упал на колени,— ні і л її мне в жены княжну Мангупскую!

Ты в своем уме, Никита?! Она сыну моему предназначена!

Говорят, согласия на брак с обеих сторон нет.

Может, и нет, но будет,— сурово ответил князь.

Силой не заставишь, Иван Васильевич. Она не сенная дев- м і боярского двора.

Но и не вещь! Если сыну моему она не годна, то я не могу М подарить первому встречному.

Я для тебя, государь, не первый встречный. Я отцу твоему

ц ін- сызмальства служу. Я для тебя ничего не жалел. Помнишь, к мін Лхмат пришел под городок Алексин, а там никакого го- I- кііґо пристрою не было, ратных людей не было, пушек, пища- П и самострелов не было, а ты послал меня туда тот городок принять. И мы храбро оборонялись, и я жену свою в то время и і' і і и сам еле ноги унес. Я живота своего не щадил...

Брешь, боярин! Как только я узнал о численности ханской я сразу велел тебе город покинуть, а ты волю мою выпол

ни і - I ы торговался с алексинцами из-за посулов. Они тебе давали н" пяти рублей с головы, а ты требовал шестого рубля для жены, Нм г ради этого шестого ты жену свою проторговал и меня тут |1 ними.

Ноты, князь, врешь! — Беклемишев поднялся с колен и

ШИ   князем, выпрямившись,—Если бы ты, братья твои да

||||"| і Иерейский подоспели вовремя, мы Алексин бы удержали.

1 из ночему-то поехал не туда, где жарко, а в Коломну, потом

♦            Рт і иглапль и выжидал, пока со мною татары расправятся.

Я остался вдовцом, без имущества и денег, и ты не помог мне, да! же отдышаться мне не дал, а погнал со сватовством ко фрягамЛ Разве я ослушался тебя? И сей год я мыкался по Крыму, аки пе<1 гончий, ни сна ни отдыха не зная, и грамоту шертную тебе привез..!

—                                                                                                                                          Грамота не твоя заслуга! Если бы не царица Нурсалтан! Хозя Кокос да Чурилов-купец, тебя бы к хану во дворец не до! пустили...         I

—     Зачем же ты слал меня, если так? Если я в воеводы не гожусь и в послы не гожусь, зачем же ты меня все годы в самые трудные места гонишь? Зачем спокою мне не даешь? Я уделом своим уж сколько лет не управляю, обнищал я, князь, ни семьи, ни дома доброго нет. И у тебя выслужил токмо одно прозвание лгу! на. Может, отпустишь меня...

—     Погоди, воевода. Я тебе еще ранее сказал — проси казнЦ уделов проси, но княжною распоряжаться я не волен. Она сын] моему, великому князю, отказ дала, с каких глаз я ее боярину без вестному и, как ты сам сказал, обнищалому предлагать буду. |

—     Мы любим друг друга! За меня она пойдет.

Да как ты смел?! Ты разве за невестой для себя был послан? Ты же сватал ее за Иоанна! Двоедушничал зачем?! Выходит из-за тебя мое сватовство не удалось! Выходит, срам весь, что срам теперь на мою голову, из-за тебя! И воеводу Руна, толмача Тугейку в это грязное дело втянул, наглец! Вон с глаз моих! Вон! О К» терине думать забудь! И молись богу, что я голову твою ценю-И инако оторвал бы. Иди!         I

Через сутки из Красного сельца прискакал вестовой: кияжЯ Мангупская ночью из своей спаленки украдена, а днем слуги видели, что около сельца крутились на конях воевода Иван Рун и толмач Тугейка. Не успел вестовой уйти, другая весть: боярин Беклемишев ударился в бега, в сторону Литвы.

Разгневанный князь тотчас же велел послать погоню, а Руна и Тугейку немедленно схватить и привести к нему. Беклемишева поймали быстро. Был он действительно за пределами Москвы, (ехал не от столицы, а в нее. Руна и Тугейку искали два дня, так и не могли сыскать. Княжны Мангупской с Беклемишевым не оказалось.                                                                                                           I

АЧЕЛЛИНО ЛЕРКАРИ ПОДНИМАЕТ ПАРУС

Свежий морской ветер гонит в бухту мелкую волну.

Над Кафой встает утро.

В порту, как всегда, оживленно, далеко разносится брань матросов, крики грузчиков и надсмотрщиков. Скрипят мачты кораблей, полощутся на ветру боковые паруса, потрескивают дубовые трапы. Пахнет смолой, дымом и морскими водорослями.

Порт — пестрое скопище парусов. Желтые, серые, белые,пурпурные, они делают бухту живописной. Качаются на волнах каравеллы, триремы, бригантины, галеры, фелуки и шхуны.

На внутреннем рейде среди мелких суденышек выделяется красавица трирема «Святая Агнесса». Коричневые просмоленные паруса убраны к реям, два якоря прочно держат корабль.

Хозяин корабля Ачеллино Леркари, несмотря на раннюю пору, уже на палубе. На нем невысокая круглая шляпа, надвинутая до самых бровей, на плечи наброшен тяжелый плащ. На плаще вы- іиита желтая восьмиугольная звезда с красным щитом посредине. Это знак партии гибеллинов. Фигура у капитана грузная, приземистая. И лицо под стать: тяжелое, с толстыми губами, квадратным подбородком. Лоб и щеки изрезаны морщинами и шрамами, глаза глубоко посаженные, суровые.

Ачеллино напряженно смотрит на берег, с трудом сдерживая нетерпение. Случай, которого он ждал несколько лет, представился. Пиши, он повторит то, что так успешно осуществил двадцать лет Пи під. Леркари тогда сумел стать во главе восставших городских (Ином, Было вырезано много гвельфов. Перепуганная знать согласилась уступить большинство мест в сенате. Должность консула Ннинл сын капитана. Добившись своего, Леркари предал город- I ні бедноту, «людей без имени», и восстание было подавлено. Сам Ачеллино не вставал у кормила власти, он не любил это «хлопотное и нудное занятие», на консульство посылал или родственников и верных людей, которые помогали ему богатеть.

Три года назад положение изменилось. Гвельфы снова стали Ими * пять гибеллинов из сената. Последний консул гибеллинов, її мі капитана Гофредо Леркари, был с позором смещен со своего life її. п его место занял гвельф Джустиниани. После него свет- іїйіііпм и вельможным стал Антониото ди Кабела — ярый враг |i pi при. С капитаном Ачеллино перестали считаться, торговля по- НИл плохо, лучший корабль двух морей стоял без дела. И Лер- РІ|НІ пі думал повторить 1454 год.

І Нрі-чя было опасное. Корабли не решались идти в турецкие Ним, живой товар скапливался в руках купцов и приносил им Шіжп убытки. Ачеллино пошел к самому богатому и жадному ф|п\ Дпгело Морозини и предложил свои услуги. Он поклялся, Iff ' \ чнет пробиться на «Святой Агнессе» через пролив и поможет ■flHi 'ныть товар. После долгих колебаний Ангело решил принять услуги Леркари. Многие говорили: «Если в Кафе и есть человек, способный проскочить пролив, так это Ачеллино на своей Агнесе. Морозини погрузил на «Святую Агнессу» триста рабов, ■III " и другие товары. С собой купец взял сорок вооруженных до Міці г.нуї. Надеяться на матросов, которых Леркари нанял на ко- i|f м., купец не решался* Своя охрана вернее.

—   Недаром Леркари так рвался в море,— заметил Даниель.—) Это самое подходящее место для нашего морского волка.

—   Друзья! — Леркари встал и поднял бокал.— Я бесконечно благодарен синьору Ангело за то, что он поверил в меня и в мою] -«Агнессу». Если бы не он — я, точно краб, до сих пор сидел бы ві своей норе. А сейчас мы мчимся по морским просторам, и наши! груди наполнены соленым ветром. Сегодня мне исполнилось шестьдесят лет, но это не так уж важно. Скоро мы будем у Мухаммедовых берегов, и дай ,нам бог пройти около них удачно. Давайте первый тост поднимем за счастливое плаванье, синьоры! і

—   Да будет легок наш путь!

—   За попутные ветры!

—   Капитану много лет жизни!

Гремят тосты в капитанской каюте, звенят бокалы, льется веселая песня Кончеты. Трирема на всех парусах несется по ночному морю. Стиснув челюсти, стоит у руля шкипер Родольфо. Матросы, по одному подбегают к нему, перебрасываются парой слов, и снова

глядит вперед старый шкипер.                                                            |

Ровно в полночь Леркари вышел из каюты и зажег факелы

Это был условный сигнал. Матросы вскакивали на ноги, выхватывали у спящих охранников оружие, убивали их и трупы бросали за борт. Те, что успели проснуться, погибали в неравной схватка Панчетто и его друзья, освобожденные шкипером от цепей, носи] лись по кораблю, словно бесы. За полчаса до сигнала шкипер Родольфо вошел в камеру, где они содержались. О чем там шел разговор, неизвестно, но после сигнала преступники оказались на свої боде. Они уже чувствовали на своей шее веревку — и вдруї Леркари спас их. За это они готовы были идти на все. Панчетто і с ним еще трое ворвались в каюту, где спал Ангело, и не успел тот понять, в чем дело, очутился в цепях. Перепуганный насмерть!

заикаясь, он спросил:                                                                           ]

—                                                                                                                                        Где ка-а-питан Леркари?  1

—                                                                                      Он так же, как и ты, мой пленник! — ответил бандит.       |

—                                                                                                                                        Что в-вы со мной с-сделаете?        |

—                                                                                    Увезем обратно в Хазарию. А там    видно будет.    ]

—                                                                                    Пощадите меня! Я дам большой       выкуп,— молвил          Ангелі

—   Сказано — там будет видно...

...«Святая Агнесса» встречала безоблачный рассвет с убраннь ми парусами. Она совсем не двигалась, лишь лениво покачивала« на волнах, отчего мачты равномерно описывали круги по неб После бурной ночи матросы отдыхали. На палубе никого не бьи видно, только на марсовой бочке маячил сторожевой матрос. |

Капитан Ачеллино не спал. Он сидел у себя в каюте и размыН лял. Задуманное уже выполнено наполовину и лучше, чем предп| лагалось. Панчетто будто сам бог послал. В случае какой-нибуі неудачи Ачеллино Леркари сумеет оправдаться, свалив всю вину на разбойника, которого подсунул ему ди Кабела.

Теперь оставалось приступить к проведению в жизнь всего

остального. Леркари встал, позвал шкипера и слугу и велел им

разбудить всех невольников в трюме, осветить и проветрить помещение.

Люди, встревоженные непонятным шумом наверху, и так Не шали всю ночь. Они поняли, что на корабле что-то произошло, но не знали, к худу это или к добру. И вот стоит перед ними старый - уровый человек, глядит на них тяжелым взглядом.

—   Кто-нибудь из вас знает капитана Леркари?

Невольники молчат. Нет, они впервые слышат это имя.

—   Я Леркари, защитник бедных и простых людей. Я заковал и цепи вашего хозяина, и теперь вы свободны. Мой корабль идет опратно в Кафу. На месте я раскую железо и отпущу вас на берег, інаете, куда вы попадете?

Снова в цепи,— произносит один из невольников.

-  Верно. Но, чтобы этого не случилось, помогите мне сделать инс по-настоящему свободными. Если хотите, давайте поднимем оружие на жирных и знатных — я поведу вас. Со мной пойдут мои матросы, все рыбаки на берегу помогут нам, мы поднимем весь нараз И когда возьмем город, я помогу вам добраться до родных MCI I Кто пойдет со мной?

Невольники заговорили все вместе, в трюме поднялся шум, и напитан ничего не мог понять.

Говорйте по одному! — крикнул он.— Вот ты говори!

Исхудалый невольник поднялся, гремя цепями, облизал язы- и<іч пересохшие серые губы, заговорил:

Нам ли выбирать. Хуже, чем сейчас, не будет! Веди!

Пойдем на жирных!

Только оружие нам дай!

-  Свободными быть хотим!

Я не неволю вас. Тот, кто не хочет идти на бой, пусть ухо- пн, к : і к придем на берег. Я поведу тех, кто пойдет по своей воле. Пимиите это. Через трое суток мы будем в Кафе. У вас есть время ■ідумать.

Выйдя из трюма, капитан сказал шкиперу:

Пора менять паруса. Буди матросов, і Скоро на палубе закипела работа. Матросы выволокли наверх ■лыс, словно снеговые, паруса из суровского полотна (не зря /!« інчіри купил его нынешней весной у Чурилова). Ветер наполнил |Цф"'Н1ые паруса, и «Святая Агнесса» тронулась в обратный путь.

Л.І-МО позвали к капитану. Проходя по палубе, он посмотрел |)| ' - Гам на верткой люльке качался матрос. Он отвинчивал брон-

зовые буквы на борту и вместо них ставил новые. Демо удивленно прочитал: «Лигурия».

Да, «Святая Агнесса» сменила не только паруса...

Демо подошел к капитану и спросил:

—      Синьор капитан, есть ли на «Лигурии» брадобрей?

—      Да, синьор ди Гуаско, я об этом как раз и хотел с тобой говорить. Брадобрей у нас есть, но я не хотел бы, чтобы ты брился до прихода на место.

—      Почему, позвольте спросить? — в голосе Демо прозвучала тревога.

—      Видишь ли, на «Лигурии» нет капитана, и я хотел просить тебя занять это место. Временно, на ту пару дней, что мы будем стоять в порту. А без бороды капитан — не капитан.

—      Я понял вашу мысль, синьор, и помогу вам. Кстати, борода тут ни к чему. В Генуе- меня никто не знает. Я родился в Хазарии.

—      Новый капитан «Лигурии», я вижу, молод и неопытен. Он не может определить направление судна по солнцу. «Лигурия» идет не в Геную, а как раз наоборот.

—      Куда же?

—      В Кафу!

Демо побледнел, но, не растерявшись, спросил:

—      Капитан, конечно, шутит?

—      Нисколько. Сменив паруса, мы взяли обратный курс. Сомнения насчет бороды еще остались?

—      Н-н-нет,—простонал Демо,—д-действительно, борода нужна.

—      Ну и слава мадонне, что мы поняли друг друга.

—      Не совсем, синьор капитан. Уж если вы ставите меня в игру, я по крайней мере должен знать, какие будут козыри.

—      Вот теперь ты начинаешь походить на капитана. Так и быть, я открою тебе свои карты. Слушай. На третьи сутки «Лигурия» встанет на внешнем рейде, и ты, ее капитан, под чужим именем, конечно, заявишь в порту о своем прибытии. С тобой на берег поедет шкипер. Надеюсь, в порту тебя не знают в лицо?

—      Я там не бывал.

—      Оформив документы, ты дождешься шкипера и привезешь мне его письмо. Если в городе все готово, мы подойдем к берегу, высадим невольников и матросов и запалим такой огонь! Я поведу в бой невольников и матросов, шкипер — рыбаков, а Панчетто со своими разбойниками начнет резать жирных. Ди Кабелу и его приспешников — в цепи. Власть в городе возьму я. Ты, если я не ошибаюсь, был назначен военным начальником? Ну так ты им и останешься. Как игра?

—      Стоит свеч,—ответил Демо.— Но вдруг в порту меня почему-либо арестуют? Тогда как?

—      Справимся без тебя. После игры выручу.

✓

Глава третья НА РОДНОМ ПЕПЕЛИЩЕ

...Дети боярские вышли к черемисам и выжгли всю землю их дотла, людей перебили...

Русские летописи, r. VI, с. 188

ВОЗВРАЩЕНИЕ В НУЖЕНАЛ

ктябрь в этом году выдался холодным. До покрова осталась неделя, праздник этот всегда проходил в слякоти и грязи. Но нынче по вечерам заморозки, за редкими облаками курлычут отлетные стаи журавлей, вожаки ведут по поднебесью в далекий, неразгаданный путь клинья уставших птиц.

Иван Рун и Тугейка четвертый день скачут от Москвы к Волге. Едут тайно, ночами. Вдыхают по дорогам осенние запахи. Пахнет переспелой коноплей, озябшей землей, дымом из овинов, квашеной капустой и еще чем-то хмельным, острым и давно знакомым. Ночи стоят лунные, тихие, морозец сковывает землю, и кони идут ходко. Днем земля тает, дороги лесные грязны, в иных местах совсем непроходимы. Днем всадники отдыхают в лесу, у костров, реже в деревнях у мужиков. Так безопаснее — днем, того и гляди, налетишь на княжеских стражников, а то и еще хуже, на разбойников. А ночью тихо и незаметно проезжают они опасные места.

Сколько бы еще прожил Тугейка в Москве— неизвестно, если бы не княжна Мангупская. По-

ручил ему боярин передать ей ожерелье, велел сказать несколько тайных слов. Его попросили — он и сходил. Иван Рун тоже по простоте душевной не думал ничего плохого, передавал поклоны Беклемишева Катерине. И вдруг зовет их обоих боярин, в замыслах своих открывается и говорит:

—   Великий князь в большом гневе, меня с глаз долой выгнал, а вас из-за меня тоже наказанье ждет. Что будем делать?

—   Бежать надо,— сказал Тугейка.— У князя нрав крутой, я знаю, тебя, боярин, он, может, и помилует, а нас, козявок, запросто придавит. Рука у него горячая, он князьям головы сечёт.

—   Простите меня, что в грех вас ввел. Не думал я...

—   Ай,— Тугейка махнул рукой,— я и сам бежать собирался. По отцу-матери скучаю, по лесам своим тоскую.

—   Верно говоришь, Тугейка,— сказал Иван Рун.— У меня тоже жена с дитем дожидается. Махнем на Волгу вместе.

—   Коли так,— боярин обнял их обоих,— то помогайте мне как следует, други мои.

—   Что надо делать?

—   Я съезжу в монастырь, игуменшей в нем моя родная тетка, договорюсь. А вы поезжайте в Красное сельцо, Катерину в тот монастырь привезите.

—   Поймают нас, однако,— усомнился Тугейка.

—   Не поймают. Я пущу слух, что бежать задумал, князь погоню за мной пошлет, про вас он не подумает.

—   Семь бед — один ответ,— согласился Рун, и в тот же день княжна Мангупская была привезена в монастырь. Боярин дал им денег, и они не мешкая пустились в далекий путь.

И вот четыре ночи бегут они от княжеского гнева. Бегут, почитай, без отдыха. Ночью в седле, а днем у костра разве уснешь? Коней надо сторожить, костер поддерживать, да и если человек боится погони, он все время начеку. Какой уж тут отдых? На пятую ночь они совсем истомились, да к тому же началась непогодь. Над лесами и полями пошел дождь с ветром. Осенние запоздалые цветы, словно сиротинки, все еще надеялись на милость весны, а дождь холодный и бесконечный, хлестал их немилосердно, пригибал к земле...

Всадники вымокли до нитки, их неудержимо клонило ко сну, и когда в стороне от дороги за деревьями замерцал огонек костра, кони, не дожидаясь поводьев, сами свернули на боковую тропинку.

И в довершение всему около костра зазвучал рожок. Он выводил какую-то колдовскую, родимую донельзя мелодию — грустную и протяжную..

—     А что, если там злыдни? — спросил Рун, натянув поводья.

—     Может, и злыдни,— сказал Тугейка.— Добрые люди сейчас по домам сидят.

—     Так зачем мы туда едем?

—     А вдруг там хорошие люди? Костер жгут, на рожке играют — не таятся.

—     Все равно я дальше ехать не могу. Пусть лучше убьют, но сперва я высплюсь.

На поляне они увидели шалаш из пихтовых веток, высокий навес, под которым горел костер, перед огнем сидел парнишка лет пятнадцати и дул в самодельный, берестяный рожок. Увидев незнакомцев, быстро юркнул в шалаш, и скоро оттуда выползли еще двое таких же подростков.

—     Здорово ли живете, робяты? — спросил Рун, не слезая с седла.

—     Живем помаленьку,— ответил тот, что сидел у костра.

—     Какая нужда вас в непогодь в лесу держит?

—     Наверно та же что и вас под дождем в путь послала.

—     Мы едем по государеву спешному делу. Мы беглецов ловим. Они тут не у вас хоронятся?

—     Поищите. Может, и хоронятся.

Рун соскочил с седла, помог опуститься на землю Тугейке, заглянул в шалаш и присел у костра, протянув к огню озябшие руки. Рядом с ним сел Тугейка.

—     Продрогли насквозь,— сказал один из подростков.— Может, кипятком кишки прополощете?

—     Не мешало бы,— ответил Тугейка.

Паренек быстро вполз в шалаш, вытащил оттуда закопченный котелок, повесил над костром. Потом бросил туда пучок сухой травы для заварки. В это время рожечник (он, видимо, был старший среди парней) вытянул из шалаша два ветхих полушубка и сказал:

—     Одежду-то смените, обсушитесь. А то заколеете совсем,— и бросил полушубки к ногам Тугейки и Руна.

Согретые теплом костра, горячим чаем и полушубками, всадники окончательно поверили в доброту подростков. Тугейка клевал носом, силился не заснуть, но сон валил его.

—     Не томись — ползи в шалаш,— предложил старшой, и Тугейка полез на сухие еловые лапки. Рун задержался у костра и спросил:

—     Я все-таки узнать хочу — зачем вы в лесу бедуете?

—     «Зачем, зачем?» — недовольно ответил старшой.— Коли ты государев человек, то должен знать — тут град Мещерский близко.

—     Ну и что же?

—     А то, что государь московский наши земли хану Касимке отдал и теперь нам от сего ордынца житья нет,— шепотком произнес подросток.— Я при нем сего говорить не хотел, он, поди, тоже татарин.

—     Нет, он, как и я, слуга Москвы.

—     А коли слуга, то скажите там, в Москве, великому князю вашему...

—     Он и ваш...

—     У нас свой князь, рязанский. Так вот скажи своему князю, чтобы он руки Касимке укоротил. А то половина людей в здешних лесах, как и мы, хоронится.

—     Скажу,— согласился Рун и полез в шалаш.

—     Спите спокойно. Коней мы постережем.

Первым проснулся Рун. Спал он крепко, без сновидений, проспал долго, осеннее солнце тускло светило в проем шалаша. Рун выполз из шалаша и заорал:

—     Туга, вставай! Коней увели!

Тугейка пулей выскочил на волю — над пеплом костра вилась тонкая струйка дыма, подростков не было, как и не было лошадей.

—     Вот тебе и детушки-малолетушки,— зло сказал Рун.— Обдурили нас, как сонных тетеревов.

Тугейка обошел вокруг шалаша, посмотрел на следы и сказал:

—     Они тут для приманки сидели. Где-то недалеко настоящие конокрады были. Смотри на землю — следов много и от сапогов. А эти были, я помню, в лаптях. Что же делать будем?

—     Остается одно — идти к Касиму на поклон. Говорят, тут городок Мещерский недалеко...

Только к вечеру беглецы добрались до Касимова городка. Руна и Тугейку несколько раз останавливали татарские разъезды, но, поговорив с Тугейкой, отпускалй.

Над городом возвышался минарет недавно построенной мечети и слышны были призывы муэдзина к вечерней молитве. Около городских ворот Рун остановился и сказал:

—     А что если великий князь сюда гонца послал и нас схватят, а?

—     Эта беда не беда. Запомни: хан Касим —брат Нурсалтан, а сын ее Магмет-Аминь сейчас у дяди гостит. А он мой друг. Не выдадут, если что.

Тугейка знал, что говорил. Хан Касим их приходу сильно обрадовался, а еще более были рады Магмет-Аминь и сын хана — Шахали.

Касим давно не получал вестей из Москвы и с нетерпением ждал рассказа воеводы о том, как и чем живет сейчас великий князь, не думает ли снова воевать Казань. А Магмет-Аминь, как узнал, что Тугейка был в Крыму, у матери, сразу же уволок его к себе в комнату. Шахали почти ровесник Магметке, и ему, что в Москве делается и как в Крыму живут, узнать интересно.

Друзей напоили, накормили, переодели в лучшие одежды, и потекли беседы.

... — Значит, Менгли-Гирей шерть Ивану дал,—довольно заключает Касим.— Это бик якши. Теперь мы хана Ахмата за перчем[2] схватим, к земле пригнем. Как сестра моя там живет? Ее Менгли не обижает?

—      Мудрость Ази ты знаешь. Ее не обидит никто. Менгли во всем ее слушается.

—      По ребятишкам не тоскует ли?

—      Тоскует. Магмета велела здесь учить, а Абдыл-Латифа к себе переправить просила. Иван Васильевич обещал.

—      Это тоже бик якши. Скажи великому князю, что пусть он Абдылку пока грамоте учит, а Магметку пусть у меня держит. Я его ханским делам буду учить, его, чуть подрастет — на Казанский престол посадим.

•— А твой Шахали? А Джанали?

—      И до них когда-нибудь очередь дойдет. Мы теперь казанский трон недругам Москвы не отдадим. А вы куда едете и зачем? И почему ко мне пешком пришли?

—      Посланы мы в Черемисские края, чтобы дружбу с горными людьми учинить. А в пути у нас лошадей украли,— и Рун рассказал хану про ночевку у костра.

Касим задумался о чем-то, потом сказал:

—      Лошадей мы вам дадим, до Суры-реки проводим, а дружбы с черемисами вам не учинить. Нынче летом на ту землю налетели дети боярские, я думаю, без ведома великого князя, и дома там многие пожгли, людей поубивали, скот и добро поотнимали, чем черемис, чуваш и мордву сильно озлобили. Поэтому ты осторожен будь...

... — Ну, говори, Тугейка, говори,— торопил Тугу Магмет- Аминь,— как мать наша живет, что она мне передать велела, что послала?

—      Был я у нее дважды. Она хоть и четвертая жена хана Менгли, но властью —первая. Хан ее любит, дорожит ею. Послала она тебе и Абдыл-Латифу грамоту и много подарков, но они у великого князя в Москве остались. Хан Менгли Москве шертную грамоту дал, теперь в Крым часто послы будут ходить, ты не ленись — чаще ей пиши письма, радуй ее. Она по вам обоим тоскует...

Как ни уговаривал Касим погостить у него до первого снега, друзья не согласились. Они были себе на уме: засидишься тут, станет вдруг известно о их побеге, что тогда? Да и на место прибыть скорее хочется: Туга по родным истосковался, Рун-—по жене и сыну.

Хан как сказал, так и сделал: проводил Руна до Суры, дал коней, денег. Рун о налете русских Тугейке ничего не сказал — пусть

сам увидит. Может, до Нуженала боярские воины не доходили, может, вести хану пришли лживые.

Но там, где река Юнга истекает из малого родника, должен был стоять илем того же имени — на том месте нашли наши друзья горы золы и пепла. Тогда Рун сказал Тугейке слова хана. Стало ясно, что беда не минула и Нуженал. Потому как вниз по Юнге сожженными оказались илемы Тюмерля и Кожваши. Еще десять верст по лесу, и там должен быть Нуженал.

Должен быть! А есть ли?

Подъехали они к родным местам в сумерки. В лесу глохла предвечерняя тишина, смутно белели одинокие оголенные березы. Было мертвенно, мрачно и жутко. Выехали на опушку леса, в молчании оставили лошадей. На месте домов лежали обгорелые бревна, чернели головешки, остовы печных труб. Ветер метал по улицам золу и пепел. Сонно бормотала вода на речном повороте, молочный холодный туман полз из ельника, растекался на ветру, поднимался ввысь и таял над вершинами осин и берез.

Стыла кровь в жилах, сердце, будто тисками, давила горькая печаль.

Вдруг из-за опушки леса выскочил ободранный, грязный пес, увидел пришельцев и завыл, подняв морду в небо. Рун рывком повернул коня, огрел пса плеткой. Тот взвизгнул, бросился в лес по тропинке.

—     Поедем за ним,— сказал, глотая слезы, Тугейка.— Где собаки, там и люди.

Тропинка была узкая, ветки деревьев хлестали всадников по лицу, но они все ехали и ехали...

Там, где Юнга делает крутой поворот, собака скрылась в черной норе. Тугейка сошел с коня, раздвинул кусты и крикнул по-черемисски:

—     Эй, кто тут есть живой?!

Плетенная из лыка завеса откинулась, показался старик. Его грязная борода тряслась, он приставил ладонь к бровям, спросил:

—     Кто пришел?

—     Это я — Тугейка,— он по голосу узнал карта Токмолая.

—     Ас тобой кто?

—     Муж Пампалче. Мы домой вернулись. Где все наши?

Токмолай подошел к Тугейке, грустно поглядел ему в лицо.

Глаза его слезились.

—     Отец-мать живы?

Карт ничего не ответил и повел Тугейку в чащу.

Пока Ивашка и Сокол гостили у Чурилова, Ионаша дважды тайно ездил в Солхат к хану. Менгли-Гирей жадно выспрашивал о ватаге и Соколе, грыз в задумчивости конец бороды, но совета и приказа не давал. Из доносов грека нельзя было понять, куда клонится судьба ватаги.

Люди, живущие в лесу, в представлении хана были не что иное, как живой товар, рабы. Он не мог думать о ватаге как о военной силе и все помыслы направлял на то, как бы связать это огромное стадо невольников одной веревкой и вывести на рынок Кафы. Сколько золота можно получить!

Когда Ионаша рассказал хану о замыслах капитана Леркари и о том, что лесные люди хотят помочь ему в борьбе против жирных, хан решил действовать. Он спросил:

—      Свои люди у тебя там есть?

—      Мало, но есть, великий хан.

—      Как только в Кафе начнется калабаллык[3], посылай ко мне гонца, а сам будь около атамана. Я прикажу, что делать.

В Кафу грек вернулся как раз вовремя. Ивашка и Сокол собирались в ватагу. За эти дни атаман с Ивашкой да Никита с Семеном сделали в городе большие закупки. Семен тайно дотолковался с Мартином Новелой, хозяином самой крупной оружейной мастерской в Кафе, о продаже трехсот мечей, двухсот копий. Кроме того, Мартин продал много щитов и нательной брони. Ивашка и Сокол ходили по мелким мастерским и скупали оружие поштучно. Сам Никита взялся за дело особенно трудное: уже скоро год, как в Кафе проживали два немца: Хюн из Ахена и Бакард из Страсбурга. Они умели ладить новое и доселе не виданное огнестрельное оружие. За большие деньги немцы продали купцу сто мушкетов и четыре пистоля. А поодаль от немецких мастерских Никита нашел француза Пишо, искусного в изготовлении пороха и селитры. Тот также за большие деньги отпустил Никите четыре мешка пороху и научил, как с этим зельем обращаться.

Много разного оружия продали русские мастеровые, живущие за храмом Благовещенья. Все купленное погрузили на три подводы, закрыли сверху полотном и благополучно выехали из города Никита верхом поехал впереди, за ним шагали кони Ивашки и атамана, потом подряд шли подводы. На передней подводе сидела Ольга с Ионашей, на остальных — возницы. За возами ехал Семен со слугами. Он поехал проводить обоз до ватаги.

В Салах разъехались. Никита с Ольгой и со слугами двинулись в Сурож, а Семен с подводами свернул за Ивашкой на узкую

лесную дорогу. Ольга с Соколом долго прощались, хотя расставались ненадолго: посоветовавшись с ватагой, атаман должен был приехать в Сурож.

* * *

Ватажники встретили атамана радостно. Собрались все.

Сокол поднялся на передний воз, оглядел ватажников и громко заговорил:

—     Привез я вам, други мои, поклоны от московского посла и от сурожского купца Никиты Чурилова. Вы, я чаю, его знаете?

—     Знаем!

—     Госгил у нас!

—     Поклонились русские люди не сухим поклоном — просили подарки передать. Есть тут полотно, кафтаны, армяки, рубашки, обувь и еще кое-что. Всем, я мыслю, не хватит, а тех, кто уж больно обносился, оденем. Делить как раз удобно — ватага наша на три котла разбита, а тут три воза. Кирилл, подведи свой котел к первому возу.

Кирилл махнул рукой, и люди первого котла сгрудились у телеги.

Когда полотно, обувь и одежда были розданы, атаман снова потребовал тишины и сказал:

—     Окромя одежды, есть еще кое-что. Этого хватит всем.—■ Василько вытащил из-под мешковины новенький меч и взмахнул им над головой. Ватага ахнула. Атаман передал меч Кириллу и сказал: —- На, владей! — потом вытащил еще один и крикнул: — Подходи, кому оружие надобно!

Щиты, шпаги, мечи и каски с первого воза разобрали быстро. Потом делили содержимое второго и третьего возов.

Наконец, Семен Чурилов раскрыл последний сверток, вынул оттуда невиданную штуку. Сперва все думали — арбалет. Но вместо лука у нею висели две железных ножки. Василько подал Семену рожок, тот что-то засыпал в отверстие черной трубы, забил куском шерсти, приладил кремень. Огляделся по сторонам и указал взглядом на верхний край черной скалы. Василько поднял голову: на камне сидели, не ближе чем в двухстах шагах, два старых ворона.

—     Попадешь ли? — усомнился Василько.

Не зря же мы с тобой в овраге полмешка зелья спалили. Теперь я умею.— Он расставил ножки, укрепил на них мушкет, прицелился

Громом раскатился по горам выстрел. Густое белое облачко дыма вырвалось из раструба мушкета и растаяло в воздухе, вороны упали со скалы мертвые.

Мушкеты и пистоли раздали самым надежным и толковым ватажникам. Зелье, однако, оставили в мешках. С завтрашнего дня обещано начать обучение ватажников огненному бою и драке на шпагах.

Ныне с утра у Черного камня гомон, какого давно не бывало. Семен Чурилов учит ватажников на шпагах драться. Двое проворных наседают на горожанина, лезут на него, машут клинками. Семен спокойно и ловко отражает удары обоих, потом, остановившись, показывает, как надо нападать, в какой момент наносить удар. Вокруг них сгрудились те, кому достались шпаги,— смотрят, стараются не пропустить ни одного движения. Иные, заучив два-три приема, паруются и начинают стучать оружием — пробовать, как получается. Спервоначалу получается плохо, всюду слышен смех, но потом рука привыкает к легкому эфесу, глаз успевает улавливать движение противника, дело идет бойчее.

Внизу за речкой Василько приучает людей к огненному бою. Показывает, как забивать пыжи, сыпать порох на полку, ставить кремень. Потом ухают выстрелы, и ватажники бегут к осине смотреть, угадали ли? Подбегают, охают и ахают, удивляясь,— свинцовые горошины через такую даль пробивают осину насквозь.

Митька лошадей своих совсем забросил. Скоро полдень, а он не бывал на конюшне, лошади стоят не поены. Зато по стрельбе из пистоля он перещеголял самого атамана. Пули в цель кладет без промаха, надоедает атаману — клянчит порох.

—      Ты только что палил,— говорит Василько и отводит протянутую Митькину ладонь. Тот прячет пистоль, из которого вьется дымок, за спину и делает удивленные глаза:

—      Вот те Христос — подхожу после всех,— клянется он и снова протягивает руку...

У Ивашки своя забота — Андрейка. Играть на гуслицах приятно, только человеку этого мало. Батя вывел сына к скале, подобрал ему клынч полегче, заставляет рубить кусты. Пусть рука привыкает к сече, наливается силой и твердостью. Обещает дать выстрелить из мушкета!

...Через три дня Ивашка сказал атаману:

—      Не пора ли круг созвать? Скоро Семен Чурилов уедет. При нем бы поговорить с ватагой надо.

Сокол сказал «добре», и на следующий день после полудня объявлен был круг.

На поляне народу — яблоку негде упасть. Приоделись ватажники в новую одежонку. У многих на головах каски с перьями, как у кафинских стражников. Пояса у всех, и на каждом висит сабля или шпага. Ожили, отдохнули — шумят.

Атаман вышел на середину тихо, неожиданно. За атаманом встали Ивашка и Семен Чурилов, рядом трое котловых: Кирилл с Днепра, Грицько-черкасин и Федька Козонок.

—     Открываю круг, други мои! — громко сказал атаман.— Давно мы с вами совет не держали, а потолковать больно надо.— Василько помолчал немного и уже тише и спокойнее заговорил:

—     Вспоминаю я, ватажники, как мы весной из цепей мечи ковали, как о волюшке-вольной думали. Было нас мало тогда, а оружия так и совсем не было. Зато злости в сердце было столько — на татар с голыми руками полезли бы, за свободу зубами горло рвать были готовы. Теперь ватага выросла. Мечи, сабли, шпаги — у каждого. У иных вон пистоль да мушкеты. Теперь мы — сила! И я хочу спросить вас, ватажники, отчего при этой-то силе речей у нас про свободу, про судьбу свою не слышно. Может, я один повинен за всех думать?

—     Не с того начал, атаман! — крикнули из толпы.

—     Про волю не меньше тебя думаем!

—     Дальше слушайте. Впереди слово ваше. Был я на той неделе в Кафе, посмотрел, как люди живут. Хоть и говорят, что город тот торговый да вольный, одначе простому народу в нем дышать совсем не дают, а насилью и поборам конца нет. Только люди там не ждут, когда богатеи совсем их задушат,— собираются всех жирных поубивать, дворцы и храмы ихние дымом пустить. И у нас, лесных людей, они допомоги просят.

—     А ежели мы не пойдем? — крикнул кто-то.

—     Без нас обойдутся,— вместо атамана ответил Ивашка.— Они своего добьются! Станут вольными людьми и без нас!

—     Ты, Ивашка, не кричи,—спокойно возразил ему Кирилл.— Тут криком не поможешь. И атамана перебивать негоже. Говори, Василько, что и как.

—     Люду разного в Кафе живет много. Есть рыбаки, есть наемные работники, много матросов, мастеровых и также людей торговых. Среди них нашего русского православного народу тоже немало. И всем им, русским ли, фрягам ли или иным языкам, от богатых и вельможных нет житья. Мы с Ивашкой среди тех людей побывали и порешили пойти вместе с ними.

—     Нас бы спросить не мешало!— громко произнес Грицько.

—     Ты не понял меня, Грицько. Мы с Ивашкой только сами за себя ответ давали, а не за ватагу. А сейчас вам говорим: если согласны— пойдемте с нами, если нет — выбирайте другого атамана, а нас, ради бога, из ватаги отпустите. Вот и весь сказ.

Загудела ватага. Высокий седой мужик растолкал людей, вскочил на повозку и закричал:

—     Братцы! Да что же это такое? Все лето на вольный Дон собирались, соль добывали, мясо хотели солить и вдруг! Може, я домой в родные места пробиваться хочу, а фрягам помогать — с которой стати?

—      Скажи, атаман, поможем мы кафинцам богатых побить, а нам какая корысть? — спросили из толпы.

—      Фрягам корысть, а не нам! — кричали со всех сторон.

—      На Дон хотим!

—      Веди на Дон}

—      На До-о-н!

Василько стоял молча и ждал, когда ватага успокоится. Ивашка горячился, махал кулаками, плевал под ноги, обзывал ватажников злыми словами.

—      Угомонитесь вы! Послушайте, что скажу. Заладили: «На Дон, на Дон!» Никуда не уйдет от нас этот Дон. До него еще дойти надо! Вот тут кто-то спросил, какая нам корысть, если фрягов побьем. Да тогда ведь дома, корабли, хлеб — все простым людям будет. Захотим — в городе будем жить, а нет — садись на корабли да прямехонько до вольного Дона под своими парусами.

—      Скажи, атаман,— выступил вперед Грицько,— скажи, отчего посол московский и купец твой оказались такими щедрыми? Я ще ни разу не бачив купца, который вот так, за здорово живешь, покупал бы ватажникам сабли да мушкеты. Чем расплачиваться придется?

—      На это я отвечу! — Семен Чурилов, засунув большие пальцы рук за пояс, заговорил степенно, не торопясь.— Мы с батей на мечи и мушкеты денег не давали, а что касаемо одежонки и товаров — наша вина. Собрали мы по малости с каждого московского купца и вот вам прислали. Извини-прости, если подарок не мил,— Семен поклонился в сторону Грицька. — Мы думали так: если русские братья своим в беде не помогут, так кто же другой поможет? На сброю деньги боярин из Москвы дал и про допомогу люду бедному кафинскому он не ведал. Боярин при мне сказал: «Купите нашим русским людям хорошую сброю — пусть на Дон пробиваются. Здесь им не место». Вот и вся правда. А каким путем на Дон идти — прямым или через Кафу, это уж сами решайте.

Чуть не до полночи шумел круг на поляне. Ватажники выпытали у атамана, Ивашки и Семена Чурилова подробно обо всем, что творится в Кафе, Ивашка даже охрип, бранясь с маловерами. Но становилось их все меньше и меньше. Соколу люди верили. За свободу драться и другим ту свободу помочь обрести были готовы...

На другое утро после круга Семен Чурилов распрощался с ватагой, а для атамана начались хлопотные дни. Людей надо готовить к походу, учить владеть оружием. Ивашка по вечерам у костра рассказывал о вольном городе и, конечно, спорил. Да и как не спорить, если теперь каждый выдумывает жить в этом городе по-своему, зачастую не совсем ладно. Взять того же Митьку. Надумал собрать в вольном городе десяток ловкачей и ездить с ними по округе — для жителей коней воровать. Ивашка говорит, что воров в вольном городе быть не может, а Митька ему свое: дескать, у своих красть нельзя, а в чужом городе почему же не украсть, ежели для пользы дела.

На восьмой день после круга Сокол позвал котловых и сказал:

—     Я еду в Сурож по делу. Заместо себя оставляю Ивашку. Слушайтесь его, как меня.

А часом позднее вместе с Ионашей и двумя ватажниками атаман выехал на дорогу в Сурож.

В СУРОЖЕ

Ночь Теодоро ди Гуаско провел на берегу моря без сна. После пропажи Ольги он остро почувствовал свое одиночество. Отец запил и не вылезал из Тасили, Андреоло уехал в Скути по делам хозяйства. Демо застрял в Кафе. Дела с консулом как будто уладил, да не едет, видно, промыслами какими нечистыми занялся.

Тоска по Ольге сердце грызет. Где искать ее — ума не приложит Теодоро. Может, и не свидится с ней никогда. Плохо, очень плохо.

Теперь он не может вернуться к отцам-католикам, а в русскую церковь не тянет — все чужое там. Святые отцы смотрят на вероотступника со злобой, друзья отшатнулись от него. Дошло до того, что сегодня ночью никто из знакомых в Суроже не захотел дать ему приют.

Море шумит волнами, будто вздыхая. Под всплески волн Теодоро забылся в тяжелом сне.

Проснулся оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо. Открыл глаза—перед ним старый ди Гуаско.

—     Хорош! Нечего сказать! — сердито кричит Антонио. —Благородный ди Гуаско ночует у моря, будто бездомный пес! Ищу тебя со вчерашнего вечера. Облазил всю Солдайю. Пил?

Сын молчит, что он может сказать отцу?

—     Пойдем в город. Есть новости. Скажу — одуреешь.

Они прошли сквозь густые заросли можжевельника, вышли на неровную, каменистую дорогу. Отец начал разговор:

—     Болтаешься черт знает где, хозяйство бросил, дела стоят. Надумал жениться, да, видно, кишка тонка. У невесты был?

—     Где теперь невеста? — грустно проговорил Теодоро.

—     Где! Где! Уж несколько дней, как дома. Об этом знает весь город, только один жених, длинноухий ишак, спит на камнях у моря.

—     Неужели нашлась, отец?

—     Говорят тебе — давно дома. Идем сейчас туда.

—     Не может быть, чтобы в городе знали. Я все эти дни в Солдайе и...

—     Люди еще не знают, это я так сказал. Я случайно узнал... Из Кафы письмо получил: видели там Ольгу с отцом вместе. Но не это главное. Слушай — в Кафе заваривается страшная каша. Эти голодранцы снова поднимают голову. Помнишь, когда-то я рассказывал про капитана Леркари? Так вот он опять мутит народ. Я готов взять дьявола в свидетели, одноглазый ди Негро вместе с ним. Вчера масарий Феличе из Кафы прислал нам своего человека. Они с Антониото ди Кабелой просят у нас помощи. На кафинских стипендариев надежды нет — они могут пойти за капитаном. Но страшно, сынок, не это. Тот самый Сокол, что разграбил наше Скути, хочет привести на помощь Леркари своих разбойников. А их там ни много ни мало полтысячи душ.

—     Откуда все это узнали?

—     Будто бы от хана. У того, верно, в ватаге есть свой шпион. Так вот, сразу же после свадьбы соберем сотню надежных парней из наших слуг, и ты поведешь их в Кафу на помощь консулу. Не дай бог верх возьмут мятежники — тогда нам здесь крышка. Ачеллино давно точит на меня зуб, а его дружок Христофоро — знаешь сам...

Никита Чурилов принял гостей не особенно приветливо. Антонио сразу это почувствовал.

—     Мы пришли вас поздравить, синьор Никита, с большой радостью,— сказал Теодоро, снимая шляпу.— Говорят, синьорина Ольга дома!

—     Да, слава богу, дочь моя нашлась.

—     Где она? Мы хотим видеть нашу невесту,— весело произнес старый ди Гуаско.

—     Послушай внимательно меня, синьор Антонио,— заговорил Никита.— Очень жаль мне, виноват я перед тобой, но только Ольга, дочь моя, женой другого обещала быть. Я против желания ее пошел. Моя вина, и отвечать мне. Так получилось... Пусть сын твой ищет себе другую невесту.

—     Ты давно знаешь меня, синьор Никита! — злобно и громко сказал Антонио. — И, давая мне слово, ты думал о том, с кем должен породниться. Раз ты согласился, мало того, сам навязался со своей дочерью,— значит, слово свое сдержать должен. Я требую, слышишь ты, требую этого! Или мы породнимся, или одному из нас не жить на этих берегах.

—     Зачем грозишь мне? Добром ладить давай.

—     Какое добро может быть тут? От меня не жди его. Или отдавай нам дочь свою, или ей, да и всей семье твоей жизни не видать. Запомни это. Подумай. Сам за ответом приду.

С вечера разыгрался шторм. Ветер со свистом проносился между зубцами консульского замка, широкое алое полотнище, с красным крестом посредине, билось на древке.

К ночи буря усилилась. В цитадели закрыли все окна, затопили камины. Консул Солдайи Христофоро ди Негро и нотариус Гондольфо закрылись в кабинете. Антонио ди Гуаско с сыновьями по-прежнему не обращали внимания на приказы консула и делали все, что им вздумается. После возвращения Гондольфо консул дважды жаловался на самовольников в Кафу и в конце концов получил приказ не беспокоить ди Гуаско, Было ясно, что консул Кафы подкуплен. Сегодня ди Негро решил написать жалобу в Геную, протекторам Банка. Он неторопливыми шагами ходит из угла в угол комнаты и диктует нотариусу.

—     «Светлейшему и превосходительному Совету святого Георгия высокой общины Генуи». Написал, Гондольфо?

—     Дальше, синьор консул, дальше. Вы не думайте, что я пьян.

—     Только не напутай... Голову сниму! «Светлейшие господа! В прошлом я написал вам о здешних трудностях в надежде на то, что консулы, масарии и официалы Кафы проявят достаточную заботу об ограждении нашего достоинства и чести...»

—     Подождите, синьор. Вышли все чернила. Я разведу мигом...

Якобо скучает в верхнем этаже замка. В последнее время ди

Негро часто проводит с сыном свободные вечера, и Якобо рад этому. Вот и сегодня отец обещал рассказать о странах, где он побывал, и юноша с нетерпением ждет, когда отец освободится. Он то и дело подходит к люку и, приоткрыв его, слушает. Консул все еще диктует.

—     «...Скажу о подкупах,— слышит Якобо слова отца.— В Кафе они установили порядок отличать солдайских стипендариев и аргузиев в зависимости от услужливости себе и делают это в такой форме, что страдает авторитет консулов. Подкупами и большими подарками, сделанными в Кафе, главари Андреоло ди Гуаско и Николо ди Турилья отменяют приговоры, вынесенные в Солдайе, во вред светлейшему Совету. Подкупами лиц, не брезгующими средствами в добывании денег, они стараются унизить солдайских консулов. В деревне Скути ди Гуаско самолично творят суд. Зло умножая злом, они установили виселицы и позорные столбы...»

—     Синьор консул, мы ведь тоже установили виселицы и позорные столбы. Там, на холме.

—     Молчи, Гондольфо. Мы посылаем на виселицу согласно закону!

—     Вы думаете, несчастным повешенным от этого легче?

—     Болтаешь глупости! Пиши дальше. «Рассчитывая на безнаказанность, они недавно обошлись непозволительно с моим кавзлерием и аргузиями».

Раздался стук в дверь. Консул снял засов и увидел аргузия Скароци.

—     Синьор консул, у ворот крепости стоит человек. Он из Кафы, от капитана Имени не сказал. Просит впустить.

—     Он один?

—     Со слугой.

—     Впусти.

Скароци подбежал к воротам и дал знак. Двое всадников въехали в крепость.

Спустя пять минут один из них стоял перед консулом.

—     Эвива, синьор Христофоро! — воскликнул вошедший.

—     О Батисто! Видно, важную весть ты принес мне, если решился в такую погоду бросить свою таверну. Садись, говори. Не смущайся, Гондольфо — свой человек.

— Ачеллино вчера ночью вернулся,— неторопливо произнес Батисто.

—     Он в Кафе?

—     Его трирема под другим именем стоит на внешнем рейде. Невольники согласны выступить на стороне капитана.

—     Когда он думает начинать?

—     Четырнадцатого сего месяца осенняя ярмарка. На второй день ярмарки.

—     Что я должен сделать?

—     К сожалению, о замыслах капитана стало известно во дворце. Ди Кабела многого не знает, но на всякий случай готовится. Мы узнали, что он просил у Антонио ди Гуаско двести человек, и тот обещал послать их. Завтра и вы получите приказ — по нему должно набрать из жителей Солдайи сотню ополченцев, вооружить их и послать на помощь Кафе. Леркари просил вас сообщить консулу Кафы, что ополченцы будут посланы.

—     А на самом деле их не посылать?

—     Наоборот, надо поспешить с набором ополченцев и отправить с надежным командиром в Кафу и непременно раньше людей, посланных от ди Гуаско. Мы знаем, что к вам приедет вельможный человек. Он будет следить за выполнением приказа и поведет ополченцев в город. Ваш командир должен остановить отряд на отдых в лесу и убедить официала ехать в Кафу.

—     После этого возвратиться обратно?

—     Да нет же, синьор консул. После этого надо дождаться людей ди Гуаско и вступить с ними в бой.

—     Ловко! — воскликнул консул.— Но только...

—            Знаю, что вы хотите сказать. В случае, если наше предприятие не удастся, командиру легко оправдаться — он скажет, что принял людей ди Гуаско за разбойников Сокола. Этому поверят.

—     Передай капитану, что все будет сделано,— ответил консул, подумав немного.— Я сам поведу ополчение.

Батисто кивнул головой в знак согласия.

Якобо осторожно прикрыл люк. Больше он не в состоянии был слушать. Юноша твердо знал, что власть консула Кафы благословляет святой Георгий, от имени всемогущего бога, и посягать на эту власть большой грех. Отец его, как один из первых помощников синьора ди Кабелы, должен укреплять могущество Кафы. Это ему казалось таким же незыблемым, как и «Аве Мария», произносимая трижды в день.

Но то, что он услышал сейчас,— это не только большой грех, это предательство! Разве мог Якобо подумать, что его отец, которого он считал самым справедливым и непогрешимым, способен на такую гнусность. Может, Якобо не так понял?

Он дождался, когда, громыхнув цепями, упал подъемный мостик, и спустился к отцу. Консул угрюмо сидел у стола. Увидев сына, улыбнулся и спросил:

—     Ты все еще не спишь, мой мальчик?

—     Зачем приезжал этот злой человек? — спросил в свою очередь Якобо.

—     По делу. Разве тебе интересно знать, кто и зачем приезжает в этот замок? И к тому же этот человек совсем не злой.

—     Я все слышал, отец.— Якобо говорил очень спокойно, и это насторожило консула.

—     Не тебе осуждать кафинцев, сын мой. Тот, кто только что уехал от меня,— суровый человек. Но он не может быть другим! Ты не знаешь жизни, которая идет за стенами этой крепости,— в ней добрый человек пропадет. Люди столько творят зла...

—     Но он замыслил предательство! Он хочет погубить консула Кафы, и ты обещал помочь ему.— Господин ди Кабела бесчестный человек, и ему не место в Кафе! — Если он плох и не достоин быть консулом Кафы — скажите ему об этом прямо и, если он не захочет отдать свое место более достойному, вызовите его на открытый и честный бой.

—     Твои речи наивны, ты очень мало знаешь жизнь.

—     Мне не надо много знать! Мой отец честный и благородный ди Негро, и этого достаточно. Я не хочу, чтобы ты предательски убил людей ди Гуаско, которые пойдут в Кафу. Я не хочу, чтобы ты помогал этому грязному человеку.

Консул хотел сказать сыну что-то резкое, но, взглянув в глаза Якобо, полные слез, взял его за плечи и притянул к себе.

—     Ну, хорошо, хорошо, мой мальчик. Я даю тебе слово, что ничего не сделаю такого, что запятнало бы нашу честь!

Якобо промолчал. Впервые он заговорил, как взрослый, и впервые не поверил отцу.

А утром консула уже не было в замке. Тяжело было на сердце Якобо, он непрестанно думал о словах отца, сказанных неизвестному человеку. Даже приход Эминэ не так обрадовал его, как раньше.

—     Мой господин бледен! — воскликнула Эминэ.— Он, верно, плохо спал сегодня? Пойдем скорее на солнце. Буря утихла, и на пюре тепло-тепло, пойдем!

Они вышли из замка и направились к стене, которая шла до Георгиевской башни. Узкая площадка, ограниченная с одной стороны стеной, а с другой — отвесным обрывом, была самым любимым местом их отдыха.

У стены росла жесткая трава, цвел бессмертник. Эминэ села на траву, прислонилась спиной к стене. Якобо лег рядом с ней, положив голову на колени девушке. Эминэ молча перебирала кудри на его голове и глядела на спокойное море.

—     Ты о чем задумалась, Эминэ? — спросил Якобо.

—     О своей судьбе, мой господин. Я очень много думаю теперь об этом, — ответила девушка и тяжело вздохнула.— Я давно хочу попросить тебя, только боюсь...

—    Проси. Я слушаю тебя.

—         Дай мне слово, что не оттолкнешь меня, если даже и женишься. Позволишь ли и тогда быть около тебя служанкой в твоем доме? Я ничем не выдам свою любовь...

—     Глупенькая ты, Эминэ. Я еще молод, чтобы жениться. Вот пройдет полгода, у отца окончится срок консульства, и мы уедем н Геную. Там я возьму тебя в жены, в этом ты можешь быть уверена. Только сейчас не надо говорить об этом отцу, он может помешать нам. А там... там я буду взрослым.

—     Вот этого я боюсь больше всего. Сейчас мы забыли все на свете, а потом ты вспомнишь, что я раба...

—     Я люблю тебя, Эминэ!

—     И ты пойдешь против отца? Для него я — вещь, которую можно купить и продать. И он заставит тебя...

—     Ради бога — верь мне! — Якобо вскочил, заговорил отрывисто: — Я клянусь... силами неба... огнем и водой...

—     Клятвы так легко забываются...

—     Вот смотри! — Якобо расстегнул тонкую серебряную цепочку, снял с шеи золотой крестик, приложил его к губам трижды и тихо, но твердо сказал: — Пусть меня покарает господь, пусть мне не жить на свете, если я забуду тебя, если откажусь от нашей любви! Ну теперь ты веришь мне?! — Якобо расправил цепочку и повесил крестик на шею девушки.

Я и раньше знала, что ты любишь меня, а теперь... — Эминэ нежно провела ладонью по щеке Якобо и, опустив густые ресницы, закрыла глаза.

...Через день Батисто появился в крепости снова. Консула он не застал — Христофоро ди Негро собирал ополченцев. Якобо с неприязнью встретил трактирщика, попытался следить за ним. Батисто долго слонялся по двору, заглядывал в башни, совал свой нос во все углы. Потом он встретил Гондольфо, и они вышли из крепости, скрылись в кабачке у Главных ворот. Возвратились поздно ночью. Трактирщик был пьян, куражился над Гебой, требовал, чтобы постель ему застилала не она, а Эминэ. Геба боялась Батисто, она знала, что он из Кафы, и принимала его за большого начальника. И все же, прежде чем посылать Эминэ в комнату консула, она предупредила Якобо. Юноша возмутился и вместе с Гебой поднялся в цитадель.

—      А где же эта смазливая девчонка? — спросил Батисто, прищурив глаз.

—      Слушай ты, трактирщик! — в гневе воскликнул Якобо.— Если тебя впустили в жилище консула Солдайи, то будь порядочен— веди себя достойно! Здесь не кабак!

—      Утри, малыш, сопли! — рявкнул Батисто,— не то я надеру тебе уши. И скорее пошли сюда девчонку. Не то я разнесу ваше гнездо по камню. Иди!

—      Я уйду. И пошлю сюда аргузиев, а они вышвырнут тебя отсюда вон. Не будь я Якобо ди Негро.

—      Вот оно как? — сказал сам себе Батисто, когда Якобо вышел.— Выходит, это сынок консула. А я думал...

Христофоро ди Негро возвратился в цитадель лишь на рассвете. Усталый, он, едва успев раздеться, упал в постель и уснул. Утром его не будили. Гондольфо и Якобо тихо занимались математикой, Геба готовила еду. Эминэ подметала двор. Консул спал неспокойно, метался, порой выкрикивал непонятные слова. Наконец, проснулся, сел на край постели и увидел Батисто. Тот уже не спал — он ждал, когда консул проснется.

—      Доброе утро, Христофоро! Я снова у тебя в гостях! — трактирщик еще не вполне протрезвел и говорил громко.

—      Рад тебя видеть. Как поживает наш достославный капитан?

—      Ты, наверное, понял — в прошлый раз он посылал меня, чтобы тебя я как следует прощупал. Ты ему нужен не ради сотни ополченцев.

—      Для чего же?

—      Он хочет сделать тебя консулом Кафы!

—      Хитрит, как всегда. Для чего же ему свергать ди Кабелу?

—      Ты пойми, Христо, капитан прекрасно знает, что метрополия никогда не утвердит его консулом — переверни он Кафу хоть трижды вверх тормашками. А ты самая подходящая фигура.

—     Какая же ему корысть?

—     Он будет при тебе главным масарием. Должность, сам знаешь, какая. Деньги можно грести ковшом. Он высосет из кафинской колонии все соки, будь уверен. И тебе перепадет немало, и к моим подошвам прилипнет кое-что...

Якобо и Гондольфо занимались на втором этаже замка. Крышка люка, как всегда, была не прикрыта, и весь разговор консула и Батисто был слышен. Туговатый на ухо нотариус подвинул стул к люку и с любопытством слушал разговор консула. Когда Батисто заговорил о деньгах, разговор перешел на шепот, и от люка пришлось отойти. Через полчаса снова зарокотал бас трактирщика:

—     Стало быть, об этом договорились твердо. Теперь я хочу тебе сказать еще кое-что. Тут мы вчера за кружкой вина болтали с твоим нотариусом. И он сказал мне, что твой сынок задумал жениться.

—     Кто, Якобо? Он еще совсем мальчишка.

—     Он такой же упрямый, как и ты. И он женится на этой телке. Как ее зовут? Кажется, Эминэ. Кто она? Татарка, гречанка или турчанка?

—     Я купил ее за сто золотых в Солхате.

—     Вот-вот. Рабыня — подходящая жена для сына благороднейшего ди Негро. Если это дойдет до святых отцов... Они не пощадят вас обоих.

—     Напрасно ты пугаешь меня, Батисто. Ты же сам сказал: сын весь в меня. Рабыня останется рабыней.

—     Не скажи. Они уже обменялись крестами.

—     Зачем?

—     Сын дал клятву на кресте, что женится...

—     Это неправда!

—     Спроси нотариуса.

—     Гондольфо!

—     Я тут,— нотариус просунул голову в люк.

—     Позови быстро Эминэ!

Девушка вошла через несколько минут и встала в дверях. Консул подошел к ней, молча сунул руку в вырез платья, вытянул за цепочку крестик, повертел его в руках, спросил грубо:

—     Где взяла?

—     Что... синьор Якобо, — губы девушки дрожали, и она не могла больше выговорить ни слова.

—     Иди и возврати ему сейчас же,— консул повернулся к трактирщику.— Видишь, все как просто. Завтра ее не будет в крепости.

65

—     Сжальтесь, синьор! — воскликнула Эминэ.— Не прогоняйте меня.

5 Вольные города

—     Ты еще здесь?! — консул подошел к девушке, поднял руку, но не ударил. Над люком что-то загремело.— Знай свое место, грязная скотина. Иди во двор.

Втянув голову в плечи, девушка вышла. Трактирщик, облизнув пересохшие губы, сказал:

—     Продай ее мне, Христо. Я дам тебе пятьдесят золотых.

—     Ты что? Я сам уплатил за нее сто. А она тогда была совсем крошка. Я кормил, поил.

—     Сколько же ты хочешь?

—     Сто пятьдесят.

—     С тебя? Оставлять теперь ее в крепости нельзя. Я же тебе делаю услугу...

—     Ладно — бери за сто. И забирай сегодня лее.

—     Только дружбы ради. Себе в убыток...

Так в одну минуту была решена судьба двух юных сердец.

* * *

Когда Якобо услышал окрик отца, он рванулся к люку, чтобы спуститься вниз и защитить Эминэ. Но Гондольфо успел схватить его за руку и задержал. После короткой борьбы он усадил юношу около себя и заговорил торопливо:

—     Милый! Тебе туда нельзя особенно сейчас. Это я, старый болтун и пьяница, виноват во всем, я и помогу вам. Ты надейся на меня, мой мальчик, надейся на старого Гондольфо!

—     Но ты слышишь, он ее продает! Пусти!

—     Упаси тебя боже! Ты нагрубишь отцу... Разве ты не знаешь, как горд Христофоро ди Негро. Особенно при трактирщике он способен на все. Тебя он может и пощадить, но девчонку он прикажет сбросить со скалы.

—     Ее уже продали, Гондольфо!

—     Ну и что же. Велика сумма — сто золотых. Если я поскребу по своим карманам да выверну чулки у старой греческой квашни Гебы, то наберу втрое больше. И Батисто не устоит. Я куплю ее, и она будет моей служанкой. И мы твоему отцу покажем шиш! Я подарю ее тебе в день совершеннолетия. Понял? Иди, разыщи ее и успокой...

...Словно в тумане, пересекла Эминэ двор крепости, вошла в глубь храма, опустилась на колени. «Боже, прости меня, грешную. Прости и помилуй. Я виновата только в одном: я — раба, полюбила своего господина. Укажи нам путь к спасению».

Богородица стояла перед алтарем величественная и грозная. Ее рука была поднята и указывала двумя перстами в сторону Девичьей башни. «Нет тебе спасения!» — как будто говорила она. Девушка повернулась налево. Два святых апостола, Петр и Павел.

глядели на нее из золотой рамы сердито. «Нет спасения! Грех твой велик». Обратив взгляд свой направо, Эминэ увидела лик святой Агнессы. Великомученица стояла около святых скрижалей и указывала на них рукой: «Ты забыла седьмую заповедь! Вот она: «Не прелюбы сотвори». Ты — грешница!»

Не помня себя, выбежала Эминэ из храма, срываясь и падая, стала подниматься на вершину скалы. В Девичьей башне никого не было. Днем дозорные туда поднимались редко. Эминэ вбежала в закрытую часть башни и в изнеможении упала на лестнице. Здесь, наверху, в ее сознание пришла ясность: надо спасти Якобо. Если ее увезут в Кафу — он не выдержит и наделает много бед. Она ни на минуту не сомневалась в том, что Якобо исполнит клятву. Надо его освободить от нее... А это можно сделать только одним путем... Вот оно, смотровое окно дозорной башни...

—    Эминэ! Где ты, Эминэ! — раздался внизу голос Якобо. Девушка задрожала всем телом, заметалась из угла в угол. Голос все приближался. И тут она решилась. Быстро сорвала с себя крестик, выбежала на дозорную площадку...

—    Я давно ищу тебя, Эминэ! Зачем ты пошла сюда! — крикнул Якобо и, толкнув дверь, вошел в башню. Девушки не было... Юноша огляделся и вдруг увидел крестик. Он висел на железном крюке и тихонько покачивался на мелкой серебряной цепочке.

Якобо в ужасе закрыл глаза. «Я опоздал! Она там, внизу»,— мелькнуло у него в голове. Одним прыжком он вскочил на выступ, ухватился за крюк и, подавшись вперед, глянул вниз. Там на черно-коричневых камнях ярко выделялось светлое пятно.

И странно — Якобо не ощутил жалости к погибшей. Он понял ее. Эминэ мысленно шла к этой башне теми же путями, что и он. Якобо представил, как она думала о боге, о их любви, и не осудил ее. Он сам думал о том же.

Ветром покачивало крестик, и Якобо, не отрываясь, глядел на него. Глядел и думал.

Для чего теперь жить? Кто даст ему радость в этих мрачных стенах крепости? Отец? За один вечер он стал ему чужим. Предатель и убийца! Многое, чего Якобо не понимал раньше, ему сегодня разъяснил пьяный Гондольфо. Только сегодня Якобо узнал, что отец торгует живым товаром. И не пойди он продавать рабов, быть может, мать и до сих пор была бы с ним...

—     Я не оставлю тебя, Эминэ, — спокойно произнес Якобо, и, взглянув еще раз вниз, он разжал руки и с силой оттолкнулся' от крюка.— Я иду к тебе, Эминэ!..

На берег консула привели под руки. Море глухо рокотало, волны, шелестя, набегали на берег. Якобо и Эминэ лежали почти рядом. Консул тихо опустился около них на колени и закрыл лицо руками.

—      Мальчик мой, — проговорил Христофоро, не открывая лица.— Что заставило вас поступить так? — он протянул руки к сыну и, глядя в окровавленное лицо Якобо, еще раз спросил: — Скажи, из-за чего ты ушел от меня? Я всегда берег тебя, и вот не углядел. Ты сделал неверный шаг. Прости меня, мой мальчик...

На Эминэ, консул даже не взглянул — его больше не беспокоила судьба проданной рабыни...

Стражники, сопровождавшие консула, стояли в отдалении. За ними виднелись две фигуры. Эти были Геба и Гондольфо. Гречанка беззвучно плакала, вытирая рукавом рубахи слезы. Нотариус, сложив руки на груди, говорил:

—      Это ты, старая ведьма, виновата, только ты одна, и больше никто. Прожужжала малышу все уши своими бреднями. Сколько легенд о Девичьей башне рассказала ты ему! Если все, что ты наговорила, принять за правду, то все камни должны быть усыпаны костями. Это ты толкнула его вниз, старая туфля.

—      Разве я желала ему гибели, Гондольфо! Он искал смерти и нашел ее. Судьба!

Вечером Гондольфо с горя запил. В кабачке у Розинды он оставил все имевшиеся у него деньги, но хмель не брал его. «Пойду-ка я к русскому купцу в подвал»,— подумал он. Выпив по кружке и помянув новопреставленного раба божия Якобо, они долго молчали. Потом Григорий, сославшись на неотложное дело, вышел, оставив нотариуса одного. Тут Гондольфо немедля зачерпнул кружку вина и выпил ее одним махом. Потом вторую, третью, пятую...

Когда кружка стукнулась в дно ушата, нотариус сообразил, что вино кончилось. Покачиваясь на скамье, он протянул руку к ушату, чтобы наклонить его, но вдруг увидел белого чертика. Он сидел на противоположном конце стола, свесив ноги, и показывал нотариусу кукиш. Такого неуважения к своей особе Гондольфо вытерпеть не мог. Он запустил в черта кружкой, но не попал. Схватив вторую, прицелился и... снова мимо. Гондольфо с трудом встал со скамьи и, осторожно переступая, двинулся к черту. Он совсем было ухватил сатану за хвост, но промахнулся и упал. Когда он поднялся, черт уже плавал в кружке посреди чана. Гондольфо решил во что бы то ни стало отнять посудину. С трудом подтащив скамейку к чану, забрался на нее и, перевесившись через край, потянулся обеими руками к кружке. Действуя хвостом, как веслом, черт отплывал все дальше и дальше. Потеряв равновесие, нотариус взмахнул руками и свалился в чан.

Когда Григорий вошел в подвал и увидел поставленную к чану скамью, все понял. Нотариуса быстро извлекли из чана, но было уже поздно.

Гондольфо ди Портуфино был мертв.

Глава четвертая

«СМЕРТЬ ЗНАТНЫМ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ НАРОД!»

В день 15-й прошлого месяца великое было волнение. Перевернута была земля от оружия... кричавшими «Да здравствует народ! Смерть знатным!» Зачинщиками были Джули Леоне и Клемене Валетаро, а остальные же были люди самые маленькие, без имени...

Из донесения в Геную о восстании в Кафе

ЛЮДИ МАЛЕНЬКИЕ, БЕЗ ИМЕНИ

вор в Суроже опустел, затих. Остались в нем только работные люди да слуги. Покинув дом свой на попечение младшего сына Григория, Никита выехал в Кафу. Людям сказал — едет на ярмарку.

До лесного поворота сопровождали его Ва- силько с Ивашкой, которые гостили у купца чуть не целую неделю. К Соколу в эти дни вся семья Чуриловых относилась как к жениху Ольги; особенно атаман пришелся по нраву Григорию.

Собираясь в дорогу, решили невесту оставить в ватаге — там ей самое место. Под крылом атамана да под надзором Ивашки проживет до лучших времен в полной безопасности. В Кафу везти побоялись -- времена там ожидались неспокойные.

Перед отъездом Никита долго говорил с Ивашкой, упрашивал беречь Ольгу.

— Пойми, Иванко, меня, старого. Самое дорогое вам отдаю. Семенко да Гришка сами отцы— теперь ломти отрезанные, а Оленька одно наше утешение в старости. Ее ради и живу. Никому не говорил — тебе скажу: из-за ее счастья

хочу Васю в люди вывести, чтобы муж у дочери моей был человек знатный. И опять же о людях наших забота. Пусть вольно поживут. Счастья им хочу.

—     Ладно, цела будет Оленька,— сказал Ивашка, прощаясь,— Нас не забывай. Если в городе зашевелятся — дай знать.

Как только Никита приехал в Кафу, начались заботы и всякие беспокойные дела. Батисто сказал купцу, что Леркари ушел в море и не вернется (чему Никита не поверил) и что вместо него восстание готовят два судейских чиновника — Джули Леоне и Кле- мене Валетаро. И еще сказал Батисто, что у Леоне и Валетаро под рукой выступят две тысячи ремесленников, а еще более того рыбаков, грузчиков да всякого иного мелкого люда.

—     Они умоляли просить вас, чтобы вы разбойников из леса не приводили,— сказал трактирщик.— Только помешают лесные люди делу.

—     Наоборот,— горячо сказал Никита.— Они хорошо вооружены и отважны!

—     Я и это говорил синьору Леоне. Но он сказал, что разбойники в торговом вольном городе нежелательны и опасны и если они появятся, то все — и жирные и тощие — соединятся против них, защищая свои очаги. А это помешает восстанию и вызовет ненужное, кровопролитие.

—            Сокол хочет помочь бедному люду города. Если жители этой помощи не желают, он уйдет,— успокоил Никита трактиршика.

«Боятся Сокола, стервецы,—подумал купец, выходя из таверны.— Теперь надо узнать, когда начнется сполох, и упредить атамана!» И он погрозил в сторону таверны.

Дома пожаловался Никита на свои неудачи сыну. Семен, подумав, сказал:

—     Сходил-ка бы ты, батя, к наемникам, послушал, что они говорят. А я налажу свою ладью да пойду в море рыбку половлю. Может, что и узнаем нужное.

Никита сказал: «Молодец, Семка» — и пошел собираться в путь.

Взяв с собой пятерых слуг и захватив сети, Семен двинулся на берег. Отыскав свою ладью и подняв парус, они вышли в море.

Все дальше и дальше туманный берег. Тихо идет ладья, по бокам, не опасаясь людей, играют с волнами острогорбые дельфины. Семен стоит на корме, навалившись на канаты, протянутые от бортов. Правая рука лежит на изогнутом рычаге руля. Рука жилистая, загорелая.

Играет, искрится солнечное море. На душе у Семена радостно. Любит Семен море, часто ходит на лов. Рыбаки его знают почти все и уважают. Вот и сейчас приветственно машут руками со своих фелюг. Отойдя от рыбаков на версту, Семен приказал убрать паруса и закинуть сети. Слуги начали готовиться к лову.

В первый раз поднятые сети рыбы не принесли. Зато второй замет оказался удачным. Сложив рыбу в корзину, Семен снова поднял паруса и двинулся к соседней фелюге.

—     В гости к Фштосу. Можно? — крикнул он по-гречески.

—     Милости просим, Семеоно,—радостно ответил старый рыбак Филос.— Давненько в море не выходил ты.

—     Хочешь рыбки — окуни хвост в воду! — проговорил Чурилов, принимая от своего слуги бутыль, оплетенную мелкой лозой.

Рыбаки подсели ближе к гостю.

—     Тебе хорошо, Семеоно,— сказал Филос.— Ты в море ходишь отдыхать. А для меня — труд это нелегкий. Иногда кажется, что я и родился на этой старой фелюге. И сыны мои здесь — вот они. Три сына, и я еще не стар — четыре пары здоровых рук, а семью прокормить не можем.

—     Перестань, отец,— сказал один из сыновей.— Семеоно не виноват, что ты беден.

—     Я этого не говорю: он ходит с караванами в северные земли, а это во сто крат опаснее, чем штормы на море. Он добыл богатство смелостью и честностью, и потому я его принимаю как лучшего гостя. В моей бедности виноват хозяин. Разжирел, как боров, в пять раз богаче Семеона, а куда он ходит? От дома и до солильни! Акула и та честнее нашего хозяина.

—     Мой брат недавно утонул во время шторма,— сказал один рыбак, как бы подтверждая слова Филоса,— так эта сволочь, наш хозяин, вышвырнул его семью из лачуги. Теперь они теснятся у меня — не погибать же бедной женщине с детьми.

—     Дождется, жирная падаль! — крикнул младший сын Филоса,— скоро и до его брюха доберемся!

—     Слышал я, что капитан Леркари задумал поход на жирных,— сказал Семен.— Я тоже хотел встать рядом с ним на святое дело, да, видно, напрасно. Говорят, капитан ушел в Геную навсегда.

—     Он здесь,— тряхнув головой, сказал Филос.—Ты, Семеоно, не предатель, тебе скажу: «Святая Агнесса» стоит второй день на внешнем рейде. Ее не узнать, она сменила все — вплоть до парусов. Если хочешь, зайди к капитану и поговори с ним, его корабль называется теперь «Лигурия».

—     Значит, жирным скоро конец?

—     Восстание начнется на второй день ярмарки. Все рыбаки готовятся к этому дню.

На этом же судне рыбачил сосед Филоса, старый грек Кондараки. Он был совсем дряхлый, его брали в море, чтобы сортировать рыбу. Вначале он молчал, так как был глуховат и многого не расслышал. Но когда речь зашла о капитане Леркари, не утерпел, заговорил:

—     Капитана Ачеллино я знаю,— шамкая беззубым ртом, сказал он,— мерзавец ваш Леркари.

—     Замолчи, старик,— сказал старший сын Филоса.— Капитан добивается свободы для простых людей.

—     Двадцать лет назад он говорил нам то же самое. Этот горлохват добивается места в консульском дворце. И все, кто пойдет за ним, попадут по его милости на галеры. Моих двух сынов, которые поверили ему тогда, он погубил собственной рукой. Молодежь не помнит этих страшных дней. Тогда тоже, как и сейчас, повсюду кричали: «Леркари, Леркари!» А как только консулом был поставлен его сын, началась расправа с теми, кто добыл этим разбойникам власть. Ачеллино стал главным синдиком—это он послал на виселицу моих ребят. Не верьте этому капитану.

Крепко призадумались рыбаки над словами старого грека.

—     Дед, пожалуй, прав,— произнес Чурилов после молчания.— Вы все, верно, слышали о Соколе. За ним стоит полтыщи молодцов, и они хотели помочь бедному люду в борьбе против знатных. Леркари отказался от этой помощи.

—     Я не верю этому. Все это выдумки злых людей,— сказал старший сын Филоса.— Сокол в Кафу боится нос показать. Кто видел его в городе?

—     Я видел. Он был в моем доме. И при мне трактирщик Батисто отказался от помощи ватажников.

—     Батисто тоже подлец, каких не видел свет,— подтвердил дед.

На прощанье Филос сказал Семену:

—     Все, что здесь сказано, я донесу нашим рыбакам. Только они, как и я, этому не поверят. Они за Леркари готовы душу отдать. А Соколу, если сумеешь, передай: мы ждем его на ярмарку. Раз ты говоришь, что он простой человек, как и мы,— его рыбаки примут. Если люди хотят драться за свободу, им никто не может запретить!

Чурилов перешел на свою ладью и, выбрав сети, направился к берегу.

Вечером Семен, рассказав Никите о посещении рыбаков, спросил:

—     Сам-то ты удачно ли сходил?

—     Был я у наемных людишек, наслушался ихних речей — голова кругом идет. На богатых фрягов злость у людей неимоверная. Про консула со скрежетом зубовным говорят. И то надо понять— наложил он на горожан новый налог. Пугает людей нашествием турок, зовет приношениями крепить мощь города. Нам с тобой али кому другому с достатков десять сонмов уплатить на укрепку стен не так уж тяжело, а подумай — где такие деньги голытьбе взять. Ходят по хижинам стражники с провизорами, уносят за неуплату последнее добро, оставляют голые стены. Народ консула клянет во всеуслышание, говорят, налогами он потому и гнетет, что Кабела[4]. Иди в людскую, посылай вершника к Черному камню. Передай, пусть на третий день к вечеру встают всей силой у Малой горы. Ночью проведем их в город. А там —- бог поможет. Иди.

* * *

Посыльный Никиты Чурилова приехал в ватагу под вечер. Василько сразу же собрал людей на круг. Ватажники подходили к кленам молчаливые, взволнованные. Знали: сейчас атаман скажет о том, к чему так долго готовились. Сокол оглядел ватагу и негромко начал:

—     Ну, други мои, пришел час. Через два дня на третий выйдем мы в большую дорогу. Будьте все наготове: одежонку, что порвалась,— почините, обутки пригоните к ноге, чтоб не терли. С собой возьмем только оружие. Остальное оставим здесь. Люди старые, болящие, женки да ребята малые останутся у Черного камня. С ними— два десятка здоровых ватажников — пусть берегут. Чтобы мы сразу знали, сколько душ пойдет в бой, давайте разделимся. Те, кому с нами не по пути, пусть выходят сейчас же и встают осторонь. Над волей вашей, ватажники, никто силой стоять не будет. Выберите себе атамана и сейчас же из ватаги с богом уходите на все четыре стороны. Так мы на котловом совете порешили.

Люди стояли неподвижно. Потом вышли вперед аргузии, прибежавшие когда-то из Сурожа, и, не глядя на людей, отошли в сторону.

—     Кто еще?

Все молчали, стояли не шевелясь.

—     Хватит, атаман! — крикнул Микешка.— Нам всем с тобой по пути. А эти... Не дай бог с такими трусами в бой идти. Ну, мокроштанные, убирайтесь к чертовой бабушке!

Один из аргузиев подошел к атаману и сказал:

—     Позвольте нам уйти из ватаги в один час с вами. Чтобы потом никто не сказал, что мы предали тех, с кем прожили столько дней. Вам будет так спокойнее.

—     Как, ватажники, решим?

—     Пусть живут! За три дня не объедят! Оставайтесь!

—     Тогда идите все на покой.

Когда ватажники разошлись, к Соколу подошла Ольга. Она

жила вместе с Полихой и Ялитой и при людях подходить к атаману не решалась. Только вечерами, когда ватага утихала, они уходили на плоскую вершину скалы и сидели на нагретом за день камне. Вот и сейчас Ольга взяла атамана за руку, и они пошли к скале.

Осенняя ночь в этом краю великолепна. Она теплей весенней, мягче летней. Небо темно-синее, бездонное. Звезды, крупные и яркие, тихо мерцают в высоте. Ольга молча приникла к атаманову плечу. Василько что-то хотел сказать ей, но она движением руки остановила его:

—      Слышишь, поют,— шепнула Ольга.

На дальнем краю поляны вправду зазвучала песня.

Василько прислушался. Песня рассказывала о близком и, казалось, рождалась тут же, в сердцах поющих.

Уж как пал туман на сине море,

Как легла тоска в ретиво сердце,

Под горой блестит огонь малешенек,

У огня разостлан ковер шелковый,

На ковре лежит добрый молодец,

Прижимает платком рану смертную,

Унимает молодецку кровь горячую.

Подле молодца стоит его добрый конь,

Бьет копытом в мать-сыру землю —

Будто слово хочет вымолвить хозяину.

Ширится песня, плывет над горами...

Ты вставай, вставай, удал-добрый молодец!

Отвезу я добра молодца на родину,

К отцу, матери родимой, к роду-племени,

К малым детушкам, молодой жене!

На миг затихли голоса, и снова льется грустный напев:

Ах ты, конь, мой конь, лошадь верная,

Ты товарищ мой в ратном полюшке,

Ты скажи, скажи моей сударушке,

Что женился я на другой жене.

Взял в приданое поле чистое,

Нас сосватала сабля острая,

Положила спать стрела каленая!

—      Думы свои выпевают,— тихо произнес Василько.— Душа, поди, у каждого болит. Один бог знает, что ждет нас впереди. Сжились все, привыкли друг к другу, а скоро, быть может, многих не будет на этом свете. Сейчас песни поют, а придет час, и кто-то умолкнет навсегда.

—      Не надо, Вася, об этом,— слушай...

Не сходить туману со синя моря,

Уж не выйти кручинушке из сердца вон!..

Кафа! Обширен город и богат. Во все концы земли разнесся слух о его рынках. Здесь средоточие множества торговых путей, приют славных негоциантов всего мира. Трудно представить место с более разноликой и разноязычной толпой. Торгует тут китаец и русский, грек и армянин, генуэзец и араб, француз и мадьяр.

Товару всякого — пропасть! Особенно знатен живой товар. Кафа продает работную силу — коренастых, приземистых невольников, стройные и высокие покупаются для войны, строптивые — на галеры, за весла. Можно здесь купить девушку нетронутую — для гарема, молчаливую и покорную — в служанки.

В большом спросе и цене женщины с грудными детьми. За морем, особливо в Египте, русскую полонянку считают лучшей кормилицей для детей знатных особ.

Если хочешь — купи дитя. Здесь их много—маленьких, бессловесных, ничего не ведающих о своей судьбе.

Сегодня первый день осенней ярмарки. Главный городской рынок кишмя кишит народом. Всю ночь до самого рассвета не закрывались ворота Кафы. Проходили через них мохнатые лошаденки с арбами, нагруженными виноградом и фруктами, с телегами, полными огурцов, дынь и арбузов. Бесконечные вереницы ишаков несли на спинах огромные мешки пшеницы, гороха, фасоли и ячменя.

Проходили не спеша караваны верблюдов из дальних земель. Высокие тюки покачивались на их горбах, задевая своды каменных ворот.

Поутру миновал ворота обоз сурожан. На возах с виноградом, фруктами, просом и вином важно восседали русские купцы. За ними — дородные купчихи с румянцем во всю щеку, выщипывая зернышки из огромных, как колесо, подсолнухов, коротали длинную дорогу.

Много тысяч возов пришло на рынок города. Кафа, ненасытная Кафа, сожрет все: иное в городе, иное погрузит на корабли и отправит в другие, дальние и близкие места. Везут на ярмарку соль, рыбу, икру, зерно, воск — свой товар. Везут заморские: опиум Бенгала, сандалово дерево Малабара, пряности и алмазы Индии, мускус Тибета. Особое место занимают ткани: восточная камка и моссульская парча, витрийский бархат и ковры —для богатых, а камарда и букарана по восемь аспров аршин — для прочих.

Утром над рынком поднялось ослепительное солнце. Никита Семен Чуриловы сегодня в своем лабазе с самого раннего утра. Суровокое полотно идет в продажу полным ходом. От покупателей отбою нет, не купец, а они набивают цену. У прилавков Семен с приказчиками. Старый Чурилов со слугами очищает третий лабаз— переносит из него все товары в первые два. К делам торговым эта переброска касательства не имеет. Тут совсем другое: в лабазе будут ночевать люди. Множество мастеровых живут за городской стеной — в антибурге. Для них, как и для всех иногородних, вход в Кафу разрешен только днем. К вечеру пристав и стражники бездомных людей выгоняют за ворота. Если завтра начнется сполох, нужным людям в город не попасть.

А за лабазами шумит ярмарка. От храма Введения до самою армянского собора святого Сергия расставлены для продажи невольники. И женщины, и мужчины оголены до пояса. Всюду оглушительные крики:

—     Вот свежая ясырь! Ясырь свежая!

—     Смотрите, трогайте, покупайте!

—     Хек, ты, сволочь колодная, поднимись! Покажись покупателю.

—     А вот сорок мальчиков, а вот сорок мальчиков! Возьми, джаным!

—     Здоровые, продаем! Работящие — берите! Сильные, как буйволы!

—     Господин, иди сюда! Девочка, сладкая, как айва, кожа нежная. как у персика! Счастье найдешь на ее груди!

—     Бери рабыню покорную, умелую! Дешево отдам!

-— Посмотри — сотня рабов! Выбирай любого!

—     Гурия рая — покупай!

.Люди топчутся вокруг живого товара, щупают мускулы, гладят бедра, заглядывают в рот. Звенят цепи, слышен тяжелый, надрывный стон.

Шумит ярмарка.

У консула Антониото ди Кабелы сегодня большой и важный гость. Сам Менгли-Гирей пожаловал в Кафу. Начали с посещения рынка. Ди Кабела с ног до головы одет в пурпурный бархат. На шее золотая цепь, у пояса короткий меч на золотых подвесках. Плащ темно-синего сукна. Хан в ярких шелках, надменный и суровый, словно вросший в седло. Впереди бегут дюжие аскеры и копьями раздвигают толпу, освобождают дорогу хану. Сзади — телохранители консула.

Проезжая мимо рядов с невольниками, хан сказал:

—     Ясыря нынче много — покупателей мало. Отчего так?

—     Дороги морские опасны, великий хан. Путь через проливы оттоманы держат на запоре. Живой товар везти некуда.

Хан промолвил: «Так угодно аллаху» — и больше за все время не произнес ни слова.

Искоса поглядывая на консула, Менгли-Гирей размышлял: «Ничто не вечно под луной. Раньше без помощи латинцев жить не могли, а теперь зачем нам латинцы, если ясырь у нас покупать не будут. Турецкий султан из Перы и Галаты выгнал их давно, приходит пора и нам подумать об этом».

В консульском дворце Менгли-Гирей переоделся в латинские одежды. Недаром до своего восшествия на престол хан жил семь лет среди генуэзцев — одежду ихнюю носить умел, по-латынски говорил сносно.

Во время обеда слушал песни невольниц, наслаждался плясками танцовщиц. О важных делах говорил с консулом шутливо.

,    — Ты хороший мой друг, Антониото, и я во всем помогаю тебе,

котел ты сменить моего наместника в Кафе, я тебе позволил. А разве я перечил, когда ты задумал сменить епископа Тер-Ованеса и отдать кафедру Тер-Карабету? Не перечил.

—     Но Карабет достойнее...

—     Скажи — богаче. Мне ведь все известно. Ты получил от него две тысячи червонцев и...

—     Видит бог...

—     Я не знаю, что видит бог, но нашему аллаху стало известно, эти червонцы в твоем поясе. И не только эти... Ладно, ладно. Я ведь не упрекаю. Я только хочу сказать, что делаю для тебя много, а ты для меня очень мало. А теперь я скажу тебе самое главное, ради чего я приехал в твой дом. От моих верных людей стало известно мне, что завтра в городе начнется калабаллык. Восстанут грязные скоты, хаммалы[5] и прочий сброд. И поведет их капитан Леркари.

—     Твои верные доносители, мой хан, говорят неправду. Капитан Леркари более недели тому ушел со своим кораблем в Геную и, может быть, теперь сидит в плену у турок. Ему вряд ли удастся проскочить проливы. А без него плебеи не начнут.

—     На все воля аллаха. А вдруг они поднимут оружие?

—     На свою голову. Не проходит ни одного лета без того, чтобы чернь не волновалась. У нас, слава всевышнему, есть множество способов обуздать бунтовщиков. Кой-какие меры мы уже приняли.

—     Слыхал ли ты о разбойнике Соколе? Говорят, у него под рукой пятьсот человек. Он тоже обещал прийти завтра в город.

—     Я этому не верю. О Соколе я слышу с самой весны, но никто ни разу не видел его ни в нашем городе, ни в окрестностях.

Менгли разгневался. Ему, чьи слова священны,— не верят! Стоит ли дальше вести разговор? Он хотел помочь кафинцу, как другу, а тот... пусть же теперь сам выкручивается.

—     Пусть судьба решит то, что неподвластно решать людям. Давай будем веселиться.

Поздно вечером Менгли-Гирей оставил город и ускакал со своими верными аскерами по направлению к Солдату.

Горожане провожали осенний праздник. На улицах бродили пьяные стражники, стучали тупыми концами копий в ставни домов — приказывали гасить свет. У городских ворот, уже закрытых на ночь, дремали, навалившись на алебарды, захмелевшие постовые.

День 14 октября уходил в ночь, пошатываясь от хмеля, усталости и веселья.

* * *

Подрумянилась закатом светлая цепь горных вершин. К ночи румянец блекнет, горы становятся алыми, с фиолетовым налетом.;

За городскими предместьями — мелкий лес вперемежку с не-} ровными прогалинами и холмами. С бугров рваными хвостами; сбегают глубокие овражки. Столетиями вымывали их бурные дождевые потоки, с каждым годом становились они глубже и извилистее.

На дне самого длинного оврага расположил атаман людей. Сам поднялся на холм. Перед ним открылись очертания крепостных стен, церквей и мечетей.

К Соколу подошел Ивашка с Андрейкой. Мальчонка исподлобья взглянул на атамана.

—      Привел к тебе ватажника,—сердито произнес Ивашка.— Ослушался приказа. Велено оставаться у Камня, а он вон где!

—      И ослушался,— дерзко ответил Андрейка.— Дед Славко оставлен — он слепец, Полиха — девка, а я? Нешто я не мужчина? Я тоже за правду биться хочу, коли ватажником меня чтете.

—      Что ж, когда-нибудь начинать надо, пусть привыкает к сечам малец,— сказал Сокол Ивашке.

В эту минуту в городе зазвонили к вечерне. Сначала встрепенулась одна церковь, потом другая, и скоро над берегом и морем тоскливо и монотонно поплыл вечерний звон. Защемило у атамана сердце предчувствием недоброго.

—      Тяжко у меня на душе,—сказал он Ивашке.— И не хочу скрывать — города этого боюсь. Неведом он нам, и это самое страшное. Когда мы ходили на Хатыршу, я вел туда ватагу, как домой, потому в неволе там провел немалое время. А сейчас не чувствую я себя атаманом, жду, когда скажут, что делать дальше. Вот назвали меня однажды в Кафе разбойником. Если бы так — куда легче. Одно бы знал — налететь на город, пограбить и снова в лес. А правду искать намного тяжелее.

—      Даст бог, найдем правду, Сокол,— ответил Ивашка.— Что бы там ни случилось, помни одно: ватага тебе верит.

—          В случае чего — за меня останешься ты, Иваша. Если и тебе не судьба живым быть — атаманом пусть станет Кирилл. Ку-

пец Никита Чурилов обещал ватагу на Дон проводить — помощью его не гнушайтесь...

После полуночи со стороны предместья раздался свист. Василько ответил, как было условлено, и вскоре из тьмы вынырнул всадник. Это был Семен Чурилов. Ватага зашевелилась. Сразу же к атаману подошли котловые, с ними Ивашка и Митька.

— Все идет, слава богу, хорошо,—заговорил Семен.— Сейчас мы подойдем к воротам, дадим знак. На той стороне Назарка- юльчужник с. ребятами удушат постовых. В городе праздник — люди весь день гуляли и пили, теперь спят не только приставы, но и стражники. Пройдем ворота — и сразу направо. За церквой Благовещенья живут русские мастеровые. Тихо разойдемся по дворам, утром чуть свет матросы и наемный люд прибегут с кораблей в город и почнут поднимать простых людей, грабить и убивать знатных. Мы ни в коем разе из домов выходить не будем до тех пор, пока на колокольне у Благовещенья не загудит набат. После набита одним котлом ударим по башне святого Константина. Там оружейный склад, где хоронится селитра, порох и сброя.

—    Кирилл! Пойдешь туда с своими людьми,— приказал атаман,—Второй котел пойдет в порт. Там будут драться рыбаки. Скажите, что вы от меня, помогите им и хозяйничайте на берегу. Чтобы ни один корабль не ушел из бухты.

—    А ты, атаман, со всеми остальными на сенат иди. Я тоже с тобой пойду — бери меня под свое начало. Батя пойдет с Гриць- ком, а Ивашку бы с Кириллом послать не мешало. Но только знайте: все мы придем на места, когда там будет уже бой. Мы в помощь идем. Будьте осторожны. А сейчас с богом,— и Семен перекрестился.

До городской стены ватага дошла без помех. Семен, сложив ладони у рта, прокричал совой. На той стороне ответили. Скоро оттуда послышались возня и глухие стоны. Кто-то коротко ойкнул, и все смолкло. С тихим скрипом медленно открылись ворота.

Ватага прошла в город.

Наступило утро 15 октября. Перед рассветом погода резко изменилась. Небо, спокойное и чистое до полуночи, к утру нахмурилось. Изменилось и море. Огромные волны неслись к берегу, со страшным шумом разбивались о темные щербатые стены. Корабли качались с боку на бок, и оттого бухта казалась живой.

Матросы во главе с Леркари высадились недалеко от портовых ворот. Здесь их ждали рыбаки вместе с Джули Леоне.

Перебив стражу портового входа, матросы и рыбаки ворвались

в город. У таверны «Музари» их встретили соции и стипендарии. Толпа, вооруженная чем попало, выросла.

—      Смерть знатным! — выкрикнул капитан.

—      Да здравствует народ! — ответила ему стоголосая толпа.

—      Половина из вас под началом Джули Леоне разгромит арсенал и добудет оружие, после того пойдете к крепости. Остальные; пойдут со мной к сенату. Мы займем его и тоже направимся к/ крепости. У каструма нам придется принять жаркий бой, но консула мы так или иначе должны повесить. А потом возьмемся за всех жирных. Пошли!

Леркари сбросил с головы шляпу, выхватил шпагу и зашагал вперед. Потом он побежал — толпа не отставала. На улицах и в переулках к восставшим присоединялись все новые и новые группы горожан. И всякий раз Ачеллино восклицал, поднимая шпагу:

—      Смерть знатным!

—      Да здравствует народ! — неслось в ответ.

С колокольни храма Иоанна Богослова раздались первые звуки набата. Затем тревожный призыв колоколов зазвучал из армянской церкви св. Параскевы. Ей начала вторить колокольня св. Стефана.

Пожары начались сразу во многих местах. Перепуганные люди в нижнем белье выскакивали из домов, прятались в погреба. Наиболее знатные и богатые, имевшие своих вооруженных слуг, пробирались под охраной к крепости, куда их впускали с великой предосторожностью.

Ди Кабела, узнав о волнении народа, не растерялся. Он послал гонца в казармы с приказом поднять всех арбалетчиков и бросить на защиту сената. У башни святого Константина постоянно находилось двенадцать вооруженных охранников крепости.

Консул понимал, что, независимо от того, возьмут бунтовщики сенат или нет, они непременно бросятся к крепости и постараются взорвать стены. Если им это удастся, тогда беда. Надо во что бы то ни стало затянуть восстание на три-четыре дня, тогда оно обречено на провал. Из опыта прошлых лет консул знал это. И потому всех способных поднять оружие поставил на защиту стен и ворот.

Консул поднялся на башню. С высоты был виден весь город. Около сената — свалка. Леркари прорвался к самому зданию сената, стража которого после короткого боя сдалась. Но когда неожиданно сбоку ударили арбалетчики и около сорока человек сразу упало убитыми и ранеными, рыбаки первыми бросились на противоположную сторону площади, чтобы укрыться от стрел во рву. Арбалетчики, не мешкая, окружили сенат и разбежались по балконам. Сверху они разили каждого, кто попадался на глаза.

Леркари, собрав своих матросов, пошел в обход. План капитана оказался удачным: арбалетчики, увлеченные охотой за теми.

кто был на площади, не заметили, как на балконы ворвались матросы, и скоро здание сената перешло в руки восставших.

Джули Леоне с большой группой социев прибежал к башне св. Константина. Идти на приступ каменной твердыни со шпагами, мечами и копьями было бы просто безумием. Но Джули уверенно вел людей к башне. Одного из охранников арсенала капитан Леркари подкупил, и он по условному сигналу должен был открыть вход в башню. Восставшие рассыпались вдоль стены, примыкавшей к башне, и затаились. Джули пронзительно свистнул. Дождавшись ответного сигнала, выскочил на площадку у зхода, но в этот миг раздался мушкетный залп. Джули схватился за грудь и упал.

Рядом падали люди, бежавшие за ним. Джули приподнялся и крикнул:

—      Николо! Где же ты, Николо!

И словно в ответ на его зов между зубцами башни появилось тело Николо и секунду спустя глухо ударилось о камни. Надежда на взятие башни рухнула... Уже теряя сознание, Джули сказал подползшему к нему Клемене:

—      Стойте здесь... не уходите... Никто не должен вынести из этой башни... даже и булавки. Не выпускайте никого.

...Капитан Леркари сразу же, как только покончили с арбалетчиками, приказал матросу забраться на крышу здания и спустить, а потом снова поднять знамя Республики.

Это был условный сигнал. «Лигурия», подняв паруса, двинулась к берегу. На борту ее стояли триста освобожденных от цепей невольников.

Башня папы Климента считалась самым высоким зданием в Кафе. Но с колокольни церкви Благовещенья город был виден еще лучше. Невысокая сама по себе церковь стояла на большой возвышенности, и потому Никита хорошо видел все, что происходило в городе. Как только на крыше сената исчезло на несколько минут знамя, Никита дал знак звонарю.

Под тревожные звуки набата первыми на улицу выбежали ватажники с Кириллом и Ивашкой во главе. Вместе с ними были местные ковали, плотники и бочары. Они самым коротким путем повели котел к арсеналу. На одной из улиц наперерез ватажникам выскочила толпа горожан.

—      Смерть знатным!—закричали они.

Горожане присоединились к ватаге.

Вырвавшись на треугольную площадь около башни, люди сразу попали под огонь мушкетов и град стрел. Несколько человек упало на мостовую. Толпа схлынула в боковые улочки. Кирилл с группой ватажников залег за фонтаном, стоявшим посреди площади. Каменные края широкого бассейна надежно защищали от

пуль. Бассейн был сух — в фонтане, видимо, давно не было воды. Внимательно приглядевшись к узким окнам башни, Кирилл заметил в одном из них черный раструб. Осторожно подняв мушкет, он тщательно прицелился и нажал на спуск. Ухнул выстрел, и все увидели, как из бойницы, блеснув на солнце, выскользнул мушкет и упал в кусты у подножия башни.

—      Сколько у нас мушкетов? — спросил подползший к Кириллу Митька.

—      Три.

—      А пистолей?

—      И пистолей три.

—      Все равно отсюда нам в башню не попасть во веки веков. Надо с наружной стороны...

—      Давай попробуй.

Митька отполз от фонтана и перебежал к стене, где укрывались рыбаки и ватажники. Четверо ватажников быстро встали у стены и положили руки друг другу на плечи. На них взгромоздились еще трое, а на тех еще двое. Ловкий Митька, сунув за пояс четыре ножа, поднялся по живой лестнице и перемахнул за стену.

Сторона башни, обращенная к морю, имела два окна. Митька глянул вверх — окна были высоко, однако добраться до них можно. Митька поднял руку и всадил нож между камней. Еще выше воткнул второй нож и, цепляясь пальцами за щели, поднял ногу и встал на первый нож. Нащупав следующую щель, переставил ногу повыше. Огляделся. За окнами людей не видно. Вытащил из- за пояса третий нож...

Первого фряга увидел, протискиваясь в узкое окно. Тот выхватил шпагу и бросился на Митьку. Митька успел вытащить пистоль и разрядил в грудь фряга. Не задерживаясь ни минуты, он сбежал по крутой лестнице вниз.

Весь нижний этаж был заставлен бочками с порохом и селитрой. На стенках висели арбалеты, мечи, шпаги, копья.

Оружия было много. Окинув склад взглядом, Митька подбежал к двери. Она была заперта снаружи. Вверху послышался топот ног. Взглянув в широкий люк, Митька увидел, как по лестницам сбегали вооруженные люди. Их было много. «Всех не одолеть,—мелькнуло в голове Митьки,— а ребята подмоги ждут». Топот все ближе и ближе... «Все равно смерть! Так пусть...» Он подбежал к бочке с порохом, ударил ножом в днище, выломал клепку. Когда в люке показалась оскаленная рожа фряга, сунул пистоль в порох и нажал крючок...

Кирилл в это время прицелился в стрелка, засевшего между зубцами башен. Но выстрела не успел сделать. Над башней взметнулся багряный столб пламени, дрогнула земля, и раздался оглушительный взрыв. Угол башни откололся, качнулся и рухнул вниз, «обнажив деревянные перекрытия. Сверху на площадь полетели осколки камней, обломки половиц, изуродованные человеческие тела.

Кирилл перекрестился: «Господи, прими душу раба твоего Митрия».

Горожане бежали к развалинам, расхватывали уцелевшее оружие.

Арсенала города Кафы более не существовало.

В крепости становилось все тревожнее. Донесения приходили одно страшнее другого. Сначала стало известно, что капитан Леркари вернулся в Кафу и ведет восставших. Потом узнали, что убийца Панчетто со своими друзьями-преступниками высадился и грабит дома богатых горожан.

С башни консул хорошо видел, как на берег из шлюпок выскочила большая группа людей. По одежде он узнал в них невольников.

Это очень напугало ди Кабелу. От прежнего спокойствия не осталось и следа. Надо было действовать немедля, и консул решил выступить из крепости, чтобы ударить по нищему сброду.

Уже все было готово для выступления, уже натянули цепи, чтобы поднять створы ворот, как вдруг послышался страшный грохот. Ди Кабела быстро поднялся на башню, но из-за туч черного дыма, заклубившегося над правой стороной города, ничего увидеть не удалось. Вскоре прибежал испуганный посыльный и рассказал, что в город пришло великое множество лесных людей, которые взорвали арсенал и разрушили башню Константина.

—     Много ли у них оружия? — спросил консул.

—     Несметное множество, синьор консул,— дрожащим голосом ответил посыльный.

Ди Кабела спешно спустился вниз и отдал приказ: всем занять старые посты, кипятить в котлах воду, разогревать смолу — с часу на час ожидается нападение на крепость.

Самых ловких конников консул послал за помощью: одного в Солхат к хану, двоих — к консулам Солдайи и Чембало.

Василько вместе с Семеном Чуриловым и ватажниками двинулся к сенату как раз в тот момент, когда на крыше здания упало знамя Генуи. Путь их лежал через большой рынок. Люди бежали по площади, перескакивая через коновязи, прилавки, торговые помосты. Вдруг Сокол явственно услышал русский говор, а затем крик:

—     Православные, помогите!

Бежавшие враз остановились. Крики доносились из погребов, вырытых под рыночной стеной. Семен, хорошо знавший расположение рынка, крикнул:

—     Там невольники!

Все бросились к погребу, сорвали двери. Цепляясь худыми руками за грязные и скользкие ступеньки, из погребов вылезали невольники.

А на площади около сената снова разгорелся бой. После первого поражения арбалетчиков их командир вернулся в казармы, чтобы взять воинов, оставленных для охраны помещения. Но в казарме оказалось людей больше, чем он предполагал. Сюда собрались портовые стражники, убежавшие от восставших, здесь же были уцелевшие из охраны городских ворот. Собрав всех под свое начало, командир повел их снова к сенату.

Арбалетчики сумели ворваться во двор сената. Уже были заняты нижние веранды, в главном входе шла ожесточенная борьба. А когда к арбалетчикам пришла неожиданная помощь от францисканцев, Леркари стал готовиться к бегству из сената.

Но тут на площади раздался шум, громкие крики, и сразу из трех прилегающих улиц выбежали люди. «Смерть знатным! Да здравствует народ!» — кричала толпа-, приближаясь к сенату. Монахи и арбалетчики были растерзаны в одно мгновение.

Леркари выскочил на балкон и увидел площадь, заполненную народом. Треснули от напора двери всех входов, и толпа заполнила коридоры, залы и комнаты сенатского дворца.

Спустившись вниз, капитан встретил бежавшего по коридору юношу с кривым мечом. Леркари крикнул:

—      Чьи это люди? Кто их ведет?

Юноша, размахивая мечом, заговорил на незнакомом капитану языке, потом неожиданно выпалил:

—      Виват Сокол!

—      Проклятье! — воскликнул Ачеллино.— Этот Сокол все-таки влез в наши дела!

Он побежал в главный зал сената.

Под высоким распятием стояли два незнакомых капитану человека. Один из них по-генуэзски сказал подошедшему стипен- дарию:

—      Иди и разыщи капитана Леркари.

—      Я — Леркари,— сказал капитан, подходя.— Кому я нужен?

—      Город в руках народа,— произнес Чурилов,— Что будем делать дальше, капитан?

—      Вы Сокол?

—      Я воин из его ватаги. А Сокол вот он, перед вами,— и Семен указал на Василько. Леркари подошел к атаману, пожал его руку и сухо произнес:

—      Благодарю. Вы пришли как раз вовремя.

В это время в зале появился Ивашка. Он устремилея к Соколу.

—      Константинова башня наша, атаман. В воротах города сто

ят наши люди. Там хозяйничает Кирилл с Днепра. Гришку-черкасина видели?

—     Нет еще,— ответил Василько.

—     Тут он, в доме. Тебя ищет. У него в порту тоже все ладно. Троих ватажников ранило, один убит. Берег взяли в руки накрепко... Да вот и он сам.

—     Прошел я, атаман, по городу. Всюду народ хозяин,— сказал подошедший Грицько.— Люди спрашивают, что делать?

—     Сейчас же, немедля надо идти на крепость! — крикнул Леркари.

—     По-моему, в этом нет никакой нужды,— ответил ему Василько.— Только напрасно прольем кровь. Мы только что изловили человека, посланного из крепости за подмогой. Говорит он, что еды у них самое большое на неделю, а воды и того меньше. А людей, словно рыбы в бочке. Вскорости сами пощады запросят.

—     Пока крепость не взята, мы не можем быть спокойны! — кричал капитан.— Если вы не согласны на штурм, я сам со своими людьми пойду туда. Со мной — весь город.

—     Ватага на крепость не пойдет!—отрезал Василько.— И у нас, и у вас нечем разрушить стены. А с голыми руками там гибель найдем. Если ты хочешь губить своих людей,— иди.

Леркари выскочил на балкон и крикнул тем, кто стоял внизу:

—     Друзья мои! Город в наших руках. Но в крепости заперся злодей консул. Все, кому ненавистно имя ди Кабелы, пойдут со мной! — Капитан выхватил шпагу и спустился вниз. Призывая всех следовать за ним, он побежал по двору к раскрытым воротам. В воротах встретил его Кондараки. Старик загородил дорогу.

—     Прочь, старый хрыч! — крикнул капитан и толкнул грека в плечо. Кондараки пошатнулся, но не упал. Он схватил Ачеллино за край камзола, взмахнул другой рукой и всадил в грудь Леркари кривой нож. Ачеллино охнул, стал оседать на камни.

На Кондараки набросились матросы, но рыбаки окружили старика, защищая его от ударов. Моряки бешено орали, готовые пустить в ход оружие.

Семен Чурилов, сбегая по лестнице, увидел, что старый Кондараки в опасности. Он протолкался к нему, вскочил на поваленную решетку, крикнул:

—     Стойте! Старика не трогайте!

—     Он убил нашего вождя!

—     Смерть грязному греку! — орали матросы.

—     Защитник нашелся! Тащи его за ноги! — выкрикнул один из моряков и рванулся к Чурилову.

—     Я те дам — за ноги,— спокойно произнес Грицько-черкасин и сунул под нос матросу дуло пистоля. Ватажники окружили моряков, оттеснили их.

А город кипел. Народ собирался около домов богатых, врывался во дворы, ломал окна и двери. У дворца второго масария, банкира Фиеоко, собралась огромная толпа. Более всего было женщин из предместий. Большие железные ворота со скрипом раскачивались под напором человеческих рук, но не поддавались. Несколько мужчин бросились за бревном, чтобы им, как тараном, разбить замки. Женщины вздымали руки к окнам дворца и кричали:

—      Мы пухнем с голоду, а они жиреют!

—      Кладовые от снеди ломятся!

—      Хлеба! Хлеба — голодным!

Кто-то поднял с мостовой увесистый камень и метнул его в широкое окно. Брызнуло цветными осколками венецианское стекло. Кто-то протяжно взывал:

—      Бе-е-ей!

Толпа раздалась, пропуская людей с бревном. Заухали гулко удары. Ворота, не выдержав мощного напора, распахнулись, и люди, словно полая вода весной, что рвет и ломает все на своем пути, хлынули во двор. Затрещали обитые медью и бронзой двери, качнулись внутрь, сорвались с петель и упали в коридор. Топая по створкам, люди неслись через вход с криками:

—      Рви горло кровопийцам!

—      Берегись, большебрюхие!

А на дворе толпа неистово орала:

—      А-а-а-а!

Всюду, на тихих улочках и на широких площадях, народ. Город горит. Из окон каменных домов вырываются снопы желтого пламени и взлетают к небу вместе с дымом, гудя и потрескивая.

Группы людей бегают по мостовой, орут невесть что, кто-то кого-то бьет, кто-то что-то тянет. То тут, то там слышится:

—      Смерть паукам! Виват популюс!

По улицам стелется дым пожарищ.

СЕМЯ РАЗДОРА

Три дня осаждают крепость. Три дня Кафа во власти народа. Сокол, Ивашка и Семен Чурилов не уснули в эти дни ни на минуту. Да и ватага третьи сутки на ногах.

Со стороны слухи идут тревожные. Говорят, хан Менгли-Гирей послал вдогонку своему войску, ушедшему в набег, приказ вернуться. Из Львова перехватили гонца. Андреоло ди Гуаско нанял для консульства пятьсот шляхтичей, ведет их на Кафу, и будто через месяц жолнеры прибудут на место.

У Сокола на душе неспокойно. Ватажников вроде было много, когда жили они в куче у Черного камня, а теперь разослал их во все концы города, и словно бы нет ватаги. Растворились люди среди горожан.

Рыбаки в море не выходят, ждут, когда появятся покупатели на рыбу. А покупателей нет, рынки пустуют. Не работают и наемники, к кому наниматься — неизвестно. Мастеровые тоже забросили свои дела. Люди подкормились в богатейских подвалах, сделали кой-какой запасец и живут пока. Ждут, когда объявится вольная власть.

Вечером третьего дня атаман, Ивашка, Никита и Семен Чури- ловы собрались на совет. Позвали Федьку Козонка, Кирилла и Грицька-черкасина.

Стали думать, как дальше быть.

—     Завтра же торговлю начинать надо,— заговорил Семен,— рынки открыть, лабазы.

—     Нужно бы с народом тутошним договориться. Ты, Кирилл, иди к рыбакам. Тебе, Грицько, придется с наемниками поговорить, а Федька сходит к мастеровым. Поняли?

—     Я понял, атаман,— ответил Грицько,— только как я с наемниками балакать буду? Языка ихнего не знаю.

—     А где этот чертов Ионаша? — спросил Ивашка.— Уж не убили ли его? С первого дня не вижу. Найди его, Грицько.

Нет, не убили Ионашу. Как только загудел над городом набат, кашевар вскочил на первую попавшуюся лошаденку и ускакал в Солхат, к хану. Менгли-Гирей выслушал шпиона со вниманием и приказал скакать обратно в Кафу, пробраться в крепость и помогать консулу. Хан о полонений ватажников мысли не оставил. Дал Ионаше строгий наказ — следить за Соколом. Как только воины консула почнут брать верх, а ватажники будут разбегаться, атамана укараулить одного, поймать и привезти в Солхат. Тогда Мен- гли попытается подкупить Сокола и с его помощью всю ватагу заковать в цепи. Если это не удастся, хан пошлет в горы Ионашу, тот соберет ватажников и поведет их на выручку атамана. Поведет туда, куда укажет хан, а там доблестные сераскиры Джаны- Бека сделают свое дело.

Ди Кабела тайно впустил ханского посланника в крепость, провел в свою комнату. Ионаша сказал консулу, чтобы тот держался в крепости самое большее неделю. Через семь дней хан соберет войско и вступит в Кафу.

—     А до того дня хан повелел вам следовать моим советам.

—     Я слушаю тебя, посланец хана,— сказал консул.

—     Да будет вам известно, что я почти все лето жил у Сокола и он мне верит. Я сегодня же уйду в город и буду посылать вам через верных людей вести. А пока скажите мне: много ли в крепости вина?

—     Вина? А зачем оно тебе?

—    Все до капли надо отдать трактирщику Батисто. Пусть он открывает свою таверну и отдаст вино даром. Мятежники каждый день должны быть пьяны. Я слышал, у вас много красивых женщин— пусть они идут в город. В крепости хоронятся многие богатые горожане. У них, наверное, есть тайные подвалы с вином. Узнайте и прикажите открыть. Когда люди пустятся в пьянство и разгул, я брошу в их сердца семя раздора.

Ди Кабела позвонил в колокольчик.

—     Позови ко мне Батисто,— сказал он вошедшему слуге.— Потом собери всех музыкантов, разыщи моих танцовщиц, и пусть они придут все сюда. Позднее пошли ко мне масария Феличе. Иди.

На следующий день гонцы, разосланные по городу, объявили, что власть в Кафе перешла к Совету Двенадцати. Первый указ Совета документально объявил Кафу вольным городом, а всех кафинцев вольными людьми.

«Отныне,— говорилось в указе,—каждый человек может ходить в городе в любое время дня и ночи, вольно продавать сделанное им или выращенное им. Скорее открыть лавки, лабазы, рынки и продавать там все, окромя живого товару, сиречь рабов и невольников. А еще открыть трактиры и прочие людные места...»

В силу этого указа Батисто открыл свою таверну «Музари» и выкатил в большой зал шесть бочек вина.

—     Друзья мои! — сказал он собравшимся рыбакам и сгигіенда- риям,—Поздравляю вас с вольностью, за которую отдал свою жизнь наш незабываемый Ачеллино. Помянем его светлую душу, пейте вино бесплатно. Капитан любил повеселиться — давайте будем гулять до тех пор, пока не опустеют мои погреба. За свободу, друзья! — и поднял первый бокал.

Узнав о даровой выпивке, люди сгрудились у бочек, и девушки не успевали наливать кружки.

Весть о бесплатном угощении в какой-нибудь час разнеслась по городу. Народу в таверну набилось полным-полно. Слуги выкатывали в зал бочку за бочкой, вино лилось рекой.

У входа, под ржавой вывеской, толпились не успевшие попасть в таверну. Батисто выбрался через кухню и, поднявшись на подоконник, крикнул:

—     Кто из вас знает улицу Дворовых собак?

—     Я живу на ней! — ответил один из толпы.

—     В начале ее за красным каменным забором — мои погреба с вином. Идите туда и пейте сколько влезет. Ради нашей свободы мне ничего не жалко. Лови ключи! — и он бросил в толпу звенящую связку.

Кто-то поймал ключи и вырвался вперед. За ним по откосу хлынула толпа жаждущих.

Ни один из ключей к замку подвала не подходил. Оно так и

должно было быть: подвал не принадлежал Батисто. Но какое до этого дело людям? Раз хозяин разрешил — ломай замок! Не прошло и четверти часа, как на дворе около подвала появились бочки, кружки, ведра. Началась великая попойка.

К полудню город нельзя было узнать. Шум и веселье царили повсюду. По улицам во главе с трубачами и барабанщиками ходили орущие, поющие, пляшущие пьяные толпы.

Бочки выкачены на улицы, вино носят ведрами, люди пьют с каждым встречным. И за кого только не пьют! Поднимают кружки с вином за Совет Двенадцати, за упокой Леркари, за армянских епископов Тер-Карабета и Тер-Ованеса, за рыбака Кондараки.

В сенате впервые собрали Совет Двенадцати. В него, кроме Никиты, вошли Филос и Паоло — от рыбаков, Джудиче и Родольфо— от наемников. От мастеровых послали в Совет кузнеца Егорку Перстня да колесных дел мастера Паоло Рума. От купцов выбраны Федор Сузин и армянин Каярес. От ватаги в Совет вошел Василько Сокол. И сразу же на Совете начался великий спор.

—     Порядки в городе надо менять,— сказал Филос.—В указе повелели рыбакам ловить и продавать рыбу, а где же они будут ее продавать, если лавки и лабазы в руках нашего хозяина. Снова к нему на поклон идти?

—     Сие дело нелегкое,— ответил Семен Чурилов.— Лавки у нашего хозяина можно отнять, но чем он хуже, допустим, купца Кая- реса или Федора Сузина? И у того и у другого тоже лавки и лабазы есть.

—     Да я за свое добро горло любому перегрызу! — крикнул Сузин.— К тому же, если торговое дело в руки голытьбе отдать, пропадем сразу. Вот ты, Колька, сможешь ты торговать? Не сможешь, бо до десятка считать научился, не боле.

—     Если у меня возьмут лавки и коморы, я ваш Совет — тьфу!—горячась, выпалил Каярес,—Твое лело, Филос, ловить рыбу, а продать ее и без тебя сумеем.

—     Соции и стипендарии велели мне спросить у Совета, к кому наниматься на работу? — заговорил Джудиче.— Работа всюду стоит, хозяев нет.

—     Не все сразу, мой дорогой Джудиче,— ответил Никита.— Наведем в городе порядок и тишину — хозяева появятся. Боятся они сейчас, по ямам да погребам хоронятся.

—     Постой, постой, Никита Афанасьевич,— вмешался Ивашка.— Это что же получается? Стало быть, все снова отдадим хозяевам, а простому народу — шиш!

—     Ты, Иван, не хорохорься, кому-то дела вершить надо. Если отдадим мы торговлю и дела важные людям неумелым, начнется в городе голод. Тогда наша власть и выеденного яйца не будет стоить.

—     Так ведь ежели бедным людишкам мы облегчение не дадим, они отшатнутся от нас. С кем от недругов обороняться будем? А ежели татары на город полезут?

—     С ханом договориться надо,— предложил Каярес,— обещать ему дань платить. Золота я дам, и другие тоже не пожалеют.

—     Золота у хана и так хватит. Ему рынок потребен, чтобы ясырь продавать. А мы сие запретили,— вставил слово Сузин.

—     Придется запрет снять. Без дружбы с ханом мы долго не продержимся.

—     Тьфу! — Ивашка сплюнул, махнул рукой и вышел из зала.

Василько за ним. В соседней комнатушке сели они на подоконник, долго молчали.

Случилось то, чего Василько никак не ожидал: ватага перестала подчиняться ему. И почувствовал он это раньше, чем начались беспорядки у церквей.

Решил он навестить своих ватажников, раскиданных по городу в разных местах. Не успел атаман выйти на улицу, ведущую к порту, как увидел Пашку Батана. В ватаге Батан слыл самым молчаливым и послушным, говорил тихо, был смирен, как овца. Сейчас Пашка шел, обнявшись с четырьмя ватажниками, и горланил песню. Увидев атамана, он гаркнул:

—     Расступись, сыра землюшка! Разбойнички идут!

—     Это еще что такое? — грозно спросил Сокол.

—     Слобода нынче пришла, атаманушка! Воля! Пей — гуляй?

—     Сейчас же смирно идите к своему котловому и скажите, что я повелел всех вас наказать!

—     Пойде-е-м, как же! Держи карман шире. Братцы, идем в кабак! — И Пашка, не глядя на атамана, будто здесь его не было, потянул друзей к таверне.

Атаман схватился за саблю, но тут же сообразил, что не Паш- ка-тихоня ему надерзил, а вино, им выпитое. Завтра в ногах валяться будет, прощения просить.

Сразу видно — сегодня не тот город, что вчера. Снова занялись пожары, по дымным улицам шатаются пьяные люди. Широко шагая по запорошенной пеплом мостовой, Василько то там, то тут видел отвратительные картины разгула. У Кафской курии кто-то запалил легкую деревянную арку, воздвигнутую в честь праздника. Смех, пьяные выкрики...

А Ионаша разыскал Панчетто. Старый грабитель очумел от жадности, его подручные рыщут по городу, тащат все, что попадет под руку. Ионаша насмешливо глядит бандиту в глаза и говорит:

—     Мелочью промышляешь, старина. Не для твоих рук дело. К храму Благовещенья сходи. Знаю, где церковная казна спрятана. Иконы все под золотом. Хочешь, покажу?

—     Храмы грабить — грех,— угрюмо говорит Панчетто.

—     Православные и бог велел. А это храм — русский, и охраны нет. Показать?

Немного погодя Ионаша подбежал к Охотничьим воротам, где находились около сорока ватажников из Кириллова котла. Задыхаясь от бега, он крикнул:

—     Братцы! Католики церковь Благовещенья грабят! Православие оскверняют.

Ватажники сегодня под хмельком. Вскочили все на ноги, схватились за мечи. Ионаша, не говоря ни слова, бросился обратно. Ватажники за ним. У дома купца Сузина полно мастеровых. Увидев бегущих, насторожились, смотрят, куда так спешат лесные люди.

—     Что рты раззявили! Под носом у вас храм божий разграбили, а они стоят...

Мастеровые похватали колья, камни и бросились к церкви.

На паперти придушенный пономарь лежит. Двери церкви сломаны, врата царские настежь распахнуты, стойка с просфорами опрокинута. Золотые ризы с икон содраны, в алтаре подняты плиты каменного пола, повсюду обрывки хоругвей и святых одежд. В левом притворе нашли перепуганного насмерть дьякона. Заикаясь и дрожа, дьякон рассказал, что осквернили храм божий фряги. Тут вспомнили про Ионашу, схватили, давай спрашивать, откуда он узнал про святотатство. Ионаша спокойно рассказал, как он шел мимо храма и услышал шум.

—     Сразу почуял, что тут дело неладное, и вбежал в церковь. Фряги ломали пол в алтаре, и были среди них католические священники, которых я раньше видел при церкви святой Агнессы.

Это известие взбесило мастеровых. Два старых плотника подняли с полу икону Божьей Матери и бережно понесли по улице в направлении католической соборной церкви святой Агнессы. Ватажники и мастеровые, крича и проклиная святотатцев, кинулись за иконой. По пути им встречались греки и православные армяне. Они тоже с проклятьями присоединялись к разгневанной толпе.

Ионаша в одном из переулков свернул в сторону и бегом бросился к таверне «Музари».

Здесь шло шумное веселье. Среди гуляющих было много социев и стипендариев, почти все католики. Грек протолкался к Батисто и шепнул ему на ухо несколько слов.

—     Эй, вы-ы!—заорал Батисто.— Слушайте меня! Пока мы тут бражничаем, лесные люди да русские мастеровые пошли грабить храм святой Агнессы. Кому дорога мадонна — за мной!

И Батисто, соскочив с возвышения, бросился на улицу.

Когда прибежали к соборной церкви, здесь уже шел настоящий разгром. Батисто первый врезался в толпу православных и начал направо и налево разить шпагой. Замелькали в воздухе мечи, сабли и шпаги, плиты церковной паперти окрасились кровью.

Площадь перед храмом — сплошное месиво убитых, истерзанных и израненных тел. Толпа все растет и растет. И нет силы, чтобы остановить ее. Половина верующих пьяна и потому лезет в бон не глядя: на меч — так на меч, на шпагу — так на шпагу. Крики, стоны, вой, рычание...

Когда началась свара из-за церкви, ватажники и совсем вышли из повиновения. Василько вместе с Ивашкой сели на коней, метались по городу, но ничего сделать не могли. Каждый православный наказание осквернителей церкви считал своим благоугодным делом. На уговоры атамана никто не обращал внимания. Даже Грицько-черкасин, на которого Сокол полагался всегда, вместе со всем котлом вступил в драку и погубил в ней чуть ли не половину людей.

На следующий день волнения утихли, возбуждение улеглось. Пьяных в городе стало меньше — все вино было выпито. Но между восставшими черной тенью легла неприязнь. Рыбаки, мастеровые, наемники дробились на мелкие кучки. Стычки между православными и католиками можно было видеть на каждом шагу. По городу шныряли посланцы консула и еще более разжигали ненависть людей друг к другу.

—     Что дальше делать-то, атаман? — спросил Ивашка.— Погубим мы здесь ватагу и сами головы за купцов складем.

—     Напрасно пришли мы сюда. Слыхал, как этот горбоносый Джудиче перед Советом печалился, что хозяев нет и работать не на кого. Ему свободу дали, а он не знает, что делать.

—     А мы знаем?

—     Знаем! Не вышло Кафу вольным городом сделать — соорудим такой город на Дону. Послушайся моего совета: пока корабли и берег в наших руках, давай махнем отсюда.

—     Купцов жалко. За смуту придушат их здесь без нас.

—     Так консул тоже купец. Они промеж собой сговорятся. А то нусть с нами на Дон едут, нам в вольном городе тоже купцы понадобятся.

—     Вечером пойдем к Никите, там все й решим.

* * *

Пока «Лигурия» стояла на внешнем рейде, времени, для того чтобы обдумать свое положение, у Деметрио было достаточно. Он понимал, что капитан Леркари и в случае удачи, и при поражении считаться с ним не будет. Кто знает, как он распорядится его судьбой? Поэтому, как только Леркари выпустил рабов и Панчетто вместе с его грабителями, молодой ди Гуаско стал готовиться к побегу. А когда в городе вспыхнуло восстание и «Лигурия» опустела, Демо, переложив добытые в Кафе деньги из сундука в мешок, улизнул с корабля на лодке. Кончету он заверил в том, что вернется за нею тотчас, как только подыщет безопасное для обоих место. Под вечер он пристал к берегу на окраине города и дождался темноты. Под покровом ночи выбрался из Кафы и направился к ближайшему селению, чтобы купить коня. Оставаться в Кафе было нельзя. И ди Кабела, и Леркари его не пощадили бы, и потому Демо спешил под крылышко могучего отца.

Почти в то же самое время из Сурожа в Кафу выступил Теодоро ди Гуаско. Он вел на помощь консулу более стал вооруженных слуг.

Миновав Тарактаси, он прошел Каменную долину и углубился з лес. Люди очень устали. От Скути и до Сурожа они шли целый день. Здесь отдыхали не более часа и снова двинулись в путь, надеясь за ночь добраться до Кафы.

Дорога шла по дну широкого оврага, заросшего дубняком. Теодоро ехал верхом впереди слуг. Было совсем темно и тихо.

Вдруг из дубняка раздался пронзительный свист. На дно оврага полетели тяжелые камни, вокруг зажжужали стрелы.

Неожиданное нападение насмерть перепугало людей ди Гуаско, и они начали разбегаться. Теодоро пришпорил коня и помчался вперед.

В темноте нельзя было ничего разобрать. Слуги, выбравшись из оврага, попадали под удары шпаг и мечей, всюду слышались стоны, крики о помощи.

Выскочив на открытое место с десятком людей, Теодоро остановился. ожидая неизвестного противника. Но из лесу никто не появлялся, и шум стычки в овраге уже затих.

— Кто бы мог напасть на нас так внезапно? — спрашивал ди Гуаско своих слуг.— Скорее всего это лесные разбойники Сокола.

—     Я видел ихнего начальника. Может быть, я ошибаюсь, но он очень похож на консула Солдайи.

—     Может, это и действительно так,— согласился Теодоро.— Они, вероятно, шли тоже в Кафу и приняли нас за разбойников. Надо дождаться их и все выяснить.

Но сколько ни ждали появления консула, из оврага никто не вышел. По одному выбирались на дорогу разбежавшиеся слуги, но людей консула не было.

Собрав около полусотни человек, ди Гуаско решил идти дальше, теперь уже с великой осторожностью, выслав вперед дозорных.

С рассветом на землю лег туман. На перевале Теодоро решил сделать отдых и дождаться солнца. Люди расположились на лужайке и после тревожной, бессонной ночи заснули как убитые.

Из белой клубящейся пелены показалась темная фигура дозорного. Он подошел к ди Гуаско и тихо произнес:

—      По дороге слышен стук копыт. Кто-то едет.

—      Много их?

—      Один или двое.

—      Задержите и приведите ко мне.

Через несколько минут дозорный снова подбежал к Теодоро.

—      Господин! Это едет синьор Деметрио. Я его сразу узнал!

—      Мой дорогой братец как всегда верен своим привычкам,— сказал насмешливо Демо, когда подъехал к Теодоро. Он соскочил с коня, толкнул брата в знак приветствия в плечо и уселся на траву.

—      О каких привычках ты говоришь?— неласково спросил Теодоро, когда дозорный отошел.

—      Валяться по ночам на самом опасном месте,— Демо оглядел спящих людей и заметил у многих окровавленные повязки,— Я не ошибусь, если скажу, что тебя опять кто-то пощупал. С кем ты дрался?

—      Дьявол их знает. Наскочили ночью...

—      В таких делах, Тео, тебе просто не везет. Добрая сотня молодцов разбежалась от трех лесных бродяг. А я совсем недавно один одурачил полтора десятка ханских воинов и вырвал из их когтей твою невесту.

—      Значит, не врут люди, все это правда?

—      Правда! — гордо воскликнул Демо.

—      И то, что ты взял за нее выкуп,— это тоже правда?

—      Видишь ли, потом я узнал, что... Но, чтобы выкуп... нет!

Теодоро вскочил, подбежал к луке седла, рывком сорвал притороченный кошель. Он тряхнул его, в кошеле зазвенели деньги.

—      Ты уехал из дома с грошами, а везешь полный мешок золота. Откуда эти деньги? — и Теодоро запустил руку в кошель.

—      Не тронь! Деньги мои. Я добыл их храбростью и удачей!

—      Скажи лучше — подлостью! Это из-за тебя, мерзавец, я лишился невесты! Ты самая последняя тварь!

—      Если тебе не везет, при чем тут я? Ты просто неудачник. Купил рабов — их отняли татары, полюбил девушку — ее увели из-под носа, пошел в Кафу — остался без слуг.

—      Ты продал нашу честь!

—      А ты продал свою веру. Оттого бог и наказывает тебя! Ты христопродавец!

Теодоро яростно выругался и, размахнувшись, влепил Деметрио пощечину, Демо выхватил из-за пояса стилет; удар пришелся Теодоро в плечо. Острая боль привела Теодоро в бешенство. Выбив стилет из рук брата, он повалил его на землю и схватил за горло.

Демо запрокинул голову, широко открыл рот, ловя воздух, в вдруг затих...

Убил! Теодоро испуганно огляделся. Люди, к счастью, не проснулись. Он оттащил тело брата в кусты. Потом поднял с земли суковатую палку и с силой ударил по лошади Демо — конь сорвался с места и ускакал по дороге в сторону Сурожа.

Разбудив людей, Теодоро дал приказ следовать дальше. Дозорным сказал, что синьор Деметрио уехал домой в Тасили.

* * *

Писал ли Шомелька из Кафы еще другие письма после этого— нам неведомо. Остался ли жив или погиб в вихре кровавых событий этих годов — тоже неизвестно.

Много времени прошло с тех пор, и как знать, долго ли помогал русскому князю верный Шомелька. Поэтому несколько желтоватых, исписанных тесным почерком листков мы будем считать последними. Надо полагать, что посланы они были не дьяку, а боярину Никите Беклемишеву, ибо начинаются так:

«Боярин, доброго тебе здоровья! Оставляючи меня в Кафе, ты заботился о ватаге лесной, о судьбе гостей кафинских и сурожских и повелел мне известить тебя, коли с ними что случится. Не знаю, с твоего ли позволения, а быть может, так судьба велела, только лесные люди не пришли в Кафу и прихлестнулись к мятежу, который кафинская чернь учинила и выпущенные на невольничьем рынке ясырники человек до двухсот и еще более невольников с кораблей, которых за море продавать повезли, да не успели.

И такой страх нагнали на богатеев — выразить в письме не можно. Ведь они о защите города не заботились, а всего более набивали свои мошны, и потому мятежники их сломили и объявили Кафу вольным городом...»

Видно, в дальнем пути в Москву послание Шомельки попало в воду или под дождь, и некоторые листки так сильно подмочены, что ничего в них прочесть нельзя. На втором листке буквы расплылись совсем, и ни одного слова ясного нет. Зато третий листок почти цел.

«...а оттого в городе начались пожары да грабежи, атаман с этим ничего поделать не мог. Промеж мятежниками не стало согласия, а пошло все это из-за церквей. Пограбили православный храм Благовещенья, чем озлобили русских мастеровых и ватажников. Те в отместку осквернили соборную церковь св. Агнессы самую почитаему у католиков. Из-за власти споры в городе идут злы и жестоки: купцы стараются взять Кафу под свою руку, а простой люд этого не хочет, и между ними пошла большая свара...»

На четвертом листке уцелело слов совсем мало.

«...ди Кабела ждал подмоги от консолоса солдайского, но та подмога не пришла. Аргузии и арбалетчики, вышедшие из Сол- дайи, встретились в лесу с людьми ди Гуаско, приняли их за разбойников да друг друга и перебили. О сем узнал я от сына Гуаско- ва Теодорки, который сам еле спасся и добрался до Кафы с горсткой людей. Татары же...»

И последняя страница.

«...и города им не удержать, ибо раздоры меж людьми сильны, каждый свою корысть блюдет, а о простом люде опять заботы мало. Знатные, запершись в крепость, высылают в город своих лазутчиков, те мутят народ. Консул ждет татар да наемных шляхтичей, и когда они к городу подойдут, одному богу известно, что случится. О том я тебе, ежели будет можно, отпишу. А более не буду задерживать, думаю, что ты не забудешь верного тебе Шо- мельку Токатлы».

Ночная Кафа насторожена. Темно, тихо. Ватажник Назарка несет дозор на крепостной стене. Жутко   и                                                                  жалобно ухает   где-то

сова, нет-нет да и просвистит пущенная неизвестным злодеем        стре

ла. Назарка крестится и шепчет:

—     Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, спаси и помилуя МЯІ

Вдруг внизу атаманов голос:

—     Кто на стене?

—     Это я, Назарка. И не страшно, атаман, по городу в ночи бродить?

—     А тебе на стене не страшно?

—     А что ж делать?

Рядом с Соколом Назарка видит Ивашку. Назарка рад людям. Спустился со стены, подошел к Соколу.

—     Как, Назарка, живешь?

—     Жирных вроде бы одолели, атаман, только свободы для простого люда нет. Вот хожу я по стене и думаю: сколь здесь ни жить, все самих себя сторожить. А мне бы в поле выйти, землю пахать, хлеб растить. Если честно сказать — не любо мне здесь. Как и прежде, на Дон тянет.

—     Стало быть, воля здешняя тебе не по нутру? — спросил Ивашка.

—     Какая тут воля! Погубим мы себя здесь.

—     Иди, Назарка, на свое место и не беспокойся, не погубим. На Дон уйдем в сохранности. Спокоен будь.

Осмотрев посты и дозоры, Василько и Ивашка пошли в дом к Чуриловым. Несмотря на поздний час, Никита и сын не спали. С ними вместе сидел священник церкви Благовещенья отец Ро

дион. Родион был из греков, много жил в Киеве, потом уехал в Константинополь. На склоне лет судьба занесла его в русскую церковь в Кафе, где он был уважаем прихожанами за великие знания, доброту и мудрость.

Видно было, что пригласили Родиона специально для совета. Прикрыв выпуклые глаза, поп медленно говорил:

—     Более ста лет во граде Сионе люди тощие, аки и ныне, взяли власть, одначе справиться с нею не сумели. Управлять оным городом не знали как. Чего ради мятеж сотворили — не ведали. Старые уставы порушили, а новых дать народу не могли. И оттого погибли, как и у нас погибнут здесь.

—     Сто лет—велик срок,— сказал Семен.—Времена меняются.

—     Так было и будет так. Глаголел ми фряжский монах, что недавно в королевстве Людовика взбунтовались работные люди и також погубили множество животов своих всуе. И вы забыли, грешники, что несть власти, да не от бога.

—     Что нам делать, посоветуй, отче? — спросил Никита.

—     Не ждите силы карающей, думайте о мече разящем. Пока не поздно, от места сего бегите, травой укройтесь, с землей сравняйтесь, живите тихо.

—     А город, а люди? — тихо спросил Ивашка.

—     Отдайте судьбы их в руки бога. Мудростью народною сказано: повинную голову меч не сечет.

—     Ох, не так, отче,— сказал Семен.— За нас с батей, в случае чего, в первую голову возьмутся.

—     Лесных людей, на господа бога надеясь, проводите подале, они, многотерпеливые, всю вину на себя примут. Ты, Никита, и ты, Семен, скажите, что принудили вас. Удалитесь в Сурож — там тише.

—     Как ты, Вася, думаешь? — обратился к Соколу Никита.

—     На всех нас перед ватагой вина большая,— заговорил Сокол.— Поманили вольным городом, а где он? Приуныли ватажники, мысли о волюшке в сердцах притушили, а коль мысли о свободе умрут средь нас, то станем мы самые что ни на есть настоящие разбойники. Посему понять надо — в Кафе доле ватагу держать нельзя. Вспомни, Никита Афанасьевич, что боярин нам советовал: уходить на вольные земли.

—     Про вину перед ватагой — это ты, атаман, зря,—сказал Ивашка.— Слыхал условие: за битого семь небитых дают. Про себя скажу — за эти дни я про вольный город, который мы в сердце вынашиваем, в три раза боле узнал, чем за долгое время, что у Камня жили. Теперь, ежели даст бог, попадем на Дон, я ужо знаю, с чего начинать. Да и ватажники науку здесь добрую прошли. А теперь, Никитушка, сполняй обещание, что послу государеву дал,— провожай нас в дальний путь. Соберем ватагу, сядем на кораблики, махнем на Дон, да и дело с концом! А вы здесь на нас всех собак вешайте — не жалко. Нам в Кафе невест не выбирать, детей не крестить!

—      Резок ты, Иванко, однако справедлив,— произнес Никита,— мешкать, видно, нельзя. С утра бегите с Семенком в порт, готовьте корабли. Отправлю вас на вольную волю, а сам здесь умирать буду.

Когда отец Родион, Ивашка с атаманом и Семен поднялись, Никита сказал:

—      Ты, Вася, останься. Поговорить с тобой по душам хочу.

Никита сел против Сокола и просящим голосом заговорил:

—      Оставайся у меня, Вася, а? Отпусти ватагу на Дон, с Ива- шей. Им что ты, что другой — лишь бы голова светлая да рука твердая. А Ольгунка моя зачахнет без тебя, изведется. И оборо- нить-то ее будет некому. Я стар, у Семена своя семья, у Гришки — тоже. Кто защитит ее с дитем на руках в это тяжкое для нас время? Подумай.

—      Думал я о сем много...

—      Ну и как порешил?

—      Остаться мне здесь пока нельзя,— ответил Василько, не глядя на Никиту.— Потому в тайне сие не сохранить, и навлеку я на вашу семью беду. Да и смогу ли я один, без ватаги, защитить вас? — Помолчав немного, добавил: — К тому же братьев моих, товарищей оставить нельзя. Дал я им слово привести на Дон— слово это порушить не могу. Они мне — как родные.

—      А дите, что скоро на свет появится, неродное? Сердце у тебя есть али нет?

—      Прошу тебя, Никита Афанасьевич, пойми меня. Связала нас с тобой судьба одной веревочкой, а с ватагой я сотнями нитей скреплен. Бога ради помоги мне. Отпусти меня. Ольгу с дитем моим сохрани на время. Уведу людей на место — вернусь, если даст бог. В начале зимы вернусь.

Старый Чурилов долго молчал, потом поднялся, подошел к окну, глухо сказал:

—      Я тебя, может, и понимаю, только она поймет ли? Сходи к ней.

В Ольгиной светелке Василько пробыл до утра. Вышел — рубаха на груди мокрая от ее слез. В голове мутные мысли, спутанные мольбами, упреками. Дал слово любимой не уезжать с ватагой, остаться в семье Чуриловых. Как теперь Ивашке, Кириллу и другим ватажникам в глаза смотреть?

А утром к атаману прибежал Пашка Батан весь в крови, упал на крыльце без памяти и только успел сказать:

—      Атаман, беда, наших бьют!

Схватив два заряженных пистолета и саблю, Сокол бросился в город. Около церкви Воздвиженья он увидел большую толпу ватажников. Подбежал, растолкал людей, вышел на середину. На лужайке лежит Кирилл с Днепра, около него бьется в тяжелых рыданиях Полиха. Ватажники стоят кругом, обнажив головы. Василько снял шапку, склонился на одно колено, открыл воротник рубашки убитого. На левой стороне груди чернеет круглое черное пятно крови. «Шпагой пырнули, гады»,— подумал Василько.

—     Где Иваша? — тихо спросил он подошедшего Родионку.

—     Ранен Иваша. Унесли к лекарю.

—     К какому лекарю? А ну, веди туда сейчас же!

По дороге Родионка рассказал атаману о случившемся. На рассвете Ивашка и Семен пришли в порт, чтобы готовить корабли. Им понадобились люди, и Ивашка повелел собрать в одно место всех котловых, чтобы те готовили ватажников к дальней дороге, а заодно и выделили по десятку человек для погрузки. Вдруг со стороны Охотничьих ворот показалось множество вооруженных людей. А ватажников было совсем мало. В первую же минуту стычки был убит Кирилл с Днепра, тяжело ранен Ивашка. Хорошо дрался Грицько-черкасин, но потом тоже был ранен.

—     А Гришка где? — воскликнул Сокол.— Где же те, что Кирилла жизни лишили?

—     Пошли в крепость. От раненого мы узнали, что это пришла консулу подмога из Сурожа и Чембало.

Ивашка был в памяти, хотя рану получил большую. Лекарь- еврей перевязывал грудь и живот раненого большими белыми платками и поил настоями трав. Увидев атамана, Ивашка приподнялся, подозвал его к себе и тихо сказал:

—     Если не поспешим, дела будут плохи. Знатные получили подмогу и сегодня непременно выступят из крепости. Беги в порт, собирай ватагу — и на корабли. Ждать нечего.

—     А ты?

—     Меня хлопцы приволокут прежде всех. О ватаге заботься.

—     Родионка, подь сюда! — позвал атаман. Мчись по котлам и зови всех ватажников в порт. Говори: «Спешно уезжаем»...

Семен Чурилов о стычке ничего не знал. Он успел за это время нанять двух капитанов и матросов на два корабля, побывал на «Святой Агнессе», все там привел в порядок, приказал вновь нанятым матросам подвести трирему к причалу. Все съестное, что нашлось в порту, ватажники перетащили в трюмы. Сухари, соленая рыба, вино и пресная вода — запасы немалые.

Скрипят дощатые трапы — ватажники идут на корабль. Ивашка и Грицько перенесены на суда прежде всех. Лишился Василько верных помощников, про обещание Ольге и думать забыл. Мыслимое ли дело оставить ватагу без головы? Хорошо, хоть Федька

Глава пятая

СУЛТАН БАЯЗЕТ БЛИСТАТЕЛЬНЫ«

Взошед на престол, солтан Бая- зет Вторый взоры свои обратил на Север.

Собрание русских летописей

КОРОНАЦИЯ

страя игла минарета с золотым полумесяцем на конце упиралась в небо. Позолоченная крыша дворцовой мечети Эюб ослепительно блестела под лучами весеннего солнца. Направо в сторону пролива раскинулась верхняя часть Стамбула, среди садов с их лаврами, жасминами и розами белели дворцы богатейших владык Османской империи. Как ценнейший алмаз, в оправе улиц и площадей сверкала мечеть Ай-София, вокруг нее вонзали свои копья в лазурь неба минареты мечетей Баязета Молниеносного и Ахмета Первого.

Внизу темнела Галата — другая часть города, где жили гяуры — купцы из Генуи, Маркета и Лагора.

Стамбул ликовал!

Сегодня шейх-уль-ислам^1 венчает на царство султана Баязета Второго, и все люди города вышли на улицы, заполнили площадь перед султанской мечетью Эюб. Сегодня новый султан проедет по улицам Стамбула и будет осыпать

1 Глава мусульманского духовенства в Османской им-, пер ии.

104

своих подданных медными, а если он более щедр, то и серебряными монетами.

В полумрак сводов султанской мечети возносятся славословия служителей аллаха, звучат заунывные молитвы. Вся знать Османской империи собралась в просторнейших залах мечети. Пестрым, цветастым ковром одежд покрыто все пространство от входа до мраморного возвышения, где шейх-уль-ислам готовится к обряду. Сверкают драгоценные камни на грудях, на шеях и на перстах сипахов, беев и шейхов. Приглушенный гул стоит над толпой.

Девять дней назад умер великий и несравненный Мехмед Фатих— завоеватель. Сегодня, согласно шариату[6], кончился траур по старому падишаху и должен принять священную саблю Османа новый султан.

Сам Баязет Второй стоит на мраморном возвышении и нетерпеливо ждет конца приготовлений шейх-уль-ислама. Новый султан молод, высок и широк в плечах. Лицо его чуть смугловатое, нос с горбинкой, крупные черные глаза и аккуратно подстриженная бородка — все это придавало облику султана красоту и мужественность. Впоследствии его назовут Баязетом Блистательным.

Шейх-уль-ислам что-то долго возится у золотого блюда, на котором под шелковым покрывалом лежит сабля основателя империи. Шейх знает, что в таких случаях торопиться не надо. Может быть, он ждет святого дервиша из Конии. Только он, посланец монашеского ордена, по древнему обычаю может торжественно опоясать священной саблей нового султана при восшествии на престол.

Наконец, святой дервиш появился. Шейх-уль-ислам торжественно подошел к золотому блюду, откинул пурпурное покрывало:

— Нету бога, кроме бога, и Магомет—-пророк его!—воскликнул он и поднял над головой тяжелую кривую, в золотых ножнах саблю. Рукоятка ее украшена крупным алмазом — освещенный солнцем камень разбрасывал по сторонам яркие снопики лучей, искрился, как раскаленный уголь.

Старец в белом до пят бурнусе и двенадцатиугольной меховой шапке — знак ордена дервишей — подошел к шейху, поклонился и принял в тощие коричневые ладони священное оружие.

— Аллах велик! — скрипучим голосом пропел дервиш и, поцеловав саблю, начал подниматься по ступеням возвышения. На каждой ступени он произносил строки из Корана. Их почти никто не понимал: дервиш говорил на древнем языке, который сохранился только у нищих монахов Конии.

Баязет шагнул к дервишу и низко склонил голову. Это был последний поклон султана, больше нигде, никогда и ни перед кем он голову склонять не будет. Святой остановился против султана, еще раз поцеловал саблю и привычным, быстрым движением опоясал ею Баязета:

—      Смотрите, люди, аллах дает вам властелина, вот вам повелитель правоверных, тень бога на земле, царь царей, избранный среди избранных, ваше величие, ваш падишах! Да хранит его аллах множество лет, да будет он славой великого и святого рода Османа. Поклонитесь ему!

И все правоверные пали ниц, прикоснулись лбами к толстым коврам, потом шумно встали и простерли руки к высокому куполу мечети:

—      Слава падишаху! Да живет он вечно!

Баязет властным взглядом окинул толпу, поднял руку. Шейх- уль-ислам поднес ему Коран, султан опустил руку на священную книгу и начал громко и раздельно произносить слова присяги...

...Выйдя из главного входа, султан остановился у высокого подножия мечети. Солнце ударило в глаза, Баязет прикрыл их ладонью, но тут же отдернул руку. Каждый жест падишаха должен быть величественным, походка степенной, осанка гордой, одежда блистательной. На него смотрят тысячи глаз. Около мечети Ай- София, около ипподрома, около усыпальницы Мехмета Фатиха, вплоть до ворот старого дворца стоят шпалеры воинов в белом одеянии, за которыми толпятся тысячи правоверных. Окна, крыши домов, заборы, ограды, площади, памятники — все это тонет в скоплении верноподданных, которые шумят, кричат, размахивают руками — приветствуют властелина.

Со стороны Эдирне-капу послышались пронзительные звуки зурн и дробь барабанов. За Золотым рогом ударил пушечный салют.

Султан спустился по ступеням, к нему подвели серебристо-белого коня, он ловко вскочил в седло и выехал на середину улицы. К нему присоединилась свита на вороных конях, за свитой пристроился великий визирь с пашами, и шествие началось.

Баязет величественно кивал головой то в одну, то в другую сторону, и оранжевая кисточка на его синей феске перекидывалась с боку на бок.

За свитой великого визиря шел караван верблюдов. Животные покрыты зеленым бархатом, между горбами сидят чиновники султанской казны и держат на руках широкие подносы. На них сверкает богатство падишаха: алмазы различной величины и формы, золото, длинные нити жемчугов, диадемы, украшенные изумрудами, перстни с крупной бирюзой. Пусть правоверные знают: властитель их не только родовит и знатен, но и богат.

За караваном шествуют знатные особы. Сверкают на солнце их цветные одежды, сияют ордена.

За знатью — сыновья и родственники султана, вслед им в закрытых колясках с решетчатыми окнами — гарем. Он многочисленный. Все жены падишаха должны видеть торжество их повелителя, их же не видит никто.

И самая желанная для народа — последняя часть процессии. Четыре больших повозки с резными, открытыми сундуками громыхали коваными колесами по камням мостовой. Здоровенные рабы—нубийцы, сверкая белыми зубами, захватывали широкими пригоршнями только что отчеканенные медные и серебряные монеты и бросали их в толпу. И сразу прерывались шпалеры воинов, люди бросались на мостовую и, давя друг друга, расхватывали деньги.

Щедр новый султан! Десятки задушенных, искалеченных и избитых в этой свалке. Ликует Стамбул!

Вечером под сводами Старого императорского дворца собрались сильные мира сего на торжественный ужин. Здесь под величественной верандой, украшенной эфесским мрамором, на невысоком подножии, на коврах установлен тяжелый трон падишаха. Над ним — балдахин из бледно-розового шелка с вышитым на нем гербом Османидов. По обеим сторонам карлики размахивали страусовыми опахалами, навевая прохладу. Около стен—широкие диваны. Гости знают: после целования полы султана он произнесет тронную речь. Поведает ли падишах о своих истинных замыслах, сказать было трудно, но как собирается править империей он должен сказать.

Баязет вошел переодетым. Все знали: новый султан и раньше любил красивые наряды, теперь же он превзошел себя. Белая, как снег, чалма с рубином и пером черно-зеленого отлива венчала его голову. Такая же белая, до пят стамболина[7], под ней кафтан, шитый золотом, широкий пояс в драгоценных камнях с золотой пряжкой, алмазная цепь на шее и золотой полумесяц на ней.

После целования его полы, когда шейх-уль-ислам, великий визирь и все гости расселились на диваны, султан встал и начал свою речь:

—     Отныне, вступая по воле всевышнего на престол моих великих предков, я беру в свои руки бразды правления империи и халифата[8], уповая на поддержку неба, я продолжу дело высокочтимого Мехмеда Фатиха, да будет священно его имя в обоих мирах. Я буду управлять государством столь справедливо, что каждый мой подданный будет пользоваться благоденствием, законностью и свободой. Вечная слава аллаху!

—     Аллах велик! — подтвердили гости хором.

—     Предки наши принесли империи славу и могущество — мы будем достойны наших предков. Великий Мурад завоевал для нас Сербию, Баязет Молниеносный покорил Болгарию, Мурад Второй разбил крестоносцев, славный сын его Мехмед Завоеватель покорил Византию, Боснию, Морею, Грецию, Албанию, Молдову и Валахию. Мы обратим свои взоры на Север, ибо аллах предопределил нас для великих дел. Мы поднимем священное знамя пророка на объединение всех мусульман вселенной, мы поставим всех, кто проповедует веру Магомета и годен носить оружие, на священную войну против неверных. Поглядите на Север, там стоят разрозненные юрты: Крымский, Астраханский, Казанский, и загадочная, кеобгштная, молчаливая страна—Русь. Мы возьмем под свою руку Крым, Казань, Астрахань и Золотую Орду и вместе с ними бросим" под копыта наших коней все земли от Черного до Белого моря. Мы раздвинем наши границы до океана и водрузим знамя великого Османа над миром. И я молю бога ниспослать мне свою благодать во преуспевание всех моих начинаний!

—     Велик аллах!

—     А теперь сядем за столы и примем те яства, что ниспослал нам аллах.

Гости степенно и чинно направились внутрь дворца, где были расставлены столы.

ВОЛЯ ПАДИШАХА

Великому визирю Азизу Хюнкару речь падишаха показалась чересчур хвастливой. Баязет наметил сделать больше того, что сделали все султаны империи. Мало того, он задумал присвоить себе сделанное его предшественником султаном Мехмедом. Несколько лет назад советник великого визиря паша Авилляр, который чаще жил в Крыму и в Золотой Орде, чем в Стамбуле, донес Хюнкару, что трон Менгли-Гирея начинает шататься, а среди латинян готовится бунт. Визирь, узнав об этом, посоветовал султану вмешаться в крымские дела. Мехмед верил великому визирю и тотчас же послал к берегам Кафы флот и войско. Новый султан даже не упомянул об этом. Видно, хочет крымскую победу себе присвоить. А ведь он больше, чем кто-либо другой, знал, как это происходило. Все, что в Кафе было, делалось через Авилляра, а паша еще тогда лучшим другом Баязета был.

...Когда турецкая эскадра, разгромив Кафу, взяла ее, султан позвал Авилляра и сказал ему:

—     Я сына своего наместником Кафы ставлю, но он молод и неопытен. Ты поедешь с ним, и на твои плечи я возлагаю все заботы о тех землях. Помни одно: Кафа — город малый, но он нам на-

добен. Отныне один глаз мой будет устремлен на реку Дон, а за ним есть река Волга, а далее лежит земля руссов. До холодных северных морей дойдут границы моей империи, и для тебя теперь нет более важного дела, чем это. Иди туда, живи там, волю мою верши. Дорогу на Русь расчищай. Тебе это с руки. Ты ведь когда- то у руссов жил.

...Приехал паша в Кафу, на кого надо положил тяжелый налог, кого надо заковал в цепи и отправил в Стамбул, кого надо приказал утопить в море. Консула Кабелу отправил на галеры, его масария Феличе велел повесить за ребро на крюк. Лучшие церкви велел переделать в мечети, худшие велел сжечь. Зрело рассудив, велел возвратить из плена Менгли-Гирея и посадил его снова на крымский трон. Посадивши, спросил:

—      Кто у тебя, хан, соседи? Как ты с ними живешь?

Стал Гирей перечислять соседей: самый ближний и самый (да поразит его аллах!) скверный сосед — хан Ахмат. Кичится славой Чингиз-хана, доблестью Батыя и мудростью Берке-каана. Все еще думает, что сильнее его Орды на свете нет, и подданство султана не примет.

—      Посмотрим,— сказал Авилляр.

—      Слева живет польский и литовский круль Хазиэмир. Спесивый сосед, хитрый, ненадежный. С Ахматом в кошки-мышки играет, со мной играет и еще — не знаю с кем.

—      Это хорошо,—заметил Авилляр.

—      Ногайская орда справа живет. Плохо живет. Кочуют ногайцы по степям и со всеми дерутся. С воинами моего улуса дерутся, меж собой дерутся, с Ахматом тоже постоянно в ссоре.

—      Пусть пока дерутся,— сказал Авилляр.

—      Московский князь Иван, данник хана Ахмата.— Я ему шерть на дружбу дал. Если надо — нарушу.

—      Не надо. А Казанское ханство как?

—      Оно далеко. Оно у Ивана за спиной, как тяжелый кошель, висит.

—      Хорошо бы его на шею Ивану повесить.

—      И еще один сосед объявился. На Дону.

—      Кто?

—      Люди беглые. От моего плена беглые, от князей русских беглые.

—      Э-э,— махнув рукой, сказал паша.— Перелови их, и не будет соседа...

—      Не надо так думать, паша. Они на Дон от меня ушли. Здесь, в Кафе, такой ералаш устроили... Теперь их в десять раз больше.

—      Вот как? Что еще о них знаешь?

—      У меня человек надежный есть. Все о них знает.

—      Позови.

Через день привели к Авилляру Ионашу. Рассказал бывший кашевар об атамане Соколе, о ватаге. И понял Авилляр: эти люди очень могут султану в свое время пригодиться...

Вспомнил все это Хюнкар, забеспокоился. Как бы новый султан его из зала Высокой порты не выгнал, как бы Авилляра на его место не посадил.

Потом выяснил: опасения его напрасны были. Баязет прямо великому визирю сказал, что Авилляру другие дела предназначены. Он Крым знает, Орду знает, Русь знает, он по-прежнему в те места ходить будет, потому как северные дела сейчас важнее всех иных дел. Султан прямо при визире позвал к себе Авилляра и спросил:

—     Когда моя эскадра Крым покоряла, я тебе повелел русского разбойника выкупить. Он жив еще?

—     Жив, великий падишах.

—     А его ватага не разбежалась?

—     На Дону сейчас. Еще более выросла.

—     Приведи его завтра ко мне. А сейчас давай про русские дела поговорим...

И вот сидит Василько в султанском дворце — великого приема ждет. От нечего делать вспоминает свою жизнь в плену, размышляем, зачем он могучему падишаху понадобился.

...Сколько прошло с тех пор лет, Васильку трудно счесть. Шли годы в страданиях, в горе и тоске по родной земле, по близким сердцу людям. Помнится Кафа в дыму, в крови, в гаме и криках. Помнится — пошел он проститься с Ольгой, встретил Ионашу. Не опасаясь взял из его рук бумажку... и затем провал в памяти, как долгая, беспросветная ночь.

А потом долгая и мучительная болезнь. Ломило голову, часто лишался памяти, по двое-трое суток был в бреду. Не успел как следует оклематься, поволокли его в богатые покои, бросили на огромный ковер у трона. Василько догадался: перед ним хан Менг- ли-Гирей.

—     Это ты, Сокол? — спросил его через толмача хан. Василько кивнул.— Ответь мне, это твоя ватага на кафинцев страх наводила? Это ты в Кафе калабаллык поднял?

—     Да, это так,— ответил Василько.

—     А знаешь ли, как ты попал ко мне?

Василько покачал головой.

—     Я купил тебя у одного грека...

—     У Ионаши?

—     Ты угадал, Сокол. И клятвенно уверил меня тот Ионаша (он ведь в твоей ватаге долго был), что все богатство, добытое в разбоях, ты скрыл в земле. Укажи мне это место, и я подарю тебе свободу, дам половину драгоценностей и провожу на родину. Не говори мне нет — все равно ты погибнешь в цепях, и клад твой попусту пропадет.

—      Богом тебе клянусь, великий хан,— не было клада. Ватага жила скудно, грабить я не позволял.

—      Вы посмотрите на него,— хан захохотал,— он пришел развеселить меня! Не было под небом разбойников, которые бы не грабили.

—      Мы разбойниками не были.

—      Не рассказывай сказки. У меня для этого старухи есть,— хан насупился, сердито приказал:—Уведите его, пусть подумает.

Стали после того лечить Василька, хорошо кормить, выводить гулять в сад или на вершины скал, что нависли над ханским дворцом. Василько знал: это дразнят его свободой.

Потом через несколько месяцев привели его к хану снова.

—      Эх, великий! Неужели не понял ты — одурачил тебя кашевар. За свободу, которую ты мне сулишь, я бы все богатства земли отдал, если б они у меня были, не только клад...

Рассвирепел Менгли-Гирей. Исхлестал Сокола нагайкой. Что было дальше — Василько помнит плохо. Снова провалился во мглу беспамятства...

...Очнулся уже на корабле, в трюме. Ползал от одного пленного к другому, узнавал, куда везут. Сказали пленники: туркове Кафу взяли, фрягов всех перерезали, город сожгли, а хана Менгли заполонили тоже и увезли в Стамбул. И этот корабль идет туда же.

В Стамбуле сырые, душные подвалы, и снова головная боль с провалами в памяти, с бредом и припадками...

...Долго пролежал он в сыром подвале. Других покупали, забирали, уводили. Его не брали — больной. Обессилел совсем, готовился к смерти. Однажды, когда ему стало совсем плохо, в полусне, в полубреду показалось Соколу, что в подвал заходил Иона- ша. Очнувшись, подумал: зачем ему здесь быть?

Но на следующее утро пришли какие-то люди, сняли с него цепи, вынесли на свет божий. Положили в двуколку на солому, повезли за город. Долго ехали мимо садов и виноградников, остановились около богатого дома на берегу реки.

В доме положили его на лежанку в сухой солнечной комнатушке, турок указал на стол, где стояли фрукты, виноград, свежий сыр, хлеб, и ушел. Василько с жадностью начал есть хлеб, сыр, запивал все это розовой сладкой водой. Потом лег на спину и стал думать: к чему такая перемена? «Господи, опять о кладе будут выпытывать». Как уснул — не заметил.

Проснулся от легкого толчка в бок. Открыл глаза—-перед ним богатый турок. Высокий, поджарый, голова седая. Феска заткана золотом, халат малинового шелка. Василько хотел сесть, но турок легко толкнул его в грудь: лежи, мол.

тШШШ ШМШЖі

S««:

,'/// ,ч"Д

ЪтжМк

—      Говорить можешь?—спросил вдруг турок. Спросил по-русски. Василько от неожиданности и оттого, что давно не слышал родной речи, сел на лежанку.

—      Глаза широкие не делай. Давай поговорим,— и подвинул табурет ближе к лежанке.— В родные места хочешь?

—      Зачем? Все одно не жилец я, хоть где. Дорогу дальнюю не вынесу.

—      У нас есть время. Лечиться будем, отдыхать будем. Согласен?

—      На то твоя воля... Куда ехать?

—      Посылает меня султан на Дон. Дорогу я знаю плохо. Ты поедешь.

—      Поверь, господин, в тех местах ни разу не был.

—      А твои дружки разве не туда ушли?

—      Туда. Но их, 'может, в живых нет.

—      Живы. По степи, правда, разбрелись, но живы.

—      Зачем тебе те людишки надобны?

—      Земля, на которой они растворились,— ничья. Надо, чтобы у нее хозяин был...

Василько понимающе кивнул головой.

—      Будешь жить у меня, будешь ходить вольно. Со мной разговаривать будешь. А то я ваш язык совсем забывать стал. Когда на Дон попадем, разыщем твоих людей, соберем в один кулак, ты снова их водить будешь. Куда я укажу...

—      А вдруг они не захотят? Теперь они воли отведали.

—      А я волю отымать не буду.

—      Кто ты, хозяин? — спросил Василько.

—      Зовут меня Авилляр-паша. Я великого султана Баязета советник.

И началась новая жизнь в имении Авилляра. Кормили пленника хорошо, чуть не каждый день приходил лекарь. За месяц поднялся Василько на ноги. Поставил его паша старшим надсмотрщиком над рабами, которые копались в саду и на виноградниках, дал полную волю.

Умен паша Авилляр. Цепи снял, но приковал его к себе покрепче, чем цепями. И то надо понять: убежать можно, но есть ли смысл? Поймают — по турецкому закону верная смерть. Если, даст бог, не поймают, куда податься? Чтобы доехать до Кафы, разыскать там Ольгу, надо проникнуть на корабль. А это дело немыслимое. Да и жива ли она? Можно, правда, обойти море через болгарские и романские земли и попасть в родные украинские места. Но к кому? К князю Соколецкому в ярмо?

И выходит, что самый резон ждать того времени, когда Авилляр позовет на Дон. Там найдет он ватажников, а дальше будет видно. Можно Авилляру и спину показать.

Так прошел год. Потом прошел второй. Стал Василько забывать ватагу, родные места. Одеваться стал по-турецки, по-ихнему научился говорить. И только Ольга не выходила из сердца ни на миг. Видя его тоску, Авилляр говорил:

—     Женись на турчанке, дурак. Смотри, как на тебя наши девки заглядываются. Они и забыли, что ты когда-то рабом был. Ты видишь: я тебя рабом тоже не зову, атаманом зову. Денег тебе дам. Веру нашу прими —чем она твоей хуже?

Когда Василько признался, что в Кафе у него осталась жена, перестал хозяин приставать.

И только через три года на четвертый пришла, наконец, долгожданная пора. Заявился Авилляр, сказал: «Собирайся, поедем. Я Азов-крепость буду возводить, тебя на Дон провожу. Там атамана Сокола давно ждут».

И думает Василько: снова, наверное, эти же речи пойдут.

Волнуясь, не заметил, как поставили его перед султаном. Как учил Авилляр — упал Василько на колени.

—     Встань, атаман,— ласково произнес Баязет,— ты теперь не раб. Паша тебя не обижает ли?

—     Паша добр.

—     Домой на Русь хочешь?

—     Хочу.

—     Но сперва надо на Дон сходить.

—     Согласен. Паша говорил: крепость надо строить.

•— Нет. Это забота не твоя. Ты над своей ватагой снова стань, собери под свою руку всех людей на Дону, могучим сделайся. Говорят, ты князей не любишь?

—     А за что их любить?

—     Верно. Не за что. На князя Ивана войной пойдешь?

—     Чего ради?

—     Земля русская сейчас под пятой Орды лежит. Ни ханы, ни шязь порядка той земле дать не могут. Я хочу ее к державе своей присоединить. Поможешь?

—     Много ли я один смогу? А ватага не захочет, может быть.

—     Тебе они верят, я знаю. Покорим мы Русь — поставлю тебя князем. Любой город выбирай. Если ума хватит, на Москве сядешь. Говорят, у тебя в Крыму невеста осталась?

—     Жена.

—     Тем лучше. Возьмешь ее в Москву, богатым станешь, знатным. Моим верным слугой будешь.

—     Прости, великий, за себя могу ответить. Если нужен — бери. Посылай, куда надо. А там будет видно.

—     Хороший, умный ответ. Иди, пашу Авилляра слушайся. Мои слова помни.

Свистит в парусах ветер.

Фрегат несется по волнам, зарывается носом в темно-зеленую морскую воду. Потом выныривает на гребень, поднимая тучу брызг. Палуба покрывается водой на минуту, но тут же сохнет под палящими лучами солнца. Из трюма воняет тухлой рыбой, человеческим потом и прелой соломой. Там вповалку, тесно прижавшись друг к другу, лежат рабы.

Василько стоит на носу, держится за дубовые поручни. Теперь его не узнать. Виски, как инеем, посеребрила седина, от постоянных загаров лицо стало смуглым, кожа обветрилась. Высокая турецкая феска с кистью и палевый, в оранжевую полоску, кафтан с широким голубым поясом из шелка сделали его похожим на турка. Он подставляет лицо упругому ветру и жадно глядит вперед.

Вдали, на горизонте, маячит сиреневыми хребтами гор земля. Василько знает: это Крым. И воспоминания, тяжелые, как морские волны, вздымаются в памяти, бьют в сердце, как в раскаленный окаменевший берег...

Свистит в парусах ветер. И идет фрегат вдоль крымских берегов. Не заметил Василько, как сзади его оказался паша.

—      О чем думаешь, атаман? — Василько очнулся, вздрогнул.— Хорошо идем!

—      Хорошо. Ветер попутный,— согласился Василько.

—      К вечеру в Кафе будем. Три дня стоять будем.

—      Мне бы в город сходить надо. Отпустишь, господин?

—      Зачем?

—      Сам знаешь.

—      Жену поискать хочешь? Иди. Возьми матроса и сходи.

— Не веришь?

— Верю. Но тебя в Кафе один раз по голове стукнули. Пропадешь — ищи тебя.

Свистит в парусах ветер. Стоят на палубе двое, молчат.

—      Я вот о чем хочу спросить тебя, хозяин,— прервал молчание Василько.— Три года ты сулил мне большое дело, теперь султан говорил со мной ласково.

—      Это разве плохо?

—      Не плохо, но мало. Одно мне ведомо: надо воевать. Но с кем и как, когда? А разве я могу приступить к сему делу, ежели ты меня в неведении держишь?

—      Пойдем в тень сядем,— Авилляр перешел на корму, усадил Василька на рундучок супротив себя, надвинул феску на лоб и начал говорить медленно.— Ты видел когда-нибудь табун лошадей на лугах? Что думает вожак про степь? Он думает: степь велика, травы в ней много, сколько ни топчи, все равно вырастет. Так думали ханы про вашу землю двести лет. И никто не заметил, что поднялась Москва и скоро ханам будет силой грозить. Князь Иван собрал под свое крыло много городов и все чаще говорит послам ханским дерзкие слова. А хан Ахмат, как факел, вспыхнет и пошлет на Ивана своих всадников. К этому времени тебе надо собрать в степи всех ватажников. А там теперь их много — кишит степь пришлыми людьми. Когда будет у тебя войско, я дам оружие, будешь ты могущественным и верным сераскиром султана, будешь ходить в золоте, есть на серебре.

—      А супротив кого ты пошлешь это войско?

—      Против хана Ахмата. Когда он уйдет воевать Москву, ты на его Сарай-Берке налетишь, все, что ордынские ханы за много лет награбили, отнимешь, столицу его подомнешь под себя. Потом землю эту султану подаришь.

—      А если Ахмат вернется?

—      Он вернется бессильный. Иван половину крови у него выпустит. Если не хватит твоей силы, Менгли хан поможет. Он с Иваном сейчас в дружбе живет.

—      Хорошо, господин. Повоюю я тебе Ахмата. Потом куда?

—      Там будет видно.

—      Прости, паша мудрый и милостливый, но ведь после Ахмата ты меня Москву воевать пошлешь.

—      На то воля аллаха и султана.

—      Но я и мои ватажники в аллаха не веруют, а русская земля им родная.

—      А скажи мне, атаман, от кого ты убежал когда-то?

—      От князя.

—      А ватажники? Они ведь тоже от князей бежали. И ты думаешь, им князь Иван мил и дорог?

—      А отчина, мать-земля родная?

—      Если ты на земле раб, она тебе мачеха. А если султан тебя высоким именем пожалует, землю, как князю, даст, гарем подарит, ах какие гурии рая будут в нем! А воинам твоим волю даст, только пусть служат султану верно. Понял, какое дело тебе предстоит? Сделает султан всемилостивейший тебя своим тудуном в каком- нибудь городе. Плохо ли?

—      А если я не соглашусь?

—      Ты же умный мужик. Не для того я тебя из вонючего подвала вытащил, чтобы снова туда бросить.

—      Ну что ж, паша, тудуном, так тудуном!

—      Слава аллаху. Я и не ожидал иного ответа...

В сумерки фрегат подошел к Кафской пристани. Город, который Василько когда-то видел в огнях, теперь был окутан серой вечерней пеленой. По небу плыли рваные тучи; они заслоняли серп молодого месяца, и над городом опускалась темень. Если месяц

выходил из-за туч, то на темно-синие морские волны раскатывалась золотистая дорожка.

Василько в сопровождении молодого турка-матроса сошел на берег. Город был сильно разрушен, и никто за прошедшие три года не начинал отстраивать его. Люди ютились в развалинах, либо отгородив себе комнатушку, либо приткнув к стене какой-нибудь навес, защищавший их от непогоды.

Вот и Сенат. Василько остановился около дома, вспомнил дни мятежа и поражения. Вознесла его судьба в ту пору высоко, но и бросила безжалостно в самый низ... Сейчас снова идет он к неведомой жизни, много обещано ему, но разве знает человек, что ждет его впереди? Яркая мысль осветила голову — а вдруг Ольга здесь, он найдет ее и тогда... «Турка придушу и на корабль не вернусь»,— думает Василько, и тут же возникает вопрос: а куда идти? Может, взять жену на корабль и с ней вместе идти навстречу судьбе?

Ко двору, где когда-то жил Семен Чурилов, Василько подходил с тревогой в душе. Бешено колотилось сердце. Вот знакомые ворота, вот и дом. Проломлена черепичная крыша, местами замело ее пылью, и уже поросли эти места молодой зеленой травкой. Василько толкнул створку ворот, она распахнулась, и двор, заросший полынью и репейником, предстал перед ним в ярком свете открывшегося месяца. Через двор, вглубь за сараи, протоптана тропочка, Сокол, хотел пойти по ней, но раздумал: ее, наверно, протоптали случайные люди, сокращая свой путь с улицы на улицу. Тишина на дворе тяжелым камнем легла на грудь атамана. Он присел около тропки на камень, обхватил голову руками и замер надолго: надежда на встречу с желанными ему людьми ушла безвозвратно.

Турок во двор не вошел, он стоял на улице около ворот. Потом тихо подошел, тронул за плечо.

—     Рядом живут люди — спроси.

Василько тяжело поднялся, медленно вышел со двора. Подошла женщина из соседнего дома, которая приняла Василько за богато одетого турка со слугой. Она оказалась татаркой, но хорошо умела говорить по-турецки. Женщина рассказала, что живет тут давно, хотя хозяев этого дома не застала. Ходили слухи, что тут жила семья русского купца; одни говорили, что вся она погибла во время обстрела города турками. Другие говорили, что это неправда: купец будто бы увез всю семью в Сурож.

—     Думаю,— сказала татарка,— что они погибли. Сурож недалеко, если бы они были там — приехали бы поглядеть на свой дом. А здесь никто не бывал.

Василько поблагодарил женщину и дал ей золотую монету. Женщина пошла было к своему дому, но потом вернулась, догнала незнакомцев и сказала:

—      Эй, правоверные... Может быть, вам что-нибудь скажет старик. Он с весны живет за сараем в лачуге. Хотя и слепой, но знает много.

—      Слепой? — воскликнул Василько.— А ну пойдем,— и он почти силой потащил женщину во двор. Она подвела его к лачуге, кивнула головой. Василько постучал в рассохшуюся дверь лачуги и услышал до боли знакомый голос:

—      Кто там? Входи с богом.

Василько распахнул дверь, вихрем ворвался в лачужку, схватил легкое тело старика, поднял его с лежанки, сжал в своих объятиях.

—      Родимый мой! Дед! Здравствуй!

—      Атаман? Уж не сон ли это? Вася, ты?

—      Я, дед Славко, я... Вернулся... вот...

Славко дрожащими руками ощупал лицо Сокола, огладил плечи, руки, повторяя:

—      Недаром я тут... недаром... недаром...

—      Пойдем во двор! Рассказывай,— Василько подхватил деда на свои могучие руки, как ребенка, и понес из лачуги.

Посадил на скрипучие ступеньки крыльца и спросил почему-то:

—      Гусельцы не потерял? Играешь?

—      Тут они, со мной. Без них какой я жилец. На рынок выхожу, играю. Подают — кормлюсь.

—      Почему ватагу бросил?

—      Не бросил. Видит бог — не бросил. По указу Ивашки сюда притопал. И недаром. Велено мне тут тебя встречать. И недаром,— старик привычным жестом утер воспаленные глаза.

—      Как встречать? Откуда знал, что я жив и приду сюда?

—      А куда тебе больше прийти? Этого дома тебе сердце не позволит миновать. А о том, что ты жив, мы еще зимой узнали.

—      Как?

—      Появился в ватаге человек. Говорит, у турков в плену был. Говорит, убег. А к той поре ватажники вроде песни сложили про нашу жизнь у Черного камня. Он прослушал и сказал: «Я-де этого Ваську Сокола видел, он служит туркам, ходит вольно, живет сытно». Ивашка, грешным делом, все у него про тебя повыпытал, а потом, посоветовавшись со мной, сказал: «Не тот человек атаман, чтобы туркам верой служить. Ежели ходит он вольно — все равно сбежит. А коль сбежит—Кафы и подворья чуриловского ему не миновать. Сердце его приведет». И послал меня Ивашка сюда.

Славко помолчал малость, потом добавил:

—      И отдохнуть нам друг от дружки надобно. В спорах великих мы с ним живем.

—      Слава богу,— радостно сказал Василько.— Ивашка жив?

—     Жив. И ватажники живы. На донском берегу ютятся.

—     О вольном городе думают?

— Куда там! Ищо кафинские синяки не зажили, да и с ордынцами то и дело дерутся. Не до города.

—     Как Микешка?

—     Отделился от нас. Стан свой ниже по Дону разбросил, грабежом, сукин сын, промышляет. Из-за него у нас с Ивашкой нелады пошли.

—     Чем люди живут?

—     Рыбу ловят, землю пашут, отары овечьи завели. От Ахматовых татар отбиваются. Сброя кафинская зело пригодилась. Тебя ждут.

—     Я-то зачем надобен?

—     Хоть и живут люди вольно, одначе войны не миновать. Ватажек расплодилось, как грибов по осени, а однодушия нет. Если Ахмат настоящую рать пошлет —снова в кандалы закуют, видит бог. А ежели ты приедешь, даже Микеня, на что уж заноза нестерпимая, и тот не прочь под твою руку встать.

—     Чем я им так по сердцу пришелся?

—     Они ведь при тебе впервые волюшкой дыхнули — светлой памятью тех времен живут. А ты этой памяти огонек.

—     Ну... а о Чуриловых не проведал?

• — Видит бог, не знаю ничего,— ответил Славко и замолчал. Он в те дни был против того, чтобы Василько связывал свою судьбу с купеческой дочкой.— Ты мне лучше вот что скажи: тайно сюда прибыл али как? И к ватаге думаешь ли пробиваться?

—     Забирай, дед, гусли и пойдем. Пришел я сюда на корабле явно и поплывем с тобой на Дон — ватагу будем искать.

—     Стало быть, ты и вправду туркам служишь? — спросил старик, когда они шли по городу к пристани.

—     Служу.

—     Корапь ихний?

—     Да, турецкий. Они хотят помочь ватаге Ахмата воевать.

—     За что это к нам такая от турков милость?

—     Нашими руками жар хотят загрести,— на ухо деду ответил Василько.

—     И ты им сподручным будешь?

—     Поживем, дед, увидим.

Через три дня фрегат поднял паруса. Авилляр принял гусляра без слова. Он уже и раньше знал о нем. Если старик про атамана песни поет — такой человек нужен. Авилляр знает: песня в бой может вести лучше любого сераскира .

Глава шестая

ДЕЛА СТАМБУЛЬСКИЕ

...Потому что изменчива судьба наша: нынче хан, завтра беглец; нынче богат, завтра нищий; нынче много друзей, завтра все враги. Я боюсь своих, не только чужих...

Из письма хана Золотой Орды Тимура-Кутлуба

СНОВА В ВАТАГЕ

рошло еще три дня, и фрегат пришел в Азов. Авилляр решил еще раз испытать атамана. Позвал Василько, сказал:

—      Здесь у меня дел много: корабль выгружать буду, крепость поглядеть надо, рабов привез— надо заставить стены чинить. Ты со своим стариком можешь гулять целую неделю. В субботу возвращайся.

—      А если я не вернусь? Сбегу если?

—      Вот дурак! Ты у меня три года вольный ходил, на корабле я тебя в трюм загонял разве? Зачем тебе бежать?

Говорил так паша и хитрил. Сам думал: если вернется атаман — верным слугой султана будет. А убежит — все равно поймают. Хоть и жалко— голову придется срубить.

Дед Славко с атаманом сошли с корабля. Авилляр сунул в руку атаману кисет с деньгами, сказал:

—      Погуляй, новую одежду купи. Турецкие наряды пора снимать.

Вечером в каюте Авилляра появился человек. Недаром турок услал с корабля атамана. Увидел бы он Ионашу — задушил бы.

А Ионаша стал ныне важным человеком. Кем он был у Менгли хана? Мелким подручным. Кого надо выследить, кого надо убрать. Теперь, когда Ионаша перешел на службу к Авилляру, большие дела поручают ему. Под его рукой полторы сотни таких же соглядатаев, каким он был сам когда-то. Везде его люди: и в Кафе, и в Азове, и в Бахчисарае. Сам он по совету паши живет в ватаге, держит лавку, часто ездит вроде за товарами, а на самом деле сует Ионаша свой нос во всякую дырку. И в ватаге у него соглядатаи, и в Сарай-Берке, и в Казани, и даже в Москве. Велик простор, где есть у Ионаши глаза и уши, научился он разбираться в хитрых замыслах своих хозяев, чует, что и когда им нужно узнать.

Ионаша сразу понял: султану Баязету и снится и видится положить лапу на русские земли. Особенно беспокоится об этом Авил- ляр — султан поручил эту сторону его заботам. Авилляр знает: звезда Золотой Орды идет к закату, того и гляди лакомый кусок — Русь из его рук упадет. Если султан не перехватит этот кусок на лету — пиши пропало. А перехватить можно. И Авилляр за эти три-четыре года сделал для этого немало. А Ионаша ему помогал. Задумано было хорошо: если Ахматова орда растает—двинет с юга к русским границам свое войско Менгли-Гирей, послушный султану человек. С востока зажмут русских ногайцы. Они тоже Стамбулу послушны. Рядом с Москвой Казанское ханство. Там сидит Алихан, дважды подданный: и Крыму, и через него Стамбулу. На западе живет круль Хазиэмир. Этому выгоду посули— пойдет хоть на черта. Со всех сторон обложена Русь. И на вольницу степную, придонскую большие надежды возлагает Авилляр. Ионаша это знает, не зря живет в самом сердце вольницы. Придумано собрать эту вольницу в один кулак, дать этим разбойникам оружие, бросить на Ахмата, ускорить его падение. И тогда не данницей можно сделать русскую землю, а частью Османской империи вместе с Крымом, Астраханью и Казанью.

В последние месяцы Ионаша и его соглядатаи метались из конца в конец своих поднадзорных земель: всюду дела пошли по- другому, не так было задумано. И вот сегодня примчался бывший кашевар в Азов к своему хозяину с вестями не совсем утешными.

—      Ну, говори,— сказал Авилляр, разглядывая Ионашу, исхудалого, обветренного.

—      Я писал тебе, паша, если помнишь, еще в прошлом году, что хан Ахмат решил наказать строптивого Ивана и послал в Москву войско.

—      Помню. Ну и наказал?

—      Не удалось сие хану. Дошел он до городка Алексина, разграбил его, а далее идти побоялся. Да и не мудрено — выставил князь Иван сто восемьдесят тысяч воинов, и хан, поджав хвост, убрался восвояси. Ныне снова готовит хан посольство на Москву, но еще неуважительнее будет говорить Московит с послами, поскольку теперь он воинов может выставить вдвое больше. Ахмату дерзости подданных сносить непривычно, он непременно захочет наказать ослушника, и будет война.

—     На Казанский юрт твои люди ходили? — мрачно спросил Авилляр.

—     Оттуда плохие вести, великий паша. Алихан казанский неумен, горяч и труслив. Знать татарскую против себя настроил; голову сечет правым и виноватым, а старая царица Суртайша совсем из ума выжила. Не приведи аллах, если их обоих с трона столкнут! Уйдет тогда Казань на сторону Москвы.

—     Почему уйдет?

—     Ведомо ли тебе, что у Ивана Московита живут сыновья Ибрагима— законные наследники престола?

—     Магмет-Аминь?

—     Да, премудрый паша. И еще Абдыл-Латиф.

—     Они дети Нурсалтан, а она, я думаю, хану Менгли послушна. У детей скорее к Крыму будет душа лежать.

—     Не думаю. Нурсалтан царя Московского братом зовет, хан Менгли тоже с Иваном в дружбе.

—     А ногайцы? — уже совсем мрачно спросил паша.

—     У ногайцев такая междуособица идет, что им свои земли без наших воинов, коли что случится, не защитить. Польский круль тоже идти на Московское княжество опасается. Растет оно и поднимается, как на дрожжах тесто.

Отпустил паша Ионашу, велел пока подождать и стал думать. Две ночи думал, ничего не мог придумать. За такие скверные дела султан голову снесет, пожалуй. То, что везде свои соглядатаи есть, это хорошо, но они только смотрят на дела, а вмешиваться в них не могут, изменять не могут. И выходит, что Авилляру самому надо во            многих местах побывать, и в первую очередь в Сарай-Берке, в Москве, в Казани, в Астрахани. Надо дела этих городов наощупь проверить, надо их в нужное султану русло направить. А время идет! И решил Авилляр немедля ехать в Сарай-Берке, оттуда с посольством Ахмата — в Москву, а из Москвы — в Казань. Позвал Ионашу, велел ему снова ехать в ватагу.

—     Скажи всем, чтобы атамана встретили.

—     Скажу. Только мне оттуда убираться        придется,   великий па

ша. Сокол никогда не простит мне.

—     Поживи пока в Азове.

...Желание вырваться в степь, на волю было велико. Василько пересчитал деньги, данные Авилляром, их хватит, чтобы купить двух коней. А там...

Но чем больше он ходил по берегу, тем больше убеждался, что думать о воле еще рано. Куда ни кинь взгляд, в какую сторону ни погляди — всюду недруги, везде опасность. Даже в ватаге сейчас его не могут спрятать. Василько понимал, что и там паша понатыкал своих людей: недаром же, сидя в своем серале, он все о ватаге знал.

И понял Василько, что отрываться от турка ему пока не надо. Дед Славко хоть и поворчал малость, однако тоже с этим согласился.

В субботу утром они пришли на фрегат. Авилляр встретил их с радостью, сказал:

—      Одетый в турецкую одежду, ты был милее моему сердцу. Но раз надо...

На следующий день он посадил атамана и деда Славко в турецкую лузатую фелюгу, дал двух гребцов и велел плыть вверх по Дону, к ватаге.

—      Я тебе все время помогать буду,— сказал прощаясь.— И ты меня помни. Придет время — приеду.

Весна ныне на придонской земле сильно замешкалась и потому уходила спешно. Ей наступало на пятки, дышало сильными ветрами в спину ядреное южное лето. Парус под этими ветрами надувался туго, звенели снасти, гнулась мачтенка. Фелюга прыгала по речной волне с гребня на гребень, словно чайка, еле задевая воду. Гребцы бездельничали. На пятый день пути Славко сказал:

—      Нужное место не проскочить бы. Ты, атаман, гляди. Будут ежели по левому берегу две рощицы — дубовая и сосновая, меж ними и приставай. Наши там должны быть...

...Ивашка Булаев, послав деда в Кафу, надежду на то, что он там встретит атамана, имел малую. Если бы дед Славко не докучал постоянными разговорами, то и не послал бы. А старый гусляр надоел ему. Как стало известно, что Сокол жив и находится в туретчине в плену, Славко стал приходить к Ивашке чуть не каждый день и ныть:

—      Он вас, иродов, можно сказать, из геены огненной вывел, а вы его, стервецы, забыли. Ведь ежели бы не он, расползлись бы вы по крымской земле, как черви, передавили бы вас татары поодиночке. Ты сам-то, пес рыжий, сколько раз от плена бегал, а все попадал туда же, теперь сидишь в каюте, портков из парусов нашил и доволен. Про атамана забыл. Скоро грабежом займешься...

—      Не скули, дед,— упрашивал Ивашка,— что я могу поделать? Не в туретчину же мне за ним идти. Я сам тоскую не меньше твоего.

—      Ежели тоскуешь, проводи меня в Кафу. Ваську не зря Соколом прозвали — не сможет он в неволе долго жить, улетит. И где бы он ни был — к Чуриловым придет все равно. А там, баял Ионаша, пустырь. Кто его встретит? Кто к нам дорогу укажет?

Так продолжалось полгода. Ивашка сдался и степью проводил деда на Кафу. И то надо сказать — надоел дед. Озлобился на ватажников за разброд, за баловство. За то, что Микеня оторвался от ватаги и свою шайку завел, дед Славко пилил Ивашке шею чуть ли не месяц.

Без него стало спокойнее, хотя надо сказать, что ватажники деда побаивались и слушались не меньше, чем Ивашку, потому как был он совестью ватаги.

И вдруг вчера приехал из Азова Ионаша с новостью:

— Жди завтра Сокола. Разыскал-таки слепец своего атамана. Везет на лодке с полосатым парусом.

К полудню новость разнеслась по всему становищу. Кто-то вышел на майдан к мачте и ударил в колокол. А это значит: собирайся круг.

И когда из-за поворота вынырнула фелюга, весь берег кишмя кишел, как муравейник.

Не успела лодчонка ткнуться в прибрежный песок, как десятки сильных рук вытащили ее на берег и, выбросив гребцов, подняли на плечи, понесли. Василько встал с дедом рядом, они не ожидали такой встречи. Они хотели было сойти с лодки, но им не дали и понесли вверх по склону. Лодка колыхалась, она плыла над людскими головами, словно по воде. Среди множества лиц, обращенных к нему, он узнавал своих друзей, но незнакомых лиц было больше. Толпа гудела, люди выкрикивали приветствия, бросали в лодку шапки, подставляли плечи под нее, сменяя уставших. Сокол знал, что его встретят радушно, но такое выражение восторга было для него не совсем понятно, он не знал, почему эти люди так рады его приезду. Если бы не крики «Соколу слава!», «Атаман, здравствуй!», Василько подумал бы, что эта торжественная встреча предназначена не для него.

Наконец толпа вынесла лодку на широкую площадь, посреди которой стояла мачта с реями, с вантами и даже с генуэзским флагом на вершине. Сокол узнал ее: это была главная мачта с триремы «Святая Агнесса».

Около мачты был прилажен судовой колокол, перед ним сооружена часовенка чуть повыше человеческого роста. В ее углублении Василько увидел вырезанное из дуба изображение святой Агнессы, которое когда-то стояло в каюте капитана триремы. На четырех бочках, составленных в ряд, видимо, сгорая от нетерпения, подпрыгивал человек в черной рясе, в камилавке, лихо заломленной на затылок.

Когда лодку поднесли к бочкам и поставили на землю, два мужика подскочили к Соколу, подхватили его под руки и легко подняли на бочки. Третий взял под мышки деда Славко и забросил его туда же. Сказал при этом:

—                                           Подусох ты в Кафе-то, дед, целый год откармливать придется.    ,

Человек в рясе, раскинув руки, подскочил к Соколу, облапил его и, привстав на носки, поцеловал трижды. Потом повернулся к толпе, воздел руки к небу и воскликнул:

—      Православные казаки! Узрел господь мечтания наши, услышал молитвы наши и возвернул нам спасителя нашего и вождя! Падем все на колени и возблагодарим за это господа!

И все на площади опустились на колени с шумом и говором, в котором Васильку послышались и шутки. «Уж не насмешку ли какую выстроить хотят?»—подумал Василько и тронул деда Славко за руку повыше локтя.

—      Так надо, Вася, так надо,—шепнул дед.—Отцу Иохиму верь. Он знает, что к чему.

А отец Иохим поднялся (за ним поднялась и вся толпа) и заговорил нараспев, как в молитве:

—      Во времена для всех вас тяжкие и гибельные, человек этот собрал вас во едино стадо и, подобно царю Моисею, вывел на землю обетованную. И остался он в сердцах наших на многие годы, и кажинную заутреню мы молили бога о его возвращении. И внял спаситель нашим молитвам, сохранил нам атамана и снова поставил его над нами.— Тут отец Иохим помедлил немного и скороговоркой выпалил: — Атаману нашему слава!

—      Слава! Слава! Слава!—дружно гудело-на площади.

Когда толпа утихла, отец Иохим подмигнул атаману и шепнул:

—      Скажи им что-нибудь, пропади они пропадом.

Василько оглядел народ, снял шапку, смял ее в руке:

—      Не чаял я увидеть вас, друзья, да вот бог привел. И я говорю вам: здравствуйте! — Площадь загудела приветно.— Вижу, вы, слава богу, живы, ну, стало быть, и я буду с вами жив. Принимайте к себе.

—      Расскажи, где был?! — раздалось из толпы.

—      Успеете! — крикнул отец Иохим.— Дайте отдохнуть человеку, путь вон сколь далек был, понимать надо!

В ближних рядах раздался шум недовольных, но отец Иохим погрозил кулаком.

—      Ишь вы, греховодники. Сказано: всему свое время.

От бочек долго пробирались сквозь людское месиво, атаману то и дело встречались знакомые по Черному камню ватажники, каждый тискал его, перебрасывались несколькими словами.

Сельбище, собственно, и состояло из окружавших площадь землянок, глинобитных лачуг и коробок, сколоченных из корабельных досок и разбросанных в беспорядке. Дальше виднелся ров с земляным валом, в нем поблескивала вода.

Василько прежде других надеялся увидеть Ивашку, но его почему-то не было. Когда он спросил об этом деда, тот коротко ответил:

—     К нему и идем.

Чуть на отшибе, ближе к берегу, показался высокий, по сравнению с лачугами, дом, сложенный из серых необожженных кирпичей.

И тут, около ворот дома, Василько увидел Ивашку. Он заметно постарел, но стал осанистее, полнее. От прежней худобы не осталось и следа. Он, видимо, ждал атамана и, завидев его, спешно пошел навстречу. На мостке, переброшенном через канаву, обнялись, и Булаев сказал тихо, словно жалуясь:

—     Устал я без тебя, атаман.

В доме было всего два окошка,— по одному на комнату. Оконца эти были круглые, отороченные дубом. Василько догадался: с корабля. Внутри первой комнаты все было чудно и необычно. Ивашка, как видно, перетащил сюда целиком капитанскую каюту и обложил ее кирпичами. Вся мебель, в том числе и большой круглый стол, была корабельная. На столе стояли вина, закуски. Пахло кизячным дымом, сивухой и жареным мясом. Около стола хлопотал плечистый молодой парубок в серой, ниже колен, рубахе, вышитой по косому вороту затейливыми цветами. Увидев Василька, он улыбнулся, показав два ряда белых ровных зубов. Эта улыбка напомнила кого-то.

—     Узнаешь? — спросил Ивашка, глядя на парня.

—     Неужто Андрейка?!

—     Он самый, пропади ты пропадом,— гаркнул отец Иохим, усаживаясь за стол.— Давай, отрок, наливай — в горле пересохло.

—     Да ты, Ешка, подожди,— строго произнес Ивашка.

—     Как это подожди, как подожди,— возмутился отец Иохим,— я из-за этого стола проповедь на майдане не договорил, сюда стремившись. Эх, атаман, какую проповедь я было приготовил, пропади ты пропадом.

—     Не кощунствуй, Ефимушко,— тихо упрекнул его Славко, снимая с плеча гусли.— Пастырю этак-то негоже.

Пока Василько обнимал Андрейку, в комнату вошла с большой глиняной миской женщина. Поставила миску на стол, подошла к атаману, поклонилась в пояс.

—     Так это же Полиха! — воскликнул Василько.— Дай глянуть- то на тебя.— Полиха тоже раздобрела, стала круглолицей, большая русая коса лежит венцом на голове. На девке серый сарафан с теми же, что и у Андрейки, цветами по подолу. Атаман прижал ее к груди, потом вытер концом платка, накинутым на плечи, повлажневшие глаза. Все сели за стол.

—     Где-то мои гребцы?— спросил Василько.— Тоже, поди, голодны?

—    Их покормят. Сказано.

По первой чарке выпили за счастливый приезд атамана, потом пили просто так, много ели, благо мясо на столе было и жареное, и пареное, и соленое, и копченое.

Охмелев, Василько спросил:

—    Где ты вино берешь? У фрягов?

—    Скажи, Ешка, где мы берем вино,— Ивашка усмехнулся.

—    Вестимо где — у Ионаши. Там его сколько хошь. А фрягов давно в Кафе нету, пропади они пропадом.

От упоминания ненавистного имени у атамана хмель из головы вон.

—    Разве Ионаша с вами?!

—    Уж боле как два года. Лавку держит, в Кафу ездит — торгует. А что?

—    Видать, новостей у вас в ватаге много? Расскажи.

—    С самого начала?

—    Давай с самого...

—    Ждали мы тогда тебя. Долго ждали,— начал, как бы оправдываясь, Ивашка,— думали, бросил ты нас, с купчихой остался. А фряги по кораблям садят железами, того и гляди в щепы разнесут. Потом прибег Семка Чурилов, говорит: тебя на подворье и не было. Мы, грешным делом, подумали—лжет. Думали, купцы тебя сокрыть захотели. Сорвались мы, поплыли. Слава богу, ветер попутный был. Добрались до Корчева, нашли подходящих корабельщиков, сами к тому времени в парусах так и не разобрались. Корчевцы согласились провести нас до Азова, потом и на Дон. На Дону-реке болтались, почитай, два месяца, ветров попутных было мало. Это тебе река, а не море. Да и мелей боялись, будь они неладны. Уж совсем к осени добрались вот на это место и сели обоими кораблями на мель крепко-накрепко. На берег сошли, что же делать оставалось? Смотрим: с одной стороны лес, с другой — роща, место тоже веселое. Решили селиться. Нарыли в берегу нор, как кроты, надумали зимовать. Собрались на круг — все те же думы: что жрать будем? Судили-рядили долго и ничего кроме не придумали, как поклониться Микене. Дали ему храбрых молодцов сотню, оружие что ни на есть самое справное и послали в степь. Отбил он у ордынских пастухов две отары овец... Сколько, Андрейка, их было?

—    Три тыщи с половиной штук.

—    Может, и больше — считали плохо. Но не в счете суть. Знали мы, что ордынцы нам сего не простят, и стали ров рыть, насыпь сделали, приготовили все мушкеты и пистоли, зелье с кораблей сняли, в рощах на деревьях гнезда дозорные уладили. Ждать пришлось недолго, по первому снежку задымили дозорные костры— недруг близко. Изготовились мы, ждем. Зашевелилась снеж-

пая степь, почернела от всадников, а мы ждем. Катится на нас лавина, а мы ждем. Подоспела пора — ударили из мушкетов, сразу сникла передовая волна, поредела. Тех, кто проскочил, из пистолей прицельно добивали. Не столь от потерь, сколь от страха перед «диковинными стрелами» ордынцы повернули вспять, да и не тревожили нас всю зиму. А мы по-хозяйски убитых лошадей татарских переделали на солонину, шкуру на обувь перешили...

—     И паруса тоже перешили,— вставил Славко.

—     А подожди ты с парусами. Паруса уж потом... А по весне прибег к нам на лодчонке Ионаша...

—     Нет, ты расскажи, как святыню осквернил?—кипятился дед Славко.

—     Ну и расскажу. Посредь зимы прибился в ватагу один монашек вшивый...

—     Это я, стало быть,— спокойно уточнил отец Иохим.

—     Да, ты, Ешка.

—     Отец Иохим,— еще раз уточнил Ешка.

—     И поселил я его на свою голову рядом с дедом. Ты ведь знаешь, атаман, в то страшное время о боге забыли. Мы совсем о вере не думали — не до того было. А тут эти два душеспасителя стали меня и ватажников стыдить, веру православную стали в нас пробуждать. И придумал этот хмырь болотный Ешка...

—     Сказано тебе —отец Иохим...

—     И придумал Ешка превратить корабль «Святую Агнессу» в церкву...

—     И не только в церкву, но и в святыню. Ибо ведомо было: обитель сия вывела вас на волю.

—     «Агнесса» к той поре вмерзла в лед, и стал Ешка водить туда ватажников кажинную неделю молиться. Я тоже ходил... Себя назвал он отцом Иохимом, хотя, поверь мне, атаман, ни одной молитвы не знает. Не знаешь ведь, Ешка?

—     А проповеди? — Ешка допил из чарки вино.

—     Проповеди читает бойко. Как начнут с дедом ватажников стыдить да увещевать — выходят они оттуда не то чтобы казаки- разбойники, а истинно ягнята. А из святых Ешка знает всего двух: Илью-пророка да Моисея. А придумал он, это уж по твоему, дед, наущению, ты не отпирайся, завести своего пророка, чуть ли не святого. И кто этот пророк —тебе, Василько, ни за что не угадать...

—     Я еще менее отца Иохима о пророках наслышен. Ты уж сам говори, кого.

—     Тебя! Да, да. И кажинную заутреню ватажники молили бога о возвращении к ним воина-освободителя Василия Победоносца.

—     Зачем это? — серьезно спросил Василько.

—   Человек верой силен,— сказал дед Славко,— а тебе они и ранее, как святому, верили, и на вере этой ватага держалась, и нам ли эту веру было терять в годину шатаний и раздоров? Может, без веры в твое возвращение да без святыни той разбрелись бы людишки, кто куда, и снова бы влачили ярмо по иным разным местам. А сейчас мы, как и при тебе,— вольны.

—   А ежели я вас на войну позову?

—   Это уже было однажды. Разве мало легло другов наших в Кафе? А упрекнул ли кто тебя в этом? Потому как в битву за волю ты людей водил. Ежели и сейчас за истинную свободу на войну позовешь — пойдут. Может, не все, но многие. Ибо нашими, с отцом Иохимом, стараниями они еще больше верят тебе.

—   Ивашке разве не верят?

—   Ивашка совсем другой человек. Он над телесами ватажников власть имеет, а над душами и умами владей ты.

—   Я отару пасти буду. Надоело мне все, устал,— сказал Ивашка, не то соглашаясь с гусляром, не то обидевшись.

—   Ладно, Ивашка, говори дальше...

—   Зиму прожили кое-как, голода, правда, не было, к весне стали думать, как дальше хозяйствовать. Овец надумали разводить: степь без конца и края, травы сколько хочешь. Землю пахать начали, хлеб посеяли. Все вроде бы пошло хорошо. В начале лета прибежал до Дону Ионаша и рассказал, что туркове взяли Кафу... и про тебя рассказал, будто видел в Стамбуле, в цепях. И еще сказал, что султан про наши корабли разнюхал и пошлет за ними войско. А нам это, сам понимаешь, совсем не к чему. И решили мы те корабли разобрать, все одно пришла пора жильем обзаводиться, не в норах же все время жить, а лесу тут на сто верст в округе ни палки. Рощи рушить не хотелось — дозор и то поставить негде будет. А дед с Ешкой давай этому воспротивляться. Дескать, святыню рушить не дадим. Ватажники, вестимо, за них.

—     Ты посмотри,— сказал атаману дед Славко,— паруса священные на портки перешили. Это ли не кощунство...

—     Не перебивай, старик, а то брошу говорить... Грек Ионаша масло в огонь подлил: сказал, что Агнесса святая не из православных и молиться ей грех. Тут уж совсем разброд пошел. Микеня со своими казаками от нас отвалился — теперь его стоянка на пол- согни верст пониже.

—     Была у собаки хата,— заметил Ешка.— Разбойничает твой Микеня, караваны грабит.

—     Ладно, пусть грабит. Я тут ни при чем.

—     Как это ни при чем? Ты отпустил. Снесть бы ему голову, другим бы не повадно было.

—     На вторую зиму Ахматовы ордынцы зачастили. То один набег, то другой. Меньше хозяиновали, чем воевали. А людишек

к нам прибывает все больше и больше. Набежали всякие прохво- сты. Держать их в послушании все трудней и трудней. Да надо ли держать и доколе держать? Вот голова от мыслей сих разламывается. Потому отдам я тебе атаманство не только с радостью, но и с покорным прошением. Буду при тебе, кем хочешь, только осло- бони от атаманства. Еще раз говорю: устал я.

—     Загадал ты мне, Иваша, немалую загадку,—сказал Василько,— и пока я на людей да на жизнь вашу не погляжу, разгадывать не стану. Недаром на Руси говорят: утро вечера мудренее.

Когда Ешка и дед Славко ушли к себе, Василько спросил хозяина:

—     Я вижу, мешали они тебе?

—     И тебе будут мешать.

—     Это как же? Растолкуй.

—     А вот так. Ты, я чаю, не просто так с турецкими гребцами приехал?

—     Не просто.

—     Они думают, что ты ради воли с турками хитришь. А как увидят, что султанову сторону гнуть будешь — из пророка в великого грешника превратят — и делу конец. Так что ты с ними лучше в открытую...

—     А я разве по-иному делал когда-нибудь?

Укладываясь спать, Василько спросил:

.— А баб в ватагу берете?

—     Берем. Почин твой был. С Полихи.

—     Ты ее... женой?

—     Служанка. Я с другой венчан. Может, жива...

—     А моя жива, как ты думаешь?

—     Бог ее знает.

Утром, чуть свет, Василько вышел на стан, расспросил, где лавка Ионаши, и пошел туда. Понял, что Ионаша оба раза в ватагу приходил не по своей воле. И его он по темечку тюкнул не просто. «Схвачу мерзавца и вытащу на круг. Осудим и с камнем в воду»,—думал атаман, подходя к дощатой лачуге.

Рывком отворив дверь, Василько ворвался в лачугу. Она была пуста. Сквозняком через открытую дверь сдуло сухую траву с лежанки, на полках загремела пустая посуда. «Сбежал, мерзост- ник»,— произнес сквозь зубы атаман, захлопнув дверь.

Целый день ходил он по стану, побывал в кошарах и на хлебных полях, говорил с людьми и все больше и больше понимал усталость Ивашки. Вспомнив мечту его о вольном городе в степи, атаман понял, как тяжело было Ивашке окончательно похоронить ее здесь. А о том, что мечту эту он похоронил, было видно по всему. Отары, пашни, кузницы, швальни имели и держали те ватажники,

которые прибыли с Ивашкой на корабле. Разобрали корабли. Доски, брусья, гвозди, паруса и снасти поделил-и они между собой,, оставив на майдане только мачту да изображение лика святой Агнессы. Поэтому устроили себе кое-какие жилища и были кое- какие достатки. А вся голытьба, прибившаяся к ватаге позднее, оказалась у старых хоеяев в работниках, жила по лачугам, в норах, а то и просто, в бочках. О каком вольном, равноправном житье речь, если тот же ватажник, недавно сам бывший в цепях, рад заковать теперь в »такие же цепи другого? Сам был нещадно бит, а сейчас готов сунуть кулаком в рыло работнику своему по любому поводу. Если у Норного камця люди были равны, то теперь разделились на бедных и богатых, и если ватажники в Кафе поднялись на богатеев, то теперь у них самих бедняки устраивают волнения и беспорядки. Вот тебе и вольный город!

...А вечером, позвав к Ивашке деда Славко, атаман начал разговор:

—     Вольный город, о коем мы вместе мечтал следует забыть. Не здесь этот город возводить надо и не так. Нам такая затея не по зубам.

—     А кому по зубам? — спросил Ивашка мрачно.

—     Всему русскому люду надо за волю битйся. Вся Русь*у ордынцев под пятой, а мы только о себе думаем.

—     К чему этот разговор — не пойму?

—                                                                                                          А к тому, чтр недалеко то время, когда    Москва плечи                                                                                    рас

правит и хана Ахмата с себя стряхнет. Вот нам бы Москве помочь, тогда — может быть...

—     Если у великкнязя силы на ордынцев есть, он и сам справится без нас, а уж если одолеет его хан — мы, голытьба, ему не спасители.

—     Не скажи, Иваша. Теперь я около турков потерся, многого наслушался и кое-что знаю. Ихний султан хитрый, стерва, а советники его еще хитрее, и я знаю, что они* надумали. Они хотят хана Ахмата с Иваном, князем Московским, столкнуть — пусть-де подерутся. Ныне княжество Московское силой великой наливается, оно скорее всего Орду развеет...

—     Ну и слава богу,— гусляр перекрестился.

—                                                                                                          Не больно и слава, много сил придется    Москве на                                                                                  ордын

цев положить, ослабнет Москва, и тогда туркове тут как тут.

—     Мы-то тут причем? — Ивашка до сих пор сидел угрюмый, а сейчас у него вдруг появился к разговору какой-то интерес.

—     А при том, что султан меня сюда для этого и послал. Чтобы я всю вольницу степную собрал, да когда Ахмат на Москву уйдет, все бы его улусы растрепал и пограбил.

—     Ну, а дальше что султан для нас придумал?

—     Вы, говорит, люди простые, бедные, вы, говорит, татар ненавидите, а князей да бояр ненавидите еще больше. И мы, говорит, пустим вас на Москву первыми. Сброю вам дадим, все дадим— князей да бояр бейте, сами на их место вставайте и нам служите. Мы, говорит, дань с вас брать не будем, только, говорит, братьев наших не трогайте—каванского хана, ногайского и протчих.

—      Врет, баранье сало!

—      Вестимо, что врет. Но я согласился. Для того, чтобы к вам приехать, чтобы все это обдумать, обсудить. Вот теперь давайте думать...

—      Отца Ефима бы позвать,— сказал Славко.

—      Ни в коем разе. Разговор, сами понимаете, тайный, никто, окромя нас троих, знать не должон. А поп ваш — человек пришлый, и кем послан, мы не знаем. Вот Ионашу взять: вроде с первых ден наш ватажник, а на деле сперва ханский соглядатай, теперь султанский. Да и меня все тот же Ионаша в туретчину запродал.

—      Да неужто?! — Ивашка аж привстал.— Ему голову оборвать надо! И каков хитрец! Первым твоим защитником тут был...

—      Убег, мерзавец. Но не о нем речь. Как дальше с ватагой быть?

—      Ты больше нашего знаешь— ты и говори.

—      Я так мыслю: на нас с колом — мы с дрекольем, на нас хитростью и подлостью—мы и того тошней. Неужто султана не обманем, а?

—      Ну говори, говори.

- — Ватагу мы ему соберем — пусть дает нам оружие, деньги. Хана Ахмата побьем и пограбим, а то закисли вы тут со своими овечками...

—      Потом што? — нетерпеливо молвил Ивашка.

—      Потом будет самое главное: Москве помогать.

Ивашка долго молчал, морщил лоб, скреб бороду.

—      Ну, даст бог, Москве мы поможем,— заговорил он,— турок отгоним, а сами куда? Вот мне куда податься? Снова к хромому дьяволу, моему князю старому? Может, мне эта Москва-то и не к чему?

—      Да ты русский человек али нет?

—      Ты, дед, молчи. Теперь твое дело у хана ли, у пана ли — все одно в гусли играть. А я сам ищо в силе, да и Андрюшка во» растет. Его тоже князю в прибыток?! Вестимо, я русский, вестимо, свое Подмосковье и сплю и вижу, истосковался весь. Но я хочу, чтобы мы все: и ты, атаман, и ты, дед, и все наши други-ватажни- ки — кровь проливали не зря.

—      Думал я и об этом,— сказал Сокол.— Было время, когда по Дону плыл. Бери-ка ты, дед, снова посох, проси у Ивашки в паводыри Андрейку да пробивайся-ка на Москву. Расскажи князю Ивану нашу задумку и выговори нам спокойную посадскую жизнь.

—     Я тя, Вася, понимаю, окромя меня идти некому, только силы мои теперь не те,— промолвил дед, но в голосе его Василько заметил радость,— не дойду, того и гляди.

—     Может, Андрейку послать одного? Возрос парень, смышлен.

—     Нет, нет. Я тоже пойду. Андрюшку хромать научу—два убогих, кому мы нужны? Может, хоть кости свои на родной земле схороню.

—     До истока Дона вас проводим. От истока до реки Прони пешком. А по Проне до Оки. Там лодку купите — денег дадим. Как, Иваша, ты мыслишь?

—     А турки, что скажут, когда узнают, что дед куда-то ушел?— спросил Ивашка, видимо согласившись с планом атамана.

—     Об этом ты подумай. Тебе поганых околпачивать не впервой. Помнишь, как Джаны-бека обманул?

—- Пойду, позову Андрюшку,— сказал Ивашка и поднялся.— Уж если мне не доведется, может, сын на родные места поглядит.

* * *

Становище ждало круга. Появился атаман — стало быть, жди перемен. Слухами полны все лачуги, землянки, норы.

Первыми подняли тревогу питуки: куда-то исчез Ионаша и хмельное покупать негде. Потом узнали — корчмарь, оказывается, засадил когда-то атамана в цепи и потому удрал. Через день еще новость: вместо него корчмарем будет Андрейка Булаев. При большом стечении народа молодого купца с гусляром проводили в Кафу за товаром.

Спустя день прошел слух: Василько замыслил большой поход на Орду и думает скликать всех ватажников, раскиданных по Дону, и даже будет звать Микеню с ватагой. Наконец, круг собрали, и все слухи подтвердились. Атаман Сокол сказал на круге, что ватажникам в соседстве с ордынцами не житье, да они и сами это понимали, поэтому зовет Сокол в поход на Ахмата с тем, чтобы его из степей выгнать. Ватаге будет помогать турецкий султан, который с ватажниками хочет жить в дружбе.

Зов в поход, как и прежде, начинается со слов «Вольному________

воля». Споров на кругу было мало, ибо отец Иохим этот зов благословил как дело богоугодное и христианское. Несогласных было еще меньше — сказано было на кругу, что отнимать у неверных наворованное не грешно. А сие означало: можно грабить.

Плохо верилось в одно — в турецкую помощь. С чего бы, думали ватажники, султан встанет супротив своих же бусурманов. Но на третий день после круга пристали к становищу три большие фелюги с оружием, и привез это оружие сам паша Авилляр. Пробыл он у них всего сутки, пообещал ватажникам денег и куда-то уехал с атаманом. Ивашка Булаев рассказал казакам, что уехали они разведать местность. А через неделю стало известно: лодку, на которой выехали в Кафу дед Славко и Андрейка, нашли на берегу ниже стана в верстах двенадцати, перевернутой и разграбленной. Андрюшку и старца злодеи, видно, утопили. Ивашка послал много людей на розыски, но те вернулись ни с чем. Пало подозрение на молодцов из шайки Микени: лодку нашли недалеко от его стана. Сам Микеня не отпирался. Только сказал:

— Может быть, и наша оплошка вышла. Упредить надо бы.

Ивашка страшно бранился. Ходил не в себе.

ПОСОЛ СУЛТАНА

Нынче в Бахчисарае тревожно.

Теперь хан Менгли-Гирей в Крыму не хозяин. Теперь в Кафе живет наместник султана, молодой сын Баязета — Мухаммед. Что он скажет, то и хан должен делать. А попробуй, не согласись — сразу пришлют из Стамбула шелковый шнурок. Это означает: кровь хана священна, ее проливать нельзя, вот тебе шнурок — удавись сам и уступи место другому хану, более послушному. За то, что хан царю Московскому шерть дал и до сих пор дружбу эту держит, тоже султан может огневаться.

У султанского наместника еще молоко на губах не обсохло, а он кричит на хана, будто на простого слугу. Кичится силой Османской державы, а чтобы защитить хана — этого нет. В прошлом году налетел на Бахчисарай брат хана Ахмата Зенебек, Менгли- Гирея из нового дворца выгнал, а наместник Баязета пальцем о палец не ударил, чтобы ему помочь. Пришлось хану самому собирать по всему Крыму войско да того Зенебека вытурять. Мухаммед, вместо того, чтобы обеспокоиться, хана назвал сонным зайцем и сказал, что отпишет отцу: хан-де, мол, Бахчисарай чуть было не проспал.

Хану стало ясно, что теперь друзей у него, кроме князя Ивана, нет, должность ханская ненадежна и надо договариваться с Московитом на случай нужды. И пошел в Москву гонец с письмом хана. А в письме сказано:

«Султан посадил в Кафе сына своего; он теперь молод и моего слова не слушается, а как вырастет, то слушаться перестанет совсем, я также не стану слушаться, и пойдет между нами лихо: две бараньи головы в один котел не лезут. Если по грехам придет мне истома, если конь мой будет потен, то ты мне опочив в твоей земле, дашь ли?»

Иван немедля же послал крепкую грамоту с золотой печатью:

«Дай, господи, чтобы тебе лиха не было, брату моему Менгли- ЗГирею царю, а если что станется в юрте отца твоего, то приедешь ко мне, и от меня, от сына моего, братьев, от великих князей тебе и детям твоим лиха никакого не будет. Если захочешь уйти прочь, нам тебя не держать. А сколько силы моей станет, буду стараться посадить тебя снова на отцовское место».

Недавно приехал посланник султана паша Авилляр и немного хана успокоил. Баязет за дружбу с Москвой хана не упрекает, приказал эту дружбу крепить, и если Ахмат золотоордынский на Ивана войной пойдет, то Ахмату в спину надо ударить и землю его повоевать. И еще просил султан помочь Авилляру в поездке на Орду.

Это сделать было нетрудно: снарядил хан два десятка воинов, дал им по запасному коню, и проводили они султанского посла до Дона, до ватаги.

* [9] *

Было это давно. Где-то в глубине Азии на берегах голубого Онона вырос умный, храбрый и жестокий воин Темучин. Он сбил все монгольские и татарские боевые дружины под свою руку и под именем Чингиз-хана повел их на завоевание вселенной. Воины великого кагана бросили под копыта своих коней большую часть Китайского государства, подобно саранче, опустошили Среднюю Азию. После малого перерыва два искусных вождя хана Чингиза— Субэдэ и Джебе огнем и мечом прошли по Хорезму, Ирану и Грузии. Через Ширванское ущелье могучей лавиной ворвались в половецкие степи.

Сын Чингиза Бату-хан повел темную силу дальше — на русские земли. Пала мать городов русских — Киев, погибли в огне и сечах пребывавшие в раздорах и рознях княжества Рязанское, Владимирское, Суздальское, Московское. Застонала под татаро- монгольским игом Русь.

Покорив множество земель, не ушел Бату-хан на родину отцов, потому что родился в седле во время похода и не тянуло его домой, как многих старых воинов. Он остановился в богатых выпасами половецких степях, основал новое государство свое и назвал его — Золотая Орда. На берегах реки Итиль^1 поставил золотой шатер, с бунчуком Великого кагана на шесте, и возник вокруг этого шатра город Сарай. Брат Батыя — Берке-хан пошел дальше, и на притоке Итиля, речке Ахтубе, воздвиг свою столицу. Ее назвали Сарай-Берке.

Шло время — сменялись ханы. Были среди них умные и глупые, иные умножали славу Орды военными победами, расцветом ремесла, торговли, иные терпели поражения в битвах, а свои столицы оставляли в запустении. Но иго, положенное на Русь, держали крепко.

Нынешний владетель Сарай-Берке, хан Ахмат, не очень умный, но и не глупый. Одна у хана заковыка есть — хвастун. А сыздавна известно: если человек хвастун, значит, и трус разом. Подвигов у него больше на языке, чем на деле. Еще по зиме послал Ахмат в Москву своего двоюродного брата Зунат-хана за поминками. Со времен Бату-хана велось: русские князья навстречу ханским послам выходили пешком, потом кланялись до земли, потом прикладывались к ханской басме[10], подносили послу кубок серебряный с кумысом. Потом слушали, как толмач читал ханскую грамоту, и становились при этом на колени. В ту зиму Иван, русский князь, навстречу Зунат-хану не вышел, оказался хворым. Вместо кумыса послу подал медовой браги, сославшись на то, что кобылицы у русских зимой не доятся. А правоверному брагу пить не велел пророк, и Зунат увидел в этом насмешку. Басму, правда, князь к голове приложил, грамоту выслушал на коленях, однако поминки дал бедные, малые, а дань платить обещался, как договорено.

Когда Зунат-хан обиделся на малые и худые подарки, Иван ответил, что по русской обыклости дареному коню в зубы не смотрят.

И вернулся посол в Сарай-Берке ни с чем.

Хан Ахмат обругал брата старым верблюдом, трусливым шакалом, на князя Ивана высыпал проклятия, все, какие знал, и повелел готовить второй посольский поход на Москву уже не налегке, как первый, а с купцами.

Творить посольство он повелел Кара-Кучуку — своему самому решительному и суровому сераскиру. И взял Кара-Кучук с собой шестьсот воинов из своего байрака да сорок тысяч лошадей для продажи. Торговать лошадьми в Москве будут более трех тысяч купцов. В случае чего, купцы эти сядут на коней — все одно они никакие не купцы, а воины из этого же каракучукова байрака. И вот тогда пусть попробует князь Иван подать вместо кумыса свое медовое пойло! Пусть попробует говорить с послом хана неуважительно!

В поход собирались долго. Ахмат послал своих людей к Кашмиру в Литву, к хану Менгли-Гирею в Крым и к Казанскому хану. В этом походе он решил князя Ивана, если он окажет властителю Золотой Орды неуважение, с Московского престола сор

вать, привести в Орду и повесить за ребро на крюк. Но прежде чем решиться на это, надо было знать, что думают об этом соседи.

Вести приходили тревожные. Первый посланник вернулся из Казани, там на троне сидит Алихан, сидит нетвердо, подданные просят вместо него Магмет-Аминя — московского выкормыша. Посланника Ахматова он принял холодно. От круля Хазиэмира привезли письмо. Читал его Ахмаг четыре раза и никак не мог понять: поможет ему круль или не поможет? В Бахчисарае посланник болтался больше месяца, к хану Менгли пойти не осмелился. Узнал, что у Гирея с Иваном шертная грамота подписана и до- ровор этот Гирей рушить не намерен.

Пока ждал хан посланников, пока выслушивал, весна прошла.

Уже, как велось со времен Бату-хана, вылез Ахмат из дворца и перешел в летний шатер. Уже выстоялись в степи травы, уже стали терять свою сочность, так недолго и время упустить. Более сорока тысяч коней надо в пути чем-то кормить. Да если еще и помощи со всех сторон не будет — стоит ли посылать послов? Опять попусту съездят. Совсем тогда обнаглеет Московский князь. Не лучше ли подождать удобных времен? Только было хан хотел распустить посольство, приехал в Сарай-Берке человек от султана Баязета. Ахмат знал: при имени Баязета дрожат властители всех держав, а уж про братьев по вере и говорить нечего. Сам Ахмат про Баязета неуважительно не говорил даже наедине, хоть и считал его по роду ниже себя.

...Когда Василько и Авилляр выехали с донского берега, он и вправду думал, что едут они разведать ордынские земли. В конце первого дня пути паша отослал куда-то двух всадников, на второй еще одного, на третий снова двух. На четвертый день прибыли к берегам Итиля. Паша отослал последнюю пару всадников, отдав им и своих лошадей. Когда сели в лодку, Авилляр сказал, что они поплывут в Сарай-Берке, к хану.

—     Да не надо мне к хану! — воскликнул Василько, почуяв что-то недоброе в замыслах турка.

—     И мне тоже не надо к хану,— спокойно ответил Авилляр,— мне надо в Москву, и Ахмат нас туда проводит.

—     В Москву?! Там мне тоже делать нечего! Мне в ватагу надо.

—     В ватаге Ивашка все, что надо, сделает. Я с ним говорил. Я ему сказал: если мы скоро не вернемся, пусть не беспокоится. А ты в Москве жену свою поищешь. Может быть, она там, а?

И это решило все. Василько махнул рукой («Эх, мол, была не была».) и сел за весла. Он и вправду поверил, что турок его любит и желает ему добра.

Посланник султана проявил к хану великое почтение: вошел в шатер, стал перед Ахматом на одно колено и, низко склонив голову, передал письмо великого Баязета. Правда, султан ничего в письме важного не писал, но назвал Ахмата братом своим и просил к его советнику Нагир-паше Авилляру быть милостивым.

—      Велика ли просьба твоя, Нагир-паша? — спросил хан.

—      Если будет твоя милость, проводи меня до Казани,—смиренно ответил Авилляр.

—      Хоть сейчас. Провожу до Итиля, дам лодку, людей дам, плыви. Только зачем тебе туда ездить?

—      Об этом я могу сказать только тебе одному.

Ахмат повел глазами вокруг, и вмиг опустел шатер.

—      Прости, великий хан,— начал степенно говорить паша,— может, речи мои обидят тебя — не гневайся на слугу за то, что он будет говорить устами султана.

—      Говори. Я слушаю.

—      Во многих походах бывал ты, великий; спал и в шатрах, и в повозках, а всего более, подобно простому воину, спал ты на земле около костра...

—      Да, это так. Я провел суровую жизнь воина,— довольно произнес хан.

—      И ты хорошо знаешь закон: защиту от огня делают те, кто спит рядом с костром. Спящие за ними не заботятся об этом. Но что им делать, если воины первых рядов забыли закон ночевки?

—      Я не пойму, к чему ты говоришь это?

—      Великий и жаркий костер раскладывает на русской земле князь Иван. Все шире и шире разрастается его пламя. Мой повелитель думал: воины могучей Золотой Орды, живущие рядом с Русью, потушат это пламя, и оно не опалит наши улусы. Но прости, великий, твои воины поджимают поджаренные ступни под брюхо или отодвигают отяжелевшие от долгой спячки зады подальше от жары. И султану приходится посылать своих подданных в пламя, чтобы узнать, где берет силу русский огонь?

—      Ты говоришь неправду! — воскликнул Ахмат,— это подданный султана Гирей хан, поджавши хвост, дал Ивану шерть на дружбу. Это властитель Казани называет Ивана своим братом. Нет, мои воины с весны готовы идти на Москву, и только нерешительность моих соседей мешает мне двинуть их в поход.

—      Если это верно, то не медли, великий хан. Устами могучего и мудрого Баязета говорю тебе: не медли!

—      Не могу ли я надеяться на помощь султана?

—      Уезжая сюда, я тоже спросил его об этом. И султан мне сказал: «Мой брат, повелитель Золотой Орды, не нуждается в помощи. Он могуч, храбр, он потомок Темучина и сам прижмет к земле высокомерного Московита».

—      Слава аллаху, что брат мой Баязет верит мне,— приложив руку к груди, сказал Ахмат.

—    Если же почему-то судьба будет неблагосклонна к мужественному Ахмату, сказал мне султан, то я двину ему на помощь всю силу правоверных. Во имя нашего пророка Мухаммеда мы не оставим его в беде.

—    Да будет так! — воскликнул хан и хлопнул в ладоши. Вошел слуга и распростерся на ковре перед троном.

—    Найди Кара-Кучука. Скажи ему мою волю: завтра начинается поход на Москву.

...Пыль клубится над степью. Серыми струями растекается во все стороны, оседает на придорожные травы густым, тяжелым слоем.

Несется по степи посольский поезд из Сарай-Берке. Впереди на полверсты от поезда — ертаул[11]. В нем двенадцать всадников в четыре ряда — по три коня в каждом. В голове поезда длинная повозка, в нее запряжено двадцать лошадей—по паре цугом. В повозке главный посол хана Кара-Кучук. Он из повозки выходит редко — дремлет на подушках.

За посольской повозкой арба-двуколка, легкая, высокая, похожая на фонарь с колесами. В ней тяжелый бронзовый, с позолотой, ларец. В ларце, величиной с годовалого ребенка, сшитая из желтого китайского шелка кукла. Эта священная басма — изображение хана. На кукле отороченная беличьим мехом островерхая шапочка, шитый золотом халатик. Брови, нос и уши нарисованы тушью, на щеках пятна багряного румянца. Если басму везут в Москву, это все равно, что сам хан осчастливил своим пребыванием завоеванный город. Повозку с басмой охраняют шестеро конников с копьями наперевес. Открывать ее может только один человек — Кара-Кучук.

За арбой широкой полосой едет остальное посольство. И где- то, версты за две-три, косяк за косяком, следуют табуны лошадей. Они тянутся далеко-далеко: сорок тысяч лохматых, низкорослых, до удивления выносливых лошаденок гонят «купцы».

Пыль клубится над войском, оседает на доспехах, скрипит на зубах, запорашивает глаза, слезит их до боли, до красноты. Измучены охраной табунов купцы. Им вся пыль дарована, им, объезжающим косяки по нескольку раз в день, дорога длиннее в четыре раза.

...Нагретые, ядреные южные ветры все еще устремлялись на север, и поэтому парус ставить было нельзя. Лодка шла на юг, в Кафу. Андрейка играючи махал веслами, дед дремал на носу.

К ночи достигли они условного места, где их ждал Микеня с парой лошадей. Лодку выволокли на берег, перевернули, все припасы, в

гом числе и парус, приторочили к седлам. Микеня помог деду взобраться на коня, потом подошел к Андрейке, сказал:

— Поклон родной земле передайте. Идите ночами. Ночка родимая все покроет. С богом! — и огрел коня хворостиной. И растворились в темноте два всадника, поскакали они в сторону, противоположную Кафе, на север...

Шли по степным дорогам, мокли под дождями, сгибались под студеными ветрами. Потом, ближе к реке Проне, стали попадаться селения. Многие из них были разграблены ордынцами. Такие безлюдные села они обходили стороной, с пепелищ доносился вой бездомных собак, тянуло гарью и дымом, над обугленными стволами дерев кружились стаи воронья...

...Промчалась по прибрежной степи орда, очистилось небо от пыли, вылезли мужики из леса, прокатили Андрейку в лодке из Дона в Проню за небольшую плату. С двух убогих — слепого да хромого — полную цену мужики брать усовестились. Ночами, потихоньку проплыли наши посланники Проню и вышли на простор Оки...

* * *

Когда Иван Васильевич узнал о побеге Ивана Руна, об исчезновении княжны Катерины, весь гнев свой обрушил на боярина Беклемишева. Он обвинил его в заговоре и был уверен, что Рун и Тугейка увезли Мангупскую невесту за рубеж, в Литву. Верил также князь, что сам боярин тоже со временем утечет туда же, и велел посадить его в темницу.

Шло время, были многие другие заботы, и неудачное сватовство стало забываться. Беклемишев сидел в крепи, попы поуспокоились. Вдруг сразу две вести — одна неожиданнее другой. Посол, возивший грамоту в Крым, вернувшись, сообщил, что Мангупский князь Исайя совсем недавно получил от дочери письмо, в котором она писала, что жива-здорова, ждет своего счастья и просит отца не беспокоиться. Исайя с тем письмом приезжал к послу узнать о дочери поболее, так как письмо очень краткое. О неудачном сватовстве посол умолчал и сказал, что Катерина и ее жених пока привыкают друг к другу. И в тот же день из Касимова возвратился Магмет-Аминь и рассказал великому князю о встрече с Иваном Руном, а заодно и о пограблении и пожоге черемисского края. И что-дё едут Рун и Тугейка в те края великого князя выгораживать, говорить, что дети боярские пограбили черемисские места без ведома Ивана, за что будут наказаны.

Иван Васильевич слушал эти вести и не знал, что думать? Боярина Беклемишева все же выпустил на волю. Хану Касиму послал грамоту, велел ему найти Руна и Тугейку и сказать им, что вины

ихние он им прощает, пусть отпишут ему, сколько и какие места пограблены, и он тогда заставит детей боярских все утраты черемисам возместить...

* * *

Водой по Волге Авилляр и Василько к городу Казани прибыли без больших помех, потому как до рубежей татарских их проводили люди Ахмата, а там встретили воины Алихана и с почетом доставили во дворец.

Первые два дня о делах не говорили, Авилляр по пять раз в сутки ходил молиться в дворцовую мечеть с ханом и Суртайшей, а Василька туда не брали. Во дворце почести ему воздавали наравне с Азилляром, считая его турком.

На третий день вечером позвали на беседу с Алиханом. Сперва поговорили о поклонах да приветах, как это при дворах водится, справлялись о здоровье султана и всех его жен, братьев, сыновей. Потом перешли к делам.

—     Как с русским соседом живешь? — спросил Авилляр хана.

—     Бегаю мало-мало на его места, воюю их мало-мало.

—     Я слыхал, у вас замиренье с князем Иваном есть?

—     Нету,— зло ответил хан.— Замиренье Ибрагим дал. Я не давал

—     Нехорошо. Султан Баязет, да будет священно его имя в обоих мирах, говорил так: «И войну и мир объявляет не хан, а ханство» А Казанское ханство Ивану шерть подписало. На десять лет. Нарушать ее — государство свое не уважать, его славу, его честь. Так сказал султан Баязет, да восславится его мудрость во всей вселенной.

—     Да восславится! Однако ты рассказал нам, что хан Ахмат большое посольство в Москву послал. Теперь война с Ордой будет. Я своих воинов готовлю?

—     Твое дело. Только знай: султан Баязет Ахмату помогать не будет

-- О аллах! Почему же?

—     Хан Ахмат предерзостен стал. Друга султанова хана Менгли не признает, султана ниже себя по роду считает. Пусть один с Москвой воюет. И тебе копье на Ивана поднимать не советую. Милость султана потеряешь тогда.

—     У-у, шайтан! Если бы мы налетели на Москву с двух сторон — Ивану не быть великим князем.

—     Потом что?

—     Потом пусть по ту сторону Москвы хан Ахмат все земли себе берет, а по эту сторону я возьму.

—     Возьмешь? — Авилляр усмехнулся.— Ты тогда хвост у Ахматовой кобылы и то не возьмешь. Он и тебя со всей Казанью на колени поставит, кто тебя защитит?

—      Я себя в обиду не дам! Я—

—      Не хвастайся, сын мой,— сказала Суртайша,— слушай, что посол султана скажет. Он приехал, наверно, не твои слова слушать, а советы давать. Я стара, ты молод — нам добрые советы больно нужны. Говори, благородный Авилляр.

—     Ахмату Москву не одолеть,— твердо сказал Авилляр.— Как только ты на Ивана Орду поднимешь, Менгли Ахмату в спину ударит. Убежит хан свой Сарай-Берке спасать, и останешься ты с Москвой один на один. И тогда не быть тебе ханом. Ты, поди, знаешь, что сейчас в городце Мещерском брат мой Магмет-Аминь живет? От Казани совсем недалеко. Иван его на твой трон готовит, он его законным наследником Ибрагима считает. Подумай об этом. А потом сам решишь — нападать на Москву или не нападать.

Потом на вечерней молитве, когда Авилляр и хан стояли рядом, Алихан сказал:

—      Что творится в подлунном мире, я не пойму. Зачем всемогущему султану радеть неверному Московиту, а подданным аллаха вредить?

Авилляр сложил руки и, будто читая молитву, заговорил:

—      Во дворце я правду тебе сказать не мог. Только двое мы знать должны.

—      Слушаю.

-      Время Золотой Орды прошло. Ты Ивану бить Ахмата не мешай. Когда они оба истекут кровью, вот тогда по Москве с двух строн ударим. Ты от Казани, султан — от Стамбула. И будет на всей земле правоверная империя Османов, и воссияет звезда пророка Мухаммеда над вселенной. И может статься, что загорится над Москвой золотой полумесяц и будешь ты там первым подданным султана. Ханом всех земель станешь от моря до моря. Когда Ахмат схватится с Иваном — моей вести жди. Держи свою Орду наготове.

-      Да поможет нам аллах! — воскликнул Алихан.

-        Да поможет.

Глава седьмая

БАСМА РАСТОПТАННАЯ

— Ступай, объяви хану, что случилось с его басмою, то будет и с ним, если он не оставит меня в покое.

Ответ Ивана III послу Ахмата. Казанская история, с. 55

ПРИЕМ В БРУСЯНОЙ ИЗБЕ

льга живет в Москве. Отец с Гришкой ведут торговлю. Хоромы построили новые, богатые. Сын Васятка растет бойким, смышленым. Годовалым встал на ножки, на втором году начал лепетать. Лицом весь в отца, только глаза материны. Никита внучонком не нарадуется.

Ольга, хотя и похудела чуть, однако красоты не лишилась. Женихов в Москве у нее — хоть отбавляй. Уж сколько сваталось — всем дает отказ. Кирилловна записала раба божьего Василька в поминание и молит ему царство небесное на том свете. Ольга молитвы другие шепчет: «Помоги, боже, соколу моему, любовь ко мне в его сердце сохрани».

В ту страшную пору, не дождавшись Василька, она чуть не наложила на себя руки. Сначала в душе теплилась надежда, что вернется, проводив товарищей на Дон. Но когда возвратился Семен и рассказал, что ватага ушла без атамана, Ольга свалилась в горячке. Прохворала более месяца.

Перед самой масленицей у нее родился сын. Имя дали в честь отца — Василий.

Семен вскорости *снова вернулся из Сурожа в Кафу и стал налаживать прежнюю торговлю.

Весной, в конце вербного воскресенья, в Суроже в Русской слободе случился пожар. Загорелись хоромы Никиты Чурилова. День был ветреный, а дома по русской обыкности построены деревянные, за час более чем полслободы — как корова языком слизнула. Шел слух, будто подпалил хоромы Теодорка, ди Гуасков сын.

Строиться заново на этих местах люди не захотели, а порешили всем гуртом перебраться на родную землю, на Русь. Вмеси^1 со всеми уехал и Никита со своей старухой, дочкой и внучком, не остался и Гришка с семьей. Только Семен пожелал жить в Кафе.

Вернулись в свою подмосковную деревеньку Малый Сурож, стали там жить. Потом прикупил Никита в Москве домишко, там поселил Гришку и завел ему торговлю немалую в суровском ряду. Ольга в Москву ездила мало, все больше жила в деревне.

Чтобы не сидеть дома сложа руки, нашла дело. По ее просьбе Никита откупил около Малого Сурожа несколько десятин земли и выращивает на той земле лен. Ольга нанимает людей, следит за тереблением, помогает стелить лен на вылежку, отдает потом мять, чесать и прясть малосурожским бабам. Завела там избу, установила станы, наняла сорок ткачих — полотна для лабазов поставляет всякие. Однажды в пору осеннюю пришлось ей выехать в Сурожек на несколько недель. Васятку взяла с собой. В горнице при ткацкой избе спала одна, без служанки. В одно утро проснулась поздно. Лежала в постели, слушала, как по двору ходили бабы да на насесте горланил петух. Васятка не проснулся. Вдруг под окном брякнули гусли. Зазвенела одна струна, потом другая, и начались мелодичные переборы. Сразу вспомнился дед Славко, а за ним и любимый Василько. Защемило сердце, заныло в груди.

А гусляр все играл да играл. Как гром гремит перед дождем, так и гусли рокотали перед песней. Все тише и тише звенят струны, и, когда зазвучали чуть заметным ручейком, гусляр запел:

Ой, да море-океан, море синее,

Море синее, да наше море Русское,

На твоем берегу Черен камень стоит.

Да о камне том наша песнь звенит.

Ольга соскочила с кровати и, босая, подбежала к окну. Приникла к раме, вслушиваясь в каждое слово.

Ой, как слетались к тому камешку Все невольники да все колоднички.

Выбирали атамана Ваську Сокола.

Ваську Сокола да буйну голову.

«Про него, про Васеньку, песня, до моего оконца прилетела»,— прошептала Ольга и подняла рамку окна. Слепец, такой же старый, как и дед Славко, только ниже его и темнее лицом, пел:

Гы веди-ка нас, друг-товарищ честной Да атаман лихой.

Ты неди-ка нас на землю вольную Да за Дон-реку за свободную.

— Вы. ватажнички да мои милые.

Да сокол тки вы все ретивые.

Не пойду я с вами да на Дон-реку,

Мне сударушка моя здеся жить велит.

Вокруг слепца собрались бабы и мужики, слушают бывальщину, промеж собой перешептываются. А гусляр ведет песню-былину. И говорятся в ней до боли знакомые Ольге слова: «Обиделись ватажники на атамана и оставили его у Черного камня и ушли все на Дон. И остался Сокол один, как птица с подсеченными крыльями. И попал в полон. И некому было вызволить его».

Подлечил соколик крылышки Да, взмахнув, из плена вырвался.

И летал по поднебесью он Мало-много целых сорок ден.

По степи донской он все порыскивал,

Все ватажников своих искал-поискивал.

И нашел да атаман своих соколиков,

И опять над ними стал он властвовать.

Искать с ними волю-вольную,

Волю-вольную да жизнь свободную.

Ольга оделась на скорую руку, выбежала из избы и, осторожно взяв слепца за руку, сказала:

—      Пойдем, дед, ко мне. Я тебя молочком напою.

Когда старец поел и, собрав хлебные крошки, бросил в рог, Ольга спросила:

-- Скажи, дед, от кого ты эту песню перенял?

—      В рязанской земле, во граде Переяславе случилось встретиться мне с другим гусляром. Былину он с самого Дона принес и мне передал.

В это время проснулся Васятка. Мать подбежала и помогла сыну перебраться на лавку.

—      Деда Никита? — спросил мальчонка.

—      Нет, это другой деда. Хочешь, он тебе на гуслях поиграет?

Гусляр подошел к Васятке и, слегка касаясь пальцами, ощупал его лицо, ручонки и ножонки.

—      Про што тебе, дитя малое, сыграть-то? Я и не знаю.

—      Про Сокола спой,— тихо попросила Ольга.

И снова звенит песня о море Русском, о Черном камне, об атамане Ваське Соколе. Ольга знает, что все в этой песне от слова до слова — правда. И верит она, что жив ее суженый и снова придут для нее счастливые и радостные дни.

Под вечер в деревню приехал Никита. Сильно сдал, постарел славный сурожский купец, сгорбился, седой как лунь. Великий князь к старому купцу относится уважительно, ни одного дела, касаемого южных соседей, без его совета не делает. Великая княгиня Софья тоже расположена к купцу, а особенно к его дочке. Софью в Москве не любят, считают римлянкой. Близких у нее нет. А Ольга и по-гречески говорить может, и по-фряжски, обе воспитаны на берегах одного моря. Великая княгиня не раз находила Ольге женихов, Никита тоже уговаривал дочь выйти замуж, но она непреклонна.

Вот и сейчас, приехав, Никита разделся, пошел в горницу, поцеловал дочку, сказал:

—     С утра собирайся в Москву. Великий князь меня зовет.

—     Так ведь тебя...

—     Княгиня велела, чтоб с дочкой. К тому же снова зван ко двору князь Михайло Верейский с сыном Яшкой.

—     Опять свататься будут?

—     Ну и будут. Кто ты теперь? Ни девка, ни вдова и не мужняя жена. Княгиней будешь, дурочка.

—     Браниться научился, батюшка, под старость-то лет.

—     Доколе одна жить будешь? Застареешь — кому будешь нужна?

—     Вася скоро вернется.

—     Да сгинул он, без вестей пропал!

—     Была весточка. Сегодня гусляр былину про него пел.

—     Так уж и про него?

—     Я четырежды заставила пропеть эту песню, все запомнила. Вот послушай... — И Ольга пересказала отцу былину от слова до слова. Никита подошел к дочери, обнял ее:

—     И вся-то ты в меня, однолюбка. Не бранить тебя надо бы, а плетью. Васютка спит?

Ольга кивнула головой. Дед подошел к кроватке, долго глядел на разметавшего ручонки по подушке внука, сказал тихо:

—     Спит, разбойник.

* * #

Князь Иван Васильевич хоть и был своенравен, и делал все по- своему, но советоваться любил. И не столько на думах, с боярами. На думах всегда было шумно, бестолково. Еще не забыты старые распри, все еще ссорятся братья князя из-за наделов, советники не столько советуют, сколько чинятся да рядятся да спорят. Потому князь чаще собирает нужных ему людей у себя дома по- простому, без мест и чинов. Сегодня у великой княгини Софьи Фоминичны должны быть воевода Михайло сын Андреев Верейский, митрополит Геронтий—друг и духовник Софьи, князь Патрикеев, купец Никита Чурилов с дочерью да дьяк Васька Мамырев.

Когда князь пришел в гостевую палату, там была только одна Софья со служанками. Девки проворно метали на стол яства, вина, кубки. Иван поцеловал жену трижды, сел к окну на лавку, застланную сукном, навалился грудью на высокий подоконник, долго глядел сквозь решетку на кремлевский двор.

—     О чем задумался, свет мой, Иоанн Василии? — спросила Софья, положив ему руки на плечи.

—     Все о том же. Ордынский посол едет. Снова беги ему навстречу, на колени вставай, басму целуй.

—     А ты скажись хворым...

—     Сызнова? Да ведь смеяться будут. Что это, скажут, за дохлый князь — когда ни приедем, все хворый. Сказавшись хворым, сразу их не примешь, неделю-две придется выздоравливать. Они за это время сколько кормов сожрут, опять все подворье округ огадят...

—     Сколько раз я тебе говорила — гони ты этих степных варваров в шею.

—     Погоди. Еще не время.

—     Погоди-погоди! Сколько можно годить? Разве у тебя мало войска? Соседи твои, так само, дружбу тебе обещали. Магмет- Аминь в Касимове, хан Менгли в Крыму. Все они недруги Ахмата.

—     Не надеюсь на них, Софьюшка, не верю. Не властны они теперь над собой. Гирей турецкому султану в рот глядит, а Маг- метка Гирея как огня боится.

—     Не в том суть! — Княгиня встала, оперлась ладонью о стол, выпрямилась и заговорила, будто не Ивану, а кому-то другому через стены покоев: — Народ наш привык к страху и неповиновению, он не может помыслить о воле, а избранные народа сего слушают рабов своих, и, так само, пребывают в страхе, и стоять за честь свою и веру святую не хотят.

—     Всему свое время, княгиня,— уж не так ласково заметил Иван.

—     Уж не думают ли те властители, что для царей есть время трусости, а потом и время храбрости. Пусть же властители оглянутся на отца моего. Он стоял во главе великой империи, но в лихую годину все равно под ярмо голову не склонил. Он лишился отчизны, но дань платить отказался.

—     Ты, друг мой, тем властителям не говори. Ты мне говори.

—     Скажу, гак само, и тебе. Сколько было у меня женихов, не знаешь ли? И короли были, и цари — сильные и отважные. Но все они были не моей веры, и я выбрала тебя, хотя ты был и есть данник, целующий грязную татарскую куклу. Почему я выбрала тебя? Я думала: он христианин, он властитель многочисленного народа, он поднимает на своей земле упавшее христианское царство. Но идет время, старость подходит к нам, а мы, так само, данники, и дети наши данники, и народ наш. Вот придет сегодня друг наш митрополит Геронтий, дай мне твою саблю, пусть благословит ее и отпустит меня на варваров и...

Великий князь вспыльчив, и быть бы сейчас ссоре, но в дверь покоев постучали, и вошел дьяк Мамырев.

—      Поклон земной тебе, великий князь, тебе великая княги- нюшка, а потревожил я вас делом неотложным.

—      Молви...

—      На ордынском подворье в кремле появились два нехристя— просятся к тебе...

—      Гони их вон! — сказала сердито Софья.

—      Кто они по породе, не сказывают, назвались служителями пророка Магомета, а я, великий князь, по запаху чую: это турки. А с турками тебе, как я мыслю, поговорить-то больно надобно. Тем паче, что приема они просят тайного.

—      Зови. Прямо сюда зови. Ты по-турскому говоришь? Пере- толмачишь?

—      Как-нибудь.

На ордынском подворье в кремле паша не велел Васильку произносить ни одного слова. «Никто не должен знать, что мы турецкие послы». Переодевшись в новые и дорогие халаты, купленные в Сарай-Берке, они пошли к великому князю. Никто, кроме проныры Васьки Мамырева, не заподозрил, что они турки, все думали, что это передовые вестники ордынского посольства.

...Когда окончились взаимные приветствия и пожелания, как и полагается по чинам (а Васька все это переводил), Авилляр подал великому князю грамоту от Менгли-Гирея. В той грамоте Гирей сказывал, что паша приехал от султана и ему надо верить. От самого султана письма не было.

Потом паша вдруг заговорил по-русски и попросил толмача отпустить. Когда дьяк Васька вышел, Авилляр указал на Василька и сказал:

—      Вот этот человек русский. Зовут его Василько, с окраинных земель. Давно служит он султану Баязету, и если в другой раз он тебе встретится — знай: он наш слуга. А теперь, Василько, выйди.

Кровь хлынула в голову Василька. Потемнело в глазах. Ничего не понимая, вышел он из покоев, присел на какой-то рундучок, закрыл лицо руками. Вот когда турок показал свою любовь! Три года поглаживал мягкими лапами и только сейчас выпустил когти. Накинул на шею петлю, затянул под самым кадыком, теперь будет держать эту петлю долго-долго. И нельзя будет сопротивляться! Только шевельни рукой — затянет.

А в палате разговор идет своим чередом. Турок, разглаживая бороду, говорит тихо, спокойно:

—     ...А могучий хан Менгли-Гирей велел мне передать великому князю, что он той шерти о дружбе по-прежнему верен и твой недруг ему недругом будет. А блистательный султан Баязет шерть эту одобрил. У Хазиэмира посол султана живет уже три года...

—     Но Казимир с Ахматом в дружбе.

—     Это верно. Но согласия круля на помощь в войне с тобой Ахмат не получил и не получит. О том посол султана позаботится. С Казанью договаривайся сам. Ты, говорят, туда доброхота своего хочешь посадить. Я сказал Алихану о султанском к нему расположении и не велел с тобой ссориться. Татар астраханских в расчет не принимай, о их слабости ты не меньше моего знаешь.

—     Спасибо тебе за добрые вести, мой друг. Одначе я хотел бы спросить: какая твоей державе корысть от того, что хана Ахмата я повоюю? Разве он по вере вам всем не брат?

—     Я знал, что ты спросишь об этом. И устами мудрейшего Бая- зета говорю: худую овцу из стада вон! Велик пророк Мухаммед, собрал он под сенью Корана много царств и земель, и учил пророк всем пребывать в дружбе. Знает ли учение Мухаммеда дикая орда Ахмата? Сам хан читать Коран не умеет и не хочет. Со всеми, кто встал под могучую и щедрую руку султана Баязета, он пребывает в постоянных ссорах, кичится старой славой Золотой Орды» считает своих воинов всесильными, а державу — всевластной. А она, подобно гнилой овчине, расползается во все края. Великому султану великие дела предстоят, нам недругов воевать надо, а между тем мы только и занимаемся, что мирим наших подданных с ханом Ахматом. Нам покой, дружба в этом краю нужна, И только ради этого я приехал к тебе. Воюй смело Ахмата, выгоняй его с Итиля, султану руку дружбы подашь потом. Вот что сказал несравненный султан Баязет.

—     Ну что ж, передай великому султану Баязету мой поклон,— сказал Йван Васильевич, вставая,— пусть он пребывает до конца дней своих в силе и здравии. И скажи ему, что на будущую дружбу с ним я буду зело надеяться.

—     И еще хочу сказать, великий князь: купцов ордынских, что едут с посольством до города, не допускай. Это конники, а не купцы.

—     Об этом я уже знаю, спасибо. А что касаемо Казани — съезди, с богом. Провожатых я велю дать.

Приложив руку к груди и поклонившись, Авилляр вышел.

—     Сего разговора я три года ждал, княгинюшка,— сказал Иван, довольно потирая руки,—теперь я начну готовить встречу ордынскому послу. А с гостями, что придут, ты уж сама займись.

В ночь перед выездом из Тарусы Кара-Кучук спал плохо. Снились ему змеи, рыбы и всякая нечисть, он часто просыпался в холодном поту. Уснул лишь на утре и проспал долго. Одевшись, вышел из шатра, глянул на другой берег, а там какая-то рать стоит.

—     Кто на том берегу? — крикнул он. Подскочил воин, склонил- *я чуть не до земли, выдавил:

—     Уруссэ.

Не прошло полчаса, с той стороны — лодка. В ней князь воевода Данила Холмский с пятью ратниками. Князь вышел из лодки, подошел к Кара-Кучуку и, не поклонившись, сказал:

—     С приездом на нашу землю, славный Кара-Кучук.

—     Поклон! Где поклон? —прорычал ордынец.

—     Всему свое время. Я послан сюда не для поклонов, я послан встретить тебя и указать дорогу.

—     Я дорогу без тебя знаю. Не первый раз. Эй, кто там? Передайте мою волю: всем сниматься, мы идем в Москву.

—     Всем сниматься не надо, славный Кара-Кучук.

—     Как это не надо?

—     Пока не закончится посольство — торговле не быть. Посему купцов м лошадей оставь здесь.

—     А если я не оставлю?

Данила Холмский молча показал на берег. Над высоким обрывом, ощетинившись копьями, стояла русская рать. Кара-Кучук, прищурившись, долго глядел на берег, думал: «Конечно, если я чосажу на коней всех моих купцов, русских можно рассеять. Но какой посол начинает воевать, еще не сказав в Москве ни слова? Гак не бывает». И, скрипнув зубами, отдал приказ оставить купцов и лошадей на месте.

Шли медленно. К московским посадам подошли лишь вечером. Раньше, бывало, все послы сразу шли в кремль, на подворье, а купцов и прочих татар сажали на житье за белый город, на Ор- тынку. На этот раз Холмский, ехавший впереди посольства, свернул на Ордынку сразу.

—     На подворье надо! — крикнул Кучук.

—     Вашего подворья уже нет. Пожар был — сгорело. Велено сажать сюда,

И еще раз скрипнул зубами Кара-Кучук. И еще раз подумал:

■ Раз московиты осмелели, надо держать ухо востро. Не спроста н>ии высокомерными стали, не спроста».

Утром Кара-Кучук облачился в лучшие одежды. Около ордын- кого пэстоя уже Данила Холмский на коне. Рядом с ним—стремянный и никого более. Вдоль забора выстроились по четыре че- і тока в ряд ордынские послы. Все шестьсот. Впереди их четыре

могучих воина с носилками на плечах. На носилках обитое сафьяном кресло, в кресле басма — изображение хана. По краям носилок— по четыре воина с обнаженными саблями. Кара-Кучук вскочил на серого в яблоках жеребца, выехал со двора на улицу, поравнялся с конем Холмского. Воевода вместо приветствия сказал:

—    Посольство зело велико, Кара-Кучук. В кремль велено впустить только охрану басмы — шестнадцать воинов.

Это окончательно вывело из терпения посла. Он ударил жеребца плеткой, тот взбился на дыбы.

—    Если так,— закричал Кучук,— то я совсем не поеду к Ивану! Я велю самому прийти ко мне сюда, нет, не прийти, приползти на брюхе. Совсем обнаглели вы! — Кучук рвал поводья, жеребец крутился на одном месте, выбрасывая из-под копыт рыжую глину.— Еще не было такого, чтоб нам указывали, сколько послов пойдет...

—    Уж не боишься ли ты, отважный Кара-Кучук? — перебил его Данило.— У тебя тут чуть не тыща воинов, а я приехал к тебе один, не боюсь. У великого князя в палатах и десятка ратников не наберется, а ты боишься. Не на сечу же идешь — на беседу. Ну, ежели боишься, бери всех, пусть у избы толкутся.

Кара-Кучук снова поднял жеребца на дыбы, подскочил к послам, отсчитал четыре ряда, взмахнул плеткой, как отрубил, и шестнадцать воинов двинулись вслед за басмой.

Когда въехали в кремль и Кучук увидел, что его не встречает никто, он сказал по-татарски ехавшему рядом с ним темнику Ха- сыбу:

—    Зря в такую даль тащились. Надо было сразу войной идти...

Прием послов был назначен в Брусяной избе. Кучук соскочил

с коня, взошел на двуарочное крыльцо и начал медленно подниматься по высокой лестнице. За ним так же медленно несли басму. Два ратника с бердышами распахнули двери, и посол вошел в большую, с низкими сводами палату. В переднем углу на возвышении сидел великий князь. Под ним золотой трон, которого раньше Кучук не видывал. Да и палаты этой в прошлые приезды не было. Иван Васильевич был в полном княжеском облачении, с шапкой Мономаха на голове. Раньше он надевать эту шапку не решался. Около стен, на обитых бархатом рундуках, сидели бояре, князья и многие незнакомые Кучуку люди. Посол остановился, пропустил вперед себя носилки с басмой и велел их поставить перед троном.

—      Хорошо ли доехал ты, храбрый Кара-Кучук?—спросил князь после того, как носильщики встали перед троном.

—      Доехал я, слава аллаху, хорошо,— угрюмо поглядывая на трон, ответил посол.

—      Здоров ли брат мой хан Ахмат?

=— Повелитель твой, хан Ахмат, здоров.

—      Ты, я чаю, грамоту моего брата Ахмата привез?

—      Привез. Вот она,— и Кара-Кучук кивнул головой. Один из послов подскочил к трону и, склонившись, подал на серебряном подносе свиток. Иван взял свиток, глянул на висевшую печать, передал дьяку Мамыреву. Тот разломал печать, развернул свиток и начал читать.

—      Вышнего бога волею я, Ахмат-царь, и верное слово мое...

—      Грамоту великого хана надо слушать стоя! — перебил дьяка Кучук.— Со времен Чингиз-хана...

—      А мне способнее слушать сидя,— спокойно сказал Иван.— Ты, Кара-Кучук, зря не ори—я и сидя грамоту хана уразумею.

—      Ты прежде должен священное изображение хана поцеловать. Так издавна заведено!

—      Успею еще. Надо узнать, что великий хан пишет нам. Может, целовать-то не за что.

По палате прокатился смешок. Кучук окинул злым взглядом палату, крикнул:

—      Если здесь смеются над словами хана — грамоту я читать не велю!

—      Твоя воля, посол. Вася, отдай ему грамоту. И ты напрасно кипятишься, Кучук, о грамоте брата моего я говорю уважительно.

Молчание повисло над палатой. Васька-дьяк мялся в нерешительности и грамоту не подавал, Кара-Кучук тоже стоял, не шевелясь, и руку за грамотой не протягивал.

—      Ладно, дьяк, читай далее.

—      ...и верное слово мое даннику моему Московскому князю Ивану. В прошлый раз приходил к тебе мой Зунад-хан за данью и поминками, и ты его опозорил, поминки дал худые, а дань совсем не дал. Я до этих дней улусов твоих не трогал, сам дань собирать не ходил, со времен Ивана Калиты московиты честно сами дань приносили. И гнева моего ты не знал, так зачем же тебе надо послов моих бесчестить, дани прятать, ясак не давать и доброго мюподина твоего поминками обносить? А ныне смиренность твою перед нами покажи и честен будь: отправь с послом моим сорок пли алтын ясаку, недоданного за прошлый год, и шестьдесят тыщ -м этот год. И пошли, пожалуй, девять горностаевых шуб моим \атыням, мне панцирь, а ханам моим кречетов, соболей, рыбьего вуба, а также железа на пики и сабли. А ежели не пришлешь да п послов моих обесчестишь, то силу гнева узнаешь мою, я двину на іебя всех моих могучих и быстрых всадников и город твой разнесу мм концах моих копий, а тебя привезу в Сарай-Берке и заставлю гобирать кизяк и топить печи у моих служанок, а жену твою, под-

і рекающую тебя к неповиновению нам...

—      Подожди, дьяк,— Иван встал, выхватил у Мамырева грамоту, смял ее в руке. Лицо князя было бледно, глаза потемнели, наполнились гневом, нижняя губа дрожала. Он порывисто дышал и с криком, громко стал кидать в Кучука слова, как копья: — Скажи своему алчному... грязному басурману... скажи ему... На Москве татарове более не бывать! И я ему не только соболей... драной собачьей шкуры не пошлю. А грамоту его... вот... грамоту... вот... вот... — Князь рвал свиток на части, бросал их себе под ноги и топтал с остервенением. Кара-Кучук схватился за пояс—сабли не было. Он подбежал к охранникам басмы, вырвал у одного из них саблю, но на него тут же насели откуда-то незаметно появившиеся ратники, скрутили руки за спину.

—      Не дайте осквернить басму! — крикнул Кучук.— Выносите скорее!

—      А-а, вот еще... Надо поцеловать! — Иван подбежал к носилкам, схватил разрисованную куклу и, подняв ее над головой, бросил на подножье трона. Потом наступил на голову куклы каблуком. Тонкий шелк лопнул, и из головы вывалились серые обрывки кошмы. По неведомому знаку в палату ворвались стражники, после короткой схватки перевязали послов веревками, разломали носилки, бросили связанного Кучука перед троном.

—      Иди обратно в Орду,— Иван сел на трон,— скажи Ахмату: отныне Русь ему не подвластна. Отныне Русь вольная! Послов твоих и купцов я живыми отсюда не выпущу, и так будет со всяким, кто на землю нашу святую посягнет!

А в дальнем темном углу палаты Авилляр приник к уху Василька и прошептал:

—      Ах, как хорошо. Быть войне...

Василько не слушал его. Для него не существовало сейчас ничего на свете, только один седой человек, сидевший у противоположной стены виделся ему — в человеке этом он узнал Никиту Чурилова...

...На подворье Василько сел за грубый дощатый стол, склонил голову на вытянутые руки и, может быть, впервые за свою мучительно-тяжкую жизнь заплакал. По каморке ходил паша и сурово, по-хозяйски отчитывал его:

—      Дурак ты и еще раз скажу — дурак. Скажи спасибо, что я тебя на месте удержал. Одет ты в татарскую одежду, схватили бы тебя вместе с послами, а где они теперь? Они уже в лоне аллаха. И ты бы был там вместе с ними.

—      Пойми, изверг ты мой, я отца жены моей увидел...

—      Ну и слава аллаху. Значит, жена твоя в Москве, значит,, увидишь скоро.

—      Зачем ты князю про меня такое сказал? Я и так был бы тебе верен. Теперь кто мне в Москве поверит? Жена, узнавши, проклянет.

—      Ты так плохо о жене не думай. Если любит, каждому твоему слову поверит. Ты о себе думай. Твой тесть у князя в чести — я знаю. Он на Москве большой человек. А кто ты? Если бы я князю про тебя ничего не сказал, ты все равно веры в Москве не имел бы. Ты все равно у нас три года жил. С чем ты придешь к своей жене? Что ты ей принесешь?

—      Я сердце верное ей принесу.

—      Мало, ой как мало. Пойми: у тебя теперь дорога к семье одна— через ватагу. Не позднее, чем в середине лета, Ахмат на Москву всей ордой пойдет. Ты со своей ватагой — на Сарай-Берке. Ты — атаман, лучшая часть добычи —тебе. Богатым будешь, славным будешь. А за то, что Ивану Ахмата победить поможешь — какая тебе честь будет, знаешь? И еще одно тебе скажу: Ахмата воюя, князь силы свои поистратит. А ты приведешь под Москву войско, и не ты князя бояться будешь, а он тебя. Вот тогда к жене своей и придешь. С золотом, с силой!

—      Снова ждать, снова терпеть!

—      Четыре года ждал, полгода подождешь. Время незаметно пробежит. Завтра я узнаю все про твою жену. Если можно будет, весть тебе пошлю. А сейчас давай поедим да и спать.

Ночью Василько долго не мог заснуть, все обдумывал слова паши. Убежать от турка сейчас можно запросто, Чуриловых найти еще проще будет, но не испортит ли он все в ватаге задуманное? Ведь где-то бредут но русской земле дед Славко и Андрейка, ведь они придут в Москву и расскажут всю правду о нем и о ватаге. И потом другая дума в голову: убежит он, веру у турка подорвет, тот Ивашку уберет, ватагу отдаст в чужие руки, а то и разгонит совсем, погубит. И решил Василько ждать лучших времен.

На другой день паша снова ходил к великому князю. Пришед- ши от него, принес радостную весть — жена его под Москвой живет и растет у него сын.

Чуть не задохнулся от радости Василько.

—      Хоть бы весточку ей передать...

—      Княгиня сказала, что жена весть о тебе получила. И ждет.

Уж не Андрейка ли?» —подумал Василько с надеждой.

В ПУТИ истомном

Над широкой гладью реки туча появилась неожиданно. Она могуче выплыла из-за поворота, дохнула по воде свежим ветерком, разорвала гладь крупной волной. Потом, раскалывая небо, широко блеснула молния, трахнул, прокатился над водами устрашающий гром. Ветер заметался меж берегами еще сильнее, легко, одним порывом сорвал с лодки парус, унес впереди надвигающейся пелены дождя. У деда Славко сорвало с головы шапчонку, Андрей

ка еле справлялся с лодкой, которая, как бешеная, крутилась на

волнах.

Ливень догнал их скоро и легко, вымочил до нитки, потом ушел вперед, подгоняемый резким и холодным ветром. Пока с трудом вели потерявшую парус лодку к берегу, сильно оба продрогли. Долго не могли распалить костер, мокрый хворост не горел, а только дымил, затухая.

К ночи ветер еще более усилился, а у деда Славко начался жар. Он лежал в шалашике, наскоро устроенном из хвороста и сухого камыша, и тихо, в беспамятстве стонал. Около полуночи он опамятовался, позвал Андрейку:

—     Не выжить мне, Андрюша. Конец свой чую...

—     Что ты, деда. Настанет утро, солнышко взойдет, обогреемся, и все будет хорошо...

—     Слушай и запоминай. Дойдешь до великого князя, скажешь ему так...

На рассвете дед умер. Перед смертью был спокоен. Успокаивал и Андрейку. Рассказывал, как ему добраться от Оки до Москвы.

—     Ты, Андрюшенька, не сокрушайся,— говорил дед.— Будучи в ватаге, я и сам не верил, что смогу до Москвы дойти. Думал, до родных мест доберусь — и то слава богу. А теперь я спокоен: умру на родной земле. А до Москвы недалеко. Дойдешь ты... дойдешь...

Андрейка ножом вырыл неглубокую могилу, засыпал тело деда землей, на невысоком холмике поставил крест. Беда пришла так скоро и неожиданно, что Андрейка не мог поверить в то, что деда с ним нет и уже не будет никогда. Он даже не плакал: слез не было.

Не зря в народе говорят: пришла беда—отворяй ворота. В одиночку беда не ходит никогда. Расстроенный тяжелой утратой, парнишка забыл как следует привязать лодку и уснул. Проснулся, а лодки как и не бывало. А в ней уплыли и деньги и кой-какая еда, одежда. Остались у Андрейки только дедовы гусли в чехле. Побрел он, голодный и одинокий, по берегу реки, дотащился кое-как до Московской дороги и слег. Молодое тело сопротивлялось простуде чуть дольше, чем старое: прилег Андрейка на обочину дороги, заметался в жару...

Как Тугейка пережил эту тяжелую зиму, трудно сказать. В родовом его илеме людей осталось мало. Мать умерла еще летом, отец болен. Братья, все как один, погибли в схватке с боярскими детьми[12], и теперь в Нуженале остались одни старики, женщины и дети. Если бы не Иван Рун, совсем бы худо было Тугейке. Иван разыскал в соседнем илеме Пампалче с сыном, привез ее в Нуже- нал и стал подбадривать отчаявшихся людей. Как только выпал второй снег и зима вошла в свои права, застучали в Нуженале топоры. Старики валили лес, женщины возили бревна по санному первопутку, Рун с Тугой рубили срубы, и к рождеству появилась в Нуженале первая изба. Большая, просторная, на несколько семей. Для начала перетащили в нее из нор и землянок женщин с малыми детьми, потом понастроили шалашей с очагами, гуда переместили стариков. На охоту ходили вместе, кормились сообща. К весне построили еще две избы. Хоть тесно и кучно жили, но не бедствовали.

Перед масленицей появился в Нуженале хан Касим, а за ним целый обоз с посудой, утварью и одеждой. Хан передал воеводе Руну помилование князя и кошель с деньгами. Все это, и деньги, и вещи, князь велел собрать с бояр, посылавших людей своих на грабеж. После половодья князь обещал прислать по реке еще один обоз и велел Руну от его княжеского имени перед черемисами виниться и устраивать дружбу.

Весной, в конце марта, умер Изим. Перед смертью передал гамгу^1 лужавуя Туге, велел встать во главе рода.

— Ты жизнь повидал,— сказал Изим.— Таких, как Ярандай, иг слушай, своим разумом живи. Как худая собака туда-сюда хво- стом не виляй. Начал служить Москве — служи, если попросят, іло на русских не держи. Бояр и князей мало, а таких, как Рун- ка, много, по ним о народе суди. Я пока болел, много думал: народ наш живет меж Москвой и Казанью — нам от них и других допоется немало, уж такая, видно, наша судьба. Но Казань гнетет пас постоянно, а Москва, она бывает на наших землях изредка. 11 люди русские добрее. Ближе к ним держись. С татарами тоже /киви дружно. Ханы да беи далеко, а простые татары рядом. С ними нам делить нечего, разве только нужду. И женись скорее, на пічку Токмолая погляди, может, приглянется. Прощай, если где плохо я сделал.

Похоронил Туга отца, давай о женитьбе думать. До этого он ил девок не смотрел. Да и когда смотреть? До девок ли, когда жить народу негде, еды не хватает, одеться не во что. А тут как рлч весна пришла, листочки на деревьях распустились, девки те листочки вдвое складывают, меж губ зажимают и такие мелодии т.ювистывают — кровь как от огня закипает. Всем известно: если ника засвистела в листочек — значит, замуж захотела. Поглядел І уі а на дочку Токмолая и удивился. Давно ли бегала босоногая, и.юнастая и мокроносая. А сейчас откуда что взялось? Лицо бе-

* Тамга (мар.) — родовой знак.

лое, румяное, брови, как крылья галки, вразлет. Груди тугие, стан гибкий, а черные глаза косят на Тугейку завлекательно. И зовут девку Уляна.

Пошел Туга к Руну, посоветовался и, недолго думая, послали Палашку сватать. Свадьбу сыграли скромно — не до больших пиров было, и стал Туга заводить семью.

Лето проскочило незаметно оттого, что забот было полно: и семян надо достать, и посеять, и убрать. Да и не беспокоил никто: ни татары, ни русские на Юнгу не приходили. Казань знает, что с горной стороны нынче взять нечего. Москва прошлую вину чует. Даже с соседями никаких ссор. Ярандай в стычке с боярскими людьми убит, во главе рода теперь сын его Мырзанайка. Тоже молод, тоже женился, и не до соседей. В общем, лето прошло в трудностях, но спокойно.

А после ильина дня приехал к Туге Магмет-Аминь. Сначала сказал, что в гости и поохотиться. Туга ему поверил. А Иван Рун понял приезд по-своему:

—     Помяни мое слово: Магметку князь Иван послал. Кто в такую даль охотиться ездит? У Касима рядом вся мещерская сторона в лесах, зверья-то поболе нашего.

—     Но Магмет мой друг. Я его стрелять учил, на охоту брал.

—     Поживем — увидим.

И как в воду глядел Иван. Сходил Магмет-Аминь пару раз на охоту, потом спросил Тугу:

—     В земле ковыряться не надоело? Раньше, я знаю, ты больно это дело не любил.

—     Что делать? Есть-пить надо.

—     Раньше ты, как птица, в Казань летал, в Москве жил, в Крым ездил. Не пил, не ел разве?

—     К чему ты это говоришь?

—     Слух идет: Алиханом в Казани недовольны. Может, эмиры нового хана хотят, а мы не знаем? Узнать бы.

—     Мне в Казани делать нечего. Поймают еще.

—     Как это — делать нечего? Скажи, что женился, молодой жене наряды покупать надо, подарки

—     У меня денег нет.

—     Деньги я дам. Знакомые у тебя там остались?

—     Должны быть.

—     Съезди. Потом Руна в Касимов пошлешь. Я там ждать буду. И еще проведай: не думает ли Алихан на русские земли набегать? Об этом князь Иван велел просить.

Проводил Туга Магмет-Аминя, оседлал коня и поехал в Казань. Поехал с опаской. На постой зашел к Даньяру. Когда Туга охранную сотню держал, Даньяр у него простым лучником был. А теперь заматерел, брюшко отрастил. Теперь Алихана охраняет.

Пошли на второй день по городу. Обошли чуть не все лавки, накупили подарков молодой жене Туги, нарядов. Даньяр гостю бархатную тюбетейку, шитую золотом, купил — в подарок. А когда шли домой, спросил:

—      Москве служить, я вижу, выгодно? Деньги в твоем кошельке бренчат немалые.

—      Я теперь никому не служу. А из Москвы убег тайно, великий князь на меня гнев положил. Теперь я сам по себе.

—      Тогда к хану надо зайти, поклон отдать. Раз ты Ивану не служишь, хану служи. Земля твоя, ты и люди черемисские — Казани подданные.

—      Зачем у Алихана зря время отнимать? Если бы война с Москвой была — другое дело. А теперь я ему не нужен.

—      Как знать. Суртайша не раз про тебя спрашивала. Зайди,

—      Позовут — пойду. А так, боюсь.

Еще день прошел, а к вечеру — в доме Даньяра вестовой. Приказано Туге явиться к старой царице на поклон. Сейчас же!

Откровенно говоря, Туга пошел во дворец с большим страхом. (іуртайшу и раньше боялись больше хана, а теперь, говорят, она совсем умом тронулась. Прикажет голову снести — и ахнуть не успеешь.

В покоях у Суртайши резко пахнет снадобьями. Сама полулежит на подушках, читает какие-то свитки. Судя по письму — старинные. Туга встал перед него на колени, коснулся лбом ковра. Старуха поздоровалась с ним ласково, спросила:

—      Давно ли в Казани?

—      Три дня.

—      Почему не заходил?

—      Боялся.

—      Чего боялся?

Я Нурсалтан служил, Ивану служил...

Напрасно боялся. Ордынке и Ивану ты не по своей воле і іужил. Да если бы и по своей — беды нет. Ордынка тогда цари- цгй Казани была, снохой моей была, теперь она к другу нашему Мі іігли хану ушла. С Иваном тоже мы давно в мире и дружбе.

Рядом с великими быть — всегда бояться надо,— тихо ска- юл Туга.— Я князю Ивану сколько услуг сделал, а не убежал — Пишки бы лишился.

За .что же?

Сам не знаю. Что-то в Крыму неладно сделал.

Слышала я. Как Менгли хан посла русского принял?

Шерть дал, обещал помогать против любого врага.

Ордынка здорова ли? Хану по мысли ли?

Здорова. Хан ее за большую царицу держит.

Иван на Казань войско не думает слать?

—     Я почти год в Москве не живу. Что я в своей лесной глуши знаю?

—     А в Казань зачем приехал?

Туга глянул на Суртайшу, в голове мелькнуло — нет, не тронулась умом старуха. Ответил:

—     Женился я. Купить молодой жене подарки приехал.

—     Врешь, поди. Твой батька, Изим-горшечник, любил на русский Нижний Базар ездить. А ты почему в Казань?

—     На Нижний Базар черемисам ездить не велено. Я пред Москвой виноват, да если и перед Казанью провиниться — куда мне деваться тогда?

—     Русского воеводу Руна около себя держишь зачем?

—     Он сам по себе. У него на нашей стороне жена, ребенок. Ему тоже в Москву ходу нет.

—     Если он на горной стороне живет — хану подданным будет. Захочет он?

—     Куда ему деваться.

—     Мой внук Алихан посольство в Москву наряжать хочет. Поедете?

—     А Иван-князь нас не тронет?

—     Послов не трогают.

—     Если надо — поедем. Как мы можем Казани ослушаться.

—     Послом будет Даньяр. Он по-русски ни слова не знает, ты при нем будешь. А Рун пусть охрану посла держит. Завтра садитесь на лошадей — ив путь.

Когда Туга собрался уходить, у порога еще раз задержала его Суртайша:

—     Говорят, Магмет-Аминь на казанский трон собирается? Тебе он ничего не говорил?

—     Я давно его не видел, не знаю.

—     Снова врешь. Служить нам надо прямо. О том, что он недавно к тебе от Касима приезжал, мы уже знаем.

—     Прости, великая.

—     Магмет-Аминь — мой внук, и я должна знать, что он думает. А князю Ивану вы скажете, что Казань по примеру Менгли хана договору верна хочет быть, набегать на Русь не станет, а с ханом Золотой Орды, если надо, и повоевать может. Новую шерть на это писать не надо — старая есть.

На следующий день Даньяр, Туга и двадцать шесть всадников

покинули Казань. Туга ехал и думал: «У старухи ум острее стал______

теперь и меня, и Рунку к Казани накрепко привязала. И посольство сделано хитро, ни Даньяр, ни Туга у хана не были, и если Алихану понадобится дружбу порвать, он скажет, что о посольстве и не знал вовсе».

Через сутки послы прискакали в Нуженал, и пока Туга и Рун

собирались в дальнюю дорогу, Даньяр объезжал другие илемы. Теперь хан ему Горный край поручил.

Порадовал Туга молодую жену подарками, посоветовался с Руном, и вышло, что ехать им в Москву самый резон. Может выйти так, что они и с Казанью в ладу будут жить и Москве помогут. Князь Иван должен их понять.

От Казани по Волге дошли они до Нижнего Базара, уплатили там дорожную пошлину. Затем шли по Оке до Мурома, там тоже уплатили пошлину. За Муромом купили лошадей и дальше на Москву верхом поскакали. Туга ехал впереди, дорога лесная знакомая, сколько раз по ней хаживал, за ним — посол ханский Дань- яр со свитой.

Вдруг стон услышали. Попридержал коня Туга, прислушался. Верно, где-то человек мучается. Остановился, сошел с лошади, шагнул в сторону, глянул: лежит в траве парень, лицо, как воск, желтое, глаза впалые, на губах пена. Лежит без памяти, выкрикивает разные слова, видно, сильно хворает. Рядом в чехле — гусли. У черемис гусляр—самый уважаемый человек, и сам Тугейка о і менно на гуслях играть умеет — жалко ему стало парня. Подъехал Даньяр, не сходя с коня, поглядел на хворого, сказал брезгливо:

—     Мало ли бродяг на дорогах встретишь? Пусть подыхает.— II поехал дальше. Свита за ним. Туга снял притороченный у седла мешок, ковшик вынул, зачерпнул из придорожной лужицы воды. Омыл парню лицо, разжал ножом зубы, влил воды в рот. Парень перестал стонать, открыл глаза.

—     Есть хочешь? — спросил Туга. Парень кивнул чуть заметно. Вынул из мешка кусок овечьего сыра, лепешку, приподнял парня, прислонил к пеньку, дал еду в руки. Тот жадно начал есть. Туга посмотрел в глаза парню, усмехнулся, сказал:

—     Ну, стало быть, живой будешь. Как зовут-то?

—     Андрейка.

—     Куда путь держал?

—     В Москву.

—     Вот и хорошо. Поедем вместе.

Он поднял паренька, посадил впереди себя на коня.

Даньяра догнал на привале, снова дал больному поесть и поишь. Даньяр, правда, сперва ворчал, говорил, что взял Туга бро- п іжку напрасно, теперь с ним не поскачешь, придется ехать до Москвы шагом. Но когда Туга вынул из чехла гусли и заиграл,

■ срдца у татар отошли, размягчились, и они перестали на Андрейку коситься. После привала Андрейка сел сзади Туги и, обхватив по, стал держаться сам.

Перед Москвой, когда Андрейка совсем оклемался, Туга затоварил:

—     Когда я тебя нашел, ты без памяти был, слова всякие говорил про Кафу, про Никиту Чурилова. Откуда ты Никиту знаешь?

Андрейка видит: человек его от смерти спас, довериться ему вроде бы можно, но ведь татарин он. Ответил осторожно:

—     Никита далеко. В Крыму.

Совсем удивился Туга ответу. Что верно, то верно, Никита жил в Крыму, и было время, когда ходил он с ним к царице Нур- салтан, но когда это было? Теперь Никита в Москве живет. Если парень в бреду Чурилова поминал, то почему он не знает, что тот в Москве? Может, ищет его, может, родня?

—     Человеку, с которым хлеб разломил, врать не надо.

—     Я не вру,— тихо ответил Андрейка.

—     Как это не врешь? Чурилов живет в Москве. Я его знаю.

—     Неужто?! — совсем неожиданно вырвалось у Андрейки.

—     Он кто тебе — батька?

—     Я в Крыму его видел, в Кафе. Давно, когда мальцом был. Там тогда сеча была великая. Мне она в бреду все время снилась... Вот я и... — И Андрюшка рассказал Туге о деде Славко, о том, как вел он его на родину умирать, как оба простудились...

В Москве Туга       еще раз накормил Андрейку, вывел     за  посады

на дорогу,                  махнул рукой в сторону леса, сказал:

—                                  Иди                                               по этой      дороге до села Малый Сурож. Там                Чуриловых

дом. Когда     в гусли   будешь играть — меня вспомни.

Ольга, после встречи с гусляром, будто заново народилась. Придумывала Соколу занятие, а в то, что он жив и вернется, она свято верила и ждала от него весточки более верной, чем песня гусляра. В свою последнюю поездку к княгине Софье Фоминичне она снова встретила Якова, сына Верейского, и снова великая княгиня уговаривала выйти за него замуж. Ольга смиренно попросила больше такие разговоры не заводить, потому как венчана она с другим и ждет его.

—     А жив ли он, знаешь? — спросила княгиня.

—     Жив.

—     Откуда знаешь?

—     Да, уж знаю.

На том разговор и закончился. Погостив у Софьи, Ольга уехала домой, а Никита остался в Москве — ждали ордынское посольство.

Сегодня, под вечер, отец приехал домой. Долго и подробно рассказывал о том, как Иван Васильевич растоптал басму, выгнал посла и перебил его подручных. Кирилловна и Ольга ахали да охали, под конец все решили: быть в нынешнее лето войне. Говорили, что нашествие это будет страшнее, чем Мамаево, а битве быть пожесточе, чем Куликовская. И бог знает, чем это кончится.

Перед сном Никита, оставшись с дочерью вдвоем, сказал:

—     Не знаю, говорить ли тебе, доченька... может, зря только истому на твое сердце положу...

—     Про Васю? — Ольга сразу изменилась в лице.

—     Про него. Когда вошли мы в Брусяную избу и сели в ожидании ордынцев, вошли туда два богатых татарина, с которыми князь приветливо поздоровался. Сели они в другом конце палаты, и сдалось мне, что один из них — твой Василько.

—     А ты не ошибся, тятя? —в голосе Ольги тревога.

—     Я-то мог, это не мудрено, а вот он зачем глазами меня чуть не съел? Пока избиение ордынцев не началось — неотрывно глядел на меня. А когда кончилось, растаял, как дым. Я уже нарочно остался в Москве, около подворья татарского околачивался, на Ордынку заглядывал — нет нигде.

—     К великому князю бы зашел, спросил бы...

—     Я у дьяка Васьки пытал — говорит, что это слуги турского султана, а не татаре. Может, гусляр твой врет все, может, забыл тебя твой разбойник. Узнав меня, скрылся — стыдно в глаза-то смотреть. Во о чем я думаю.

—     Не нарочно ли с турком спарился, чтобы ко мне добраться?

—     Пора бы в таком разе объявиться...

—     Не убили ли его замест татарина?

—     Нет. Дьяк Мымарев по секрету мне высказал: ушли они обратно в Крым.

Ольга встала, приникла к дверному косяку, и плечи ее затряс- тпсь в рыданиях. Никита хотел ее успокоить, подошел к ней, но | у г в оконце застучали.

—     Кого бог послал? — спросил Никита.

—     Пустите переночевать, христа ради.

—     Сейчас отопру,— Никита вышел, в дверях сказал Ольге:—•

< кажи, чтобы открыли мяльную избу, чтоб накормили. Я туда гушу эту проведу.

Откинув засов ворот, Никита увидел парня в рваной одежде, Гин-ого. Длинный мешок за спиной выдавал в нем просящего[13]. Такие чуть не каждую ночь просились на ночлег, и не было дома,

I дс бы не привечали их. Часто впускал таких и Никита. Изба, где 41 ш лен, редкую ночь пустовала. Туда сразу и повел он парня. П<> гог остановился, спросил:

Никита Чурилов не ты ли будешь?

Я,— ответил Никита.— А ты кто таков?

- С вольного Дона я. Андрейка.— У Ольги, подошедшей в это и|н'мя к мяльной избе, подкосились ноги. Она узнала парня по юлосу.

—     Андрюшенька, родной! — побежала, обняла за плечи, прижалась к телу, грязному, оборванному, пахнущему потом.

—                                                                                                     Ну, будя, будя,— сказал        Никита,— веди гостя    в горницу.

Подумать только — с вольного    Дона... в такую даль.          Веди.

Никите Андрюшку в Крыму         видеть как-то не   привелось, а Ольга, живши в ватаге, его хорошо     знала и любила.

В горнице зажгли свечи, посадили Андрейку за стол, подали холодных щей с говядиной, молока. Андрейка сидел и ел, а Никита и Ольга молча глядели на него, не решаясь спросить о главном и, может быть, самом страшном.

Наконец Никита решился:

—     Ну, как там, на Дону?

—     На Дону все слава богу. Ватажники живы, нашего брата, голытьбы, еще более поприбавилось,— говорил Андрейка, хлебая щи,— Теперь ищо дела веселее пойдут: атаман из плена вырвался.

—     Жив! Васенька мой жив?

—     Жив и здоров. А вот дед Славко умер. Андрейка, будучи в ватаге, по малолетству во взрослые дела вникал мало и о любви атамана и Ольги не знал вовсе, поэтому радости ее он не заметил и сразу перешел на рассказ о близких ему событиях: о смерти деда, о своей болезни и о том, как его направил сюда проезжий татарин из Казани.

—     Так разве тебя сюда не атаман послал? — тревожно спросила Ольга.

—     Он не знает, что вы здесь живете. Он в Кафу заезжал, на подворье ваше заходил, там ему сказали, что вас турки поубивали.

—     Да как же это, господи боже мой! — воскликнула Ольга.—

Тятенька, он, может, потому и не искал нас, в Москву приехавши?

—     Кто... в Москву приехавши?

—     Ты знаешь, парень, недавно я человека в Москве видел. Уж больно на атамана похож...

—     Не-е.— Андрюшка аккуратно облизал ложку, положил на стол.— Атамана в Москве быть не должно. Он меня и деда Славку в Москву послал, а дед на Оке умер. А я тоже занедужил...

—     Зачем же... в Москву? — спросила Ольга.

—     По большому делу.

—     По какому?

—     Ты прости меня, дядя Никита, но велено дело это открыть только великому князю Ивану Васильевичу и никому боле. Прости меня...

—     Ну что ж,— Никита развел руками,— раз нельзя, так нельзя. А завтра поведу я тебя к великому князю. А ты, Оленька, уложи его спать — истомился, поди, парень в дороге.

Ольга согрела воды, заставила Андрюшку помыться, дала ему исподники и чистую рубаху, уложила на перину и до полуночи донимала расспросами. Андрюшка же, видевший перину и подушки в первый раз в своей жизни, такое испытывал блаженство, что в конце рассказа уснул на полуслове и спал как убитый до утра.

А Ольга сидела около него, тихо плакала радостными слезами. И молила бога о скором возвращении своего суженого.

На другой день около полудня Никита и Андрюшка были уже в Москве. В кремле Никите сказали, что великий князь уехал в Переяславль смотреть рати, потом заедет за тем же в Дмитров. Иван Васильевич в эти дни дома почти не сидел, готовил свое воинство к встрече с ордой. На будущий день вечером обещал быть дома. Никита водил пока Андрейку по Москве, погостили они и у Григория в доме. Нарядили парня в одежды невиданные: в сафьяновые зеленые сапоги, в синие, стеганые порты, малиновый армянок, перепоясали красным кушаком, а шапку дали с беличьей оторочкой.

Великий князь возвратился из поездки поздно, усталый, но довольный. Ополчение собиралось успешно, со всех краев московской земли стекался в Князевы полки люд, и не из-под палки, как в прошлые времена, а по воле. Люди понимали, что идут на последний бой. Стояла середина лета, мужики почти везде убрали рожь, и для схода в полки у них руки были развязаны. Орду ждали вот-вот, люди русские знали, что ордынцу в поход собраться все одно, что голому подпоясаться. Каждый надеялся столкнуться с врагом около петрова дня, каждый верил, что враг будет одолен и, может быть, еще можно будет успеть убрать яровые.

Князь решил к нашествию татар поставить под копье всех мужиков государства, способных держать оружие.

11рямо в гридне слуга снял с него выпачканные в глине сапоги, принес большой ковш сладкого пива. Иван, крупно глотая, выпил весь ковш и велел стлать постель. К Софье Фоминичне на половину князь решил не заходить до утра. Но в гридню тихо вошел Нпська и шепоточком произнес:

—      Князюшко-батюшко, прости, но вторые сутки ждет тебя Ни- | ига Васильев по большому, бает, делу. Пришел к нему парубок с Чина и никому кроме тебя дело говорить не хочет.

—      С Дона? Немедля же зови.

Когда' Никита вошел в гридню, князь сидел бос и держал в широком ушате натруженные в поездке ноги. Над ушатом вился мир. Шуба накинута на плечи, портки закатаны выше колен.

Ты будь, Никитушка, попросту, я только с коня. Года-то на-  емалые, ноги ну прямо гудят. Где твой донец — показывай.

Никита выскочил из гридни и в тот же миг возвратился, под- |.вшивая впереди себя Андрейку. А тот никак не мог подумать,

что смуглый, носатый мужик с закатанными портками — великий князь. Он тревожно огляделся, увидел у стола разнаряженного дьяка Ваську и бухнулся перед ним, как учил его Никита, на колени.

Иван Васильевич густо хохотнул, вдруг спросил, как-то мягко и ласково, по-отечески:

—     Сколько тебе лет, донец? Да ты встань, встань.

Андрейка поднялся, повернулся к князю, переступил с ноги на

ногу и, теребя в руках шапочку, ответил:

—     Пятнадцать, шестнадцатый...

—     А как зовут?

—     Андрей Булаев, Иванов сын.

—     Ну так скажи мне, Андрей Иванов сын, какая нужда привела тебя в Москву?

Андрейка глянул на дьяка Мамырева, на Никиту.

—     Ты не бойся. Этим людям, как и мне, можно говорить все. Говори.

—     На реке на Доне,— нараспев, подражая деду Славко, начал говорить Андрюшка,— живет люд вольный, люд пришлый...

—     Откуда пришлый?

—     Как это откуда? Из разных мест,— Андрюшка сказал это недовольно, потому что распевную, множество раз повторенную до этого речь пришлось сломать.— Наша ватага пришла из Кафы генуэзской...

—     Погоди, погоди,— Иван повернулся к Никите.— Это не о них ли, в кои лета, боярин Беклемишев рассказывал?

—     О них самых, великий князь. Атаманом у них, если помнишь, был Василько Сокол.

—     Это, ежели хранит мне бог память, твой зять?

—     Истинно так.

—     А родом он с окраинных земель?

—     Истинно.

—     Так уж не он ли недавно у меня был?

—     Не он, не он,— убежденно сказал Андрейка.— Он зараз на Дону.

—     Не встревай, Андрейка,— заговорил Никита,— сдается мне Иван Васильевич, что ты не ошибся. Я его в Брусяной избе тоже признал. Был он с татарином.

—     То не татарин. То — турок. И назвал мне он того Василька слугой султана Баязета.

—     Сему не верь, великий князь, не верь! — Андрюшка осмелел и, подойдя прямо к ушату, заговорил торопливо, убеждающе.— Я не знаю, был ли он у тебя, аль не был, но туркам он не слуга. Он у них в плену был, это верно, они весной его к ватаге отпустили, это тоже верно, но не напрасно же меня с дедом Славкой к

тебе послали, а дед тот, на Оке простудившись, умер, и я тоже чуть было...

—      Да ты, Андрей, не торопись. Я пока не думаю, что ваш Василько турский прихвостень. Ты мне вот что скажи: зачем туркам понадобилось его к ватаге отпускать?

—      Атамана в ватаге дюже любили. Когда он у турок в плену был, все богу молились о его возвращении. А султан атаману велел на Дон идтить, всех людей вольных сбить под свою руку и„ когда орда на Москву пойдет, Сарай пограбить и разрушить.

—      А что потом? Ну, что ты молчишь? Далее что?

—      Потом... погоди, дай вспомнить... Я ведь со слов деда Славки говорю, самому мне в ватаге ничего не сказали, а дед умер.

—      Это я уже слышал,— в голосе князя нетерпение, он сейчас псе яснее и яснее стал понимать, что приезд турка и дела в ватаге имеют прямую связь и, разгадав ее, можно найти ключ к чему-то очень важному.— Ты про деда уже сказывал. Теперь вспомни, что далее дед говорил.

—      Султан велел атаману с городом Сараем не торопиться. Когда, мол, сарайский хан с Москвой сшибется, когда они друг дружку расколошматят — только тогда. Ордынцы-де, узнав об этом, бросятся домой свой Сарай спасать, а ватага в это время им навстречу. А в степи-де вы обессиленную орду потреплете, ихних лошадей заберете и пойдете на Москву.

—      Вот как?!

—      И я о том же минулый раз говорил,— заметил Чурилов.

—      А что ватаге на Москве велено делать?

—      Велено тебя, великий князь, воевать. У тебя к той поре сила тоже поиссякнет, и велено тебя из Москвы вон.

—      А кого замест меня?

—      К той поре султан сам с войском на подмогу придет и по- садит на Москве кого-нето из ватаги, и будет он подданный султана. А батьке моему султан гарем обещал.

—      Батька твой кто?

—      Пока Василько на ватаге не было, батя атаманом был.

—      Ну и как — согласилась ватага?

—      Согласилась. Атаман и батя мой с дедом Славкой пореши- 1п султана оммануть. Тайно послали нас с дедом вроде за товарами в Кафу, а мы ночью лодочку перевернули да и обратно, а по- плі на Москву подались, а дед на Оке помер.

-      Что велели мне передать?

-      Они сделают все, что велят турки. Сарай они пограбят, ор- IV в степи пощиплют, но на землю родную турка не приведут. Сарн некого хана разгромивши, под твой наказ станут, и веры у тебя просили, чтобы ты их заместо татар не разметал, а рядом со своей рпи,ю поставил бы.

—     Велика ли ватага?

—     Шатущих людей много. Дед Славко мне так, умирая, сказал: «Выговори ты у князя всем шатущим людям прощение, пусть он пообещает после одоления татар по княжеским вотчинам, где они прежде пребывали, не отсылать, а дать им сидение по посадам на Москве али в рать свою возьмет. Тогда, говорит, ватага многолюдной станет, вся вольница донская на Орду пойдет».

Князь задумался, долго молчал. Потом сказал:

—     Ну что ж, Андрей Иванов сын. Спасибо тебе за добрые вести. И деду твоему спасибо. Я велю за него панихиду в храме отслужить, душа у деда твоего, как я понял, была великая. Да и ты, я верю, еще много русской земле своей послужишь. Оставайся сегодня гостем моим.— Он тряхнул седеющей гривой волос, глядя на Мамырева.— Усталось мою как рукой сняло. Вели, Вася, кафтан мне подать — пойдем ко княгине ужинать,— и вынул из ушата ноги.

На следующий день великий князь принимал посольство Казани. Если раньше послов Алихана (Алегама по-русски) встречали скромно, то теперь Иван, словно чуя, что приехали они с добром, повелел поместить их в теплые и светлые палаты, выдавать в день на едока по курице да по две части говядины, по два калача по- луденежных, а соли, сметаны, масла, меду и вина — сколько понадобится.

На лестнице, у дверей встретили Даньяра два сановных боярина, провели в палату. Послы сразу поняли, что прием им сделан великий: в палате было многолюдно. Сам великий князь сидел на возвышении, на троне, ступенью пониже, справа сидел его старший сын Иоанн, слева — великая княгиня Софья с годовалым своим первенцем Василием на руках. Младенца выносили на все большие приемы, потому как он провозглашен был великим князем и наследником престола. За спиной у Софьи стоят Василий Мамы- рев, за спиной Иоанна—дьяк Курицын. Остальных дьяков и бояр Рун не знал.

Вошедши, Даньяр поклонился Ивану большим поклоном и по- татарски произнес:

—     Брат твой Алихан, властитель Казани, кланяется тебе, государю Москвы, с почтением.

Туга перевел слова посла по-русски. Иван, вставши с трона, тоже склонил голову и спросил, здоров ли брат его, Алихан. Потом подал Даньяру руку, чего ранее не случалось, и велел садиться на скамью супротив себя.

Посол сел, посидел немного молча (так его заранее научил Ма- мырев), потом заговорил:

— Повелитель мой, царь Казани Алихан, велел сказать тебе, повиниться за то, что его воины на твои земли бегали и лихо тебе чинили без его, великого хана, ведома. Отныне Алихан обещает следить за своими подданными крепко и договор на дружбу исполнять прямо. Потому как та шерть тебе его отцом дана, а воля умершего хана Ибрагима священна. И еще хан велел сказать тебе, что все твои недруги будут и его недругами и, буде кто из них на тебя войной пойдет, тому хан помогать не будет, на то крепкое слово тебе дает.

Иван выслушал перевод и ответил твердо:

—     Передай брату моему, царю Казани Алегаму, что я, великий князь, стоял на той шерти и буду стоять, воинов моих в его пределы слать не буду и недругов хана своими недругами честь буду. Обещаю мир и дружбу на все его царствование. На том крепкое слово мое.

—     И еще просил Алихан, чтобы ты с подданных его: Туги сына Изимова и с Ивана Руна — гнев свой снял и вину их простил бы.

—- Людей этих я знаю, в том, кому им служить, они вольны, а гнева своего я на них никакого не клал, вина их мне неведома. Однако, если они передо мной вину чуют, пусть скажут об этом.

—     Великий государь,— заговорил Рун,— в ту пору, когда мы творили посольство в Крым, служили боярину Беклемишеву. Ты его в подземелье посадил, а мы, убоясь, что и с нами то же будет, из Москвы убежали. Вот наша вина.

—     Страх ваш напрасен. Боярин Никита закреплен мною был по ошибке, теперь он на воле, живет в городе, и вины на вас нет. Коли хотите вы брату моему Алегаму служить — служите. На том слово мое. А грамоту хану Казани дадут вам дьяки Курицын и Мамырев дня через три.

Потом послов увели на подворье, где, по принятому порядку, будут потчевать вином и медом.

Спускаясь с лестницы, Мамырев шепнул Руну:

—     Седни вечером отпросись у посла и приходи во двор к дьяку Курицыну. Дело есть важное.

Даньяр на посольском подворье от вина отказался, потому как пророк Мухаммед правоверным пить вино запретил. Но поскольку к Коране про медовое пиво ничего не сказано, то посол нахлестался ( я медовухи до того, что ему отказались служить ноги и на постель был отведен под руки.

Вечером Даньяр спал как убитый, и Рун с Тугой без помех пришли, к дьяку Курицыну.

Сперва говорили о делах государственных, дьяк передал им слова великого князя, что он на Руна и Тугу крепко надеется и просит совета немалого. Задумал-де Иван Васильевич срубить на границе земель казанских город и просил указать для этого место самое удобное. Вы бы на горной стороне, сказал он, места получше

поразведали, подумали бы и сказали. Иван Рун ответил, что он об этом уже думал и лучшего места, чем то, где Сура впадает в Волгу, не найти.

Поговорив еще о том о сем, дьяк Курицын сказал:

—    Хочу я боярину Никите помочь, да без вас, видать, не обойтись. Знаю я, что страдает он во вдовстве своем по княжне Мангупской, что спрятал ее где-то под Москвой, а открыться в этом боится великого князя. Вы бы пошли к нему да сказали, чтоб не боялся.

Иван, почуяв в этих словах ловушку, ответил:

—    С какой стати — мы? Нам про княжну ничего неведомо. Ежели ты, дьяче, знаешь — ты и скажи.

—    Пойми: ни мне, ни великому князю таких советов давать нельзя. Если делать это открыто, пойдут по Москве снова худые разговоры...

—    Что ж тут худого?

—    Вы многого не знаете. Князь Исайя Мангупский убит турками, Мангуп разграблен, и княжества такого ноне нет. А великому князю брак этот ради княжества был нужен. Теперь такая надобность отпала. И люди скажут: пока нужна была княжна, прочил он ее за сына, а теперь... Короче говоря — пусть Никита тихо обвенчается с Катериной и живет. Сие говорю вам по совету великого князя.

От дьяка Рун и Туга пошли на двор боярина Никиты Беклемишева...

В первых числах июля в ватагу возвратился Василько. Посетили они с Авилляром Казань. Паша делами своими был доволен, поведением атамана — тоже. Да и в ватаге дела шли хорошо: узнала вольная донская степь, что скоро предстоит поход в Сарай- Берке, где будет чем поживиться, и повалили к Ивашке ходоки от станиц, ватаг и мелких ватажек. Паша радостно потирал руки: веление султана он исполнил в точности, теперь смело можно в Кафу возвращаться и ждать там начала великой и выгодной войны.

Уезжая, сказал атаману:                     ,

—    Пошел ты со мной по одной дороге, смотри в сторону не сверни. Отступишься — голову сломаешь. А тебя жена в Москве ждет. Говорят, красавица. И еще скажу: я не только каждый шаг твой буду знать, не только каждое слово — что во сне будешь видеть, тоже буду знать.

—    Не думай обо мне плохо, господин. Я себе не враг,— ответил Василько.— Ты, я чаю, сам заметил, что я о измене и не помышляю. Все будет, как задумано.

Когда турок уехал, Ивашка спросил:

—     Где же это вы шлялись столь долго? За это время не токмо Орду, всю землю разведать можно.

Когда рассказал атаман, что были они в Сарай-Берке, в Москве и даже в Казани, у Ивашки от удивления — глаза на лоб.

—     Ну-ко, давай, давай рассказывай. Вот диво-дивное, а?

—     Расскажу все, успеешь. Ты сперва сам расскажи — от деда Славко вестей нет?

—     Нету. За Андрейку беспокоюсь — ночи не сплю.

—     Хоть и присосался ко мне этот поганый турок, будто клещ, не отпускал меня ни на шаг от себя, одначе понял я, что в Москве их не было. Кого-то надо еще послать. Инако вся задумка наша — коту под хвост. Пропадем.

—     Видать, оплошку где-то сделали, — с грустью сказал Ивашка.

—     У этого турка ногти, что у волка. Загубил он наших — старого да малого.

Всю ночь Василько рассказывал Ивашке про свой истомный, тревожный и радостный путь. О Москве, о встрече с Чуриловым, об Ольге.

А через неделю еще одна радость. В глухую полночь прискакал из своей станицы Микеня, ввалился в Ивашкину каюту хмельной, растолкал Ивашку и атамана.

—     Зажгите огонь, черти! Пить будем, гулять будем! Музыка при себе! — и выложил на стол гусли в знакомом всем чехле.

—     Откуда?! — у Ивашки затряслись от волнения руки, он долго не мог зажечь плошку с салом, кресало выскакивало из рук. Когда фитиль в плошке разгорелся, Микеня неторопливо начал говорить:

—     Вчерася ночью будит меня Охримко. Есть теперь у меня осдовая голова — Охримко.

—     Да не томи ты, леший!

—     Разбудил и говорит: «Микешенька, вставай, идет по Дону пья богатая-пребогатая. Может быть, пощупаем?»

—     Идол ты,— застонал Ивашка, развязывая тесемки чехла,— говори скорее!

- Давай, говорит, пощупаем,— невозмутимо продолжал Ми- пгпя.— Выскочили мы на бережок, струги приготовили, только хо- t• '.оп оттолкнуться, смотрим, ладья к нашему берегу правит. Тут, пумлю, что-то не так. Притаились, ждем. Вдруг голос с ладьи. Пускать,' атамана Микешу просим, одного, ежели, конешно, он не і руг. Подарок, мол, ему велено передать. Ну я, вестимо, стружок ■ ni >іі оттолкнул, один, заметьте, пошел, не боясь. Подхожу к ладье Порт о борт и спрашиваю, кто такие, мол, и куда путь держите?

І і ширят: идем к хану Менгли-Гирею, везем посла от Москвы.

У Ивашки отлегло от сердца, а Микеня продолжал:

—     Выходит из-под навеса сам посол, разодетый, как петух, и говорит, наглец, мне таковы слова: «Чтобы ваши, говорит, злодеи- разбойники нас по реке пропустили с богом, даем мы вам подарок. И сует мне эти гусли. Этому, говорит, подарку цены нет, особливо чехлу». И один глаз, мерзавец, так незаметненько прищурил...

—     Врешь ведь,— заметил успокоенный Василько.— Ночью-то как ты все это заметил?

—     Не перебивай! Луна вовсю сияла. Подмигнул он мне так легонько, помахал рукой, потом взял весло и нахально оттолкнул мой стружок от ладьи. Остался я на воде один и думаю, где этого посла раньше видел? Не его ли, сукина сына, я как-то ненароком с одним гусляром в реке утопил.

—     Андрейка? — шепотом спросил Ивашка.

—     Он,— так же шепотом ответил Микеня.

—     Ну, слава богу!

А Василько уже оторвал нашитую внутри чехла тряпицу, вынул оттуда сложенную вчетверо грамоту, развернул. Витиеватым почерком дьяка Васьки Мамырева было написано:

«Благоверный и христолюбивый, благородный и богом венчанный, в благочестии во все концы вселенной воссиявший, в царях пресветлейший, преславный государь, великий князь Иван Васильевич всея Руси благословляет Донских вольных людей...» Далее Васька-дьяк от имени великого князя даровал всей донской вольнице прощение и звал ее на богоугодное дело одоления нехристей ордынских, на спасение родной земли русской. И обещал великий князь всем ватажникам житье на посадах Москвы, либо других ближних городов. После подписи князя дьяк Васька от себя приписал:

«Велел сказать великкнязь атаману вашему Ваське Соколу, что он турку не верит, а ему верит и потому, как дальше ватагам вашим быть, мы вам будем грамоты слать. Столь верной оказии, как сия, для тех грамот может не быть, и они, не дай бог, недругам в руки попасть могут. И дабы ваши имена были в безопасности, мы будем те грамоты слать на имя Микени Ноздреватого. А вы же знайте, что они вам надлежат».

По поводу столь радостных вестей Ивашка смахнул все со стола, выволок флягу с вином и три чарки.

—     Эх, порадовался бы старик,— вздохнув, произнес Ивашка,—I чудная и великая душа была у человека!

—     Многим мы ему обязаны,— задумчиво сказал Василько.

А Микеня, роняя на бороду пьяные слезы, молчал и тенькал на одной гусельной струне.

—     Кал-тынь, кал-тынь, кал-тынь,— однотонно вызванивала струна, наполняя мир печальными, бередящими душу звуками.

Глава восьмая

СТОЯНИЕ НА УГРЕ

...Великий князь отправил царевича Нордуалата и Василия Ноздреватого на Орду. Те опустошили Орду... Ахмат же, получив весть о разорении собственных улусов, обратился в бегство с берегов Угры.

Архангелогорпдский летописец, с. 187

ТЯГОТЫ ВЕЛИКИЕ

ж так было заведено издавна: посылали к хану людей знатных — либо бояр, либо воевод. Ездили они к ханам на малое время. Теперь же великий князь решил держать в Крыму посла постоянно, и был туда направлен воевода Шейн с наказом не выезжать из Бахчисарая ни весной, ни летом и хлопотать, чтобы хан шел либо на Орду, либо на короля Казимира, а великому князю доносить обо всем. Но воевода Шейн заболел и своевольно приехал в Москву. У Ивана Васильевича не только каждый князь, воевода или боярин на счету, но и дьяков от дела оторвать нельзя. Шутка ли: предстояла решительная битва с Ордой. Долго искал князь человека для посольства пригодного и никак не мог найти. Тут Васька Мамырев возьми и скажи князю:

—            Приглядывался я в эти дни к парубку Андрейке— молод, а смышлен. Крым исходил пешком, в Кафе бывал, с Дона по такому опасному пути чуть не один до нас добрался, по-татарски разумеет — чем не посол?

—            Худороден больно,— сказал князь, поморщившись.— И юн.

—      Хан родословных не ищет, пусть скажется боярским сыном. А юность — дело проходящее.

—      За посольские дела ты ответчик. Ежели ручаешься — шли.

Васька неделю поучал Андрейку посольским порядкам, а потом приодел его как следует да и направил к хану через Дон. А в грамоте Менгли-Гирею от имени князя написал:

«Прости, великий брат мой, что я посылаю к тебе юношу, боярского сына, старые мои бояре либо хворые, либо по уделам заняты. А пути в твое царство стали не токмо истомны, но и опасны. Через Литву проезду теперь нет, полем посылать через хана Ахмата опасно, а оный юноша дороги через Дон знает и послом будет справным».

Добрался Андрюшка до Бахчисарая, к хану пришел смело, вручил грамоты, рассказал все, чему учил Васька Мамырев. Хан грамоты принял, посла выслушал, но уважения ему никакого не сделал. Даже обрадовался: с таким юнцом можно не церемониться. Велел поместить его в полуподвальную комнатушку под покоями литовского посла, а кормить приказал после султанского посольства — объедками.

Андрюшка заглянул в каморку, ничего прислужнику не сказал. Ужинать привели его поздно, турецкое посольство уже откушало. Было оно многочисленно, на столе еды осталось столько, что можно прокормить десяток человек, но Андрюшка ни к чему не притронулся и велел сказать хану, что он отъезжает завтра обратно. Слуга повел его к великому визирю, и тут Андрюшка спокойно заявил, что жить ниже литовского посла не будет, кормиться объедками не намерен.

Узнав об этом, хан покачал головой и приказал дать послу хорошее жилье и отдельное кормление.

Через неделю великий визирь позвал его к себе и сказал, что хан посылает свое посольство в Москву, не хочет ли молодой боярин что-нибудь передать князю.

—      Передайте великому князю, чтобы он послал ко мне сотню парубков.

—      Для чего же?! — воскликнул скуповатый визирь.

—      Я приехал к вам сам-шестой, а хан посылает более сотни. Столь великому посольству в Москве делать нечего. Великий князь показывал мне, чтобы с крымскими послами лишних людей не было.

Хан, узнав об этом, сначала сильно разгневался, но перечить Москве в столь горячее время ему не хотелось, и, подумав, посольство сократил наполовину. О молодом после стал думать уважительнее.

Спустя время пришел в посольскую каморку брат хана Ямгурчей. Поглядел на Андрюшку свысока и изрек:

—     Я нынче женился и сына женил: напиши великому князю, чтобы он меня пожаловал, прислал шубу соболью, да шубу горностаєву, да шубу рысью. Третьего года князь пожаловал мне панцирь; я ходил на недругов и панцирь истерял, пусть князь мне новый пришлет. И поторопись — я долго ждать не люблю!

—     Ничего я великому князю писать не буду.

—     Почему?!

—     В шертной грамоте, что царь твой моему государю дал, сказано: никаким поминкам и пошлинам не быть. Ни с той, ни с другой стороны. Князь у тебя поминков не просит, с чего тебе их давать? Если будет на то княжья воля, он тебе и без грамоты пошлет. А сейчас такой воли нет.

Ямгурчей выскочил от посла, хлопнув дверью, но к хану жаловаться не пошел. Он знал, что слова в шертной грамоте такие записаны были.

С той поры Андрея стали считать за твердого, настоящего посла...

Тени от юрт все удлинялись. Солнце уходило за степной горизонт, окрашивая травы в багряный цвет. С реки веяло прохладой. Нойон^1 Сардар лежал в своей юрте на верблюжьей кошме и хрюкал, как боров. Наложница, маленькая и светловолосая девочка, чесала Сардару спину. Больше всего на свете нойон любил это занятие и часто засыпал под приятные, ласкающие прикосновения девичьих пальцев.

Сейчас, на летнем кочевье, весь род Сардара — двенадцать семей. В каждой семье то темник^2, то сотник, а юнагасов^3 по три или четыре. А безродных воинов более сорока тысяч. У каждого конь, а то и два. Часто кочевать надо, чтобы такую пропасть лошадей накормить. Правда, монгольские лошаденки очень выносливы. Они сами зимой копытами выбивают из-под снега траву и кормятся, а летом совсем заботы о них мало. Вот овечьи отары — тем надо большую заботу.

В этом году кочевье было трудным. Подался Сардар к югу, где теплее, а там крымские конники спокою не дают, на Дону какие-то айдамахи объявились — тоже кочевью мешают. Только недавно отыскал Сардар хорошее, обильное травой и водой, а главное, спокойное место. И теперь наслаждается покоем. Спит, пьет кумыс, е наложницами тешится, на охоту ездит. Перед сном ему спину чешут — хорошая у нойона настала жизнь. До осени никуда трогаться не надо. Спокой...

'Нойон (тат.) — глава большого и знатного рода в Орде.

2          Темник (тат.)—командующий десятью тысячами войска.

3          Ю н а г а с (тат.) — командующий десятью воинами.

Ласкает девочка спину, млеет от сладостнейшего удовольствия Сардар, сон накатывается на него приятной волной.

Вдруг у входа в юрту зашумели, закричали сторожа, вошел в юрту человек в запыленном полосатом халате, в белой войлочной шляпе с завороченными краями, упал перед нойоном на колени, протянул золотую овальную с двумя отверстиями пластинку. На пластинке письмена. Сардар взял ее, но читать письмена не стал. Он узнал пайдзу хана. Все, что скажет человек, ее принесший,— повеление великого Ахмата.

—    Сажай, благородный Сардар, своих воинов в седло, веди свой байрак в Сарай-Берке, наместник небесного царя хан Ахмат большой поход задумал. Война!

—    Еще говори!

—    Коназ Иван грамоту ханскую, священную порвал, бакаула Кучука выгнал, послов перебил. Хан приказал Москву под копыта коней бросить.

Сардар оттолкнул девчонку, встал, приказал принести одежду. Вестнику велел идти отдыхать.

—    Прости, благородный нойон,— мне по другим кочевьям ехать надо. Прикажи коней мне сменить...

...А из Сарай-Берке уже выступила бакаульная орда[14]. Уже сели в седла воины всех кочевий, через два-три дня ее догонят. Вся Золотая Орда идет в большом походе, стекается в один поток на Муравский шлях. Хан Ахмат, злой, как шайтан, носится на коне по шляху, воинов торопит, шлет ертаульные[15] сотни к Московским рубежам. На реке Тим Ахмат сделал орде большой привал. А на привале созвал совет. В ханский шатер собрались все сераскиры, сотники ертаульных сотен. Они чуть не на всех рубежах Московских побывали. Здесь же, на совете, хан главного сераскира назначит. Многие думают, что им будет смелый и решительный Кара-Кучук. Не зря он бакаульную орду водит. Иные думают: главным сераскиром будет осторожный, хитрый и расчетливый Сардар. Его род славный, идет от кагана Узбека. Первым на совете говорил Кучук:

—    Идти надо прямо. Через рязанские земли на Тулу. Там у Ивана мало рати — вся она дальше, между Серпуховом и Коломной стоит. Тульские заслоны собьем, потом расколем рать на две части и поочередно втопчем в грязь. А там Москва беззащитной будет лежать. У наших воинов волчьи сердца, наши кони быстры, как ветер, я сам впереди пойду. Ивану не надо давать опомниться. Наша победа в быстроте.

Сардар похвалил Кара-Кучука за храбрость и отвагу, потом обратился к хану, сказал:

—     Совет великого бакаула, да продлит его жизнь аллах во веки веков, хорош, но не в этой битве. Он донесения наших ертаулов слушал плохо, над ними думал мало. Раньше, когда Русь была слаба, никакой другой совет, кроме этого, не годился. Теперь, воюя, считать надо. А по рассказам наших ертаулов, пусть они и преувеличены, может быть, у московитов рати на рубежах поставлено по шесть крат сто тысячей. Справа у нас лежит Рязанское княжество, раньше через него мы ходили вольно, теперь рязанцы сами Москвы боятся. Казанский хан слаб — надежды на него нет, сзади Менгли-Гирей. Он, того и гляди, копье в спину метнет.

—     По-твоему, идти на Москву нельзя? — крикнул Кучук.— По- твоему, домой возвращаться, снова баранов пасти?!

—     Ты же сам сказал — основная рать у русских между Коломной и Серпуховом. Зачем же нам идти там, где сила? Не лучше ли обойти их слева? По верховским княжествам мы пройдем свободно — они литовскому королю в рот глядят, а княжество Литовское с нами давно в дружбе. Ертаулы говорят, что на реке Угре рати Ивановой нет, переправы и перевозы целы. Вот куда нам надо идти. И если мы от Угры ударим на Медынь, Боровск и Можайск— главные силы обойдем и Москву схватим за горло. И спина у нас Литовским княжеством будет прикрыта.

—     Угра далеко. Пока мы до Угры идем, нам русские все пятки отдавят. Да и до Угры им ближе, чем нам. Они и туда успеют. А нам, великий хан, медлить нельзя. Иди на Москву прямо.

—     Еще раз выслушай меня, блистательный и мудрый,— Сардар низко поклонился Ахмату.— Раньше мы не раз ходили на Москву, но это были легкие походы. Помнишь, дошли мы до Алексина, судьба была неблагосклонна к нам, мы вернулись, и ничего худого не было. Этот поход — великий поход. Он не из-за даней и починков собран. Этим походом судьба наша решается. Или нам сыть в Москве и вся земля эта твоя, или конец могуществу нашему. Решай, великий хан, твоя теперь воля.

Ахмат долго думал над словами своих сераскиров, потом воздел руки к небу и сказал:

—     На волю аллаха уповая, идем на Угру. Орду поведет Сардар.

На рассвете орда тронулась с места и сошла с Муравского шляха -на Пахнутцев шлях, к литовским границам...

...Русские доглядчики, посланные Иваном, зорко глядели за ордой Ахмата. И стоило ей свернуть на запад, как великому кня- по стало об этом известно. Был он в это время в Коломне. За несколько дней до этого Иван Васильевич побывал в Тарусе, где с полками стоял его меньшой брат Андрей, и в Серпухове, где вдру- | орядье были поставлены ополченцы под рукой его сына Иоанна.

Весь левый берег Оки, от Тарусы до Коломны, на сто двадцать верст ощетинился русскими копьями и мечами. Сам великий князь решил стать в Коломне вместе с князем Холмским на левом крыле войск, на самом опасном месте.

Весть о том, что ордынцы свернули с прямого пути, испугала князя: западные рубежи защищены были слабо. По-быстрому в Коломне был собран совет, на нем были Андрей Меньшой, князь Холмский и сын великого князя Иоанн. При Иване Васильевиче, как всегда, был дьяк Васька Мамырев, Никита Чурилов и два боярина: Григорий Мамон и Иван Ощера.

Великий князь вышел на совет одетый по-боевому: синего сукна корзно[16], подбитое дамасским алым шелком, застегнуто на правом плече золотой застежкой. Корзно собрано так, что все левое плечо закрыто, а правая рука от сукна свободна, в таких плащах князья сысстари хаживали на битву, боевое корзно не мешало орудовать мечом. Под плащом князя кафтанец темно-красного цвета до колен. Полы кафтана затканы золотом. Широкий кожаный пояс с серебряными пряжками затянут натуго. На нем висит меч, перешедший князю еще от деда, а может быть, и от прадеда.

—     Стало нам ведомо,— сказал великий князь,— что татарове пошли Пахнутцевым шляхом к нашим западным рубежам. Где они замыслили в земли наши войти, должно нам предугадать. Молви ты, князь Данила Холмский.

—     Вестимо, хан лазейку в наших заставах удумал найти. Ина- ко зачем ему крюк великий было делать? До града Калуги таких лазеек нету, стало быть, еще дале орда пойдет. А там незащищенная Угра.

—     Разнюхали-таки, нехристи, — произнес молодой князь Иоанн.— Пусти меня на Угру, отец, с моими полками. Все одно я здесь вдругорядье стою.

—     Один супротив всей орды встать хочешь? На гибель верную?

—     Пусти, брате, меня с ним,— сказал Андрей. — Здесь ты и князь Данила со своими полками останетесь. Хватит в случае чего.

—     Быть по сему. Придите оба со своими полками по-быстрому, на берегах Угры встаньте, перевозы все как есть отымите, переправы закрепите. И еще одно велю: на правый берег не ходить, сражение, елико можно, оттягивать.

—     Прости меня, княже, бездельное стояние на Угре нам во вред пойдет, хану на пользу. Нам до зимы с ордынцами надобно рассчитаться. Стояние долгое на нашем берегу ратников токмо испортит, а хан, укрепившись на том берегу, до зимы по-доброму до- оидит, а как река льдом встанет, полки наши сомнет. Проку от сего стояния не вижу.

—      Татаре нас через реку засмеют,—запальчиво произнес князь Иоанн.— Трусами почтут всех!

—      Ежели не сражаться, зачем в такую даль идти? — спросил Андрей.— Надобно непременно Угру перейти, тайно на берегах тех укрепиться и по святому примеру великого предка нашего князя Дмитрия Донского вторую Куликовскую битву ордынцам устроить и не токмо волю нашей земле добыть, но и славу великую. Верно сын твой изрек: аль мы трусы? Ответь, княже, чего мы тем стоянием добьемся?

—      Еще раз говорю: на правый берег ходить не велю,— упрямо твердил великий князь.— Своевольничать не след, единым замыслом войско сильно, а не разнобоем. Придет пора, скажу: «С богом, на битву!..» А пока...

—      Для чего же, отец, в наши руки полки даешь? — крикнул молодой князь.— Вон, Ваську, дьяка, пошли тогда,— пусть стоит. А мы воеводы!

—      Береженого бог бережет, сынок,— мягко промолвил Иван Васильевич.

—      Тебе в Коломне теперь никто и не грозит. Чего беречься? А мы орду как-нибудь встретим.

Все замолчали. Великий князь изменился в лице, все думали, вспыхнет сейчас, опалит сына гневом. Но Иван Васильевич посмотрел на сына не то с упреком, не то с сожалением и неожиданно тихо сказал:

—      Нам, сынок, как-нибудь нельзя. Не ты и не я на орду идем. Вся земля русская поднялась, весь народ. А народ беречь надо, ому дел впереди много: отчизну свою устраивать надо. Не забывай сего и ты, брат Андрей, и все вы не забывайте. И сегодня же, с богом, ведите полки на Угру. Медлить нельзя. Я больше не держу вас, воеводы.

Когда Холмский, Иоанн и Андрей вышли, Иван Васильевич сказал:

—      А теперь давайте о мирных делах посоветуемся. Скажи-ка мне, Григорий сын Андреев,—он обратился к боярину Мамону,— как нам пропитание на Угру подвозить? И где его взять? И не возьмешь ли ты эту заботу на себя?

—      Возьму, государь,— басом ответил дородный Мамон,— со- лонинки у меня в запасе достаточно, говядины я в Боровске закуплю, просо в Медыни мне обещано. Прокормим угрянские полки с божьей и твоей, князь, помощью.

—      Дарует бог нам победу — сочтемся, боярин. А коли под копыта ордынские ляжем, бог простит.

—      Я не к расчетам сказал...

—    Я тоже. А ты, Иван сын Васильев, сказал бы мне, чем нас до се давила орда? — спросил князь.

—    Известно чем — конем,— ответил Ощера.

—    Истинно так: конем. И нам пришла пора против седла вражеского свое седло ставить. Не поехать ли тебе к казанским купцам да и не купить ли у них елико можно больше лошадей? Денег я в своей казне малость поскребу, да и ты земле русской помоги. Поедешь?

—    Поеду, государь. Завтра же и поеду.

—    Ну с богом, бояре.

—    Уходя, мы бы тоже советец тебе, князь, дали. До-зволь? — спросил Мамон.

—    Молви, боярин.

—    Не слушай ты воевод, только что ушедших отсюда. Дани- ла-князь тщеславен, сын твой молод и горяч, брат твой, сам знаешь, против тебя мятежен — береги себя. Ты нам богом на счастье дан, ты не простой воин. Отца своего вспомни. Тоже так было: нашлись горячие головы — воеводы, батюшку твоего, вечная ему память, в суздальский бой втравили, а что вышло? С воевод— как с гусей вода, а батюшку татары заполонили и били смертным боем.

—    И еще великого князя Дмитрия вспомни,—заметил Ощера, — не ушел бы он от Тохтамыша в Кострому, а бился бы с ним, как ему советовали, и не сносить бы ему головы. А он н голову сохранил, и княжество.

—    Спасибо за совет, бояре.

Когда Ощера и Мамон вышли, Иван сказал дьяку Мамыреву:

—    А ты, Василий, немедля правь гонца в Донскую степь. Пусть ватага Сокола Сарай-Берке грабит, пусть разъезды ордынские ловит, пути меж ордой и Сараем пресекает. Пора, самое время. Поглядим, как Ахматыга зашевелит своим толстым задом, коли узнает, как его хатуни с разбойниками спят, его сундуки с награбленным трещат. А ты, Никитушка, снесись с нашим молодым послом у Менгли хана — пусть он намекнет сему Гирею, что не мешало бы и ему свою орду на Казимира двинуть. И нажива ему будет, да и от меня большие поминки. А то, не дай бог, король польский и литовский на помощь Ахмату бросится.

—    Снесусь, великий князь,— сказал Чурилов.— Гришку моего через Дон за товарами в Кафу пошлю, и все будет исполнено.

Дьяк Васька Мамырев, видя, что князь более к нему не обращается, вышел. Иван Васильевич расстегнул застежку на плече, сбросил корзно на лавку, снял меч, положил его поперек кресла. Сам сел за стол, на лавку, облокотись, подпер руками подбородок и долго глядел на Чурилова усталым взглядом.

— Мудрая у тебя, Никитушка, голова, бывал ты всюду, мно

го знаешь — скажи мне: прав ли я в своих думах и деяниях? И понимаешь ли ты, чего я хочу?

—      Один бог твои помыслы знает, Иван Васильевич.

—      Тяжко мне, мыслями не с кем поделиться. Не верю никому... сыну своему не верю. Вот ты слышал бояр: советы мне давали. Ты думаешь, ради меня? Нет, ради себя. Ежели я в сече или в полоне загину, кто им за ихнюю солонину и просо расчет даст? Никто. Вот они меня и жалеют. А на отчизну, на народ им наплевать. Сын мой в душе меня трусом чтет... А ему что надобно? Ему славу ратную давай, ему лавры князя Дмитрия Донского спать не дают. А того, глупец, не понимает: Куликовская битва не умом, а кровью выиграна. Еще слабее, бескровнее Русь после этой битвы стала. А я этого не хочу. Боле двадцати лет я ночей не досыпаю, не доедаю, не допиваю — отчину свою креплю, правдой и неправдой во единое государство собираю. Двадцать лет вокруг Орды пустоту делаю, подпорки со всех боков у нее вышибаю — не ради же того, чтобы в нашей крови ее утопить. Наше одоление сейчас, Никитушка, не в сечах, а в том, чтобы Орду Ахматову до зимы на наших рубежах продержать. А тогда гибель ей, а нам бескровная победа. И я сии замыслы свои выдержу, Никитушка. Пусть меня трусом чтут, пусть анафеме отцы святые предадут, пусть мать проклянет — выдержу. И Орду одолею, и сам сильнее прежнего на своих рубежах стану. Людишки мои целы будут, и иго ордынское стряхну. И вольной станет земля, и многолюдной. Ты думаешь, даром султан турецкий сюда Авилляра-пашу посылал? У него давно слюнки при виде нашей земли текут. Изойдем мы кровью в битве с Ахматом — все содеянное мной нарушится. И договор шерт- ный с Гиреем, и ханов, наших доброхотов, из Казани вышвырнут, и поганые голову поднимут. И Литва... И попадем мы в более страшную неволю, нежели ордынская. Ан нет, не бывать тому! Я в рогожу грязную расстелюсь, а ордынцев до зимы на Угре продержу.

—      Спасибо тебе, князь, за великую любовь ко мне,— растроганно произнес Чурилов.— Ты, я чаю, подушке своей этих помыслов не доверял, а мне доверил. Чем заслужил я это, княже?

—      Бескорыстием своим. Живя среди чужеземцев, ты всегда родине предан был и теперь ей служишь честно. Сколь давно ты мне помогаешь, а маковой росинки у меня не спрашивал. Другой бы давно на твоем месте сан боярский выпросил, а ты как был куп- цом-сурожанином, так и до се им остался. Но видит бог: не останется служба твоя втуне. Видит бог.

—      Что дальше будем делать, княже?

—      В Москву поедем. Ты снаряжай сына в Кафу. Я казанскими делами займусь: надо, чтобы в сей год Казань нам не мешала.

Путь орды на Утру был трудным и медленным. Прежние дороги на Москву были привычны, протоптаны и дедами ордынскими, и прадедами. По всему пути татары грабили деревни и города, в них кормились и одевались. Теперь же дороги пошли неизведанные, переправ через большие и малые реки было множество. Да и не в том была беда: как только вышла орда на Волхов, так сразу пошли земли верховских княжеств. А они попеременно были то во владении Литвы, то во владении Москвы. В этих землях грабить села и города нельзя: можно навлечь гнев Литвы. А с Литвой ссориться хану Ахмату и вовсе не с руки. И пришлось ордынцам подтягивать кушаки. А правый берег Угры и вовсе на литовских владениях, там хворост для костра и то без спросу не возьмешь. Пришлось посылать отряды на рязанские земли, чтобы промыслить кое-какое пропитание. Запасных лошадей закололи на мясо.

На берега Угры хан пришел только в начале октября. Видит: переправы отняты, перевозы разрушены. На другом берегу тысячи костров дымят — русской рати там видимо-невидимо.

Рассвирепел хан, Сардара за плохой совет велел мучительно задушить. Правда, на другой день раздумал, но было уже поздно: подручные Кучука повеление хана исполнили незамедлительно.

—      Что будем делать, могучий? — спросил Кучук хана, когда они вышли на берег.

—      Два верблюда в одной упряжке не ходят,— сказал хан. А это означало: готовь, сераскир, войско к переправе.

Четыре дня шел бой на левом берегу Угры. А берег этот лесной. Переправятся на него ордынцы под стрелами русских ратников— в лесу для конного боя простору нет. Приходится татарам спешиваться. А пеший ордынец — половина воина. Посему все четыре дня были для ордынцев гибельными.

На военном совете решили ждать зимы, ждать, когда замерзнет река. Тогда можно будет переправляться в любом месте, и всей ордой сразу. Тогда русским не устоять. Хан послал десятника к Казимиру просить обещанную подмогу войсками, пропитанием и одеждой. Десятник вернулся скоро. И с горькой вестью: круль польский и литовский подмоги дать не может, у самого на шее всадники Менгли-Гирея висят, оторвать не может. Впору ему самому у хана Ахмата подмоги просить.

Хан велел своим воинам готовиться к зиме, закапываться в землю.

Началось великое стояние на Угре.

Великое и по времени, и по голоду, и по тяготам.

Поздней осенью, в неласковый пасмурный день, решил Василько съездить к Микене. По слухам чувствовалось, что решительные бои, о которых все мечтали давно, скоро наступят. Надо было обстоятельно посоветоваться обо всем и без помех. Здесь атаману не было ни единого спокойного мига. Ватага все разрасталась, к ней прибивались шайки бродячих людей, у каждой свой вожак, иные нахальные, иные совсем развращенные разбоями. Каждый лез к атаману с настырными просьбами, дикими советами, а то и с угрозами. Чуть что — кулаком по столу, а то и нож из-за голенища вон. Приходилось обкатывать шероховатых, обламывать рога, ставить на свое место. От святости, которой окружил атамана поп Ешка, не осталось и следа. Приходилось иному наглецу двинуть по скуле, оглушить ядреным словцом — какая уж тут святость!

С начала осени ватага ежедневно обучалась ратному делу, вся вольница была разделена на сотни, десятки и пятишны. Учились орудовать саблей, копьем и мечом. Появились конные сотни, в них ставили самых надежных и отважных. Конницу обучал сам атаман. Ивашка Булаев возглавлял пеших ратников. Добивались порядка, какой надлежит быть в военной дружине. Несогласные с таким порядком убегали в ватагу к Микене.

Утром ударил настоявшийся за ночь морозец, но к обеду выглянуло солнышко, быстро распустило замерзшую сверху грязь, высушило ветром. Ехали втроем: атаман, Ивашка и поп Ешка. Не торопились. В стан к Микене надо было попасть ночью: чем меньше глаз, тем лучше. А то налезут в лачугу любопытные, поговорить не дадут.

Подъехали к рощице, когда стан Микени был погружен в осенний мрак. Только редкие огоньки костров мерцали где-то на холмах, за станом: там запоздалые ватажники варили ужин.

В последнее время Микеня, видно, взялся за ум: вокруг стана возведен невысокий частокол, а в проходе торчат двое сторожевых. Ватажники выдернули засов и, пропуская атамана, сдернули шапки.

—      Беспечно живете,— сказал Ивашка.— А вдруг мы злодеи?

—      Ты бы, рыжий сатана, меньше орал, по степи ехавши. Наши дозорные за пять верст вас учуяли и упредили. Проезжай давай— атаман ждет.

И верно. Микеня об их приезде уже знал и вышел навстречу.

—      А я только что хотел к тебе гонца слать.— Микеня помог атаману сойти с седла и шепнул: — Гость у меня из Москвы.

Раньше атаман знал, что Микеня живет в лачуге, теперь же перед ним из мрака появилась островерхая юрта, обтянутая по каркасу кожами.

—     Да ты, словно хан, живешь,— сказал Василько, откидывая полсть.

—     Хан не хан, зато сухо,— ответил Микеня.— У соседа одного позаимствовал. Такой добрый сосед оказался. Раз, говорит, юрты берешь — бери и гарем. Девять штук пришлось взять. Замучили окаянные.

Когда вошли в юрту и вздули свет, все трое ахнули. Микеня в парчовой чаплашке, халат шелковый в три цветных полосы, а в юрте хозяйничают три черноглазые татарочки.

—     Где остальные шесть? — сурово спросил Ешка.

—     По другим куреням. А мне и трех лишку. Их ведь не только ласкать, но и кормить надо. Они у мурзы сладко привыкли есть.

—     Мытарь ты и фарисей! — воскликнул Ешка. Теперь он почитывал где-то добытую книгу священного писания и научился словесам, каких ватажники и не слыхивали.

—     Ты, попик, не лайся,— серьезно сказал Микеня.— Налетел я на кочевых мурз, а может, и темника какого, пес их разберет, хозяин удрал, а хатуней своих покинул. Не бросать же мне их на съедение волкам!

—     Православный ты али нет? — гремел Ешка.— Многоженство — великий грех.

—     Ладно, отец Иохим,— сказал атаман,— помолчи пока. Не за тем приехали. Иное дело, поговорить нам не дадут. Может, отошлешь куда?

—     Зачем? — Микеня махнул рукой.— В этом балагане все одно по секрету говорить нельзя. Я иногда с натуги крякну — за частоколом слышно.

—     Как же быть?

—     Есть у меня укромное местечко. Пойдем...

—     А гость из Москвы?

—     Всему свое время.

Микеня вывел гостей на берег Дона, посадил в лодку, сам сел за весла. В том месте, где река делала поворот, посредине — ма- люхонький островок сажен сорок в длину и столько же в ширину. Зарос он густым ивняком, берега песчаные, сухие. Посреди островка — землянка. Встретил их лохматый, одноглазый мужик, провел по ступеням вниз, открыл скрипучую дверь. Внутри землянка просторна, стены забраны дубовыми лубками, на длинном столе горит жировой светильник. С нар поднялся человек.

—     Вот он гость из Москвы,— сказал Микеня.— Прошу любить, и жаловать.

Посланник великого князя оказался молодым дьяком от Васьки Мамырева, назвался Данилой Свечкиным. Пока атаман, Ивашка и Ешка здоровались с ним, одноглазый наставил на стол жареного мяса, хлеба, вина и гору сушеной рыбы.

—      Иди и смотри,— сказал Микеня одноглазому.— Чтоб ни одна живая душа...

Одноглазый понимающе кивнул головой и вышел.

Микеня начал было разливать вино по чаркам, но Ивашка положил ему руку на плечо, сказал:

—      Погоди. Разговор, ради которого мы приехали, надо вести на светлую голову и голодное брюхо. Ты сперва вот что мне скажи: почему у тебя на стану тишина такая? Где твоя ватага?

—      «Где, где»? Ушла ватага,— пробормотал Микеня и глянул искоса на Свечкина.

—      Куда ушла?

—      На Сарай-Берке ушла. Два дня тому.

—      Моя душа чуяла,— сказал атаман.— Разве мы так договаривались? Ты своевольничать в своих делах можешь, а кто тебе общие замыслы рушить позволил?! Давно посла тут держишь?

—      Пятые сутки.

—      Запер его на острову, а сам разбойничать?! — заорал Ивашка.

—      Сказано — мытарь и фарисей,— заключил Ешка.

—      Ну што вы разорались,— Микеня ухмыльнулся.— Я волю государя сполнил — только и всего. Скажи, Данила, что князь великий повелел?

—      Иван Васильевич приказал вам пойти на Сарай-Берке и столицу хана разметать и пограбить.

—      Слыхали? И пограбить. А ты же, атаман, грабить не дозволяешь, да и не умеешь. Ты же святой Василий Победоносец...

—      Зубы не скаль, говори по делу,— прервал Микеню Ивашка.

—            Хорошо. По делу так по делу. Пошли бы мы всей оравой на Берке, а поскольку там, окромя хатуней, стариков да сопливых ре бятишек, нет никого — дел для нас на одни сутки. А потом што? Потом бы стали твои святые ватажнички баб щупать, да добро награбленное делить, да татарчат резать, поскольку злость, накопленную за годы, надо на ком-то излить. И к той поре, когда Ахмат пошлет на выручку тысяч пять, а то и боле конников, ты бы пыдохся, как кувшин без затычки, а ватажники твои перепились бы и слушаться тебя не стали бы. Поскольку ты с такой-то силой в открытые ворота бы вломился. Я все это Даниле и рассказал. И порешили мы послать в Берке моих обормотов, они, грешные, всю вину перед богом, перед великим князем и особливо перед Авилляр-пашой на себя примут. А ты выводи свое воинство на ІІахнутцев шлях, к курганам, сокрой его меж холмами да и жди, когда ханская выручка на Берке поскачет. А дождавшись, в спину его и ударь. И тогда победа будет верная. Вот сейчас мои горлохваты, наверно, Сарай уже грабят, ордынские гонцы, должно быть, к хану за выручкой уже умчались. Через суток трое они будут там, а еще через трое — у курганов появится ханская конница. За пять-шесть ден ты вполне туда и подоспеешь. А орать-то каждый умеет.

—     А ведь он дело говорит,— сказал Ивашка,— Не думал я, что у тебя, Микеня, такая голова светлая. Как ты мыслишь, атаман?

—     Я, пожалуй, согласен,— ответил Василько.— Как ты, Данила?

—     Мы эту задумку вместе обговаривали.

—     Так что же нам остается? — вопросил Ешка и сам же ответил:— Выпить паки и паки за одоление нечестивых.

Через сутки трехтысячная ватага Сокола снялась с насиженных мест, а спустя два дня расположилась недалеко от шляха под скифскими курганами. Ждать пришлось недолго. Гонцы из Берке оборотились гораздо скорее, чем рассчитывал Микеня.

Передовые сотни ордынской выручки скакали на взмыленных лошадях, не оберегаясь, не выставив боковых дозоров и без разведки. Сокол пропустил их, не трогая, он знал, что основное ядро конницы идет поодаль. Передовую тысячу можно было отдать ватажникам Микени, если, даже увидев бой с основными силами, она не возвратится. Ядро ордынцев появилось после полудня. Когда сотни поравнялись с курганами, по ним из засады ударил из пищалей и мушкетов Ивашка. Всадники скакали сломя голову, и, когда передние ряды смешались в кучу, с налета врезались идущие вслед сотни: началась свалка. Пешие ватажники, не выходя из укрытий, поливали ордынцев дождем стрел, палили из огнестрельного оружия, нанося врагу большой урон. Всего, как предполагал Микеня, шло около пяти тысяч, задние темники, увидев свалку впереди, развернули конницу двумя рукавами и повели в обход курганов. В этот момент с двух сторон вырвались конники Сокола и Микени, раскололи лавину на части, и началась сеча. Кони татар да и сами ордынцы устали, а нападение было неожиданным, поэтому сопротивляться свежим силам ватаги они не могли. Ивашка так расставил своих ратников, что, куда бы ни кидались разрозненные сотни татар — всюду их встречали тучи стрел, длинные пики и мечи ватажников.

К вечеру с ордой, посланной на выручку, было все кончено: ватажники переловили рассыпавшихся по степи всадников и коней, стащили к курганам оружие врага, связали пленников, похоронили убитых. Погибших с той и другой стороны было немного. Ордынцы сражались плохо, все норовили удрать в степь.

Теперь у каждого ватажника был конь, а то и два — для запаса.

В ту же ночь Данила Свечкин с охранной сотней ускакал в сторону Москвы, чтобы доложить великому князю о битве и узнать, что делать ватаге дальше.

Здесь же, у курганов, решили разбить новый стан, оставили в нем две трети людей. Атаман, Ивашка и Микеня, взяв свободных лошадей, поехали на берег Дона, чтобы забрать оттуда Ешку и все имущество ватаги. Микеня свернул к своему стану, чтобы потом идти на Берке, а оттуда со всей его ватагой присоединиться к ратникам Сокола.

(На берег Денна прискакал паша Авилляр. Ему донесли, что ватажники ходили на Сарай-Берке и учинили там такой разгром, какого ордынцы давно не видывали. Паша выскочил из фелюги, бросился в Ивашкину халупу. Видит: сидят там атаман, Ивашка и поп Ешка. Брагу пьют.

—      Почему на Берке ходили? Кто велел?

—      Да никуда мы не ходили,— сказал Ивашка.— Твоего повеления ждали.

—      Столица хана уже разграблена! Рано еще. Надо было, когда ордынцы в бой вступят, чтобы от себя ни одного воина оторвать не могли. А теперь они выслали сюда всадников. И вас всех передушат.

—      Ия это ж говорил! — воскликнул Ешка,—Это не мы на Сарай ходили, благородный паша. Это Микеня ходил, пропади он пропадом!

—      Что за Микеня? Почему не знаю?

—      Есть тут ватажка небольшая: сброд разный и раньше грабежом промышлявший. Живут отдельно — нас не слушают,— объяснил Василько.

—      Этот Микеня сына моего утопил,— добавил Ивашка.

—      Как малая ватага могла пограбить такой город?

—      Это она преже малая была,— сказал Ешка, хлебнув браги из ковша,— а теперь текут к этому ироду Микешке ватажники каждый день. Помоги нам, мудрый паша.

—      Поедем к этому презренному! Я на него своих воинов пошлю, если он будет нам мешать.

Оседлав лошадей, берегом поехали к Микене. А тот выслушал пашу, глянул на Ивашку укоризненно, покачал головой, сказал:

—      И-эх, вы! Всю вину на меня свалили. Ты им не верь, паша. Гордецы они и чистоплюи. Меня отвергают и презирают. По весне послали своих людей на Кафу за товарами. Сын евойный, замеж- ду прочим, поехал,— Микеня указал на Ивашку.— Нет, чтобы упредить, поклониться Микене, дескать, не тронь, мол. Гордыня заела. А мне ночью отколь знать — я взял их да и утопил, деньги, вестимо, отнял. Но я, паша, человек честный, деньги-я вернул, ей- богу. А теперь я сызнова виноват! Да откуль мне было знать, что Сарай грабить нельзя, ежели они сами летось у ордынцев баранов поотнимали, да и дерутся с ними постоянно. Надо же было упредить— обошелся бы без вашего Сарая!

—     Вам надо соединиться,— сказал Авилляр.— Придет пора — я сам вас поведу на Ахмата. А сейчас не время еще.

—     С кем соединиться? С этими спесивцами? Да они с каких уже пор говорить со мной не хотят. А ежели, благородный паша, сказать по совести, то что с ними делать? Коз доить?

—     Веселые вы люди,— сказал Авилляр, уезжая из ватаги.— Поп ваш веселый, Микеня еще веселее. Плакать бы не пришлось. Помни, атаман, одно: впереди вас Ахматова орда, сзади орда Менгли-Гирея. Раздавят в случае чего. Помните это все время. Не шутите.

Мягко говорил с ватажниками Авилляр. Знал вездесущий паша, что теперь за спиной Сокола сила, а у него только слова. Султан Баязет Блистательный много обещал, но на деле блеску у него мало. Обещал сделать пашу великим визирем — не сделал. Со старым визирем поссорился, и тот ему не столько помогает, сколько вредит. На Русь больно смело замахнулся, а ударить боится. Теперь ватагу только один Менгли-Гирей напугать может. И поехал паша спешно в Бахчисарай. Но и там Авилляра ждала неудача. Крымский хан только что поднял свое войско и ускакал в набег на Подолию — землю польского короля Казимира.

Паша удивился: как это могло случиться? Ведь с королем у хана договор был, посол польский при дворе живет. Пошел он к послу, а там уже другой человек сидит — молодой посланец Москвы.

—     Где Казимиров посол? — спросил паша.

—     Говорят, в темнице.

—     Как так?

—     Хана спроси.

—     Почему хан на Подолию пошел? Ему султан Баязет велел государю твоему помогать воевать Ахмата.

—     Мой государь в том нужды не видит. С Ахматом он сам справится. Да и какая хану от Ахмата выгода? А в Подолии есть чего взять.

Вышел Авилляр из посольской комнаты, надвинул феску на лоб, подумал: «Теперь мне в этих местах делать нечего. Этот жадный волк Менгли теперь свяжет руки Казимиру, и тот на помощь Ахмату не пойдет. Пора мне в Стамбул ехать».

* * *

В Москве тревожно.

Стало известно, что великая княгиня Софья из города выехала на Белозеро с казною и драгоценностями. Пошли слухи, что и сам великий князь нашествие отражать не намерен и тоже готовится в бега. Инокиня Марфа приехала в Москву. Придворным сказала: «Где римлянки чернозадой не оказалось — там я и есть».

С нею вместе сел в осаду митрополит Геронтий, князь Верейский да воевода Патрикеев. Поскольку Марфа митрополита недолюбливала как сторонника ненавистной снохи, то в Москву был позван владыка Ростовский Вассиан. Сей старец был умен, неис- стов и на язык остер. Если бы не дряхлость да не телесная немощь, вскочил бы старец в седло, схватил бы меч да и рванулся на недруга. Его Иван Васильевич боялся пуще всех. Знал, что от этого владыки ему достанется больше всего.

Так оно и вышло. Когда великий князь вернулся от войск в Москву, встретил его Вассиан в кремле, руку, поданную под благословение, не окрестил и стал говорить такие речи, за которые и боярину бы язык вырвали.

—      А, бегунок явился! — скрипучим голосом сказал Вассиан.— На северский окиян-море бежать собрался. Где же твое величество, князь?

—      Не все люди мечом возвеличены, владыко,— ответил князь и, пройдя мимо архиепископа, вошел в покои. Вассиан, с неожиданной для старца бойкостью, повернулся и, не отставая от князя, начал выговор:

—      Запомни, князь: вся кровь христианская падет на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бою с татарами не принявши. Зачем ты боишься смерти? Дай мне, старику, войско в руки, увидишь, уклоню ли я свое лицо перед татарами?

Иван не вытерпел, резко остановился, так, что старец, как петух, налетел на его грудь, и стали они близко, лицо в лицо, и глядели горящими глазами друг на друга.

—      О христианстве печешься, владыко? Меч в руки просишь? Ежели дам я тебе войско, ты, глазом не моргнув, тысячи христиан на смерть пошлешь. В том твое человеколюбие?! А я за мои деяния не перед тобой отвечу — перед богом! — И ушел, захлопнув перед носом Вассиана дверь.

Марфа тоже всю ночь не давала сыну спать — все укоряла его в бездействии, просила дать ей войско.

Даже на улице показаться было непросто, горожане кричали вслед князю: «За сколь нас царю татарскому продал?»

Пришлось уехать в Красное сельцо, где князь с болью в душе думал: «Господи, почему они все крови жаждут, почему разуму не внемлют? Не мною страх движет, а ими. Это они в ужасе ропщут, а я в рассуждениях своих спокоен».

А время шло. В ордынском стане стало совсем худо: жрать воинам нечего, одежонка на них летняя, да и та поизносилась, а на дворе осень, дожди с холодными ветрами. Небывалое дело: в орде, где даже недовольный вздох карался смертью, начался ропот.

Хан мечется в своем шатре — выхода ищет. А выход один: снова попробовать переправу, вырваться на русские просторы. Там будет и еда, и одежда, и успокоение. И уж совет был у хана, и время переправы назначено, вдруг — гонец из Сарай-Берке.

Упал вестник перед ханом на колени, прокричал:

— Беда, великий и блистательный! Воины, оставленные в Сарае, перебиты, город разграблен айдамахами с Дона.

Хан велел оторвать от войска полтумена всадников. Приказано им было разбойников переловить, добро вернуть, охранять город до возвращения хана. Скакать на выручку без передышки.

В тот же день пятитысячная лавина вырвалась на простор и помчалась спасать Сарай-Берке...

...Иван Васильевич все еще жил в Красном сельце. Все думали, что великий князь затаился в страхе, о том, что творится в войске и в Москве, не знает, забился, словно заяц, в нору и дрожит перед врагом. И шло по Москве роптание.

На самом деле государь знал все, страха перед ордынцами не испытывал, а уехал в глухое село для того, чтобы никто не мешал ему исполнять задуманное. Под его рукой все время находился воевода князь Холмский с сотней вершников, он слал людей и в Москву, и на Угру-реку, и в Серпухов, и в Тарусу, и в Коломну. Они приносили вести о том, что творится в войске, в тыловых городах, в запасных полках. В Крым, к молодому послу, была отправлена грамота. Иван просил хана Менгли-Гирея послать своего сына Нордуалата в Донскую степь, там разыскать воеводу Василия Ноздреватого и вместе с ним добить хана Ахмата, если он ринется от Угры к себе домой. Видно, в донесении князю о делах Василька Сокола кто-то что-то напутал, и он имя Сокола совместил с прозвищем Микени Ноздреватого. Оба они считались атаманами, и, верно, их признали за одного человека. Но Андрейка, посол, все понял как надо и хану эту просьбу не довел. Парень раздумал хитро: Нордуалат ватаге только помешает, а если потом великий князь спросит, то можно будет сказать, что хана в это время в Бахчисарае не было.

В одну из ночей в Красное сельцо возвратился Холмский. Дело было спешное, и он пошел прямо в опочивальню князя. Ивана Васильевича там не было, и воевода стал его ждать. В опочивальне пахло березовыми дровами: великий князь любил, чтобы на ночь хорошо топили, а иных дров, кроме березовых, он не признавал. И еще любил сосновый дух, любил, чтобы в его палатах, гридне и трапезной стены были из сосновых бревен и чтобы по затесам сочилась смола.

Широкая деревянная кровать в опочивальне чтоб непременно еловая, а столешницы из пихтовых досок. Скатертей Иван не держал, перед едой слуги скоблили эти доски косарем добела. Летом

над кроватью вешали пестрядевый полог, в мелкую клетку, не тепла ради, а для защиты от мух и комаров. Местность за рекой по правому берегу была болотистая, и комарья было великое множество. Хмельного у себя держал мало, пил редко — по праздникам. В обычное время любил ржаной крепкий квас, такой, чтоб от резкости перехватывало дыхание. После обеда пил корчажное пиво сладкое, да такое, чтоб над ковшом был пенный хололок. Выпив такого пива, князь с наслаждением убирал пальцем с усов пену, стряхивал ее на пол.

Князь возвратился усталый. Вошел в опочивальню, сбросил с головы соболью шапку, скинул с плеч бобровую шубу, расстегнул пояс. Спросил:

—     Сына моего неразумного привез?

—     Не привез, государь. Силу употребить я не посмел, а на мои добрые увещевания он ответил словами: «Лучше-де я здесь погибну, а к отцу не пойду. Я — воин и с рубежа земли не тронусь».

—     Грамоту мою приказную отдал?

—     Он ее не исполнил. Мало того, устерег ордынскую переправу и налетел на татар, более пятисот ратников положил в той стычке без пользы.

—     Ну а ты-то, князь, зачем был послан?! Тебе, я чаю, хорошо ведомо, что сейчас ордынцев воевать рано — зря людей губить. Пошто ты не схватил сего спесивого щенка и от рати пошто не оторвал? Силы не хватило?

—     Я, государь мой, уж сед, и ты прости меня, жизнью научен. Меж вами давно вражда идет, и кто в этой борьбе пересилит, мне неведомо. Быть может, он — сын твой.

—     Вот как?! Уж не его ли сторону взять хочешь?!

—     Ты на меня глазами не сверкай, Иван Васильевич, но ему теперь терять нечего. Наследия твоего он лишен, теперь у него одна надежда на силу да на недругов твоих.

—     Неужто он ордынцев на подмогу звать будет?

—     Окромя татар, у тебя недругов немало. На вот, прочти...

—     Что это?

—     Послание Вассианово. И заметь при этом: послание тебе, ты его еще не получил, а оно, размноженное монахами, в полках читается, в Москве о нем все знают. А тут тебя в прямой измене упрекают. И не дай бог, Ахмат нас одолеет, тебя твой сыночек с попами к кобыльему хвосту привяжут, а мне голову снесут и род Холмских весь повыведут. Чти,— князь протянул Ивану свиток.

—     Не хочу. Сам прочти.

Холмский пододвинул свечу, развернул свиток:

—     «Благоверному и христолюбивому, благородному и богом венчанному,— начал читать Холмский,— преславному государю

великому князю Ивану Васильевичу всея Руси богомолец твой, архиепископ Вассиан Ростовский, благословляю и челом бью. Ныне слышим, что бусурманин Ахмат христианство губит, а ты перед ним смиряешься, молишь о мире, а он гневом дышит, твоего моления не слушает, хочет до конца разорить христианство. Дошел до нас слух, что прежние твои развратники не перестают шептать тебе в ухо льстивые слова и советуют предать на расхищение волкам словесное стадо христовых овец. Какой пророк, какой апостол научил тебя повиноваться этому богостыдному, оскверненному, самозванному царю? Не уподобайся окаянному Ироду...»

—     Ироду? Вот до чего дошло. Хватит, боле не читай. Лучше скажи — ты на берегу Угры был? Что про Ахмата слышно?

—     Был. От хана лазутчика слушал. И будто хвастает Ахмат и говорит: «Даст аллах зиму на вас: когда все реки станут, то много дорог будет на Русь, и никто не сможет остановить меня».

—     Скоро ли на Угре лед будет, по-твоему?

—     По утрам, государь, прибрежные воды схватывает ледком, но днями солнечно, и лед тот тает. Брат твой, Андрей Меньшой, спрашивал, как быть, когда лед будет крепок. Сын твой рвется на переправы...

—     Завтра же шли гонца с моим приказом: как только появится тонкий лед, отвести рати на Кременец, а полки, что под рукой сына моего, еще дале — на Боровск.

—     Тут и я замыслов твоих, государь, не понимаю. От Боровска до Москвы рукой подать...

—     Скажи, князь, от Угры до Кременца много ли сел?

—     Леса там дремучие. Деревенек, почитай, совсем нет.

—     Слышал я, что воины Ахматовы сей день постолы в казанах варят и жрать им нечего. А в лесах, когда снег выпадет, он не токмо себе, а и лошадям своим корму не найдет.

—     А ежели Казимир ему кормов подбросит, подмогу пошлет? Не зря хан прямо на нас не пошел, а к левому рубежу жмется. Литва там рядом...

—     Казимир с крымским ханом воюет. Ему не до Ахмата.

—     А ежели Ахмат в тех лесах не растворится и пойдет прямо?' Кременец, тем паче Боровск нам не удержать.

—     Добро было бы, коли пошел он на Боровск. Но хан не пойдет. У него уже на седни хвост к берегу Угры примерз...

...Хан каждую ночь засыпает в своем шатре под заунывные песни волчьих стай. По утрам выскакивает на волю, ждет заморозков. Но мечет по берегу студеный ветер вороха опавших листьев, а мороза все нет и нет. Иногда прихватит за ночь землю ледком, а днем либо солнце, либо дождь, и все снова тает.

Вчера на рассвете вполз в шатер воин, распластался перед кошмой, на которой спал хан.

Ахмат сердито тряхнул головой, сбрасывая остатки сна, сказал хрипло:

—     Встань, говори.

Ордынец сорвал с головы войлочную шляпу, запахнул мокрый, драный стеганый халат и, дрожа всем телом не то от страха, не го от холода, произнес:

—     Худые вести привез.я, могучий. Всадники Туралыка до столицы не достигли и все рассеяны у Семи холмов. Сам Туралык попал в плен к урусситам.

—     Откуда там урусситы?

—     Не знаю, великий. Нас осталось не более сотни, юнагас Хонтуй отошел к Донцу, а меня послал к тебе. Он ждет твоих повелений.

—     Иди обсушись. Повелеваю прикусить язык и молчать. Узнают об этом — язык вырву.

В другое время после такой вести хан излил бы зло на гонце, принесшем дурную весть, приказал бы отрубить ему голову. От такой обиды он откусил бы кончики своих усов, изгрыз бы губы до крови. Позвал бы слуг и бил бы их нагайкой, срывая гнев. А сейчас хан промолчал, укрыл голову подушкой, только застонал устало. Для гнева не было сил, да и не время буйствовать — надо спокойно самому, без советников, обдумать, что делать дальше. Если бы это был простой набег... Раньше, бывало, придет в войне удача —слава аллаху, возвращается хан с добычей. Если набег неудачен, тоже невелика беда: отлежится хан в своей столице — и снова в дорогу. Теперь совсем другое дело. Сейчас этот поход решает: быть Орде или не быть. Домой теперь дороги нет, в Сарай вести войско нельзя Стоит только двинуться с места—русские сразу в спину ударят и будут бить до самой Рязани. Там айдамахи какие-то появились. Если они за один день пять тысяч лучших бойцов разметали, значит, у них сила. Хоть и обессилели ханские сотни, но всей ордой разбойников придавить можно, до Сарая добраться можно. Но столица пуста, не успеешь там кибитки поставить, как Менгли-Гирей пожалует. Ахмат знает: за спиной крымского хана султан Баязет. Они его не помилуют.

Остается одно — Москва. Надо строптивому Ивану все простить, пожаловать его, выпросить хоть какую-нибудь дань — тогда можно спокойно и не спеша в родные степи идти. Гордость свою до поры до времени спрятать.

И, не советуясь с сераскирами, хан велел послать гонца в Москву.

Гонцу было сказано так:

— Передай князю Ивану, что я его жалую. Но пусть он сам придет бить челом, как делали предки его.

Гонец ускакал. Идет неделя, вторая, третья. Князь все не едет.

Снова хан давай собирать совет. А на совете даже настырный Ка- ра-Кучук против переправы. Надо ждать зимы,— сказал он,— либо склонить князя на мир». Послал хан гонца в Боровск, где в это время стоял князь.

—      Если сам не хочешь ко мне идти, сына или брата пошли.

Иван обещал послать сына. Еще прошла неделя. Нет ни сына

княжеского, ни брата. А время идет. Хан шлет еще гонца.

—      Если сына и брата не хочешь слать, то пришли Никифора Басенка. А то даст бог зиму — все реки станут, тогда много дорог будет на Русь.

Хану теперь не до гордости, пусть русские посылают просто ратника — лишь бы мир выговорить. А Иван думает: «Теперь не я к тебе, а ты ко мне гонцов шлешь. До зимы же ты не токмо лошадей, но поеголы свои сыромятные сожрешь».

В первых числах ноября выпал снег. Мокрый, но обильный. В реке Угре снежная каша — льду еще не жди.

А в стане ордынском разгулялась простудная хворь. Мрут ордынцы тучами — хоронить не успевают. Ахмат ждет ледостава, а на дворе слякоть. Совсем плохо хану: он тоже простудился, все тело в жару, ломит кости, в голове боль.

Десятого ноября, наконец, ударил страшный мороз. А по морозу прискакал из Сарая всадник с вестью: Крымская орда вырвалась на просторы Дикого поля и идет к столице хана. Ахмат выслушал весть лежа и ничего не сказал. Ночью позвал Кара-Кучука и, задыхаясь, выкрикнул всего одно слово:

—      Домой!

В один день свилась орда, собралась и ринулась через литовские и польские земли в свои пределы. Ахмат, когда его выносили хворого в повозку, сказал Кара-Кучуку:

—      Главным подстрекателем этого несчастного похода был круль Хазиэмир. Это он погубил поход, оставив нас без помощи. Теперь для меня врага хуже, чем он,— нет.

А это означало: грабь, разоряй, жги.

Глава девятая

МОСКВА — ВОЛЬНЫЙ ГОРОД

Москва всем городам мать. Кто а Москве не бывал—красоты не видал.

В. Даль. Пословицы русского народа

ГУЛЯЙ-ГОРОД

очью грянул мороз. Словно выпущенный после долгого и томительного ожидания, он зарезвился на улицах и начал бедокурить: пьяному сторожу у Покровских ворот прихватил мокрую бороденку к воротнику чапана, и тот, отдирая ее, вырвал препорядочный клок волос, заморозил воду в пожарных кадях, разорвал обручи, впаял в лед все лодки, плоты и переправы на Яузе, на Неглинной и на Москве-реке.

У Тверских, Никитских и Арбатских ворот с утра собрались толпы москвичей. Людишки встревожены и насторожены. Этого дня ждали давно. Все знают: с первым ледоставом бросит хан через Угру войско, не сомнет ли он русскую рать и не налетит ли черной тучей на Москву? От Угры до Москвы чуть более ста верст, если класть по прямой. В городах попутных посады все равно выжжены, орда там не задержится и через сутки будет здесь, у городских стен.

В утепленной башенке над Арбатскими воротами осадный воевода князь Михайло Верейский, инокиня Марфа, архиепископ Вассиан. Осадную рать уже благословили на битву кро-

вавую. Стоят, безотрывно смотрят на обледенелую дорогу. Ждут тревожного вестника, либо, хуже того,—орду.

День прошел беспокойно и тревожно. Еще тревожнее была ночь. Мороз чуть отпустил, повалил снег. Мало кто в Москве спал — по расчетам, орда должна появиться ночью. На улицах жгли костры, колотили лапоть о лапоть, хлопали рукавицами, согреваясь. Около рассвета, когда было время петь петухам, на белой снежной дороге к Никитским воротам появился возок. Тройка коней, раскидывая по сторонам снежные комья из-под копыт, несла возок легко и быстро. Настенные сторожа от Никитских ворот во все стороны подняли переклич: «Едут, едут!»

Осадные ратники повскакали с нагретых мест, расхватали поставленные у стен копья, бердыши, рогатины, шестоперы. Горожане крестились и разбегались по дворам. Сторожа, расхлебянив ворота, возок пропустили. Тройка, не остановившись, помчалась по Земляному городу, на Арбат. Здесь, уже спустившись на землю, ее ждали воевода, Марфа, Вассиан.

Из возка выскочил дьяк Васька Мамырев, с хрустом расправил плечи, похлопал по затекшим от долгого сидения коленям, перекрестился на церковь Благовещенья, стоявшую почти у самых ворот. Все думали — побежит он навстречу воеводе, крикнет: «Орда близко!» — и упадет на колени. Но дьяк, перекрестившись, снял тулуп и стал укладывать его в повозку. Верейский не утерпел, зашагал торопливо к возку. Инокиня Марфа — за ним. Только Вассиан, сжав тонкие губы, не тронулся с места.

—     Где? — задыхаясь, спросил воевода, подходя к Ваське.

—     Что где?

—     Орда где? Близко?

—     Орда ушла,— тряхнув бородкой, ответил дьяк.

—     Куда ушла?

—     Как куда? Восвояси.

—     Быть того не может! — стукнув посохом, крикнула Марфа.— Ты, поди, лжешь.

—     Что ее уйти заставило? — спросил Верейский.

—     Великий князь Иван Васильевич заставил.

—     Чем?

—     Разумом и деяниями своими.

—     В догоню орде мой сын пошел ли? — Марфа распрямилась, приосанилась.

—     А зачем?

—     Как это — зачем? Иродов бегущих изничтожить чтобы.

—     Нет нужды, великая княгиня-матушка. Теперь Ахмата литовские князья и прочие попутные люди всю дорогу клевать будут. Заклюют и без нас...

...Еще не окончены расспросы, а радостная весть молнией осветила весь город. Во все стороны из уст в уста передавалось: «Ушла орда, нет ворога на рубежах наших, слава богу!» И забурлила Москва! Как будто из кандалов вырвалась. Люди, радостные, сияющие, вышли на улицы, поздравляли друг друга с победой, целовались. К полудню веселье затопило все улицы: из кабаков выплескивались хмельные ватажки, на площадях появились скоморохи.

По Котельнической набережной к Зарядью несется песня:

Как из дальних, диких стран ехал к нам Багьиа-хан На пятнистом жеребце, с зверской думой на лице.

Это припевка старая. А за ней новая, может быть, сложенная

тут же.

У родных, святых ворот собрался честной народ:

Убежал Батыга-хан, испугался христиан.

А на Красной площади скоморошья ватага собрала огромную толпу. Молодой скоморох, сунув колпак за пояс и повязавшись платком, жеманясь, пел:

Сватался за Марьюшку татарский лютый хан,

Сказывал-рассказывал богачество свое:

Двадцать городов и все без домов,

Двадцать сундуков полны рубленых голов,

Думала-подумаЛа, пойти ли за него?

Остальные скоморохи, подпрыгивая, подпевали:

Тюх-тюх-тюрюрюшеньки, ай да на улице Марья-душенька, Думала-подумала и хана прогнала!

Пой, веселись, вольный город Москва!

Все лето и осень Андрейка прожил в Бахчисарае у хана Менгли- Гирея. Когда посылал его туда великий князь, наказывал жить до того, как хан его сам не отпустит. Но однажды подняли его в холодную слякотную ночь, повели во дворец.

Когда Андрейка был у хана в первый раз, то разглядеть его не успел. На этот раз провели по дворцу тихо, открыли дверь и поставили перед ханом. Менгли-Гирей оглядел парня, через толмача спросил:

—     Сколько лет?

—     Восемнадцать,— соврал Андрейка.

—     В Москву пора ехать. Готов?

—     Хоть сейчас, великий хан.

—     Брату моему Ивану-поклон передашь. Грамоту я ему не пошлю: поедешь ты на Москву другой дорогой... опасная эта дорога. Все, что скажу, в голову свою положь, память у тебя свежая. Чтобы никто, кроме меня, тебя и князя не знал.

—     Исполню.

—     Скажи Ивану так: хан Ахмат в Сарай-Берке не возвратился. Он меня сильно теперь боится. И пошел хан Ахмат к устью реки Донца—там кочевать думает. И еще скажи: по ту сторону Волги есть Шибанская орда, князь Иван знает где. Ханом этой орды Ивак есть. Он Ахмата ненавидит, но о беде его не знает. Пусть князь повелит Иваку Ахмата убить. Запомнил?

—     От слова до слова.

—     А теперь про себя слушай: дам я тебе коня, провожатых дам, пойдешь Донской степью тайно, ночами. Мои люди укажут тебе место, где ваши русские живут. А главным там у них Сокол да рыжий Ивашка. Дальше они тебя проводят. И передай им мой совет: пусть с этой земли уходят, пусть идут на Москву. В степи они мне мешать будут. Степь Донскую твой князь мне отдал.

Андрюшка слушает ханскую речь, будто песйю колыбельную.

—     А как про это султан скажет? Они вроде ему служить обещались.

—     Ты откуда про султана знаешь? — хан насторожился.

—     Какой из меня был бы посол, ежели бы я ничего не знал.

—     Тогда знай еще,— хан ухмыльнулся, глядя на безусого посла,— султану сейчас не до них. Султан три котла каши заварил: одну с королем Карлом, другую кашу с венграми и третью со святым папой. И во всех котлах каша подгорает. Если брат мой Иван об этом не знает—ему тоже об этом скажи. Еще раз кланяйся князю. И не медли. Кони у ворот. Пусть тебе ветер в спину будет. Иди

Андрейка важно, как справный посол, поклонился и вышел.

Две недели спустя от Дона на Волгу двинулось разношерстное войско: и верхом, и на повозках, и на санях. Вооружены чем попало: и кистенями, и мушкетами, и саблями, и пиками. Впереди войска Василько, Ивашка, Микеня. Сзади Андрейка с попом Ешкой.За ними — обоз. В обозе все более Микенин скарб-добыча.

Девять ден гуляла Москва, а вместе с нею Коломна, и Серпухов, и Таруса, и Оболенск, и Калуга. Ратники гуляли и веселились в Медыни, в Боровске, в Верее, в Можайске. Благовестили колокола, служились молебны по церквям от Звенигорода до Ростис- лавля. Спёрва люди думали: откупился Иван от ордынцев, такое бывало не единожды на Руси, хоть сколь-нибудь отдохнет от набегов русская земля. Но что ни день, то новая весть. Узнали, что хан ушел не по откупу, а по нужде, что орда к зиме оказалась разутая и раздетая, и что моровая язва появилась у татар, и тает войско Ахматово, теряя по дороге раненых и мертвых. И стали по-

нимать люди: не подняться больше Орде, а если и поднимется, а пределы русские сунуться не посмеет. И что сбросила Русь иго татарское на веки веков.

На десятый день Москва ждала воевод и великого князя. Встречу рати своей готовила небывалую. Улицы разукрасила хвоею, люд принарядился, как на первопрестольный праздник. Звонари на всех колокольнях, а их в Москве без малого три сотни, приготовились к благовесту. К Тверским, Никитским и Арбатским воротам вывезли кади с пивом, брагой и вином. Священники вынесли хоругви, иконы, сами вышли вместе с Геронтием и Вас- сианом к воротам во всем благолепии.

Рати возвращались тремя дорогами: первую рать вел Данила Холмский, его ждали к Арбатским воротам, вторая рать должна подойти к Никитским — ее вели Иван с сыном. Через Тверские ворота готовились принять рать князя Андрея Меньшого.

Марфа, Вассиан и князь Верейский подошли к Никитским воротам. День выдался морозным, солнечным. Блестел снег на куполах церквей, золотом горели торжественные одеяния епископа и священников. Колыхались на ветерке сотни хоругвей, яркая разноцветная толпа запрудила улицы Земляного города. Как только рати появились на дорогах, ударили колокола всех церквей. Распахнулись Никитские ворота, и рать вошла в город. Но что это? Впереди рати не только великого князя не видно, но и нет сына его. Ведет рать захудалого рода князь Лыко-Оболенский. Воевода подошел к Геронтию под благословение, тот перекрестил его, коленопреклоненного, поздравил с победой. Вассиан наскоро окропил его святой водой, и войско двинулось к ликующей толпе. Народ отсутствие князя даже не заметил — все думали, что князь вошел не в эти ворота, а в соседние.

А у князя с сыном вышла размолвка еще на реке Пахре.

—     Дале я не пойду,— сказал князь,— веди рати ты. Я в Красное сельцо поеду.

—     Как можно? — возразил Иоанн.— Москва ждет тебя как Орды победителя, а ты...

—     Меня вся Москва трусом чла,—сказал князь,— недостоин я.

—     А я достоин?

—     А как же! Ты от самой Москвы до Медыни мечом махал где надо, а боле, где не надо... доспехами бряцал — вот ты и покрасуйся впереди рати. А я же по-стариковски отдохну,— и поехал в сторону Красного сельца. Сын скрипнул зубами и повернул в сторону Домодедова. Рать повелел вести Лыке-Оболенскому, которого москвичи недолюбливали за частые перебежки из одного княжества в другое.

Спустя два дня в Красное сельцо прикатили Вассиан и Марфа. Ивана нашли на площади села — он закладывал с мужиками но-

вую церковь и как раз обтесывал брус. Воткнув топор в бревно, обнял мать, поклонился Вассиану, и невиданное доселе дело: к благословению не подошел.

—    Святая церковь в селе есть — зачем еще одну? — спросила Марфа.

—    В честь ослобонения Руси от неверных думаю храм Пречистой деве поставить.

—    Не рано ли? Орда еще жива, отлежится, раны залижет...

—    Не залижет. Все мною сделано, чтобы не поднялась боле. Скоро о гибели хана Ахмата услышите...

—    В Москву пошто не идешь? Меня вот, святого старца, обидел. Ты же знал, что мы оба этого лыкового князя ненавидим.

Князь ничего не ответил, накинул на плечи шубу, повел гостей в хоромы. Когда разделись, Марфа строго сказала:

—    Ну, хоть теперь благословения попроси, нехристь.

—    У кого мне благих слов просить? У кого? — Князь сверкнул глазами в сторону Вассиана.— У этого выжившего из ума старца, который оскорблял меня весь минулый год устно и письменно? Ты нехристью меня назвала, а я трижды боле вас для христианства сделал, ни единой капли крови не пролив. Видит бог, пошли я по вашему совету рать свою в сечу, теперь бы не ордынцы, а мы раны зализывали. И пришлось бы нам рыскать по пределам, последнее от мужика отнимать, чтобы поминки хану Ахмату везти. А неистовый сей старец и ты же с ним служили бы за убиенных христиан панихиды, и все для вас лепно было бы...

—    Не смей хулить святого владыку! — крикнула Марфа.

— Ты, матушка, подожди,— Вассиан положил руку на плечо Марфы,— сих речей я ждал и, рассуждая зрело, князя не виню. Но скажи мне, княже, зачем ты в радостный день ликования рать христову обидел, перед ее очи не вышел? Ну мы, ее пастыри, замыслов твоих не поняли, содеянного твоего для одоления сыроядцев не увидели, так ты нас вини! А людьми православными брезгуешь пошто? Гордыней себя тешишь зачем?

—    Если пастырь стадо свое с откоса в обрыв гонит, какой он пастырь? Если ты, святой владыка, над душами людскими владеть хочешь, то трижды государственным мужем должон быть. Трижды! И на много лет вперед должон видеть и государю это виденное рассказывать. А коли не можешь, то иди со своей святостью в монастырь. Что касаемо людей наших, православных, то я их не обидел, и они меня поймут. Обида ли то, коль я их пошлю сейчас храмы новые строить, землю свою удобрять, рубежи нашего государства крепить. И простите меня, я к мужикам пойду, у меня брус не обтесан остался. Гостите тут — хозяевами будьте.

И, накинув шубу, вышел.

Шестого января 1481 года ночью в устье Донца появилась неожиданно Шибанская орда. Ничего не подозревавший хан Ахмат спал в своей юрте. Вдруг послышались крики, топот коней, в юрту ворвался Ивак с обнаженной саблей. Ахмат только успел вскочить с лежанки, сверкнула сабля, и голова ордынского хана покатилась по кошме. Ивак схватил ее за чуб и, словно чайник, понес к выходу. На ковры ручьем хлестала темная кровь.

Так погиб Ахмат — последний грозный для Москвы хан Золотой Орды, потомок Чингиз-хана.

Ватага пришла на московские рубежи только в половине зимы. О ее подходе уже знали и выслали навстречу дьяка Ваську Ма- мырева. Наказ ему был такой: остановить ватагу в Ростиславле, оглядеть попридиристее, что это за люди, куда их можно приспособить. А потом взять с собой атамана и ехать к великому князю. Ватаге стоять в Ростиславле и ждать государевой воли.

Дьяк Мамырев, приехав на место, нашел Василька, поздоровался.

—     Как дошли?

—     Трудно. Зима.

—     А турок твой где?

—     Говорят, в Стамбуле...

—     А я думал, перешерстит он вас.

—     Мы тоже боялись этого. Потому и весны ждать не стали.

—     Ахмата по пути не встретили?

—     Сотню одну заблудшую повстречали.

—     Ну и как?

—     На махан[17] перевели.

—     Всех ватажников привел?

—     Только тех, у кого кони. Остальные на Дону остались.

—     Ну показывай, где твои разбойники?

Посмотрел дьяк на ватагу — люди как люди. Ходят по городу, толкаются на рынке. Иные пьяные — песни орут. Все на постой по домам приспособились, с хозяевами подружились. А некоторые уже успели пожениться. Сосчитали всех — вышло три тысячи с половиной. У каждого конь, оружие у всех разное.

Вечером к атаману пришел Ешка-поп, сказал сердито:

—     Совсем ты, атаман, от рук отбился. Ежли заутреню и обедню пропустил, так хоть на вечерне бы помолился. Совсем, дьяче, пастыря своего не слушает.

—      Вот как?

—      И тебе, дьяче, помолиться бы не мешало,— и подмигнул хитро.

Мамырев сразу смекнул, что затевает этот разбитной попик, и к вечерне сходить согласился. Пришли они к Ешке, а там уже ждут Микеня и Ивашка. На столе брага, медовуха, фряжское вино.

Накачали они дьяка по самое горлышко, поволок его Василько к себе. На морозе дьяк очухался, покачал скулой из стороны в сторону:

—      Давай воротимся... помолимся ищо, а?

—      Хватит, дьяче, нам завтра ко великому князю ехать надобно.

—      А вот этого не хочешь?— и Васька вывернул под нос атаману кукиш.

—      Теперь князь, о-го-го! Раньше, бывалоче, войдешь к нему запросто и скажешь: «Иван Василии, мне потребно то-то и то-то», а он: «И сделай. Васька, и все тут». А нонче меня и вовсе к нему не пускают, нонче к нему только Федька Курицын вхож. Теперя его, князя нашего, запросто по плечу не похлопаешь. Теперь он, Иван Василич, божьей милостью государь всея Руси и великий князь Владимирской, Московской, Новгородской, Псковской, Тверской, Пермской и прочая и прочая. Недавно на Литейном дворе отлили для князя печатку, а на ней — византийский двуглавый орел. А сие означает, что князь- наш — государь над всем православным миром. И ты к нему ноне не ходок. Ежели боярин перед светлые очи допустит, скажи спасибо.

Слова пьяного дьяка встревожили атамана, и он всю ночь не спал. Вдруг снова раскидают ватажников по княжеским вотчинам, повелят идти под прежних князей — ради чего тогда ушли от вольного донского житья? Василько, грешным делом, думал: приветит его князь особо, пожалует высоким чином, все-таки сильно он помог князю, послав Микеню грабить Сарай-Берке. Теперь пришли сомнения, вспомнил Василько княжеский норов: пока в беде, ты нужен — города сулят, а прошла беда — и деревни жалко.

Утром, опохмелившись, вчетвером в одном возке поехали в Москву. Дьяк всю дорогу молчал, жевал какой-то корень, дабы выгнать изо рта винный дух. Сокол был грустен и задумчив, а Ивашка с Микеней сразу же заснули и подняли такой храп, что с испугу шарахались встречные кони.

В Москву приехали ночью. Ватажников определили в съезжую избу, а дьяк Мамырев пошел сразу к боярину Никите Беклемишеву Весь следующий день прождали вызова, но их так никто и не позвал. На минутку вечером зашел Мамырев, сказал, что их дела решатся не сразу, и велел пока смотреть стольный град Москву. А Москва за это время изменилась. Даже в кремле все по-друго-

му. Брусяную деревянную избу повалили, на ее месте возводят преогромную палату из белых граненых камней. За собором тоже стройка: поднимают палаты митрополиту. На самой средине кремля псковские мастера возводят огромный собор в честь благой вести об уходе татар с Угры. Кремлевские стены во многих местах разрушены, на их месте ставятся новые, из темно-красного кирпича. Из такого же кирпича, замест старых, деревянных, поднимали огромные башни. «Недаром возгордился великий князь,— думал Василько,— есть чем. Во всем величии и силе встает Москва, и великие перемены будут впереди».

Позвали их на другое утро. Разговор с боярином был короткий.

—  За верность вашу земле Русской,— сказал боярин,— государь наш Иван Васильевич вас и людей ваших повелел посадить на Москве в посады, и место вам указано. Ты, Василько Соколов, гы, Ивашка Булаев, и ты, Микеня Ноздреватый, сядете в Китай- городе на улице Варварке. Люди ваши сядут: кто в Замоскворечье, кто в Белом городе, кто в Земляном. Избы себе сами строй- го, на это дам вам время — до весны. Дел для ваших людей у нас ноне великое множество. Идите снова в Ростислав и людям разбор сделайте. Ты, Булаев, набери себе людей сколько можешь и поди их на Литейный двор к мастеру Альберти. Будете пушки лить, колокола. Рукомеслом ценнейшим обзаведетесь — будете у государя в чести. Ты, Ноздреватый, бери к себе народ, веди прямо в Белый город. Там жить они будут и будут стены кремлевские заново выкладывать, храмы и палаты строить. А с тобой, Василько, у меня разговор особый будет.

Под вечер встретили они боярина Беклемишева.

—  Кафу, поди, часто вспоминаешь? — спросил боярин.

Тяжелое время для меня было. Да и для всех нас.

—  Тяжелое? А разве любовь свою не там встретил?

Василько глянул на боярина, удивился. С чего бы сей суровый

муж о любви заговорил? А боярин, не ожидая ответа, сказал:

У меня то времечко светлым пятнышком в груди светится. Как увидел тебя ноне, кольнуло под сердцем. Вспомнил я те дни...

Боярин смолк, долго глядел на слюдяное оконце, где светилось желтое солнечное пятно.

Выходит, княжну Мангупскую не довез, боярин? — тихо спросил Василько.

Довез. Поместил ее тайно в монастырь, думал у великого князя прощения за самовольство выпросить, а уж тогда... Не довелось. Может, выведал все князь, может, с умыслом послал меня в Iмиопию. Пробыл я там чуть не полгода — вернулся домой, по- II в монастырь, а там надгробная плита. Говорят, тосковала там сильно, говорят, простудилась. Бог один знает. До сих пор

забыть не могу.— Боярин подошел к Васильку, взял его за плечи и неожиданно привлек к себе. — Ты тоже пострадал без своей зазнобушки немало, но ты счастливее меня. Ты ее сегодня увидишь.

—     Где она?

—     К вечеру будет в Москве.

—     Знает, что я здесь?

—     Не знает. О том, что ватага пришла, в Москве и то знают немногие. А ей в деревне откуда знать. Никита Василии хворый лежит. Повелел он ей сегодня быть в городе с Васяткой. Поедем вечером к ним — хоть на твое счастье полюбуюсь. Что ж ты не весел, а?

—     Боюсь. Судьбы своей несчастной боюсь. Так и кажется, случится что-нибудь.

—     Все будет хорошо. Будешь в Москве жить. Повелел тебе государь выбрать тысячу самолучших воинов, и станешь ты тысяцким воеводой в дружине великого князя. Жалованье тебе будет хорошее, а жить, я чаю, у Никиты места хватит...

Ольга, как только получила весть, что батюшка захворал, сразу стала собираться в Москву. Было еще сказано, что дедушка больно соскучился по внуку и просит его привезти с собой. Васятка узнал, что ему предстоит поездка, и рад несказанно.

Дорога была укатана. До Москвы добрались хорошо. Светило солнце, повизгивал под полозьями саней снег. Васятка, как скворец, высунув нос из высокого воротничка тулупа, во все глаза смотрел по сторонам. Мимо бежали косматые ели и пихты с белыми снежными шапками на лапах. В одном месте из перелеска заяц выскочил и поскакал по снегу наперерез. У Ольги защемило сердце. Она знала: заяц через дорогу — к беде. Васятка гоже увидел зверька и звонко крикнул: «Маманька, заяц!» Косой, услышав крик, резко остановился перед самой дорогой, повернулся и, вскидывая длинные задние ноги, поскакал обратно. Ольга, радостно вздохнув, перекрестилась и подумала: «Стало быть, батюшка выздоровеет».

В сумерки приехали к Чуриловскому двору. Ольга вошла в прихожую, чмокнула мать в щеку, стала раздеваться. Кирилловна, помогая ей снять шубу, шепнула радостно: «Гости у нас, Оленька».

Васятка, не раздеваясь, в тулупчике и кушаке, пробежал в переднюю к деду. Дед сидел за столом, рядом с ним были дядя Гриша и еше двое незнакомых ему людей. Один из них, помоложе, увидев мальчонку, привстал. Васятка бегом бросился к деду, забрался к нему на колени, обвил ручонками шею и приник к его мягкой волнистой бороде. Дед распустил внуку кушак.

—     А я, деда, зайца видел! — воскликнул Васятка, снимая тулупчик.

—      Ты сперва поздоровайся,— сказал Григорий,— не видишь, у нас гости.

Васятка слез с коленей на пол и, как учил его дед, сперва подошел к боярину, подал Беклемишеву руку и спросил:

—      Здорово ли живешь?

—      Слава богу, здоров,— ответил боярин, смеясь.— А как ты?

—      Живем помаленьку,— сказал мальчуган и подошел к Васильку.

—      А тебя я где-то видел,— сказал он атаману, протягивая руку.

—      Где же ты меня мог видеть? — сквозь проступившие слезы произнес Василько и, взяв озябшую ручонку мальчика, привлек его к себе.— Нигде ты меня не видел, кровиночка ты моя.

Он хотел было взять сына на руки, но распахнулась дверь, и на пороге появилась Ольга. Она на миг задержалась в дверях и птицей перелетела через комнату.

—      Долгожданный мой! — Ольга приникла к Соколу.

Мальчишка недоуменно глядел на мать, а она, смеясь и плача,

обнимала чужого человека, а тот, целуя ее в мокрые от слез глаза, повторял: «Плакать пошто? Пошто плакать...»

Васятка подошел к матери, потянул за сарафан. Ольга подхватила мальчишку на руки и передала мужу.

—      Это, сынок, тятька твой... тятька. Помнишь, я тебе рассказывала?

Васятка сначала пытался оттолкнуть от себя человека, который прижимал его к себе, но потом, глянув в его глаза, светящиеся лаской, обхватил руками голову и сжал ее всей своей детской силенкой.

Васятка сидел у отца на коленях и рассказывал, какие у него дома есть игрушки, и о том, что в деревне мужики изладили для него санки и ледяную горку, и о том, что он уже ходил с ребятишками в лес' за грибами.

Вошла Ольга, одетая по-праздничному. И все залюбовались ею, изукрашенной не столько нарядами сколько радостью и счастьем.

Один только Васятка этого не заметил — все его внимание было отдано широкому кожаному ремню с блестящими медными пряжками

—      А у тебя сабля есть? — спросил он отца, когда Ольга села рядом

—      Есть,— ответил Василько

—      А где?

—      Там в Ростиславе.

—      Ты мне ее отдашь?

—      Вот поеду, привезу и отдам.

Ольга глянула на Василька с тревогой, но ничего не сказала.

Ночью, после веселого пира, когда боярин уехал, а домашние легли спать, Ольга спросила мужа:

—      В Ростислав поедешь... когда?

—      Велено завтра.

—      Я с тобой!

—      Далеко же. Да и вернусь скоро...

—      Тебя я не оставлю,— упрямо твердила Ольга.— Единожды я отпустила тебя и чуть навек не лишилась. Теперь не только в Ростислав, в Замоскворечье одного не пущу. Всюду с тобой ходить буду.

Василько привлек ее к себе и, нежно гладя по голове, проговорил:

—      В горе и тоске провели мы с тобой полжизни. Неужели и теперь не будет нам счастья и покоя?

ТРЕТИЙ РИМ

Поднималась, расправляла плечи сбросившая ордынское иго Русская земля. Строилась, раздавалась вширь и ввысь Москва. Увенчалась держава византийским двуглавым орлом, и уже ска-' заны стали всем иноземцам горделивые слова: «Два Рима падоша, стал на Москве третий Рим, а четвертому не бывать!» Сие означало: основался центр всего христианского мира в Москве, и быть тут ему до окончания света.

Великий князь с небывалым усердием взялся за перестройку Руси, а в первую очередь решил обновить свой стольный град. Выписаны из-за рубежа муроли[18] для строительства храмов, палат и дворцов, привезены мастера литейного дела, все больше и больше появляются в Москве нужные иноземцы.

Сегодня Иван Васильевич пригласил к себе отобедать самых знатных гостей из-за рубежа.

Семейно князь обедал в трапезной, но когда во дворце появились гости, столы накрывали в гридне. Высокая и просторная; она могла вместить до сотни, а то и более, гостей. Вокруг стен широкие дубовые лавки, над ними по нижнему сосновому поясу развешаны щиты медные, железные, кожаные. Меж ними, острием вниз, повешены мечи, боевые трубы. По второму поясу, на полках, расставлены шеломы. Одни новые, только недавно выкованные, иные блестят тускло, в них хаживали на битву предки князя: Василий Темный, Иван Калита, Владимир Андреевич, их братья и воеводы. На верхних полках и совсем замшелые, покрытые медной окисью шеломы Дмитрия Ивановича Донского, Ярослава, Ивана Ольгови- ча, Всеволода Александровича Тверского.

Сегодня на столы мечут тяжелые серебряные блюда с едой: тут и кабанье мясо жареное, и лебеди вареные, так искусно убранные в перья, что кажутся живыми, гут и лососевое мясо кусками, пироги, ватрушки, грибы, моченые ягоды. И конечно, хмельное пиво. Его вносят слуги в атласных рубахах, разливают в деревянные ендовы", подают на столы.

Среди гостей наиглавнейший мастер — венецианец Аристотель Фиоравенти. Он в Москве живет три года и посажен на большое место рядом с великой княгиней Софьей. Около нее два сына — Андрей и Петр. По правую руку от Ивана Васильевича — зодчий Солари, затем три брата из Венеции — Антон, Петр и Марк. Насупротив них сели мастер Асевиз из Медиолана и пушечный мастер Дебосис из Флоренции.

За малым столом рудознавцы, серебряных дел мастера, лекари, пушечники, есть даже органных дел мастер.

Более всего тут итальянцев, народ этот, в отличие от степенных бояр, чинных князей,—шумливый. Захмелевши, венецианцы громко и наперебой хвастаются своим мастерством, обещают разрушить все плохо построенные здания Москвы и возвести новые, невиданной красоты. Княгиня Софья не успевает переводить их речи. Боярам, радеющим старине, эти разговоры не по нутру, и они сидят хмуры. Да и великому князю хвастовство это начинает надоедать, но он терпеливо слушает. Что поделаешь — гости.

В разгар обеда вошел дьяк Курицын, что-то шепнул на ухо великому. князю. Тот встал и, обращаясь к жене, сказал:

—     Пусть простят меня дорогие гости, но я должон их покинуть. Умирает государственный муж и зовет меня к себе. Скажи им, Софьюшка, и гуляйте без меня.

Князь вышел, а по гридне шум: «Кто умер, когда, где?»

—     Совсем плох дьяк Василий Мамырев,— тихо говорит Софья.

По гридне шум еще более: «Мало ли хворых дьяков у нас? Ради каждого бросать именитых бояр, князей, гостей — виданное ли дело?»

А великий князь, сидя в возке, думал: «Уходит из жизни человек, который боле для Руси пользы сделал, чем все князья и бояре, что остались сейчас в гридне. Только себе князь может признаться, что Мамырев подал ему мысль расправиться с Ахматом без кровопролития, он один, мудрая голова, знал все, что творится на рубежах Русской земли. Дьяк Федор Курицын — мудрейший и грамотнейший муж Москвы, но тот — книжник, годен для составления грамот, для поездок в иные страны. Василий же из Москвы никуда не выезжал, но, словно ведун и волшебник, знал все и о всех. И всякую беседу он начинал так: «А ведомо ли тебе, государь...» Крымское посольство подготовил он, он же указал на Беклемишева как на самого нужного для этого дела человека. Чем дышит Менгли хан, король Казимир, казанский хан и хан ногайский, о чем думает султан турецкий—все знал Васька Ма- мырев Ничего не просил, ничего не требовал, работал, кажется, и день и ночь. Посла на дворе еще нет, он еще только, на Москву идти собирается, а у дьяка Мамырева уж готовы для него грамоты, и совет князю дан, как посла встретить, что ему дать, что сказать. Да, уходят старые, верные слуги, а молодых мало, ой как мало».

В Сергиевом монастыре, что у Троицы, князя встретил игумен, провел в сухую, светлую, побеленную известью, келью. Дьяк лежал на широкой лавке, под голову высоко подложены сенные подушки. Нос у дьяка обострился, лицо покрылось восковой бледностью, бородка, вечно всклокоченная, сейчас приглажена.

—     Впервые вижу тебя, дьяче, на ложе,— сказал князь, присаживаясь на поданную скамью.— Думал я, износу' тебе не будет. Давно ли бодр был.

—     Прости, что потревожил, государь, последнее слово тебе сказать надобно.

—     С преклоненною главою выслушаю, дьяче. Много ты для русских людей добра сделал.

—     А ты?—Взгляд у Мамырева стал колючим, злым,—Говорят, с иноземцами пируешь, Москву третьим Римом назвал. Скоро совсем своих людей в кремле выведешь —с кем княжить-то будешь?

—     Люди, коих я к себе позвал, Москве зело надобны. Ты сам мне об этом не раз говорил.

—     Иноземцы золота ради к тебе едут, а ты им душу отдаешь. А людей русских, кои государство твое возвеличили, от себя отринул, злом за добро им платишь.

—     Как это — злом?

—     А так. Боярин Беклемишев для тебя, казалось, невозможное совершил — союз Крыма тебе привез, впервые за все время Москвы стояния, а ты его в темницу бросил.

—     Никита выпущен, дьяче, он снова мне служит.

—     Чем же снова ты ему отплатил за это? Спесью княжеской. Княжну Катерину, которая любила его более жизни, в монастыре заморил, городок Алексин, как отнял в ту пору, так и не отдал. И теперь Никита получает от тебя в год меньше, чем какой-нибудь муроль за неделю. Он по-прежнему вдов и беден, и помыкаешь ты им...

—     Но он мне служит же...

—     Да не тебе он служит, он родной земле служит. Потому и не ропщет

—     Ранее ты со мной так смело не говорил. Боялся?

»

—     Не за себя. За дело боялся. Ты бы под гневную руку голову мне снес, а кто советами тебе помог бы? Я вот ухожу, дьяк Курицын тоже стар — кто иноземные дела вести будет? По моему совету послан был в Бахчисарай юноша, малец совсем, но сколь важны были дела его. Другому, умудренному жизнью боярину столько не свершить. Я бы свои заботы, не оглядываясь, отдал в его молодые руки, а где он? Ты даже спасибо ему не сказал. Не родовит, не сановит. Благо, что не выпорол по ошибке, как было с Беклемишевым.

—     Руки не доходят, дьяче...

—     Потому и не доходят — не тех людей около себя ставишь. Погоди, если не тебе, то сыну твоему плакать придется с родови- тыми-то да латиняками. Русскому граду — русским надлежит быть, а не Римом Третьим...

—     Да что тебе, дьяче, Рим этот дался! Попы сказали, а ты...

—     Не попы! Не ты ли орла двуглавого на московский насест посадил! Я еще не знаю, как бы дело на Угре обернулось, если бы ватага хану хвост в Сарае не прижала. А ты только и додумался меня к ним послать да посмотреть, чтобы они тебе лиха не сделали. Где тот атаман, что в самом сердце земли Ахматовой не убоялся тебе на подмогу стать? Не знаешь! А я бы ему удел княжеский дал, и он бы с такой ратью самым верным твоим воеводой был.

—     Холопа князем?

—     А ведомо ли тебе, государь, что атаман сейчас не холоп? Он у князя Соколецкого дружину водил и сыном побочным ему приходится.

—     Да ты-то откуда это знаешь?

—     А ты у Никиту Чурилова спроси. Да что там Никита! Ты и его забыл. Тебе любой щеголь из Венеции дороже Чурилова.

—     Не думал я, дьяче, что ты так не любишь меня.

—     Не сладко правдивые речи слушать? А ты и меня в поруб брось. Ну, повели! Повели! — Дьяк последние слова прокричал с хрипом, потом надрывно закашлялся, на губах появилась пена.

Князь подскочил к нему, взял за руку и горячо проговорил:

—     Прости меня, Василий сын Мамырев, прости. Людей, тобою названных, я возвеличу, землю и людей русских в обиду не дам.

—     У одра моего смертного поклянись,— тихо прошептал дьяк.

—     Клянусь!

—     Да простится тебе. Аминь. — Мамырев вздрогнул, вытянулся. Затих. Князь положил руку его на грудь, она плетью упала на лавку.

Иван позвал игумена и сказал властно:

—     Похорони его, святой Отец, по большому уставу. Плиту надгробную положи из мрамора и высеки надпись.

—      Какую, государь?

—      А вот какую: «Месяца июня в пятый день, с субботы на неделю преставился Великого князя дьяк Василий Мамырев и положен у Троицы в монастыре за церковью против Никонова гроба, а жил лет 60 без двух месяцев, а в диачестве был 20 лет без осми месяцев, а именины его в апреле 12 Василия Парийского».

—      Все сделаю, государь.

И лег дьяк Васька Мамырев рядом с богатой могилой патриарха Никона по правую руку. Слева, так видно быть судьбе, темнела зеленая гранитная плита, на которой коротко выбито: «Княжна Мангупская. Упокой, господи, ее душу».

Андрейка стал совсем рослым парнем, и уж девицы заглядываются на него. И статен, и красив, и весел: песни поет, на гуслях играет — заслушаешься. И по званию известен — подручный у самого мастера литейного дела Альберти.

Сегодня у Андрейки вольный день — воскресенье. Захотелось ему на простор, на летнем солнышке погреться. Взял с собой он гусли, зашел за Васяткой, и пошли они за город, на холмы. Из Китай-города по деревянному мостику перешли Яузу и по Котельнической набережной улице вышли за укрепную стену.

С недавно возведенной каменной стены кремля они оглядели город. На мутных волнах реки покачивались ладьи, парусники и широкие, плоскодонные баржи. За Яузой поднимались столбами дымы, там жил ремесленный люд: котельщики, бронники, таган- щики, гончары. У каждого свой дым: либо горно, либо печь, либо варница. Внизу до самой Яузы простиралось Зарядье, торговые лабазы, навесы, открытые прилавки и лавчонки. Там кишел людской муравейник, слышался гомон, ветерок доносил вонь от испорченной рыбы, кислой капусты и дубленой кожи. Влево, на холмах, поблескивали крыши боярских теремов. И всюду, куда ни погляди, маковки церквей деревянных, каменных, кирпичных. Они сияли позолотой, сверкали лазоревыми красками. И благовест, извечная музыка Москвы, плыл над городом, растекался звонкими ручейками, гудел медью больших колоколов.

Потом они спустились в Зарядье. Шум торговых рядов оглушил Андрейку. На длинных дощатых рядах, на прилавках, скамейках, а то и прямо на земле шла купля-продажа, каждый во все горло расхваливал свой товар.

—      А вот кольчуги-и, кольчуги медный, железный!—орал чумазый бронник.— Вот сабельки муравлены, мечи червленый, шесто- перы-ы, шестоперы!

—      Ай девица, ай красавица! Бери сапожки сафьяновы, шиты золотом, подбиты серебром! Черевички бери, черевички-и!

—      Кому узорочье серебряное! Есть колты^1 алмазный, кольца золотым!

—      Пироги-и, пироги с грибами!

Неоглядно торжище, были бы только деньги в кармане.

Андрейка засмотрелся на Москву: красота и величие города, праздничный благовест церквей — все это будило в нем какие-то неясные думы. На Литейном дворе, где сейчас работал Андрейка, часто бывал великий князь Иван Васильевич, иногда он говорил с иноземным мастером и называл столицу вольным городом, часто упоминал об утверждении московской твердыни, о свободе земли русской. А дома, когда к отцу приходили его друзья, он слышал совсем иные речи. Особенно недоволен жизнью был Микеня. Он хоть и срубил себе новую избу, хоть и женился на мягкотелой вдовице из Ростиславля, однако порядками, которые заведены в Москве, тяготился. Работал Микеня с плотницкой артелью на перестройке кремля, куда мастеров сгоняли силой из Новгорода, Владимира и Твери. С иноземным зодчим Солари, который нанят для сего дела, Микеня был в постоянных стычках. Отвык он от того, чтобы на него покрикивали, а Солари в обращении груб, как чуть что — сразу кулаком в зубы. Андрейка видел, что Микеню опять тянет на вольное житье, с тихой грустью вспоминает он пору, когда ходил на Сарай-Берке.

Совсем плохо пришлось попу Ешке. Андрейка знал из разговоров; что в православной церкви началось великое шатание устоев, расплодилось множество ересей и лжеучений. Митрополит расправлялся с еретиками, всякими книжниками жестоко. А Ешка по простоте душевной приволок с собой изображение святой Агнессы да и подарил его малой церквушке в Ростиславле. Поп этой церкви, тоже по простодушию, выставил католическую святую перед алтарем. О сем узнали в Москве, Ешку и попика расстригли и послали в далекий монастырь чернецами.

Отец Андрюшки с Литейного двора ушел — работа там была вредная для здоровья, платили простому люду скудно, даже не хватало на хлеб и на квас. Пришлось Ивашке кланяться Васильку, чтобы тот взял его в дружину сотником.

И Андрейка стал понимать, что в Москве воля есть не для всех, а только для князей, бояр да иноземных людей, коих к этому времени развелось много. Эти размышления прервались гусельной игрой. Пока он стоял и думал, Васятка достал из чехла гусли и стал названивать песню, которую перенял у Андрейки недавно.

—      Ты молодец, Васятка, быстро выучил песню,—сказал Андрейка задумчиво,— это деда Славки песня. Она про волю рассказывает.

‘Колты (старорусск.) — серьги.

—   Мне бы слова... Я ее петь стану.

—   Тебе еще рано. Вот вырастешь — будем петь ее вместе.

Васятка, не переставая играть, согласно кивнул головой.

ГОДЫ ИЗМЕН

Год за годом идет время. Ширится и крепнет государство Московское. Иван Васильевич отладил мир с Крымом. Умер король Казимир — извечный враг Руси, вместо него сел на престол его сын Александр. И здесь преуспел великий князь. Он отдал дочь свою Елену за молодого литовского короля и заключил с Литвой мир. Уже перешли под руку Москвы князья Вельские, Черниговские и Северские со своими землями, уже закончены битвы под Ведрошью и Мстиславлем, уже ходят русские послы в австрийский двор, шлют своих купцов в Москву дожи Венеции.

И только с Казанью никакого ладу нет. Как только отравил Алихан своего отца Ибрагима, как развязал себе руки, так и начал лютовать. То снаряжает поход на Нижний Новгород, то шлет своих конников на Вятку, то воюет Муром и Галич. Надо было что-то делать. Вспомнил тогда великий князь про сына царицы Нурсалтан...

Магмет-Аминь прожил эти годы в Кашире. Тихо прожил, скучно. Сунул его великий князь в этот худой городишко на кормление и забыл. А ныне весной вдруг весть: просит мать приехать в Крым, погостить. Обрадовался Аминь. За день снарядил возок, взял десяток конников — и айда в Крым. Встретила Нурсалтан сына ласково, показала его мужу, провела по новой столице ханства — по Бахчисараю. Много лет не видел мать Аминь. Думал, постарела. А царицу будто и годы не берут. Какой была, такой и осталась. Красивой, властной, деятельной. Вечером стал Аминь жаловаться на свою жизнь!

—     Скоро мне исполнится девятнадцать, а кто я? В Казани говорят— выкормыш царя Ивана, в Москве говорят — будущий хан Казани. Предки мои, ханы Золотой Орды, в мои годы на тронах сидели, громкую славу битв имели. А я до сих пор, как щенок, скулю у казанской подворотни, великий князь меня в военные дела не берет, на мои письма не отвечает.

—     Ты долго в Москве жил, а нрав Ивана не понял,— спокойно говорит в ответ сыну Нурсалтан.— Он такой человек, если ты ему нужен, он тебя на руки возьмет и через любую реку переносить будет. Но если вдруг с того берега ему крикнут, что ты уже не нужен, он посреди реки тебя бросит, будешь тонуть — руки не подаст.

—   Чтобы понять это, — говорит Аминь, — долго в Москве жить не надо. Все властители такие.

—     Верно сказал. От писем что толку. Надо показать, что ты Ивану нужен.

—     Как?!

—     Жениться надо.

—     О валлах-биллях! Мне себя кормить трудно...

—     Ты руки к небу не поднимай — ты меня слушай. Были у меня от ногайского мурзы Юсуфа люди и сказывали, что есть у него две дочки неописуемой красы. И намекали, что Юсуф не прочь со мной породниться.

—     Я слышал — Юсуф богат?

—     И силен. Вся ногайская орда в его руках. И если ты станешь его зятем — Иван тебе письма слать будет, а не ты ему. Поезжай к Юсуфу, я с тобой богатые подарки ему пошлю.

Обрадовался Аминь, на другой день по-быстрому собрался и катнул в ногайские степи.

Мурза принял его ласково, дочек показал: старшая, Гюльнэ,— пышнотелая, круглолицая, младшая, Сююмбике,— смугла, черноглаза и стройна, как тополек. Разбежались глаза у Аминя — какую сватать? Обе около него увиваются. Аминь — джигит тоже хоть куда: статен, силен, красив.

Две недели гостит он у Юсуфа: слушает песни сестер, пирует с сыном мурзы Али-Акрамом, на скачки ездит. И никак не решит: к какой дочке свататься. Если у мурзы спросить — неудобно, у невест выпытать, какой он больше нравится, тоже смеяться будут. Решил с Али-Акрамом посоветоваться.

—     Сватай любую,— сказал подвыпивший Али-Акрам.— Я бы на твоем месте Сююмку взял.

—     Не молода ли?

—     Ля илляхи! Пятнадцать лет — самая пора. А Гюльнурка тебе ровесница. Когда ты станешь зрелым мужем — она старухой будет.

Подумал-подумал Аминь и решил сватать Сююмбике. Позвал ее в степь поговорить...

Над полуденной степью вьется ковыльный пух. Теплый, упругий ветер приносит с низовий Волги горький запах полыни и прелого камыша. Всходят, наливаются соком молодые травы, поднимаются над выветренным за зиму сухостоем.

Кони идут рядом, сбивают копытами росу, тянут за собой, как бесконечные арканы, два влажных следа. Аминь смотрит на Сююмбике и дивится. Девушке совсем мало лет, а в больших черных глазах ее светится взрослый ум, в уголках сочных, розовых губ таится усмешка. Две толстые косы перекинуты на упругую грудь, в седле сидит твердо, играет стременами, касается коленом ноги Аминя, вроде дразнит. Аминь молчит, не знает, с чего начать разговор. Девушка приходит ему на помощь:

—    Моя сестра тебе нравится?

—    Гюльнэ? Я завидую тому, кто станет ее мужем. Женихов у нее много?

—    Отбою нет. Ты ведь тоже...

—    Нет, нет,— Аминь торопливо поднял руку, — не она отворит ворота моей любви.

—    Кто же звезда твоей ночи, джигит?

—    Сердце мое отдано другой.

—    Там, в Москве?

—    Нет. Она тут, недалеко... Совсем рядом.

—    Уж не я ли?

—    Ты, джаным[19].

Девушка стрельнула глазами в Аминя, спрятала улыбку.

—    Обо мне рано думать, джигит.

—    Тебе уже пятнадцать. Я знаю...

—    Не в годах дело.. У меня тоже сватов было немало. Но я...

—    Чем же не хороши женихи?

—    Я хочу, чтобы мой муж дал мне то, чего у меня нет.

—    Чего тебе не хватает?

—    Мне предлагали табуны коней и скота. Зачем мне они? Ты видел бесчисленные отары скота у моего отца. Мне предлагали золото и красивые одежды. Разве дочь Юсуфа бедна?

—    Ты хочешь полюбить? — догадывается Аминь.

—    У каждой девушки сердце переполнено любовью. Я хочу власти. И Гюльнэ тоже. Все остальное у нас есть.

—    Я тебе дам власть! —дерзко и решительно говорит Аминь.— Ты знаешь, что Алихан незаконно занял мое место на казанском троне. Скоро царь Иван пойдет на Казань войной, и я буду ханом.

—    Вот тогда и пришлешь ко мне сватов,— мягко, как бы в шутку говорит Сююмбике и лукаво смотрит на Аминя.

Лицо джигита покрывается бледностью, взвилась над головой ногайка, со свистом опустилась на круп коня, и засвистел в ушах ветер. Если бы знал Аминь, что ждет его у мурзы, не скакал бы так поспешно от насмешливого взгляда Сююм. Может, пошутила, лукавая, может, ждала уговоров?

На дворе мурзы встретил его Али-Акрам, взял под уздцы коня, спросил:

—    Ну как?

—    Гюльнэ в жены возьму! — крикнул Аминь, соскакивая с седла.

—    Поздно,— равнодушно говорит Акрам.— У отца сваты от казанского хана сидят. Гульнэ уже согласие дала.

—    Но у Алихана три жены уже есть!

—      Шариат позволяет... Достойный хан четыре жены иметь должен.

—      О порождение Иблиса! Он похитил у меня трон, теперь из- под носа уводит невесту.

—      Ах, был бы ты ханом... — Али-Акрам огорченно разводит руками.

Прискакал Магмет-Аминь в Каширу, злой как черт. А там гонец его дожидается. Зовет Иван Васильевич Аминя в Москву.

Весной 1487 года собрал Иван Васильевич военный совет — позвали туда князей: Данилу Холмского, Александра Оболенского, двух Семенов — Ряполовского и Ярославского. Был на том совете и Магмет-Аминь. Дело, видать, предстояло нешуточное — под рукой этих князей, почитай, около ста тысяч воинов. Великий князь, как всегда, говорил коротко:

—      С Казанью надо что-то делать, князья и воеводы. Мало того, что Алихан окраины наши терзает, так появился еще и черемисский князь Алгазый со стороны Камы. То и гляди, повоюют наши рубежные уделы. Пришел к нам из Казани мурза Урак и жалуется он на Алихана. Говори, мурза!

—      Мы недаром отпустили к тебе малолетнего Аминя,— сказал Урак,— покойный хан Ибрагим ему наследником казанского трона велел быть. Мы так думали: если Алихан будет плох, то мы позовем Аминя. Теперь не только вам, но и нам, коренным казанцам, от Алихана жизни нет. Недавно позвал он всех знатных к себе на пир, а потом велел перерезать, как баранов. Хорошо, мы успели из города уйти, но семьи наши в руках его остались. Настала самая пора ханом Аминя сделать, теперь он возрос, он законным властителем Казани станет, нам и вам доброхотство будет.

Спустя неделю повели князья свои рати на Казань. Впереди воеводы Василько да Ивашка со своими тысячами на судах, лошадей берегом повел Магмет-Аминь. Остальные рати пошли пешком.

Встретил их Алихан, как всегда, на реке Свияге, но бой длился недолго. Ивашкина да Василькова тысячи побились с татарами сутки без передыху, утром с правой стороны подоспели конники Магмет-Аминя. Еще день шло сражение, а ночью Алихан ушел в город и заперся там, потому как узнал, что вот-вот основные войска русские подойдут.

Князья Ряполовский и Оболенский обложили Казань со всех четырех сторон, Данила Холмский ударил на Алгазыя, смял его передние сотни и погнал в сторону Камы. Князь Ярославский стоял в запасе, на случай штурма. Алихан в одни ворота выскочит, ему Оболенский даст по зубам, в другие ворота вылазка — там ра- ти Семена Ряполовского. Да и Данила Холмский с Камы возвратился. Алгазый ушел в степи, боя не приняв.

Три месяца стояли русские рати у стен Казани накрепко. Воеводы слали гонцов к великому князю — пора-де город приступом брать, пора победный конец походу делать. А Иван Васильевич спешить не велит. Зачем людей в приступе губить, если, не торопясь, можно осадой хана заморить — сам, придет время, из города выползет.

Так оно и случилось. 9 июля открылись ворота Казани, мурзы вывели Алихана с женами, отдали его в руки князя Холмского, запросили мира.

Суд великокняжеский в Москве был скор: Алихана, его жен всех сослать в Вологду, Суртайшу и братьев — еще дальше, на Белозеро, в дикий городишко Карголом. Крамольных мурз и эмиров по усмотрению нового хана Магмет-Аминя — казнить. Вот тут уж Аминь потешил душу: сыскал всех противников отца, матери и своих — сек головы, вешал, душил.

Казань склонила голову, притихла. Пришло спокойствие на русские рубежи.

Через год в Вологде Алихан умер. Говорят, не столько от болезней, сколько от обиды и злости. Не успели опального хана похоронить— великому князю от Аминя грамота. Просит молодой казанский царь позволения взять в жены вдову Алихана—Гюльнэ. Иван Васильевич отвечает отказом. Он знает: появись Гюльнэ на троне — спокою в Казани не будет. Магмет-Аминь снова грамоту:

«Великому князю Ивану Васильевичу всея Руси, брату моему, Магмет-Аминь челом бьет. Ты бы злобу на вдову Алихана снял, в мои руки бы ее доверил, и оттого я, с ногайским ханом породнившись, тебе буду служить спокойно. А так с ногайской землей Казани миру не быть».

Великий князь снова отказал, но потом сдался — канючил Аминь целый год, гонцам покою не давал.

Десять лет Москва и Казань жили мирно. Иван Васильевич спокойно вершил свои дела.

Но недаром не лежало его сердце к браку Аминя и Гюльнэ. Злоба к Москве* притушенная страхом и ссылкой, снова разгорелась в душе своенравной Гюльнэ, и стала она точить Аминя день и ночь — на князя Ивана натравливать.

Хвори совсем доконали великого князя. Он почти не вставал, плохо ел и пил, жаловался на ломоту в ногах. Около него часто сиживал старший сын Василий, которому, как было уже известно, передается великокняжеское место. Остальные сыновья, Юрий,

Дмитрий, Семен и Андрей, на отца были в обиде и к больному почти не подходили. И то надо сказать—Василию Ивановичу отец в завещании отделил 66 городов самых знатных, таких, как Москва, Новгород, Псков, Тверь, Владимир, да волостей княжеских, вплоть до мордовских и вятских земель, а остальным сынам дал всего 29 городов самых худых. Иван жаловался старшему сыну:

—     Обиду и зло на меня несут, а того не понимают, дробить государство Московское — значит погубить его. Дай я всем поровну, снова междоусобицы начнутся, и растрясут княжество, яко старый веник.

Особенно тяжко перенес велик-ий князь весть об измене Маг- мет-Аминя. Да что там перенес — именно это известие и уложило Ивана в гроб. Перед смертью он наказал Василию:

—     Я вскормил, вспоил его, от матери Нурсалтан я все лиха отвел, брата его, Абдылку, грудным младенцем из рук злодейских вырвал, воспитал, в Крыму пристроил, а как он мне отплатил за все это? Мне уж за неверность наказать его не доведется — сие тебе завещаю. С весны шли рати в Казань, злодея с трона долой, посади на его место Абдылку. Нече ему всуе в Крыму сидеть.

27 октября Иван Васильевич умер на 67-м году жизни и на 44-м году княжения. Он на два года только пережил жену свою Софью.

Державу великокняжескую принял Василий Иванович Третий.

ГОСУДАРЬ ВСЕЯ РУСИ

Ольге, видно, так на роду написано — жить одной. Муж ее теперь тысяцкий воевода, постоянно в походах. То на Литву, то на Казань, то на Вятку. Брат снова уехал в Крым, в Кафу. После турецкой войны междуцарствие там кончилось, султан снова отдал трон Менгли-Гирею, договор с Москвой подтвердил и снова стал привечать в Кафе русских купцов. Дом Чуриловский подновили, живут там и Семка, и Гришка — торговлю ведут. Вырос и Васят- к.і, его гоже Ольга видит редко. Взят статный и красивый парень ко княжескому двору, должность у него немалая — великокняжеский постельничий. Присмотрел там боярскую дочку, жениться думает. Дом в Сурожике пришлось продать. Земли те отдал великий князь какому-то ордынскому царевичу (их много ныне на Москве развелось), и житья там не стало.

Ивашка у князя в чести, он, как и Василько, водит в походы тысячную рать при князе Даниле Холмском. Андрюшка Литейный /тор оставил, служит тоже в рати, при пушечном наряде. И тоже, как водится, дома почти не живет. Встретятся в доме Василька, попьют пива или браги, вспомнят крымское житье, в гусли поиграюг, песни попоют, а больше их Ольга и не видит.

С Микеней беда приключилась. Послали его артель ломать камень под Гарусу Работать заставляли много, а платили мало. Артель взбунтовалась, бросила работу. Послали туда для наведения порядка боярина, а Микеня тому боярину разбил рыло в кровь, стражникам тоже бока наломали — пришлось всей артелью в леса уходить, на вольное, разбойничье житье.

Василий Иванович, на троне укрепившись, сказал себе: пора отцовский завет сполнять, пора мятежного Аминя наказывать. Обдумывая поход на Казань, князь понимал, что дело сие трудное.

Воевод надо бы подобрать умелых, но местничество на шее великого князя хомутом висит. В думе ли, в походе ли у каждого князя свое место обозначено. И установлено это место не по уму, не по доблести воинской, а по родовитости, по богатству. Тот же Бельский-князь. К ратным делам мало способный, в думе от него мудрости не жди, а родовитее его в Москве нет. И на войне ему первое место, потому как его полки самые многочисленные.

И пришлось в Казань посылать его. Вельского, да младшего брата Дмитрия Ивановича

Вот тут и взыграла у князя Дмитрия византийская кровушка. Собраться ратям как следует не дал—торопил, рвался в битву: «Скорее, скорее — вон из Москвы, в жаркое дело, на Казань!» Весенняя земля еще не просохла, апрель на дворе, а князь приданное ему войско из Москвы вытурил, велел идти в Нижний Новгород.

Великий князь Василий Иванович по опыту отца своего поход обдумал всесторонне. Брату крепко-накрепко наказал:

—     В походе зря не торопись, но и не мешкайся. На рожон не лезь. Как придешь к Казани, там уже совсем горячку пороть не след Гляди в оба — хан тебя непременно упредит. Встречь ему всю рать не кидай. Если сил не хватит — отойди. За тобой вслед рать князя Ростовского пойдет — жди его. Стены казанские высоки и крепки, зря, аки пес, на них не бросайся, ворога выманивай на чистое поле. Решительную борьбу не починай, пока Данила Холм- ский свою рать не приведет.

Князь Дмитрий слушал брата вполуха — ему ли учить его, сам- то много ли воевал? Все по примеру отца своего сделать норовит, а тот сам рати в бой никогда не важивал. «Вот,— думал Дмитрий,— возьму Казань с налета, покажу вам всем, как воевать, и все увидят, кто истинно престола великокняжеского достоин».

Передовую тысячу в рати князя повел Василько Сокол. Он при главном воеводе вроде бы за помощника — через него все княжеские повеления другим тысячам передавал. Когда Дмитрий решил тащить за собой стенобитные машины, Василько сказал:

—     Пушки везти — еще так-сяк, а эти громадины зачем? Измучаемся мы с ними. Их на месте соорудить можно. Лесу там скоко хошь, плотники есть...

—     Там буде некогда,— сердито ответил князь,— там они нам сразу понадобятся. С ходу город брать будем.

Поволокли эти самые турусы с собой. А дороги грязные, непроезжие. И вместо десяти дней до Нижнего Новгорода тащились месяц с лишним.

В Нижнем снова Василько дает совет — брось, князь, турусы. До Казани идти придется на ладьях, лето началось знойное, сухое, на Волге прорва мелей, к берегу с ними не пристать.

Князь и сам понимает, что Василько прав, но с какой это стати главному воеводе чужим умом жить? Да и столько тащили, а теперь вдруг бросать. Жалко турусов, жалко надежды с налета Казань взять. Затащили турусы на лодки, углубили их по самые края—поплыли. Василько как в воду смотрел —в первое же утро посадили ладью на мель. Снимали двое суток. Потом еще одна ладья мель словила, потом другая. К реке Свияге добрались в половине июня. Ратники так измучились — лучше бы они на спинах своих тащили эти чертовы турусы. Пришлось громадины с лодок снимать, потому как дальше река еще мелководнее пошла. А до Казани сорок верст, и жара стоит такая, что не передохнуть. Дмитрий все советы великого князя забыл, рать к городу погнал чуть не бегом. Пушки и турусы, конечно, отстали. Пришли воины к городским стенам, им не только воевать — ноги еле тащат. Князь мечется вокруг ратников на коне — гонит их на приступ. Василько не вытерпел тогда и сказал прямо:

—     Прости меня, князь, но воевать ты не умеешь, около Казани в первый раз, тысячу свою без отдыха на приступ не поведу.

—     Кому ты перечишь, смерд? — взъярился Дмитрий.— Голову снесу! — и схватился за саблю.

—     Твоя воля, князь, но я тебе в этом не потатчик. Ты бы чем за саблю хвататься,— зад бы свой прикрыл. Не дай бог, татары обойдут.

—     Не твое дело, хам! — орет князь.— Вон из войска, обойдусь без тебя. А возьму Казань — поговорим.

До этого дело не дошло, раскрылись городские ворота, высыпалась оттуда орда, бросилась на рати. У татар силы свежие, смяли передовых ратников, рассеяли. Часть взяли в плен, многих посекли, еще больше в Поганом озере перетопили. Князь было бросился назад к пушкам да турусам, а там уж хан с конниками. И лодки, и пушки, и турусы в его руках. Слава богу, что подошли воины князя Александра Ростовского и князя Вельского — они те пушки отбили, Дмитрия от окончательного разгрома спасли. Простояли русские рати у Свияги неделю, отдохнули, раны зализали, Дмитрий снова торопится на Казань. Теперь уж князь Ростовский увещевает: дескать, до прихода ратей Данилы Холмского город воевать не надо. От войска, из Москвы взятого, и половины не осталось, а у Вельского в рати одни новобранцы. Не зря великий князь ждать князя Холмского велел. У него воины бывалые, не раз на Казань ходили, да и сам воєвода — хоть куда. И начался меж тремя князьями спор. Князь Ростовский говорит: ждать подхода запасной рати, князь Шуйский — сперва места вокруг Казани пограбить и пожечь, а Дмитрий настаивает на немедленном приступе. А тут как раз прибежал ратник, из плена вырвавшись, и сказал, что хан Аминь разбил перед городом свой стан, вывел все войско и празднует победу. Татары-де хмельную бузу пьют, мясо жарят, песни поют и над русским воинством насмешки строят.

—      А что я говорил! — воскликнул князь Дмитрий.— Теперь самая пора по хану ударить, пока его орда пьяна и не ждет нас.

—      Надо бы разведку послать, оглядеть все,—советует князь Александр.— Может, пленный тот подкуплен, нарочно выпущен.

—      Некогда оглядывать! Кто здесь главный воевода? Ты или я? На рассвете, когда пьяные татары спать будут, мы и ударим.

Князь Вельский на готовые пиры алчен и поживиться за счет татарского добра не прочь. Он Дмитрия поддержал, и войско было поднято и устремилось к Казани. Главный воевода думает: кому это надобно, чтобы вся честь победы досталась какому-то Холмскому, а не ему, византийских кровей полководцу.

На рассвете достигли татарского стана, бросились на него всею силою. Татары испугались, стан свой бросили, убежали в город, затворились там.

Князь Дмитрий на седьмом небе от радости. Гордость так и распирает главного воеводу. Сидит на коне, мечом во все стороны помахивает:

—      Нарядному войску пушки и турусы к стенам ставить, а остальным ратникам отдаю татарский стан за сию победу скорую.

Василько, изгнанный вначале от князя, снова милостиво возвращен к своей тысяче, а где эта тысяча, понять нельзя. Ратники все перемешались, грабят стан, пьют оставленное татарами вино, заедают мясом. Пир и веселье идет вовсю. Вдруг раскрылись все казанские ворота, выплеснули на пьяных ратников около сорока тысяч войска, и пошло великое избиение. Василько успел собрать вокруг себя около сотни воинов, но силы были неравны, и многие полегли на этом поле.

* * *

Растет, ширится град Москва.

Строят новые хоромы бояре, воеводы, дьяки, купцы. Уже слились воедино кремль, Белый город, Земляной город. Вот уже и посады, вокруг Москвы разбросанные, сомкнулись с городскими постройками.

А народишко в Москву лезет и лезет. Про ков и иных мастеров и не говори—тянутся к УзнеЧ°в. котельщи- тели плотников, каменщиков, землекопов, и кт°Льному граду ар- каждому место.    ^Дому надо жилье,

Глянет коренной московский житель; меж дворами огромный, заросший репейником л Двумя боярскими сплыл. Месяца не прошло: понатыкали на пу ^ЫЛ' ^ыл’ да рок, а то и. просто лачуг — ни пройти, ни проетыРе хором, хиба- А где тесно — там и пожары. Москва и ран*318’ тухами» славилась, а ныне что ни день, то и лі ЬШе <<кРасными пе- ветерок поземный случится — целой слободы К'М 8 не^еси- А если Покойный князь Иван Васильевич тушить ЗК Не бывало, езжал, бывало, чуть не на каждый набатный гПо>КаРы любил, вы- с коня, хватал багор, вставал рядом с мещан.,^ИЗЬ1в- доскакивал таскивать пылающие бревна. Домой возвращаМИ и начинал Рас' прожженным кафтаном, но довольный.            Лся  весь в саже, с

Сын его, Василий Иванович, не в отца. Он загорелось Зарядье, почти рядом с кремлевско°ГНЯ боятся- ВчеРа князь посмотрел на дымный столб с холма в* Стенов- Василий- Старый стремянный сдуру заметил:  ’                                                0звратился домой.

—     А батюшка твой не утерпел бы. Сразу тл,

сился.                                                                   ‘Ушить     огонь бы бро-

—            Государю не о слободских пожарах дуМать хмуро ответил великий КНЯЗЬ и пошел К МОЛОДОЙ Ж ТЬ НаД0^Н0'~ хму- Перед СНОМ ВСПОМНИЛ слова стремянного ЄНЄ В 0П^0ЧИВалЬНЮ. «Мне бы усмотреть, как бы во всей державе 'о СКазал ПР° себя: они...»        г°Нь         не запылал, а

—     О чем ты, свет мой,—недоуменно спросил п

—                                                                                           От брата Митьки, из-под Казани, ни слу Соломония- рать всю погубил, либо... Из Польши вести                       ху\       Ни духУ-    Либо

король с крымским ханом снюхался: то и           гля     'Є Идут' Польский

ские орды нахлынут. Посол вчера говорил—ДИ’ СН0вао перекоп- Плеттенберг поход на Москву готовит. А наши Ливонскив магистр Не дай бог, растрясет                                их           братец. Хоть бы готГЗТИ               П0Д Казанью,

правно слал.                                                              Дов>     спесивец, ис-

—     Слышала я, что зятька Чуриловского

везли. Говорят,    ранен сильно.                               з-под     Казани при-

Великий князь замер.

—     Это воевода Василько?

—     Он.

—     Сильно ранен?

—     В плечо саблей.

—                                                                                           Собирайся немедля! — Князь натянул     поп

ган.— К Чуриловым поедем!                          "    рты.        взялся за каф-

—     С утра не лучше ли?

—      Я всю ночь тогда не усну.

Через час княжеский возок остановился около Чуриловских ворот.

Василько сидел на кровати, обложен подушками. Он бледен, лежать не дает рана. Рука висит как плеть — саблей пересекли сухожилье. Около воеводы жена, лекарь, сынишка. Василько, увидев великого князя, попытался было встать, но Василий Иванович замахал руками — сиди, мол, не шевелись. Спросил лекаря:

—      Говорить ему можно?

—      Язык, слава богу, на месте,— ответил воевода и грустно улыбнулся.

Рати где? — спросил князь, усаживаясь на стульчик около

кровати.

—      Думаю, к Москве идут. Не ближе чем у Нижнего Новгорода.

—      Говори самую суть.

—      Прости, государь, но братец твой — воевода никудышный. Татаре обманули его, яко младенца, рать нашу раскидали, половину людей перебили.

—      Дмитрий где?

—      Его не жди. Говорят, в Литву побёг.

—      А Холмский?

Он ратников раскиданных собирать остался. Половину войска, я думаю, приведет.

Великий князь помрачнел. Он долго молчал, потом спросил:

—      А как ты раньше их успел? Ведь ранен.

—      Добрые люди помогли. С поля боя поднял меня Иван Рун и передал одному черемису. Тот, малость подлечив, лесами напрямик вывез на реку Оку. А там уж и Москва близко...

—      Черемисы недруги наши. Как это вышло?

—      Не все недруги. Есть, которые Москве радеют,— лоб воеводы покрылся испариной, говорить ему стало трудно. Князь заметил это, сказал:

—      Ну, выздоравливай скорей. Ты мне еще пригодишься.

На другой день к литовским рубежам были посланы гонцы. Дмитрий-князь был пойман и заключен в темницу. Василько Сокол начал было поправляться, рана зажила, но открылась другая хворь—внутри. Сказалось прежнее тяжелое житье: ордынский плен, турецкий, ватажные мытарства. Стал он сохнуть, хиреть и в день покрова преставился. Хоронили воеводу с почетом, великий князь жене его Ольге обещание дал — за заслуги Сокола не оставить ее и детей без своей милости. И слово свое сдержал.

Время — великий лекарь. Казалось, не перенесет Ольга утраты любимого мужа, но прошли дни, недели, месяцы, годы, жизнь снова вошла в свою колею. Женился Васятка, пошли внуки, сначала

родился у него сын. Назвали Александром, через год появилась дочка Ирина. И заботиться есть о ком, есть с кем позабавиться. Да и дом весь на ее плечах. Сын все время около великого князя, постельничему в великих хоромах дел хватает.

А великий князь Василий Иванович годы измен все же пережил, из тяжких испытаний вышел с честью. И ему в этом, как и отцу, немало помогла царица крымская Нурсалтан.

Послал великий князь в Бахчисарай боярина своего Василия Морозова. Тот, хоть и претерпел там немало унижений, насилий и бесчестья, однако письмо от Нурсалтан привез. «Великий государь всея Руси, дорогой брат мой,— писала крымская царица,—- докуку твою я всю, как есть, поняла и все, что в моих слабых силах, сделаю. Дорогой муж мой Менгли-Гирей умер, тебе об этом ведомо. Сейчас на троне Магмет-Гирей сидит. Он хоть и мой сын, но меня, старую, совсем не слушает, ханство свое ведет плохо, хочет получать от всех поминки — и от круля польского, и от тебя, и даже от Казани. А поминки эти со своими женами пропивает, а князья и царевичи с хатунями водят его, куда хотят. А в Казань к сыну моему и брату твоему Магмет-Аминю я человека своего послала, много слов упрека велела передать. Если он меня тоже не послушает, ты с престола его сведи и поставь туда Абдыл-Латифа, он .хоть и здоровьем слаб, но тебе и мне будет послушен...»

И месяца не прошло, как на Москву прискакал гонец из Казани. Хан Магмет-Аминь писал: «Брату моему великому князю много-много поклон. Брат твой, государь Казани, тебе челом бьет и просит сделать мир и дружбу по старине, как было с отцом твоим великим князем Иваном. Мы в прошлую войну много пленных тър'' их взяли, их, замиримся если, то отпустим. Посла твоего Яткэнки- на я уже отпустил, он тебе эту грамоту привез...»

Василий Иванович, не мешкая, отпустил на Казань нового посла, и мир был заключен. Великий князь понял письмо Нурсалтан. Она не зря писала о жадности Магмет-Гирея к подаркам, намекая, что хана пока задобрить надо. Сразу же в Крым было послано полторы тысячи соболей, да две тысячи беличьих шкурок, да триста горностаев. Хан сразу присмирел, теперь можно было с Литвой дело вершить.

У Сигизмунда — короля к тому времени — войска большого не было, он более всего в планах войны с Москвой надеялся на ливонского магистра Плеттенберга да на ганзейские города. Самая сильная рать, на которую Сигизмунд рассчитывал, была под рукой Михаила Глинского. Это был умный и расчетливый воевода, он владел обширными землями и замками, почти половиною государства Литовского. Глинский бывал в Испании, в Италии, долгое время жил при дворе императора Максимилиана и всюду имел много друзей. У бывшего короля он пользовался полным довери-

ем, но со своенравным Сигизмундом ему ладить было трудно. Василий Иванович сумел воспользоваться этим, обещал князю полное свое покровительство, и скоро Глинский дал великому князю слово перейти к нему на службу. К этому времени Василий Иванович обещал вернуть ливонскому магистру всех пленных, взятых еще при Иване III, в случае если Ливония заключит с Москвой мир. Кесарь римский Максимилиан послал к Василию Ивановичу своего посла Герберштейна говорить о мире и за себя, и за ливонского магистра Плеттенберга.

Такой мир был подписан.

Сигизмунд, не зная этого, вовсю готовился к войне с Москвой. Поводом для начала такой войны он избрал требование вернуть Литве все города и села, земли и воды, взятые при Иване III. Сигизмунд был уверен, что великий князь ответит отказом и тогда на Русь будут посланы полки.

Так оно и случилось. Василий Иванович дал послам нежданным ответ: «Мы городов, волостей, земель и вод Сигизмундовых, его вотчин никаких за собою не держим, а держим с божьей волею города и волости, земли и воды, свою отчину, чем нас пожаловал и благословил отец наш, князь великий, и что нам дал бог, а от прародителей наших вся Русская земля — наша отчина. Со своей стороны мы, государь всея Руси, напоминаем Сигизмунду, что Литва нанесла нам множество обид, отняла у нас более ста сел и деревень брянских, пограбила в разное время купцов козельских, алексинских, калужских да псковских да уворовала волости князя Вельского — за все это надо бы Сигизмунду ответ держать, и если он не отдаст нам упомянутые земли, не вернет товары купцам, то мы найдем на него управу».

Грамота пришла в Литву в марте, а через месяц московские полки двинулись на Сигизмунда и заняли Смоленск.

На очереди встал Псков.

Государь всея Руси великий князь Василий Иванович по примеру отца своего землю Русскую крепил и ширил.

Глава десятая

ТЕНЬ ГАЗАВАТА

Султан ярится, дщери ада. В нем фурии раздули гнев...

Чтоб их верней была победа,

Оттоль поклонник Магомеда Шлет нову в Север саранчу.

В. Петров. Ода «На войну с турками»

розами отгремела молодость, отшумела в беспокойных поездках между Казанью, Москвой и Крымом.

Теперь сидит Туга Изимов на одном месте, детьми оброс. По русскому обычаю избу построил, печку поставил. Лет, поди, двенадцать прошло, а семья к печке привыкнуть никак нё может. Особенно летом, все торчат в куяо- Приятно посидеть около очага, смотреть, как языки пламени лижут брюхо закопченного котла, вдыхать запахи дыма и вареного мяса. Вечерами, когда темень окутает просторное кудо, собирается вся семья у огня, и ведет Туга неторопливые рассказы о казанских, московских походах, о поездках за Перекоп.

Старший сынишка, Аказ, слушает Отца, широко открыв глаза, и впитывает каждое слово. Средний, Ковяж, мало что понимает, но тоже слушает внимательно. Для него слова «Москва», «Казань», «Перекоп» необычны, он думает, что места эти где-то рядом, на том берегу Юнги.

Янгинка, младший,— около матери. Он отрывает с березовых поленьев кору, бросает в очаг.

Смотрит, как береста свертывается в трубочки и пускает из отверстий свистящие струйки дыма.

В первый же год, как Магмет-Аминь стал ханом Казани, позвал он Тугу к себе, сказал:

—     Отдаю я весь Горный край, от берегов Суры до берегов Свияги, под твою руку. Стань Большим лужавуем — ты достоин этого места. Ты верно служил моему отцу Ибрагиму, да будет славно его имя в обоих мирах, ты честно исполнял все повеления матери моей, ты был моим другом с детских лет, я думаю, что ты им и останешься до конца наших дней.

—     Спасибо, великий хан,— ответил Туга,— но только с давних лет Казань лужавуев Горному краю не дает, их выбирают старейшины. Давний обычай ломать не надо бы...

—     Передай старейшинам, что я их прошу поставить Большим лужавуем тебя...

И старейшины хана послушались, вручили тамгу лужавуя Туге— и не раскаялись. Туга со всеми соседями дружбу наладил, торговлю завел, ясачное дело привел в порядок. Раньше татары, чуваши и черемисы, населяющие Горный край, жили не больно дружно. Теперь Туга улусы, илемы сдружил, простые люди помогают друг другу, вместе с нуждой и бедами борются.

Поедет Туга в Казань — там хан у него друг, поедет в Нижний Новгород—русский воевода Тугу хорошо знает, если надо, то едет лужавуй в Касимов к хану Шигалею, и тот помогает ему.

Рассказывает Туга у очага об этом всем, но больше всего для старшего сына Пусть учится, как жить надо, может, придет пора и Отдадут старики тамгу Большого лужавуя Аказу...

...После смерти хана Менгли-Гирея Нурсалтан осталась одна. Первые три жены умерли еще раньше, трон перешел старшему сыну хана Магмст-Гирею—человеку смелому, жестокому и властолюбивому. Рожденный от второй жены хана, Магмет мачеху свою слушать не стал, хотя по обычаям он должен был считать ее матерью, как и она считала его сыном.

Первые годы молодой царь ханством почти не управлял: в Кафе сидел наместник султана, он без своего согласия не давал хану и шагу ступить. Приказы слал чуть не каждый день.

Но однажды сам наместник приехал в Бахчисарай. Поглядел на ханское житье, сказал:

—     Гуляешь много, бузу пьешь — кончать пора. Давай-ка зови казанского хана Аминя в гости, погуляем последний раз и дело большое начнем. Зови. Он ведь мачехе твоей родной сын. Пусть она ему грамоту пошлет.

Поскакали гонцы из Бахчисарая в Казань, через месяц привезли Аминя в Крым. Даже отдохнуть не дали. Велели смыть дорожную пыль, переодеться:

— С матерью увидишься потом,— сказал хан Гирей.— На ка- финском рейде турецкая эскадра стоит. Нас султан Селим I ждет. Едем.

Кафа, летняя, знойная, в развалинах и в пыли, Магмет-Аминя не поразила. Казань тоже такой же грязный и вонючий город, да н Москва не чище. Но море! Море Аминя потрясло своей беспредельной далью, могуществом, красотой. Море он увидел впервые. И корабли такие большие тоже увидел впервые. С множеством бронзовых пушек на бортах, они были настолько тяжелы, что могучие волны, со страшной силой бившие в каменистый берег, не могли покачнуть их. Корабли стояли по всему внешнему кафинскому рейду на якорях, чуть заметно покачиваясь.

Султан Селим I ждал крымского и казанского ханов, своего наместника на флагманском корабле. Султан делал это умышленно: пусть ханы увидят морское могущество Османской империи вблизи, пусть знают, с кем они имеют дело.

Морской плоскодонный бот ждал их на пристани. Лодку бросало волной на стенку, но кормчий и гребцы умело избегали ударов. Два воина стояли на носу с пиками. Ханы с большим трудом забрались на бот, гребцы взмахнули веслами, и лодка, то взлетая на гребни волн, то падая в провалы, направилась к эскадре. Аминь сразу почувствовал себя дурно и еле успел добраться до борта... Воины на носу лодки надменно улыбались. Как истинные моряки, они презирали каждого, кого тошнило от качки. Будь то хан, будь султан и сам пророк Магомет.

Флагманский корабль вблизи показался Аминю еще могучее. Он был также высок, как мечеть Кул-шерифа в Казани. По боргам тянулись два ряда круглых окошек, и в каждом торчало дуло пушки. Иметь бы один такой корабль на Волге у Казани — и можно спать спокойно: ни один враг не осмелился бы поднять голову, -думал Аминь, пока его в какой-то корзине поднимали на палубу. Кружилась голова, снова тошнота подступила к горлу. На ии'рдый пол вступил он, пошатываясь, как, впрочем, и хан Бахчисарая. Команда корабля была выстроена вдоль палубы для встречи знатных гостей. Капитан, скрестив руки на груди, поклонился каждому из троих. Гремели барабаны, пели трубы. Торжественная встреча приободрила Аминя, и он вошел в каюту падишаха бодрдо. Каюта была почти пуста. Ни столов, ни стульев, голые стены, на полу толстый, темной расцветки ковер. Стены из черного морского дуба, и на их фоне большая, необыкновенной белизны з і іма султана, усыпанная бриллиантами. Два квадратных окна о. пічцпли подбитую белым горностаем мантию султана. Кафтан їй розового китайского шелка перепоясан широким байберекским

ІІОІІСОМ.

Падишах сидел на высоких подушках у передней стены—ни

что не отвлекало взгляд от могучей, словно высеченной из мрамора, фигуры его. Широко расставив колени и положив руки на них, он посмотрел на вошедших не то скучным, не то усталым взглядом. Капитан поклонился султану, затем подошел ближе и поцеловал полу мантии. То же сделали и ханы. Из боковой двери вышел сановник и вынес невысокий столик. В сановнике Аминь узнал Авилляра. Султан кивнул головой, и все уселись против него.

Говорить Селим I начал нараспев, как бы читая молитву. Это не удивило Аминя. Султан был одновременно и имамом — духовным главой всех мусульман вселенной.

—     Я приветствую тебя, Мухаммед-Гирей, хан Крыма, и тебя, Мухаммед-Аминь, хан Казани, и тебя, Мухаммед, наместник мой. В том, что три властителя носят имя великого пророка, я вижу знамение аллаха. В Несомненной книге сказано: сражайтесь за дело аллаха, он избрал вас для этого, он назвал вас мусульманами. Скажи, Авилляр, выполняют ли сыновья веры эту статью Корана?

—     Увы, великий,— тихо произнес Авилляр, глядя в потолок,— многочтимый хан Казани живет в дружбе с главным врагом ислама, с князем Москвы. Подданный наш, Менгли-Гирей, отдал могилы ханов Золотой Орды на поругание московитам, а сын его, Мухаммед-Гирей, пальцем о палец не ударил, чтобы вернуть земли, принадлежащие сыновьям нашей веры. Он больше веселится в Бахчисарае.

—     Куда смотрит наш наместник?

—     Он сын султана, не мне судить его.

—     Говори, Мухаммед!

—     Ты несправедлив к нам, светоч вселенной. Мы свято следуем повелениям пророка, молимся аллаху, чтим Коран, вершим суд по шариату. И не наша вина, что мы живем розно и не можем объединиться, чтобы общей силой подавить мощь гяуров. И не моей слабой рукой можно послать неисчислимые тумены правоверных на общего врага. Мы слушаем тебя, могучий и премудрый.

—     Авилляр, карту! — резко приказал султан и поднялся. Авилляр развернул разноцветный свиток, ханы подошли к столику. — Смотрите сюда, дети истинной веры. Рукою пророка начертано здесь изображение вселенной. Средоточие ее — империя Османов, земля правоверных, осененная милостью аллаха. Взгляните: на великих просторах Бутаклы-поля[20], по всему берегу Волги раскинулись земли, принадлежавшие издавна мусульманам. Чьи они сейчас? Москва и Польша топчут святую землю Золотой Орды! Далее раскинуты твои земли, хан Казани Аминь. Кому поклоняются твои люди?

—     Мы чтим аллаха всемогущего и всемилостивого.

—     Еще дальше тебя живут башкиры. Кому они молятся?

—     Аллаху всемогущему и...

—     Несметными землями владеют сибирские ханы — ревнители веры Магомета. Вот здесь, в самом сердце московских земель, лежит царство хана Касима...

—     Касим умер, великий падишах,— заметил Аминь,— теперь там ханом Джанали...

—     Но разве он не исповедует ислам?! Пермское царство на севере, Болгарское на западе, все побережье Адриатики молится аллаху. Весь мир,— Селим I обеими руками окинул карту,— лежит под сенью Золотого полумесяца, и все же нет между нами единства. И кто тому помехой? Москва! Казанский хан бегает к русскому князю давать клятвы, хан Шахали лижет руку князю Василию, ты, Мухаммед-Гирей, смотришь поочередно то на Москву, то на Литву, башкиры сами не знают, кому служить, тюменские ханы дерутся между собой, ногайские мурзы только и ждут случая, чтобы вцепиться любому из вас в горло. Дальше так продолжаться не может! Мы, Великий Султанат Османской империи, объявляем газават—священную войну всем гяурам. Вы первые подымете его знамя и войдете в Московские владения. На моих кораблях двадцать тысяч воинов, и они помогут вам. Я отдаю их под руку моего наместника Мухаммеда— да ниспошлет вам аллах победу!

—     Иншаллах!—воскликнул Мухаммед.— Когда повелишь выступать, великий?

—     С будущей весны. Как только просохнет земля.

Когда ханы вышли, султан спросил Авилляра:

—     Казанский хан надежен ли?

Авилляр отрицательно покачал головой.

—     О наших замыслах Москве донесет?

—     Сам, может, и не донесет, но если мать его узнает...

—     Не отходи ни на шаг от него. Пусть скорее домой едет. И ты поезжай с ним. Черемисский край навести. Если горные люди в сторону Москвы смотрят—прижми им головы к земле. Если Аминь доровьем будет слаб — лекаря своего приставь к нему. Здесь, в Бахчисарае, я велю брата его Абдыл-Латифа лечить. Надо, чтобы и >11 п здоровы были.

Магмет-Аминь пробыл в Бахчисарае всего четыре дня. Дваж- іі.і встречался с матерью, но получилось та«, что рядом с ним всегда был Авилляр. Потом хан уехал в Казань.

Черная тень священного газавата распростерла свои крылья над русской землей. Авилляр метался по волжским берегам и всюду оставлял свои страшные следы. Для начала он уговорил хана Аминя разделить Большой горный лужай на две части. Одну часть, от Свияги до Алтыря, отдал под руку местного татарина Садыка,

а прежнего, чувашина Торея, велел убить. Вторую часть, от Алты- ря до Суры, передал верному Казани черемисину Мырзанаю. Туга Изимов спасся только тем, что успел с семьей убежать в Касимов.

И в Касимове побывал паша Авилляр. И приехал он туда не один, а с красавицей Сююмбике. Хану Джанали шел семнадцатый год, он был еще холост, и богатая Сююм приглянулась хану. Договорились, что летом Джанали (русские звали его Беналей) пошлет к мурзе Юсуфу сватов. Сююмбике Авилляр крепко обещал, что Джанали к тому времени будет ханом Казани.

Весной неожиданно заболел Магмет-Аминь и вскорости умер. Еще раньше умер Абдыл-Латиф. Сосватанная за Джанали, Сююмбике уже готовилась ехать вместе с женихом на казанский трон, но сторонники Москвы не захотели этого, и на престоле, неожиданно для Авилляра, оказался брат хана — Шахали. Назначенный на весну священный поход на гяуров пришлось отложить на целых три года. В самом стамбульском султанате началась борьба между Селимом I и великим визирем-—тут уж не до войны.

Но паша Авилляр эти три года не дремал. Он тайно сносился с башкирами, ногайцами и тюменской ордой, готовил войска в Бахчисарае, и вскоре брат крымского хана повел на Казань войско. Шахали пришлось бежать в Касимов, на казанский трон сел Саип-Гирей и признал над собой власть Турции.

Эта победа укрепила султана. Он сместил своего противника,' визиря Хюнкара, и поставил на его место Авилляра.

Над Русью нависала опасность турецкого ига.

И снова русские полки пошли на Казань...

Большую рать ведет сам великий князь Василий Иванович. Воины идут бодро, потому как поход ожидается нетяжкий. Отмахать триста верст до Мурома привычному к походам ратнику — не велик труд. А дальше по реке Оке до Нижнего Новгорода на ладьях вниз по течению не езда, а одно баловство. Затем по Волге до Казани опять же не против воды.

Другое дело воины малой рати. Им дорожка выпала трудная. От Москвы до Касимова, а оттоль через Арзамас до реки Суры топать пешком придется. Верст тысячу, ежели не более. А на Суре горная черемиса сидит, вояки такие лютые—не приведи бог. Опять надают взашей, как в позапрошлом году. Бредут по дороге ратники, вздыхают, про себя бранятся. Ивашка идет впереди сотни, ворчунов не слушает. У него думы об одном: зачем идут они в Касимов. Был бы с ним воевода — у него бы спросить, а тут послали митрополита — попробуй выпытай что-нибудь. Сидит он в возке безвылазно, от рати не отстает и вперед не забегает.

Скоро и Касимов Живет в том Касимове хан Шигалей, гам у него вогчина. Давно служит татарчук русским князьям, а с ним две- тысячи татарских воинов находятся неотлучно.

Шигалей — в Касимове полный владыка, именует себя, как и московский государь, пышно: хан Казанский, хан Касимовский, князь Каширский, шах Авиляр бен шах-Али. Натощак и не выговоришь. Потому русские зовут его по-своему—Шигалей.

Ивашка гадает, зачем к хану митрополит прется. Наверно, снова к вере православной прилучать задумал. О том все знают, хана вот уже который год уговаривают бросить магометову веру— и все тщетно. Воевать за Москву хан рад, все русское принимать хочет, а веру православную не берет. Построил в Касимове для себя мавзолей, что по-татарски зовется текие. Этим он дал понять, что до самой смерти будет под сенью аллаха, и потому разговоры о вере кончились. А сейчас, видно, снова митрополит решил за хана взяться. И верно, ради его безопасности две сотни человек делают не мал крюк, да и обречены на тяжкий поход.

Хоть и привык Ивашка к таким походам, однако обидно.

* * *

Шигалей за время сидения в Касимове брюхо наел, обленился. Воины от безделья занялись торговлей — развозят по дальним деревенькам мелкий товар: бусы, ленты, шпильки, приколки, гребенки. Десятую долю —хану.

Но такая жизнь не по нутру. И днем и ночью Шигалей думает о Казанском престоле. Клянет хана Саипа и всех Гиреев. Ждет вестей из Москвы. А их нет и нет.

И вдруг радость! Конник примчался во дворец и через минуту распростерся перед ханом.

—     О великий и мудрый! Русские идут к тебе. Они уже близко!

Шигалей сразу понял — поход на Казань. Велел собирать воинов, приказал сжечь лубяные короба, в которых они развозили мелкий товар. Торговле каюк!

Ожил Касимов, зашевелились татары, забегали. Скребли коней, точили ржавые сабли, молились аллаху. Хан оделся в праздничные одежды, хотел выбежать навстречу воеводе, но, взглянув в окно, осекся. По двору шел митрополит, а с ним двое монахов.

—     У, шайтан! — зло выругался Шигалей.— Видно, зря поднял я войско. Думал, в поход идти, а тут поп! Опять начнет приставать. Стоило в такую даль ехать. Эй, слуга! Приготовь быстро постель. Я болен.

Касимовские татары, увидев митрополита, бросили готовить оружие, плевались во все стороны. Мурза Латиф, тайный недруг Шигалея, посланный в его войско специально, чтобы упреждать Саип-Гирея о намерениях Москвы, уже совсем было подготовил всадника в Казань. А как узнал, что с русскими приехал поп, предупреждать казанцев раздумал и ушел спать.

Когда Даниил вошел в покои, хан лежал под тремя одеялами, стонал и кряхтел.

—     Прости меня, владыка, что в постели встречаю столь почтенного гостя. Болен я, ой как сильно болен!

Митрополит ухмыльнулся и присел на скамью около кровати. Монах Шигонька встал за его спиной. Даниил долго и молча глядел на хана, потом грустно произнес:

—     По глазам вижу, хан, что занедужил ты сильно.

—     Слаб я стал, — тихо простонал хан.—Веру вашу принять было обещал, да, видно, поздно. До весны, пожалуй, не доживу. Вот и текие выстроил, могила готова, придется умереть в своей вере. Уж ты прости, владыка.

—     Бог с ней, с верой. Тебя жаль. Ты для великого князя в любой вере брат. Большую надею он на тебя питал в деле предстоящем, да, видно, не велел бог.— Даниил перекрестился, притворно вздохнул и, повернувшись к Шигоньке, тихо молвил:

—     Иди-ко, чадо, во двор, скажи сотенному Ивашке, чтобы он скакал обратно в Москву, к князю. Пусть скажет, что хан тяжко болен и казанский поход вести немощен. Пусть шлет другого воеводу.

Шигонька молча поклонился и шагнул к выходу.

—     Подожди, монах, поход на Казань поведу я!

—     Ты же умирать собрался, хан, — митрополит прищурил глаза,— и уж текие выстроил.

—     «Текие, текие»! Хана в мавзолей кладут после смерти, а умирает хан в седле. Вот приведу войско в Казань...

—     Лежа на постели?

—     Фу, пустая башка! — Хан хлопнул в ладоши, вбежал слуга.— Подай мои лучшие одежды, скажи моим аскерам, чтобы готовились в поход, подавай угощение на стол. Ты что, не видишь, дорогие гости приехали.

—     Ты, владыка, и вправду святой человек! — воскликнул хан, когда сели за стол. — Исцелил меня, сразу из могилы поднял!

—    Все в руках божьих, великий хан. Стало быть, приведешь ты рать под Казань, а потом что?

—     Дам одну ночь отдыха, а на заре налечу на город и разнесу его на концах копий!

—     А потом?

—     Саип-Гирея на кол, крымцев всех выгоню...

—     А они соберут всю черемису горную и луговую — да тебе по загривку. Опять в Москву бежать придется.

—     Этот народ Казань с двух сторон сторожит. Ты верно сказал — они покою не дадут.

—            Сколько раз наши воины входили в Казань? Много раз. А оставаться там не оставались. Почему сие? Да потому, что опоры вокРуг мало- Почитай, совсем нет опоры-то. И порешил вели- и нязь на совете сей поход сделать с особым умыслом. Боль- ую рать повел он сам, и воины уже в пути. Пусть о ней казанцы .ют и 33 неи следят. А ты, хан, бери своих воев, сажай на коей, ну и для наших двух сотен лошаденок найдешь, да и поезжай *азань- °Р°Д малость повоюй, для прилику. Татары тебя ото-

т и успокоятся. А в эту пору великий князь на них навалится.

ПРИДИ киТ0МУ месту, где Сура встречается с Волгою, и без по- х починай строить крепость. А построивши — держи ее до прихода большой рати.

А вдруг я налетом Казань взять сумею? Тогда как? — спросил хан.

Времена иные настают, хан, и воевать надо по-иному. Сейчас налеты пора бросить. Ногой твердой на казанскую землю надо вставать, крепости свои вокруг Казани строить. Тогда не страшно будет и копье поднять.

Хан долго молчал, потом сказал:

Какой хороший воевода пропал!

— Где? Когда?

Про тебя, владыка, говорю. Зачем ты попом стал, непонятно.

Кесарю кесарево, богу богово — слышал такие слова?

Слышал, владыка, слышал. Пойдем посмотрим на моих джигитов.

Вечером Ивашку позвал Шигалей и сказал, чтобы воины выбрали из ханского стада по хорошей лошади и готовились к конному походу. Воеводой будет сам хан, и пойдут они через неделю.

В КАЗАНИ

Саип-Гирей метался по комнате, будто барс по клетке. Сейчас, когда дорога каждая минута, хану не с кем посоветоваться, не на кого опереться. Его верный нуратдин мурза Кучак, как на зло, уехал из Казани и застрял где-то, старый шайтан!

Плохо быть владыкой чужого тебе народа. Если бы Самі был и Крыму, разве он ждал бы сейчас этого ободранного волка Ку- чака. Он созвал бы Диван, и все мудрые и знатные думали бы, как помочь беде. А здесь...

Здесь только Кучак нужен хану. Много умных и благородных ИпЛ к тРона’ но ни одному, кроме Кучака, верить нельзя. Вот . у а1’ светлая голова, смел, прям. Но разве не видит Саип-

р и, что улат втайне радеет Москве? Или мурза Чура. Истый казанец и крымцев ненавидит. Только один Кучак. Тот сам из Крыма, в Казани живет давно, его умом и силой крымские Гиреи сумели пробраться к Казанскому престолу. Аллах знает, что было

бы сейчас с Саипом, если бы не джигиты Кучака да не крымское войско. Казанцы живо бы выгнали Саипа из Казани.

Дело к тому и идет, не зря хану так скоро понадобился ум мурзы.

Хан открыл дверь, крикнул:

—     Во все ворота города передайте мое слово: как приедет мурза Кучак, пусть немедля идет ко мне!

Последняя предутренняя звездочка погасла над лесом. На дорогу незаметно вышел рассвет.

Мурза Кучак едет впереди, за ним джигиты.

Скоро с востока поднялось сияющее солнце — и показалась Казань. Город раскинулся вдоль высокого холма. В отблесках солнечных лучей минареты пылали, будто свечи. К небу поднимались столбики дымков. Над рекой Казанкой угрюмо возвышались темно-красные стены крепости. Широченные круглые башни с воротами стояли на страже города.

Около Муралеевых ворот остановились. Группа джигитов выехала вперед, всадник постучал в ворота черенком нагайки.

Окно открылось, грозный голос спросил:

—     Кто?

—     Мурза Кучак! — выкрикнул всадник, и ворота тотчас открылись. Стражник, когда мурза проезжал мимо, приложил руку к голове и груди. Кучак натянул поводья.

—     Слово хана, да продлит аллах его могущество.

—     Говори.

—     Саип-Гирей в великом гневе. Три дня ищут тебя по его воле и не могут найти. Поезжай в его дворец немедля. Так повелел великий и несравненный.

Мурза хлестнул коня и поскакал ко дворцу хана.

У входа во дворец мурзу встретил его сын Алим,или Кучак-ог- лан, что означает младший. Во время отъездов отца Алим оставался за нуратдина, хотя хан не доверял ему ни важных поручений, ни больших тайн.

Сойдя с коня и отослав джигитов, мурза, не ожидая обычных приветствий, спросил:

—     Зачем так скоро стал я нужен хану?

—     Хан в тревоге и не говорит причину гнева,— ответил Алим.

—     Что-нибудь случилось?

—     Из Бахчисарая прибыл Сафа-Гирей и привез печальную весть: крымский хан Магмет-Гирей убит.

—     Кого великий султан поставил вместо него?

—     Саадет-Гирея.

Мурза плюнул и зашагал медленно в сторону дворца.

—     Тебе пора быть умным, Алим. Даже малый ребенок, зная все, что ты сказал мне сейчас, понял бы причину тревоги хана.

—     Только аллах знает, что на уме великого.

—     Думать надо! Разве ты не знаешь, что Магмет-Гирей и наш повелитель Саип-Гирей — братья, рожденные одной матерью, второй женой хана Менгли, да будет мир с ними обоими.

—    Знаю, отец.

—    А трон Казани держится на копьях крымских воинов.

—     Все так думают, отец.

—     Но теперь Магмет убит, и ханом в Крыму стал Саадет. Теперь он распоряжается войском, которое держит трон.

—     Но Саадет тоже брат Саип-Гирея.

—     Не совсем. Саадет рожден от третьей жены Менгли, да будет мир с ними обоими, и ненавидит Саипа. Ты понимаешь, почему теперь появился здесь Сафа-Гирей?

—     Он... он...

—     Он тоже, как и Саадет, рожден от третьей жены Менгли. И я совсем не удивлюсь, если узнаю, что Сафа привез не только весть о смерти старого хана, но и повеление нового о выводе из Казани крымских аскеров. Ты видел Сафу?

—     Да, отец. Он совсем молод, почти мальчик.

—     О, эго хорошо, когда хан молод...

—     Ты думаешь Сафа будет ханом?

—     На все воля аллаха, сын мой,—сказал Кучак.— Ты дальше не ходи. Иди домой, там увидишь девушку, которую я привез. Прикажи одеть ее в лучшие одежды и жди моего слова.

—     Будет так, отец,— сказал Алим и вернулся назад.

Хан Саип-Гирей лежал в кофейной комнате и грыз янтарный мундштук кальяна. В комнату вполз слуга и, уткнув голову в пыльный ковер, проговорил глухо:

—     Мурза Кучак просит позволения предстать перед гобой.

—     Пусть войдет! — крикнул хан и сел на подушки.

Мурза вошел твердым шагом, остановился посреди комнаты, низко склонив голову.

—     Дошло до меня, великий хан и справедливый повелитель, что ты хотел видеть своего слугу. Я здесь, и да будет славно в веках твое имя.

Гирей сидел молча и руки для поцелуя, как он это делал обычно, не протягивал. Лицо его было мрачно и недовольно. Наконец он заговорил, как бы про себя:

—     Когда в ханстве мир и благоденствие и когда дела ханства, словно лодку, идущую по течению, вести легко и просто — мои слуги надоедливо путаются под ногами и день и ночь. Они непрестанно мелькают перед глазами, и тогда я знаю, что вокруг все спокойно. Но настанет миг—и слуг нет. Они исчезают, прячась по углам, и гогда знай, ведущий лодку царства, что впереди пороги и водопады, что скоро с небес грянет гром.

—    Клянусь аллахом — я не из их числа! — воскликнул мурза.— Если бы я знал, что моему повелителю грозит беда, я не отошел бы ни на шаг от его дворца. Но неделю назад и сейчас я не вижу причин для тревоги.

—    Да?! А ты знаешь, что любимый брат мой убит?

—    Все мы поистине принадлежим аллаху, к нему и возвращаемся.

—    Но вместо него на трон сел Саадет, и я уже получил повеление отправить все крымское войско из Казани под его руку.

—    Может, у Саадета в том нужда есть? Пусть берет войско. У тебя, великий и мужественный, останутся твои верные джигиты. Над ними Саадет не властен, они мои и перервут глотку каждому, кто посягнет на твою священную жизнь.

-—Ия так думал три дня назад. Но сейчас стало мне известно, что на Волгу пришла русская рать в огромном числе и скоро будет под Казанью. Что я сделаю с ней, если крымские воины уйдут от меня? Я верю тебе и твоим джигитам, но разве смогут они оборонить Казань от более ста тысяч русских воинов?

—    Ведомо ли тебе, пресветлый, кто ведет русскую рать?

—    Сам князь и воевода Вельский...

—    Позволь сказать, мой повелитель.

—    Говори.

—    Вручи свою судьбу всевышнему, и он поможет тебе. Ты говоришь, русская рать многочисленна? Знай, великий, в этом наше спасение.

—    Мой ум не постигает твоих слов. Говори яснее.

—    Казань выдержит осаду русских, если их ведёт такой нерешительный воевода, как Иван Вельский. Город наш укреплен сильно. Мы продержим русских у стен месяц, и они пожрут вокруг не только траву, но и деревья.

—    Ты прав, Кучак. Прокормить сто пятьдесят тысяч человек русские не смогут и уйдут обратно. Тогда я покажу этому кривобокому ишаку, моему братцу Саадету, что смогу удержать казанский трон и без его помощи. Я прославлю свое имя тем, что удержу громадную рать горсткой джигитов.

" — О венец мудрости, выслушай еще один совет. Надо послать гонца к черемисам, пусть они почешут русским спину и заодно узнают, не подвезли ли неверные запасы еды в какое-нибудь близкое к Казани место.

—    Ближе Нижнего Базара русским запасы делать негде.

—    Все же, великий хан, надо узнать.

Саип хлопнул в ладоши, вошел слуга.

—    Позови сюда Япанчу! Есть ли новые вести о русских войсках?— спросил хан, когда Япанча вошел и поцеловал край его одежды.

—      Русские сели на лодки и вторые сутки идут к Казани. И еще узнали наши люди—там, где Сура впадает в Волгу, появился Шахали.

Хана словно укололи иголкой. Он вскочил с подушек, подбежал к Япанче и, ухватив его за грудь, притянул к себе.

—      Что он там делает?

—      С ним много войска. Может быть, они хотят строить крепость. Есть слухи, что там они будут хранить запасы еды и оружия.

—      О презренный из предателей, грязнейший и ничтожнейший из них! Он снова встает на моем пути. Если он построит крепость па Суре, то тогда все твои советы, мурза, ишаку под хвост. Мы не выдержим осаду! Ты, Япанча, иди, следи за русскими, чаще доноси мне.

Япанча вышел. Кучак задумчиво глядел в окно на белые груды облаков, теснившихся на голубом небе.

—      Что теперь скажешь, мурза Кучак?

—      Мой ум бессилен давать дальнейшие советы. Настало такое время, когда решения можно принимать только самому мудрому, самому блистательному уму в ханстве. Говори, мой господин, я слушаю.

—- Да будет так, как повелеваю я! — хан снова сел на подушки и начал говорить слова, которые, видимо, не раз обдумывал: — Завтра часть наших джигитов, самую маленькую, мы оставим Са- фе-Гирею и посадим его на трон. Сегодня же выполним волю хана Саадета — войско пошлем в Крым. Я уступаю место Сафе и уезжаю домой.

—      Твое решение мудро! — воскликнул мурза.

—      Ты думаешь? А не скажет ли мой брат Саадет, что я трус?

—      Если скажет, то ты ответь, что не знал о русской рати, просто мудро понял его повеление и свято исполнил. Разве Сафа послан сюда не на твое место? Ты просто разгадал намерения хана и ушел из Казани.

—      Верно, Кучак! Ты по-прежнему читаешь мои мысли. Нам не могут сказать, что мы бросили Сафу на съедение русским, ибо мы сделали, что могли. Мы поделились с ним джигитами — единственной защитой, что у нас осталась.

—      Великодушие твое истинно велико, честность изумительна. Кто будет нуратдином джигитов, оставленных в Казани? Может, полезно остаться мне?

—      Ты будешь нужен в Крыму. Неужели мой верный мурза думает, что в Бахчисарае я вечно буду глодать кости после Саадет- Гирея? Я опустошу всю казанскую казну и куплю всех сторонников моего любимого брата и сам займу его место. И ты мне поможешь. А здесь оставь Алима. Пусть он завоюет расположение молодого хана. Это пригодится нам, когда мы сядем на трон в Бахчисарае.

—     Ты воистину мудр, хан.

—     Пусть воины выступают в поход сегодня же.

—     Исполню, великий.

—     А завтра утром созовем Диван.

Шестой день Сафа-Гирей живет в Казани. Передав скорбную весть о гибели хана и повеление насчет войска, он стал усиленно искать себе преданных друзей. Он понимал, что Саип без боя трон не отдаст, и потому Сафе нужны были недовольные ханом люди, на которых при случае можно было бы опереться.

Но о его тайном намерении догадывались все, и потому все избегали близкого знакомства с ним. Сафа удивлялся, получая на приглашение посетить дом, где он остановился, вежливый отказ.

Но сегодня под вечер Сафу ждала неожиданная радость. К нему подошел юноша и, улыбаясь, сказал:

—     Я вижу, благородный Сафа-Гирей пребывает в скуке?

—     Да, мне невесело, юноша... не знаю, как тебя зовут.

—     Мое имя Алим. Мой отец нуратдин хана.

—     А-а! Я рад встрече с тобой. Твоего отца я знаю, он великий воин. Где ты был раньше?

—     Много дел,— уклончиво ответил Алим.— А теперь я свободен, и можно повеселиться. Хочешь, ради знакомства я подарю тебе девушку? Мы проведем вечер в усладах и веселии.

—     Девушку? А она хороша?

—     Она стройна, как серна. Губы словно кораллы, а зубы будто жемчуг.

Сафа-Гирей слушал Алима и думал: «Вот радость — я повеселюсь и заведу дружбу с человеком, который будет мне полезен».

—     Мой дом всегда открыт для тебя. Когда придешь?

—     Как только стемнеет,— ответил Алим и, тряхнув шапкой черных волос, исчез во дворце.

От выпитой бузы, от неожиданной удачи Сафа-Гирей весел и радостен К нему в дом, в гости пришел не только Алим, но и его отец. Хоть немного прожил в Казани Сафа, однако узнал, что мурза Кучак-— после хана второй человек в царстве. Если мурзу перетянуть на свою сторону, Саипу на престоле не удержаться. Потому Сафа весел и доволен. Мурза привел с собой танцовщиц, и они дважды тешили душу Сафы великолепными танцами.

Когда танцовщицы удалились, Кучак сказал:

—     Ты знаешь, несравненный друг мой, что повеление хана Саадет-Гирея исполнено — войска еще вчера ушли в Крым.

—     Знаю, благороднейший,— ответил Сафа.

—     Знаешь ли, мой юный друг, что теперь у Саип-Гирея нет никакой защиты, кроме его джигитов, которые под моей рукой?

—      И это знаю.

—      Теперь я хочу спросить — не повелел ли великий хан Крыма, да продлит аллах его дни, исполнить тебе нечто другое, что не написано в приказном ярлыке?

—      Отрывать джигитов у Саип-Гирея мой хан не волен — они не его.

—      Я говорю о другом!

—      Разве в приказном ярлыке что недосказано?— улыбаясь, произнес Сафа.

—      Это так, моя душа. И хан Саип-Гирей и весь Диван это поняли.

—      И как не понять! — воскликнул Алим, вступая в беседу.— Ярлык хана не что иное, как повеление Саип-Гирею освободить престол и уйти из Казани добром.

—      И мы будем удивлены, если ты скажешь, что тебе не велено встать на место Саип-Гирея и управлять Казанью, — добавил мурза.

—      Могу я надеяться на вас, благородные Ширины? — спросил < афа после некоторого молчания.

—      Иначе зачем же нам было приходить сюда и начинать этот разговор? — воскликнул Кучак.— Мы хотим, чтобы Саип-Гирей ушел из Казани.

—      И чтобы ты сел на его место,— добавил Алим.

—      Вы мудры и проницательны. Мне велено сменить Саип-Гирея, но не сейчас. Благословенный брат мой Саадет-Гирей знал, что Саип трона по своей воле не отдаст, и потому он повелел отмять у него войско, на которое нам нельзя надеяться, оно может быть подкуплено Саипом. Придет срок — и сюда прибудет новое войско с повелением о замене и тогда...

—      Тогда может быть братоубийственная война. Зачем гневить аллаха,— сказал Кучак.— Лучше сделаем по-иному. Я сейчас же ночью пойду к хану и скажу, что еду в Крым. Без меня Саип-Гирей здесь не останется, и тебя завтра же попросят заменить его. Согласен ли ты?

—      О великий мурза, речи твои мудры и радуют мое сердце, но я знаю, что многие коренные казанцы не любят Гиреев, и как я останусь без джигитов, казанцы зарежут меня, как барана.

—      Да будет известно тебе, отважный Сафа-Гирей, что джигиты Саип-Гирея совсем не его джигиты. Они мои. И я лучшую часть их оставлю тебе под рукой моего сына Алима.

—      Зачем же тогда тебе уезжать из Казани?

—      Я поклялся на Коране, что буду охранять жизнь хана, и потому обязан проводить его в Крым. Потом вернусь сюда и буду тебе опорой.

—      Хорошо, я согласен.

—      Оставайся с миром, Сафа-Гирей! — торжественно и враз проговорили Кучак и Алим и, поклонившись, вышли.

Все случилось так, как должно было случиться. В зале совета и суда на следующее утро Саип-Гирей отказался от трона и посоветовал принять на ханство брата Сафу. Церемония передачи ханской тамги проходила с удивительной поспешностью. Когда Сафа заговорил о ханской казне, Саип-Гирей, сославшись на спешный отъезд, сказал, что казну передаст новому хану казначей. Тот утвердительно кивнул головой и, когда Саип-Гирей, простившись с Диваном, вышел, сказал, что передать казну очень легко, ибо она пуста.

Сафа-Гирей чувствовал, что гут дело нечисто. По тому, как, пряча глаза, говорили о своем согласии члены совета, по тому, как сеид спешно читал молитву, и по тому, как усмехались мурзы, коренные казанцы, было видно, что происходит какой-то обман.

Так оно и вышло. Когда Сафа принял тамгу, сел на трон, поцеловал соответствующие страницы Корана и мурза Кучак воскликнул: «Да будет в благоденствии твое царство, о славный из Гиреев», с передней лавки поднялся диван-эфенди и сказал:

—      Прибыли гонцы с важными вестями. Они с ночи ждут приема у хана.

—      Хан примет их завтра,— ответил Кучак.

—      Почему завтра? Пусть входят, если их вести важны,— властно произнес Сафа.

В зал вошли двое. Гонцы упали на колени перед Сафой, подползли к трону и, поцеловав носки его сапог, замерли.

—      Говори ты,— произнес новый хан и указал носком сапога на одного гонца.

Тот поднял голову и тихим голосом, будто в беде, о которой он хочет рассказать, виноват сам, начал:

—      О владыка правоверных, могучий и славный! Позволь мне сказать, что русская рать движется на Казань и не позднее чем через сутки будет под стенами города.

Все, кто присутствовал в зале, впились глазами в хана и ожидали, как он воспримет эту страшную весть, от которой можно упасть духом, даже находясь среди сильного войска. А этот хан безоружен.

Но ни один мускул не дрогнул на лице Сафы-Гирея. Он спокойно переложил Коран из одной руки в другую и спросил гонца:

—      Велика ли рать?

—      Сто пятьдесят тысяч воинов, великий хан.

Сафа поднял ногу и ткнул носком сапога второго распростертого перед ним гонца.

—      Теперь ты говори.

—      Знай, могучий и мудрый, что там, где Сура впадает в Волгу, русские люди начали строить крепость и ввозят в нее запасы еды и оружия.

—      Больше нет гонцов?

—      И этих вестей достаточно, великий хан! — грустно произнес шван-эфенди.— Мы не удержим город. Надо виниться перед русскими.

—      Кто еще думает так?

С лавок встали несколько мурз и беев.

—      Все, кто думает так, могут уходить. Отныне это совет войны, а в нем трусы нежелательны.

—      Нет, мы не трусы! — воскликнул мурза Булат.— Но пусть скажет хан, какими силами он будет противостоять русским?

—      Я немедля пошлю догонять ушедшее войско и именем Са- пцет-Гирея возвращу его. Гонцы пойдут дальше, в Крым, и уже через месяц мой брат бросит на Москву всю орду, и тогда посмотрим, усидят ли здесь воины Москвы.

—      Месяц—большой срок,— сказал Булат,— как продержаться  столько?

—      Если среди нас не будет трусов и предателей, мы закроем порота города и дождемся подмоги.

К трону подскочил мурза Япанча и, протягивая хану саблю, горячо проговорил:

—      Благослови мою саблю, великий хан, и отпусти меня из Казани. Я пойду к черемисам, подниму их всех, и мы не допустим к Казани русских.

Сафа-Гирей посветлел лицом, поднялся и, отстегнув от ремня гною саблю, передал ее Япанче.

—      Бери мою, храбрый мурза, и да аллах тебе поможет. Иди, времени не теряй.

В зале поднялся шум. Мурзы подбегали к трону, подавали хану свои сабли. Хан целовал их и возвращал обратно, отдавая приказы.

Кучак незаметно вышел из зала, а через час вместе с Саип-Гиреем они были далеко от Казани.

НА ПРАВОМ БЕРЕГУ ВОЛГИ

Весна подошла с правого берега Волги.

Отзвенела ледяными сосульками по бурому снежному насту, прошумела теплыми ветрами по всей лесной стороне. Широкие ручмы облила солнцем. В оврагах и чащобах все еще лежал снег, ни стоило только сбросившей лед реке дохнуть теплом, как сразу зацвел орешник, опустив ВНИЗ длинные желто-серые КИСТИ. Прошит лесные поляны, окинулись светлой голубизной. На них стайками грелись зайцы, меняя белый покров на серый.

А потом как-то незаметно в горный лужай старого Туги пришло лето.

От берегов Суры до берегов Юнги раскинулась земля богатого Туги. Все люди лужая от него зависимы. Каждый что-нибудь да ему должен. Поэтому всю весну и все лето на Тугаевых полях работают его должники. Только осенью, в сезон охоты, нет на полях работников, но и в лесу люди тоже Тугу не забывают. И белку для него бьют, и лису.

А за советом к Туге даже из соседних лужаев хозяева ездят. Особенно из тех, что поменьше да победнее. За Юнгой, к примеру, приткнулся маленький лужай Боранчея, за Нужой — селенье, где правит Сарвай, еще дальше — илем под рукой Аптулата. Все они Тугу считают и сильнее себя, и мудрее. Не только за советом, но н молиться богам они съезжаются в Нуженал.

Место, где Туга поставил свое кудо,— лучше не сыскать. Справа течет шумливая, сбегающая с гор Юнга, сзади — тихая лесная Нужа. Перед жилищем — полукруглая поляна, покрытая густой травой. Поляну окружают лесные яблони, дальше густые заросли орешника. Слева до самой березовой рощи выжженная земля, тут же посеян овес. В роще — жилище богов и добрых духов. Сюда будут приходить поклоняться богам все люди старого Туги. Благо и они поставили свои жилища по соседству, на другом берегу реки.

Говорят, что раньше семья Туги была многочисленна. Потом старуха умерла, дочки вышли замуж, и теперь осталось у него три сына: Аказ, Ковяж и Янгин.

И с ними хлопот немало — воспитать надо настоящими муж-' чинами.

Вот сегодня идет старый отец на поляну к священной роще, чтобы посмотреть на утреннюю стрельбу младшего, Янгина. Есть старый закон предков — юноше не давать еды до тех пор, пока не поразит цель. И в каждой семье все неженатые парни по утрам выходят на поляну. У каждого только девять стрел. И если все они пойдут мимо цели, парню не дадут еды целый день.

За старшего отец не беспокоился: Аказ — лучший стрелок в этих лесах. Хорошо стреляет и Ковяж. А вот Янгин...

На освещенной утренним солнцем поляне стреляли Ковяж и Янгин. Отец, не показываясь, стал глядеть на сыновей.

Ковяж держит колчан младшего брата и подает из него стрелы. Стрел в колчане осталось всего три. Янгин поднял лук, прикусил губу и, сдерживая волнение, прицелился в небольшой кусок бересты, приколотый к осине, затем резко разжал пальцы. Стрела, мелькнув оперением, затерялась в кустах. Опять мимо! Янгин, не глядя на насмешливую улыбку брата, кивнул головой, чтобы тот подал ему еще стрелу.

В колчане осталось две стрелы.

—     Я тебе говорю — не рви тетиву, плавно спускай,— поучает Ковяж, но и эта стрела летит мимо цели.

Янгин в отчаянии. Его смуглое лицо покрывается капельками нога, он кусает губы и дрожащими руками кладет на лук стрелу.

—     Целься лучше! — кричит Ковяж.— Помни, что в колчане одна стрела! Последняя!

Когда Янгин берет последнюю стрелу, на его глазах появляют- н слезы. Ковяж видит это и говорит:

—     Давай скажем отцу, что ты попал в бересту.

—     Я не обманщик! — гневно произносит Янгин.— Ты хочешь, чтобы я стал злым человеком. Разве можно обходить закон предков? Можно ли гневить духов?

—     Ты их уже прогневил,— насмешливо отвечает Ковяж.— Я был вчера в шкемын-ото^1, разве ты отдал жертву Мардеж-ону? Эго он ветром относит твои стрелы.

—     Хоть ты и старше меня, однако глуп. Я отдаю молитву и жертву Мардеж-ава. А владыка ветра — ее сын. Не будет же он идти против матери.

—     Ты сам глупый! Мардеж-ава старуха, и она не видит, как ты стреляешь. Разве женское дело — стрельба? К тому ж она не сможет перейти завал из стрел, которые ты набросал в лесу. Иди, собери их, уважь закон предков. Иначе отец не даст тебе еды и сегодня.

Янгин понял, что брат смеется над ним, и со злостью замахнулся на него луком. Вспыльчив и горяч Янгин, и несдобровать бы среднему брату, если бы на поляну не вышел в этот момент Аказ.

он перехватил занесенный для удара лук и сказал строго:

—     Скажи мне, Ковяж, когда я выходил с тобой на эту поляну, смеялся ли над твоими промахами? Научил бы стрелять сначала! Иди, собери стрелы!

—     Пусть Янгин идет. Это его стрелы! — Ковяж повернулся к Аказу спиной, намереваясь уйти.

—     Иди ты! Я сказал!

—     Не пойду! За этого слепого щенка я бегать не буду!

—     Будешь,— спокойно произнес Аказ и так сильно толкнул Ковяжа в спину, что тот мгновенно скрылся в кустах.

Аказ подошел, обнял младшего брата и ласково спросил:

—     Вы что-то говорили про Мардеж-ава?

—     Ковяж сказал, что владыка ветра относит мои стрелы в сторону. Врал, поди?

—     Он правильно сказал. Но надо перехитрить владыку. Скажи, откуда сейчас дует ветер?

Янгин посмотрел на ветки деревьев и уверенно ответил:

—      С правой руки.

—      Верно. Когда будешь целиться, отведи кончик стрелы на полпальца вправо. Стрела полетит мимо дерева, но Мардеж-он подтолкнет ее, и она угодит куда надо. На, попробуй.

Мальчик поправил ременный пояс на холщовой белой рубахе, незаметно ладонью смахнул слезу обиды и положил стрелу на лук. Прицелился. Звонко тенькнула тетива, и сразу же раздался радостный клич Янгина. Стрела перелетела через поляну и воткнулась в кусок березовой коры.

—      Эй-эй! — воскликнул Янгин и глазами, полными благодарности, взглянул на старшего брата. Потом он увидел колчан Ковя- жа, висевший на суку, подбежал к нему и выхватил стрелу. Теперь он имел на это право!

—      Вот тебе! Так! Хорошо! — выкрикивал Янгин, пуская стрелу за стрелой.

На поляну выбежал Ковяж, взглянул на осину, утыканную стрелами, и недоуменно спросил:

—      Это ты стрелял?

—      Я! —мальчик выпятил грудь и ударил по ней кулаком.

—      Врешь! Это Аказ.

—      Я уже сказал тебе, что я не обманщик,— произнес Янгин и, поддернув спускавшиеся штаны, направился к дому. На опушке леса он заметил отца и, чтобы не показаться хвастливым, как можно равнодушнее сказал:

—      Отец, я всадил в дерево четыре стрелы.

Туга улыбнулся:

—      Ладно. Теперь ты заработал лепешки и туару^1. Иди в кудо, поешь.

Когда мальчик скрылся за кустами орешника, Туга сел на пенек и сурово посмотрел на Ковяжа.

—      Это больно худо, Ковяж,— сказал он,— ты как будто не мой сын.

—      Зачем такие слова, отец?

—      Ты совершил два самых дурных поступка: учил младшего брата обману и не послушался старшего. В нашем роду так никто не поступал,— отец показал обоим сыновьям, чтобы они сели рядом, потом спросил:

—      Как вы будете жить, если я уйду в последнюю дорогу? Будет ли ваша семья мирной и честной?

—      Прости нас, отец, тут мы виноваты оба,— тихо произнес Аказ.— Я тоже обидел его.

—      Наша земля знает один закон — слово старшего в семье священно. Когда мой отец, а ваш дед, пришел сюда, у него была большая семья. И все ели из одного кюмыжа^1. А тот кюмыж был большой, как лодка. И никто никогда не ссорился. Только дружба семьи помогла раздвинуть этот лужай от берегов Суры до берегов Юнги. Ты, Ковяж, забыл этот закон, и бог покарает тебя. Запомни навсегда: слово старшего брата свято для тебя.

После ухода Ковяжа отец и сын долго молчали, шелестел молодыми листочками ветер. В лесу, не переставая, куковала кукушка. Со стороны кудо доносился запах горелого хвороста.

—     Ты помнишь прошлый наш разговор? — нарушил молчание Туга.

—     Твоя воля священна для меня, отец, и если ты велишь, я приведу в наше кудо любую девушку. Но разве не ты всегда говорил, что жену выбирают сердцем, а не умом. Мое сердце молчит, когда я вижу девушек. Видно, мне рано жениться. Эта весна у меня только семнадцатая.

—     Семнадцатая... Я в твои годы имел двух сыновей, в двадцать лет стал лужавуем. Теперь твоя пора пришла. Бери мою нелегкую ношу на свои плечи. Я уже становлюсь стар.

—     Разве ты старик, отец? Ты сможешь держать нашу тамгу еще много-много лет.

—     Времена стали другие, сын мой. Все изменилось,— старик глубоко вздохнул. Он и вправду был стар, и ему трудно было направлять жизнь своих сородичей,— Я для этой поры плохой лужавуй. Сейчас надо такого человека, как ты.

—     Я совсем молод и глуп. Мне ли?..

—     Помолчи! Много мы терпим нужды и горя от соседей, но что можем поделать? Меня мой народ считает самым мудрым человеком, но и я не знаю, как избавиться от гнета сильных. Верно, ты молод, но ты много раз бывал на русском базаре, научился вести счет деньгам, узнал язык московитов, хорошо знаешь Казань. Ты стал умнее меня, — Туга положил руку на плечо сына и попросил:— Повтори еще раз, что ты говорил в прошлый раз о русских.

—     Я сказал, что нам надо учиться у московских людей. Они собрали под одну руку все свои земли, стали сильны и выгнали золотоордынцев, а мы...

—     Вот-вот! Наш народ разбросан по лесам, и в нашем крае нет не только Большого хозяина, как у русских, но и нет согласия меж лужаями. Каждый лужавуй, маленький он или большой, делает, что захочет. Так мы никогда не перестанем бояться татар!

Туга встал и решительно пошел по просеке в глубь леса. Аказ зашагал рядом с ним.

—     И вот я подумал,— продолжал старик,— пусть лужавуем станет мой сын и начнет делать наш край единым и сильным. Женись, мой сын, и бери в свои руки тамгу.

Они несколько минут шли молча, каждый думал о чем-то своем.

—    Вот ты сказал,— прервал молчание Аказ,— что надо делать наш край единым и сильным...

—    Ты уже начал хорошее дело, сын мой. Скажи мне — куда; ты собираешься сегодня?

—    В Мамлеев улус. Со мной идут все парни нашего илема, по пути мы захватим еще кое-кого. Ковяж с Янгинкой просятся. Возьму, если позволишь.

—    Мамлей твой друг?

—    Еще прошлой весной мы подружились. А сегодня МЫ ПОМО- ; жем ему избу ставить. Такую же, как у нас. Если я женюсь и мне понадобится изба — он своих татар приведет.

—    Вот поэтому я и хочу тебя сделать лужавуем. С соседями, будь они татары, чуваши или мордвины, надо жить в дружбе. Но это у нас плохо получалось. Мордва молится Чам-пасу, мы покло-| няемся Юмо, у чувашей тоже свой бог, татары аллаха чтут. И,| когда наступает время беды, мы не собираемся в один кулак, а, наоборот, разбегаемся по своим священным дубравам или начинаем ссориться меж собой. Теперь нам дружба с татарами, чувашами и со всеми людьми, кто населяет Горный край, особенно нужна. Казань ушла под руку Крыма, хан земли наши отдал мур- зе Кучаку. Иди в Мамлеев улус, помогай ему, пусть и у татар друзей будет больше. Благословляю тебя, иди.

* * *

Был час вечерней молитвы. Солнце опустилось за лес, окрасив багрянцем половину неба. Мулла Кендар поднялся на площадку минарета, оглядел с высоты сумеречную даль перелесков, увидел, как тускло блестят воды реки, затем его взгляд остановился на улусе, раскинувшемся вокруг мечети. Жители окончили дневные работы и ждут, когда мулла призовет их к молитве. Кендар молод, голос его чист и звонок. Распевно зазвучали издавна привычные  уху правоверного слова призыва:

Велик аллах! Велик аллах! Ля иллья, ахм иль алла!

Приходите молиться, на молитву вставайте.

Следуйте к счастью — молитва полезнее сна.

Когда-то Кендар служил аллаху в ханской мечети, начал он с хафиза и лучше многих читал Коран. Ему пророчили место шейха, но пришли в Казань перемены, и судьба Кендара резко изменилась. На Казанский престол сел крымский хан Сафа-Гирей, он

I ,11ГЦС ЄГ0 сеиДа человека хитрого, жестокого, который ера' Iуп/пиНагВИДЄЛ.Ка3а«ДЄВ- КенДара изгнали из ханской мечети и Іґв °Рныа Край, в маленький татарский улус, какие во мно- Мплтп,ЫиИ Раз фосаны среди черемисских и чувашских селений. / а мулла убедился: большинство татар живут в такой же і мл / ’ как^ю теРпели чуваши и черемисы. И когда бедняк Мам- . п просил у него позволения привести в улус черемисских пария™!!™ у ТЄ помог,71и емУ поставить сруб для дома — Кендар сог- ' орошо, когда люди борются с нуждой вместе. Сейчас с

и дки минарета он заметил, что сруб уже поднят, поставлены стропила. ■'

Зюрея сидела у окна и вышивала тюбетейку. Она ждала сегод-

ниха, призыв к молитве слушала плохо, торопилась скорее закончить ВЫШИВКУ чтг>5ы ипп„

любимого. Зюрее завидовали врГ пРиготовить подаРок к ПРИХ°ДУ_2Мо . н оаиидовали все девушки улуса. Ее жених, арбаб[21]

и’ е только Молод и красив, но смел и                 отважен. Он лучший

к улуса, и за советом к арбабу ходят               не только молодые,

о и у еленные сединами старики. До свадьбы осталось немного р     мени вот поставит Мамлей новую избу,                                                                                 перейдет туда из старі и сакли, приведет Зюрею хозяйкой в дом.                                                                          И не будет на свете

счастливее женщины, чем она..

, Ты почему не на молитве, дочь? —Зюрея очнулась, рядом " яДа мать- на была в гневе,-—Ты разве не слышишь, как твой < ц на минарете призывает к вечерней молитве? Что это у тебя?—

тпптлпо^м13 И3 Зюреи тюбетейку.— Баллах-биллях! Что ты молитве предпочла работу. Позор и стыд! Сейчас же

брось в огонь изделие греха!

М а млея6 НаД°’ Мама- Аллах простит меня. Ведь я люблю

оттА он тебя? второй год тянет с женитьбой. Раньше хоть бы

II.] у нас, а теперь... Прошло четыре недели, а он и глаз не кажет.

ы, как коза, прыгаешь на окна, ждешь его. Совсем плохой жених.

(. черемисами связался, в Нуженал бегает. Вот погоди — приведет оттуда девку.     ґ

— Неправда, мама. Мамлей дом новый ставит, он день и ночь в работе, егодня в помощь ему Аказ привел ребят,                                                                                         уж крышу

кроют, и жду его, он обещал...

Нашел себе Дружка! Аказ — чужой по вере. Смутьян, дерзит казанцам.        ]                                              ґ ■'          г

^ІКЛК°1ДЄЛО Д0 Аказа- Не он мой жених.

снял чалму аккупРаЬтиБОШЄЛ КендаР- Осторожно, двумя руками он

—      Бранишь Зюрею?

—      Молитвы позабыла. Только о женихе думы. А он...

Кендар, в отличие от своей ворчливой супруги, уважал Мам-

лея. Он сказал примирительно:

—      Все девки о женихах думают. А Мамлей придет. Он друзей

провожать уехал.

—      Да ты-то откуда знаешь!

—                                                                                                                                               С минарета видел...

—                                                                                                                                              ...Всадники ворвались в селение как ураган. Они заполнили

узкие улочки улуса, спешились и стали выгонять из домов жителей, несмотря на то, что был час вечерней молитвы.

Когда мулла вышел, площадь перед мечетью была полна народом. Его схватили за руки и подвели к молодому, богато одетому человеку, сидевшему на коне.

Ты мулла? — надменно спросил он.

—      Я служитель аллаха. Мое имя Кендар. А кто ты.-'

—      Алим мое имя. Я служу хану Гирею.

—      Разве слуги хана не веруют в аллаха?

—      Иншаллах! — воскликнул Алим и ударил плеткой коня. Жеребец взвился на дыбы, чуть не ударив копытами Кендара.-— Как ты смеешь, жалкий человек, задавать мне такие вопросы? Я сын мурзы Кучака, который верно служит опорой потомку пророка

Магомета.

—      Пророк Магомет написал в Коране: человек, забывший встать на молитву,—грешник, человек, мешающий молитве,—враг. Сейчас у правоверных время молитвы.

—      Есть люди, читающие Коран, есть — защищающие его заветы. Посмотри лучше на своих людей и скажи мне, который из них Мамлей сын Абдараззака.

—      Его тут нет.

—      Стыд и позор вам! —крикнул Алим, обращаясь к людям.—Стыд и позор! Люди вашего хана приехали к черемисам, чтобы собрать ясак, на них налетает кучка разбойников, убивает их, отнимает законную дань. И что же я узнаю, приехав на место? Среди этих айдамахов-черемис был Мамлей—татарин и правоверный. И вы, сыновья веры, и ты, служитель аллаха, скрываете его!

И после всего этого вы спокойно стали на вечернюю молитву. Может, и черемис вы скрываете тоже?

—      Если ты не веришь нам — спроси сборщиков ясака. Они могут узнать Мамлея.

—      Они убиты!

_ Кто же тебе сказал, что там был Мамлей?

Мне донесли...

_ Доносчикам не верь, слуга Гирея. Они всегда лукавы

—      Эй, джигиты! Обшарьте все дороги, все леса. Ищите ночью,

днем, пока смутьянов не найдете — не возвращайтесь. Но если вы их скрыли,— Алим повернул коня к жителям улуса,— берегитесь!

Ускакали всадники, разошлись люди, площадь опустела. Кен- дар закрыл двери мечети, хотел идти домой, но раздумал. Он видел, что около каждой сакли и около его дома были поставлены воины. Присев на ступеньку лестницы, задумался: «Если Мам- лей скрывается в лесу — его там ждет гибель. Он придет в улус. В свою саклю он не пойдет, будет просить защиты у меня. Надо предупредить Мамлея, потому что к моему дому дорога идет мимо мечети».

И мулла, скрывшись среди надгробий, стал ждать. Спустя час около минарета мелькнула тень. Человек, пригнувшись, перебежал дорогу, нырнул под кусты кладбища. Прячась за надгробиями, он прошел мимо Кендара, и тот тихо окликнул его.

—      Святой отец... прости... За мной погоня,— зашептал Мам- лей.— Что делать?

—      Пойдем. Запру тебя в мечети.

—      Но я не один. Со мной Аказ... другие люди.

—      О аллах! Они же черемисы! Погибнем все...

—      Во имя аллаха милосердного и милостивого...

—      Не проси, нельзя.

—      Прости, мулла Кендар. Тогда и я не пойду.— Мамлей побежал обратно к минарету.

—      Стой, Мамлей! Сколько их?

—      Аказ, Ковяж, Янгин, Топейка.

—Зови. Да простит нас всевышний...

Впуская людей в мечеть, Кендар сказал:

—      Под минаретом есть подвал...

Закрыв мечеть на замок, мулла пошел домой.

* * *

Не разыскав беглецов, Алим возвращался в Казань. На глухой лесной дороге джигит из передового отряда заметил, как кто-то шмыгнул с дороги в чащу. Соскочив с коня, он бросился в лес и вывел на дорогу человека средних лет, одетого в рваную, выгоревшую от дождей и солнца рясу. Притащил его к Алиму.;

—      Ты кто такой?

Человек на ломаном татарском языке ответил:

—      Русский мулла. Поп.

—      Везет мне на попов,— сказал Алим, ухмыльнувшись.— Откуда бежишь, куда?

—      Куда глаза глядят. Из Москвы.

—      Убил кого-нибудь? Украл?

—      Ложно обвинен. Гоним за веру.

—      Твоя вера плохая, да?

—      Неплохая. Испоганили веру на Москве.

—      А ты прими веру Магометову.

—      Магомет тоже у Христа учился.

—      Это ты сеиду скажешь. Поедем в Казань. Как зовут?

—      Иван Глазатый.

—      Хе! У русских все Иваны! Садись на коня.

В Казани, у святого сеида, выяснилось, что поп Ивашка Глазатый— великий книжник и грамотей, прочитал много всяческих священных книг: и арабских, и латинских, и православных. И в голове у него такой ералаш, что какая вера праведная, он так и не уразумел. Святой сеид обещал ему, если примет магометанство, поручить писать историю Казанского ханства, а жить он будет около хана в довольстве и почете. Глазатый веру Магомета принял, поместили его в дворцовой мечети, все священные книги и свитки ему отдали. Звать его стали Яванча Кезлю, что по-татарски означает Глазатый.

Яванча был человеком дела, и в первой книге, которую ему дали, он записал: «Случи ми ся пленену быти варвары и сведену бы- ти в Казань. И даша мя царю Казанскому в дарех Сапкирею. И взяв мя царь с любовью к себе служити, во дворы свой поставя мя перед лицем своим стояти...»

Забегая вперед, скажем: пробыл Яванча в Казани двадцать лет, позднее написал стоглавую книгу «Сказание о царстве Казанском».

* * *

Под крутым и высоким обрывом раскинулась ширь великой реки. Перерезала река лесной край на две половины и почти от Нижнего до Казани омывает его берега. В светлые летние ночи через всю реку падает лунная дорожка, сверкает золотыми слитками на могучих и спокойных волнах.

По утрам ликующее солнце раскрашивает воды реки прохладной голубизной, отражаясь в них, рассыпается лучистыми звонкими звездами.

От полудня до заката играет река ярким дневным светом, бросая на берега го ослепительно-желтые, то багрово-оранжевые краски.

И недаром черемисы зовут ее Волгыдо, что значит блистательная, светящаяся.

Эрви стоит над обрывом и машет платком в сторону реки. Там, далеко внизу, маленький человечек тянет на песчаный берег лодку. Эрви давно и с нетерпением ждет его.

Говорят, что в горах есть цветок эрвий, что значит утренняя сила. Он цветет раз в году и только рано утром. Говорят, что тому, кто найдет в горах эрвий и дотронется до него, цветок передаст утреннюю силу земли, а сам сразу погибнет.

Может быть; поэтому Эрви и растет недотрогой. Она так же светла и прекрасна, как горный утренний цветок, она, так же как и эрвий, расцвела рано-рано. Ей еще нет и пятнадцати лет, а девять женихов уже сватались к ней, пятеро пытались похитить ее после отказа.

Больно беспокоится старый Боранчей — отец Эрви. Ведь подумать только — всех женихов распугала, ничьей женой стать не хочет. Наслушалась от старух сказок об онарах да древних паты- рах и хочет себе мужа такого, чтобы во всей горной стороне самый сильный был. Так и старой девкой остаться недолго.

Не только красива Эрви, но умна и хитра. Молодые охотники прозвали ее Белой лисой — хитрые речи лучше ее никто говорить не умеет.

Охотники знают: у лисы сколько хитрости, столько и зла. Приходят к ней женихи, сердца свои открывают, а она безжалостно забрасывает эти сердца насмешками.

Того человека, что сейчас с лодки сошел, Топейкой звать. Он единственный, с кем Эрви дружит, над кем не смеется. Это потому, что Топейка в женихи не лезет.

Какой из Топейки жених, если он у Боранчея работник. Землю для него пашет, скот пасет, хлеб убирает с поля, молотит, осенью на охоту ходит. А между дел успевает хозяйской дочке помочь. Какой он жених, если глаз на Эрви не смеет поднять?

Отчего Топейка был беднее всех — никто не знал. Все знали только одно: у Топейки, кроме ножа да лука со стрелами, ничего нет. И земли нет, и скота нет, и сохи нет, и одежды хорошей тоже нет.

Была у него девушка, такая же веселая, в любви ему клялась. Но посватал богатый, и ушла она в высокое кудо, забыв клятвы. Долго тосковал Топейка. Хотел забыть, да не смог. Пришлось из своей деревни уйти. Стал работать у богатых по найму. Но только в пору сева, сенокоса и жатвы. В остальное время Топейка — вольная птица. Летит, куда хочет. Как-то позвала его Эрви на берег Волги, спросила:

—     Ты на реке Нуже бывал?

—     Бывал. Я везде бывал.

—     Не хвастай зря.

—     Лопни мои глаза — на Нуже был!

—     Про Аказа сына Туги что-нибудь слыхал?

—     Скажешь тоже — слыхал! Да он мой лучший друг! Мы с мурзаками дрались вместе. Перед сенокосом.

—     Расскажи.

—     Собрались мы на охоту...

-- Кто это — мы?                                                                               «

—     Ну, я, Аказ, Мамлейка и еще человек десять. Проезжаем через илем, видим: мурзаки ясак собирают. Я и говорю: «Почему весной приехали — ясак собирают осенью». —«Не твое дело»,— отвечают. «Как это не мое?» — говорит Аказ.

—     Кто же все-таки говорит: ты или Аказ?

—     Вот прицепилась... Ну, Аказ говорит. И тут началась драка. Я одного палкой по голове ударил не так сильно. А он умер. И еще трое ясачников убились.

—     Сами убились?

—     В драке кто разберет. И наши тоже убились. А через неделю на илем налетели джигиты. С саблями. Как туча. А у Мырза- ная... Ты знаешь Мырзаная?

—     Слышала. Прихвостень казанский.

—     Верно. У него есть сын Пакманка. Выдал нас. Имена наши назвал, стал помогать татарам нас ловить. От мурзаков в лесу спрятаться просто, а попробуй от Пакманки скрыться. У него нюх, как у гончей собаки, в лесу каждую кочку знает.

—     И вас поймали?

—     Если бы не Мамлейка. А он спрятал нас в мечети, а туда мурзаки входить побоялись.

—     Расскажи, какой он?

—     Кто?

—     Аказ. Я знать хочу.

—     Патыр! Ростом... вот с это дерево. Чуть, может, пониже. Плечи такой ширины... вот как размах моего лука. Пусть отсохнет язык, если вру, сам видел, как он поднял камень и бросил его в Юнгу, и река изменила свой путь, потоку что камень перегородил ее от берега до берега. А как он стреляет! Сам видел: на скаку попал стрелой белке в глаз. Добр, как я, весел, как я, а красив...

—     Не говори. Патыр не может быть некрасивым. Скажи лучше, есть у него невеста?

—     Конечно есть! Ах, невеста? Нет, насчет невесты не знаю. Да и зачем такому патыру невеста? Чтобы обманула его? Тьфу!

—     Ты не плюйся. Ты лучше садись в лодку и поезжай в Тугаев лужай и узнай, какая у Аказа невеста. Я тебя очень прошу, Топей- ка. Мне надо знать про невесту Аказа все. Поедешь — узнаешь?

У Топейки доброе сердце. Он никому ничего не может отказать. Тем более Эрви. И он сел в лодку.

Целую неделю ждала Эрви Топейку, каждый день выходила на берег. И дождалась. Он подошел к Эрви и, тяжело дыша, сказал:

—     Только зря съездил!

—     Почему зря?

—     Нет у Аказа невесты! — Топейка плюнул в сторону. — Я говорил тебе: ему с девками возиться нет времени.

Эрви, вместо того чтобы огорчиться, радостно рассмеялась и, слегка хлестнув Топейку кистью пояса по носу, убежала домой.

Топейка еще раз плюнул в подтверждение того, что все девки, в том числе и Эрви, ничего, кроме презрения, не заслуживают.

После полудня Боранчей позвал дочку в кудо, сказал:

—      Иди, красивое платье надень, умойся, причешись.

—      Зачем?

—      Мырзанай сватать тебя придет. Женой своего сына Пакма- на хочет сделать.

—      Какой он будет мне муж? Не пойду я к Пакману!

—      Я тебя, неразумная! — Боранчей замахнулся на дочь, но не ударил.— Мырзанай с Казанью торгует, он у татар в почете, он богат!

—      А у Пакмана брюхо косое! — крикнула Эрви и хотела убежать из кудо. Отец поймал ее за косу, усадил рядом, укоризненно заговорил:

—      Девять женихов прогнала, долго ли в девках сидеть будешь? Смотри, Эрви, года пройдут — потом больно в листочек будешь свистеть — зазывать женихов, но не подойдет никто.

—      Ты лужавуя Тугу знаешь? — спросила Эрви.

—      Как не знать. Сосед. Его лужай и мой — рядом,— ответил Боранчей.

—      А сына его знаешь?

—      Это тот, который Аку? Знаю. Хороший парень. А что?

—      Я его женой стать хочу.

* * *

Каждодневно черемисы молятся в домашней священной роще. По праздникам ходят в кюсото — священную рощу всего илема. А весной перед севом со всей округи люди собираются в одно место, в священную дубраву жертвы приносят...

С утра на берегу реки Нужи собралось много народу — сегодня черемисы богов и кереметей благодарить будут. Богов у черемисов много, а кереметей еще больше. Каждому в кюсото свое дерево посажено, каждому определенная жертва нужна.

Хоть жертвы приносить начнут после полудня, люди около кюсото собрались с утра. Празднично разодетые в наряды из ослепительно белого холста люди ждут карта. Женщины в белых шовы- рах рассыпались по берегу реки, будто цветки, мужчины расселись около Япыка, который принес для торговли мелкий товар.

Мужчины сидят молча, покуривают трубки.

Зато у баб гомон. Жена Эпая, болтливая Апти, первая начала разговор. Она вчера была в соседнем илеме и слышала, будто сын лужавуя Аказ снова дрался с крымцами из-за ясака и татары убили пятерых черемисов. Пока женщины охали да ахали, обсуждая это известие, подружка Апти, глупышка Кави, перебежала к сосед* нему костру и, сделав испуганные глаза, сказала:

—     Сидите вы и ничего не знаете! Аказ снова воевал с татарами и погубил пять человек из илема Атлаша.

—     Из илема Атлаша?!—воскликнула пожилая женщина.— Надо найти Уравий и сказать ей. Она из Атлашей, у нее там четыре брата.

И, разыскав Уравий среди большой группы женщин, крикнула:

—     О-яй, Уравий! Беда какая! Неразумный Аказ начал войну с казанцами, все твои братья погибли. Если бы знала, сколько убитых!

Через час новость Апти возвратилась к ней же. Рассказывали о большой битве между черемисами и татарами. О потерях казанцев никто не знал, зато о своих убитых было сообщено точно — пятьдесят человек.

Апти схватилась за голову и простонала:

—- Видно, ночью страшная война была! Люди зря не скажут.

Новость о войне дошла и до -мужчин, но те хорошо знали своих жен и не всему верили. Однако знали, что дыма без огня не бывает. Начали судить-рядить и заспорили. Особенно старался Ат- лаш. Он, как гусак, вытягивал длинную шею, тряс жидкой бороденкой и выкрикивал:

—     Жить надо тихо! Разве можно мурзаков гневить? У них сила, а у нас?

—     А что у нас? Разве мы слабее их? Разве мы трусы?

—     На копье лезет только дурак,— поддерживал Атлаша Япык.— Аказ лезет на копье.

—     Так ведь они нас грабят!

—     Кто нас грабит? Татары? — Атлаш соскочил с пенька.—- Они законно просят ясак, который не добрали в прошлом году. Неужели мы пожалеем шкурок, хлеба и мяса, а крови нашей не пожалеем? Смириться надо, люди!

На пенек поднялся грузный Мырзанай. Он почти такой же богатый, как Туга,— он с казанцами давно торговлю ведет, и все знают, что он тоже Аказа ругать будет. Мырзанай смотрит на Тугу и сердито говорит:

—     Ты наш лужавуй, однако порядка на земле не держишь, сыну своему большую волю дал. Давайте соберем старейшин и Аказа всем миром накажем. Давно пора! Пойдемте на холм совета!

В это время со стороны дороги раздался голос Аказа:

—     За что же хотят наказывать меня старейшины?

—     Это ты, сын мой? — спросил Туга, поворачиваясь к Аказу.— Прошел слух, что ты в схватке с казанцами погубил много людей? Правда это?

—     Не совсем, отец. Пятеро моих товарищей погибли. Но зато мы прогнали насильников. Пусть они боятся нас!

К Аказу подскочил Мырзанай и, тряся бородой, крикнул:

—     «Прогнали»! А если они завтра приведут в десять раз больше джигитов, нас утопят в крови!

—     Разве нас мало?! — воскликнул Аказ, махнув рукой в сторону людей, — Мы соберем тогда во сто раз больше!

—     И будет война, неразумный! — Мырзанай вышел на середину и добавил: — С татарами надо жить мирно. А ты их ненавидишь.

—     Это неправда! Мамлей, подойди сюда.

Все повернулись в сторону дороги и увидели человека, вышедшего из-за кустов. Он подошел к Аказу и поправил черную тюбетейку на бритой голове. Одет был он не так богато, какими привыкли видеть людей мурзы.

—     Вот, смотрите, он татарин,— Аказ положил руку на его плечо, - но он наш сосед, и мы вместе с ним прогоняли грабителей. Скажи, Мамлей, почему ты встал рядом со мной?

—     Мой народ, как и ваш, живет трудом, охотой,— сказал Мамлей, обращаясь к присутствующим,—Мне с вами нечего делить, разве только бедность. А насильник, будь он татарин или кто другой,— мне враг. И потому я и мои родичи помогали Аказу.

—     А теперь ты, Топейка, иди сюда,— позвал Аказ, и тогда по другую сторону рядом с ним встал высокий юноша в сером кафтане, с русыми и густыми, как мохнатая шапка, кудрями.

—     Этот человек с чувашской стороны, и зовут его Топейка. Он тоже дрался вместе с нами.

—     Чуваши еще больше, чем вы, от беев и мурз горя терпят,— поправляя кушак, сказал Топейка,— только там нет такого смелого патыра, как ваш Аказ. Я узнал про него и пришел сюда. Я рядом с ним жить хочу.

Туга подошел к Аказу, внимательно оглядел Мамлея и Топей- ку, тихо, но строго сказал:

—     Ты волен выбирать себе друзей, но запомни, сын мой: воля старейшин священна на нашей земле. Без совета отцов поднимать людей на казанцев мы тебе не велим. Если еще раз ослушаешься — отдам тебя в руки стариков, и пусть они тебя накажут.

—     Шкуру спустим, однако! — выкрикнул Мырзанай.— Ты сын лужавуя — тебе достойных друзей иметь надо, а не всяких бродяг!

—     Я всегда был и буду послушен вам. Но простите меня, от- цы-старейшины, если враг набежит на нашу землю, я не буду удирать от него через тайную дверь изи кудо[22], как мы делали это до сих пор. Мы будем встречать их ударом. Так я говорю, друзья мои? Или не так?

—      Так говоришь! — сказал Топейка.

—      Верно сказал,— добавил Мамлей.

—      А друзьями у меня будут все, кто смел и честен. Твой сын, Мырзанай, тоже мой друг. Ну, мы пошли. Простите нас, старики.

Аказ подтолкнул обеими руками Мамлея и Топейку вперед и сам пошел за ними по дороге в лес.

—      Верни его! — крикнул Туге Атлаш,—Такое непослушание...

—      Пусть идет. Он не мальчик. Да как я могу наказывать сына, если он говорит правду. Несогласно мы живем, старики. Плохо живем.

—      Ты жени его, Туга,— посоветовал старый Атлаш.— Сейчас ему силу девать некуда. А обзаведется семьей...

—      Довольно грешить, старики,— произнес Аптулат, который по воле людей окрестных селений много лет был картом — служителем богов.— Жертвы до сих пор стоят в роще. Боги долго могут ждать их, но могут и разгневаться.

Аптулат открыл ворота священной рощи, и люди вошли туда, чтобы начать приношение жертв. У карта Аптулата шесть помощников. Они разошлись и развели семь костров. Около первого встал Аптулат, ему подвели жертвенного коня. У второго костра поставили корову, у третьего — барана. У остальных костров другая живность: каждому божеству — свое. Вокруг костров разостланы сукна, на них бураки с пивом, мед и пироги.

Вспыхнули жертвенные костры, Аптулат поднял на вытянутых руках широкую деревянную чашку с пивом и заговорил с духом огня:

—      Тулводыж-тулмазе! У тебя ноги длинные, горячие. Сам ты тоненький, гибкий. Язык у тебя бойкий. А мы люди малые, мы, как дети, ползающие под дымом, и не знаем, как ладно обратиться к богу. Может быть, что нужно сказать раньше, а мы скажем после, дай нам ума, а лучше всего ступай сам и скажи кереметям, что мы обещали им в жертву лошадь, корову, барана и многое другое, и вот сегодня мы принесли обещанное. Пусть примут они!

—      Пусть примут они! — воскликнули люди, стоявшие на коленях перед зажженными свечками.

Карт выпил пиво, налил в чашку чистой воды и подождал, пока Тулводыж добежит до божества, принялся узнавать — угодны ли жертвы. Он подошел к жеребцу, спокойно стоявшему около костра, и плеснул на спину несколько капель воды. Жеребец вздрогнул, а это значило, что дух огня уже сообщил божеству о жертве и она угодна ему.

Корова была худая и, видимо, не нравилась божеству. Семь раз плескал на нее карт воду, и семь раз она спокойно помахивала х постом, не вздрагивая. Пришлось корову увести и вместо нее по- < 1-і нить жирного быка. Тот подпрыгнул от нескольких капель студеной воды — бог с радостью принял хорошее мясо.

Кровь жертвенных животных окропила огонь священных кост- рпп. В котлах варилась пища.

Люди поставили на бураки свечки и молились всем божествам, прося у них счастливой, богатой жизни, здоровья, приплода скотины, удачи в охоте.

По священной роще разносится запах дыма, смешанный с запахом вареного мяса. Люди, глядя на карта, разрезающего горячее мясо на мелкие куски, глотают слюни. Сейчас начнется пиршество.

Миновали две недели. Как-то утром Туга снова позвал Аказа к себе и повел его в лес. И снова, шагая по тропинке, он заговорил о женитьбе сына.

—     Я стар, Аку. Я хочу подержать на своих руках хотя бы одного внука. Ищи себе невесту.

—     Еще год подожди, отец.

—     Чего ждать? — Туга через плечо глянул на сына и, хитро прищурив глаза, заговорил о другом: — Вчера был у нас наш сосед Боранчей. Вся земля по ту сторону Юнги — его земля, и, говорят, есть у него дочь, красавица Эрви. Ты посмотрел бы на нее. Может, не напрасно зовут ее горным цветком? — Туга снова взглянул на сына, наблюдая, какое действие произвели на него эти слова.

—     Да, я слышал про нее, — равнодушно ответил Аказ,— а смотреть нет охоты. Говорят, Боранчей прячет ее в лесу, боится, чтобы не украли.— На ходу сорвав ветку клена, Аказ махнул ею в сторону, как бы показывая, что разговор о девушке окончен. Спросил:

—     Зачем приезжал Боранчей?

—     Жаловался на болезнь и на то, что у него нет сыновей, некому оставить лужай. Говорил, что крымцы все больше и больше бесчинствуют на его землях. Татарам недостает ясака, и они все чаще налетают на жилища людей. И наши дома они грабят немало — не тебе об этом рассказывать. Людям все чаще приходится уходить в лес через тайную дверь в изи кудо, когда эти грабители врываются в наши илемы.

Аказ зло хлестнул веткой по кустам шиповника. С шумом рассыпались листья.

—     Это все оттого, что мы недружны! Надо всем вместе давать отпор грабителям.

—     Я думаю, Боранчей этого же хочет. Наш лужай да его лужай — сила!

Просека кончилась. Отец и сын вышли на широкую поляну, ярко освещенную солнцем. Поляну плотным кольцом обступили ели, пихты, клены, и, казалось, через это кольцо не пробиться никому.

—     Зачем мы пришли сюда? — спросил Аказ.

—     Оставайся здесь, а я пойду в кудо и пошлю тебе лук и стрелы. В нашу священную рощу повадилась белая лиса. Она проходит через эту поляну. Поймай ее.

—     Я не понимаю...

—     Молчи и делай все, что я велю! — строго сказал Туга и, повернувшись, зашагал по просеке обратно.

Аказ пожал плечами, оглядел поляну и, найдя место, где трава погуще, лег на спину.

Над поляной чаша неба глубокая-глубокая. Нет на ней ни облачка, видно, лето установилось накрепко. Над Аказом широкие, раскидистые пихтовые лапы. Тень от них падает на лицо, и глядеть в вышину легко. Лежит Аказ, смотрит в небо, думает: «С отцом что-то вдруг случилось. Все говорил умные слова, потом, как ребенок, стал загадки загадывать. Кто слышал, чтобы в лесу жила белая лиса? Никто. Да и какой дурак бьет лису в эту пору? У нее сейчас облезлая шкура, к тому же она сейчас выхаживает детенышей. Но отец зря не скажет. Хитрость какую-нибудь придумал. Но какую, хотел бы я знать. Ну, просижу я на этой поляне до вечера— зачем это отцу? Может, ему нужно отослать меня на целый день из кудо? Может, без меня женить задумал?

Не может разгадать хитрость отца Аказ. Вот бежит Янгин с луком и колчаном, может, от него можно что-то узнать.

—     Отец велел отдать тебе это,— запыхавшись, проговорил Янгин.— Видно, будет у тебя сегодня охота?

—     Скажи, Янгин, лиса может быть белой?

—     Только в сказке! — Мальчик, несмотря на свои молодые годы, за словом в карман не лез, ум имел острый.

—     И я так думаю,— заметил Аказ.— Однако отец велел на этой поляне поймать белую лису. Как мне быть, не скажешь ли?

—     Раз отец велел, лови — и делу конец.

—     Ты же сам сказал — белых лис не бывает.

Янгин без тени сомнения проговорил:

—     Отец зря не скажет. Подожди до вечера, может, и вправду такая лиса появится.

Аказ молча кивнул головой и взглядом дал понять мальчику, чтоб тот шел домой. Однако Янгин не уходил. Они долго молчали, думая о чем-то. Вдруг младший брат растянул рот в улыбке и радостно произнес:

—     Я разгадал загадку отца! Только не до конца.

—     Говори.

—     У Боранчея есть дочка, хитрая-прехитрая. Так вот ее зовут тоже Белой лисой. Это ее надо поймать. Только не пойму, зачем отцу понадобилась эта девка?

Иди, иди,— с улыбкой сказал Аказ.— Теперь я понял, зачем «мне нужна Белая лисичка.

Так вот для чего вывел на поляну своего сына старый Туга! Хочет ему невесту показать.

Ну что ж, будем ждать,— сказал Аказ и прилег на траву. Теперь многое стало ему понятно: и приезд Боранчея, и необычное место для охоты. Два старых хитреца давно договорились соединить свои лужаи в один и взвалить все дела на Аказа. Сами выбрали ему жену, и теперь нет сомнения в том, что Боранчей пошлет свою дочь на эту поляну. Воля старших — закон, видно, придется « мп» Аказу женатым. А вдруг Эрви окажется не по сердцу Аказу? Он закрыл глаза и стал рисовать в воображении свою будущую жену. В глаза лезли образы виденных до этого девушек, тихих, покорных, трепещущих перед мужчиной. Аказу хотелось «встретить смелую, гордую и неподвластную — только такая может Ом и, достойной женой будущего лужавуя. И потом ему хотелось, чтобы его невеста была красивой, вот как эта елочка, что стоит на «раю поляны. Она стройна, как девочка, и на ней горят марешки «лесные, как маленькие свечи. Когда ветер колышет ее лапы, на К м.по медленно осыпается желтая пыльца. Кроме того, невеста должна быть нежной, ну вот как эта березка, что спрятала в куд- иных ветвях свое личико.

Очнулся он от песни, которая зазвучала над поляной. Женский ужный голос вел песню весело, радостно и задушевно. Казалось, звуки рассыпаются колокольчиками и, тихо звеня, опускаются на густые цветы.

Вот песня все ближе и ближе, и теперь различает Аказ радост- ые слова:

Как хорошо ранним утром Бродить по лесной тропе И душистый свежий воздух Ловить полной грудью

Лес спокоен, все затихло,

Не слышно ветерка.

На травинках, как бисер,

Висит сверкающая роса.

Аказ чуть-чуть приподнял голову и увидел поющую. Освещению! солнцем, девушка была удивительно красива. Длинная, спускавшаяся ниже колен, белая рубаха тонкого тканья свободно обличала гибкое ее тело. Узкий поясок, разукрашенный мелкими речными ракушками, перехватывал рубаху и сбегал концами «пт. Когда девушка наклонялась, чтобы сорвать цветок, алые кипи на концах пояса прятались в траве, а когда она распрямлялись, они, словно яркие лепестки, взлетали вверх. Голову девушки

покрывал цветной платок, какие Аказ не раз видел на Нижнем Базаре. Из-под платка на плечи падали волны густых черных волос. Лицо девушки было светлое, и оттого волосы казались еще темнее.

Теперь песня зазвучала над самым ухом Аказа, и ему стоило больших усилий, чтоб не вскочить и не побежать навстречу этой мелодии.

Как хорошо ранним утром Бродить по лесной тропе.

Но еще лучше, когда рядом Мой далекий и желанный.

Девушка не могла заметить лежавшего в высокой траве Аказа и подошла к нему совсем близко. Особенно поразили Аказа ее глаза.

Если глаза видели красивый цветок, зрачки их лучились радостью, брови, будто два крыла ласточки, поднимались в восторге. И вдруг резко темнели глаза, брови сходились у переносья—девушка отбрасывала не понравившийся ей желтый одуванчик. И снова в глазах радость, а яркие, будто малиновые ягодки, губы то и дело трогает улыбка. Был момент, когда девушка прошла совсем рядом, и ее ноги, обутые в новые липовые лапти и суконные онучи, промелькнули перед самым лицом Аказа. Еще шаг, и она бы увидела его. Но ее внимание привлекло что-то в стороне, и песня стала удаляться.

Сердце Аказа учащенно забилось. Он осторожно встал и неслышно, словно на охоте, двинулся по примятой траве. Вот он подошел к девушке сзади, притаился. «Если увидит, убежит — не догнать!» — мелькнуло в голове Аказа. Он поднял руку, и платок остался у него.

Девушка слабо ойкнула, обернулась назад и, увидев чужого мужчину, бросилась бежать.

—      Подожди, Белая лиса,— крикнул Аказ,— я тебе не сделаю зла! Вернись.

Девушка добежала до половины поляны, остановилась. Ужас в ее глазах исчез, зрачки стали колючими. Она выпрямилась и гордо пошла навстречу Аказу. «Смела! — восхищенно подумал Аказ.— Ни одна девушка в лесу не подойдет к незнакомому мужчине». Не доходя шагов пяти до Аказа, она остановилась и повелительно крикнула:

—      Отдай платок! Зачем срываешь платок с головы девушки? Отдай! — и топнула ногой.

—      Какой платок? — улыбаясь, произнес Аказ.— Я не вижу никакого платка. Я увидел Белую лису, хотел поймать ее, но у меня в руке остался только хвост.

Он сделал шаг к девушке и был уверен, что она отступит. Но она сама подошла к нему и сказала:

—      Если я Лиса, то ты Волк,— потом, презрительно скривив губы, добавила: — Какой патыр нашелся — беззащитных девушек обижать. Я тебе не мешала!

—      Ты топчешь траву на моей поляне! — Аказ сказал первое, что пришло ему в голову.

—      На твоей? — протяжно произнесла девушка.— Не ври. Это земля Туги. Мой отец лужавуй Боранчей, и он сказал мне, что только на этой поляне растут пепельные травы, которыми лечат боль в спине. Только я не вижу этих трав.

—      А мой отец лужавуй Туга, и он сказал мне, что только на эту поляну приходит Белая лиса. И я вижу ее.

—      Лужавуй Туга? Может быть, ты скажешь, что твое имя Аказ? — в голосе девушки звучал вызов и насмешка.

—      Да, меня так зовут.

—      Смотрите на хвастуна! — девушка залилась смехом. Потом сделала серьезное лицо и сказала:— Весь правый берег Волги знает Аказа! Это настоящий патыр! Он бьет белку в глаз — так тверда его рука, он так смел, что ходит на медведя один. А ты?.. Может, врут люди?

Аказ повернулся, подошел к колчану и вытащил из него стрелу. Положив ее на лук, он медленно двинулся по краю поляны. Не оглядываясь, он чувствовал — девушка идет за ним. Вдруг на вершине пихты рыжим комочком мелькнула белка. Она сидела на сучке боком к Аказу и спокойно грызла шишку. Аказ прицелился, блеснула                   на солнце стрела,  и зверек, кувыркаясь, полетел вниз.

Аказ, как    подобает охотнику, помедлил, прежде чем поднять добычу. Он только взглянул на девушку, та бегом бросилась к белке.

Она подняла ее и долго, в немом уважении, смотрела на стрелу, пронзившую глаз зверька.

—      Ты великий охотник,— шепотом произнесла она, когда Аказ подошел к ней.— Теперь я верю — ты Аказ.

—      А ты, наверное, Эрви?

—               Да,          это мое имя.

—                      Это про тебя говорят,                                 что нет меж берегов Юнги и Унги девушки красивее, чем Эрви. Я сначала тоже думал — врут люди. Теперь увидел, поверил.

Глаза девушки блеснули на мгновение, потом ее лицо залила краска смущения. Аказ подошел к ней совсем близко и набросил платок на ее плечи. Эрви посмотрела на платок, затем на Аказа, отвела взгляд в сторону.

—      Ну что не уходишь? Ведь теперь платок у тебя,— сказал Аказ и дотронулся рукой до ее руки. Эрви смутилась еще больше, но быстро оправилась и, рассмеявшись, сказала:

—      Зачем мне уходить? Я еще не нашла пепельную траву.

—      Давай искать вместе,— просто предложил Аказ.

—      Давай, — тихо ответила Эрви.

Она первая подала ему руку, и они побрели тихонечко по поляне. Пепельной травы здесь не было. Она, наверно, росла там, в чаще леса. Иначе зачем же пошли бы туда два человека, в сердцах которых родилась любовь.

Позднее на поляну выскочили Янгин и Ковяж. Они пришли проведать старшего брата, а увидели на поляне двоих.

—      Нет, ты видел? — волнуясь, говорил Янгин.— Они пошли в чащу.

—      Ну и что же? — Ковяж, как всегда, был насмешлив.

—      Как что? Отец велел поймать Белую лису, а он ее не поймал. Что теперь будет?

—      Свадьба будет,— коротко ответил Ковяж и свернул на просеку.

* * *

Там, где Юнга поворачивает чуть на запад, расположен илем людей рода Ике. На самом краю илема стоит шалаш. Живет в нем колдунья Шемкува — Черная старуха. Черемисы рода Ике не любят ее и боятся. Старуха со злыми духами дружбу водит, болезнь наслать может, в охоте неудачу накаркать тоже может.

Знают люди, что Шемкува в молодости жила в Казани, и с тех пор в ее шалаш по ночам приходит шайтан.

Люди рода Ике с людьми рода Туги все время близко живут. Поэтому колдунья в обоих илемах живет по очереди. И редко пустует ее шалаш: тому нужно болезнь заговорить, этой присушить сердце патыра. Иная тайно забежит за отворотом, чтобы ее любимый на другую не глядел, чтобы возненавидел. Вот и сейчас в шалаше сидит угрюмый патыр Пакман. У ног его лежит десять беличьих шкурок, и он спокойно ждет, когда Шемкува вернется с нужным корнем. Если бы знал Пакман, что Эрви с другим к реке пошла в этот час, спокойно не сидел бы, губы кусал бы. Но где знать Пакману об этом? Шемкува и та не догадывается, хоть и колдунья.

Зашумели ветки у входа, в шалаш протиснулась Шемкува. Она бросила на тлеющие угли два корня. Резко запахло смолой. Разгоняя густой дым в разные стороны, начала колдовать. Ее голос, скрипучий и неприятный, отдавался в душе патыра музыкой.

—      Как муравей, ползущий по дереву, прилипает к древесной смоле, так пусть сердце, печень и душа Эрви пристанут к сердцу Пакмана. Тьфу! — Старуха плюнула в огонь и снова зашептала:— Как стрела входит в тело птицы, так пусть взгляд Пакмана войдет

в сердце Эрви. Тьфу, тьфу, тьфу! — Подняв глаза на Пакмана, старуха проговорила:

—      Теперь иди и не зевай. Красавица Эрви будет твоя. Сама прибежит.

Пакман довольно улыбнулся, бросил шкурки в угол и с трудом вылез на свежий воздух.

Поздно ночью появился в шалаше у Шемкувы Мырзанай. Он молча сел у костра, понюхал пар из котелка, поморщился, сказал:

—      Кто вчера к тебе приходил?

—      Сын твой, Пакманка.

—      Зачем приходил?

—      Дочку Боранчея приворожила к нему.

—      Думаешь, поможет? А ты знаешь, что Туга своего сына женить надумал? Эрви в свое кудо берет.

—      Надо было сильнее колдовать. А так, пожалуй, не поможет.

—      Тогда тебе Пакман голову оторвет.

—      Что делать?

—      В Казань надо ехать. Скажешь мурзе Кучаку про свадьбу, скажешь, что Туга худое против него задумал, сына на сборщиков ясака напустил, своевольничает много. Пусть мурза на свадьбу приедет, невесту посмотрит, Тугу порядку научит. Свадьбу надо расстроить, тогда все узнают, что сила твоего колдовства беспредельна.

—      Когда свадьба?

—      Через неделю. Утром приходи, ко мне. Я тебе лодку дам, двух гребцов. За три дня там будешь.

Шемкува согласно кивнула головой.

Конец второй книги.

чалму, аккуратно поставил на                   полку.  Спросил:

поведники                                                     хафиы”"83 В                     ханстве’                        За ним шли  шейхи - про-

[1] К л ы н ч (тур.) — короткая сабля.

[2] Перчем (тат.) — чуб.

[3] Калабаллык (тат.) — беспорядки.

[4] Кабела — по-итальянски налог, сбор.

[5] Хаммалы (тат.) — грузчики.

[6] Шариат (тат.)—старое, основанное на обычаях, мусульманское правое кодеке бытовых, религиозных, уголовных и гражданских законов.

[7] Род халата из шелка, носится распахнутым.

[8] Халифат (тюрк.) — религиозная общность мусульманских государств.

[9] Итиль (таг.) — Волга.

[10] Басма (тат.) — символическое изображение хана.

[11] Ертаул (тат.) — передовая, разведывательная часть конницы.

140

[12] Имеются в виду не дети бояр в прямом смысле, а люди, посланные боярами самовольно, без объявления войны и согласия государства.

[13] II те времена нищих называли каликами перехожими, убогими, просящими,

[14] Бакаул орда (тат.)—личная охрана хана.

[15] Ертаул (тат.) — авангард или разведочный отряд.

[16] Корзно (греч.)—род плаща.

[17] Махан (тат.) — конское мясо.

[18] М у р о л ь (старорусск.) — архитектор.

[19] Джаным (тат.) — душа моя.

[20] Бутаклы-поле — так турки называли Дикое поле.

[21] Арбаб (тат.) — староста

[22] Изи кудо (мар.) — малая часть жилища, которую пристраивали, чтобы через нее удобнее было скрываться от грабителей в лес.

Content

Крупняков Аркадий Степанович Вольные города