Марина Серова

Ангел в камуфляже

Глава 1

Жизнь прекрасна и удивительна, это бесспорно! День за днем, в переменах событий, настроений и состояний надо нести эту мысль, оберегая ее от мнений «знатоков», кичащихся опытом своих неудач, от собственных сомнений, засоряющих душу в минуты слабости, от слов наставников, учителей и гуру всех мастей и оттенков.

Жизнь прекрасна и удивительна! А что случаются в ней вещи малоприятные, а порой и страшные, так ведь не жизнь тому виной, а мы — ты, он, она, они и я. Люди. Эй, люди, не сам ли Христос говорил, что царствие божие внутри нас, мерзавцев?

Вот мимо меня синюха топает, с лицом, опухшим от пьянства и злого равнодушия. Щурится раздраженно на летнее солнышко и космами утирает пот со лба. Какое там у нее царствие!

А эти двое, что вылезли из машины и на терраску, ближе к деревьям, прошли? Им и так никто не мешает и не собирается, а они знай озираются да отворачиваются. Друг с другом-то не разговаривают толком, брешут матерно, мне слыхать отсюда. И не ругаются, нет, манера такая у людей — если рассмеяться, то сплюнуть после обязательно. Это — убогие, хоть, возможно, и с университетскими дипломами в карманах дорогих пиджаков.

Я же знаю, что жизнь прекрасна и удивительна, несмотря ни на что! Знать это бывает легко, а бывает и весьма непросто. По обстоятельствам. Сегодня — легко. Потому что вот уже несколько дней я свободна от волнений за других и отдыхаю от забот и не намерена в обозримом будущем прерывать этого блаженного занятия. Если, конечно, не приключится что-нибудь серьезное и не перевернет все с ног на голову. Такое редко, но бывает. Хорошо, что редко!

Для меня продолжается время сбора урожая. Взимание платы за услуги, оказанные небескорыстно, но от души. И здесь я нахожусь сейчас в ожидании одного из своих должников. Вернее, одной. Ну и по зову сердца, так сказать, тоже.

Наша городская набережная. Километра три покрытого асфальтом волжского берега, каштаны, трава, крутящиеся поливные фонтанчики, скамейки, покрытые лаком, на спинках которых, утвердив ноги там, где полагается находиться заду, любит сидеть молодежь. И в любую жару — прохладный ветерок с реки. По вечерам и выходным дням здесь людно, но не суетно. Много простора, бликующего отраженным от волн солнцем.

Я сидела, дожидалась миссис Бланк, существо ушлое и добродушное, по роду занятий и ее собственному мнению не относящееся к категории добропорядочных граждан, но промышляющее без обмана и наду— вательства, добывающее средства для безбедного существования, пользуясь кое-какими слабостями сильной половины рода человеческого.

Миссис Бланк была уже на пути сюда и везла деньги, с некоторых недавних пор принадлежавшие однозначно мне, частному детективу Татьяне Ивановой. А если более официально — то еще и Александровне.

По времени — уже быть бы ей!

Из кустов, сбоку от лавочки, на которой я расположилась в тени старой-престарой ивы, вылез холеный, лоснящийся от изобильной жизни кот. Замер, глядя на меня круглыми зелеными глазищами. Осторожно, недоверчиво двинулся вперед, вытянув шею, обнюхал мои босоножки, касаясь их усами. Тряхнул головой и лапой, взмурлыкнул неодобрительно и исчез с глаз долой, зашуршав в кустах сухими листьями.

«Коты» — называют мужчин труженицы массажного салона миссис Бланк. Не всех, а только посещающих салон в качестве клиентов. Требования к массажисткам у «котов» однообразные. Пресыщенность требует деликатесов. А скажите мне на милость, какая особь котячьей породы, как бы упитанна она ни была, не считает деликатесами содержимое мусорных баков?

Миссис Бланк, конечно, пользуясь доверенными ей конфиденциальными средствами, развернула дело быстро, широко и качественно. Предприятие прошло короткий период становления и начало приносить солидный доход, устраивающий отцов-учредителей, дипломированных массажисток и саму бандершу, но взмыливший глаза людям, возле власти ходящим. А эти, последние, никогда не страдали отсутствием аппетита, вы меня понимаете?..

Руку, способную раздать им по кусочку, за который они будут благодарны, невзирая на его размеры, найти было непросто. Но я это сделала. И теперь здесь ожидала своего кусочка, вполне определенных размеров, из рук благодарной миссис Бланк.

А вот и она, легка на помине.

Кропоткина Дора Михайловна, сорока девяти лет от роду, образование гуманитарное, высшее, вдова, дочь — на пять лет меня моложе — замужем за предпринимателем.

Досье автоматически прокрутилось в голове при виде невысокой, стройной фигурки, цокающей каблучками в моем направлении. Привычка, иногда вызывающая раздражение.

Белая футболка, широкие тренировочные штаны, легкие туфельки, копна по-шикарному густых, черных, блестящих на солнце волос, легкомысленная сумочка через плечо.

Дора.

— Заждалась, Танечка! — воскликнула она вместо приветствия. — На дорогах нечто невообразимое сегодня, так что место для стоянки с трудом отыскала. Ты на машине тоже?

Она села рядом, быстрым движением забросила ногу на ногу, достала из сумочки сигареты.

— Будешь?

— Пришла ты вовремя. А я не на машине. Пешком. Буду.

— Счастливая! — Дора улыбнулась слегка подкрашенными губами. — Не спешишь никуда, значит.

Мы закурили, две приветливые друг к другу женщины, единодушные, без сомнения, в уверенности, что жизнь прекрасна и удивительна.

Приветливые, конечно! Обе не даровым хлебом питаемся. А что питаемся неплохо, так, значит, и работаем неплохо. И плюс к этому работаем в основном на себя. Это особенно ненавистно нашим мещанам, и род занятий здесь — сбоку припека. Плевать!

— Не спешу я, Дора, да, права ты. Вот здесь тебя дождалась, теперь пойду не спешить куда-нибудь еще.

Она чутко уловила в моих словах едва ощутимый намек, и из сумочки в сумочку, из своей в мою, перебросила увесистый бумажный сверточек, порадовавший меня своим видом и габаритами.

— Дай нам бог продолжать в том же духе!

Я ничего не имела против.

— Побольше бы времени, — она причмокнула с сожалением, — я бы с удовольствием пригласила тебя выпить сухонького, со льда, хоть как-то отметить это дело. В долгу я у тебя.

— Ты же расплатилась, Дора! — Я встряхнула заметно потяжелевшую сумочку.

— Это, — махнула она рукой, — деньги! И причем не самые большие!

Я опять ничего не имела против, слушала с интересом. Она же продолжила:

— Готовность помочь, вот — просто взять и помочь, разве ее деньгами оценишь?

Интересным она, миссис Бланк, языком заговорила, надо же! Я слушала ее не перебивая.

— Танечка! — Дора придвинулась ближе, нагнулась, секретничая. — Мы с тобой очень разные люди и заняты разными, очень непростыми делами. Вон, в твоей сумочке я пистолет углядела. В моей ему эквивалентом может быть коробка презервативов. Каждый зарабатывает по-своему в этой жизни. Мы с тобой друг другу жить не мешаем, не конкурируем, а значит, можем и помочь в нужное время. Рассчитывай на меня и в качестве Доры Кропоткиной, и в качестве, — она заглянула мне в глаза, молодо и озорно подмигнула, — миссис Бланк!

Я накрыла ее руку своей.

— Спасибо, Дора!

— Тебя подвезти?

Она глянула на часы, поднялась.

Я представила себе жару в переполненном троллейбусе и жару на пешем маршруте к центру и соблазнилась.

— Пожалуй.

Прозвучало нерешительно, потому что у меня здесь было дело, еще одно, не горящее, но желательное.

— Хотя… Нет, спасибо, я остаюсь.

Дора пожала плечами, кивнула и поцокала туда, откуда явилась. Отойдя на полтора десятка шагов, обернулась, махнула рукой.

— До свидания!

На мосту через Волгу, несмотря на ветерок, треплющий распущенные волосы, ощутимо пованивало автомобильной гарью. Плотный поток машин в обе стороны отравлял воздух газами и сотрясал его ужасными звуками. И только с красотой вида, открывавшегося отсюда, сверху, он ничего не мог поделать. Темная, блестящая вода далеко внизу, чистое, без единого облачного обрывочка небо сверху; берега — далекий, противоположный, и близкий, наш, тарасовский, утыканный домами и домишками.

По той, наветренной, стороне проезжей части моста шли прожаренные солнцем люди, в основном домой, с пляжного острова, и поглядывали на меня с состраданием и превосходством — ума-де не хватило у девахи определить, откуда на мосту ветерок дуть будет. Вот, мучится теперь, глотая копоть.

А меня устраивает, что на моей стороне почти безлюдно.

Правильно заметила Дора, пистолетик у меня в сумочке подкладку трет. Старый, облезлый «макаров». В каких руках он побывал, каких дел натворил, гадать не берусь. Уверена в одном — тут ему и конец! Не гавкнет больше ни в правого, ни в виноватого.

В мои руки попал по-чудному, трофеем во время одной из недавних передряг, и помог из нее выкарабкаться целой и почти невредимой. Не в милицию же его нести, в самом деле, на свою голову!

Открыв сумочку, я остановилась в самом высоком месте. Внизу, подо мной, медленно вытягивалась из-под моста бесконечная баржа с несколькими песчаными терриконами, отбрасывавшими на воду островерхие серые тени. Вот наконец и толкач показался, пенит воду винтами, надрывается. А поперек палубы веревка натянута, и сушится бельишко на солнце и ветерке.

Я сунула руку в сумочку, сжала пистолет сразу вспотевшей ладонью. Пора. Дело-то секундное.

— Гу!

Два чьих-то деревянных пальца ткнулись мне в бока, заставив подскочить от неожиданности. Шутник!

Красномордый от солнца и выпитого шутник испуганно таращится на меня и пистолет в моей руке, которым я едва не двинула его по лбу, и медленно пятится, держась за перила.

Громко прозвучал автомобильный сигнал. Это в мой адрес. Оказывается, зрителей тут хватает.

Я протянула руку за ограждение и разжала пальцы. Красномордый, не оглядываясь, быстрым шагом спешил от меня в сторону города, и ветер вздувал пузырем рубаху на его спине. Внизу, беззвучным всплеском, вода приняла в себя смертоносную машинку.

Самым разумным на данный момент было добираться домой. Принять ванну, передохнуть от жары, переодеться к вечеру и избавиться от излишка денег. Пусть остаются за надежной бронированной дверью.

Домой я и направлялась, сойдя с моста и пересекая предмостовую площадь, держа курс на золотые купола древнего Стрелецкого собора. С облегчением перевела дух, свернув с оживленной транспортной магистрали в старенький, тихий переулок, весь в тополях и окошках ветшающих, несмотря на старания хозяев, двух— или трехэтажных домов.

Знаете, что самое досадное и назойливое в современных городах? Транспорт! Спасение от него можно найти лишь глухой ночью, и то не окончательно. Или поселившись на такой вот тихой улочке, платя за относительный покой ограниченностью удобств старого жилья.

Странно, но я совсем так не думаю, оказавшись за рулем своей машины. С удовольствием играю педалью газа, наслаждаясь возней лошадок под капотом. А пешеходы с перекошенными от рассеянного внимания физиономиями раздражают своей бестолковостью, особенно на перекрестках.

— Таня!

Я никогда не тороплюсь оборачиваться и искать глазами выкрикнувшего мое имя. Тань много, самых разных. Мне сейчас никто не нужен, я домой иду, пусть отзывается кто-нибудь другой.

— Таня! Иванова!

Вот черт, в самом деле, а? Имя и фамилия славные, но их, как говорится, на каждой ветке по десятку, а вот такое сочетание придется поискать. Похоже, это меня.

Машина, непонятная иномарочка, мимо которой я только что прошла, распахнула дверцу и выпустила на свет белокурую девицу-красавицу, босую, в кукольной юбочке и маечке, едва доходящей до солнечного сплетения.

Это Наташа. Наташа, Наташа, Наташа… Шадова, вот кто она. И не встречались мы с ней никак не меньше двух лет.

— Привет!

С другой стороны машины, из-за руля, выползает мордоворот какой-то, полный, со всклокоченной шевелюрой, в широченных джинсах, обрезанных по колена. С ним мы не встречались никогда. И не встречаться бы!

— Ты как цветик полевой!

Принимаю комплимент, как относящийся к платью, что сейчас на мне. Легкое оно, воздушное совсем, но не настолько все же.

— А ты как гвоздь программы.

— Мерси!

Улыбка у нее славная. Белозубая, открытая такая. Правдивая. И густой загар не портит ее лицо. Не здешний загар, не волжский.

— Это Борис, мой муж.

Хорошо подходит к нему это имя. Борис, и никто иной!

— Поздравляю тебя с Борисом! И вас, Борис, с таким вот босоногим сокровищем!

— Да я уже скоро год как поздравляюсь этим сокровищем!

Борис густо хохотнул и обнял супругу за талию.

— Вот что значит отколоться от общества и забыть старых друзей! — корит меня она, рисуясь в его руках.

Похоже, у этих все в порядке на сегодняшний день.

— А как ты?

— Прекрасно! — развожу руками. — Как видишь!

— Замужем?

— Нет!

— У-у-у! — то ли сочувствие, то ли восторг, то ли зависть. А может, все вместе. — Что так?

— Девчонки, пошли в машину, я таять начинаю!

— Пошли, Тань, там кондиционер, прохлада, поболтаем, сто лет ведь не виделись, пошли!

Они, действуя сообща, чуть ли не силой затащили меня, слабо отбивающуюся, в машину, захлопнули дверцы. Внутри мягко звучала негромкая музыка, и через несколько минут действительно стало прохладно.

Наташка трещала без умолку, с пятого на десятое рассказывая о свадьбе, отце, Борисе, недавней их поездке на Канары и еще о тысяче вещей невразумительно и малопонятно. Борис, не делая попыток ее перебить, похохатывал, восторженно выкатывая темные, влажно блестящие глаза. Наконец она запыхалась и предоставила ему возможность ввернуть свое словечко.

— Тань, вот так всегда! — пожаловался он. — Деваться было некуда, и я привык.

— Бедолага! — пожалела его, но Наташа не дала продолжить.

— Как ты-то? Помню, тогда ты только начинала. Постой, что-то правоохранительное, да?

— Почти, — согласилась я. — Частно-детективное, с лицензией.

— Ого! — выкрикнул Борис. — Какие люди! — А Наташа ему пожаловалась:

— Вот, она всегда так — слова не вытянешь!

Дуэтом они пели так слаженно, что я невольно рассмеялась, заражаясь их жизнерадостностью.

Неожиданно открылась дверца, и в машину, вместе с хорошей порцией жары, ввалился еще один — отощавшая копия Наташиного мужа.

— Андрейка, Андреюшка, ну куда ты провалился! — затрещала она снова, воодушевившись его приходом. — Познакомься с моей старинной подругой Татьяной! Таня, это Андрюша, брат Борьки. Он не отсюда, не из Тарасова.

Андрей, смутившись от неожиданности и потока слов, сначала замер с раскрытым ртом, а затем, справившись с собой, очень мило улыбнулся, почти одними глазами.

— Мальчишки, вы о-бя-за-ны! — Наташа даже запрыгала на сиденье, придя в восторг от посетившей ее мысли. — Слышите, обязаны уговорить Татьяну поехать с нами! Мы столько не виделись! И ваши тяжеловесные мужские остроты не заменят мне общения с этим человеком!

Не менее десяти минут потребовалось, чтобы понять, в основном со слов мужчин — а говорить им было непросто, — что они приглашают меня в поездку на Волгу, на остров, но не в коттедж с водопроводом и телевизором, а как в старые времена — на катере, в палаточку, к костерку с печеной картошкой и на всю предстоящую ночь. Я согласилась, припомнив про себя когда-то у кого-то прочитанную фразу, что предложение неожиданных прогулок — это урок танцев, преподанный нам богом.

Наташу мое согласие привело в восторг, а требование завезти меня сначала домой возражений у мужчин не вызвало.

Я добавила им суеты и не только необходимостью развозить меня взад-вперед но городу. Все их сборы были рассчитаны на троих, поэтому пришлось еще и магазины посетить.

Одно из преимуществ работы чисто на себя — возможность располагать временем хотя бы в промежутках между запарками. А расположила я его, кажется, неплохо: Наталья — старая подруга, встретиться с которой мне действительно приятно. Мужчины вокруг нее, насколько я к ним присмотрелась за время разъездов, — далеко не из самых худших представителей своего племени. По крайней мере, в их поведении я не заметила ничего такого, что могло бы не понравиться мне. И общительны оба в меру.

За суетой и разъездами прошло время, и к воде мы подобрались, когда начало вечереть. «День выцвел» — так говаривал про это время суток один мой знакомый.

Их катер был под стать машине — небольшой, но по-могучему изящный, раскрашенный во все цвета радуги аппарат. У нас таких не делают. Впрочем, в водном транспорте я разбираюсь слабо.

Обвешавшись сумками и тюками, мужчины ушли к нему по скрипучим мосткам, умудрившись унести все за один раз.

— Машину у набережной, на стояночке бросим. — Наташа пересела назад, ко мне, приобняла за плечи. — Как я рада тебе, Танечка! Молодец, что согласилась, не пожалеешь! У Борьки летние каникулы к концу подходят, и он так надоел мне! В последнее время у меня постоянный дефицит нормального женского общества. Живу, как княгиня из сказки, в высоком терему.

— Живешь, мне кажется, неплохо, за такой мужниной спиной жить можно.

— Спина крепкая! — согласилась она с гордостью. — И я не без дела, что, не похоже? Да погоди, расскажу все, время будет.

Вернулся Борис. Единым, привычным движением втиснулся между рулем и сиденьем.

— Сейчас Андрюха нас, как господ, на набережной с гранитных ступеней примет, едем!

* * *

Мы неслись по волнам — очень точное выражение, — прыгали с гребня на гребень, двигаясь как по стиральной доске, а когда скорость еще увеличилась, стали утюжить их и приглаживать так, что тряска почти перестала ощущаться. Мужчины сменяли друг друга у штурвала, и оба были полны веселого озорства, закладывали виражи, при которых один из бортов вставал дыбом, другой опускался едва не в воду, и тогда хотелось визжать от головокружения. Наташка визжала, а я держалась. Это было здорово! При подходе к месту, когда катер ушел с коренной Волги и началось петляние между лесистых островов с берегами, заросшими камышом и осокой, рулевые сбросили наконец скорость, но и оставшегося оказалось достаточно, чтобы завизжала и я, когда аппарат с разгона врезался в монолитную на первый взгляд стену высокой водной растительности. Пробил ее, не почувствовав, прошел насквозь, и мы оказались в образцово тихой заводи, обширной и живописной берегами.

— На месте! — крикнул Андрей, резко сбросив обороты, и под ставшее почти ласковым урчание двигателя катер тихим шагом двинулся к берегу. Волна, на гребне которой мы проскочили сюда, обогнала нас, сморщив складками водную гладь.

Плотный травяной ковер под редкими, раскидистыми деревьями, затенявшими полоску песка у кромки воды, кустарниковые заросли, начинавшиеся неподалеку, там, где опушка переходила в лесную чащу, — все это отражалось водой вместе с голубизной небес.

— Чтобы сюда попасть, это место знать надо! — Андрей повернул к нам улыбающееся лицо.

Борис, вглядевшись во что-то одному ему заметное, прибавил с неудовольствием:

— И знаем это место не мы одни!

Андрей, чертыхнувшись, рванул катер вперед, и мы миновали чужой лагерь — лодочка, почти полностью вытащенная на берег, дымящийся костерок и возле него — двое, провожающие нас заинтересованными взглядами.

— Ничего, они нам настроения не испортят! — заверил Андрей, выруливая к берегу в очередном удобном для этого месте.

Место оказалось на редкость приятным. Берег протоки, где мы пристали, освещался утренним солнцем, сейчас же он был в глубокой тени деревьев. Но метрах в тридцати от нас, в глубине острова, нашлось небольшое, кристальной чистоты озерцо, залитое солнечным светом, с водой температуры парного молока. Наталья, не раздеваясь, только скинув на ходу тапочки, влезла в него с жадностью белой медведицы, сбежавшей из зоопарковой вольеры.

— Ко мне, господа и дамы! — гаркнула она на весь остров, вынырнув и отмахнув за спину мокрые волосы.

Господа и я были готовы, потрудившись раздеться еще на ступенях набережной, под завистливыми взглядами праздношатающейся публики.

Мужчины вскоре ушли от нас надергать в камышах ершей для ухи, и мы были им благодарны за нашу уединенность. Наташа принялась за обстоятельное изложение основных событий последних полутора лет своей жизни. Я слушала ее и жмурилась ласковому предвечернему солнышку, пересыпая из ладони в ладонь чистый, теплый песок.

* * *

Мир сузился до освещенного костром пространства, в котором нам четверым вполне хватало места. За пределами этого неширокого круга плотной темнотой лежала ночь. Можете не верить, но эти люди на природу не взяли с собой даже транзистора, и это мне нравилось. Нравилась их вежливая сдержанность и ненавязчивая способность по-родственному услужить друг другу, поухаживать и принимать ухаживания без шумных благодарственных изъявлений. Мне в их компании было просто, да и весело было тоже.

Наши соседи по острову назойливости не проявляли, но раз или два донесшийся до нас по водной глади посторонний звук говорил о том, что здесь они, никуда не делись. Отсутствие у них интереса к нашей компании вполне нас устраивало.

— Лучше бы их не было здесь сегодня!

Лицо Андрея, сидящего от меня по ту сторону костра, в его свете было медного цвета.

— Пусть будут! — ответила уставшая от суеты и разговоров Наташа. — Смирные люди. Просто на редкость.

Борис рассмеялся безо всякого повода. Улыбнулся и Андрей, поправив ее:

— Незаметные — да. А насчет смирных… Мы не знаем их.

— И не знать бы! — вздохнул Борис.

— Что такое, мальчики? — Наташа подняла голову с его колен, — что за озабоченность?

— Пфуй! — выдохнул Борис, а Андрей ответил ей, слегка дурачась:

— Посты, по идее, надо на ночь выставлять из мужского населения и меняться. Колгота!

— Почему из мужского? — спросила я лениво.

— Зачем посты? — Наташа опять улеглась и потянулась травинкой к мужниному носу. — Тоже мне, бойскауты!

Борис со свирепым видом поймал травинку зубами и сжевал ее без остатка.

— Ты-то куда лезешь, индеец! — Она ласково погладила его по щеке. — Андрейка — ладно, его последние три года осторожности научили, а ты?

Уж так получилось, что именно в этот момент я смотрела на Андрея и хорошо заметила жесткую морщину, на секунду прорезавшую его лоб. Похоже, Наталья сболтнула лишнее.

Борис, впервые за вечер, закрыл ей рот поцелуем, а Андрей, когда снова повернулся к свету, был сама ленивая беззаботность.

Но все это были не мои и не касающиеся меня дела.

— Хотите сказку?

— Давай! — Наташка подскочила от восторга. — Ох он и мастер, Татьяна, на сказки!

Андрей устроился поудобнее на скрещенных по-турецки ногах, упер в кулаки подбородок и после короткого раздумья начал не спеша, нараспев, по-народному:

— Не в некотором царстве и не в некоторые времена это было, а может, и вовсе не было, кому как нравится. Жил в деревне мужик. Простой, как червонец. Богу не молился, поскольку приучен не был, президента не хаял, потому как не встречался с ним ни разу, а впустую орать считал за напрасный труд, и на жизнь не жаловался, так как все вокруг него одинаково жили, а когда сравнить не с чем, то вроде и ничего получается. Топтался себе день-деньской по хозяйству, какое было, в единственных, разношенных как лапти сапогах.

И вот как-то в конце дня, когда солнце опускалось прямо в степь, за горизонт, на лавочку под окном его избы-залепухи присела женщина не из их краев. В годах, но не старая. В темной, но не черной одежке. С палочкой, но не с клюкой. И что чудно ему показалось — ни сумки у нее в руках, ни узелка. Присела, увидела его неделю небритую физиономию, из окна на нее вытаращившуюся, и рукой ему так: иди, мол, сюда, любезный! Ну, он и вышел, зовут ведь! Вышел и сел рядышком. А почему — сам не понял.

«Чего, — говорит, — тебе?.. Попить, может?»

Рассмеялась она в ответ.

«Меня потчевать, — сказала, — себя не жалеть. В тот дом, где проглочу кусок, глоток ли, вернусь легко и просто в любое время и в любой день. Не слыхал, что ли, поверье такое есть?»

Припомнил что-то мужик, но смутно, понял только, что недоброй гостьей господь его этим вечером наделил.

«Да кто ж ты такая, — говорит, — бабонька?»

«Смерть я, милый! — отвечает ему женщина. — По свету хожу, больных и немощных — так беру, здоровых — уговариваю. Жалко мне вас, бедолаг страдающих, вот и работаю».

Пораскинул мужик умишком, осмелился и спросил ее:

«Больных и страждущих — понятно, а что здоровых-то да молодых жалеть?»

«А их всего и жальче, — ответила смерть, — у них еще все муки впереди!»

Странным и трудным показалось это рассуждение мужиковой не привыкшей к мыслям голове, и отказался он идти с нею. Она и ушла. В степь, по бездорожью, прямо к опускавшемуся за горизонт солнцу. И не встречался больше с нею мужик долгие-долгие годы.

Андрей обвел нас умными глазами, сплюнул в сторону, потянулся за сигаретами, лежавшими неподалеку, на плоском камешке.

— И что же, — брови Наташи поползли вверх, — все?

Андрей выпустил дым уголком губ, развел руками.

— Ну-у! — разочарованно протянула Наташа. — Белиберда какая-то!

— Ты тоже так думаешь? — улыбчиво глянул на меня Андрей.

Я ответила лениво, расслабленно:

— Думаю, что продолжение существует.

Он глянул на меня пристальней, удивленный моей проницательностью.

— Ты нам его расскажешь?

— Не сейчас, нет! — И, видя протестующее движение Натальи, воскликнул: — Не к ночи такие продолжения рассказывать!

Наташа, с криком:

— А ты что об этом думаешь! — обеими руками шлепнула по коленям придремавшего Бориса, и он вскинулся в шутливом перепуге.

— Думаю! — ответил возмущенно. — Я всегда что-нибудь думаю! Или о чем-нибудь.

— Ты что, не слушал? — спросила она укоризненно. — Андрей такую сказку рассказал!

— Я все его сказки наизусть знаю! А эту, — Борис обвел нас глазами, — и понимать нечего! Живым жизни бояться надо, а не смерти, вот и вся мораль! Скажи, да, Андрюх!

— Не совсем, — качнул тот головой. — Но скорее да, чем нет.

— Без продолжения, — я потянулась дремотно, — слишком мрачно! А когда что-то слишком, то почти всегда неправильно.

Чуть было не сказала вслух, но сдержалась, только подумала: жизнь, мол, прекрасна и удивительна!

Андрей не возражал.

— А пойдем-ка мы с тобой, Танечка, — Наталья поднялась на ноги, — в то озерко, перед сном с телес песочек смыть. А мужики пусть здесь водными процедурами займутся. Если хотят, конечно.

Отойдя от костра, мы постояли в темноте, давая время глазам привыкнуть, и медленно двинулись в глубь острова, жалея вслух, что ничего не надели на ноги. Чудом каким-то или чуткостью мужчины откликнулись на нашу беду.

— Наташка! — ясно донесся голос Бориса. — Тапочки забыли, вернись, а то посшибаете пальцы!

— Пойдем? — нерешительно вопросила она. — Вернемся?

— Пути не будет.

— Ну, как хочешь! — Она уже все решила. — Присядь, подожди меня, я мигом.

Она повернула вспять и быстро скрылась в темноте за кустами. Очень скоро оттуда раздался вскрик и слабый стон. Споткнулась. Вернется теперь не скоро.

Я с прежней осторожностью двинулась дальше и вскоре вышла к озеру, из которого, как из волшебной дыры в земле, светили звезды.

Стоило отойти от костра, как ощутилось знобкое ночное дуновение с реки, чудное после дневной жары. Здесь же, среди деревьев, было на удивление тихо.

Не желая мочить, я скрутила волосы в тугой узел, заколола их на темени. Избавилась от купальника и, положив его на белое полотенце, чтобы потом не искать в темноте, шагнула в воду, к колыхнувшимся звездам. Вода оказалась теплее воздуха, и, господи, как это было приятно! Я, еле шевелясь, плыла в невесомости и доплыла уже до самой середины, как услышала сзади всплеск.

— Наташа?

Обернулась, уже осознав свою ошибку. Не она, слишком быстро для нее! И не наши! Наши ко мне, к голой, в воду не полезут!

— Кто?

Я выругала себя за испуг. В воде мне драться еще не приходилось, но на земле я за себя постоять могу, и это многим известно. Всего лишь мужик. Вот его голова воду раздвигает. Приготовились!

Вышло — приготовились, но плохо. Не доплывая до меня метров пяти, — я уже вдох его услышала, длинный такой, — он нырнул и пропал из вида.

«Если это шутка, то — идиотская!» — подумала, кожей живота ощущая свою уязвимость.

И тут меня со страшной силой рвануло под воду, будто он к своей заднице пудовый камень подвесил, прежде чем за меня ухватиться! Я чуть было не принялась биться, как рыба, насаженная жабрами на кукан. Мгновение паники могло бы дорогого мне стоить, потому что воздуха, от неожиданности, я запасти смогла немного, но одумалась — не смерть еще, хоть и около. Расслабилась, погружаясь, и, оценив положение его тела относительно моего, согнулась и двинула локтем туда, где должно быть его лицо. Попала в мягкое, освободилась и рванулась наверх. На поверхности — какие там звезды, чушь! — переводя на ходу дух, замолотила руками и ногами, спеша к берегу. Мне бы только на землю, а там я буду бить тебя ногой по гениталиям! Как есть, голая, и буду бить! И если не положу, буду преследовать по всем здешним кустам!

Снизу, из-под воды, меня коснулись его руки, теперь почти ласково, но очень настойчиво. На грабли я наступила дважды, как и в первый раз не приготовившись к нападению из глубины. Это что, Ихтиандр, что ли? Под нажимом его рук я против воли приняла вертикальное положение, ударила сверху вниз обоими кулаками его появившуюся возле голову, но без успеха, потому что он буквально насадил меня животом на свое выпяченное колено. Классно! Дыхание перехватило, тело скрючилось, но — вода все-таки, все не так сильно.

Я расслабляла сведенные судорогой мышцы, а он буксировал меня на середину, обхватив рукой поперек груди. Давал мне драгоценное время. Через десяток секунд я уже дышала, вентилируя легкие и обеспечивая себе преимущество — он-то трудился и вовсю жег кислород. И вот мы погрузились, и опять мгновенно, так что уши заложило. Он оказался у меня на спине, обхватил ногами, заломил руку, больно! И через пару секунд сгинул, как и не было его.

Нет его больше — это плюс. Но всплыть я не могу — это минус. Грудь уже чувствует приближение удушливого спазма. На руке петля — широкая, мягкая веревка — и наручник, прицепленный к какой-то проволоке на дне.

Шпилька!

Я вытащила ее свободной рукой из узла волос на темени, держа крепко, чтобы не обронить ненароком, вставила в прорезное ребро наручника, туда, где защелка, и, взмолившись всем святым, бывшим и будущим, с силой толкнула дальше и почувствовала, что свободна. Грудь ходила ходуном от недостатка воздуха, но я всплыла, не позволив себе и единого движения. Начни барахтаться — не вытерпишь, разлепишь губы и захлебнешься.

На поверхности я выпустила воздух из широко раскрытого рта, стараясь производить как можно меньше шума, потому что подвергнуться новому нападению мне уже не улыбалось. Ногой по гениталиям я побью кого-нибудь в другой раз.

В дело! Мой убийца как раз вылезал из воды, шумно и, похоже, устало. Я бы на его месте обязательно обернулась назад и поэтому, когда всплески затихли, заставила себя погрузиться ненадолго, хотя все мое естество решительно восставало против этого.

Полежав на спине, я немного отдохнула и потихоньку направилась к берегу, туда, где полотенце. А добравшись, без сил шлепнулась на него задом, ткнула нос в колени. Почувствовала, как мелкой дрожью затряслись плечи, и ничего не смогла с ними поделать. Что-то уж больно изощренно меня на этот раз убивали!

— Татьяна! — Мужской голос неподалеку.

Все! Пусть делают что хотят, хоть на елку насаживают, сил моих больше нет!

— Тань!

Нет, сколько все-таки вреда от мужиков на белом свете!

— Где ты?

— Здесь я, Боря! — ответила и поразилась собственному чириканью.

Через минуту он был рядом. Присел на корточки, убрал волосы с моего лица.

— Что с тобой?

— Судорога прихватила, еле выплыла! Нахлебалась до тошноты!

Его присутствие заставило меня взять себя в руки, и вранье получилось вполне естественным.

— А мы слышим, вроде по кустам кто ломится мимо нас. Дай, думаю, схожу, узнаю. Давай я понесу тебя?

— Отвернись, бесстыдник!

Он, возмущенно хрюкнув, поднялся, отошел к воде.

— А Наташка ногу расшибла об корень. Вот вам, предупреждал я!

Я оделась и, обмотав полотенцем схваченную петлей руку со свисающим с нее наручником, окликнула его, и мы пошли к палатке, переступая в темноте через корни, уже не казавшиеся мне настолько опасными.

Одна из всех, я провела ночь в спальном мешке, выкинув из него, правда, теплую подстежку. Объяснила эту свою странность тем, что плохо переношу разного рода антикомариные снадобья отечественного и импортного производства и предпочитаю защиту тонкой, но плотной плащевки. Я прела, завернутая в нее, и все еще тряслась внутренней дрожью, хотя уже несравненно меньше, чем у озера на полотенце. Пораженная случившимся, отпустила нервы, а анализ оставила на потом.

Мужчины долго не ложились, сидели у костерка и тихо беседовали о своем, потягивая коньячок из хрустальных стопочек.

Я сознавала необходимость отдыха, но дремала вполглаза. Интуиция подсказывала мне, что это всего лишь антракт. Да и наручник, от которого я, вытянув петлю, оказавшуюся удавкой, с трудом освободилась, мешался под боком.

Уже за полночь опять затрещали кусты поблизости. Мужчины вскочили. Андрей даже шагнул было в темноту, но быстро вернулся.

— Собака, может? — донеслось до меня обрывком.

— Пусть собака! — и странный, неуместный смешок.

А через некоторое время, когда я снова поплыла в забытье, взревел в отдалении лодочный мотор и, снизив обороты, удалился вместе со звуком.

— Неудачно как съездили! — шептались мужчины, укладываясь. — Одна ушиблась, другая чуть не утопла! Беда!

И скоро кто-то из них мирно, совсем по-домашнему похрапывал. Наталья сопела мне в ухо, и, заразившись этим единодушием, интуиция моя наконец дала отбой, тревога пошла на попятный, и я заснула глубоко и приятно, без сновидений.

Глава 2

Так и спала бы, наверное, вдосталь, если бы не наручник, воткнувшийся, вражина, мне в ребра под самое утро.

Серенький ранний свет проникал в палатку снаружи, и с самозабвенным вдохновением гудели комары.

Поспала я недолго, но чувствовала себя вполне отдохнувшей и бодрой, а раз так, то нечего было разлеживаться, тем более что дело у меня было, и было оно чересчур увлекательным, чтобы оставлять его на потом.

Стараясь производить как можно меньше шума, я выбралась из мешка. Обрызгавшись аэрозолью и став недоступной для кровососов, я натянула спортивные штаны и штормовку, заботливо приготовленную кем-то из мужчин для желающих, и подсела к костру, еще живому под слоем серого пепла. Разгребла, бросила в него сухих веточек. Свежим дымком потянуло. Кофейку бы сварил кто! Ставить пришлось самой.

Наручник. Обычный. Старое, надежное устройство. Когда браслеты на обеих руках и между ними — коротко, освободиться без посторонней помощи невозможно. Воронение потерлось. Поработал на своем веку, потаскали его в карманах и за ремнями. А вместо второго — петля из широкой, довольно толстой и мягкой ленты. Синтетика какая-то. Удавкой складывается просто. Складывается и надевается на руку. Теперь потянем. Все! Петля плотно облегла запястье, чуть сморщив кожу на месте пульса. Сухую, возле костерка на бревнышке сидя, я ее распустила быстро. Под водой, в темноте, борясь с удушьем и страхом, вообще не поняла, что это такое, и предпочла расковырять наручник.

Под водой жертва биться будет недолго. Хлебнет как следует и потеряет сознание. Петля не успеет растереть кожу, не оставит следов. Именно в этом ее предназначение. А зачем понадобились такие сложности? Для маскировки убийства под несчастный случай. Элементарно! Тело будут искать. Тело должны найти — наши все знали, куда и зачем я отправилась. Значит, тело должно быть подготовлено для поисков, откреплено от дна и освобождено от петли с наручником, иначе нет смысла в этой ленте.

Ночью еще раз трещали ветки — Ихтиандр ходил снимать меня с кукана. И вскоре после этого лодка соседей взревела и ушла. Поторопились скрыться, не обнаружив меня на дне. Хороши соседи!

Закипела вода в кружке. Я выдернула ее из углей, подцепив ногтями за ободок, всыпала кофе, двойную норму, — так мне сейчас было надо, — перелила в бокал, угнездилась на прежнем месте.

Диверсант, оттачивающий на отдыхе искусство убивать? Это шутка. Ихтиандр стал готовиться после того, как выяснил, что мы с Наташей купаемся только в озере. Проволока на дне. Ее там заякорить надо или место найти и заметить так, чтобы в темноте, с дрыгающейся жертвой в руках отыскать безошибочно.

Да, но при чем здесь я? Я совершенно случайно и неожиданно попала на этот праздник. По идее, меня здесь не должно быть. Одна Наталья. Ее и поджидали, на нее и охотились наши соседи. Бедняжечка! А увидев вторую женщину, ударили наугад? Чтобы замах не пропал? Сомневаюсь! Судя по плану и подготовке, работали люди умные и умелые. Такие не выстрелят только оттого, что курок взведен.

Поставив на траву бокал с недопитым кофе, я поднялась и пошла по мокрому песочку к соседскому лагерю.

Вода, тронутая легкой рябью, ломала отражение камышовых зарослей на той стороне протоки. Деревья тихо шелестели листьями. Ветерок сдувал комаров в глубь острова. Легко дышалось.

Я не отдавала себе отчета в том, что мне там надо, и вопроса такого себе не задавала. Хотелось посмотреть на место, где совсем недавно трамбовал задом песок человек, едва не лишивший меня жизни.

А Наташе, попадись она ему в руки, пришлось бы тонуть! У меня же сработал опыт поведения в подобных переделках, хоть ситуация была и нетипичной.

Их кострище было еще горячим.

В кармане штормовки я обнаружила мятую пачку хороших сигарет, прикурила от уголька и медленно двинулась вокруг костра, внимательно глядя под ноги. Обошла всю площадку, от воды до деревьев, но не обнаружила ничего. Даже окурочек, валяющийся здесь, был моим собственным. Аккуратность этих людей меня поразила, и тем более невероятным показалось предположение, что жертву им пришлось выбирать наугад.

У палатки, на фоне совсем уже заалевшего неба, стоял Борис, с недоумением разглядывая убийственное приспособление, забытое мной возле бревнышка. Повернул голову на звук моих шагов и двинулся навстречу, хлопая петлей по ноге.

— Что это, Таня?

— Смотри!

Я захлестнула петлю на его руке, защелкнула наручник за толстую ветку. Он проследил за всем, приоткрыв рот, а потом, распустив петлю, с трудом освободился.

— Откуда это? И зачем?

Я рассказала ему коротко, зачем и откуда. Он выслушал молча и недоверчиво. Сомнения его пропали, когда я продемонстрировала шпильку для волос в качестве ключа к наручнику.

— Что ты об этом думаешь? — спросил осторожно.

— Я думаю? Как я могу думать, если до сих пор опомниться не могу!

Он нахмурился, посмотрел строго и осуждающе.

— Мне непонятна твоя веселость! Не вовремя она!

Он мне мораль читать собирается, надо же!

— Я думаю, Борис, что все это очень серьезно.

Он помолчал, пожевал губу и, взяв меня за руку, повел к катеру, до половины вытащенному на берег и заботливо укрытому легким тентом. Покопавшись под ним, достал солидных размеров сотовый аппарат и, настраивая его, задумчиво сообщил:

— Шадов Владимир Степанович — отец Наташи — обязательно должен узнать обо всем в первую очередь. Очень может быть, что происшедшее его близко касается. И не только как отца.

Тут уже я не сразу осознала, что у меня приоткрыт рот. Борис меня заинтересовал, по крайней мере до того времени, пока я сама себе не скажу, что это чужие дела, меня не касающиеся.

С Шадовым он поговорил быстро, буквально в двух словах, из которых я поняла, что покушения на Наталью они ждали, но, одновременно, не верили в его возможность.

— Приезжай сюда, и побыстрее! — Владимир Степанович так это гаркнул, что даже мне удалось разобрать. — Разговаривать будем здесь!

Борис, складывая телефон, посмотрел на меня, как мальчишка, которого отчитали.

— Надо ехать!

— Конечно! — согласилась я. — Какой уж тут отдых!

Мы постояли с ним у воды еще немного, молча выкурили по сигарете. Он думал о своем, нелегком, а я любовалась восходом солнца над камышами и тем, какие небывалые цветовые оттенки накладывает это действо на все окружающее.

— Я прошу, — он покачал головой, — Наташе пока не говори ничего. Не будем крутить ей нервы, ладно? Вот с тестем — обсудим… И Андрею тоже. Он к этому вообще отношения не имеет.

Я забрала у Бориса петлю с наручником, отошла в сторонку и, размахнувшись, с силой швырнула связку вверх и вперед. Долетев почти до середины протоки, она плюхнулась, сгинув навсегда.

— Это ваши дела, Боря, — проговорила тихо, подойдя к нему почти вплотную, — меня они коснулись вот так, по-странному, но я их касаться не собираюсь. Поэтому — все сам: говори кому и что хочешь или никому ничего не говори.

Он пожал мое предплечье в знак благодарности и пошел будить остальных.

* * *

Андрей высадил нас на тех же гранитных ступенях, с которых принял на борт ночь и вечер тому назад. Борис отпихнул катер ногой, и тот, постепенно набирая обороты, пошел прочь. Мне было муторно смотреть ему вслед. Две взаимоисключающие мысли затеяли внутри меня настоящую борьбу, причем сочувствовала я обеим сразу.

«Зачем я вообще поехала с ними!» — и — «Наташка, бедная, если б не я, какая б ты была к этому времени!»

Почти с пустыми руками мы поднялись по ступеням наверх, на набережную. По городским меркам — раннее утро, бывшее для меня ранним еще несколько часов назад.

Борис, отправившись за машиной на недалекую стоянку, оставил нас в сквере возле Стрелецкого собора. Наталья была довольна его уходом.

— Иногда он такой зануда! — поделилась причиной. — Особенно когда не в настроении, как сейчас!

Я деликатно и немногословно посочувствовала ей:

— Что-то случилось.

— У них всегда что-то происходит! — махнула она рукой — ладно, мол! — Андрейка тоже ничего не понял, — и рассмеялась, вспомнив, наверное, как Борис поднимал на удивление крепко спящего брата. Потеряв надежду привести его в чувство уговорами и тычками, от которых тот отмахивался и зажимал уши ладонями, взял за ноги и выволок Андрея из палатки, лицом по траве.

— Он всегда так крепко спит?

— В последнее время, по крайней мере. Объясняет, что после зоны отоспаться никак не может.

— После зоны?

— Опять я лишнее сболтнула! — Наталья, сгорбившись, отвернулась от меня. — Борьке не говори, жевать будет. Ладно?

— Сама не проговорись! — Я почти смеюсь. — Выкладывай все, мне интересно, и не спрашивай почему!

— А почему все же? — Она смотрит на меня святыми глазами, и я действительно не могу сдержать смех.

— Понравился он мне! Этого достаточно?

— Да? — радостно удивляется она. — Тогда другое дело! Слушай! Он прекрасный человек, хоть и сидел. Да и сидел-то не по гадству какому, а за неуплату налогов. Три года оттянул-оттоптал — так у них говорят? Зимой освободился, к нам приехал, со мной познакомился. Он мне сразу понравился! Борька приревновал даже сначала, но потом одумался.

— Подожди! — перебила я ее. — Почему приехал? Он что, нездешний?

— Тоже мне, детектив! — воскликнула она радостно. — Я тебе это еще вчера в машине сказала! Забыла? Он российский прибалт. Из тех краев, но чисто русский, не сомневайся! Держал там фирму по строительству, неплохо зарабатывал. Но, ты знаешь, как бывает, не дал кому надо на лапу, впаяли ему сокрытие доходов — и на три года с конфискацией! Хорошо, фирму успел на Бориса перевести, а то не знаю, что с ней могло бы быть.

— А сейчас как же?

Я быстро теряла интерес к теме, но еще спрашивала, сомневаясь, стоит ли продолжать.

— А сейчас он в своей бывшей фирме директор. А владельцем так Борис и остался. Видишь ли, — продолжила она, увидев мои поднявшиеся брови, — за три года дело очень изменилось, расширилось. Борис столько в него вложил! Так что Андрей и не настаивал на передаче ему всех прав. Но не исключено, что это еще произойдет когда-нибудь. Это с их слов.

— А ты неплохо осведомлена о делах мужа, — похвалила я и, было видно, доставила ей удовольствие.

— Еще бы! — задрала она нос. — Я сейчас хоть и Синицына, но по отчеству так и осталась Владимировной! И мозги у меня — шадовские! Это и Борис подтвердит, только спроси!

За чугунной решеткой ограды остановилась непонятная иномарочка, коротко и мелодично прозвучал сигнал.

— Пошли? — спросила я ее.

— Да, это он! — согласилась она, поднимаясь.

Машина легко и солидно пролетела по полупустым в это время улицам до моего дома.

Родная мне бежевая «девятка» смущенно глядела из глубины двора на свою хозяйку, покидающую шикарный салон не без помощи владельца прибалтийской строительной фирмы.

Борис проводил меня до подъезда, придержал за руку.

— Я еще раз переговорил с отцом Наташи, — сообщил, глядя уставшими глазами. — И у меня к тебе большая просьба. Если не грозит это тебе большими потерями, пожалуйста, побудь сегодня дома до полудня. До двенадцати тридцати, не более. Я отвожу сейчас жену домой и еду к Шадову. Очень может быть, что мы захотим поспрашивать тебя насчет деталей, что помнишь, конечно. И моральный ущерб тебе компенсировать надо, хотя бы деньгами. Не обижайся только, ладно?

— Заинтересовали! — улыбнулась ему. — Ладно!

Чем он проще будет думать обо мне, тем лучше.

— Тогда позвоним тебе, хорошо?

Он кивнул дружески и пошел к машине.

* * *

Квартира встретила меня духотой вчерашнего дня, застоявшейся и скучной, как плесень в банке прошлогоднего варенья.

Я распахнула окна в комнатах и на кухне, и остатки ночной прохлады легкими сквознячками загуляли по квартире, приятно лаская кожу.

Душ, завтрак, легкая разминка — и ночных впечатлений как не бывало. Мстительность — не моя черта, и искать покусившегося на меня я не собиралась. Не болела душой и за Наталью. Муж и отец, а, возможно, еще и Андрей — она со всех сторон окружена сильными и серьезными мужчинами, способными решать свои собственные проблемы и проблемы по защите своих женщин.

А компенсация — дело стоящее. Люди солидные. Не парой же сотен собираются они компенсировать мой испуг! А отказаться от денег — это надо либо иметь причину, либо не иметь головы.

Приготовив легкий, но строгий наряд, я сочла себя готовой к любому официозу и взяла с книжной полки замшевый мешочек с гадальными костями. Сейчас момент для них подходящий.

Три двенадцатигранника легли вверх цифрами 17, 10 и 29. Значит так: 10+17+29, так правильно. Формулировку я, пожалуй, помню.

«Однозначно отвергая пришедшееся вам не по душе, но предложенное жизнью со всей определенностью, вы перекладываете это на плечи других людей, возможно, менее вас подготовленных для решения такой задачи. За их тяготы спросится с вас! Будьте готовы!»

Предостережение от неправильных действий. Каждый-де должен нести свой крест и не грузить попутчиков своей тяжестью. Вот теперь я поеду к Шадову не только за обещанными деньгами, но и с желанием помочь чем смогу. А предыдущее мое настроение будем считать приступом эгоизма, к счастью, быстро прошедшим.

Я собрала кости в ладонь. Спасибо! Ссыпала их в мешочек, затянула шнурок, бросила его в сумочку. Пусть при мне будут.

Что значит сделано все ко времени — только управилась, телефонный звонок. Незнакомый голос.

— Татьяна Александровна? — не спросил, а поздоровался со мной моим же именем и, не нуждаясь в ответе, продолжил некто, уверенный во всем: — Вас пригласили сегодня на встречу с Владимиром Степановичем Шадовым. Машина у подъезда.

И отключился. Однако!

Что бы там ни было, а заставлять этих людей ждать не следует. Пока, по крайней мере.

Быстро оделась, прихватила в сумку к замшевому мешочку коробочку сотового телефона и вскоре легкой бабочкой выпорхнула на улицу, к черной «Волге» с тонированными стеклами. Дверь на заднее сиденье распахнулась передо мной сама. Уже занеся ногу, глянула поверх дверцы на свою «девяточку». Она, скромница, потупила свои ясны фароньки…

* * *

Кабинет Владимира Степановича оказался под стать его машине, а он сам в кожаном вращающемся кресле с высокой гнутой спинкой был на своем месте, по-иному не скажешь. Владимир Степанович в своем кабинете должен производить впечатление на подчиненных достаточно сильное, для того чтобы у тех само собой происходило отключение управляющих систем и дальнейшее функционирование происходило бы на автопилоте.

Я стояла в дверях, разглядывая его, а он смотрел на меня тяжело, исподлобья, сжимая руками толстые и мягкие подлокотники.

— Проходите! — дождалась наконец-то.

Прошла и села без позволения, нагло взяв стул от стенки и утвердив его напротив хозяина, через стол. Вежливо откашлялась в кулачок.

— Борис сказал, что вы сотрудник частного сыскного агентства?

— Он ошибся. Я частный сыщик, работающий на свой страх и риск.

— Иванова, — он отвел наконец взгляд, — Иванова. По-моему, я что-то такое слышал!

У меня язык чесался сообщить ему, что о Шадове я не слышала ничего. Пришлось сдержаться.

— Вы давно знакомы с Наташей?

— Мы учились с ней в одном институте.

Он наклонил голову.

— И не виделись тоже давно?

— После института практически не встречались. Какое это имеет значение?

— Что?

Как быстро краснеют его уши!

— Зачем вы пригласили меня? Чтобы подвергнуть допросу, подозревая в покушении на вашу дочь? Кажется, прошлой ночью роли распределились по-иному!

Вот он уже и дар речи потерял. Не привык Владимир Степанович, чтобы в его присутствии говорили, а не отвечали на вопросы. По логике, за этим должен последовать взрыв административного возмущения. Лишь бы не лопнул. И плевала я на его деньги!

Он оказался умнее, чем я думала, и сдержанней.

— Да, конечно, — капитуляция досталась ему с трудом, с горечью в голосе. — Извините, нервы.

Он вдавил кнопку на телефонной панели и рыкнул в сторону открывшейся двери:

— Кофе!

Кофе принесли быстро. Кофейник-термос на подносе с двумя чашечками.

— Что вы можете посоветовать мне в этой ситуации? — спросил после того, как за секретаршей закрылась дверь, и жестом пригласил к самообслуживанию.

Хороший вопрос. Я приняла его как тест на мою профессиональную пригодность и, налив себе кофе, принялась за неторопливый и обстоятельный ответ.

— Не подключайте к этому делу правоохранительные органы, как и поступали до сих пор.

Он сморгнул. Хороший знак, в точку попала. В болевую точку. Пошуруем в ней.

— Даже если договоритесь с органами следствия, что вполне вероятно при ваших возможностях, то дадите им в руки дополнительный материал для их досье на вас.

Он осторожно, с полной чашкой, откинулся на спинку, слабо улыбнулся и чуть заметно покачал головой.

— Не обращайтесь к отставникам из уголовки, даже полностью зависящим от вас. Люди они опытные, со связями, но корни их в органах. Сами понимаете, в этом случае от утечки информации вы не застрахованы. Мне продолжать?

Он достал откуда-то снизу небольшую фирменную бутылочку коньяка с кривым сосочком на горлышке, плеснул себе в кофе.

— Хотите?

Я отказалась.

— С чего вы взяли, что я опасаюсь правоохранительных органов?

«Нет, любишь ты их, как дорогих сердцу родственников!» — съязвила про себя, выдерживая приличную паузу.

— Невозможно взять, чего нет! Вы настолько никого и ничего не опасаетесь, что не приняли всерьез угрозу ваших недоброжелателей лишить Наташу жизни и впервые взволновались по этому поводу только сегодня утром. Но и теперь не попытались связаться с руководством угро. Не опасаетесь вы их, нет, — они вам нежелательны. Но вы отвлекли меня от вами же заданной темы. Первый совет вы от меня получили, но я все же хочу услышать ответ на мой вопрос — продолжать ли мне дальше?

— Да, — он пошевелил тяжелой челюстью. — Да-да, конечно!

— Убийца ждал Наташу на том острове. Он знал о ее приезде заранее. И его план был обречен на успех. Благодаря счастливой случайности все вышло по-другому. Вот вам пища для размышлений о том, кому из вашего окружения можно доверять, а кому — нет. Считайте эту предпосылку моим вторым советом. Продолжать дальше?

— Минуту!

Он налил мне кофе, не слушая возражений, добавил коньяка, открыл и положил рядом портсигар с очень хорошими сигаретами, пододвинул пепельницу.

— Извините меня! — встал из-за стола и направился к двери. — Телефон, что на столе перед вами, зазвонит только для вас. Это произойдет скоро, вы не успеете соскучиться. Здесь вас никто не осмелится потревожить. Можете уйти в любой момент, если захотите, но я прошу вас не делать этого, дождитесь моего звонка.

И он вышел, оставив меня одну. Хотелось мне хохмы ради крикнуть ему вслед насчет компенсации. Сдержалась. Занялась вплотную благами, предназначенными мне, и размышлениями о причинах столь резкого поворота в его настроении. Хотя что тут размышлять!

Телефон мурлыкнул, когда и кофе был не допит, и сигарета не выкурена до конца.

— Это Шадов, — услышала я его голос. — Я жду вас внизу, Татьяна Александровна!

Я вышла из двери с табличкой «Директор», и из двери с надписью «Приемная», и из стеклянных дверей, сбоку от которых висела тяжелая, бронзовая доска с рельефной гравировкой: «ЗАО Гражданстрой», к изящному «Шевроле», поджидавшему меня с открытой дверцей безо всяких надписей.

За рулем Владимир Степанович выглядел вовсе не таким, как за столом. Он выглядел повеселевшим.

Из собственных наблюдений знаю, что многих по жизни сильных людей угнетает не тяжесть положения, в которое они попали, а собственная нерешительность в сложившейся ситуации.

Шадов привез меня в парк с каскадом больших проточных прудов, переливавшихся один в другой и, взяв под руку, повел в тихую дубовую аллею. В машине он не позволил мне и рта раскрыть, перебивал всякую мою попытку возобновить прежний разговор какими-нибудь пустяками, пока до меня не дошло, чего он боится. Здесь же заговорил сам и начал с шутки:

— Вы видите, как заботится наше семейство о вашем здоровье! Второй раз за сутки вывозим вас на свежий воздух.

— Интересно узнать, — пробурчала я в ответ, — какой выволочкой закончится для меня второй вывоз, чтобы приготовиться заранее.

— Хорошей пачкой банкнот за вчерашнее и договоренностью на еще несколько таких пачек за будущее, — ответил он без запинки.

— Вы меня покупаете?

— Нанимаю! — поправил он, и хорошо сделал. — Как частного сыщика.

— Не слишком торопитесь? — Я остановилась и освободилась от его руки. — Я специалист привередливый, у меня есть свои условия, и они могут вам не понравиться.

— Вы о деньгах? — Он презрительно хмыкнул.

— Если бы! — возразила я. — Излагаю: вы не наниматель, заблуждаетесь, а мой клиент, и я вам не подотчетна, а вы обязуетесь оказывать мне содействие. Я берусь за ваши деньги устроить по возможности наилучшим образом ваши же щекотливые дела. Для этого требую от вас полной откровенности, никакой утайки в ответах на мои вопросы. Предупреждаю заранее: действия мои могут носить не всегда законный характер, но они всегда выверены и целесообразны.

— Можете не продолжать! — прервал меня Шадов. — Я полагаюсь на вас, потому что действительно о вас слышал. К тому же вы произвели на меня впечатление. Вы интересуетесь суммой?

— Я поинтересуюсь ею после ознакомления с деталями.

— А вы деловая женщина!

— Я рада, что вы это поняли.

Вот мы и улыбаемся друг другу. Кто бы мог подумать! И выглядим очень естественно для всех. В тенистой дубовой аллее в жаркий день не спеша и приятно бездельничают то ли отец с дочкой, то ли кавалер в годах и деньгах с молодой любовницей.

— Вы очень точно подметили, Татьяна Александровна, о возможной утечке информации из моего окружения к моим недоброжелателям.

Шадов произнес это медленно, тяжело, с перерывами, во время которых сжимал губы в тонкую линию.

— О поездке на природу Наташка трещала и в моем кабинете, и в машине, и по телефонам, и еще в сотне мест, так что прореху здесь определить трудно. Мне, по крайней мере. Но, к сожалению, дело не ограничивается этим. С некоторых пор я явственно ощущаю постоянную утечку информации конфиденциального характера, владея которой можно просто делать деньги. Да и сама история с угрозами в адрес Наташи началась с этого. Признаюсь вам, я не знаю, на кого думать. Некоторые вопросы были известны только самому близкому окружению. Мало того! Благосостояние этих людей напрямую зависит от меня, поэтому предательство с их стороны я просто исключаю. Верите ли, дошел до того, что занялся поисками скрытых микрофонов в кабинете, в машине, в квартире. Поэтому и привез вас сюда — от греха подальше. После случая с вами понял, что терпеть это издевательство дальше возможности нет. Вы беретесь за дело?

— Да, за дело я берусь! — ответила очень определенно. — И внимательно вас слушаю. Продолжайте!

— Тогда с самого начала.

Он закурил и молчал некоторое время, собираясь с мыслями, а я вспомнила результат гадания и подумала о том, что и тяготы по всем этим заморочкам лягут на меня и спросится за них с меня же. Словом, в очередной раз: крутись, Танечка, и не жалуйся на головокружение! Прекрасно!

— «Гражданстрой» — очень солидная фирма, — начал Владимир Степанович, — через нашу бухгалтерию проходят значительные суммы, и сотрудничества с нами добиваются многие строительные организации разного масштаба. Сами мы в процессе строительства не участвуем уже давно и главной задачей перед собой ставим получение заказов на строительство от властей разного уровня и размещение подрядов на него среди строительных фирм и организаций. Подряды бывают лучше, бывают хуже. Бывают подряды золотые. Информация о подрядах не подлежит огласке до поры до времени — это закон, и он всегда строго соблюдался. До последних недель…

Среди строительных организаций существует очень жесткая конкуренция за место под солнцем, и хороший подряд на строительство — основа их процветания. Они кормятся с них и кормят нас — тех, от кого зависят. В период становления этой системы разные структуры, вкладывавшие деньги в строительный бизнес, пытались давить на нас, добиваясь определенных преимуществ, но метод не оправдал себя, и все постепенно пришло к оптимальному варианту.

И вот, представьте себе, сравнительно недавно появляется среди наших испытанных, проверенных делами завсегдатаев некая организация с дурацким названием «Рай» и с ходу претендует на получение нескольких подрядов из категории особо выгодных. Это, извините, наглость! Другие наши строители вместе со своими покровителями попытались было устроить этому «Раю» собачье существование — не вышло, черт! Всем на удивление, орешек оказался не по зубам. Что за боги над этими ангелами — никто выяснять не стал, все смотрели теперь на «Гражданстрой», ждали, что будет. Если «Рай» переупрямит и добьется своего, то другие станут поступать так же. Вы понимаете, где тогда будет наша контора? Мы из диктаторов, благодетелей и судей превратимся в нищих, просящих подаяние. Это развал всей хорошо работающей системы. Это недопустимо!

Так вот, «Рай» взялся за штурм «Гражданстроя» с чрезвычайной энергией. Амбиции его после нескольких мелких неприятностей только возросли, и они взялись за меня лично. Был у меня один заказ. Очень хорош во всех отношениях, но время ему не подошло по ряду причин, и я покуда держал его под сукном. Знали о нем единицы. И что бы вы думали? Представитель «Рая» называет объект, предполагаемый объем работ, сроки, требуемый уровень исполнения и просит его себе! Я и говорить с ним не стал, а выгнал вон! И отсюда начинается какое-то кино дешевое: разбитые стекла в машине, звонки по телефону, угрозы — тоже мне, Сицилия!

Шадов прикурил вторую сигарету, и я заметила, как подрагивают его руки.

— Дошло дело и до Наташи. А когда дошло, объект этот я отдал, пусть раньше времени, но в надежные, а главное, свои руки. Не то чтобы я поверил их угрозам насчет дочери, но опасался, было, да. И вот вам — пожалуйста.

Шадов отшвырнул окурок и повернулся ко мне. Лицо его покраснело, резче обозначились мешки под глазами. Я подумала, что он, наверное, гипертоник, заохает сейчас, возись с ним!

— Вы мне дочь из-под удара выведите, а с этим чертовым «Раем» я и сам управлюсь.

Пока он толковал мне о своих скучных гражданстроевских дрязгах, я пораскинула мозгами и пришла к кое-каким выводам насчет его дочки и ее окружения, но докладывать их ему не собиралась.

— Два совета вы от меня получили, — мне почему-то хотелось похлопать его по плечу, — теперь третий. Наталью надо срочно спрятать на несколько дней, и будет лучше всего, если вы отдадите ее мне. Ваше окружение ненадежно, а так вы и сами не будете знать, где она, до тех пор пока я не разберусь с этой ситуацией.

Он смотрел на меня испытующим взглядом в течение нескольких секунд.

— А вы не из «Рая»? — сморозил наконец.

Я рассмеялась и похлопала его по плечу. Он остолбенел от такой вольности.

— В определенных городских кругах я известна под кличкой Ведьма. Так что райские кущи для меня — поле чуждое.

Тенистая аллея кончилась — уперлась в широкую парковую улицу с аттракционами и ларьками по бокам, оживленными людьми с собаками и детскими колясками. Мы свернули на хорошо пробитую в траве тропинку, шедшую по высокому и крутому берегу одного из прудов. Снизу, с воды, доносились веселые голоса, плеск весел и смех. Народ развлекался.

— У вас не возникало мыслей о самозащите?

Об этом я спросила Владимира Степановича лишь для того, чтобы узнать, сколько глупостей он наворотил или сможет наворотить в ближайшем будущем.

— Представьте, да! — отозвался он оживленно. — Обложить руководство «Рая», оно на виду и доступно, теми же угрозами, что и они меня, и привести их в исполнение вот теперь, то есть когда они примутся за исполнение своих.

Я смотрела на него во все глаза, потому что этот глупый план, судя по всему, осуществлен не был.

— Не настолько я глуп!

Похоже, мы с ним еще и телепатически общаемся!

— Организация с такой наглостью и хваткой появилась не сама по себе. Ее культивируют на нашей благодатной почве и удобрять пытаются. Пытались! — поправился и издал короткий смешок, похожий на злой вскрик. — Ведь я в «райскую» контору сам съездил, незадолго до вчерашнего дня, не пренебрег! Сидит там за пустым столом и чуть ли не в жалком одиночестве… Кто? Фофан! Как это недавно говаривали: фофан, в натуре, тряпичный! С таким не только вести дела, разговаривать долго не хочется! «Где, — спрашиваю, — твои хозяева, директор?» А он и не поймет, что ему делать, то ли сидеть и потеть, то ли стоять навытяжку. «Хозяева, — отвечает, — тут не бывают, тут им делать нечего». Понятно! Не сдержался, попросил передать хозяину мое обещание втоптать его в грязь вместе с этим фофаном. Он и стоял передо мной, и потел, и, извините, вонял мерзостно. Не в ангеле этом, Татьяна Александровна, здесь заморочка и не в фирме, а в тех, кто над ними.

Шадов замолчал. Устал, видно, или пыл растратил. Брел рядом, заложив руки за спину, глазел по сторонам и дышал воздухом. Я дала ему время на отдых. А когда и тропинка эта к концу пошла, и впереди показались парковые ворота, за которыми дожидался нас его «Шевроле», пришпорила новым вопросом.

— Учредителей «Рая» установить не пытались? Для вас это сложностей не представляет.

— Ошибаетесь! — Он рассмеялся, задрав подбородок кверху. — Не вышло! Пытался, но не установил! Нет их! Начинается все с этого петрушки! Нет-нет! — оборвал, почувствовав мой следующий вопрос. — Такие, как он, подпись на документе поставив, адельфан пьют, какие там угрозы могут быть! Или я жизни не знаю!

Сказал он это хорошо. Я сама про себя употребляю иногда эту фразу, и получается очень авторитетно. Как у него сейчас.

В принципе он выложил все, что мне было нужно, и в первом приближении информации о развитии событий мне было достаточно. Осталось установить степень его доверия ко мне. Вопрос о моей возможной связи с «Раем», заданный им в дубовой аллее, мне не понравился.

— У кого вы спросили на меня характеристику, прежде чем послать за мной машину?

— А разве я это сделал?

Удивление он играл убедительно, но искорки в его глазах свидетельствовали, что — да, сделал обязательно!

— Я что, жизни не знаю? — спросила его почти по-дружески. — Или вас недооцениваю?

— Ведьма! — произнес он довольно. — Ведьма и есть!

Я не возражала.

— У Кирьянова. Известен вам такой подполковник?

Известен ли? Вовка. Володенька. Киря. Друг сердечный! Он и подполковника-то благодаря мне получил. Впутала его в одно из своих дел. Себе гонорар взяла, а ему лавры оставила. Отлили ему лавры — звезды на погоны — из четырех мелких две крупные на каждое плечо! Уж он меня охарактеризует!

— Поговорим о финансах? — задал вопрос Шадов, отпирая машину и отворяя мне дверцу.

— Мы поговорим о них, — согласилась я, — но после того, как вы дадите мне слово не вмешиваться в мои действия и не удивляться им, какими бы сумасбродными или опасными они вам ни казались. Я вообще не должна чувствовать ваше внимание.

Он согласился со мной без промедления, спросил только, с чего я думаю начать.

— С похищения Наташи, — ответила и добавила, увидев его искреннее на этот раз удивление: — Но это не для обсуждения с кем бы то ни было, даже с самыми близкими для вас людьми.

Он меня понял.

В машине он достал откуда-то и положил на приборную панель увесистый бумажник. Я не стала дожидаться уже заданного раз вопроса и известила его кратко:

— Для текущих расходов в ближайшее время мне нужны тысячи три. Это не считая компенсации за моральный ущерб.

Он дал мне пять, не считая компенсации, и правильно сделал. Нельзя экономить на здоровье близких.

Шадов довез меня с деньгами до самого дома — честь, которой, судя по нему, удостаивалась редкая женщина, и напоследок поинтересовался, когда я думаю приступить к делу.

— Я уже приступила! — рассмеялась в ответ и закрыла снаружи дверь его экипажа.

Через стекло случайно заметила, как он перекрестился.

Домой заходить мне нужды не было, и, войдя во двор, я прямиком направилась к своей «девятке», дождавшейся наконец хозяйки. В салоне было жарко. Кондиционеры в наших общедоступных моделях, к сожалению, не предусмотрены.

Когда меня посещает неуверенность или мрачные мысли стараются укорениться в голове, я очень часто достаю гадальные кости. Тем более что результат прошлого гадания уже воплотился в моем соглашении с Шадовым.

3+22+29. Сочетание в целом благоприятное, но есть в нем некая небольшая незавершенность, незаконченность, что может говорить об ошибке. Малозначащей, но способной привести к неприятностям. А расшиф— ровка сочетания звучит так:

«Внимание, уделенное второстепенному фактору, равноценно энергии, потраченной впустую. Оставшейся может не хватить, когда перед вами встанет необходимость работать во всю мощь. Опасайтесь ошибки!»

Что бы это значило? Что бы ни значило, ясно одно — предельная внимательность к происходящему не помешает. И голову, Танечка, будь любезна держать ясной.

Глава 3

Шадов, по пути от парка до моего дома, подробно рассказал, как проще добраться до дачи Бориса и Натальи Синицыных. Особое внимание я попросила его уделить ее окрестностям, потому что не хотела, чтобы моя машина мелькала не только перед их глазами. Лучше, чтобы и соседи не видели бы ее вообще. Если хочешь, чтобы похищение человека прошло успешно, нужно быть особо внимательной к деталям.

Признаться, меня привел в недоумение выбор места, в котором Борис решил спрятать жену от опасности. Дача, на мой взгляд, гораздо хуже квартиры защищена от проникновения посторонних. В квартире люди сидят, как в сейфе, и при желании могут не выходить наружу долгое время. О даче же этого не скажешь. Дача располагает к известной доле беспечности в отношении мер безопасности, и человек там более доступен постороннему, а особенно неназойливому и очень внимательному недоброжелателю, имеющему склонность появляться внезапно и только в последний перед действиями момент.

В реальности еще одной попытки убийства Наташи я не сомневалась.

Ехать было неблизко. Местечко, называвшееся старорежимно — Красный Текстильщик, мне неплохо известно. Расположенное на берегу Волги и окруженное холмами, поросшими очаровательным лесом со множеством кустов дикой смородины, местечко устойчиво привлекало моторизованных горожан своей живописностью. Довелось побывать здесь несколько раз и мне вместе со своим другом-приятелем, сенсеем одной из школ рукопашного боя. Там пекли прекрасный хлеб и продавали свежую, только что выловленную из реки рыбу. Как-то даже на ночь остались.

На выезде из города я заправила бак под горловину, так, на всякий случай, хоть нужды в этом не было, и ехала не спеша, опасаясь внезапной поломки. Нужна была гарантия, хоть сердца наши — мое и «девятки» — протестовали против скорости, достойной старого мотоцикла.

Все к лучшему, что богом ни делается — истина надежная, и время, около часа, появившееся у меня таким образом, я потратила на анализ обстоятельств, необходимый крайне, потому что подходящей версии происходящего у меня не было до сих пор.

«Вернитесь! Тапочки забыли, ноги посшибаете!» — крикнул нам Борис от костра, когда мы с Наташей углубились в темный лес. Она вернулась, а я пошла дальше. Убийца мог, карауля момент, наблюдать за нами всеми из леса. Мог видеть возвращение охромевшей Натальи и только после этого пойти за мной. Такой вариант развития событий мне казался правдоподобным. Он исключал путаницу. Наблюдая за нами достаточное время, даже с расстояния, не допускавшего четкого восприятия слов, можно с легкостью разобраться в существующих между людьми отношениях. И не узнать в вернувшейся ту, которая лежала на коленях одного из мужчин, — это невероятно!

Произвели замену одной жертвы на другую. Киллер, по каким-то своим причинам пожалев Наталью или убоявшись затруднений, связанных с уничтожением ее, решил для отчета перед начальством замочить в озере меня.

Господи, бред-то какой! Так недалеко и до комплекса неполноценности — можно засомневаться в своих умственных способностях.

Желтый полупустой «Икарус» обошел меня, как неподвижную, презрительно взревев сигналом и дыхнув в открытое окно зловонием выхлопа. Будем считать, отомстил мне за многих своих собратьев, которым я беззастенчиво загораживала, подрезала и переезжала дорогу в любое время года.

Люди, достаточно жестокие, чтобы отомстить Шадову за свое поражение, убив его единственную дочь, не могут в одночасье проникнуться к ней необъяснимой жалостью и, заменив полновесную месть демонстрацией мускулов, уничтожить вместо нее случайно затесавшуюся в компанию простушку.

Остается одно: предположить, что киллер — набитый дурак. Или я дура. Или мы с ним вместе — уроды с вялыми тыквами вместо голов. А если серьезно, то для правильного понимания ситуации мне не хватает фактов.

Вот такой безрезультатный, но утешительный итог напросился мне в голову уже на въезде в живописное местечко Красный Текстильщик, и я, за неимением лучшего, встретила его с сочувствием. И два факта, мне пока непонятных, записала я на своих извилинах: на острове ждали приезда компании, но вдруг, неожиданно, изменили объект покушения. Оставалось только надеяться, что последующие события прояснят эти неясности.

Проехав деревеньку насквозь по одной из центральных улиц, я свернула с автострады и углубилась в лес, внимательно следуя указаниям Владимира Степановича. Место было возвышенное, жара просушила землю, и ехать было легко под нависающими над проселком ветвями старых вязов. Колея посередине поросла приветливой травкой с голубыми пятнышками каких-то цветов. Солнце, пробиваясь сквозь подвижные листья, переменчиво освещало густой подлесок. В открытое окно терпко пахло зеленью и землей. Захотелось остановиться, заглушить машину и послушать жужжание насекомых.

Я свернула еще раза два до того, как впереди, между поредевших деревьев, показались крыши дачных коттеджей. А когда дорога вынырнула из леса и побежала вдоль загороженных рабицей участков, развернула машину, с трудом вписываясь в узость проселка, и, вогнав ее обратно под лиственные своды, поставила сбоку. Со слов Шадова, дачка должна быть где-то рядом.

Дачка оказалась рядом. Два корпуса уступом с фронтальной отделкой черно-белым кафелем, соединенные небольшой галерейкой на уровне второго этажа. Шпили, флюгерки и башенки, сооруженные из разноцветного кирпича. Возможности пользоваться трудами мастеров-строителей у этой семейки были.

Ничего себе дачка, черт вас возьми, господа Синицыны.

От калитки под кирпичной арочкой дорожка, мощенная дубовыми потрескавшимися кругляками, шла между клумбами ярких цветов к дверям дома, не более чем в полуметре от стены которого необхватный ствол векового вяза уходил ввысь, пошевеливая там ветвями над всем строением.

Или радушные, или равнодушные люди здесь хозяйствуют — меня не окликнули, даже когда я открыла дверь. Открыла и вошла вовнутрь. Пришлось крикнуть самой:

— Наташа, Борис, где вы?

Господи, уж не случилось ли что?

— Кто там? — недовольный голос человека, которому помешали заниматься делом.

— Наташка, встречай, а то я вспомню свою бесцеремонность, тогда узнаешь!

— Танька!

Наталья выскочила из-под лестницы, ведущей на второй этаж, сжимая в руке блестящий разделочный топорик, и бросилась ко мне, шлепая босыми ногами.

— Танечка приехала!

— А где Борис?

— В городе!

Наташа поправила передник, повязанный поверх скудного купальника, бросила топор в карман на животе.

— Ты знаешь, какую подлость они решили мне устроить? Заточить здесь на несколько дней! Пойдем!

Она схватила меня за руку и потащила на кухню, болтая на ходу без перерыва.

— И, главное, ничего не объясняют, а я чувствую, что дело нечисто! Неприятности у них, Татьяна, поверь моему слову. Вспомни, как мы с острова упорхнули, будто сбежали от кого! А потом сюда! Я ехать было отказалась, но Борька, предатель, набрал номер отца и молча отдал мне трубку. А папашка на мои вопросы выдал такое, что я на бычка моего после целый час дулась, ничего не могла с собой поделать, кошмар!

На кухне она усадила меня под открытое окно, в которое сквозь сетку приятно тянуло ветерком, достала из холодильника две коробочки мангового сока, распечатала и одну протянула мне.

— Помирились уже здесь, а вскоре и Андрей заявился. И когда они успели договориться?!

— Подожди, Наталья, — перебила я ее, и, надо сказать, это мне удалось с трудом. — А Андрей где?

— Рыбки пошел купить, да вот что-то задерживается!

— А Борис?

— В городе, я же говорила, за вещами поехал, которые не взяли впопыхах. Говорит, несколько дней нам здесь жить придется. Издевательство!

Издевательство! Будь у меня на голове волчьи уши, поставила бы их сейчас торчком и стала бы нюхать ветер. Хотя можно и без этого. Я и так учуяла запах опасности. Ею смердело здесь из каждого угла и из окна — тоже. Ладно, возмущаться будем потом. Хорошо я успела, вовремя!

— Наташенька! — обратилась я к ней как можно ласковей. — У тебя где одежда находится?

— Наверху! — пожала она недоуменно плечами. — Я тебя сейчас таким кофе угощу!

— Подруженька моя милая, подожди с кофе!

Что-то было в моем голосе, отчего она в лице изменилась, глянула испуганно.

— Сходи и быстренько оденься, мы сейчас поедем с тобой. А я выйду тем временем, вокруг гляну, нет ли чего неправильного.

— Да что случилось-то? Таньк, хоть ты не мурыжь!

Это прозвучало уже отчаянно.

— Все объясню, все расскажу, но по дороге. Сейчас на это времени нет!

И видя, как она, не двигаясь с места, опять раскрывает рот для очередного вопроса, гаркнула в полный голос, неожиданно для самой себя:

— Марш одеваться, кукла любопытная, хватит болтать!

Видно, чем-то родным на нее повеяло от такого обращения, шадовским, и побежала она наверх без промедления.

Я вышла из дома, покрутила носом, держа уши топориком. На дороге, совсем рядом с калиточкой, — и откуда взялась, пять минут назад ее здесь не было — стояла непонятная иномарочка. На покатом капоте неудобно сидел немолодой парень в адидасовских штанах и сланцах на босу ногу. «Да!» — гласила черная надпись на желтой футболке, а глаза, смотревшие на меня неотрывно, были тусклые и скучные.

— Наталья Владимировна! — окликнул он меня, когда я подошла поближе. — Я от Бориса!

Нахмурившись и придав взору бдительную зоркость, я открыла калитку.

— А в чем, собственно, дело?

— Борис сам не смог приехать, прислал меня. Я за вами. Вот записка.

Он лениво и мягко, как молодой кот, спрыгнул с капота и шагнул ко мне. У меня нога дрогнула — остановить его встречным ударом в живот. Сдержалась. Медленно развернула поданный мне бумажный квадратик.

«Натулька, солнышко, планы изменились, и дела загрызли. Приезжай с Серегой, он парень надежный. А Андрею скажи, встретимся завтра, он знает где. Твой Боб».

— Начинается! — скривилась я недовольно. — Семь пятниц на неделе!

Серега смотрел на меня бесстрастными, бледными глазами.

— Подожди, приятель, я скоро!

Он повернулся и, еле поднимая ноги, направился к машине, вихляясь на ходу, как резиновый, от жары и скуки.

Я, стиснув в кулаке записку Бориса, — а Бориса ли? — поспешила в дом, более всего сейчас опасаясь появления Натальи. Что это: новое покушение или действительно ее муж прислал за ней машину — гадать некогда. Действовать следовало быстро и решительно. Времени для анализа больше не было.

Я успела — перехватила Наташу почти в дверях, развернула ее, ничего не понимающую, и, подталкивая в спину, погнала в кухню, на ходу смеясь и уговаривая не возмущаться. Бросила ломать комедию, лишь когда плотно притворила за собой кухонную дверь.

— Натулька, солнышко, — повторила слова из записки и обрадовалась, увидев, что попала в точку — брови у нее полезли вверх, — ты как мужа наедине называешь?

— Ну, по-разному… — замялась она. — Неудобно как-то…

— Про неудобно мы с тобой позже потолкуем, а сейчас давай как на духу, какой из эпитетов ему больше всего нравится?

— Боб! — ответила она уверенно.

Ох как мне хотелось показать ей записку ее Боба, чтобы она смогла подтвердить почерк, но после этого я могла бы с ней и не справиться.

Подняла сумочку оттуда, где ее бросила, достала из нее сотовик, протянула ей.

— Мне нужна связь с Владимиром Степановичем Шадовым. Срочно!

— Мне в этом дурдоме кто-нибудь объяснит, что происходит? — завопила она со слезами в голосе.

— Ну кто же тебе сможет объяснить лучше родного отца! Набирай!

Ее нос покраснел и припух, но пока не хлюпал. Я грела ее горящими глазами, побуждала к действию, и она делала то, что от нее требовалось. Больше всего не хотелось появления сейчас Андрея со свежей рыбкой в руках. С двумя крепкими мужиками, настроенными сурово, справиться было бы непросто.

— Алло, папа? Папа!

Я отобрала у нее трубку решительно, почти грубо.

— Владимир Степанович, здесь Татьяна Иванова! Я на даче Синицыных, вместе с Наташей. Она сейчас к вам приедет. Да, сама, на моей машине. Положите этот «золотой подряд» не под сукно, нет, а в самый надежный сейф и держите его там до поры, но под рукой и так, чтобы никому, даже людям из самого близкого окружения, доступа к нему не было с гарантией! Да, это очередные «райские» заморочки!

Я передала ей телефон, и она, слушая жужжание голоса в нем, послушно кивала головой и вытирала ладошкой мокнущие от глаз щеки.

— Ой, Танюха! — только и смогла сказать, возвращая мне трубку.

Я забрала у нее ключи от их квартиры, отдала ей свои — от машины — и быстро, но очень доступно растолковала, как ее найти и когда ей следует выходить наружу. Наташка всегда была смышленой девчонкой. Понятливей многих.

Серега ждал меня за рулем, зевая от скуки, и даже не пошевелился, чтобы открыть даме дверь, хотя бы изнутри. Я постаралась двинуть ею покрепче, но — хороша машина — все равно получилось лишь негромкое чавканье. Набросил на себя ремень безопасности и дожидался, пока я не догадалась сделать то же самое. Только после этого мы плавно двинулись вперед, ныряя на колдобинах разбитой дороги. Что-то познабливало меня в прохладной, кондиционированной атмосфере шикарного салона. Обернувшись назад, насколько позволила шлейка, идущая наискосок по груди, я увидела-таки, как Наташа появилась из калиточки и бегом ударилась в противоположную нам сторону. Если это нечто, то, господа, вы ошибаетесь во второй раз!

Ремни безопасности были для Сереги не простой демонстрацией добросовестного отношения к правилам, а, при его манере езды, насущной необходимостью. Едва вывернув с объездной, идущей вокруг дачного массива, на асфальтированную, но не менее разбитую дорогу, извивавшуюся по краю крутого волжского берега, машина под дикий взвизг колес взяла такой старт, что мне стало не до пейзажных красот. Ухватившись за что-то прочное, я не знала, что мне делать — то ли скоростью наслаждаться, то ли Богу молиться, прося у Него милости и раскаиваясь в грехах. Оно и к лучшему — отвлек меня Серега от тяжелых предчувствий.

— Ты всегда так по-сумасшедшему ездишь? — спросила его, когда мы выскочили на автостраду и высокая скорость стала не столь опасной.

— Я еще сдерживался ради тебя! — Он скосил на меня глаза и снисходительно ухмыльнулся. — Торопиться надо! — И наддал еще, хотя мне казалось, что уже больше некуда.

— Что-то я тебя не припомню среди наших знакомых.

Вглядываясь в его пожеванный профиль, я запоминала незнакомые мне черты накрепко и надолго, так, чтобы узнать их теперь сразу и при любых обстоятельствах. Он, не ответив, посвистал сквозь зубы и, нагнувшись, ткнул пальцем в клавишу радиоприемника. Салон заполнился, начиная сзади, густыми, низкими звуками неторопливого и привольного блюза. По-негритянски хриплый голос до бесконечности повторял одну и ту же английскую фразу и заканчивал речитатив кратким, отчаянным возгласом. Мрачноватой она мне показалась сейчас, эта музыка.

До города мы долетели на едином вздохе и только по улицам поехали нормально. Серега выключил музыку и удостоил меня ответом на вопрос, который я уже забыла:

— А я и не из ваших знакомых. Я телохранитель. Меня Борис нанял тебя охранять.

— Чего меня охранять-то? — попыталась я поломать комедию.

Он во второй раз, так же искоса, глянул на меня, слегка раздвинул в улыбке губы и пресек мои попытки одной фразой:

— Есть что охранять!

И больше не проронил ни слова. Так я ему и поверила! Одно из драгоценных правил поведения частного детектива Татьяны Ивановой в моменты опасности гласит: «Будь готова к худшему, тогда лучшее окажется приятнее себя самого!» Вида, конечно, подавать не следует.

Черт возьми, он знал, где живут Синицыны, лучше меня. По дворам провез не спеша, но раза в два быстрее, чем обычным путем, и остановил у подъезда.

— Я сейчас машину отгоню в сторону и поднимусь тоже, — пообещал, глядя мимо.

— Зачем? — продемонстрировала свою настороженность.

— Желание хозяина — быть с тобой, пока он не вернется, — пояснил устало и равнодушно.

— Ну, будь!

Я возмущенно пожала плечами и, выпорхнув из машины легкой бабочкой, засеменила ко входным дверям.

Квартира Синицыных воображение не поражала. Да, четырехкомнатный простор, да, европейский антураж в отделке, да, функциональная, удобная мебель. Ну и что? Именно потому, что можно было задать себе такой вопрос, мне здесь и нравилось. Ничего лишнего и чрезмерного, а все что есть — очень качественно. В одном только месте хозяевам изменило чувство меры. В гостиной — так я определила большую комнату с огромным, плоским телевизором, приподнятым над полом специальной подставкой — между креслами от их уровня и до потолка выделялся выступом портрет Наташи, выполненный мелкими штрихами по белому фону. Это уже шаг к кумирне!

Хлопнула входная дверь. Борис? Или у телохранителя этого свой ключ есть? Зачем он ему? И как же он так лопухнулся, перепутав объект охраны? Ключ, совсем ненужное ему, взял, а фотографией — что первостепенно — не поинтересовался? Какой же он телохранитель с такими ошибками? Если Борис пришел, придется ему ответить на эти вопросы, прежде чем я отвечу на его.

— Боря? — Я пошлепала к прихожей и услышала на полдороге:

— Я это!

— Господи, а ключ-то у тебя откуда?

— От хозяина!

Он появился в дверях и, держа руки в карманах, двинулся в комнату.

— А у нас разуваться принято! — пролепетала, отступая перед ним тылом вперед.

— Это здорово!

Он, не сводя с меня скучного взгляда, высокомерно задрав подбородок, надвигался медленно и очень уверенно. Он такой же телохранитель, как я — массажистка из салона миссис Бланк! Его уверенность мне на руку, а провокацию мы ему сейчас устроим, чтобы в квартире Синицыных запахло жареным не по его сценарию.

— Ты что? — распахнула я глаза до бездонности. — Ты что? — И взвизгнула как могла более ядовито: — Пошел вон, подонок!

Кинулась, будто зная зачем, к секретеру, выдвинула средний ящичек, выкинула из него ворох каких-то бумаг и с удовлетворением почувствовала, как он обхватил меня сзади, сцепил руки. На сей раз я не в воде барахтаюсь, отлично!

— Пус-сти, с-скотина! — Я напряглась, пытаясь разорвать кольцо его рук — ход такой естественный для женщины и самый бесполезный из всех возможных.

Он отшвырнул меня назад, подставив ногу, и я упала — так нужно было, — но, может, чересчур мягко для естественного падения. Будь он менее самоуверен, обязательно обратил бы внимание на эту деталь.

Нет. Его нос опустился в открытый ящик, а потом туда же полезла и лапа.

— Ты что позволяешь себе! — залепетала я Наташиной скороговоркой. — Теперь я знаю, никакой ты не телохранитель, а просто грязный бандит с большой дороги!

Я поднялась на ноги, а он достал из ящика газовый пистолет, не обращая на меня внимания, выщелкнул обойму, удовлетворенно хмыкнул и затолкал его в карман адидасовских штанов.

Я тем временем отыскала, чем обратить на себя его внимание, — схватила с журнального столика увесистый том с медвежьей мордой на блестящей обложке и швырнула им в его голову. Опять он не обратил внимания на точность броска и не насторожился, хотя едва успел отбить книгу рукой.

— Извини, — сказал, — отвлекся. Сейчас займусь тобой.

Ну, наконец-то! Если б у меня была цель заняться тобой, то ты уже давно лежал бы и считал индийских слонов, легкой стайкой кружащихся перед глазами.

Он быстро — куда делась ленивая апатия? — вышел из комнаты, а я, крикнув ему вслед:

— Сланцы сними, тебе без них удобней будет! — встала почти посередине, заложив руки за спину и слегка расставив ноги. Приготовилась.

Он появился вновь с небольшой сумкой в руках и наткнулся на мой презрительно-улыбчивый взгляд. Наконец-то удалось пробить его тупую невозмутимость, но и то — не до конца. Недоумение, тенью скользнувшее по его лицу, быстро сменилось прежним равнодушием.

— Не бойся, крошка, ничего неприятного ты не испытаешь.

Он явно чересчур увлекается дешевыми западными боевиками. Кого-то крутого оттуда на себя и рисует.

— Не могу того же сказать о тебе! — ответила, стараясь соответствовать. — И давай поосторожней! Сценарий прежний? Несчастный случай? Не забудь, после смерти на моем теле не должно остаться посторонних следов!

— Не останется!

Я наконец услышала, как звучит его смех. Ничего зловещего.

Из кармана сумки он вытянул широкую синтетическую ленту и двинул ко мне. С шутками кончено! Я низко присела, оказавшись боком к нему, и сделала из этого положения быстрый скользящий шаг, двинула вторую ногу вперекрест первой и, поднимаясь, закрутилась вокруг своей оси, выбросив в конце вращения руку вперед.

Связка из школы «цай» — всегда эффективна и неожиданна для противника.

Кулак у меня слабоват, и бить я предпочитаю пяткой ладони. Удар, пришедшийся в центр грудины, его потряс и отбросил назад. Пока он приходил в себя я, пританцовывая, разминала тело, готовилась к продолжению балета. Не знаю, может быть, в конце я его и уничтожу, но пока надо деморализовать и получить ответы на несколько вопросов.

Он наконец отнял ладонь от ушибленного места, выпрямился и осторожно двинулся вдоль стен, легко ступая полусогнутыми ногами. Я включилась в танец.

— Помни о следах на теле! — только посоветовала ему, как он бросился на меня — быстро, но неуклюже.

Отпрянув в сторону, услышала звук рвущейся материи — зацепил-таки платье на моем плече, хам! Развернулась, влепила ему простую женскую оплеуху и тут же, метнувшись в стойку, другой рукой нанесла сильный удар в область мочевого пузыря.

Он согнулся в три погибели и, когда я приготовилась локтем отбить ему почку, неожиданно и легко выпрямился, сцепленными руками метя мне снизу вверх в челюсть. Отреагировать я с трудом, но успела, и голой пяткой пробила его солнечное сплетение. Это был удар, предназначенный ему еще на даче господ Синицыных.

Пока он кривил посиневшие губы на лиловом, с зажмуренными глазами лице, я составила икебану из его запястий и щиколоток и надежно скрепила этот букет синтетической лентой. А когда вынырнула взглядом из сумки на кресле, он уже открыл глаза. Хорошее у него здоровье! Но скоро оно значительно ухудшится, судя по содержанию сумки.

— С прибытием! — от радушия в моем голосе ему деваться было некуда, а отвечать ужасно не хотелось, это я видела по глазам, моргавшим на меня снизу.

— Ты кто? — прохрипел он наконец вопрос, так долго до него шедший.

— Татьяна Иванова! — ответила, устраиваясь рядом, скрестив ноги. — Частный детектив.

Он оскалился от огорчения.

— Разговаривать будем?

— Нет!

— Ладно!

Я потянула к себе сумку и выложила перед ним два шприца в аптечной упаковке, жгут и две ампулы в деревянном пенальчике, проложенные ватой. Спирта для протирки кожи не было. Варвары! Газовый пистолет, так удачно присвоенный Серегой, взвесив на руке, опустила обратно. Не по сценарию!

— Начнем?

— Ты серьезно?

— Нет, в шутку!

Он громко и отвратительно скрипнул зубами. Это хорошо!

— Не Наташа, а ты умрешь сегодня от передозировки наркотиков, и я тебя не пожалею! Я даже уже гарантию придумала. Не знаю, хватит ли на тебя, бычка, этой гадости, не опытная я в этом, не знаю даже, что это такое, поэтому я вкачу тебе в вену вместе с отравой хорошую порцию воздуха! Должно подействовать, а?

Он оторвал голову от пола, посмотрел на меня ненавидяще, неподвижно, стеклянно. В его глазах можно было прочесть все что угодно, кроме страха. Видно было, что смерти он не боится. Почему?

— Так будем разговаривать?

— Нет!

— Ладно!

Я взялась за жгут, прикинула его к нему на руку. Сумею!

— Хотя, Серега, есть альтернатива! Введу-ка я тебе одну ампулу и посмотрю, хватит ли до полного кайфа. Нет — добавлю немного из второй, мне не жалко! Главное — чтобы ты выехал надолго, но не загнулся, а потом приму позор от соседей, вывезу тебя отсюда и выкину где-нибудь в сквере, ментам на радость. Ну, с ними-то ты объяснишься, а вот как будешь объясняться с хозяином, как втолкуешь ему, почему ты наркоту, предназначенную Наташе, в себя употребил? Не выдержал? А не задумаются ли после люди, что тебе, наркоману, серьезных дел поручать нельзя? Или поверят твоей сказке о Татьяне Ивановой?

От моих слов он задышал чаще, задергал конечностями и наконец безжалостно заколотил головой по полу, стараясь попасть виском по деревянному пенальчику.

— Ну, глупо!

Когда опомнился и увидел, что я спокойно держу контейнер в руках, по-звериному зарычал от бессилия.

— Может, убьешь? — попросил, часто дыша.

— Ты где воевал?

Он глядел на меня с минуту, не меньше, и успокоился.

— В Афгане.

Так я и думала. По возрасту и «сдвигу фазы» — как раз. Не в первый раз доводится мне встречаться с «афганцами» в жестко-криминальных делах. Из них, с их искалеченной войной и нищетою психикой, получаются самые безжалостные, самые упертые бандюги. Не из всех, конечно, но — бывает, бывает!

— Вчера, на острове, женщину не ты топил?

— Нет, не я.

— А лодка была чья?

— Лодка — моя.

Колется Серега? Смерть себе заслуживает?

— От кого узнали о месте на Волге, куда компания Синицыных приедет? Кто с вами договаривался? Отвечай, Серега, и я тебя пожалею.

— Слово даешь?

Опять стекляшки глаз на меня уставил. Таким людям пить нельзя — за ножи хватаются, и удержу тогда для них, кроме доброго кулака, нет.

— Клянусь!

— От телефона из фирмы «Рай». Тебе и номер нужен?

— Не нужен. Обойдусь без номера. Не вчера родилась.

Мне захотелось взять и отгрызть ноготь на пальце. А может, и не на одном.

— А кто сегодня послал? Кто наркотики, машину дал? Борис?

— Какой Борис? Не знаю я никакого Бориса! И вообще имен не знаю, ты что, ненормальная?

Вот что значит слишком волноваться! Стоит потерять над собой контроль, и начинаешь морозить глупости, а из глупостей зачастую приходится выкручиваться, и это уже непросто.

Положение спасла фотография Бориса, стоявшая на книжной полке, над журнальном столиком.

— Он там тоже был, только молчал и потел. И лапы у него тряслись, как у алкаша с похмелья. Коли, стерва, душа горит!

— Сейчас, Серега, сейчас! — Лапы у меня тоже тряслись. Не как у алкаша, но подрагивали ощутительно.

Как могла, наложила жгут. Он и руку согнул, сколько мог, и кистью поработал, чтобы вены надуть. Снесла голову ампуле, набрала в шприц отравы. В синюю веревку на сгибе руки попала сразу, впервые в жизни. Не думала, что это так просто.

Серега спокойно наблюдал за мной. Все его отчаяние куда-то делось, и расслабилось тело.

— Развяжи, — попросил еле слышно.

Опустевший шприц я иглой воткнула в фотографию Бориса. Вывела ее наружу швейным стежком, закрепила и поставила произведение на прежнее место. Красиво, хоть и дешево немного.

— Серега! — окликнула, развязывая ленту, и, дождавшись, пока его заблуждавшие глаза остановились на мне, спросила:

— На острове договариваться к вам подходил этот?

— Другой! — промямлил он удивленно.

— А где сегодня разговаривали?

— В «Раю-у»! — блаженно выдохнул он. — Хва-атит!

Для того чтобы открылись у него глаза, я отвесила ему легкую пощечину. Как быстро они у него стали мутными!

— Пошли в машину, нам надо ехать!

— Торчу, стерва! — сообщил он мне радостно и сделал неуклюжую попытку подняться.

Я помогла ему. Побросала шприц, пенал и жгут в его сумку, прихватила свою и, позволив убийце обнять меня, вышла с ним на лестничную клетку.

Вниз мы спускались трудно. А когда спустились, трудно шли через двор к машине. К непонятной иномарочке. Под жгущими спину и плечо, с разорванным на нем платьем, взглядами дворовых старушек-сударушек.

Вот и мне довелось сесть за руль хорошей машины. А не довелось бы никогда — не огорчилась бы, ей-богу!

Управление было игрушечным, с ним и ребенок бы справился, и это оказалось ценно, особенно в теперешнем моем состоянии, когда нервы на хорошем взводе и чувства восстают против разума, доказывающего, что человек, расслабленно трясущийся на соседнем сиденье, человек лишь наполовину и на сто процентов — хладнокровный убийца, выбравший источником своих доходов лишение жизни людей, лично ему ничего плохого не сделавших. Скольких он уже угробил? И Наташу угробил бы. Вот к этому часу уже и управился бы, не вмешайся я, наполовину по воле случая.

Ломать голову в выборе места не пришлось. Оно высветилось в голове само, как фотографию кто показал, — сквер на Астраханской, неподалеку от детского парка. Район деловой, в это время дня гуляющих там немного, одни прохожие, а значит, равнодушно спешащие люди.

— Куда мы едем? — Серега легко поднял веки, но очень трудно — голову и попытался оглядеться.

— Почти на месте! — ответила совсем нелюбезно.

Он кивнул, ударив подбородком о грудь так, что лязгнули зубы.

— Убивать будешь? — спросил неповоротливым языком. — Смотри, ты обещала.

Нет, не встречала я еще в людях такого равнодушия к собственной участи.

— Живи, Серега, на тот свет успеешь.

— Что!

Какая-то злая, безумная магия зажгла сейчас в этих глазах такую нечеловеческую ярость, что, казалось, прикурить можно от этого взгляда. Он сделал непонятное, лишенное всякой координации движение. Может, хотел поправить тело, боком полулежащее на сиденье, может, кинуться на меня хотел, но сил у него не было.

— Тогда я убью тебя, когда поправлюсь.

Речь его понять было трудно, но можно, потому что он очень старался говорить яснее.

— И всех, кто живет в этой сволочной квартирке, где ты меня урыла. Гад буду!

Я поверила ему — сделает. Есть не будет, мыться, как по обету, пока не совершит все обещанное. Между позором предательства, совершенного им в квартире Синицыных, и смертью он выбирает последнее.

— Ладно, — ответила, — будь по-твоему.

И он сразу обмяк, успокоился.

Господи, пусть это убийство зачтется мне как акт самообороны и обороны моих клиентов!

Сквер — вот он, но уж больно место неприглядное. Все, что я могу сейчас для Сереги сделать, — выбрать местечко позеленее и почище. Пересекла сквер по проезду, развернулась в другую сторону, не спеша покатила по направлению к городскому парку, туда, где сегодняшним утром на дубовой аллее слушала лекцию господина Шадова.

— Ну, скоро? Ты обещала!

Томиться начал Серега. Неужели действие препарата проходит? Быстро! Да и чего тянуть?

Вот мы и на месте.

Прижав машину к бордюру, я остановилась на обочине. Покурить бы! Чего-нибудь с ментолом.

Пока накладывала жгут и набирала в шприц наркотик, представляла синий, ароматный дымок, слоящийся в атмосфере салона, отвлекалась. Не стала скачивать через иглу воздух, ввела вместе с ним, подарила бывшему «афганцу» и настоящему убийце легкую смерть. Он и внимания не обратил, не оторвал затылка от подголовника, не открыл глаз.

Выбросила в окно иглу и затолкала шприц, предварительно аккуратненько протертый платочком, в пенал, а пенал, с теми же мерами предосторожности, — в карман его адидасовских штанов, борясь при этом со своим, с бабским, изо всех сил давя горловой спазм и призывая к себе злое равнодушие.

Восстановить равновесие помог газовый пистолет, вернее, необходимость переложить его в свою сумку.

Ноги Серегу не держали, и дотащить его до лавочки стоило трудов и пота. Сгрузила на крашеные доски с облегчением, избавилась, как от мешка, набитого чем-то непотребным. Сланцы свои он потерял по дороге, и пришлось за ними вернуться, бросить их к нему на колени.

— Прощай! — проговорила тихо, настороженно поглядывая по сторонам — не нанес бы черт милиции!

Голова его поднялась, мотаясь из стороны в сторону, а глаза заметно косили.

Развернувшись и проезжая мимо него, увидела, как он старается умоститься поудобнее, закинуть ногу на ногу, пристроить голову на спинку.

«Да!» — крикнула мне черная надпись на его желтой майке.

— Да, — сказала я уже сама себе. — Так надо было, Танька. Или боишься, что совесть тебя замучит? А ты не бойся. Терпи и думай, что он еще натворить мог, если бы ты пожалела его по бабьей своей слабости. Терпи. Это ведь твоя совесть, кого же ей еще мучить-то, как не тебя!

Бросив машину в центре, — найдет ее Борис, если потрудится, — я пошла домой, чувствуя себя разбитой физически и морально. Бессонная ночь, напряженный день, волнения. Шадову и Наташе я позвоню еще, а до остальных мне сегодня дела нет. Пусть соображают, что у них с чем не сошлось, и ищут причины. Пусть дергаются, черт их возьми, или, еще лучше — вешаются сразу, потому что скоро я возьмусь за них, засучив рукава, и поступать буду так, как они этого заслуживают, — безжалостно!

Неподалеку от дома, на улочке, выходящей к площади и бывшему кинотеатру, меня окликнули.

— Танюха! — прозвучало игриво и очень несообразно моему настроению. — Привет!

На ступеньках, возле распахнутой настежь по случаю жары двери старого двухэтажного дома, под вздуваемым пузырем старым тюлем, вывешенным в дверях для защиты от мух, сидят четверо. В тапочках на босу ногу, синих марлевых штанах и майках, застиранных до белизны. Вечер встречают. Пятый, спиной ко мне, в рубашке навыпуск, седой, с красной морщинистой шеей. Он и поздоровался.

— Привет! — отвечаю и прохожу мимо, не узнавая. Мало ли кто со мной в центре поздороваться может!

— Я сейчас, Челентаны!

Слышу догоняющие меня быстрые шаги, поворачиваюсь.

— Танюха что-то мимо чешет! И платье рваное, не иначе, думаю, стряслось чего, значит, надо подойти, спросить, может, помочь надо, разобраться с кем?

Аякс. Старый мой знакомый, почти приятель. Почти бомж, но с собственным полуподвальным уголком. Без пенсии, работы и желания ее искать. Неунывающий бездельник, существующий чем бог пошлет на сегодняшний день.

— Разобралась я уже, Вениамин! — отвечаю ему, улыбаясь устало.

— А чего грустная? — Он взял меня за руки и, обдав запахом перегара, воскликнул радостно:

— Не жалей их, тебя не пожалеют!

— Кого «их», чудо! — укорила я его.

— А кого угодно, — ответил он с готовностью и без сомнений, — мало ли… Ну, что мне для тебя сделать?

Мы повернулись и пошли рядом, рука об руку. Везет мне сегодня на пожилых кавалеров.

— Хочешь выпить? От всей души предлагаю!

Он стукнул себя кулаком в выпяченную грудь.

— Нет! — улыбнулась я. — Спасибо!

— Ну, — развел он, слегка обидевшись, руками, — насильно в рай не тянут!

— Тянут, Аякс! — воскликнула, не удержавшись.

— Бывает, да? — проговорил тихо, озадаченный моей горячностью. — Хотя, конечно…

— Человек только что умер, Веня!

— О-оу! — пожалел он новопреставившегося. — Хороший был человек?

— Плохой!

— Сейчас это все равно! — подвел итог, скорбно поджав губы. — Будь земля ему пухом! Так — правильно, да? И помянуть надо обязательно, Танюх. Домой придешь, и помяни, ладно?

— Помяни и ты! — попросила, залезая в сумочку за деньгами. Хотя просить его об этом было лишним.

— Чава! — взмахнул он на прощанье зажатыми в кулаке бумажками. — Заходи, не забывай!

Глава 4

«Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую!» — это слова Иисуса Христа из Евангелия от Матфея.

По этому поводу в адрес великого Учителя каждое поколение неблагодарных потомков посылало, наверное, особо много издевательств. И вообще, на мой взгляд, основные мучения для Иисуса начались после смерти, когда учение его распространилось не благодаря истине, в нем заключающейся, а за счет усилий жадных до денег и власти последователей, гордо именующих себя церковными иерархами и плотно оседлавшими новый грандиозный источник доходов светскими властителями.

«Мир стремится к свету, а идет во тьму!» — это слова Оригена, одного из отцов церкви, размышлявшего на тему бесовского триединства: власть — страх — деньги. Тоже истина!

Ветерок пошевеливал шторы на окнах. Из кухни тянуло запахом слегка подгоревшего кофе. Сумерки сгущались в центральной комнате моего жилища. Я сидела в ее середине, в кресле, в легком халате и с босыми ногами, чистая телом после принятой ванны, а передо мной, на стеклянном столике, — маленький хрустальный графинчик с золотистой жидкостью, пепельница с недокуренной сигаретой и открытый в самом начале увесистый том Нового Завета — средства для очищения души, иногда довольно успешно мне помогающие.

Но сегодня желаемого облегчения не наступало. Может, выпито было еще мало или прочитано недостаточно. Во всяком случае, я намерена была продолжать и то и другое вместе или порознь, как будет лучше.

В моей жизни было много моментов, когда меня «били по щекам», и я всегда била в ответ, зачастую не задумываясь о равнозначности ответа, а когда это случалось, когда ситуация позволяла обдумать ответный ход, то зачастую действовала более жестоко, чем поступали со мной. Так требовала жизнь, в которой надо было выживать. Так что если мне и удастся когда-нибудь освоить христианское смирение, то не раньше изменения образа жизни и перемены рода занятий на что-нибудь более спокойное.

Таким образом ответ на мучивший меня вопрос пришел не из Священного писания и не из маленького графинчика, а родился из меня самой. Пришел и стер все сомнения в правильности моих сегодняшних действий. И я с облегченной душой закрыла книгу, налила себе хорошую порцию благородного напитка и с расстановкой употребила ее из пузатой рюмочки, как и советовал Аякс, за упокой души новопреставившегося раба божьего Сереги.

Новый Завет вернулся в книжный шкаф, на свое почетное место, зажегся торшер, включился телевизор и зазвонил телефон. Если это Бог опять зовет меня на танцы, через предложение неожиданных прогулок, — откажусь, проявлю скромность. Ведь мне едва стало полегче.

— Алло!

Оказалось — Владимир Степанович Шадов снизошел до просьбы о консультации по щекотливому вопросу.

— Звонил Борис, разыскивал Наташу, — сообщил хрипловатым голосом.

— Вы не сказали ему, что она у вас?

— Как можно! — Он явно обрадовался, что поступил правильно. — Посоветовал ему обратиться к вам, так что ждите!

— Хорошо, буду.

Подышав в трубку, посомневавшись, он спросил все-таки, как и должен был после рассказа Наташи об обстоятельствах ее бегства с дачи:

— Вы в порядке?

— В полнейшем! — заверила его, и это было правдой, особенно сейчас. — А о новостях расскажу при встрече. Наташа в безопасности?

— В полнейшей! — скопировал он мою интонацию, и мы простились.

Я, можно сказать, довольная собой, пошлепала на кухню варить кофе, а телевизор не давал мне покоя взвизгами американских детей, уменьшившихся до муравьиных размеров и теперь пропадавших среди потока собачьей мочи. Безобразие!

Назад я вернулась через несколько минут с чашкой крепкого кофе в одной руке и мешочком с костями — в другой. Погадать было надо! И надо было погадать, пока хмель, ко страху стресса, не постучался добрым гостем в мою голову. Когда это случится, если случится вообще, кости начнут посмеиваться надо мной, выдавая сочетания с расшифровками, полными мягкого юмора.

Двенадцатиграннички с веселыми звуками раскатились по стеклянному столику.

8+15+34. Эзотерическая сумма равна трем. Гармоничное единство. Добрый знак!

«Собирайте радости по дороге жизни, как собирает деньги скупец. Цените, что имеете, не зарясь на чужое. Храните в секрете собранное. Зависть других разорительна!»

К счастью, радостей у меня больше, чем огорчений. Поэтому и жизнь моя так прекрасна и удивительна. Иногда, правда, выматериться хочется на манер Аякса. Но это, к счастью, иногда.

От таких мыслей еще лучше стало, и рука, после чашки кофе, сама потянулась за графинчиком, играющим гранями гравировки со светом торшера.

Телефон зазвонил некстати, когда напиток, как ему и полагалось, стал согреваться в руке.

— Здравствуй, Борис! — проговорила я в трубку. — Ты далеко сейчас?

— Здравствуй! — пробормотал он обескураженно.

— Звонил Шадов, поэтому я знаю, что это ты, — ответила на не успевший прозвучать вопрос. — Так как?

— Рядом! — Он еще не пришел в себя от удивления.

— Хорошо, когда люди в нужный момент оказываются рядом. Приезжай, не обращай внимания на время. Тебе со мной поговорить надо.

— Надо, да! — оживился он. — Ты знаешь, Наташа пропала.

— Сказали. Так мне тебя ждать? Да, вот еще, коньячку прихвати, а то мои запасы на тебя не рассчитаны.

Я повесила трубку, не дав ему ответить. Разговор для него получился странным. И продолжится он странно, когда Борис придет. Уж я об этом позабочусь!

Американские дети по телевизору, после изнурительного путешествия между древовидных стеблей травяных зарослей, наконец-то достигли ступенек родительского дома.

Бориса я встретила достойно. В белом спортивном костюме натурального шелка — подарок моего дорогого сенсея, — добавляющем, как он утверждает, мне грациозности, и с умеренно-приветливым выражением лица, немногословная, сдержанная в движениях, внутренне собранная и внимательная.

— Татьяна, Наташа пропала, ты понимаешь… — начал он с порога, но я повернулась и, не говоря ни слова, ушла в комнату, а он, оставшись в прихожей один, еще какое-то время нес что-то о даче, машине, Андрее и рыбе.

Я ждала его, вытянувшись в кресле, и вспоминала, в какую щеку на его фотографии воткнула опорожненный в Серегу шприц.

— Татьяна… — повторил он растерянно, появляясь в дверях.

Я улыбнулась и кивком указала на кресло напротив. Он сел, а что ему оставалось делать?

— Куда ты смотришь? — спросил, отстраняясь.

Ему явно было не по себе под моим пристальным и умным взглядом.

— На твои щеки, — ответила задумчиво. — Ищу на них след от иглы.

— От какой иглы?

Он машинальным движением провел ладонью по лицу — зашуршала вчерашняя щетина.

— Из магии знаю, для того чтобы воздействовать на объект, в ряде случаев бывает достаточно поразить его изображение.

— Какая магия, слушай, Наташа пропала, ты что, не понимаешь?

Борис, громко сопя, выставил на столик темную бутылку со множеством наклеек. Я поставила рядом с ней заранее приготовленный стакан и блюдце с кружочками нарезанным лимоном. Себе налила из графинчика.

— Наташа пропала, — подтвердила я его вопли. — Но это не говорит о том, что с ней случилось что-то нехорошее.

— Откуда ты знаешь? — отвлекся он от сдирания пробки.

— Ей сейчас лучше, чем могло бы быть, окажись она под рукой в нужный тебе момент.

— В смысле?

А ведь не так ты, Боб, озабочен необъяснимой и досадной для тебя пропажей жены, если задаешь такие вопросы.

— Наверняка мне известно одно: она еще жива.

Он поперхнулся коньяком, но справился, допил до дна налитый стакан. «Под руку» сказала.

— Правда? — просипел, втягивая носом воздух из-под мышки. — Жива? — зачавкал лимончиком и вытер губы тыльной стороной руки.

Я рассмеялась коротко, но весело, отставила рюмку и даже немного поаплодировала ему.

— Творится что-то вокруг меня на белом свете, ничего не разберу!

Отпустило его немного после выпитого. А прилетел он ко мне в панике, побывав дома и на даче, сообразив, что дело с Натальей пошло совсем не в ту сторону, позвонив Шадову.

— Пожалуйста, меняй рубашки почаще. А то пропотел ты сегодня! Или руки тряслись, пуговицы расстегнуть трудно было?

— Что это? — мотнул он головой. — Мы вчера не перебрали!

— Вы вчера молодцами были! Ловко стрелки перевели, гуманисты! Только опять же, работать самим надо, без порученцев!

— Может, объяснишься? — попросил виновато.

— А может, ты?

— Пс-с! В чем?

Я с поклоном поднесла ему выпивку:

— Пей, разберемся!

— Да, без бутылки трудно! — И опрокинул в себя вторую порцию. — Хорошо пошла!

Я не тревожила его, пока он с ней справлялся, утрамбовывал в своих внутренностях. Мне он нужен пьяным, но не чересчур, поэтому его закуска ждала своего времени на кухне.

Я склонилась к нему и, скользя взглядом, как мягкими пальцами, по его лицу, предложила доверительно и сердечно:

— Хочешь, Боря, я помогу тебе разобраться в том, что творится вокруг тебя?

— М-м-м! — затряс головой так, что его сочные губы вместе с пухлыми щеками замотались из стороны в сторону. — Это мои дела! — пробормотал с полным ртом и затолкал в него последнюю дольку лимона. Сглотнул, вытер рот и спросил шепотом, шутовски прикрыв ладонью глаза: — Где у тебя туалет?

Пока он занимался собой, я переправила закуску к его месту потребления, расставила кое-как, полагая, что красоту заменит количество. Да и не хотелось мне для него стараться.

— О-о! — возопил Борис при виде такой роскоши. — Славно! — громко ударил в ладоши и чуть не сел мимо кресла. — Под такую закусь-то выпьем!

И этот человек прибыл ко мне, по его легенде, со сногсшибательным известием о пропаже своей жены при угрожающих обстоятельствах!

Я терпела и дожидалась. А когда он взялся за сигареты — вздохнула с облегчением и закурила тоже. Это нас сблизило.

— Ты хороший человек, Татьяна Иванова! — сообщил он, слегка запинаясь.

Так, кондиция на грани «я тебя уважаю, а ты?».

— А я — нет! — ответила как можно более развязно.

— Что? — вытаращился он.

— Я не уважаю тебя, Борис! Потому что ты плохой человек! И с этим уже ничего не поделаешь!

— Правда? — растерялся он. — Может быть…

— Может быть! — перебила его я. — Но для этого тебе надо рассказать очень многое, почти все! Вот тогда я сумею тебе помочь. Тебе и твоей жене.

Он откинулся на спинку кресла, погладил себя рукой по выпирающему животу, подпер щеку ладонью, жмурясь от дыма зажатой между пальцев сигареты.

— Я не думаю, что ты сможешь мне помочь! — изрек наконец, и вид у него при этом был важный.

— Смогу, Боря, — выкрикнула в его темные глаза, — если ты перестанешь так отчаянно бояться!

— Ты думаешь, я боюсь?

Он пребывал в луже пьяной невозмутимости. Самое трудное сейчас было не обидеть, сдержаться, хотя десятки убойных эпитетов в его адрес крутились на кончике моего языка.

— Нет, ты не боишься, — проговорила насмешливо, — ты отчаянно трусишь!

— Я! Почему?

— Судя по тому, кем ты являешься перед тестем — да, перед Шадовым, — власти у тебя нет, значит, ты боишься из-за денег. Бедность и Синицыны — понятия из разных концов света, значит, боишься из-за больших денег. Это так?

— Так! — Он сильно мотнул головой. — Но кто тебе сказал? Андрей?

— Мне сказал Серега, которого ты сегодня отправил на своей машине за женой на дачу.

— Серега? — всполошился он. — А где этот грязный Серега? И где моя машина? И где моя жена, черт бы вас всех побрал!

Он размахнулся, чтобы садануть кулаком по моему стеклянному столику, но я перехватила его руку в самом начале движения.

— Выпей! — прошептала в пылающее огнем ухо.

— Да! — согласился сразу. — Надо!

Я налила ему чуть-чуть — на полтора пальца, не больше, — и вернулась к своей сигарете.

— Хорошая ты, Танечка, женщина! Не помню, говорил или нет?

— А Серега умер, Борис. Вернее, убили его.

— Убили? Сере… Что?

— Машину я тебе верну. Вот Наташу — не смогу!

— Машину! — расплылся в улыбке. — А почему — Наташу?

— Потому что нет Наташи, нету ее, понимаешь?

— Понимаю! — развел он руками. — Нету! И ее убили, и Серегу! А машина — есть! Только если убили Серегу, то кто тогда убил жену?

Он моргнул с замедлением и воззрился на меня рыбьими глазами.

— Ты скажешь мне, Тань?

— А надо?

— Да-а! — пробасил убедительно.

— А ты скажешь мне, чем она тебе так мешала?

— Она мне не мешала! — взвизгнул, перейдя на фальцет, и, подавшись вперед, сообщил, водя перед носом пальцем: — Она им мешала! — И, плаксиво скривившись, попросил: — Выпьем, а?

Заинтересованно наблюдая, как я наливаю в стакан все на те же полтора пальца, хлопал себя ладонями по ляжкам и качал головой. А когда потянулся за порцией, сказал восхищенно:

— Просто не знаю, почему я все это тебе рассказываю!

Эх, миленький! Тьфу! То ли еще выбалтывали пьяные мужики женщинам! Да тут и постели никакой не надо. Вот пожалею сейчас тебя, как маленького, и посмотрим. А если смотреть трудно станет, нашатыря глотнешь, куда ты теперь денешься!

— Нет! — воскликнул Борис и потянулся за сигаретами. — Ты меня не путай! У меня жена пропала! А ты пообещала, что она пропа… нет, живая! — Он захихикал и громко икнул. — А теперь говоришь, что ее убили. И что она им мешала . А мне она никогда не мешала!

Он всхлипнул и прикурил. Со страдальческим выражением лица выпустил дым уголком размякших губ.

— Я бы никогда ее не отдал, Танечка, Натульку мою!

Лицо его перекосилось, и глаза набухли слезами.

— Боб!

Он вскинул голову как от удара.

— Чем она мешала этим гадам? Врагам этим, стервецам подлым?

— Правильно! — взмахнул он руками. — Подлым! А… — глянул на меня недоумевающе, — кому?

— «Райским» жителям!

— А-а! — дошло до него. — «Рай»! Это страшные люди, Таня, ты мне поверь! Они хотят выгнать нас с Андрюхой из Прибалтики! Ну, они там хозяева. Тут уж не попишешь!

Он обреченно причмокнул, сделал ныряющее движение, обозначающее кивок, и, раздувая ноздри, задышал, распаляясь.

— А все тесть, сука жадная, перекрыл кислород прибалтийцам, а они — нам с Андрюшкой, у себя, там! А там, Танечка, денежек вгрохано, ой-ей!

— А здесь, Боренька, Наташу убить надо! — перебила я его. — Чтобы прибалтийских денежек не лишиться!

— Нет, откуда ты все знаешь? — Он прищурился с пьяной недоверчивостью. — А-а! Я все понял! — Он откинулся на спинку кресла и смял пальцами лицо. — Ты с ними заодно!

— С кем? — рассмеялась я от неожиданности.

Он погрозил пальцем и уставил его на меня:

— Ты тоже «райская» птица! — привстал и выдохнул мне в лицо: — Сволочь!

Оказалось, что я уже давно сижу и жду повода для взрыва. Даже не возмутилась обвинением и «сволочь» пропустила мимо ушей. Обрадовалась даже. Обрадовалась предоставленной мне возможности. Встала, обошла стол, приподняла Борисову голову за подбородок и не спеша влепила ему, успевшему зажмуриться, такую затрещину, что, будь он не в кресле, непременно слетел бы на пол. И вернулась на свое место.

— Ого! — поразился он через минуту и отнял ладонь от зардевшейся щеки. — Чего это, Тань, ты боксом заниматься стала? Вроде так сидели! А?

— Ты хорошую женщину, Танечку, сволочью назвал!

— Да? Да, назвал. А почему?

Он явно трезвее стал. Удивительно!

— Что-то ты из меня память вышибла.

— Давай на посошок, Боря, да я провожу тебя до машины.

— Давай! — согласился он. — Поздно уже, баиньки пора! А как ты мою машину нашла? — поинтересовался, прожевав закуску.

Перед тем как ответить, я заставила его подняться и выйти вон, и сама вышла вместе с ним на фонарный свет темных уже улиц.

— Мимо шла, смотрю — валяется, думаю, надо Борису сказать, — объяснила ему по поводу машины.

Она стояла на прежнем месте, там, где я ее покинула. Борис обрадовался ей, как живой, обошел вокруг, на полном серьезе чмокнул в радиатор.

Странно, но того омерзения, какое было у меня к нему в начале нашей встречи, я уже не испытывала. Наверное, права поговорка, что женщина пьяному мужику простить может многое. Прощать мне ему было нечего, вот разве Серегу.

Борис плюхнулся за руль и не сразу попал ключом в замок зажигания. Раздраженный непослушанием любимицы, вцепился в руль и тряхнул его так, что покачнулась вся машина.

— Та-ань! — проблеял, глядя на меня виновато, снизу вверх. — Не слушается! Отвези меня, а? Без обиды, вот так, отвези? Как человека прошу!

Я заставила его перелезть на соседнее место. Он проделал это, неуклюже задирая ноги, перевел дух. Усевшись, я высказала ему условие, с которым согласна подвезти его.

— Завтра, спросонок, обязательно позвони мне. Слышишь? Помогу я вам с Наташей, не пытайся больше ее убивать. Не такие дела расхлебывать приходилось. Ты понял меня, Боб?

— П-понял! — Он энергично закивал.

Так головой двигать можно, когда мозги в ней крепко сидят или вообще их нет. Последнее к нему не относится. Деньги он все-таки делает.

— Что понял?

— Тебе позвонить, Наташку не трогать, а ты нам поможешь.

— В чем помогу?

— Отпутаться от «Рая»! — пожал он плечами.

Я смотрела на него испытующе с минуту, не меньше, пока не уверилась, что хоть он и в густом коньячном тумане, но рассудком своим владеет вполне. Дай ему бог еще и памяти!

К подъезду его дома мы подкатили с шиком. То, что мне пришлось бороться, особенно вначале, с нехорошими ассоциациями, связанными с его машиной, не помешало получить удовольствие от управления классным аппаратом, послушным каждому движению, как хорошо выезженный конь. Такого во хмелю и в радиатор чмокнуть можно.

— Какой этаж? — пошутила, толкнув в плечо клюющего носом хозяина этой роскоши.

— Третий! — откликнулся он, просыпаясь, и, осознав юмор, усмехнулся: — Гы-гы!

— Приехали!

Я сунула ему ключи от машины в карман и, не слушая горячих приглашений зайти в гости, повернулась и пошла восвояси. В гостях у тебя я сегодня уже побывала и своей волей не желаю больше, ни завтра и никогда!

Что меня дернуло оглянуться, дойдя до угла дома? Если б не это, дальнейшее развитие событий пошло куда проще и, как знать, в какой итог отлилась бы вся эта история.

Борис, до предела утомленный сегодняшней жизнью, сидел на лавочке возле подъезда, и голова его уже успела свеситься на грудь. И сейчас еще было не поздно повернуться и убраться отсюда к черту. Чем он рисковал, засыпая на улице теплой летней ночью, на пороге родимого дома? Собачьих размеров золотой цепью на шее? Да при желании он из нескольких таких шнурок для смывного бачка в туалете соседа сотворить может и не обеднеет нисколько! Часами на руке баксовитыми, со всякими прибамбасами? В сравнении с жизнью и они значат не более того, что убирают с глаз долой, подергав за шнурок смывного бачка. Что еще? Ну, фонарь под глазом, разбитая губа и разорванная рубаха. По морде он уже получил от меня и — знаю по опыту — процедуру эту переносит достаточно легко. А все остальное — вздор троекратный!

Нет, повернулась я и в легком раздражении направилась обратно к нему, бедолаге! А подойдя, толкнула коленкой и приказала немедленно встать. Он повиновался, уже привычно.

Поднимаясь по лестнице, мы то ли обнимались, то ли опирались друг на друга, как родные, и по-иному было невозможно, потому что ступени явились серьезным препятствием для его усталых ног. Увлеченные этой работой, мы не обращали внимания ни на что, окружавшее нас. А напрасно!

— Борька, где ты так набрался, чудо луковое!

Седая бабенка, едва мы достигли площадки третьего этажа, высунула нос на грохот наших шагов из двери соседней квартиры.

— Сгинь! — попросил он ее не очень любезно.

— Вона! — возмутилась она до глубины души и выступила вся из своей квартиры нам навстречу.

— И долго будет это безобразие продолжаться? И в прошлый раз, стоило Наташке уехать, как ты водку жрать начал и баб сюда таскать! Обещал ведь, ну, думала — все! Нет, вы посмотрите на него только, люди добрые! — Баба, распалившись до крайней степени возмущения, хлопнула себя руками по бокам. — Он опять за старое взялся!

— Да пошла ты отсюда, ворона хромоногая! — страшным голосом прикрикнул на нее Борис, возясь с ключами от входной двери.

Баба, видно ученая уже, негромко взвизгнув, скрылась за своей дверью и заголосила оттуда что-то угрожающее в наш адрес.

— Вот кобра! — обозвал ее Борис, справляясь с замками.

Убедившись, что он переступил порог, я закрыла перед собою дверь и с чувством выполненного долга направилась вниз по ступеням, на улицу, к остановке троллейбуса.

Планам на вчерашний вечер и сегодня не суждено было осуществиться. Вот так приходится работать частному детективу — с рассвета до полуночи, да еще и жизнью рискуя. Кто скажет, что я не в поте лица зарабатываю себе на бутерброд с красной икрой?

А на улице было замечательно, так что я с удовольствием прошла несколько остановок пешком, дыша ночным воздухом и светясь в темноте белизной шелкового спортивного костюма. Мой сегодняшний вечер тоже не без коньячка прошел, поэтому прогуляться было полезно — проветрить перед сном голову.

Интересную картину происходящего с семьей Синицыных нарисовали мне события прошедшего дня, в которых мне вольно и невольно пришлось принять участие. Шадов, Серега, Борис — все открылись передо мной, насколько позволили им обстоятельства и степень отчаянья от жизни, пошедшей вдруг наперекосяк. Один Андрей выпадал пока из поля моего зрения, и то не полностью.

Как сказал «афганец»-то этот, лежа связанный на полу синицынской квартиры и имея перед носом фотографию Бориса? Не этот, второй приходил к ним договариваться на острове. Андрей приходил договариваться. О чем? О том, чтобы вместо Наташи утонула я. Интересно, хоронили бы меня тоже под Наташиным именем? «Райским ангелам», для мести Шадову, требуется смерть его дочери, вот уж такие они сволочи, и с этим ничего поделать невозможно. А убить ее они принуждают Бориса и его брата, гарантируя в награду процветание их прибалтийской фирмы, в своей то есть вотчине.

Интересный, надо сказать, ход, не оставляющий Наташе никаких шансов. Если бы не необходимость имитации несчастного случая, в результате которого Борис и его брат остаются неколебимо чистыми, ее бы уже похоронили, бедную. И щепетильность этих мужиков — тоже препятствие для них немалое. Как хотелось услышать мне от Бориса ответ на пожелание работать самим, без помощников! Вывернулся, скотина пьяная! Я не настаивала. В таких условиях подмена Наташи мной — прямо акт гуманизма со стороны этих мерзавцев. Хотя, конечно, импровизация была со всех сторон глупой и только подбавила бы им забот.

Ладно, Боря. Я тебе «помогу»! Не за деньги, а по велению души. А душа велит разобраться со всеми этими «райскими» заморочками, а потом сдать тебя, голубчика, разгневанному папочке, господину Шадову. Пусть он сам и приговор тебе вынесет, и в исполнение приведет. За ним не заржавеет, а лично я тебя не трону, не бойся. С меня и Сереги хватает!

Господи, куда мир катится!

От этих мыслей настроение стало понижаться с устрашающей быстротой, и, рассудив, что постель для меня сейчас — лучшее из всего возможного, я, плюнув на прогулку под фонарями и звездами, вскочила в подошедший кстати троллейбус и покатила себе к дому.

На задней площадке Иванушка в потертых джинсах целовал свою Аленушку в обе щеки сразу. И губами не пренебрегал. И ей это нравилось. Жмурилась Аленушка, улыбалась, отвечала ему соответственно и с подобающей скромностью.

Вот эти люди в восторге от вечера, а я? А я устала сегодня и, пожалуй, не ответила бы сейчас так, как надо, своему Иванушке.

Зато совершенно неожиданно я убедилась, что соответствую нормам христианского смирения гораздо больше, чем думала. Все просто: меня убивали, можно сказать, дважды за последние двадцать четыре часа, а я обнаружила в себе готовность и желание помочь Борису, как он выразился, отпутаться от «Рая». Это было бы равноценно восстановлению их семьи и прежнего образа жизни. Если удастся, это будет благодетельством. Это будет благодеянием, неплохо, кстати, оплаченным. Словом:

«Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую!»

Хотя вместо ударов поцелуи в щеки принимать гораздо приятней. И я приняла бы их от моего дорогого сенсея еще прошлым вечером, если б не эти бесовы «райские» заморочки.

Добралась я до дому без приключений.

Добралась-то без приключений, но лечь спать в этот вечер мне было суждено еще не скоро, потому что со двора перед моим подъездом началась для меня бразильская мыльная опера с Ниссами, Родригами и истеричными выяснениями истин и отношений. Видно, судьбе было угодно тоже провести меня сегодня и через это.

Я была удивлена и обрадована, увидев на дорожке под фонарем свою родную бежевую «девятку». Не могла же я предположить, что ее неожиданное появление здесь еще часа на два отодвинет от меня желанный сон! Подумала еще, простушка: мол, какие люди господа Шадовы, пригнали, не сочли за труд, чужую собственность под хозяйские окна!

В машине за рулем сидела Наталья собственной персоной, разгневанная, оскорбленная и необычайно молчаливая. Я поняла это, открыв дверцу, поприветствовав ее, но не получив ответа. Усевшись рядом и доставая из «бардачка» сигареты, я обдумывала способ, каким, не рискуя вызвать взрыв ее гнева, можно заставить разговориться, а заодно вернуться под мое влияние это создание, еще более простое, чем я сама. Странно, но о Шадове, вернее, о его гипертонических нервах, которые завьются винтом, едва он обнаружит отъезд дочери, у меня и мысли не мелькнуло.

— Поссорилась с отцом, Наташа? — спросила осторожно и просто так, чтобы разговор затеять.

— Я хочу поссориться с тобой! — ответила она скорбно.

— Ну что ж, приступай.

Я выпустила дымок уголком рта в сторону открытого окна и, подавив зевоту, посоветовала:

— Давай побыстрей, Наташ, поссоримся и спать пойдем, я так устала сегодня от ваших дел.

— Где Борис?

Здра-австуйте! А я-то думаю, с чего ее принесла нелегкая! Но все-таки он ее убивает, а она ищет его по ночному городу!

— Борис дома. Я его только что, пьяного вдрабадан, туда отвезла на вашей машине. А напился он у меня, здесь, на шестом этаже, не без моей помощи. — И спросила, уже не в силах подавить зевоту: — Ссориться будем?

Глаза ее огромные, полные слез, блестели, качественно отражая фонарный свет. Люди, как я устала сегодня от вас!

— Меня, значит, к отцу сплавила, а сама Борьку подпаиваешь? Хороша подруга!

Я сначала опешила, а потом не выдержала, расхохоталась, впервые сегодня от всей души.

— Не смей! — Наташа заколотила кулачками по баранке, постанывая от ярости.

— Да разве бы я посмела! — ответила, просмеявшись. — Не ломай машину!

Что за манера у этих Синицыных! Борис иномарку свою за руль встряхивает, эта вообще расколотить его пытается.

— А где ты была столько времени?

«Ну вот что, моя хорошая!» — подумала я и ответила:

— Ну вот что, любезная моя подруга, если я сижу и отвечаю на твои глупые вопросы, то это только потому, что давно тебя знаю, но ты не думай, что это дает тебе право устраивать допрос и истерику!

Она шипела что-то злобное мне в ответ, а я думала, что тон мною взят неверный и если продолжить в таком же регистре, то скорее всего вместо того, чтобы остаться под моим крылом, она уедет к мужу, а завтра прекратит свое существование на этом свете на радость «райским». Переживет Борис как-нибудь последний скандал, перетерпит.

— Ладно, Наташа, — перебила я ее самым миролюбивым тоном, на какой была способна, — давай поднимемся ко мне, и ты посмотришь, как мы с Борисом развлекались. Убираться я не стала перед тем, как его провожать пойти, тебя не ждала, сама понимаешь, поэтому следы всех наших занятий будут перед твоими очами. Пойдем?

— Пошли! — согласилась она с мрачной решимостью.

Едва выйдя из лифта, еще не подойдя к двери, я уже услышала, как надрывается звонками телефон. Психбольница!

— Наташка пропала, Татьяна Александровна! Эта дурища сумела выбрать момент, когда я отвлекся на пять минут, и сбежала, прихватив вашу машину! И дернул же меня черт оставить ключи от нее на видном месте!

Трубка вибрировала в моих руках от крика Владимира Степановича так, что невозможно было держать ее возле уха. Я протянула было ее Наташе, стоявшей совсем близко и слышавшей на этом расстоянии все не хуже меня, но она, округлив глаза, замахала в панике руками.

— Не вы первый, Владимир Степанович, сегодняшним вечером сообщаете мне об этом! — проговорила, смеясь, как только мне удалось подать голос.

Он оказался пораженным не самим этим известием, а моим смехом, совершенно неуместным даже с моей точки зрения, и в ответ издал лишь легкий хрип натруженного за день горла.

— Не волнуйтесь, — я мурлыкала со спокойствием кошки, уютно устроившейся среди подушек, — события под моим контролем, и ничего плохого вашей дочери не грозит. Пока, во всяком случае.

— Так она у вас?

Это было сказано с прежней силой, и я подумала — не разбудит ли его крик соседей. Наташа на этот раз глаза зажмурила и мотнула головой с такой силой, что волосы хлестнули ее по лицу. Интересно! Так бояться отца и решиться сбежать из-под его строгого запрета — это отчаянье надо иметь!

— Она была у меня, — принялась я врать экспромтом. — Сильно удивила своим появлением и заставила понервничать не меньше вашего.

— Доберусь я до нее, шалавы, — грохнул Шадов, — она у меня подумает о своем поведении! Почему вы не привезли ее обратно?

— Потому что я собиралась ее похитить. По-моему, я говорила об этом в парке. А к вам отправила, потому что в тот момент не имела другого выхода.

— Когда вы мне все расскажете и объясните?

— Когда это не сможет повредить ходу дела!

— Как это я могу повредить делу, позвольте узнать?

Кажется, господин Шадов теряет голову и начинает пробовать свое горло уже на мне.

— Не позволю! — оборвала я его, тоже форсируя голос, но пока не до крика, а до жесткости молибденовой стали. — И отчитываться перед вами не собираюсь! По-моему, мы этот вопрос обговорили достаточно подробно!

Я аккуратно положила трубку на рычаги, и она успела-таки хрюкнуть начальственным голосом в последний раз, в последний момент.

У Наташи пропал весь ее задор, и она смотрела на меня теперь, как на героиню, и мне это нравилось. На руку было.

— А кто меня еще искал сегодня вечером? — спросила с робкой надеждой, обмануть которую было выше моих сил. — Боря?

— Боря, Боря! — кивнула я нелюбезно и, ухватив за руку, потащила ее в комнату.

— Вот это, — указала я на стол, заваленный объедками, — все поле развлечений моих с твоим мужем. Постель показать? Иди!

Она уже упиралась, щебеча что-то невразумительное, но я силой продемонстрировала ей мое девичье ложе, действительно невинное с последней смены постельного белья.

— А теперь садись, на правах близкой родственницы, на его место, и давай немного потолкуем.

Она послушалась и опустилась в кресло, за стеклянный столик, где совсем недавно мотал щеками ее муж. Повернула бутылку наклейками к себе.

— Да, это его коньяк! — обрадовалась.

А я едва не взорвалась окатившим меня раздражением.

— Его, его! — сказала тихо, но так, что она вскинула на меня испуганные глаза. — А что ты думаешь, я его потчевать буду? — И, осознав свою ненужную резкость, добавила: — У него для этого жена есть.

И ее испуганный взгляд потеплел благодарностью. А я принялась за совсем ненужные мне объяснения.

— Я пешком шла, чтобы выветрить из головы то поганое впечатление, которое произвела на меня ваша соседка, ну, которая позвонила тебе, туда, к Шадову, с доносом, что Борис опять пьет и баб домой таскает в твое отсутствие.

— Откуда ты знаешь о ее звонке?

— Не держи меня за идиотку, подружка, с чего бы ты так резво примчалась отношения выяснять! И мой тебе совет, — я совсем сменила гнев на милость, но оставила пока обиженное выражение лица. — Меньше верь старым склочницам, а то, в возрасте, сама такой станешь.

— У тебя не найдется чистого бокальчика?

Нет, она все-таки очаровательна по-своему, эта Натулька, и я больше не могла по-прежнему ломать комедию, рассмеялась.

— Синицыны сегодня по очереди пользуются моей квартирой как питейным заведением!

Она улыбнулась тоже, принимая от меня рюмочку.

— Борис не знал, куда ты пропала с дачи, и это хорошо для всех, поверь мне. Поэтому и примчался сюда, услышав по телефону, что ты в безопасности, прихватив бутылку, чтобы отметить этот факт по-своему, и напился с радости. Теперь ты знаешь все про наш с ним праздник.

Я так и не хотела посвящать ее во все тонкости, а теперь в особенности, поскольку решила помочь Борису выпутаться из положения подобру-поздорову.

— Про какую безопасность ты говоришь, Таня? Я по-прежнему не знаю, что происходит, поняла только, что что-то ужасное, когда ты выдернула меня с дачи и когда отец решил затворить меня накрепко в своих хоромах.

— Что ты знаешь о неприятностях, происходящих в последнее время в делах Бориса и твоего отца?

— Немного.

Она отхлебнула из рюмки, поморщилась и глотнула еще.

«Напьется? — подумала я и успокоилась. — Нечем».

— Борис временами рассказывает мне о своих заботах и о неприятностях тоже, но в последнее время ни он, ни отец старались не говорить при мне на деловые темы. Борька отшучивался. Дом, говорил, загорается с разных концов, а мы его тушим, не беспокойся. Я ему верю. Он никогда не говорит впустую, даже когда шутит. А с недавних пор они меня одну отпускать перестали куда бы то ни было, оберегали. Знаешь, Танюш, как это неприятно! Отец — тот проще: помалкивай, мол, и не задавай вопросов. Придет время — выпьем и пошутим на эту тему.

Я щелкнула для нее зажигалкой и закурила сама, хотя сигарет сегодня сожгла многовато для одного дня, даже для такого длинного, как этот.

— Может, ты меня просветишь, подруженька? Отец сказал, что нанял тебя как частного детектива, чтобы расхлебала ты нашу кашу.

— Невкусная ваша каша, но куда деваться, придется расхлебывать. Вот я только что поцапалась с твоим отцом, потребовавшим от меня рассказать все и как можно быстрее. Что я на это ему ответила?

— Что это может повредить ходу дела…

— Прими такой ответ и ты и не задавай больше вопросов.

Она так неподдельно огорчилась, что мне опять стало ее жалко и неловко — за собственную жесткость.

— Наташ, Боря твой сейчас в большой беде. И ты вместе с ним — тоже, хоть и не подозреваешь об этом. Положение таково, что твое нахождение рядом с мужем сильно ослабляет его позиции, делает его более уязвимым. А без него на тебя немедленно начинается очень серьезная охота. Поэтому самое надежное — спрятать тебя от всех на свете.

— Сицилия! — прошептала она, глядя вниз.

Я проводила ее в ванную и стала стелить себе на диванчике, по-спартански, что, впрочем, учитывая царящую в мире теплынь, не так уж было плохо.

А чуть позже, присев на край собственной кровати, в которой нежилась сейчас Наташа, ответила на ее вопрос о том, куда я собираюсь завтра ее везти, где прятать.

— Только не к отцу! — попросила она жалобно. — Он из меня душу вытрясет!

— Нет! — пообещала я уверенно. — В бордель поедем!

Она хихикнула:

— Как интересно!

И напрасно не поверила. Мысль спрятать ее в массажном салоне миссис Бланк посетила меня сразу после телефонного разговора с Шадовым и понравилась, потому что сомневалась я в том, что Наташа останется для меня доступна после того, как я отвезу ее к отцу. А воспользоваться ею, как крупным козырем, нужда в будущем возникнуть могла. При осуществлении комбинации, план которой начинал помаленьку оформляться в моей голове. Да и недостаточно надежным казался мне теперь хваленый шадовский «сейф», откуда так несложно оказалось сбежать, а значит, несложно будет и забрать хранимое, когда хозяин в очередной раз отвлечется на пять минут.

— А может, меня к Андрею отвезти?

Наконец-то! А я уже решила, что удача моя сегодняшняя кончилась и не хватило ее на это имя, так и не прозвучавшее в нашем разговоре. Сама же я упоминать его не хотела ни за что. Кто знает, а может, придется все-таки болтушке Наташке обсудить завтра с кем-нибудь наш сегодняшний разговор.

— Андрейка у себя почти не бывает, крутится со своими «райскими» делами как заведенный. Мне там спокойно будет.

Я почувствовала, как лоб покрывает испарина. Не часто бывает, что предположение, даже про себя произнесенное шепотом, так блестяще начинает подтверждаться.

— Какими делами? — прозвучало это совсем без интереса, лениво даже, как и нужно было.

— «Райскими»! — улыбнулась Наташа. — Он здесь фирму открыл, строительную, и назвал по-дурацки совсем — «Раем». Борька над ним издевался, зоной, говорил, названьице попахивает.

Наташа широко и сладко зевнула, а я замерла от опасения, что рассказ ее уже закончен.

— А потом они на меня насели вдвоем. Кричали!

Она повернулась на бок и закрыла глаза.

— Говорили, что фирма открыта на подставных лиц и чтобы я никому об Андрейке и Бореньке не говорила, иначе им плохо будет. А я вот — тебе, дуреха болтливая…

Она смолкла. Я осторожно поднялась и, ступая на цыпочках, двинулась к выходу из спальни. Но Наташа еще не совсем спала.

— Так куда завтра поедем? — спросила сонным, теплым голосом, когда я была уже в дверях.

— В бордель! — ответила шепотом и удалилась на диванчик.

Заснула я почти счастливая и почти сразу после того, как голова коснулась подушки.

Глава 5

А проснулась на удивление свежей и отдохнувшей, будто нервов, сигарет и спиртного, употребленного накануне, не было никогда.

Бывает так: просыпаешься утром, которое мудренее, естественно, — и вечерние события, в которых участвовала с таким азартом, вдруг представляются не более как качественным сумбуром, суетой с меленьким содержанием, и становится слегка стыдно перед собой за собственное воодушевление, проявленное к ним накануне.

Сегодня не тот случай. И хотя взгляд мой сейчас был более трезвым, но радость от достигнутого, испытанную мной перед сном, он не уменьшал. И эту радость я, следуя последнему совету гадальных костей и собственному желанию, аккуратно собрав, поместила на хранение в один из уголков своей памяти. Внутри меня будто солнышко засияло.

Солнышко сияло и за окнами тоже. Шторы, раздвинутые мной перед тем как улечься, не загораживали голубое, умытое небо, и по комнате прогуливался легкий, еле заметный ветерок, и так легко было дышать, что жизнь опять представилась занятием прекрасным и удивительным, несмотря ни на какие заморочки.

Было довольно рано, но, зная по опыту, что если позволить себе еще уснуть, то это состояние ясности ума и прозрачности сознания может смениться тяжестью в голове, которую придется терпеть весь день, я поднялась и тихо, чтобы не разбудить Наташу, прокралась на кухню.

Стараясь не обращать внимания на горку грязной посуды возле мойки, — не суждено ей быть мытой до вечера — сунула нос в холодильник и добыла оттуда все, что здоровому человеку необходимо спросонок для приведения себя в бодрое состояние духа.

Стакан теплого молока — после него мне захотелось двигаться, и, если б я была одна, не посмотрела бы на дела и устроила себе часовую пробежку по пустым и прохладным в это время улицам.

Наталью я не хотела оставлять ни на минуту, поэтому это блаженство исключалось. Заменила я его комплексом «тайцзы». Прикрыв дверь в спальню, проделала первые, разминочные движения, с удовольствием чувствуя, как тело приходит в полный порядок, и, разогревшись как следует, с удовольствием перешла к медитативной части. Принимая образы животных, сильных и здоровых существ, подражая их движениям, плавно перетекаюшим одно в другое, я наполнялась энергией и, что более ценно, двигала ее потоками, большими и малыми, по многочисленным, большим и малым, каналам тела, регулируя, а то и восстанавливая их проходимость. Китайское у-шу, выполняемое по всем канонам и требованиям кунг-фу.

— А я в детстве на балет ходила!

Наташа смотрела на меня сонными и восхищенными глазами.

— Потом на танцы и на шейпинг. Но так плыть по воздуху, как ты, — не умею, нет!

Она махнула рукой и пошлепала в ванную, пошатываясь от туманивших ее остатков сна.

Наташа была из числа тех людей, которые просыпаются в хорошем настроении. Пока я вслед за ней приводила себя в порядок и одевалась, она, напевая что-то веселое, гремела на кухне посудой, шумела водой из крана, хлопала дверцей холодильника — хозяйничала. И к моему появлению посуда оказалось отмытой от вчерашней грязи, стол протерт, а бутерброды высились горкой.

— Ты по-прежнему колдовством занимаешься? — спросила она, наливая мне кофе. — Эти упражнения, насколько мне известно, имеют отношение… Помнишь, в институте тебя Ведьмой называли? И за дело! Во всяких полуночных делах ты уже тогда была профессором.

Я рассмеялась. Нехорошо, с полным ртом, но как тут удержишься!

— Помнишь, как ты на Восьмое марта парня загипнотизировала? И как мы его по очереди иголкой кололи?

— Не занимаюсь я колдовством. Времени у меня на это нет. Гимнастика — вот это дело!

— Жаль!

Наташа покачала головой и взялась за уборку посуды, заставив меня побездельничать. Я не возражала.

— Слушай, — она повернулась ко мне с недомытой тарелкой в руках, — а почему бы мне у тебя не остаться, здесь? Зачем ехать куда-то? Запрешь, ключей не оставишь, и все дела, а?

— Наташ! — Я была немного смущена необходимостью отказывать ей в убежище. — А если у меня нужда возникнет поговорить с кем-нибудь по душам, в четыре глаза, вроде как с Борисом вчера?

— Все ясно! — Она кивнула.

— И еще, — поспешила я добавить, видя ее сомнения, — здесь ты будешь просто в квартире, а там еще и у людей. А от людей взять человека сложнее.

— Едем! — согласилась она со вздохом. — В бордель так в бордель! — И тут же воскликнула, обрадовавшись пришедшей в голову мысли: — Но сначала я поговорю с Борей. По телефону. Ну, Та-анечка! — загундела, видя мои сомнения.

— Хорошо! — согласилась я неохотно. — Говори!

Странно это мне показалось на первый взгляд, но Бориса дома уже не было. Получалось, я недооценивала его способности и переоценивала свое влияние. Обязательно маясь с похмелья после вчерашних возлияний, он нашел в себе силы подняться ни свет ни заря и, не мешкая, удалился по своим делам, не потрудившись связаться со мною, как обещал. Я испытала от этого легкую досаду и настороженность, потому что вчера я не только его слушала, но и болтала сама, вызывая на откровенность. По крайней мере, о том, что Серега мертв, он узнал от меня, и машину, на которой тот перед смертью раскатывал, я отдала Борису. Нечистоплотно сработано, Танечка! К кому мог махнуть Борис с последними новостями? К «райским»?

— И сотовый его выключен. Таня, это что-то произошло! Таня, давай съездим туда, посмотрим! Только глянем и уйдем, если там действительно никого нет.

Я смотрела на нее, на такую встревоженную, и отчаянно чертыхалась про себя, но согласилась на поездку только после того, как переговорила с миссис Бланк. Здесь проблем, как я и ожидала, не возникло. Дора рассмеялась в ответ на мои извинения за раннее беспокойство.

— Танечка, душа моя! — Я слушала в трубке ее низкий, красивый голос и собирала радость от общения с бандершей в заветный уголок моей памяти. — О чем может идти речь! Позавчера я обещала тебе помощь, лишь бы была она в моих силах, пойми меня правильно! Для тебя — все, что может сделать Дора Кропоткина.

— Можешь заранее рассчитывать на мою признательность, Дора! — поспешила я с авансом.

— Не надо ничего говорить, мы друг друга знаем уже неплохо, и что бы ни водилось, скажем, за мной, держим друг друга за людей порядочных.

— Дора, мне нужно убежище в твоем заведении для девицы, за безопасность которой я с некоторых пор отвечаю.

И, слушая ее задумчивое молчание, на всякий случай уточнила сразу:

— Может быть, до вечера, до сегодняшнего или завтрашнего. Но в любом случае надо сделать так, чтобы забрать ее оттуда смогла только я. Это важнее важного!

— Мне придется выставлять охрану, Танечка.

Вот и причина ее колебаний!

— Охране я плачу вперед и наличными.

— Я жду вас обеих до полудня.

Дора, судя по голосу, каким была произнесена последняя фраза, улыбнулась мне и повесила трубку.

Чтоб все вопросы решались так просто!

Наташа переступила порог своей квартиры, отпертой мною ее ключами, с хорошо заметным душевным трепетом. Я, признаться, тоже не совсем была спокойна, но лишь оттого, что не желала появляться здесь вообще.

Наташа медленно обошла всю территорию, а я остановилась в комнате, наиболее мне памятной, у фотографии хозяина, рассматривая колотые дырочки в ней и пытаясь предсказать их последствия для оригинала.

— Я хочу взять денег, — подала голос Наташа из недр жилища.

— Не надо, не обременяйся, есть у меня, нам хватит!

Я пошла на голос и опоздала — она уже вовсю копалась в узком шкафчике с толстенной дверью, перекладывая с места на место пачки в банковской упаковке, разыскивая среди них початую.

Не желая быть свидетельницей одного из домашних секретов семьи Синицыных, я дернулась было уйти, но нечто знакомое привлекло мое внимание в этом шкафчике, на одной из его полок. Привлекло оно меня настолько, что вместо того, чтобы скромно выйти вон, я подошла ближе и, протянув руку мимо уха Натальи, взяла это, не обращая внимания на ее удивленный взгляд, брошенный на меня через плечо.

Аккуратный деревянный пенальчик. Футляр для двух ампул, проложенных ватой, с полным своим содержимым.

— Что это?

Я продемонстрировала находку хозяйке.

— Точно не знаю. Лекарство какое-то не наше. Очень дорогое и редкое. Борис для кого-то доставал. У него спроси.

— Наташ, позволь мне их взять! — попросила, пристально на нее глядя. — А с Борисом я рассчитаюсь при встрече.

— Надо? Бери! Только с Борькой не забудь объясниться!

Вся ее простая душа проступила в этих словах.

Нашлись у Синицыных и шприцы. Да мне и нужно-то было пару.

Тщательно убрав наркотик в сумочку, к газовику, я поклялась про себя не расставаться сегодня с ней, дорогой, ни на минуту, поскольку, имея ее под мышкой, небезосновательно считала себя отныне неплохо вооруженной как для обороны, так и для нападения. А уж язык развязать при желании могла и немому.

Обороняться едва не пришлось буквально через пять минут, когда мы с Наташей выпорхнули на солнышко из ее подъезда.

Прислонясь тощим задом к дверце моей машины, стоял и, казалось, дожидался именно нас чудного вида мужчина, одетый по-дачному. Изрытое не морщинами, а какими-то ямами лицо сберегалось от солнца решетчатой кепкой с глупой эмблемой над длинным козырьком.

— Видите ли, мы хотим уехать, — обратилась я к нему с предельной вежливостью, — а для этого, как минимум, нам надо сесть в машину. Поэтому, не будете ли вы любезны…

— Давай не будем! — прервал он меня грубо и добавил, прикрыв глаза: — База-ар!

Я с тревогой посматривала на его ногу, носком грязной кроссовки выбивающую мелкую дробь по асфальту с момента произнесения им первых звуков. Ненормальный?

— Может быть, вы принимаете нас не за тех? — вмешалась Наташа, выглядывая из-за меня.

Он не удостоил ее ответом, а всецело воззрился на меня.

— Ты — Иванова?

И оскалился с нехорошим прищуром. Я нормальная, и его оскал улыбкой мне не показался, а я не показалась ему достойной уважения собеседницей.

— Иванова! — прохрипел утвердительно. — Я тебя теперь и среди ночи признаю, курва!

Он отклеился от машины и не спеша побрел от нас по дорожке вдоль дома, приволакивая ногу. Походка добавила ему примечательности — старая травма, которую я должна была бы узнать при любых обстоятельствах. После недолгого раздумья двинулась вслед, рывком освободившись от Наташиных пальцев, ухвативших меня за плечо.

— Стой, калека!

Он медленно повернул голову.

Я встала к Наташе вполоборота, так, чтобы все время видеть ее боковым зрением.

— Ты с Серегой на острове был?

— Да! И в лапах твой бабий жир держал, да жаль — выпустил!

Во мне всколыхнулась волна бешенства, обуздать которую было бы невозможно без солнышка, светившего в уголке памяти. А если б не обуздать, то не знаю, что случилось бы в следующий момент.

— У меня, убогий, к тебе счет за остров! — разъяренной змеей зашипела ему в лицо. — И если мы встретимся еще, я выверну тебя наизнанку через одно, слишком интимное для упоминания вслух, место, не будь я Ведьма! Ты меня понял?

Он смотрел на меня с наглой улыбкой, так, словно угроза моя не подействовала на него нисколько.

— Я убью тебя за Серегу, — пообещал бесстрастно. Так обещают, когда не испытывают никаких колебаний. — Уже убил бы, если б не люди, которых уважать надо.

— Действуй! — разрешила я, глядя в его удаляющуюся спину.

Быстродел он, однако. Узнал обо мне от Бориса сегодня и уже отыскал! Навели, конечно. Как жаль, что поразмышлять времени нет!

Усаживая взбудораженную Наташку в машину, я была уже совершенно спокойна. В конце концов, это удача. Мститель со сдвигом фаз открыто объявил мне вендетту, дал возможность быть наготове. А мог обойтись и без этого.

К существующим заморочкам прибавилась еще одна. Ну и «ангелы» в здешнем «Раю», прямо нет слов!

Массажный салон миссис Бланк, заведение, в своем роде, высшего разряда, располагался в просторном двухэтажном доме бывшего детского сада, сменившем в последние два года нескольких хозяев, капитально перестроенном и идеально соответствующем теперешнему своему назначению. Посещали его люди, мягко говоря, состоятельные и авторитетные в самом широком смысле этого слова. Здесь можно было увидеть и членов администрации, и членов, имеющих отличительными знаками своей элитарности в особых кругах весомые изделия из драгметаллов на определенных частях своих тел. Заезжали сюда за массажными нуждами и жены воротил местного бизнеса.

Какой-либо развязности или непотребного шума это место не терпело. Массаж здесь действительно делали, и делали квалифицированно. Причем всех видов, и невиданных до последнего времени в наших простецких краях — тоже. Специалистки, трудящиеся здесь, проходили строжайший отбор, обучались секретам мастерства за счет фирмы и, без скидок, все как одна соответствовали требованиям в диапазоне от медперсонала элитарных клиник до квалифицированных японских гейш.

Охрана заведения в лице двух молодцев, обликом и манерами напоминавших служащих какого-нибудь частного банка, располагалась на первом этаже, у входных дверей, и функционировала в узких рамках придворных швейцаров. Бывало, что клиент, распаленный до предела опытными руками и телом дипломированной специалистки, начинал требовать от нее вещей несуразных, к примеру садомазохистского толка, и только тогда охране приходилось вмешиваться в процесс, вежливо успокаивать клиента, а то и изолировать от него предмет его вожделений. В случае осложнений под рукой администрации находилось несколько телефонных номеров, позвонив по которым можно рассчитывать на скорый приезд группы молодых людей, скромно, но со вкусом одетых и при оружии.

Я рассчитывала поместить сюда Наташу, и это было обещано мне со всей определенностью.

— К Доре Михайловне! — произнесла я свой личный пароль охране, встретившей нас в дверях дежурными улыбками и настороженными взглядами.

— Пожалуйста, второй этаж, третья дверь налево! — объяснил один, а второй потянулся к телефону, стоявшему на небольшом изящном столике тут же.

Школа!

— Входи, Танечка! — услышала я знакомый голос, едва прикоснулась к дверной ручке. — Так вот она какая, твоя подопечная!

Дора цепким, профессиональным взглядом окинула Наташу с головы до ног, откровенно оценивая ее стати.

— У вас есть время для моего гостеприимства?

— А у вас? — спросила я, улыбаясь.

— Найдется! — И пригласила нас на диванчик возле зашторенного окна.

В неизменных спортивных штанах, кроссовках и простенькой футболке, она странно выглядела в шикарно-уютной обстановке своего кабинета, была здесь не от мира сего — камуфляж, рассчитанный на всякого рода неожиданности. Но я по опыту знала, что ей достаточно пятнадцати минут, чтобы, тут же переодевшись, превратиться из располагающей к доверию простушки в подавляющую своей многоопытностью даму из самого что ни на есть светского общества.

Со временем у меня было негусто, и от проявлений ее гостеприимства мы вежливо отказались. Дора на нас не обиделась, но пообещала, что при случае припомнит мне этот отказ, потому что я не права, пренебрегая беседой, которая вполне может быть если не полезной, то уж приятной во всяком случае.

— Я совершенно не помню, Танечка, кто это мог такое сказать, но сказано правильно и очень просто, что на свете есть единственная роскошь, и это роскошь человеческого общения! Каково?

— Ну, это если общаться роскошно! — не выдержала вынужденного молчания Наташа.

Дора будто ждала ее слов.

— Правильно, милая! — одобрила с ходу. — А иначе не стоит и пробовать! — рассмеялась коротко. — Для иных и собачий лай — общение. Для кого, Танюша?

— Для собак! — ответила я хмуро, и Доре это понравилось.

Артистичный она человек, с хорошо развитым чувством меры и редкой способностью добиваться от собеседника требуемого, независимо от его желания. Втягивает она нас в беседу, хоть и поняла мой намек на спешку.

Дора очень артистично бросила на стол денежную пачку — мою плату за дополнительную охрану для трудящихся здесь, необходимую, поскольку помещение убежища будет занято Наташей.

— Пойдемте, любезные! — пригласила, отставив наконец свое гостеприимство.

Она сама, махнув, правда, и охраннику, с готовностью последовавшему вослед, проводила нас в подвал, подвела к простенькой двери в конце хорошо освещенного коридора. Охранник открыл кодовый замок, и Наташа вступила в место своего, теперь уже настоящего, заточения.

Небольшая комната. Кровать, стол, телевизор, душ, туалет. Никаких окон и средств связи. Дверь металлическая, со звукоизоляцией, обшитая деревом, пожалуй, посолиднее входной в моей квартире. Приспособленное помещение. Осмотрев его даже мельком, я заподозрила, что оно предназначено не только как убежище местных гейш. Но это не мое дело.

— Не дворец, — Дора будто извинялась, — но пересидеть тревогу можно. А ты, приятель, — обратилась она к охраннику, — скажи там своим: о живущей с этого момента здесь женщине знаем только я и она. А ее зовут Татьяна. И забрать эту женщину отсюда может только она, Татьяна, и никто больше. Но зато в любое время дня и ночи и без моего разрешения. Как?

— Я все понял, — сказал он звучным, хорошо поставленным голосом.

— А ты, милая, — она тронула хлопающую глазами Наташу за плечо, — за еду не беспокойся. С алкоголем, правда, у нас здесь — никак. Зато я тебе видачок пришлю и пару-другую десятков кассет как лекарство от скуки.

Проводив меня до дверей, Дора полюбопытствовала, не выдержала. Да и вправе была, несомненно.

— Кто за ней к нам может пожаловать, Таня? Менты?

Я не стала скрывать:

— Убийцы!

Миссис Бланк приняла мой ответ к сведению и удовлетворилась им.

Непонятная иномарочка стояла неподалеку от моей машины и тронулась с места, стоило мне появиться на улице. Так она мне надоела, черт бы ее взял, что безразлично было, кто в ней сейчас, Борис Синицын собственной персоной, хромоногий мститель или призрак Сереги-«афганца».

Нажимая кнопочки на панели сотового телефона, я думала о том, что одета совсем неподходяще для предстоящих событий, — а в том, что события предстоят, сомнений не было. Легкое платьице и сумочка через плечо — тоже мне, наряд для боевых действий!

Борис отозвался сразу, будто держал руку на трубке. Созрел, значит, перестал скрываться. Значит, решение они там, у себя, приняли. Небожители, чтоб вас! Об этом же говорила и демонстрация мне хромоногого. Наглостью пахло от этого «райского» хода, самоуверенностью и желанием познакомить Татьяну Иванову со страхом, основанным на демонстративной готовности моих противников применить против меня насилие, вплоть до самого последнего. Видя во мне только женщину, они воодушевляют меня. Потому что в силе всегда скрыта слабость, а в слабости — сила, и не учитывать этого — значит действовать без головы.

«Какие еще заморочки вы мне приготовили?» — едва не крикнула ему вместо приветствия.

— Здравствуй, Танечка! — услышала в ответ на свое, надеюсь, прозвучавшее достаточно вежливо, приветствие. — Со всеми делами управилась?

Ах ты, тля!

— Если бы! — заставила свой голос звучать приветливо. — Только с частью. Но управилась, полагаю, достаточно качественно. Впрочем, рассказывать не буду, вы и так в курсе.

— Может быть, может быть! — Борис не счел нужным сдержать довольный смешок. — Но почему — «вы»? Ведь мы на «ты» с самого начала?

— Конечно. Но вас там двое, ты и Андрей. Или уже больше?

— Двое, да! — проквохтал он довольно. — Ты, Ведьма, на расстоянии видишь. Приезжай к нам. Чайку попьем, потолкуем в холодке. Уж извини, после вчерашнего мобильность моя не на высоте.

— И недосып к тому же, — не удержалась, — так рано подняться, да с похмелья, это надо нужду иметь немалую!

— Имел, дорогая! Наш вчерашний разговор не дал мне понежиться! Так приедешь?

— А что, я могу отказаться? И без риска встретиться невзначай с вашим хромоногим вурдалаком?

Слышно было, как он довольно сопит в микрофон. Не хотела бы после него держать телефонную трубку возле лица. Брезгую!

— Куда ехать?

— В «Рай»!

Недоуменное возмущение у него получилось. Так. Значит, все точки над i расставлены, и скрывать уже никто ничего не пытается. Последний парад!

— Где это?

— Ну, Ведьма, ты меня разочаровываешь!

Утро еще, можно сказать, но уже не впервые за сегодня я чувствую прилив раздражения.

— Слушай… — все-таки удержалась от грубости, — не преувеличивай собственную значимость, ладно?

Он сменил тон, пошел на попятный. Все-таки мой приезд был им нужен. И мне тоже. Не век же держать Наталью в подвале борделя! Ситуация напряжена достаточно, чтобы начать разряжаться, и необходим только толчок. Пусть сделаю его я, чтобы дело пошло в нужном мне направлении, а неожиданности пусть радуют скудное воображение «райских».

В сферу моих интересов редко входили заводы, комбинаты и прочие фабрики родного города, а уж местонахождением такой организации, как завод железобетонных изделий, мне не приходилось интересоваться никогда. И не пришлось бы, если б не фирма господ Синицыных, за худосочностью своей арендовавшая несколько комнат на этаже административного корпуса этого во всех смыслах тяжеловесного предприятия. В промзону по Вишневскому тракту меня, правда, судьба заносила, но ориентировалась я здесь слабо, а зрительной памяти препятствовали нехорошие воспоминания, связанные со здешними местами. Вот и пришлось поплутать по извивам пыльных, разбитых колесами большегрузов дорог, между бетонных заводских оград и заваленных ржавой гадостью пустырей.

В «Рае» меня ждали. Правда, о том, что я уже на «небесах», здесь не говорило ничего. Не было даже вывески на двери, на которую мне указал усталый, вымазанный масляной и потной грязью рабочий, ненароком попавшийся навстречу в пустом и тихом коридоре заводоуправления. Я толкнулась в нее без стука.

«Фофан, в натуре, тряпичный!» — так охарактеризовал, помнится, Владимир Степанович хмыря, который представился ему здешним директором. Если этот, сидящий передо мной, тот самый, то характеристика Шадова оказывается очень точной.

— Я Иванова, приятель, — не стала тратить времени на объяснения, — сбегай, доложи обо мне своим!

Его беззвучно смыло с места.

Ждать не пришлось совсем.

— Ну, наконец-то!

Борис с сердечной улыбкой поднялся из-за письменного стола и шагнул мне навстречу. Андрей вежливо загасил окурок в пепельнице, стоявшей на подоконнике открытого окна, забранного сеткой от насекомых.

В большой комнате, плотно уставленной канцелярской мебелью, кроме нас троих, не было никого и гулял приятный легкий сквознячок, пошевеливавший полураздвинутые шторы на окнах.

— Вот так вот, и сразу к делу? — усмехнулся Борис, когда я отказалась пожать его протянутую мне руку. — А как же любезности?

— Не хочется мне их, не по настроению, — ответила я вполне миролюбиво, — давайте обойдемся без вступлений.

— Ну, пусть официальная часть будет закончена, — согласился Андрей, усаживаясь на стул, стоящий в проходе между столами, — садись, Татьяна, в ногах правды, как говорится, нет.

— А где она у вас, хотела бы я знать! — не удержалась от резкости.

— Вся перед тобой! Всю сейчас на эти вот столы, — Борис пристукнул пальцами по попорченной сигаретами полировке, — и выложим!

И я впервые сегодня полезла в сумочку за сигаретами. Заодно перебрала в ней пальцами весь свой арсенал, задержалась на газовом пистолете. Решительно защелкнула ее и повесила сзади себя, на спинку стула. Андрей подал мне пепельницу.

— Выкладывайте! — согласилась. — Это не явка с повинной.

Андрей хохотнул, и у Бориса затряслись щеки.

— Во дает, в натуре!

— Мне не нужно твоей помощи, Танечка, — Борис стал по-деловому серьезным, — по крайней мере такой, какую ты имела в виду вчера. Я хочу в «Рай», не надо меня от него спасать.

Для меня его слова прозвучали зловеще, так, будто он просится на тот свет. По любым приметам, говорить так не следует ни в коем случае, иначе накличешь беду. Я поплевала через плечо и затянулась сигаретным дымом. Очистилась и промолчала, хотя подмывало меня брякнуть: ищите, мол, да обрящете! Это было бы уже сглазом.

— Нет, помочь ты нам можешь, — ввязался Андрей, — и очень здорово. Так здорово, что мы будем просить тебя об этом всеми доступными нам методами.

— Ого! — удивилась я. — С угроз, господа, начинать изволите?

— Помилуй бог! — возразил Андрей. — Какие могут быть угрозы, это дешево, в конце концов. Хоть и пришлось мне отсидеть, но мы, Татьяна, не уголовники, ты уже должна бы это понять. Уголовник — прежде всего образ мышления, определенный мысленный лад, диктующий поведение и влияющий на выбор поступков. Можно не сидеть ни дня, а быть уголовником конченым, стопроцентным. Мы с Борисом деловые люди! — втолковывал он, навалившись грудью на стол. — И угрозам предпочитаем действия. Впрочем, раскрытие намерений тоже можно принять за угрозы. Но это не так.

Его теории меня успели утомить, и тонкости в различиях между угрозами и намерениями я обсуждать не собиралась.

— Кто из вас глава «Рая»? — спросила, переводя разговор в практическую плоскость.

— Из нас — никто! — ответил Андрей, усмехнувшись.

— Ты не поверишь, — воскликнул Борис, — ты будешь удивлена, не мы, но третье лицо, тебе хорошо известное!

— Не Шадов же! — глянула на него в недоумении.

— Нет! — Он даже в ладоши хлопнул. — Наталья Синицына!

Это было проделано здорово. Мне как по затылку кто врезал, и на некоторое время от изумления отнялся язык. Все, что смогла сделать разумного, — опустить голову так, чтобы не было видно поглупевшего лица, и попытаться собрать разбежавшиеся мысли.

— Давно? — выдавила, когда пауза стала затягиваться.

— Недавно, — ответил Андрей, — совсем недавно. Вскоре после основного конфликта с «Гражданстроем».

— Красиво!

— Мы были уверены, что тебе не придется объяснять этот ход.

Самоуверены вы, а не уверены, братья-разбойнички! Что уж тут объяснять! После «райского» наезда убивают директора фирмы. Кто замазан? Шадов. А то, что директором с недавнего времени является его дочь, он ведь мог и не знать, отдавая распоряжение. Эти двое в числе «ангелов» не значатся. Могло и сработать, при заинтересованности следствия. А следствие заинтересовать можно.

— Красиво! — повторила. — А почему на острове топили меня, а не директора «Рая»?

Андрей тоже растерялся, ткнул в Бориса пальцем.

— Это была его идея.

— Видишь ли, — Борис сцепил пальцы рук, — утонуть, конечно, должна была Наталья, к этому все готово было, но вдруг появилась ты, и во мне загорелась страсть к импровизации!

Ах ты, артист хренов!

— Убрать тебя и представить это тестю как демонстрацию серьезности намерений, как последнее предупреждение перед убийством дочери и попробовать договориться с ним еще раз. Это все же менее рискованно, чем пытаться скомпрометировать его. Заодно интересно было бы посмотреть на его реакцию, подкорректироваться в случае чего.

Понятно мне все! Так сказать, генеральную репетицию убийства Наташи устроить и отследить реакцию публики. Деловые они люди! Деловые — до мозга костей!

— Еще вопросы?

Борис ерничал, но видно все-таки, что не по себе ему. Андрей же был холоден, как ледышка.

— Есть вопросы, — подтвердила я, — много вопросов. Скажем, свалили бы вы Шадова, пришлось бы ему уйти с поста, что, от этого «Раю» перспектив прибавилось?

— Обязательно! — Андрей смотрел на меня, как на несмышленыша. — Потому что место Шадова занял бы он! — Его палец указал на Бориса. — Пусть не сразу. Для этого уже многое готово.

— И тогда прибалтийский капитал в Поволжье получил бы зеленую улицу, — закончила за него.

Андрей пожал плечами и добавил:

— А поволжский — в Прибалтике. Есть смысл, Татьяна, дробить капитал, не допускать роста частных предприятий выше определенного. Деньги, налоги, наличность и все такое, знаешь ли.

«Райские» заморочки, одним словом. Это мне было неинтересно.

— Хорошо, господа небожители, выкладывайте дальше. Зачем я вам понадобилась?

Они переглянулись. Борис ладонью вытер вспотевший лоб. Андрей еле заметно улыбнулся и ответил:

— Чтобы убить убийцу Натальи Синицы— ной.

Во второй раз пришлось низко наклонить голову, так, чтобы не было видно краснеющего лица. Горазды эти люди на неожиданности!

— Хромоногий убивает Наталью, а ты — его. Лавры, пусть не полностью, но твои. Погоди, выслушай до конца!

Он, видя мой порыв перебить его, поднял руку, привстал даже с места.

— Ты попала в непростое положение. Нельзя же держать его жену взаперти до пенсионного возраста! И выпустить нельзя. Как быть? Мы предлагаем тебе выход, очень неплохой и очень выгодный. Или ты из тех романтических душ, которым выгоды мира сего по барабану? Судя по роду твоих занятий — это не так.

Я его слушала и перебивать не собиралась.

— «Рай» — первая ласточка делового сотрудничества двух огромных российских регионов — Поволжья и Прибалтики. Перспективы у дела громадные! И мы подключим тебя к доходам, гарантией этому — твоя осведомленность в наших делах.

— Голубь! — Я смотрела на него с печальной жалостью. — Вы шлепнете меня через минуту после Наташи, не держи меня за ненормальную!

— Нет! — Он устало покачал головой. — Нет нужды. А делать это для красоты пейзажа — мы же не уголовники. Какому-нибудь журналисту, со временем, ты продать информацию сможешь. Но мы подадим на него в суд за клевету и выиграем, потому что свидетелей он не достанет, а ты в свидетели не пойдешь, отдав Наталью-то. Да и не сделаешь ты этого, регулярно получая очень неплохие деньги. Так как, голубица?

— Так! — отвечаю ему. — Я убиваю хромоногого перед передачей ему Натальи, а потом добираюсь до вас!

— Помнишь сказку о фениксе? Дело-то, идея, останутся. Наши места займут другие и постараются справиться с тобой как-нибудь нетрадиционно. Наташу, правда, на какое-то время ты спасешь.

Андрей замолчал и занялся сигаретой. Борис пыхтел, выкатив глаза. Я со вздохом опустила голову лбом на руки — поза усталости и размышления. А сама скалила зубы в улыбке, уткнув нос в пыльную столешницу. Не знаете вы, ребята, Ивановой! Держите меня четверо, я падаю! А когда прошло время, достаточное для того, чтобы накуриться досыта, проговорила, не поднимая головы:

— Я Наташу этому ублюдку не отдам!

И замолчала опять, проверяя мысленно, достаточно ли правдоподобно кладу голову под топор, для того чтобы сообразили они, какая удача плывет к ним в руки, поверили и согласились на мой вариант — вариант Татьяны Ивановой, не сумевшей справиться со своей женской сентиментальностью.

— Не хочу я, — приподнялась и глянула на них тяжким взглядом, — чтобы он касался ее своими щупальцами. Я убью ее сама. Быстро и легко. А потом его.

Андрей медленно встал и отошел к окну, заложив руки в карманы брюк.

— Его брошу среди улицы, а ее отвезу к Владимиру Степановичу Шадову.

Я вернула голову на руки, и дальнейшее прозвучало в стол, глухо:

— А объясню все так, что, мол, бывают неудачи и у Татьяны Ивановой.

Откинулась на спинку стула и прикинула, покусывая губу, не слишком ли просто согласилась, правдоподобно ли прозвучало согласие на поражение? Выходило — не очень. Но они, очарованные открывающейся перспективой, не обратили на это внимания. Сияли их глазоньки, когда переглянулись они, пересылая друг другу свою радость. Деловые подонки!

Я поднялась, взяла сумочку, как мешок с кирпичами, закинула ремешок на плечо.

— Татьяна! — вякнул Борис голосом, ставшим вдруг неестественно тонким, но осекся, повинуясь резкому, запрещающему жесту Андрея.

— Устройте мне встречу с хромым, — потребовала, глядя на них исподлобья, — сегодня, часов в пять, скажем, в баре у консерватории. Только чтобы без вас! Я вас долго теперь видеть не смогу, господа небожители!

Повернулась и вышла, ступая медленно на каблук всей тяжестью тела. Они молчали за моей спиной, не проронили ни звука, будто безлюдной была сзади комната, плотно уставленная канцелярской мебелью.

Видок у меня был еще тот, если петрушку, бегавшего докладывать обо мне братьям, подняла на ноги неведомая сила, когда я остановилась напротив него, размышляя, отдаться ли порыву и врезать ему по рогам или уйти тихо. Спасло его то, что он осмелился-таки глянуть мне в глаза. Стало стыдно и противно одновременно. Убогих и слабых бить просто!

Спускаясь по лестнице, я осознала, как плотно прилипла ко мне маска обреченности, созданная экспромтом и надетая, чтобы убедить братьев-разбойников в своей искренности. А осознав, избавилась от нее без труда, скинула, и весело стало, как представила, что могло бы произойти с фофаном, поддайся я дурному расположению духа.

Сдерживая шаг, прошла под старыми тополями, открыла машину и села за руль, устроила затылок на подголовнике.

Блестяще! Схема, предложенная только что Синицыным, не оставляла Шадову никаких шансов на спасение. Получилось бы так, что Наташу отправила на тот свет Татьяна Иванова, взявшаяся помочь Шадову в его делах с надоевшей фирмой. Тут конец и ему, и мне, верный и безвариантный. Этому и радовались, переглядываясь, Борис с Андреем. Да еще бесплатно списывается остающийся не у дел хромой.

Я глянула на здание заводоуправления. За комариной сеткой, в окне, на третьем этаже, тенью маячил Андрей. Он, кажется, помахал мне рукой перед тем, как я хлопнула дверцей и удалилась от этого скучного места на веки вечные.

Глава 6

Поучала я Бориса за бутылкой коньяка, говорила ему, что подобные делишки надо обделывать самим, без подручников и порученцев. А боишься измазать розовые ладошки — не берись, занимайся чем-то более спокойным. Выслушал меня Борис, понял все, человек он понятливый, посоветовался с братом утром, которое мудренее, и домудрили они до комбинации, в которой отведено место и мне. И ведь не сомневались, ангелы, в моем согласии. Чего нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги, не так ли?

Нет, деньги — это, конечно, вещь, и чем больше их, тем лучше. И выгоды мира сего мне не по барабану, хоть душа у меня и романтичная. Но не учли эти ангелы того, что у меня есть еще и амбиции, и свое, личное, как у всякого умного человека, понятие о порядочности. Ну, порядочность — вещь интимная, обсуждению не подлежащая, а вот амбиции… В моей жизни бывало не раз, что выгода в раскладе ценностей стоит ниже результата, что иной раз я сама готова платить, чтобы устроить собачью жизнь для какой-нибудь сволочи, и, когда это удается — а удается это нередко, результат не имеет денежного эквивалента.

Так что напрасно ангелы настолько уверены были в моем согласии. А все оттого, что ущербны они по-своему. Деловые люди, куда деваться. Это их и погубит. И я знаю, как погубит, и помогу, насколько способна, тому, чтобы случилось это побыстрее.

Наконец-то я вывернула с неприятного мне Вишневского тракта на городскую магистраль и, влившись в потоки большого и малого транспорта, закупорив как можно более плотно окна салона, чтобы не надышаться до одурения ядовитыми выхлопами, покатила к центру, к набережной, желая сейчас одного — взять часовой тайм-аут, успокоить взбудораженные нервы и приготовиться к предстоящим мне действиям довольно жесткого характера. Работу с нервишками я начала прямо сейчас, не откладывая, и через некоторое время, успокоенные наполовину, мысли двинулись в другом направлении.

Кроме этих двоих, которых мне сейчас с трудом, но удалось вытолкнуть из своего внимания, я оказалась плотно связанной с Натальей, надежно запертой в подвале массажного салона; Владимиром Степановичем, должно быть мечущимся от непривычного для него чувства тревожной неуверенности по своему кабинету и изводящему секретаршу противоречивыми указаниями; с миссис Бланк, у которой своих забот выше бровей, а тут еще и мои, да такие настойчивые; и с хромоногим ихтиандром. А вот с ним-то сложнее всего, потому что руки чешутся, в ладонях зуд от желания сотворить для него непотребное. Он представляется мне неумолимой силой, направленной в одну сторону. Ведь чуть не убил меня, и об этом не забудешь!

Что ж, в любой силе всегда есть слабость. Ее я и поищу в нем сегодня, в баре у консерватории. Чрезмерная мстительность мне не свойственна, слишком она тупа, а лишение жизни, даже человека, зарабатывающего этим на хлеб насущный, как ни крути, все-таки грех. Другую щеку я подставлять ему не собираюсь, но и не собираюсь выполнять буквально обещание, данное в отношении его братьям Синицыным. Короче, будущее покажет. И пусть хромоногий сегодня в баре сам выберет для себя участь, а я постараюсь, чтобы он понял, что выбирает. Но долго возиться с ним мне не позволят обстоятельства.

Я оставила машину на переполненной стоянке возле магазина, просто прижав ее к бордюру, и пошла вниз, к каштанам, скамейкам и влажному речному ветру. Купив по дороге мороженое у лоточницы, совсем разомлевшей от жары на солнцепеке под разноцветным зонтиком, представила, как выгляжу со стороны, и порадовалась беспечности своего вида — легкое, почти полупрозрачное платье, цокающие каблучками босоножки, волосы, закрученные узлом на затылке, чтобы шее было прохладней, мороженое в руке и веселенькая сумочка через плечо. Прекрасно! Жизнь удивительна! Пусть жизнерадостное легкомыслие сквозит в каждом моем движении!

Движения мне удавались вполне. Простые и непринужденные движения беззаботной бездельницы, требующей от жизни легких развлечений, может быть, ни к чему не обязывающих встреч, скользяще-мимолетного общения с окружающими. Душа же была загружена заботами, и хоть отбросила я всякие мысли о них, той внутренней легкости, что испытывала на этом самом месте не далее как позавчера, не было и в помине. Ну ладно, душа — это дело личное.

Дойдя до конца набережной, я повернула и по верхнему, парковому ярусу двинулась обратно. Просто гуляла, наслаждаясь бездельем. А когда до взвоза — улочки, в глубине которой дожидалась меня машина, осталось совсем немного, села и достала из сумки коробочку сотовика и замшевый, стянутый кожаным шнурком мешочек.

11+14+25 — показали мне кости своими гранями. Сочетание, расшифровку которого я помню прекрасно.

«Ненаступившая необходимость находится в области возможного. Планируемые действия всего лишь предполагаются. Не отягощайте себя обязательным, пока находитесь в сфере выбора».

Так. Человек предполагает, а бог располагает. А я-то думала, что уже выбрала вариант развертывания дальнейших событий и готова изо всех сил бороться за то, чтобы они, так сказать, из сферы возможного перешли в область необходимого. Но если верить гаданию, а я ему верю, возможны неожиданные поправки. Ну что ж, человек всего не предусмотрит. А умный человек всегда готов внести в свои планы поправки, лишь бы это вело к лучшему. Вот к лучшему ли, об этом порой приходится гадать.

Запел сотовичок на лавке, рядом с моей ногой. Когда это я его включить успела?

— Шадов беспокоит вас, здравствуйте! — услышала знакомый, сурово-начальственный голос.

— Здравствуйте, Владимир Степанович, ваш звонок очень кстати!

Разговаривали мы с ним долго. По телефону вели не телефонный разговор. И большая звуковая нагрузка досталась, конечно, мне. Поначалу не просто было убедить его не возражать мне через слово, понадобилось терпение. Но когда дошло до него, что не для обсуждения или утверждения я излагаю ему свои инструкции, замолчал и почти не переспрашивал, понимая и принимая все с первого слова.

— Я буду сильно волноваться, Татьяна Александровна! — сказал мне на прощанье.

Не знаю, как он, я отключилась, вполне довольная умом его и решительностью. Вот только взмолилась Создателю, чтобы гипертония не помешала Шадову должным образом действовать.

В бар возле консерватории я прибыла, слегка опоздав. Утешаясь мыслью, что опаздывать — это женская привилегия, освященная временем, сбежала по ступенькам в уютный подвальчик, пропахший хорошо приготовленным грилем, пивом и еще чем-то таким же солидным и вкусным. С удовольствием принюхиваясь, заняла столик в углу и, дожидаясь официанта, поняла, что голодна отчаянно, что если сейчас же, сию минуту, мне не принесут половину курицы и кружку доброго пива, действовать в полную силу я просто не сумею, собьюсь с ног на полдороге, а Владимир Степанович скажет после, что Иванова взяла на себя слишком много. Досадно будет и обидно.

Курицу с пивом мне принесли, а хромого здесь не было. А когда наелась и достала на десерт сигарету, часы за стойкой бара показывали уже половину шестого.

Вот тебе, Танечка, материал для размышления о том, как могут развиваться на деле заранее планируемые действия.

Время для выжидания пока есть, а там, делать нечего, буду звонить Борису, задавать вопросы и сдавать позиции.

Господи, когда начинаешь дергаться, все кажется вдвойне тяжким! Не пришлось мне выжидать, а тем более звонить кому бы то ни было. Хромой стоял на улице и, завидев меня, сытую и встревоженную, выползающую из гостеприимного подвальчика, отвернулся и пошел потихоньку прочь. Ну, нет, милейший!

Одет в этот раз он был совсем неплохо. Не для светского раута, конечно, но для тарасовского ресторана вполне подходяще — никаких линялых маечек и кепок с козырьками.

— Почему ты не явился в бар?

Он только носом фыркнул, невежда! Я шла рядом, чувствуя к нему неприязнь и легкое отвращение к себе из-за необходимости набиваться в собеседницы к этому типу.

— Знаешь что, пошел ты к черту!

Это было сказано слегка громче необходимого, и прохожие стали смотреть на нас с интересом.

Развернуться и пойти в обратную сторону было просто. Сложнее не оглянуться, интересуясь, следует ли он за мной. Помог характер.

— Стой! — прозвучало за плечами.

Слово было произнесено не человеком, а материализовавшейся злобой. Я обернулась со смехом. И не изменила выражения лица, имея его перед глазами. Обратилась весело:

— Помнишь детскую сказочку, «Журавль и цапля» называется? То она к нему, то он к ней! — И попросила, сделала усилие, как человека, уже вполне серьезно: — Хватит дурака валять, а? Мы делом связаны!

— Пойдем куда-нибудь, где не так людно! — впервые за уже две наших встречи сказал он нормальную фразу.

— У меня машина неподалеку, — предложила я.

— Годится!

В машине дело пошло веселее. Он заговорил по-людски, хотя и с бесконечным ехидством:

— Я что, дурак, в твою забегаловку лезть! Кто там у тебя был, откуда мне знать! Не верю я тебе, понятно?

— Не верь! — пожала я плечами. — А дело делай!

— Дело! — хмыкнул он насмешливо. — Сегодня утром у тебя другие дела были?

— С другими, — поправила, выводя машину из укромного двора и пустив ее по одной из самых тихих улочек городского центра.

Хромой поозирался было с тревогой, но, видя, что мы катаемся просто так, продолжил все на ту же тему.

— Быстро ж тебя купили! Сколько дали, если не секрет?

— Ты свои деньги считай! — посоветовала я. — И давай договоримся: надо сделать дело, а взаиморасчетами займемся после.

— Займемся! — Он кивнул и улыбнулся как бы в предвкушении приятного. — Насчет дела я согласен. Это разумно.

Он оглянулся назад и повозился, устраиваясь удобнее, а я выбирала место для стоянки, наименее людное и не во дворах, где чувствуешь себя гостьей при повышенном внимании хозяев. Хромого предстояло обламывать, подчинять своей воле хотя бы на время, и делать это, отвлекаясь на управление машиной, было непросто, если возможно вообще.

— Ты для себя учти, я тебе не Серега! — Он помолчал и, мотнув головой, продолжил: — Не знаю, на чем ты его взять сумела? Но меня тебе не грохнуть, кишка тонка! А грохну тебя я! — Он повернул ко мне голову, некоторое время находясь в таком положении. — После дела!

— Не похваляйся, на рать идучи! Старинное русское правило.

— Мы академиев не кончали.

Пришлось сдержаться и промолчать.

Место для стоянки нашлось само по себе — между глухим высоким забором, ограждающим стройку, и рядком мусорных баков на малохоженной, судя по ее состоянию, дорожке, коротким путем ведущей с одной улицы на другую.

— Куда ты привезла?

— На помойку. Не беспокойся, моих здесь нет. А ты стреляный воробей!

— Я осторожный! — поправил, успокаиваясь. — Я жить еще хочу.

— Зачем?

Он начинал меня занимать как тип человека, очень редко встречавшегося мне раньше. Неужели мне с ним не договориться?

— Чего «зачем»?

— Жить зачем?

Он, не ответив, отвернулся с презрительной улыбкой и опять, как у консерватории, громко фыркнул носом.

— Я же говорю, тебе меня не грохнуть! Лучше и не думай об этом. Давай так: ты отдаешь мне девчонку, а остальное — мое дело.

Скорохват, нечего сказать!

— Что смеешься, я не анекдоты рассказываю.

— Ее убить просто, как воробышка! — начинаю втолковывать ему свой взгляд на проблему, без особой надежды на понимание. — Дело в обстоятельствах, которые надо расположить особым образом. Ведь не смерть ее нужна, а то, как ею воспользуются заказчики. А для этого надо сконструировать обстоятельства. Ты меня понял? Или опять скажешь, что академиев не кончали?

— Как воробышка, да! — Сравнение ему понравилось. — Вот так?

Движение его было не слишком быстрым, но неожиданным. Левая рука, вынырнув откуда-то снизу, запястьем ударила меня под подбородок и придавила горло, прижав затылок к подголовнику. Я вцепилась в нее ногтями, но рвануть не успела — ловко развернувшись ко мне корпусом в тесноте машины, хромой ребром ладони правой руки не сильно, но резко, без малейшего замаха, стукнул меня чуть ниже солнечного сплетения. В глазах потемнело от боли в точно пораженном нервном центре. Хотела бы я посмотреть на человека, не согнувшегося в три погибели от такого обращения! Он позволил мне это с доброжелательной готовностью, потому что так и нужно было ему, и опять же не сильно, но резко щелкнул меня рукой в основание черепа. К боли в животе добавилась мутная пелена, заволокшая глаза и разум. Сознание побежало вглубь, и я упорно боролась с этим, стараясь сохранить контроль над исчезающим восприятием окружающего.

Он завел мои руки назад, кистями вверх, и там соединил их чем-то. Сквозь звон в ушах я еле различила два металлических щелчка. Встав коленями на сиденье, достал сзади мою сумку, легко оторвал от нее ремешок и, откинув меня на спинку, чем добавил боли в животе, захлестнул ремешок петлей на шее, привязав голову к подголовнику.

— Ну прямо как воробышка! — проговорил удовлетворенно, осматривая дело рук своих. — Потерпи, сейчас легче станет.

Я закрыла глаза и принялась пересчитывать слонов, пролетающих перед моим мысленным взором. А когда они все улетели и полностью восстановилась способность дышать, не морщась от усилий, подумала, не торопясь шевелиться, что проиграла ему по всем пунктам уже во второй раз, и поздравила себя с этим достижением. Он убил бы меня, если б хотел, и именно как воробышка.

Щелкнула зажигалка, потянуло зловонным, дешевым табачным дымом, которым, судя по воздушной струе, дунули мне в лицо, и прозвучало почти ласково:

— Хватит притворяться, давай открывай глаза и рот, кого дурачишь-то? Поговорим.

Он сидел, повернувшись ко мне, устроив колено на сиденье, и курил, сбрасывая пепел вниз.

Ремешок не стягивал шею, лежал свободно, но двигаться я почти не могла. Болели запястья, схваченные, очевидно, наручниками и придавленные спиной к спинке сиденья. Я шевельнулась, желая поправить руки, и петля сразу врезалась в шею. Хромой, негромко выматерившись, воткнул окурок в зубы и одним движением подвинул меня, вернув в прежнее положение.

— Зачем ты меня так? — спросила и порадовалась жалостной слабости голоса.

— За гонор твой, командирша-учительша!

Он щелчком выбросил окурок в окно, и тот пролетел в сантиметре от моего носа.

— Вот теперь поговорим. Что ты там про обстоятельства рассказывала? Повтори, а то что-то не въехал.

Отвернулась я от него, перекатив затылок по подголовнику, уставилась на мусорный бак рядом с дверцей. Видно, что пустой и опорожненный недавно. Да все они пустые.

— Бабские штучки! — понял по-своему мое молчание хромой, посопел и положил руку мне на грудь.

Сжал несколько раз пальцы, медленно провел по животу и добрался до бедер. Между ними я проникнуть ему не позволила — напряглась и стиснула колени. Настойчивости он не проявил, убрал руку.

— Даже как баба ты мне не нужна из-за Сереги!

Его признание не огорчило меня.

— А, может, попробовать?

И он опять потянулся ко мне.

Злиться в таком положении бессмысленно. Злость должна помогать в действиях, а о каких действиях может идти речь при связанных руках и шее, стянутой едва ли не удавкой? И не сделать ему со мной ничего, пока он хотя бы ремешок не развяжет. Может, простимулировать его интерес, а там ударить я тоже смогу и знаю, куда и чем, чтобы результативней было, даже без рук обойдусь. Нет, противно донельзя!

Я еле терпела его лапы, шарящие по моему телу, и сдерживала изо всех сил злость.

— А ты, оказывается, покладистая девочка, когда деваться некуда, молодец!

Ну вот, дождалась и одобрения! Подумала, что, окажись я сейчас свободной, убила бы его без колебаний. И сгрузила бы в мусорный бак — в самое подходящее для него место.

— Нет, к черту! — Он отклеился от меня и закурил снова. — Да и не вовремя. Где девчонка, командирша? Плевать я хотел, — он сплюнул себе под ноги, — на твои обстоятельства! Вези к ней, к воробышку!

— Развязывай!

Тело жгло и казалось клейким, будто по нему слизняк под одеждой поползал. Все, хромой, теперь я благодарна тебе за все, что ты для меня сделал, настолько, что в полной мере можешь рассчитывать на эту мою благодарность. Знакома с тобой очень недолго, но за это время ты надоел мне так, что уверена — существовать нам одновременно с тобой противоестественно, и ненависть наша с самого начала обоюдна. Только сделаю я это с тобой не в машине. Здесь ты, пожалуй, сильнее меня, а рисковать в этом случае — все равно что пытаться застрелить бешеного пса, подходя к нему вплотную, — слишком бессмысленно, чтобы быть разумным.

Все это прокрутилось в голове и груди, пока он освобождал меня, и подействовало настолько, что я даже пощечиной не попыталась поровнять его отвратительные, в ямах, щеки.

— Так где она? Вези! — распорядился, засовывая в карман брюк глухо позвякивающие наручники.

Нет, какую силу взял он надо мной в своем воображении!

— В том доме, — ответила, — где ты нас сегодня встретил. — И взмолилась Всевышнему, чтобы это не он был в непонятной иномарочке у массажного салона миссис Бланк.

Всевышний, видно, был благосклонен ко мне. Осознав это, я вознесла еще одну молитву — чтобы братья Синицыны ждали результатов моих сегодняшних действий где-нибудь в другом месте. Наташины же ключи от квартиры по-прежнему болтались в моей сумке.

Предстоящее угнетало меня всю дорогу до нужного нам подъезда, и только в самом конце поездки я поняла причину этого, то есть созналась себе в ней. Оказалось, что гложет меня страх. Очень просто оказалось представить, что в квартире Синицыных через час, не более, остается бездыханным не мой несостоявшийся насильник, а Татьяна Иванова — без признаков жизни и с нехорошими следами на лице и теле.

Тела было жалко.

— Прибыли! — известила, устраивая машину поодаль. — Иди за мной, не отставая. Войти нужно вместе.

— Есть, командирша! — ответил с ленивой усмешкой.

Изуродованная сумка подозрений в нем не вызвала. Вообще, после одержанной надо мной победы он стал весьма самоуверен. А убедившись в отсутствии засад, устроенных для него моими помощниками где бы то ни было, успокоился. Это мне нравилось.

В третий раз я открыла чужую дверь чужими ключами. Говорят, что бог троицу любит. Во второй раз доставила я сюда смерть. Будет ли третья?

Оказавшись в прихожей, скинула босоножки и прошла в самую большую и пустую комнату — место, где одолела Серегу. Положила на подоконник, подальше от неожиданностей, сумочку и пожалела о газовике — стрелять из него здесь — значит нанюхаться гадости наравне с противником — какой смысл? Обернулась к двери, выгнала из головы мысли, приготовилась.

Хромой бесшумно, как тень, появился в дверном проеме. Замер, вглядываясь в мой силуэт на фоне окна, узнал и указал пальцем на дверь в соседнюю комнату.

— Там? — донесся до меня чуть слышный шепот.

Я, расслабленная, но прямая, как струнка, покачиваясь на носочках, танцующим шагом двинулась к нему. А когда вышла на дистанцию, легко и неожиданно взмахнула ногой, метя стопой, боковым ударом, ему в ухо. Он быстро подставил руку, и нога моя ушла еще выше и в сторону.

— Ох ты! — поразился. — Да ты балерина, оказывается! Воробышек пытается клюнуть?

При последних словах я ударила его, так и не сошедшего с места, подъемом ноги в пах. Но он только ногу приподнял, загородился коленом.

Кто он? С каким бойцом мне выпало схлестнуться?

— Это что же, — он не спеша двинулся ко мне, — ты меня сюда на разборку привезла? — Чуть согнул ноги в коленях и протянул ко мне руки, ладонями вперед. — Ну, давай. Куда же ты?

Я обходила его стороной, заставляя поворачиваться, пока не оказалась снова между ним и окном. Он рассмеялся этой моей уловке.

— Иди ко мне! — позвал, и я пошла на зов.

Быстро, слева направо, махнула ногой по его рукам. Он и не думал защищаться, верно оценивая дистанцию и видя, что до тела я не достаю. Но руки его я на мгновение смела в сторону и возвратным движением ноги, наотмашь, сильно ударила его в левое предплечье. Получилось классически, как по мешку в спортзале моего дорогого сенсея. Но его лишь качнуло вправо.

— Красиво! — пробурчал, держась за ушибленную руку.

Я подтянула ногу к груди и, бросая ее вниз, пяткой, жестко поразила его колено. Травма ему была обеспечена, хотя в последний момент он и успел оторвать ногу от пола.

— Все! — воскликнул, скривившись от боли. — Хватит!

И кинулся на меня, отпрянувшую в сторону от этой торпеды. То ли реакция у него замечательная, то ли задумал так с самого начала, только, сделав два хромых и быстрых шага, остановился, как в стену уткнувшись. Я оказалась сбоку от него и совсем рядом — положение, наивыгоднейшее для удара ногой по лицу. Проведенный безжалостно, он превращает лицо в кровавую маску и вырубает противника из этого мира с гарантией.

Не медля ни секунды и уже торжествуя победу, я взмахнула ногой и попала в медвежий капкан. Он поймал ее странным, невиданным мной захватом, как-то наизнанку вывернув свои руки. Сделал неуловимое движение корпусом, и я, взвизгнув от боли в стопе, повернувшись, рухнула на пол. Он пнул меня в ребра. Пришлось на минуту захлебнуться липкой болью.

Первое, что увидела, когда открыла глаза, — его башмаки, темно-красные и блестящие, прямо перед носом. Он сидел на корточках, совсем рядом, и дожидался окончания болевого шока. И так нехорошо глядел на меня ледяными глазами с каменного лица.

— Пошли!

Подхватив меня под мышки, поставил на ноги, но прямо стоять я еще не могла и очень хотела обратно, на пол. Пришлось ему довольно аккуратно обхватить меня за талию и вежливо повести к раскрытому настежь окну, на подоконнике которого все еще лежала моя сумочка. Странно. Когда я ее там оставила, окно было закрытым, помню точно.

Сумочка моя, тяжелая от лежащего в ней газовика.

— Погоди! — воскликнула я и повернулась к окну спиной.

— Нет! — отказался он, прижал меня к подоконнику поясницей, нагнулся и обхватил мои ноги повыше колен. Хорошо, не ударил напоследок!

Сумка лежала от меня на расстоянии вытянутой руки, и я схватила ее раньше, чем он напрягся, поднимая меня, чтобы выбросить, как котенка, с третьего этажа. А когда напрягся и рванул вверх, спеша, я несильно ударила его в темя и, перехватившись, еще раз — изо всех сил и отчаянья.

Его череп хрустнул, или мне так показалось. Но, как бы то ни было, он отпустил мои ноги и, не выпрямляясь, завалился навзничь с долгим, тихим стоном, прозвучавшим из широко разинутого рта.

Переложив сумку в левую руку и держа ее наготове, я, морщась от боли в стопе и ребрах, нагнулась над ним, шлепнула по щеке. Его веки дрогнули, и послышался звук короткого вздоха. Жив! А жаль!

Я не фурия, хотя, может, и бываю стервой. Вы думаете, просто проломить череп человеку, пусть даже такому, как этот, от которого натерпеться пришлось выше крыши, и не взвыть, хотя бы немного, вполголоса? Тем более что вокруг никого, кто мог бы неправильно понять эту женскую защитную слабость.

Я и взвыла, опустившись на колени рядом с моим обидчиком и убийцей. Взвыла от облегчения, что и на этот раз миновала меня чаша сия, и от гнета того, что еще предстояло с ним сделать.

Ах, каким же он оказался тяжелым! С каким трудом я подняла его обмякшее тело на подоконник, перегнула наружу! Обхватила ноги выше колен, рванула кверху. Он перевесился на улицу еще больше и, по моим меркам, уже должен бы сам соскользнуть за окно. А если нет, то требуется всего одно, последнее усилие…

Решившись на это — а медлить было нельзя, — я еще раз услышала стон. Рука хромого, оставшаяся на подоконнике, шевельнула пальцами и вцепилась в его край. Дрогнула нога, и тело медленно, как бы само собой, поползло назад.

Ледяной ужас, как при виде встающего покойника, сдавил мне душу, на секунду лишил рассудка, но и прибавил сил.

Как подброшенная пружиной, забыв обо всех болячках, я вскочила и голой пяткой изо всех сил саданула по его пальцам и отшибла ее, добавив себе в недалеком будущем хвори. Пальцы же были, верно, не из костей и мяса, потому что не разжались даже после удара. Плохо соображая, что делаю, я разгибала их руками, как толстую проволоку, один за другим, скрипя зубами от усилий.

Взявшись за темно-красные башмаки, я подняла его ноги кверху и спровадила наконец тело за окно, очень надеясь на то, что падение с высоты третьего этажа окажется достаточным для освобождения этой хромой души из ее бренной оболочки.

Не мешкая закрыла окно на все задвижки — на это меня еще хватило. Может, боялась, как кошмара, сценки из фильмов ужасов, когда убиенный, горящий мщением, влезает обратно, неумолимый и беспощадный. Хромому такая роль подошла бы, что и говорить!

Содрогнувшись и обозвав его по-нехорошему, я отправилась в ванную, жалуясь себе по дороге на себя саму.

Уходить отсюда надо было как можно быстрее. С той стороны дома, где лежит сейчас тело хромого, — пустырь в конце школьного двора, густо заросший дикими кустами между каких-то больших деревьев. Место, по моим представлениям, довольно безлюдное, но чем черт не шутит, а ну кто видел, как вывалился из окна человек, да еще запомнил — из какого. Нет, уходить надо было срочно! Несмотря на боль в ребрах.

В прихожей, доставая из сумочки ключи, я порадовалась уцелевшему деревянному пенальчику и еще больше — ампулам в нем, завернутым в по-прежнему совершенно сухую вату. Вот только один из шприцов был раздавлен в лепешку, будто побывал между молотом и наковальней. Но это — такая мелочь! И порадовалась своей радости — жизнь продолжается! И пусть она сейчас не такая прекрасная, как была недавно, но удивительная, несмотря ни на что!

Вот теперь на улице начинались сумерки. Теплые и сухие. Летние.

В машине слабо, но ощутимо пахло дымом дешевых сигарет. Я пооткрывала окна и медленно двинулась со двора. А когда выруливала на улицу, пришлось уступить дорогу милицейскому «УАЗу» с включенной мигалкой на крыше. Опять защемило в груди тревогой. Пришлось преодолевать желание надавить на педаль газа и не уехать, а смыться отсюда с пробуксовкой колес по асфальту. Желание было сильным, но я настолько уже владела собой, что поступила наоборот — приткнула машину на обочину и, тщательно ее заперев, пешком направилась обратно, к дому Синицыных. Надо же было удостовериться в смерти хромого, а значит, и в своей безопасности в недалеком будущем.

«УАЗ» прополз, сколько мог, за дом, к пустырю в конце школьного двора, и стоял сейчас пустой, но с по-прежнему работающей мигалкой на крыше. Мимо него, взад и вперед, бегала ребятня, возбужденно вопя что-то неразборчивое. Еще дальше, неподалеку, виднелась плотная, слегка шевелящаяся масса людей, судя по домашней одежде, из местных.

Гадая, насколько опасно мне подходить к толпе, я задержалась у «УАЗа». Если кто и видел меня за работой, то в темноте окна рассмотреть не мог, это — наверняка!

Из толпы пробился седоусый сержант и пошел скорым шагом к машине. Я отошла в сторонку. Сержант добыл в машине рацию, вызвал начальство, и я, поверив в удачу, навострила уши.

— Вызов по Боровой, двадцать семь, — докладывал сержант, — труп, да, подтверждаю. Мужчина. Упал с высоты. Находится у стены дома. При падении напоролся грудью на торчащую из отмостки арматуру. Нет, не проникающее, сквозное! Со спины вышла! Да, точно! Не знаю. Понял!

Я повернулась и медленно пошла прочь, превозмогая вернувшуюся дрожь в коленках. Странно, но ребра почти перестали болеть и стопа не досаждала неприятными ощущениями. На сегодня ты, Танечка, очень легко отделалась. Впору по пути к миссис Бланк завернуть в храм божий и поставить свечку. Это мы сделаем с Наташей, когда все кончится.

Я вывела машину на дорогу и поехала не спеша к своему дому.

Из числа врагов, Наташенька, души твоей добивающихся, убыло двое! Но мне пришлось поработать для достижения такого результата!

Глава 7

К дому я ехала не торопясь, потому что спешить с таким самочувствием, как у меня сейчас, было бы неоправданным риском. Вечер. Улицы, забитые машинами и пешеходами, представляют собой водовороты, успешно ориентироваться в которых может лишь человек, настроенный достаточно спокойно. А когда находишься в состоянии, при котором пальцы, стоит чуть ослабить хватку, непроизвольно пляшут на рулевом колесе, а ум с удовлетворительной четкостью воспринимает только сигналы светофоров, можно докатиться до неприятностей, совершенно ненужных мне сейчас.

Благодаря осторожной езде до дому я добралась не быстро, но без приключений. Машину капитально устраивать не стала — она мне понадобится вскоре, — оставила неподалеку от подъезда.

Как хорошо было дома! Единственным нарушением общей картины дорогого мне покоя и уюта была бутылка с многочисленными наклейками, стоявшая на кухне, возле мусорного ведра. Но даже здесь ей было не место. Взяла ее двумя пальцами и не поленилась, вынесла вон из моего гнездовья, швырнула в трубу мусоропровода и с удовольствием послушала, как грохочет она внутри, пролетая сквозь этажи.

Раздевшись, осмотрела перед зеркалом свои раны. Ссадину на шее и небольшой синячок там же за раны считать не следует, так, косметическая неприятность. Немного крема, немного грима — и рассмотреть что-либо будет невозможно, даже приглядываясь. Синяки на запястьях скрыть сложнее. Впрочем, они столь незначительны, что мимолетного внимания не привлекут, а припухлость на левой руке при нашем садово-огородном психозе легко объяснима. Теперь бок. Он, пожалуй, пострадал больше всего. Темно-красный башмак без жалости посчитал мои ребра. Розовое пятно с пол-ладони величиной через день станет грязно-синего цвета с коричневой окантовкой и продержится долго. Так что, если приспичит выбраться на природу, пользоваться придется наискромнейшим закрытым купальником. Или покупать новый, на шнурках и веревочках, с закрытыми боками и открытым задом. Тоже вариант! При таком ушибе дышать можно, двигаться тоже, а вот прикасаться, тем более давить на больное место — противопоказано. Стопа, на удивление, меня не беспокоит. Вот разве пятка. Ну, будем надеяться, сильно мешать при ходьбе не будет.

Как там? «Планируемые действия всего лишь предполагаются. Не отягощайте себя обязательным, пока находитесь в сфере выбора». Выбора не было. Сейчас мне нужна была чуть теплая вода, и как можно больше.

Подставив избитое и уставшее тело под колючие водяные струйки, закрыв глаза и дыша по науке — медленно, зато полной грудью, я почувствовала наконец, как начинают распускаться комки нервов и понемногу, чешуйками-надоедами отпадает необходимость держать себя в руках. Какое счастье иметь эти руки свободными!

Ну, Синицыны, мать вашу так! Хотя при чем тут ваша мать, конечно! Кормила она вас кашкой в разное время и думала разве, что из этих беспокойных глупышей вырастут такие сволочи!

«Мир стремится к свету, а идет во тьму». О людях сказал это Ориген, живший где-то на заре христианской веры, о своих современниках. С тех пор люди изменились мало. Напридумывали только гору всякой всячины да и то — к добру, к счастью ли?

Душ вот к добру создан, это однозначно!

Я вытерлась свежим колючим полотенцем и, не одеваясь, чувствуя, как дышит каждой своей клеточкой чистое, влажное еще тело, пошлепала на кухню.

И кофе с коньячком — тоже к добру, если не перебарщивать. Особенно кофе свежесмолотый, а коньячок из хрустального графинчика.

Кофе взбудоражил меня так, что я вспомнила о сигаретах. А завернувшись в ароматный ментоловый дым, почувствовала себя настолько приятно, что, опасаясь расслабиться вовсе, принесла из прихожей покалеченную сумочку, высыпала ее содержимое на кухонный стол. Пистолет-спаситель и пенальчик с наркотиками отложила в сторону сразу. Второй уже проверен, первому, железяке стремной, как называет такие игрушки мой хороший знакомый Аякс, ничего не сделалось. Им при желании гвозди забивать можно, не очень, правда, крупные, что там говорить про какую-то голову! А сотовичок сильно меня огорчил. С хрустом двигался в руке его корпус поперек себя. Сходив за халатом и включив свет, я с огорчением увидела неровную трещину на его шероховатой спинке. Какая досада! Хотя электроника в нем еще работала. Дамскую мелочь я в сердцах едва в ведро не смела, горкой сдвинула на край стола и взяла в руки замшевый мешочек, стянутый кожаным шнурком. Не раздумывая, вытряхнула двенадцатиграннички на ладонь. Они оказались в полном порядке, да и что могло им-то сделаться?

6+20+31: «Когда раздражительность выходит из-под контроля, теряется способность к трезвой оценке себя и собственных поступков».

Банальная истина, но сколько бед пришло по этой дорожке к людям, забывающим о ней в суете повседневности!

Это, похоже, к чему-то в недалеком будущем относится. Совет держать под контролем свой темперамент. Спасибо!

Я затянула кожаный шнурок и взялась было за шприц в неповрежденной аптечной упаковке, один из двух уцелевший, как вдруг запел сотовичок на столе. Хрипловато это у него, покалеченного, получилось.

Дора.

— Алло, Танечка, прости, что беспокою, будь ласкова!

Торопливая скороговорка миссис Бланк говорила о ее легком волнении. Будь она взбудоражена по-настоящему, вежливостью ее скороговорка и не пахла бы — дело и только дело, причем подаваемое почти в площадных выражениях.

— Я правда не оторвала тебя от чего-нибудь важного?

— Что случилось, Дора? Что-то с Наташей?

— Наташа твоя в подвале, под замком, лежа на кровати, кушает фрукты и смотрит телевизор. Не с ней, с тобой что-то!

Я едва не брякнула, мол, тебе-то откуда известно? Но вовремя прикусила язык, а от фырканья не удержалась, потому что смешно мне стало от простоты, с которой можно попасть впросак, если не держать голову ну хотя бы в полурабочем состоянии.

— Ты улыбаешься? — удивилась Дора.

Пришлось выкручиваться.

— Я подумала, откуда тебе известно — да в подробностях, — чем сейчас занята Наташа, находящаяся под номерным замком?

— Такой вопрос мог прийти в голову только частному детективу!

Дора, судя по интонации, улыбалась тоже.

— С частным детективом, как со священником, надо быть постоянно начеку. — Любит она говорить приятное. — С хорошим, конечно, частным детективом.

— Спасибо, Дора. На мой вопрос можешь не отвечать. Мне неинтересно, пойми меня правильно.

— Понимаю, — ответила покладисто. — Так вот, я извиняюсь, что вынуждена разрушить твою приятную вечернюю беспечность, а только спрашивали тебя тут, интересовались у охраны, была ли Татьяна Иванова, заезжала ли ближе к вечеру.

«Вот так!» — удивилась про себя, а вслух произнесла почти непроизвольно:

— Какая наглость!

— Возможно, — согласилась Дора. — Ему ответили, что никакой Татьяны Ивановой, ты извини, здесь не знают.

— Отлично, отлично! — порадовалась я задумчиво и наконец сообразила: — Как он выглядел? А может, представился?

— Ну, что ты! — мягко возмутилась она. — В нашей оранжерее этого не требуется. Среднего роста брюнет с толстыми щеками. Губки как у младенчика. Богатый.

Исчерпывающее описание. Для того, чтобы узнать Бориса, лучшего и не требуется.

— Я очень скоро приеду, — обещаю ей, — я уже почти приехала. И заберу Наташу.

— Это дело твое, — Дора была, как всегда, корректна и осторожна, — только имей в виду, что девочка твоя может жить здесь в полной безопасности и день, и два, и сколько тебе будет угодно.

— Нет, Дора, прошло время, и нужда отпала. Сегодня вечером я заберу ее.

— Мне надо присутствовать при этом?

— Если возникнут затруднения с охраной.

— Какие могут быть затруднения! — Она почти возмутилась. — Насчет чужого имущества мы всегда были честными людьми!

— Наташа будет спать. Спать будет крепко. Они помогут мне погрузить ее?

Дора призадумалась, замолчала надолго. Просчитывает варианты возможного. Интересно, перевесит ли ее убежденность в моей порядочности?

— Помогут, — ответила наконец. — И ребята они не любопытные. И умеют ничего не помнить.

Не перевесила. Какая жалость! Хотя в кругах, к которым она принадлежит целиком и полностью, свое, весьма своеобразное, понимание справедливости и моральных норм.

Поблагодарив и сердечно распрощавшись, я рассталась с ней, нажав на кнопочку отбоя.

Пора было одеваться и готовиться к ночному промыслу. Осознавая это, я позволила себе еще одну чашку кофе, но уже без коньячного допинга, а так, чисто для приятных воспоминаний на будущее. Сигарету оставила для машины, чтобы перебить ментолом дешевую в ней вонищу. Погасив свет, посидела немного, обдумывая ситуацию. Странным мне было нетерпение, так неожиданно проявленное небожителями.

Белый спортивный костюм, в котором щеголяла вчерашним вечером, я забраковала сразу, как чересчур для сегодняшних дел приметный, а выбрала темно-зеленую подделку под «Адидас». В пояс «кенгуру» уложила пистолет, наркотики со шприцем и немного денег — на случай необходимости уплаты дорожных штрафов, скажем, за превышение скорости при езде по ночному городу. Кроссовки, тоже темные и очень легкие, довершили экипировку. Кости на этот раз остались дома.

Оглядела себя в зеркале и осталась довольна — молоденькая женщина о-очень приятной наружности и, однозначно, скромного поведения с чистым взглядом и безмятежным выражением лица.

Возле массажного салона меня ждали. И я ждала чего-то подобного. Поэтому, оставив машину неподалеку, дошла до дверей пешком. Заметила издалека и, подходя, без интереса посматривала на все ту же, изрядно намозолившую мне за последнее время глаза, непонятную иномарочку Бориса Синицына. Невидимые в ней люди ждали машину, а на пешехода в темном спортивном костюме не обратили внимания. Даже когда я вежливо, но настойчиво постучалась в запертую уже дверь, не отреагировали, к счастью. А я опасалась оклика, дожидаясь, пока мне откроют. Сейчас общаться с ними мне не хотелось. Потом — пожалуйста, но не теперь.

Дверь отворили без опасений, даже без традиционного «Кто там?». Охрана здесь состоит из ребят, уверенных — и не без оснований — в неприкосновенности, своей и охраняемого объекта. Это вам не какое-нибудь частно-охранное предприятие с декоративно-рекламным уклоном, качающее деньги из карманов доверчивых клиентов.

— Иванова! — кратко представилась худощавому мужичку с пытливым взглядом.

Этого оказалось достаточно, чтобы, не задавая никаких вопросов, меня впустили и провели, сопровождая, в подвал, к двери с номерным замком.

— Позовешь, как нужда возникнет, — сказали, открывая ее передо мной.

— Ладно!

На удобной во всех отношениях кровати Наташа спала, как спит ребенок, уложенный и угомоненный заботливой матушкой. Привольно раскинувшись на смятом покрывале, посапывала себе, полуоткрыв рот, утомленная вынужденным бездельем.

На экране телевизора под тихую, но забойную музыку экстазно трясли голыми грудями люди, демонстрировавшие страсть скалодробительной силы.

Дистанционка валялась тут же, возле кровати, и я воспользовалась ею, чтобы прекратить поскорее эти порнографические сказки. На полу, возле видачка, лежала целая груда кассет — выполненное обещание хозяйки заведения. Беглого просмотра оказалось достаточно, чтобы определить — есть среди них вещи стоящие, в том числе и эротического плана. И чего Наташка крутит дрянь на сон грядущий?

Как не хотелось мне ее будить, возвращать в кошмар действительности!

Извинившись заранее вполголоса, тронула за плечо, тряхнула слегка, когда она не проснулась сразу. Разоспалась, подруженька, просыпайся, надо начинать мучиться!

— Танька! — пропищала она спросонок и, не желая больше меня видеть, лениво повернулась носом к стене.

— Проснись, Натуленька! — настаивала я и этим привычным для нее обращением добилась своего.

Наташа приподнялась и оглядела комнату непонимающими глазами.

— А где Борис?

Я тебе сейчас и Борис, и отец, и шут гороховый — одна в трех ипостасях!

— Бориса здесь нет. Мы одни с тобой. Вставай. Надо ехать отсюда.

— Что-то мне нехорошо, Таньк, предчувствие какое-то поганое. Ты не знаешь, с чего?

— Я не знаю. А ты хотела бы разобраться?

— Как? А-а! Ты в своем репертуаре? Психоанализ и все такое?

Я села, а Наташа встала, потянулась, привстав на носочки, прошлась по комнате, разминая ноги.

— Болтовня все это, Таньк! Гадание на кофейной гуще. Не надо!

Нет, было надо! Мне очень надо было заставить ее уколоться. А нормального, здорового человека, безо всяких психических вывертов, убедить принять наркотик, не мотивируя это чем-нибудь неординарным, практически невозможно.

— Давно у тебя состояние подавленности?

— Не знаю. Наверное. — Она передернула плечами, как в ознобе, зевнула и села рядом. — Иногда доходит до того, что, кажется, еще немного, и руки на себя наложить можно. А иногда — ничего, отпускает, как на острове было. А хорошо, Таньк, было на острове, правда?

— Хорошо. — Согласилась вполне искренне, потому что хорошо все, что хорошо кончается.

— А потом опять плохо стало. Помнишь, когда мы с тобой, утром, возле храма сидели и разговаривали про Андрея?

Морщинка пролегла у нее между бровей. Помолчала и произнесла тихо и обреченно:

— Знаешь, так иногда хочется с кем-нибудь поговорить, на жизнь пожаловаться!

Я смотрела на нее и испытывала жалость, смешанную со стыдом. Сколько суеты вокруг этой женщины, сколько не заслуженной ею злобы!

«Райские» заморочки, мать их души ангельские, сидящие сейчас у дверей гостеприимного борделя и ждущие нас вовсе не для небесных благословений.

«Остановись, Танечка! — скомандовала себе строго. — Раздражительность не входит в твои планы. Трезвая оценка себя и собственных поступков необходима тебе сейчас более чем когда-либо!»

Вовремя вспомнились результаты последнего гадания, и хорошо бы не забывать он их и впредь, что бы ни творилось вокруг.

— На жизнь жаловаться нечего, Наташенька, жизнь дает нам жить и все для жизни предоставляет. Пожалуйся на людей, что жизнь эту тебе портят.

Она задумалась на короткое время, пожала плечами, посмотрела томно и темно.

— А на людей-то вроде нечего. Неплохие люди меня окружают. Вот и ты теперь рядом. Так что жаловаться не на кого.

— Пятьдесят на пятьдесят! — вырвалось у меня. — Ровно!

— Что? — изумилась, ничегошеньки не поняв. — Кого ровно?

Я прикусила язык и кусок щеки для верности.

Не сейчас, подружка. Не время еще отвечать на такие вопросы, извини. Может быть, завтра, если все пройдет гладко, я объясню, кого для тебя ровно наполовину. Или оставлю это удовольствие твоему отцу, у него лучше получится.

— А я знаю причину своей депрессии!

Глаза ее на секунду сделались по-прежнему озорными и торжествующими.

— И никакой Фрейд для этого не нужен! Не глупенькая же я, в самом деле. — И, не дождавшись от меня вопроса, объявила: — Борис с Андреем меня охраняют, отец запирает, ты — прячешь вот, и никто не объяснит ничего, поступаете как с неразумной. А сказали бы: Наташка, мол, так и так, милиция за локти хватает, или бандиты насели, житья не дают. Ты уж давай не путайся под ногами, если помочь не можешь! Да я бы сама в самом темном подвале замуровалась и голоса не подавала. А так… Я же чувствую, Тань, что разыгрывают меня, как фишку в казино, двигают, будто пешку по шахматной доске, разве нет? И разве с человеком так поступать можно? Оттого и тяжело, и на душе хреново. Хотя кому я говорю! И ты такая же!

— Я несколько раз хотела рассказать тебе все в подробностях, были порывы, особенно вначале, — вру я беззастенчиво, потому что во спасение, — и каждый раз останавливал страх за тебя. Ты, не зная ничего, вон дергаешься-то как, а узнав, не в подвал бы полезла, нет, рванулась бы помогать своим и таких дров наворотила, желая лучшего! Кому это надо, скажи?

Резон в моих словах был, и она это понимала. Не глупенькая же, в самом деле!

— Так что тебя просто берегут, не рассказывая, что к чему, до времени.

Похоже, убедила. Азарта, которым дышала она, особенно в начале своей тирады, поубавилось настолько, что сникла, будто воздух из нее выпустили.

— Ты почти слово в слово повторила мне доводы отца, правда, не тем тоном. Когда я на твоей машине с дачи прилетела и потребовала от него объяснений, он мне с час лекцию читал, все то же самое.

Махнула рукой, отвернулась, и показалось мне, что слезы закипели у нее под ресницами. А у меня губы поджались.

Посидели мы, помолчали приличное время, а потом я, положив руку ей на плечо, предложила, как могла по-доброму:

— Давай я помогу тебе успокоиться! До завтрашнего вечера ходить деревянной будешь, хоть режь тебя!

— А потом? — Повернула ко мне измененное недоверием лицо.

— Так завтра все и кончится! — сообщаю ей радостно. — Не зря же я вокруг тебя каблуками топаю два дня подряд! А послезавтра для тебя начнется новая жизнь. Не хочу сказать — лучше, но понятная во всех деталях, это уж точно! И безопасная, за это я отвечаю!

Наташа смотрела на меня, как на кудесницу, и, пока это с ней не прошло, я достала из «кенгуру» шприц и деревянный пенальчик ее мужа.

— Ты знаешь, что это такое?

— Редкое… зарубежное… — забормотала она, растерявшись от неожиданности. — Это Бориса, я же сама тебе это дала!

— Это либротетраксиген! — сообщила я торжественно несусветную чушь, изобретенную только что, и порадовалась неожиданной благозвучности названия, данного мной дьяволову снадобью. — Лучшее успокоительное, придуманное человечеством за всю историю его существования. Результат гарантирован! И что особо ценно — никаких побочных эффектов! Поэтому и такое дорогое, ты правду сказала.

— Ну, я не знаю! — засомневалась она.

— Я знаю! — Постаралась отрезать все ее сомнения. — Проконсультировалась у специалиста и оставила специально для тебя. Видела же я твое состояние, не слепая!

Как я рисковала, боже мой! Накачать Наталью совершенно неизвестным мне, но, без сомнения, могучим наркотиком! Не выполню ли таким образом заказ на ее убийство? Не знаю. Две ампулы я в нее всаживать не собиралась. Судя по силе воздействия наркотика на Серегу, Наташке хватит и одной, чтобы, хотя бы на первый взгляд, стать похожей на лишенную жизни. А две — это уже гарантированно — смертельная доза. Надо полагать, Борис знал, что делал, снабжая убийцу двумя ампулами.

В общем, госпожа удача, прошу содействия у вашей милости!

— Внутривенно? — удивилась Наташа, когда я попросила ее как можно сильнее пережать руку выше локтя и поработать пальцами.

— Снадобья с таким эффектом в задницу не вводят! — объявила так по-шутовски язвительно, что она прыснула смехом и с готовностью повиновалась.

«Удачи нам, подружка!» — взмолилась, вводя иглу и пошевеливая ею под кожей веревочку вены.

Отрава подействовала так быстро, что я испугалась — не переборщила ли с дозой. Наташа покачнулась раз, другой, подняла на меня изумленные глаза и завалилась навзничь, запрокинув голову и открыв рот. Я поддержала ее под спину, опустила аккуратно, развернула на кровати расслабленное тело, закинула ноги, склонилась, вслушиваясь в дыхание. Приподнялись брови, потянули тяжелые веки. Глаза под ними плавали, ни на чем уже не фиксируясь, и очень скоро закрылись окончательно. Дыхание ослабло настолько, что определить его можно было, только придвинувшись вплотную.

Через каких-то десять минут Наташа спала, как ни разу в жизни не спала, если это можно назвать сном. Я посидела над ней, наблюдая и постепенно избывая тревогу за дело рук своих. А когда стало ясно, что, слава богу, жизни я ее не лишила, встала, поправила на ней одежду и, затолкав в пояс шприц и контейнер, направила стопы свои по подвальному коридору и вверх по лестнице к выходу из веселого заведения Доры Кропоткиной.

Охрана восприняла инструкции с порадовавшим меня вниманием и серьезностью, и, когда минут через пятнадцать я подъехала на машине ко входным дверям, никто из них носа наружу не высунул. Но за двойными витринными стеклами — мне видно было — маячили их темные фигуры.

Зато братья Синицыны, оба сразу, носы наружу явить не замедлили, двинулись ко мне, как по команде покинув свою лайбу, приковыливая на ходу позатекавшими от долгого сидения ногами.

«Райская» сволотень, давно не виделись!

— Все ли успешно, Татьяна?

Осведомился, как у испытателя новейшего слабительного средства. Я изобразила лицом недоумение.

— Ну, брось, брось, — по-хозяйски урезонил меня Андрей, — не видели мы тебя, что ли? Даже время засекли, сколько ты там пробыла. Так как?

— Так! — ответила как подобает и с соответствующим выражением лица, но, сдержав себя, поправилась. — Все успешно.

Борис отступил на шаг и ногтями полез во всклокоченную шевелюру. Я глянула на него с интересом.

Моему слову они верили.

Андрей придвинулся вплотную, даже попытался обнять за плечи, но, заметив, как передернуло меня от отвращения, оставил это, зашептал в ухо, быстро и горячо:

— О хромоногом мы уже знаем и у Борьки были, осмотрели там все, чисто сработано, не придерешься! Продай секрет, как ты с ним справиться сумела? Ведь он, волчара, здоров, как дикий лось!

— Был! — добавил немаловажную деталь к эпитетам Андрея Борис.

Я кивнула, соглашаясь с ним полностью. А на вопрос не ответила. Да и не вопрос это был, а восхищение моими способностями, вовсе не понравившееся мне.

— Ладно, к делу! — закончил свою лирику Андрей. — Решили мы разойтись с тобою по-доброму. С ментами дел не избежать, зачем тебе на себя лишний груз взваливать? Грузим тело к нам, и бывай здорова, Татьяна Иванова! — Он хохотнул, обрадовавшись получившейся рифме. — Обтяпаем все в лучшем виде так, что не найдут ее нигде и никогда! Договор наш, насчет благодарности, разумеется, остается в силе. Так что давай, частный детектив, только быстрее давай, не тяни резину!

Еще немного, и потирать ладошки начнет, скотина!

На всякий случай отступив от них на пару шагов, прямо под фонарь, от которого на голову посыпалась ночная летучая дрянь, медленно и раздельно я проговорила:

— Ребятишечки, не верю я вам! Слишком часто меняете вы свои планы. И поэтому тело Наташи отвезу Шадову, как и хотела, и отдам ее только в его руки. Все!

— Я говорил! — воскликнул Андрей в полный голос, повернувшись к Борису.

А тот вперед выступил и заблеял, виновато хлопая глазами:

— Татьяна, это моя инициатива! Так, знаешь, не хочется лишней возни вокруг всего этого, а сделаем по-нашему — она будет минимальна, ты же понимаешь! И еще, может, после этого поверишь, я не хочу на место Владимира Степановича! Не пойду я на его место!

Борис даже кулаком потряс перед грудью, а последние слова прокричал шепотом. Что это с ним?

— Слизня-ак! — Андрей произнес это с выражением, сквозь зубы, и глаза даже закрыл от удовольствия. — Мы это еще посмотрим!

Опять заморочки, господа ангелы! Надоели мне и вы, и они, пламенный привет вашему стаду! И не доводите меня до силового варианта решения наших разногласий, не советую! Без раздражительности не советую, при которой теряется способность к трезвой оценке себя и собственных поступков!

Одарив их недобрым взглядом, я пошла себе потихоньку к дверям массажного салона, соображая по дороге — остались ли Синицыны в недоумении относительно принятого мной решения.

Наташа лежала в прежней позе, и у меня защемило сердце — настолько была она похожа на неживую.

Облизав губы и приблизив их к ее носу, я уловила выдох и сама выдохнула с облегчением. Охранник, стоявший за моей спиной, вытаращился удивленно, а когда я повернулась к нему, поспешил вернуть на лицо маску невозмутимости.

Да, милок, это не твое дело!

Осторожно, как подобает, и легко он поднял Наташу на руки и пошел впереди, к лестнице, ведущей наверх.

Оставшиеся трое вышли на улицу, без суеты и антуража обеспечивая погрузку тела в мою машину. Поглядывали искоса, но с интересом на братьев-разбойников, смиренно жавшихся в сторонке. Когда вынесли Наташу, Андрей с трогательной заботой взял Бориса за локоть, хотя стоял тот прочно, как столб, расставив ноги и вывалив живот, и в свете фонаря казался абсолютно невозмутимым.

Наташу осторожно уложили на заднее сиденье, подогнув ей ноги, закрыли дверь.

Плавный старт плавно перешел в плавную езду по ночным улицам с моргающими желтыми глазами светофоров на перекрестках. Нога подрагивала от желания придавить как следует педаль газа, но нельзя было. Уж слишком болтало Наташу сзади при каждом повороте, на каждой кочке и выбоине в асфальте. Я поймала себя на мысли, что везу ее осторожно, как тяжелобольную или как грудного ребенка, опасаясь повредить ей каждым лишним толчком, и улыбнулась такой своей заботливости, имевшей, впрочем, под собой кое-какую основу. Дело в том, что мне по-прежнему неизвестен был срок действия препарата. Тряска при езде могла сократить время бессознательного состояния Наташи. Прибыв к месту назначения, ее надлежало вынести из машины, продолжая ломать комедию с ее смертью. Колоть же ее еще раз мне представлялось невозможным — просто могло не выдержать сердце.

Иномарка Бориса поначалу мельтешила впереди и сзади, пристраивалась сбоку, и в опущенное в ней окно мне был виден Андрей, кричащий что-то и трясший в мою сторону руками. Мне тоже хотелось изобрести какое-нибудь сумасбродство, но, помня о мрачной торжественности моего экипажа, которой, кстати, соответствовала неторопливая езда, я воздержалась от проявления чувств в их адрес. Не подогреваемые моей реакцией на их усилия, устав суетиться, они вскоре рывком увеличили скорость и ушли вперед. Только я и видела их стопари, горящие рубиновым светом по бокам багажника.

Сказав себе, что теперь — можно, я добыла из пояса и выбросила в окно использованный шприц и деревянный пенальчик — на погибель под автомобильными колесами. Порадовалась, представив себе то небольшое количество пыли и пара, в которые они превратятся всего через каких-то несколько десятков минут.

А через десяток минут я обеспокоилась видом машины дорожного милицейского патруля, обогнавшей меня на темном участке дороги и красиво поморгавшей на прощанье батареей разноцветных огней на крыше. В голову полезли дурные мысли о возможности остановки меня их коллегами для проверки документов и машины. А в машине — девица, и не простая, а дочь сиятельного начальника, в глубоком наркотическом опьянении. И не страшно ничего, кроме того, что при таком навороте невозможно скоро доехать до места жительства Владимира Степановича Шадова, с нетерпением ожидающего, в соответствии с моими инструкциями, изложенными ему сегодня по телефону с набережной, Татьяну Иванову с его чадом на руках. И так эти мысли меня допекли, что, согласившись пожертвовать временем, я свернула с магистрали и, плутая по спальным районам, добиралась до места неуклюжей черепахой. Какая уж при таких условиях может быть педаль газа! Но как ни осторожничала, а раза два Наташа у меня чуть не свалилась с сиденья на пол.

По всему по этому к дому Шадова я подъехала значительно позже запланированного времени. Машина Бориса была, конечно, здесь, стояла на дорожке так неудачно, что я едва сумела протиснуться мимо. Признаться, во мне теплилась глупая надежда, что они уехали куда-нибудь еще и выгрузка Натальи и транспортировка ее в отцовские хоромы пройдет без лишних хлопот и огорчений.

Впрочем, огорчений не предвиделось или ожидалось гротескно много, потому что все трое — Шадов и Синицыны встречали нас на улице, у подъезда. Впору было на сигнал нажать, подъезжая, для вящей торжественности, и долго не отпускать его. Принимая во внимание позднее время, я отказалась от этой затеи.

Вышла из машины, и Шадов шагнул мне навстречу. Братья с интересом наблюдали за нами, стоя поодаль.

— Как она? — по-настоящему взволнованно спросил Владимир Степанович, вглядываясь через мое плечо в недра салона.

— Жива и здорова! — ответила ему так же тихо. — Продолжайте играть роль скорбящего родителя.

Я поддержала его под локти, будто опасаясь, что подкосятся отцовские ноги от душераздирающего зрелища. Но Шадов не мог даже играть слабость, настолько она была противна его натуре.

— Эти ублюдки рассказали мне все, включая свои планы на будущее. — Голос его дрожал искренним чувством, не приличествующим, правда, моменту. — Как вы были правы, Татьяна Александровна, а я ведь глупость имел сомневаться в ваших словах!

— Умоляю, держите себя в руках! — воскликнула я жалостно и во всеуслышанье, уступая ему дорогу.

— Не беспокойтесь! — буркнул он через плечо, открывая дверь к Наталье.

Он достал из машины бесчувственное тело дочери, обращаясь с ней, как с драгоценностью. Впрочем, как с драгоценностью достаточно тяжелой. Видно было, что ему тяжело ворочать ее в тесноте салона. Борис сунулся было помочь, но, отпрянув, чуть не упал от грозного генеральского рыка:

— Руки прочь, подонок!

Тот отошел в сторону, пожав плечами.

На этаж Наташу отец поднял сам. Я шла сзади, между ним и братьями, на всякий случай страхуя его от них, хоть это и было лишним. Пинком отворив незапертую дверь, внес ношу в дом, просипев, не оглядываясь:

— Входите, Татьяна Александровна!

Братья вдруг настолько заторопились, что даже попытались потеснить меня на пороге, но позиций своих я не сдала, немного задержала даже их в прихожей.

В комнату мы попали, когда Наташа уже лежала на старинного вида тахте, покрытой длинноворсным ковром.

— Как она… — начал было Андрей.

— Молчи! — тихо пророкотал Шадов, бросив на него термоядерный взгляд.

Лицо его было багровым от восхождения по лестнице и волнений, и я опять стала волноваться за его гипертонию.

— Стой и молчи! — вздохнул Владимир Степанович. — Пока я тебя с лестницы не спустил!

Борис, зная, видно, нрав тестя лучше брата, молчал в тряпочку. Стоял и часто моргал выпученными глазами.

Стало тихо. И тихо было долго. И я уже вовсю принялась думать, как быть дальше, нельзя же было до бесконечности стоять вот так вот, вокруг ложа спящей красавицы! Но делу помог случай.

— Подушку! — пролепетал Борис.

Пока еще тесть глянул на него вопросительно и грозно.

— Подушку, под голову!

И получил разрешение:

— Неси!

Он принес, и я принялась пристраивать ее под голову Наташи и преуспела в этом вполне, когда, оглаживая напоследок ее волосы, услышала звук тихого вздоха.

— Владимир Степанович! — проговорила, поднимаясь на ноги.

Шадов нежным движением положил ладонь на дочернее чело, и Наташа, видимо почувствовав прикосновение по-настоящему родного человека, еще во сне, еле слышно пролепетала:

— Папа!

Приподняла и вяло закинула за голову руку.

Трогательно было до слез! Сценку можно было смело рекомендовать для любого самого бразильского сериала как одну из наиболее выигрышных, если б не сам папаша, испортивший все раз и навсегда!

— Ну что, ублюдки, теперь поговорим по-настоящему, без кривляний! — проревел он, поворачиваясь к братьям.

На ублюдков было смешно и жалко смотреть. Они поняли все, но, пораженные неудачей такого масштаба, дружно переживали состояние столбняка. Хотя по внутреннему настрою, несомненно, сильно разнились друг от друга, и это было отпечатано на их лицах. Андрей никак не мог удержать на месте отвалившуюся челюсть, а у Бориса отчаянно слезились глаза.

— Чтоб в Тарасове с этого дня никаких х-хх… «Раев»! Любую контору, от которой будет разить Прибалтикой — российской, латвийской или какой угодно, отныне буду давить в зародыше, обещаю! — Шадов сделал паузу, набрал в грудь воздуха и включился на полную громкость: — Вон отсюда, щенки паршивые! И забудьте, как выглядит Наталья Владимировна, — он сделал эффектную паузу и грянул прямо в лицо Борису: — Шадова!

В этот момент Андрей кинулся вперед, вытянув руки в направлении Наташи — ее лица или горла, времени разбираться у меня не было, потому что вдруг стала я очень занята, стараясь не промахнуться по его голове. Нет, я не промахнулась — как можно! — а поскольку внимание его было обращено не на меня, мой излюбленный боковой удар ноги он принял полностью и отлетел к стене, ухватился за нее руками, мотая ушибленным предметом.

— Ах ты, пес! — прошептал Шадов, шагнул, похоже, одним махом через всю комнату и сгреб не сопротивляющегося Андрея за шиворот, бросил на пол и поволок в прихожую.

Я поняла — сейчас спустит с лестницы.

— Что же делать, а? — пролепетал Борис, обращая ко мне залитое слезами лицо.

Вовремя он спросил, сообразил, наверное, что разгневанный отец, вернувшись, сию минуту примется за него.

— Что делать?

Договаривал он, уже двигаясь к выходу. А на выходе столкнулся с Шадовым и получил, судя по звуку, хорошую затрещину, вышвырнувшую его за дверь. И я была уверена, что это еще не все. Заказчик мой не остановится на этом, но это уже будут его проблемы, совать нос в которые я отнюдь не намерена. Мое дело сделано.

Наташа благополучно приходила в себя, и Владимир Степанович, в соответствии с ее состоянием, менялся на глазах, превращаясь совсем в другого человека. А когда она сумела встать и, придерживаясь стенки, но на своих ногах, ушла в ванную, достал откуда-то бутылку со множеством наклеек и два фужера.

— Выпьем, Татьяна Александровна, за вас с Наташкой!

— Выпьем! — согласилась я с удовольствием.

Эпилог

Счастливый Аякс, сжимавший в каждой руке по бутылке пива, прошел воротца в чугунной ограде и, загребая ногами в раздолбанных лапотках, двинулся в мою сторону. Матерый ротвейлер, неуклюже резвившийся до этого в мокрой траве газона, будто ждал его появления — вымахнул навстречу и, в несколько прыжков оказавшись рядом, встал перед Венечкой как вкопаный, задрал к нему тупую морду, подобрав в красное жерло пасти широкий, как садово-огородный совок, язык. Под пристальным взглядом зверя Аякс вытянулся, как солдат перед майором, прижал к груди пиво и закрыл глаза. Через газон, трусцой, спешил к ним седенький хозяин пса, потрясая рукой со свернутым в кольца плетеным поводком.

— Арчи, Арчи, отстань от человека! Ко мне, Арчи!

К пенсионеру, битых двадцать минут бегавшему до этого за своей непослушной скотинкой по траве между деревьев, вернулась первоначальная резвость.

— Не тронет он, не бойтесь! Только не машите на него руками! Арчи!

С ходу преодолев бордюр, он зашлепал тапочками по асфальту, и Арчи, услышав рядом шаги родного человека, утробно рявкнул, дернувшись всем телом, и кинулся под спасительные струи поливных фонтанчиков.

— Извините, пожалуйста! — Пенсионер подошел к Аяксу, с облегчением выдыхавшему через вытянутые губы. — Хулиганит он просто. Он еще ни разу никого не искусал!

— Ух! — Аякс расслабился, опустил руки. — Не кусал, так искусает, начинать-то надо когда-нибудь! Только чтоб не с меня, вот что главное!

— Извините! — не унимался вежливый пенсионер.

— В Соединенных Штатах я бы с вас за это содрал! — пригрозил Венечка, уже на ходу оборачиваясь. — Поразводили, понимаешь, друзей человека! — бурчал, усаживаясь рядом со мной. — Влюблены в них, как в детей, понимаешь! А по весне, после снега, в центре все тротуары в дерьме!

Аякс длинно и точно сплюнул прямо под ноги проходившей мимо стайке девушек, заголосил жалостно:

— Ой, милые, простите вы меня, старика слеподырого!

Девчонки, с визгом шарахнувшиеся было врассыпную, обозвали его идиотом и зацокали каблучками дальше.

Я спрятала улыбку и спросила его строже некуда:

— Ты когда, старый хабальник, хамить перестанешь?

— Что за день, Танюх, а? — Вениамин поднял губы к носу и тряхнул головой. — Хищники нападают, девчонки обзываются, ты какие-то странные вопросы задаешь! Нет! Сегодня надо быть осторожнее! Как бы не вышло чего! А знаешь, какое есть наипервейшее средство против такой вот бытовой невезухи? Не знаешь! Открою секрет за твое доброе ко мне отношение. Пользуйся, Татьяна, и вспоминай с благодарностью старого бомжуху, потому как средство это — верное!

Аякс с удовольствием посмотрел на бутылки и повернул ко мне красное, обветренное на всю жизнь лицо.

— Надо запастись «квасом» и засесть дома. Запереться на все задвижки и не открывать никому, ни под каким предлогом, слышишь, это очень важно!

Аякс, не отрывая от меня посуровевшего взгляда, сморщился и потряс в воздухе бутылкой.

— Посиживать и употреблять постепенно, не торопясь, так, чтобы к вечеру нажраться как свинья. Утром встанешь — невезухи как не бывало! Я тебе говорю! Проверено! И вокруг-то все сразу другое, лучше, а если еще на опохмел души что припасено и суетиться для этого нужды нет, ну, тогда черт возьми просто!

Вениамин сноровисто сбил с бутылки пробку об край скамейки и, дунув по обычаю на полезшую из горлышка пену, протянул пиво мне.

— Держи, Танюха, с первым сентября тебя!

Я, отказываясь, покачала головой.

— Да что-о ты! — зашелся он в деланом возмущении, но, видя мою непреклонность, сдался, вежливо удивившись. — Это что ж получается, оба пузыречка — мне?

— Пей, — говорю ему, глотающему слюни, — без этикета! У кого жабры пересохли?

— У меня, Танечка, ох, у меня! — Он, облизнувшись, как пес на колбасу, воткнул горлышко себе в рот и, зажмурившись от удовольствия, забулькал медленными, блаженными глотками.

Я успела закурить, пока он одолевал половину.

— О-ой! — Перевел дух, обтер горлышко ладонью. — Как господь бог по душе босиком прошел! — проговорил медленно, истово.

Глянул на меня, передернул плечами:

— Как ты такую гадость куришь?

— Да пошел ты! — огрызнулась я беззлобно.

— Пошел, да, твоя правда! — с готовностью согласился он и присосался ко второй порции.

Пустая бутылка нашла место в кармане его мятого, но чистого пиджака. Тряпочкой он вытер нос и слезящиеся глаза, махнул ею на ветер и, милостиво согласившись:

— Так и быть, давай и я побалуюсь! — потянулся за сигаретой. — Как живешь-то, красавица? — поинтересовался, принюхиваясь к дыму. — Век тебя не видал. Последний раз, помнишь, ты, огорченная чьей-то смертью, была в наряде рваном? Жара еще стояла, аж уши в трубочку сворачивались на солнцепеке, помнишь?

Я разглядывала его седую, давно не стриженную шевелюру, красную шею в сетке крупных морщин и вспоминала. Да, правильно, напряг такой у меня тогда был. И вспомнила окончательно — возня с Синицыными. Шадов и «Рай», Наташа. Позвонить надо ей как-нибудь, что ли, узнать, что нового, потрепаться о пустяках с бывшей подружкой. Эпизод из этого лета, длившийся то ли два, то ли три дня от силы. От милиции тогда, благодаря стараниям Наташкиного отца, отбоярились быстро.

— Живу, Венечка, по-своему. Как получается, так и живу. Но стараюсь жить красиво.

— Правильно! — одобрил он, затягиваясь. — Надо так, чтобы в радость было! А ты радоваться можешь, за что тебя и уважаю!

Ах ты, старый бродяга!

— Еще один секрет хочу тебе открыть, но только ты смотри — никому, до времени! Женюсь я!

Ого! Аякс за ум взялся на старости лет! Или из ума выжил?

— На ком?

Ничего более умного я, удивленная, не смогла спросить.

— На женщине! — пожал он возмущенно плечами. — На ком же еще! Вот, к холодам женюсь обязательно. У тебя на примете никакой подходящей кандидатуры нет?

Меня смех разбирал, который надо было преодолевать, и мозги, приведенные удивлением в состояние легкого ступора, с трудом ворочались под волосами. Сидеть и молча дожидаться ответа для Аякса было противоестественно, особенно сейчас, в преддверии второй бутылки пива.

— Жениться, Татьянка, надо всегда по времени года, ты это учти на будущее, верно говорю. Потому что…

— Подожди, — перебиваю его бесцеремонно и озадаченно, — я что-то не пойму, невеста у тебя есть или нет?

Аякс хрюкнул, возмущенный моим скудоумием.

— Если б была, зачем мне тебя о кандидатуре-то спрашивать?

Я не выдержала, рассмеялась, а он подождал, пока не прошло со мной это, и, взявшись за вторую бутылку, уточнил:

— Разведенная или вдовушка какая, все равно мне, главное — чтоб дети отдельно жили.

Одна у меня вдовушка на примете, но она — не его поля ягода.

— Есть, Веня, одна вдовушка, но для тебя, пожалуй, будет слишком молоденькой. И совсем к тому же непьющая.

— Это ничего! — возразил он. — И я не алкоголик. А как ее фамилия? Ты себе не представляешь, сколько можно узнать по фамилии о женщине!

Мне стало интересно получить такую новую характеристику на мою приятельницу.

— Шадова, — отвечаю ему, — Наталья.

— Не пойдет! — восклицает он безапелляционно. — У тетки с такой фамилией не то что на выпивку, на пивко не выпросишь!

Ах ты, босяк из подворотни!

— Жаль, а я вдруг на тебя вознадеялся!

— Аякс, ты на себя когда в последний раз в зеркало смотрел?

— Ты что, обиделась на меня за свою Шадову? Брось, Танюха, чего нам делить? Нечего! А раз так, то не на что и обижаться!

Он нежно погладил вторую бутылку, посмотрел сквозь нее на солнышко и продолжил:

— Тебе хорошо, мне похорошело, первое сентября сегодня, лето, значит, кончилось, а жизнь продолжается. Давай жить полегче, без обид и суеты, а?

Он поковырял в сомнении пробочку и оставил ее в покое, решив подождать еще. Закинул ногу на ногу и уселся поплотнее, вполоборота ко мне. По нему было видно, что действительно похорошело человеку, а в таком состоянии, особенно в самом его начале, даже самых замкнутых тянет к общению. Аякс же замкнутостью не страдал в любом состоянии.

— Слышал я одну побасенку, в детстве еще. Это, Таня, к тому, что жить надо радуясь, хочешь, припомню?

Аякс в житейскую философию ударился, надо же! Любопытно! Так я ему и ответила.

— В сельской местности, где-то неподалеку от нас, наверное, жил мужик, бобыль, вроде меня. Только на меня был он совсем не похож, потому что глупым был настолько, что по своему уму жить не умел совсем. Дай-ка мне еще сигаретку.

Дала я сигаретку по-своему умному человеку и зажигалкой щелкнула. Веня дымнул раз-другой и продолжил, глядя в солнечную даль прищуренными глазами:

— Жил, как все, и считал, что только так и надо жить, мудак стоеросовый! А надо сказать, вокруг людишки жили плохонько, серенько и скучновато. Нет, и дома у них были, и скотина, и машины даже — через одного-другого. А только нет-нет, глядишь, да и взбесится кто, в запой уйдет, жену покалечит, а то и сбежит вовсе к чертям на кулички, особенно когда дети повырастают. «Взбесился!» — так и говорили про таких в деревне и ничего странного в том не видели. Мужик же наш, Таня, и не помышлял о подобном, а жил просто и тихо, как таракан в щелке, в избенке своей. Горбил день-деньской по хозяйству, брал от земли что мог, жилье латал, сколько надо было. На базар ездил, приторговывал. В деревне его уважали, хозяином считали.

Так бы и длилось бог весть сколько еще времени, если б не случилось ему заболеть. Да так здорово зацепило, что думал — все, копыта набок! Однако оклемался. А когда поправляться стал да выполз впервые на улицу, на скамеечке под окном посидеть, напала вдруг на него такая тоска, что оторопь взяла! Весна стояла. В огородах еще снег лежал, а по улице грязные ручьи бежали. И вот, Татьяна, сидит наш мужик в кожухе на лавочке, на солнышке греется, прутиком в грязи ковыряет и думает, мол, как же так, чем же я лучше самого бессловесного скота? Тот всю жизнь свою хлопочет только для того, чтобы нажраться, и я для брюха. А для чего ж еще? Машину купить? Дубленку забугорную? Телевизор азиатских кровей или к дому второй этаж прилепить? Это, конечно, жрать не будешь, но все — то же самое.

И только, Тань, он таким вот образом раззадумался, как подходит к нему бабенка страхолюдная и говорит: позволь, мол, я рядком посижу с тобой немного! У мужика в душе и так как кот нагадил, а тут этакая стерва присуседивается! Пошла ты, говорит, отсюда, падла стремная, и спасибо скажи, что слабый я сегодня, больной потому что! А бабенка ему и отвечает, да грубо так, нелюбезно. «Закрой рот, — говорит, — и заткнись, мерзавец!» А сама садится на скамейку, да еще его отодвинула, отпихнула на самый край. «Если я, — говорит, — уйду, то плохо тебе станет, скот ты обжорливый, потому как я жизнь твоя. И такая я уродка, какой ты сам меня сделал, так что не обессудь!..»

«Бред! — подумал мужик, но поверил ей почему-то, а поверивши, спрашивает: — Как же так, — говорит, — вроде я как все уважаемые люди, пашу, едва не надламываюсь, а ты у меня вон какая…» — «Для кого ж ты пашешь? Для себя! — отвечает она. — А хоть раз отродясь ты для меня что-нибудь сделал? Для моей красоты, для приятности своей же собственной жизни, пес ты вонючий?»

Подумал мужик, затылок под шапкой поскреб и предложил до чего додумался. «Давай, — говорит, — я, для того чтоб ты у меня красивей стала, машину куплю?» Плюнула баба ему на колени, встала и ушла за угол. Поднялся и он, заглянул туда же, а там нет никого. А деться вроде за углом некуда — забор сплошной и возле — кобелище ужасный цепью гремит. Так и подумал мужик, что привиделось ему, морок был, бред болезненный…

Аякс сорвал крышечку с пивной бутылки, раскрыл было рот.

— Подожди! — поспешила я изменить его намерения. — Что дальше было?

— Что было, что было, — пробурчал он, недовольный таким оборотом, — запил тот мужик по-черному. Пропил все и даже дом, а доживал в баньке, в огороде. А через год — либо через два, точно не знаю, — помер он в этой баньке окончательно… Видишь, Танюха, — Аякс оживился, привстал даже, — не вынес человек, как жизнь его выглядит, особливо когда глянул на нее со стороны. А как украсить ее, не знал. И никто не знает, кто не своим умишком живет, а делает так, как со всех сторон считается красивым и правильным. И только немногие способны прочувствовать на самом деле, что это такое — жизнь прекрасна!

— И удивительна! — добавляю я.

— Что? — Аякс, не расслышав, поднимает брови и округляет рот.

— Жизнь прекрасна и удивительна, бродяга ты старый! — объединяю я два наших эпитета.

— Воистину!

И, отсалютовав мне пивной бутылкой, Вениамин опрокинул ее надо ртом…

Content

Марина Серова
Ангел в камуфляже

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог