Лия Флеминг

Забытые письма

Leah Fleming

Remembrance Day

© Добрякова М., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Лэнгклифф не забудет пятнадцать своих мужчин, не вернувшихся с фронта домой.

Что за закон такой, чтоб умирать в лугах?

Кто повелел тропинкам кровью обагриться?

Чьим промыслом в садах хороним кости павших?

И кто усеял холм кровавыми останками живых?

Лесли Коулсон

«Что за закон такой?»[1]

11 ноября 2000

Церемония готова вот-вот начаться. Шарканье ног и покашливание постепенно смолкают, прибыли высокие чины – кто-то в военной форме, кто-то в сутане, на чьей-то груди позвякивает медальон мэра. Но вот тишина сковала толпу. Утро стало строгим, торжественным.

Мы стоим перед новым памятником героям войны на площади Вязов; телеоператоры сдавленно препираются, выгадывая себе место с удобным обзором. Сегодня одиннадцатое ноября, День святого Мартина [2] , и с севера, как обычно, несет ледяным ветром, но мне в моем инвалидном кресле тепло – толща подушек и плед хорошо согревают.

Наконец-то спустя много лет справедливость возобладала, и мы можем почтить память тех, кто погиб, каждого назвать по имени. Эти камни, когда-то прильнувшие к земле от давнего горя, впитавшие слезы и кровь, теперь сияют надеждой и гордостью. Я и не надеялась дожить до этого дня.

Никто теперь не станет учинять распри из-за того, чего не поправить, никаких больше расколов не будет в деревне… Имена погибших на мраморных плитах будут сами говорить за себя.

В мои-то преклонные годы чудо уже то, что я сумела добраться сюда и все увидеть своими глазами. Взгляд туманится, руки дрожат, не слушаются. Как известно, старость не приходит одна, и вот сердце мое колотится, когда я вижу всю эту толпу. Надеюсь, наши мужчины гордились бы, что мы наконец сделали всё как положено.

Мы терпеливо ждем на морозном воздухе. Жители Вест-Шарлэнда полны надежд и привели с собой всех родных, кого только смогли, и стоят теперь, излучая благополучие – в толстых черных пальто и респектабельных черных шляпах, окруженные подросшими внуками, вытянувшимися, подобно молодым деревцам; кое-кто держит на руках правнуков, притихших перед скорбностью действа.

Есть и незнакомые лица, но в их чертах проглядывают наши же деревенские, что давно отошли в мир иной. Что ж, новая жизнь, новые ее побеги, и это прекрасно.

Облака чуть раздвинулись, и в щелку прорвался солнечный луч, золотыми нитями прошивший венки. Алые, словно кровь, маки горят на лацканах, точно медали. Золотистая полоса света скользнула по зеленым холмам и каменным ограждениям, коснулась покатых крыш знакомых домов, и мои глаза привычно обращаются в сторону кузницы на Проспект-роу, но ее давно уже нет.

Меня усадили впереди как почетную гостью, рядом со знаменитостями нашей округи; я для них – просто старуха, предвечная древность, выжидающая тут очереди выказать свое уважение. Собираются после взять у меня интервью! Но не выйдет. У меня планы другие.

Мне вспоминаются фотографии прежних лет, старые, потускневшие, и в тени поодаль одно за другим проявляются лица с них, целый сонм призраков – они смотрят на нас и тоже застыли сейчас в ожидании. Это лица тех, кто погиб на войне и познал лишь страдания, жертвенность и позор. Что сказали бы они нам о нынешнем дне?

Моя дочь стоит очень прямо. Да, бюст с возрастом стал у нее прямо-таки выдающийся… С каким же упорством она отстаивала нашу правду! Я горжусь ею. Рядом с ней ее внук, точная копия своего прадеда, – ладный, как молодой дубок, на обветренном лбу солнце прочертило морщинки.

И нет никого, кто мог бы узнать меня, хотя кое-кому и известна немного моя история. Нет, я просто одна из гостей, ничье внимание мне не нужно. Я столько лет не была здесь, но это место на всю жизнь запеклось в моем сердце.

Здесь всё, как раньше, но всё другое. Знакомый воздух Йоркшира кажется мне таким нежным после сухости Аризоны, грачи на кронах ясеней возле церкви так раскричались, что даже мои сдавшие позиции уши смогли их услышать. Я и забыла, какие они горластые и заполошные.

Около каждого деревенского дома – машина, а сами дома разрослись от пристроек и всевозможных сараев, на всем свидетельства зажиточности и комфорта – мы о них в детстве только мечтали.

В памяти теснятся воспоминания. Возвращение в Вест-Шарлэнд замыкает круг: я сдержала слово, почтила память людей, самых близких мне, но боль за страдания, которых они не заслужили, трудно держать в груди. Меня привело сюда, именно сейчас, на пороге ухода из этой жизни, неодолимое, невыразимое словами стремление – такую тягу, наверное, испытывает путник, возвратившийся на священную землю, чтобы обрести душевный покой перед долгим сном. Дней впереди все меньше. Но какое это имеет значение?

Мало просто жить долго. Душа, год от года мудрея, постигает смысл своего начала и своего конца, находит ответ на подаренную ей свыше жизнь. За годы я многое передумала и не раз порывалась все записать, сохранить на бумаге свою историю. Я мысленно ворошила страницы и задавалась вопросом: где я была бы сейчас, если б то, что случилось и стало далеким прошлым, можно было бы переиначить? А с тех пор как умер мой муж, я думала об этом почти постоянно. Они не позволяли мне лететь обратно, поэтому в самолете, в воздухе Атлантики, я заново перебрала главы и прожила те годы жизни, которые и перенесли меня из Вест-Райдинга в Новый Свет и обратно.

Этот дневник попадет в архивы Вест-Шарлэнда только после моей смерти, и ни днем раньше. Возможно, кто-то полистает его с интересом, и мой опыт его чему-то научит. Да уж, страшно вспомнить, сколько тайн сокрыто в нашей деревне, а ведь в них и разгадка того, почему здесь до сих пор не было памятника тем, кого забрала война.

Но довольно. Извечная церемония начинается. Духовой оркестр плавно бредет с холма, обрастая толпой – точно так же, как это было тогда, тем последним летом одна тысяча девятьсот четырнадцатого… Какими же доверчивыми, глупыми, невинными мы тогда были! Едва ли кто-то из нас догадывался, какие страдания ждут нас впереди…

Часть 1. Два золотых лета

Йоркшир, 1913–1914

Сложи свои заботы в старый походный рюкзак и улыбайся, улыбайся, улыбайся.

Джордж Асаф [3] , 1915

Глава 1

Август 1913

Это был обычный, ничем не примечательный день в Йоркшире посредине лета, но он навсегда переменил их жизни. Молодежь семейства Бартли занималась привычными делами: в субботу спели в хоре, хоть жара стояла и утром; напоили лошадей, которые ждали, когда же их переведут в тень у зарослей бузины на пастбище позади кузницы. Ньютон и Фрэнкланд, чьи широкие плечи загорели так, что больше походили на кожаные башмаки, качали воду из колодца в жестяной бак на заднем дворе, чтобы отец смог принять ванну. Ему пора было готовиться к занятию по Библии в воскресной школе, а Эйса Бартли очень не любил прикасаться к Священной Книге грубыми руками кузнеца.

Сельма, младшая его дочь, как обычно, обходила деревенские лавки с материнской ивовой корзинкой: обрезки для холодца от Стэна, мясника; щепотка соды для омовения в понедельник от миссис Маршбенк из «Ко-опа». Остановилась поболтать с соседями, благо их рабочий день на текстильной фабрике подходил к концу, и подобрала уже читанный кем-то номер местной «Газетт». Этот день был один из самых жарких за все лето. Дома стояли раскрытыми нараспашку, в дверных проемах покачивались, обдуваемые легким ветерком, ленточки с бусинами для отпугивания мух; на окнах развешено постельное белье, чтобы солнечный жар получше выбелил его, а в тени расставлены табуреты и скамеечки, чтобы проходящие мимо соседи успели обронить крошки свежих сплетен. Собаки, высунув языки, пыхтели в тени, а Джезабель, кошка с кузницы, лениво вытянулась у ограды.

Грачи, как ни странно, вдруг примолкли, затаившись высоко в ветвях ясеней около церкви Святого Уилфреда в Вест-Шарлэнде. Сельма, решив срезать путь, вприпрыжку бежала по узкому переулочку между Мейн-стрит и кузницей, ее одежда липла к телу, полосатая хлопчатобумажная блузка – к груди и лопаткам, длинные юбки – к худым ногам. Она чувствовала, что сейчас просто сварится, и мечтала только о том, чтобы поскорей нырнуть в воду.

– Я иду купаться на речку! – объявила она, входя в дом с газетой и сдачей.

Эсси сворачивала лучший коврик, расстилаемый по субботам, и собирала остатки обеда: хлеб, сыр, соленые огурчики. Для нормальной еды было слишком жарко. На комоде стоял кувшин с лимонадом, накрытый салфеткой с бусинами и уже готовый отправиться обратно в шкаф под лестницей – самое прохладное место в доме.

– Нет, не ходи одна, – отозвалась Эсси. – Подожди, пока Фрэнк и Ньют вернутся с хора. Ты ведь знаешь, мне не нравится, когда ты ходишь туда одна. Это частная земля. Я не хочу, чтобы ее светлость снова появилась у меня на пороге и так презрительно смотрела на прихожан неангликанской церкви.

В Вест-Шарлэнде все принадлежало Кантреллам. С жителями деревни они держались отчужденно, полагая себя благородными джентри, а не презренными крестьянами. Полковник служил в армии, а его мальчики учились где-то в закрытой школе. Сами-то они исправно ходили в церковь, не то что какие-то там сектанты-нонконформисты. Жили они в Ватерлоо-хаусе со своими сыновьями, прислугой, имели собственный выезд. Леди Хестер почитала себя королевой округи, отец как-то упомянул, что очень уж она высокомерна. Сельма никогда не встречала ее сыновей, лишь однажды видела издали на ежегодном крикетном матче между деревенскими и командой школы.

– Мама, ну сейчас я сварюсь в этих юбках и складках, а они еще когда только придут! – заныла Сельма.

Да, вот если бы ей тоже можно было все скинуть и сигануть в воду в одних трусах, а лучше и вовсе голышом! Но она была младшенькой, к тому же единственной девчонкой в семье, поэтому ей приходилось болтаться за братьями в школу, а потом в молельню. Лучшие ее подруги, Сибил и Энни, жили на отшибе на фермах, и, чтобы поиграть с ними, надо топать две с лишком мили в гору.

Тропинка от деревни до речушки Фосс была хорошо утоптана пятками деревенских детишек. Вела она к потайной пещере – уютному укрытию, в котором ручеек, почти полностью скрытый свесившимися к нему деревьями и папоротником, с шумом перепрыгивал через серебристые камни; тут прятались лосось и форель, а каменистое дно так приятно освежало босые ноги. Здесь всегда кто-то резвился и плескался, но вода была холодной, то мелкой, а то вдруг неожиданно очень глубокой. Прыгать, не зная дна, в этом месте нельзя. Говорят, сюда частенько наведывается привидение разбойника с большака, который в старые добрые времена разбился насмерть о камни, спасаясь на этой дороге от доблестных преследователей.

Но вот прошло полчаса, и Сельма вприпрыжку едва поспевает за братьями. Эхо доносит из-за скал чей-то веселый визг, обрывки смеха. Небось там уже собрались все наши деревенские, толкаются, как обычно, не могут поделить лучшее местечко для прыжка; глупые девчонки хихикают, разглядывают парней. В прохладной тени деревьев Сельма немножко замерзла. Все это кокетство вдруг показалось ей неловким. Ну вот куда девать глаза, когда мальчишки снимают шорты?

Но у ручья на противоположном берегу сидели незнакомцы. Какие-то мальчики, которых она прежде еще не встречала, одетые в настоящие купальные костюмы; рядом с ними на коврике стояла корзина с едой. Они уставились на нежданных гостей, кивнули, но ничего не сказали.

– Да это же, наверное, те самые близнецы Кантреллы, – прошептал Ньют, почтительно кивнув в их сторону. – И вправду не различишь…

Сельма с интересом разглядывала мальчиков. Долговязые, немного неуклюжие. На вид лет по пятнадцать. Волосы такие светлые. А сами стройные, чисто тополя, и никаких тебе мозолей или грубого «подметочного» загара, как у ее братьев. Ей никогда прежде не доводилось видеть юношу в настоящем купальном костюме!

Ньют и Фрэнк стянули рабочие рубахи и бриджи и собрались окунуться. В семье Бартли не было хороших пловцов, но они неплохо ныряли, выписывая круги под водой и выныривая далеко от места, где плюхнулись в воду. Сельма осторожно коснулась воды ногой и взвизгнула.

Незнакомцы на другом берегу, явно не желая отставать, возбужденно подскочили.

– Соревнование? – подтолкнул локтем один другого и закричал: – Бежим, покажем, как надо нырять!

Второй брат нерешительно притормозил, наблюдая, как сначала Ньют, а за ним Фрэнк, охваченные азартом и даже не заметив брошенной им колкости, оттолкнулись от выступа над водой. Сельма потихоньку зашла в воду прямо в платье, постеснявшись раздеться в присутствии посторонних. Ну ничего, пошлепаю на мелкоте, все лучше, чем хвастаться исподним, стиранным, известное дело, еще в понедельник[4].

Один из мальчиков вплавь пересек ручей и вскарабкался на сланцевый уступ повыше того камня, с которого нырнул Ньют. Сельма во все глаза таращилась на пловца, а тот примерился, весь пружинисто подобрался – и нырнул, и это был великолепный прыжок. Ухмыляясь, он вынырнул, и вот тогда-то она впервые и разглядела Гая Кантрелла. Второй близнец в это время лез еще выше, на скалу, с которой они никогда не осмеливались прыгать.

Фрэнк покачал головой:

– Не стоит, приятель. Слишком высоко. Опасно.

– Я тебе не приятель, – скривился мальчик.

– Энгус, не глупи! Послушай, что говорит этот человек! – закричал ему вслед его брат.

– Ладно, Ньют, я не позволю этим франтам потешаться над нами, – запальчиво начал Фрэнк.

– Вот уж не думал, что ты такой трусишка, Гай! – послышался крик сверху.

Сельма почувствовала, что сейчас случится что-то ужасное, чего уже не остановить.

– Фрэнк, только не прыгай, умоляю тебя, ради мамы! Не надо, не хвастай! К чему это? Ну пожалуйста! – бросилась она к брату.

Фрэнк в нерешительности остановился, озадаченный ее порывом, и едва сделал шаг назад, как Энгус Кантрелл уже летел вниз с самой высокой скалы и, с плеском коснувшись воды, ушел в темную глубину. Глубже, еще глубже – и не появлялся.

Все попрыгали в речку, понимая, что что-то не так. Гай метался, не зная наверняка, где искать. Сельма стянула юбку и глубоко нырнула, открыв под водой глаза и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Ньют был уже рядом, то и дело выныривая, чтобы набрать воздух и снова нырнуть. Наконец Фрэнк нашел мальчика – скрючившись, тот лежал на камнях на дне. Сельма и Ньют бросились к нему, чтобы помочь встать, но тот застрял.

– Сюда, скорей! – крикнула она, вынырнув, Гаю, который тщетно шарил в воде поблизости. И вот, дергая и толкая тело изо всех сил, они отвоевали его у каменистой ловушки.

С трудом вытащили его на поверхность. На голове сбоку виднелась глубокая рана. Он не дышал. Гай взглянул на него, надавил на грудь, поднял его руки, пытаясь заставить дышать.

– Давай же, Энгус! Кто-нибудь, бегите, зовите на помощь! Дай мне руку, – приказал он Сельме. – Помогай, нажимай вот сюда!

Фрэнк бросился за помощью. Казалось, прошли часы, прежде чем мальчик закашлялся и что-то прохрипел, но тут же снова лишился сознания.

– Он жив! – простонал близнец, и, когда он с благодарностью обернулся к ребятам Бартли, его ярко-синие глаза выражали одновременно тревогу и облегчение.

Сельма переплыла ручей и вернулась, держа над головой коврик, чтобы укрыть Энгуса.

– Умнее ничего не могла придумать? – фыркнул Ньют.

Сельма чуть не лягнула его.

– Да помолчи ты! Ему надо согреться. Погляди, какой он холодный. Давай накрывай его, клади всю одежду, какая есть!

Она чувствовала себя совершенно растерянной. Пока они ждут подмоги, надо держать Энгуса в тепле и сухости. Так ведь всегда делают, если лошадь заболела.

Прошла еще целая вечность, но вот показались слуги из большого дома: они привезли целую гору одеял и с рук на руки передавали Энгуса, пока не донесли его до повозки. Он по-прежнему не шевелился.

– Ах, ты ж… Мама нас просто убьет, – вздыхал Гай. Казалось, мгновение – и он расплачется.

Сельму так и подмывало подойти и дотронуться до него рукой.

– Молитесь Богу, что он жив, это главное, – прошептала она.

– Спасибо тебе и твоим братьям. Моя мать будет вам очень благодарна. Вот же угораздило нас! А я даже не знаю, как вас зовут! – Он протянул ей руку в знак приветствия. Пальцы его были как лед, губы дрожали от холода и испуга.

– Мы Бартли с кузницы. Это мои братья Ньютон и Фрэнкланд, а я Селима, но все зовут меня просто Сельмой. Простите, что вторглись на вашу землю.

– Да я благодарю Бога, что вы здесь оказались! Отныне вы можете приходить на это проклятое место, когда пожелаете, не стесняйтесь. Вряд ли я еще раз решусь сюда сунуться. Да и мать нам не позволит, когда узнает. Какие у вас имена необычные… А я Гай Кантрелл. Называй меня просто Гай. Как же нам отблагодарить вас?

– Да ничего не надо, – вспыхнул Фрэнк.

– Скажите отцу, чтобы подковывал лошадей только у нас, – не растерялся Ньют, старший из братьев. Он начал помогать отцу в кузнице, после смерти Эйсы Бартли дело перейдет к нему, поэтому последнее слово всегда оставалось за ним. Сельма, смутившись, вспыхнула и пихнула его локтем.

– Конечно… Наверное, мне пора. Мама скоро вернется, а отец будет вне себя. Думаю, мама захочет сама поблагодарить вас, – повторил Гай, снова с улыбкой обернувшись к Сельме.

Она посмотрела на него в ответ и не могла оторваться. Темно-синие озера его глаз притягивали как магнитом. Один такой взгляд – и тринадцатилетней Сельме показалось, что за три часа, проведенных здесь, она повзрослела сразу на три года. К речке Фосс прибежала девчушка, ребенок; отчего же ей кажется, что уходит отсюда молодая женщина? Внезапно она почувствовала себя раздетой, мокрые каштановые волосы повисли сосульками, в непросохшем белье – грубоватом, латаном-перелатаном – ее колотил озноб, и ей вдруг стало так стыдно быть всего лишь дочерью кузнеца. Мистер Кантрелл едва взглянул на нее, и она уже не знает, кто же она такая.

Приближаясь к дому, Хестер Кантрелл заметила новенький автомобиль доктора. Он перегораживал дорожку и не давал ей подъехать к парадному крыльцу. Раздражение мгновенно сменилось паникой. Зачем он приехал? Не дожидаясь, пока ей распахнут дверцу и предложат руку, она выскользнула из экипажа и бросилась по ступенькам Ватерлоо-хауса так стремительно, что невозможно было поверить, что ей уже пятьдесят три.

– Арки, что стряслось? – выдохнула она, проносясь мимо горничной и подлетая к миссис Аркхолм, экономке. Та стояла у подножия лестницы, беспокойно сжимая и разжимая ладони.

– Леди Хестер, мне очень жаль. Мастер Энгус… С ним произошел несчастный случай на ручье Фосс… Я осмелилась вызвать доктора Мака. Он сейчас с ним.

– Почему не известили меня тотчас же? Вы же знали, где я… Эти собрания совета попечителей в работном доме всегда такая трата времени!

– Простите, мэм, но мы не могли терять ни минуты.

Хестер бросилась по лестнице, путаясь в длинной шелковой юбке; сердце бухало, на лбу выступили предательские капельки пота, щеки пылали. Но сейчас не время приводить себя в порядок.

Энгус лежал в постели: лицо распухло, все в порезах, глаза закрыты. На левом виске два шва.

Хестер обернулась к другому сыну:

– Что на этот раз?

Гай растерянно принялся бормотать, как Энгус забрался слишком высоко, что деревенские мальчишки предупреждали его, но он все равно прыгнул – и не рассчитал.

– Мне страшно подумать, что было бы, если бы не Бартли и их сестра. Если бы они не оказались там… Мама, это было ужасно, а я совсем ничего не мог сделать.

Энгус открыл глаза, бессмысленно обвел ими комнату и снова впал в забытье.

– Ну-ка, молодой человек, не стоит волновать мать, – вмешался доктор. – Все не так страшно, как кажется. У него шок от случившегося, но отдых и сон быстро поставят его на ноги.

– Ему надо в больницу, – сказала Хестер, внимательно разглядывая сына. Этот Макензи просто дурак: разъезжает тут на своем автомобиле, будто лорд, живет не по средствам со своей глупенькой женой – Амариллис! подумать только, что за имя! – и слишком уж накоротке держится с местными. Нет, я должна узнать мнение другого специалиста.

– Это было бы хорошо, но ближайшая больница в двадцати милях отсюда. Не стоит подвергать его тряске. Никаких лишних движений. Только покой. И никакого снотворного. Предупреждаю на всякий случай.

– На случай… чего? – потребовала она ответа.

– Если послезавтра ему не станет лучше, если вялость не пройдет, дайте мне знать. Но сначала он должен постараться выкарабкаться своими силами. Организм лучше знает, что ему нужно. Мальчик чудом спасся. Коварный Фосс едва не проводил его в мир иной. Ох уж эти мальчишки… Все-то им неймется!

– Благодарю вас, доктор. Мы пригласим вас позже, – кивнула хозяйка.

– Конечно, леди Хестер. Направить к вам сиделку?

– В этом нет необходимости. Я сама буду ухаживать за сыном.

– Я слышал, полковник сейчас за границей? – спросил доктор, складывая инструменты в кожаный саквояж.

– Совершенно верно. Я немедленно извещу его о происшествии. – Нет, она ни минуты больше не потерпит его в своем доме. Но доктор обернулся к Гаю, тот стоял у окна весь бледный.

– Думаю, вам не повредит глоток бренди, молодой человек. Сколько вам стукнуло? Как же летит время, вы так выросли, стали таким высоким… Не беспокойтесь, Энгус еще успеет вам надоесть, когда поправится. Вот когда он упал с лошади, было гораздо хуже.

Да как он смеет так фамильярничать с моим сыном?

– Арки, проводите доктора Макензи. Другие пациенты наверняка его заждались.

– Как ни странно, я никуда не тороплюсь. Сегодня слишком роскошный день, чтобы болеть. Я уже зашил все порезанные на сенокосе пальцы. Но вот если жара не спадет, старики доставят хлопот. Иные ведь беспечно отправляются прогуляться в самое пекло.

– Вы правы, – вздохнула Хестер. Уйдет наконец этот болван? – До свидания, доктор.

Она проводила его до дверей, опустила шторы, чтобы солнечный свет не бил в лицо Энгусу.

– Гай, попроси Шоррокс приготовить ванну, это поможет ему прийти в себя. А я скажу на кухне, чтобы принесли тебе яйцо «в мешочек» и длинненькие тосты.

– Мама, не беспокойся обо мне, со мной все хорошо… Энгус просто решил покрасоваться, как обычно. Очередная его оплошность…

– Стоит мне отвернуться на пять минут, как вы опять во что-нибудь ввязываетесь.

– Мы же не маленькие. Было очень жарко, и мы просто хотели искупаться.

– А что эти деревенские шалопаи делали на моей земле?

– Ну… ты же знаешь, все купаются в Фоссе, когда жарко. Так уж повелось.

– Только не когда мы в поместье. Я поговорю с приходским советом.

– О, мама, Бартли спасли жизнь нашему Гусси! Тебе следует благодарить их, а вовсе не бранить! Я пообещал, что ты отблагодаришь их, – запротестовал Гай. И всегда-то он стоит на своем, точно как его отец. Какой славный из него получится солдат. Но я должна быть непреклонна.

– Гай, ты порой переходишь границу… Чрезмерная фамильярность с простолюдинами ведет к пренебрежительному поведению и неповиновению. Играть в крикет против команды деревенских – это одно, но кривляться перед ними – совсем другое. Ты должен подавать достойный пример, а не разбрасываться обещаниями от моего имени. Попроси Арки принести сюда чаю. Я посижу, понаблюдаю за Энгусом, просто на всякий случай… Все-таки следовало отвезти его в больницу.

– Как жаль, что папы нет дома. Он ведь обещал вернуться на каникулы.

– Он нужен в армии. Поговаривают о войне с Германией. В штабе обсуждают вероятность чрезвычайной ситуации. Мы не должны беспокоить его по таким пустякам. Ну же, беги. Тебе нужна горячая ванна, ты весь дрожишь в этом своем безобразном купальном костюме.

Хестер не терпелось остаться одной.

– Энгус кажется таким хрупким, весь растерзанный… Бедненький мой… Как смеет беда прикасаться к моим драгоценным мальчикам, моим птенчикам… Я так долго ждала их…

Ей было уже под сорок, и она боялась, что ей не суждено стать матерью, когда наконец они появились – той кошмарной ночью, когда, позабыв обо всем своем достоинстве, она в муках произвела их на свет. Сначала Гай Эртур Чарльз: он выскочил довольно быстро, а потом, не торопясь и ошарашив мать, показался второй малыш, Гарт Энгус Чарльз. Одна боль, двойное счастье, ее прекрасные мальчики, такие похожие между собой. Тогда за одну ночь вся ее жизнь перевернулась, она сразу и бесконечно полюбила их.

Оглянувшись на кавардак, царивший в спальне Энгуса – крикетная бита, рыболовные удочки, хлыстик для верховой езды, разбросанная по всему полу одежда, – она вздохнула. Мальчик не знает удержу, то и дело выдумывает новую шалость… Просто сорвиголова… Отличный наездник, уж сколько призов у него, на любом состязании рвется вперед… На стене оленьи рога, модели кораблей, бипланов… И карта, на которой помечены маршруты полковника Чарльза в Южной Африке. Дома близнецы просто один хлеще другого. А в школе – совсем иное дело. Их определили в разные классы, наказывают за любой проступок. Зато неизменно хвалят за успехи в спортивных состязаниях и военном деле.

Без мальчишек дома всегда так тихо. Она потому и упросила Чарльза позволить ей купить Ватерлоо-хаус: и на выходные им добираться ближе, и до Шарлэндской школы рукой подать, а в этой массивной крепости из серого камня на краю болота проходят все их открытые концерты.

Страшно подумать, что жизнь одного из них чуть было не оборвалась этим чудесным днем. Нет, после сегодняшнего приключения никаких конных прогулок и ночевок в поле, исключено, совершенно исключено до самого конца каникул! А ей следует проявить благородство и оказать теплый прием их спасителям. Вот только почему же Энгуса спасли именно они – дети этого кузнеца-иноверца?

Лишь на прошлой неделе она в экипаже объезжала округу с благотворительными визитами и как раз наткнулась на него. Эйса не торопясь шел вдоль узкой мостовой – как обычно, в кожаном переднике, закатанные рукава рубахи открывают мускулистые руки цвета орехового масла. Темные курчавые волосы – чересчур длинные, точно цыганские – выбиваются из-под кепки. Она взглянула на него из экипажа, ожидая, что он почтительно обнажит голову, но он равнодушно продолжил путь, не удостоив ее внимания, словно она ничего собой не представляла.

– Стойте! – приказала она тогда Бивену. – Догоните этого человека и спросите, почему он так груб со мной.

– Слушаюсь, мэм, – кивнул кучер и поравнял экипаж с Бартли. – Эй, ты, почему не выказываешь знаков уважения ее светлости?

– Ах, это вы, – отозвался Эйса Бартли, прямо взглянув на нее своими угольно-черными глазами. – Скажите вашей госпоже, я кланяюсь только своему Создателю, только ему, да!

Хестер покраснела от такой дерзости и приказала кучеру ехать дальше. Может быть, у кузнеца и свое дело, но землю и дом он арендует в поместье Ватерлоо. Как же смеет он так грубить?

Такие, как он, не знают своего места. Все беспорядки в Англии от этих сектантов: и рабочее движение, и профсоюзы, и эти социалистические идеи о всеобщем равенстве, и женщины, которым вдруг вздумалось голосовать… Суфражистки имели наглость прикатить сюда агитационные фургончики и подстрекать работников лесопилки требовать повышения зарплаты. Конечно, кого ж еще винить во всех беспорядках, как не проповедников в этих каменных часовнях: они-то и вбивают в головы рабочих неподходящие идеи об их «положении».

«Благослови, Господь, помещика и его родню и сохрани для нас всё как есть» – так поется в гимне. Вот как устроено общество, и так и должно быть. Разве, к примеру, армия выстоит без дисциплины и званий? Звания и чины превыше всего. Приказы отдаются, и их надо выполнять – в этом секрет социальной стабильности. Генералы Чарльза и их офицеры знают, как выигрывать сражения, а рядовые пехотинцы должны выполнять приказы, не задавая вопросов. Так было всегда.

Бартли оскорбил ее титул и ее сословие непочтительностью, а она теперь должна кротко стерпеть это оскорбление и продемонстрировать христианскую силу духа – поддержать светскую беседу с его детьми. Но одно ясно наверняка. Никому из его детей никогда не будет позволено работать в поместье. Дети инакомыслящих слишком вольно ведут себя, задают слишком много вопросов. Этих жеребят не так-то просто объездить. Уж лучше их не замечать и держаться от них подальше: это другое племя, и пусть таким и останется.

Энгус дышал ровно, спокойно, так что она решила немного прибрать на полу. И что только доктор успел подумать об этом кавардаке? Что я не способна управиться с прислугой? Да один мой взгляд стоит двух моих рук… Но все-таки пускай Арки приберется в комнате к следующему его визиту. Вовсе не стоит давать ему повод для пересудов с его глупой женой.

Хестер краем глаза поймала свое отражение в зеркале. Писаной красавицей она никогда не была: высокая, сухощавая – если не сказать худая, но фигура изящно подчеркнута корсетом так, что грудь выдается вперед, как у ее идеала: новой королевы Марии. Тонкое кремовое платье, пожалуй, излишне фривольно для собрания попечителей работного дома, но сегодня так жарко. Да, вечная проблема жизни в деревне – постоянно помнить, что ты на виду и задаешь должный стандарт.

Супруга военного, она знала, как положено одеваться, как произвести впечатление на жен младших офицеров, чтобы те знали, к чему стремиться. Приходилось терпеть формальные визиты в школу – одеваться сдержанно, чтобы ничем не смутить мальчиков. Не забывать, что для матери она уже совсем не молода – так что никаких броских украшений или пышной отделки на широкополых шляпах. Тут все время балансируешь на грани – не перестараться, но и не пренебрегать, и, пожалуй, этим искусством она овладела вполне. Стоило ей облачиться в приглушенные тона: розовато-лиловый, бежевый, зеленовато-болотный, густо-серый или любимый ее серебристый, как настроение сразу же поднималось. У своей лондонской портнихи она заказывала нарядные платья для послеобеденных выходов и платья к чаю, юбки в мелкую и крупную клетку мягкой изысканной гаммы, меха и пестрое сукно. Шелк и шерсть, батист и отделка простым кружевом безошибочно подчеркивали ее принадлежность к высшему обществу.

Может быть, Йоркшир и покрыт дымом и сажей, но лучшие шерстяные ткани в мире появляются тут, прямо за этими вот холмами: в Лидсе и Брэдфорде. Спокойные оттенки придают ткани такое благородство. А в яркие цвета предоставьте наряжаться молодежи. Хестер – супруга полковника, дочь пэра, пусть и младшая из множества дочерей, а все же устроена достаточно хорошо, чтобы получать пригласительные открытки от Бирквитов из Веллерби-холла и леди Соммертон, родной тетушки директора Шарлэндской школы. Его жена Мод приходится кузиной лорду Бэнквеллу.

Как важно знать свое место на этой лестнице! Есть, конечно, и такие, кто слишком старается вскарабкаться немного повыше – взять хотя бы жену викария, Вайолет Хант, вот бедняжка.

Или доктор Мак со своей энергичной женой. У него две хорошенькие дочери, старшую уже вполне можно было бы познакомить с сыновьями. Но, конечно, все это без толку, мальчики пока слишком юны для подобных увлечений. Да, их ждет блестящая воинская карьера!

Внезапно ее охватила усталость, и Хестер присела на банкетку возле окна, устремив взгляд вдаль – за ограду сада, к фруктовой роще, спускающейся к реке, а за рекой поднимаются вересковые луга. Бронзовые лоскутки заплатками переплелись с золотисто-зелеными там, где траву успели скосить на сено. Жара стояла такая, что казалось, каменная ограда, бегущая через холмы, подрагивает узенькой серебристой лентой.

Эта часть Йоркшира, Вест-Райдинг, лежит в стороне от дорог, но, пожалуй, это и хорошо. Поездов в Лидс ходит предостаточно, по Мидланской дороге есть прямой маршрут до Лондона. Грубо вырезанная красота долин, величие известняковых шрамов и болот завораживали ее все больше. Ей нравился свежий влажный воздух, разве можно его сравнить с кошмарной фабричной копотью?

Местные жители – в основном простые милые люди, редко что-либо ожидающие от нее. Когда мальчики окончат школу и встанут на ноги, она, конечно, еще раз подумает, где бы обосноваться. Чарльзу больше нравятся плавные возвышенности на юге, в Сассексе. Они и в самом деле совсем другие, не то что здешняя грубая красота. Если планы не поменяются, то скоро он закончит свою карьеру в лондонском штабе. Не нравятся ей эти разговоры о войне. Он стал слишком стар для боевых действий. А мальчикам и шестнадцати не исполнилось. Хестер поежилась. Если угроза все-таки есть, совсем мальчишек ведь не будут мобилизовывать?

Глава 2

– Ну нет, Ньютон, в таком виде в Ватерлоо-хаус ты не пойдешь! Погляди, ты чумазый, как поросенок! – возмутилась Эсси, оглядев старшего сына – тот выходил из кузницы действительно по уши в саже. – Ступай и отскреби хорошенько всю черноту! Вон, в корыте. В чайнике как раз осталась горячая вода.

– Это обязательно? – простонал Ньютон, берясь за ручку колодца и окуная голову в холодную воду.

– Да, и не спорь. И ты, Фрэнк, тоже. Извольте переодеться. Я приготовила вашу воскресную одежду, только лучшее. Всё наверху. Бегом! Еще не хватало, чтобы ее светлость воротила нос от нашей семьи, потому что вы поленились толком умыться. Уже половина! Поторопитесь!

Она нагладила для них чистые рубашки и саржевые костюмы, какие они надевали только в церковь. Сельма уже собралась: нарядилась в белое хлопчатобумажное платье с кружевными оборками, присборенное по лифу. Волосы, накануне накрученные на папильотки, уложили локонами. На ногах – белые парусиновые туфельки и белейшие носочки, испачкать которые сегодня смерти подобно. Все немного жмет и коротковато, но придется мириться с этим до следующего года, пока из Брэдфорда не придет очередная посылка от сестры Эсси, Рут: она передает кое-какие вещички, чтобы хоть немного скрасить небогатый гардероб Сельмы. Нет в семье денег на лишние оборочки…

Приглашение из Ватерлоо-хауса пришло в знак благодарности – хоть и запоздалой – за то, что семейство Бартли спасло Энгуса. Тот быстро поправлялся и благополучно вернулся в школу, если верить Берту Смедли, который работал в усадьбе. Эйса не хотел отпускать детей – после несчастного случая прошел целый месяц. Он стоял у входа в кузницу, мрачный как туча, черные брови сдвинуты к переносице, но все же он не мог не признать: как ни крути, они живут на земле Кантреллов, так что придется подчиниться правилам.

И вот наконец все готовы – умытые, начищенные, а Фрэнку даже волосы прилизали водой. Эсси построила всех у стены и оглядела. Где же мои малыши? Только эти трое, только ими она может теперь гордиться, хотя родов в ее жизни было шесть. Трое малюток покоятся на кладбище у церкви Святого Уилфреда. Ничего в этом нет необычного, такова деревенская жизнь. И все-таки как грустно потерять их драгоценные жизни, когда им не исполнилось и двух… А еще двое не дожили до родов. Да, такова жизнь. Два прекрасных сына и умненькая девчушка восполнят все эти потери. И вот они заслужили публичную благодарность за храбрость. Сердце ее разрывалось от гордости, каких же ясных звездочек она привела в этот мир!

До чего же они хороши! Ньют высокий, широкоплечий, в отца. Фрэнк помягче в чертах и совсем светленький. А Сельма, наоборот, черненькая и так быстро растет, в школе так и вцепляется в знания. К каждому нужен особый подход, но каждый из них понимает, что в семейных делах есть правила, которые следует соблюдать.

Все очень ими гордились. Они спасли жизнь и заслуживают награды. Конечно, почему же ее светлости не принять их и не выразить им благодарность? Да, они всего лишь простые работники. И что с того? Они тоже знают, как поступать правильно.

– Не забывайте о своих манерах, а ты не забудь делать книксен, когда к тебе обращаются. Держите голову прямо, не мямлите. Помните, в глазах Господа мы все равны, так что разверните плечи, не горбитесь.

Эсси так хотелось пойти вместе с ними и хоть издалека взглянуть на Ватерлоо-хаус! Она только слышала, какой он пышный, какой прекрасный там сад, отгороженный от любопытных деревенских глаз… Но приглашение было адресовано детям.

– Ровно в три. И приходите к боковой двери в стене, не к парадному подъезду, – предупредил их Бивен, кучер.

Как это непривычно, когда тебя принимают как гостя. Сельму будут просто переполнять впечатления, подумала Эсси. Шустрая, что тот хорек, она все подметит, ничего не упустит.

Бартли давно жили в Вест-Шарлэнде, не то что работники хлопкопрядильной фабрики – те почти все чужаки. Как и в любой деревне, здесь своя иерархия: члены приходского совета, церковные старосты, директор школы, владельцы лавок и магазинчиков, торговцы и фермеры. Рано или поздно все к ним приходят – кому подковать лошадь, кому починить упряжь, цепи, решетки или кухонную утварь, горшки, сковородки. Бартли работают в кузнице уже три поколения, и про Эйсу все знают, что, если что-то можно отремонтировать или переделать, он отремонтирует и переделает. Привычка к пивным посиделкам заставляла многих соседей подтягивать пояса потуже, а он вот берёг медяки, в пабах не разбрасывался. Ему нравилось помогать читальне при церкви и посещать класс для мужчин по изучению Библии.

Сельма в их семействе самая смышленая. Классный учитель, мистер Пирс, предлагает ей стать помощником учителя, когда ей исполнится четырнадцать. Эсси так гордилась, что ее дочка, быть может, получит возможности, которых у нее, Эсси, никогда не было. Не придется ей гнуть спину на фабрике или пойти в служанки. Получит хорошее образование и найдет настоящую работу!

* * *

Сельма первой очутилась у боковой двери в Ватерлоо-хаус, ее братья плелись позади, словно и торопиться некуда. Стоял сентябрь, но дни все еще были очень теплыми, и в своих лучших воскресных костюмах братья стали пунцовыми от жары. Они лениво перебрасывали друг другу упавшие каштаны, царапая начищенные башмаки.

– Скорей, а то опоздаем! – крикнула им она.

– Ну и что? Пускай подождут. Церковный колокол еще не звонил.

– Но я хочу посмотреть дом, как там все внутри… Пожалуйста, скорей! – взмолилась Сельма. Ну почему, почему братья вечно все портят? Ей просто не терпится увидеть, где живет Гай.

На прошлой неделе он заезжал в кузницу подковать лошадь, восхищенно поглазел на зверье на пастбище позади дома. Ньют провел его кругом, все показал, а она повисла на калитке, надеясь, что ей представится возможность продемонстрировать, как здорово она умеет ездить верхом. Он помахал ей рукой, а потом мама позвала ее в дом, и когда она выбежала обратно, его уже и след простыл. Вопреки здравому смыслу она надеялась, что он ждет их по ту сторону высокой каменной стены, скрытой буковой изгородью, отделявшей мир Кантреллов от деревни. Для нее это шанс заглянуть, словно в замочную скважину, в совсем другой мир, и она пообещала маме все-все-все примечать, а потом рассказать, чтобы и мама тоже порадовалась.

Боковая дверь была не заперта. Залаяла собака, в конюшне слышалось лошадиное ржание. Они пересекли мощеный двор и подошли к задней двери. Им открыла строгая женщина в черном платье. Миссис Аркхолм, узнала Сельма, она следит за домом, когда Кантреллы покидают Йоркшир.

– Вытрите ноги, вот коврик, – распорядилась она, оглядывая их с ног до головы. – Идите за мной и ничего не трогайте. – И ее длинная черная юбка зашуршала впереди, покачиваясь пышными складками вокруг внушающего почтенье тыла.

Сельма сглотнула, охваченная благоговейным страхом, и подождала, пока глаза приспособятся к сумраку коридора. Неужели Гай и Энгус ждут их вот уже здесь, сейчас, по ту сторону двери? Как это было бы чудно… Ей так хотелось, чтобы Гай увидел ее такой нарядной.

Они все шли и шли, пока наконец не приблизились к зеленой двери, которая привела к широкому холлу и лестнице, полукругом поднимавшейся к солнцу – оно лучами струилось сквозь цветное стекло, точно в калейдоскопе.

– Мальчики, теперь снимите кепи, – сказала экономка. – И ждите здесь, когда вас позовут. Я скажу ее светлости, что вы пришли.

Даже Ньют и Фрэнк притихли, придавленные эхом, какое производили их башмаки на мраморном полу, искусностью резной мебели, подставкой для тростей в виде настоящей слоновьей ноги, напольными вазами размером с огромные медные котлы и мордой тигра, уткнувшейся им в ноги. Пахло лепестками роз и полировочным воском. Немного похоже на приходскую церковь, подумалось Сельме. Казалось, прошли часы, прежде чем двойные двери наконец распахнулись, и служанка в туго накрахмаленном белом переднике легонько подтолкнула их в огромную залу.

Леди Хестер сидела перед ними, держа спину прямо, как на церковной скамье. На ней было лавандовое платье с оборками на груди, нитка молочного жемчуга на шее, лицо бледно, светлые волосы высоко зачесаны над головой наподобие шлема. Она не поднялась им навстречу, а лишь жестом приветствовала их появление – Сельма видела в детской книжке с картинками, так королева принимает придворных.

– Так вот вы какие… Семейство Бартли. – Она пристально оглядела каждого. – Крепкие рабочие лошадки, насколько можно судить по вашему виду… Как вас зовут?

Внезапно сраженная немотой, Сельма присела в книксене – так подействовала на нее роскошь вокруг: мраморный камин с блестящей медной решеткой и защитным экраном (отцу понравилась бы тонкая работа), шелковые ковры и подушки, серебряные подсвечники и канделябры, рыже-коричневая бархатная драпировка на окнах, фотографии в рамках, изысканно подобранные одна к другой. Запах древесного дыма и табака, на столике сбоку хрустальные графины, полные дьявольского напитка. Никогда она не видела такого великолепия.

– Говори же, девочка, – нетерпеливо произнесла леди Хестер.

– Это Ньютон, старший брат. А это мой другой брат, Фрэнкланд. А меня зовут Селима Бартли, – сказала она за всех, видя, что братья проглотили язык.

– Какие необычные имена для христианских детей, – ответила ее светлость. – На мой вкус, вы больше похожи на Тома, Дика и Нелли. Вы будете рады узнать, что мистер Энгус полностью выздоровел и вернулся в школу вместе со своим братом. Они просили меня поблагодарить вас за то, что помогли им в той печальной истории. Они просили передать, что очень признательны вам за вашу поддержку. Полковник и я, безусловно, разделяем их чувства. Поэтому мы решили, что должны наградить каждого из вас в знак нашей признательности. Аркхолм, принесите поднос.

Сельма подумала, что сейчас им предложат пирожных, но на стол, покрытый кружевной скатертью, поставили серебряный поднос с резными завитушками по краям. На нем, поблескивая на солнце, лежали три золотые монеты, три полсоверена.

– Пожалуйста, возьмите, – поощрительно кивнула им леди Хестер. – И передайте вашим родителям, мы очень рады, что наши арендаторы воспитывают в детях готовность служить нашему обществу.

Сельма взяла монету, которая лежала к ней ближе, и сделала книксен, не зная, как вести себя дальше. Фрэнк и Ньют последовали ее примеру и поклонились. Наступила тишина. Затем леди Хестер позвонила в колокольчик, вошла горничная и проводила их к двери.

– Будь добра, проводи их через главный вход по парадной лестнице. Думаю, они будут рады увидеть, какой восхитительный вид на реку открывается оттуда. Я благодарю вас и желаю доброго дня.

Все, аудиенция окончена. Никаких рукопожатий, ни чашечки чаю с пирожным, никаких разговоров. А хуже всего, что она не увидела ни Гая, ни Энгуса.

Разочарование злобным комком подступало к горлу. Все эти сборы ради каких-то пяти минут с холеной хозяйкой прекрасной гостиной.

До чего же убогим, невзрачным, топорным и неуютным показался ей теперь родной дом. Какое там все обычное. Ропот занозой пронзил ей сердце, она чувствовала стыд и боль.

Это совсем другой мир, мир роскоши и комфорта. Таким, как Бартли, не суждено узнать его. «Мы все равны в глазах Господа». Мамины слова набатом звенели в ушах. Почему же они теперь кажутся ей такими пустыми?

Ведь совершенно ясно: вовсе мы не равны, иначе почему ее светлость даже не привстала или не пожала нам руки? Золотые монетки ничего не значат для Кантреллов. Она просто заплатила им за услуги. Сельме хотелось с отвращением зашвырнуть эту монету подальше. Да как смеют они так гадко думать о нас?

Что-то скажет папа обо всем этом? Полсоверена – хочешь трать, хочешь сбереги? Мальчишек, похоже, все это совсем не волновало: они были рады, что наконец очутились на свежем воздухе и скоро смогут сбросить эту тесную воскресную одежду.

Со странной грустью открыла Сельма заднюю дверь своего дома.

– Ну что? Как все прошло? Как вы быстро! – Мама помешивала суп на плите, и ей не терпелось узнать все подробности их визита.

– Да все в порядке… Она нам всем дала вот это, – и Сельма легонько бросила монету на стол, словно она жгла ей руки.

– Ну что ж, очень кстати, купим тебе что-нибудь для школы, – улыбнулась Эсси, а потом заметила выражение лица Сельмы. – Что случилось?

– Ничего. Все прошло за пять минут, зашли, вышли, будто мальчик на посылках пробежал.

– Так, значит, вы даже не успели посмотреть дом? – не сдержала удивления Эсси. – А я-то думала, молодые господа пожелают показать вам своих лошадей.

– Они вернулись в школу. Вышло много шуму – и пустой пшик. Я чувствовал себя полным идиотом, – подошел Ньют. – А она такая гордая мадам. Мигом нас выпроводила. Боялась небось, как бы мы не стянули что-нибудь.

– Ну что ты, – Эсси вздохнула и покачала головой. – Наверное, нам следовало ожидать, что они иначе ведут себя. Благородные господа не станут общаться с простыми людьми вроде нас, никогда такого и не было. Разговаривают с нами, только когда им надо получить арендную плату. Да, она строгая, но говорят, она души не чает в своих сыновьях. Говорят, даже никогда не звала к ним няню, все сама делала. Словом, как бы там ни было, я уверена: она чувствует благодарность.

– Непохоже. Она смотрела на нас, будто мы грязь, случайно налипшая ей на туфельки, – буркнул Фрэнк.

– Наверное, она просто сдержанна с теми, кто ниже ее по положению, – попыталась утешить детей Эсси.

– Ты говорила, мы все равны! – подпрыгнула Сельма.

– Ах, ну конечно же… Просто многие из господ этого пока не знают. Когда-нибудь, быть может… все изменится к лучшему. Вот увидите.

– Ну всё, снимаю эти дурацкие тряпки, – идя к лестнице, проговорил Ньют.

– А я пока поставлю чайник. Так, выходит, она вас и чаем не напоила? А я-то надеялась… Ну да ладно. У всех свои причуды.

– Ты можешь повторять это сколько угодно, но больше я к ним ни ногой! – резко ответила Сельма. Они не смеют унижать нас, насмехаться над нашими именами, будто мы их не заслуживаем. Селимой назвал ее папа. Это иностранное имя. Как смеет леди Хестер смеяться над его выбором?

* * *

Сержант-инструктор заставлял их маршировать по квадратному плацу Шарлэндской школы снова и снова.

– Шагом… марш… Бегом… марш!..

Он хотел, чтобы ко дню следующего смотра их движения были безупречно отточены. Курсанты офицерской школы готовились стать солдатами и гордились парадами, но сегодня Гай не попадал в ногу. Он никак не мог собраться. Что-то мешало ему, и он не мог понять что. Из-за этого он выбивался из ритма. Он то и дело бросал взгляд на брата – тот упоенно маршировал: подбородок вверх, взгляд вперед, в глазах сталь. Прирожденный солдат, не то что я.

Энгус удивительно скоро поправился, о несчастном случае напоминает теперь только небольшой шрам на левом виске, да и тот прикрыт волной светлых волос, спадающих ему на лоб, словно локон. В форме их не различить… Но теперь проказы, когда один из нас подменяет другого, провернуть будет не так-то просто. Энгуса теперь всегда будет выдавать шрам.

Гаю было тревожно. Бедняга Энгус совсем не помнил, что же произошло – ни пикника, ни прыжка, когда Бартли спасли его. Будто вся история полностью стерлась из его памяти, будто ничего не было – а потом он вдруг взглянул в зеркало и обнаружил шрам. Мама постоянно напоминает ему об осторожности. Не хотела, чтобы он так быстро возвращался в школу. Энгус отмахнулся от материнских забот – дескать, квохтанье все это, и отметает вопросы Гая о самочувствии.

Иметь брата-близнеца – это и великое счастье, и проклятие одновременно. Рядом всегда есть твое же собственное лицо, которое смотрит на тебя. Их всегда двое, они одинаково одеваются и всегда привлекают к себе взгляды, всем любопытно их сходство. Порой ему казалось, что на самом деле их не двое, а просто один человек разделился на две половинки – точнее, ему так казалось до этого случая. А теперь он чувствовал, что Энгус меняется, и к тому же был уверен: его донимают головные боли, потому что боли пульсировали и в его голове. Удивительно, но стоило одному из них заболеть, как и другому становилось худо. Иногда ему казалось, они читают мысли друг друга, шестым чувством чуют то, что один из них собирается произнести.

Он заметил, что Энгус теперь не может надолго сосредоточиться на занятиях, то и дело подскакивает и меряет шагами комнату, в прошлом семестре он был совсем не таким. Он гораздо хуже написал контрольные за последние три недели, и куда-то пропал их дух соревновательности. Энгуса теперь интересует только бег по пересеченной местности, захваты и передачи на травяном поле для регби и строевая муштра. Может быть, мы и похожи как две капли воды, но что-то неуловимо стало не так… Гай пробовал поговорить с матерью и предупредить ее: что-то не так! Но она списала все на раннее возвращение Энгуса в школу – чересчур, мол, поторопился.

Что ж, по крайней мере, она пригласила Бартли на чай и поднесла каждому из троих подарок. Правда, узнав, что подарком стала монета, он содрогнулся. Хотя разве он вправе критиковать мать? И он постарался представить, как мама старается держаться так, чтобы малышка Сельма и ее братья почувствовали себя непринужденно.

Отец наверняка был бы более добр к ним, но его теперь совсем не бывает дома. Полковник Кантрелл Задай Им Пороху – такова была его любимая присказка – стал важной шишкой в аппарате советников лорда Китченера. Если война все-таки будет, как все говорят, то они и вовсе не скоро его увидят.

– Равнение напра…во! – гаркнул сержант.

Черт! Гай чуть не врезался в спину впереди шагающего Форбса-старшего.

– Вольно, джентльмены. Мы продолжим подготовку в этом семестре и далее. Мы хотим, чтобы ученики Шарлэндской школы были готовы к любой неожиданности и если их призовут в действующую армию – в случае, если ситуация накалится…

Внезапно по задним рядам прокатился какой-то невнятный ропот, и хор голосов выдохнул:

– Сээээр!

Гай обернулся, нутром почувствовав: что-то неладное с Энгусом. Энгус упал.

– Сэр… Это Кантрелл-младший! У него судороги!

Энгус лежал на земле, конечности его конвульсивно дергались, изо рта пошла пена, а на штанах расплывалось пятно. Зрелище было страшным. Гай сквозь строй бросился к брату.

– Ради бога, дайте ему вздохнуть, ему необходим свежий воздух! – услышал он собственный вопль.

– Несите его в санчасть! – прокричал кто-то.

Но сержант остановил их.

– Подождите, он должен прийти в себя. – И обернулся к Гаю: – Кантрелл, как давно у него судороги? Лучше положить ему что-нибудь на язык, чтобы он не задохнулся.

Кто-то вытащил из ранца линейку. Все сгрудились вокруг. Гая мутило, колени подкашивались. Наконец конвульсии прекратились, и Энгус открыл глаза, в изумлении оглядывая склонившиеся над ним лица.

– Что случилось? Гай? Я упал?

– Все будет хорошо, старина. На тебя напала какая-то нервная хворь, все пройдет. – Гай старался прикрыть мокрые штаны брата своим кителем, чтобы конфуз был не так заметен. Кадетов распустили. Энгуса отнесли в лазарет и вызвали доктора из деревни.

– Что с ним случилось? – спросил Гай старшую медсестру, вдруг испугавшись этого публичного приступа.

– Припадок… Не стоит беспокоиться. Возможно, такое никогда больше не повторится. Думаю, вы просто перестарались с муштрой, – сестра явно старалась отделаться от него. – Давайте бегите пока что… Подождем, что скажет доктор Макензи. Ваших родителей, конечно же, немедленно проинформируют. Скорее всего, это просто переутомление.

– Я могу остаться? – взмолился Гай. Он знал, как непривычно будет Энгусу оказаться тут одному.

– Нет, мальчику нужен покой и уединение… С ним ведь никогда прежде не случалось такого?

Гай покачал головой. Судороги – это так страшно… А ты стоишь и ничего не можешь сделать.

– По моему опыту нарастание болей и судороги идут рука об руку… Не волнуйтесь, сейчас приедет доктор и скажет, что делать, – успокаивающе улыбнулась медсестра.

Гай брел по засыпанным листьями дорожкам Шарлэндской школы – в смятении, напуганный и растерянный. Что, если они решат отчислить Энгуса? Что, если приступ случится с ним снова – на поле для регби во время матча, или на лошади, когда он будет скакать по болоту, или когда у него в руке будет ружье? Он ведь просто рожден резвиться на свежем воздухе, а в Шарлэнде как раз ценят участие в спортивных играх и личные достижения воспитанников, связанные с тренировкой. Да он никогда не смирится с тем, чтобы лишиться этой стихии!

Но мама тут же заберет его отсюда и переведет на домашнее обучение, если только у нее возникнет хоть тень подозрения, что ему грозит опасность.

Гай отрешенно смотрел на башенки, украшавшие строгую линию каменного здания. Он любил свою школу, с ее учебными аудиториями, расползшимися по запутанным коридорам, изящной часовенкой и акрами игровых площадок.

Энгуса совсем не тянуло за парту. Он взвоет и возненавидит весь мир, если его примутся обучать дома и будут всеми силами баловать. Ему нужны простор, открытые пространства, охота галопом по полям, чтобы выбрасывать накопившуюся энергию. Он скачет, словно перевозбужденный щенок лабрадора.

Отыскав их укромную норку под огромным черным осокорем, Гай потихоньку достал трубку – курить в школе, конечно, не разрешалось. Может быть, тот неудачный прыжок что-то повредил навсегда? Он теперь не сможет сделать военной карьеры? Станет на всю жизнь инвалидом? Нет, невыносимо думать, что он будет несчастным и его удел теперь – тосковать.

Ну-ка соберись, приказал он себе. Не стоит ударяться в панику! Один лишь припадок вовсе не значит, что теперь вся жизнь пойдет под откос. Это предупреждение, вот и все. Брату просто надо успокоиться, отдохнуть толком, попить таблеток, и он снова станет самим собой. Гай молча помолился Всевышнему, чтобы тот помог все исправить.

Он неохотно поднялся, выбрался из укрытия и зашагал к школе. Ох, соседи по спальне сейчас набросятся на него с вопросами… Это совсем не их дело, но новости уже разметались по школе, точно пожар. У младшего Кантрелла случился припадок. Что дальше? Ждать повторения?..

Глава 3

Сельма стояла на рыночной площади в Совертуэйте и разглядывала изогнутую витрину магазина. Словно волшебный фонарь, она была украшена силуэтами, ярко выделявшимися на фоне розовеющего неба. Скорей бы уж Рождество, скорей бы колядки – пусть поют у дверей, а мы будем угощать певцов пряным хлебом и горячей настойкой из бузины. На улице было холодно, и от ее дыхания стекло запотевало. Мама побежала купить потихоньку подарки, но темнота быстро сгущалась, и с неба начали падать снежные хлопья. Ноги замерзли на ледяном тротуаре.

Она прошла мимо магазина игрушек и порадовалась, что уже выросла и может не огорчаться тому, что на Рождество ей не подарят куклу, а все друзья будут хвастаться новыми играми. В этом году, если повезет и размер подойдет, она получит новый вязаный кардиган, с беретом и шарфом в тон, – она видела такой в посылочке, которую тетя Рут передала им в этот раз на День подарков[5].

С прошлого лета Сельма вытянулась на несколько дюймов и округлилась. Грудь упругими мячиками выпирает из кофточки, а однажды утром началось и это вечное женское проклятие, со всей его пакостной вынужденной неопрятностью – но мама объяснила: это означает, что она скоро станет настоящей юной леди. Впрочем, в четырнадцать лет еще слишком рано укладывать волосы валиками, как это делает Мэриголд Плиммер: другая помощница учителя и несчастье всей ее, Сельмы, жизни.

Старше лишь на год, Мэриголд была довольно хорошенькая и неглупая, но постоянно выводила Сельму из себя. Плиммеры владели пабом «Оленьи рога», на площади Вязов на другом конце улицы, но все же недостаточно далеко, чтобы трезвенников Бартли не раздражал шум субботними вечерами. Когда-то паб был жилым домом с изящными эркерными окнами и просторной конюшней на заднем дворе; там же стояли и скамейки, чтобы извозчикам было где расположиться перекусить.

Мэриголд и ее мать Бетти приехали в Совертуэйт той же конкой, что и Бартли, и всю дорогу похвалялись, какую огромную индейку они собираются приготовить и какое расчудесное новое платье из шотландки, да еще с воротничком, вязанным крючком, Мэри наденет на рождественский концерт в воскресной школе.

Это Мэри заявила, что Сельма и ее братья – язычники, раз никого из них не крестили, так что все они отправятся прямиком в ад. Сельма же знала, что в их церкви не принято крестить детей в младенчестве, правильнее, чтобы к вере приходили в сознательном возрасте, будучи уже подростками, но слова Мэри все равно заронили в ней беспокойство.

– А как же мои братики и сестрички, которые умерли совсем крошками? Их же не крестили? – в отчаянии спросила она однажды мать. – Господь спасет их?

– Конечно. Господь лишь ненадолго отпускал их к нам. Теперь они воспевают Его вместе с ангелами. Они были слишком хороши для нашего жестокого мира. Не обращай внимания на папские суеверия Мэри Плиммер, – успокоила ее Эсси.

Но Мэри все равно то там, то сям норовила обронить, что от сектантов лучше держаться подальше.

Владелец фабрики, мистер Бест, много работал и преподавал в воскресной школе, вместе с ним и органист и школьный учитель мистер Филз. На Рождество они организовали замечательный концерт и славный веселый выезд к побережью в Моркамб.

Папа говорит, что Рождество – это день рождения Господа, а не наш. Смысл его в том, чтобы давать другим, а не желать подарков себе. Но этим морозным декабрьским днем рождественские праздники светились, точно маяк в ночной тьме, – со всей этой особой выпечкой, ароматом приправ, жареного мяса и обещанием забав и развлечений.

Фермер Динсдейл из долины посулил свиной окорок в благодарность отцу за добрый уход за копытами его клейдесдальских[6] тяжеловозов весь год.

Сельма отлично знала, как забивают свиней в это время года. Сначала загоняют в угол, а потом подвешивают с перерезанным горлом, чтобы кровь стекала в ведро – из нее потом готовят кровяную колбасу. И все же трудно устоять перед жареным мясом с хрустящей корочкой и особыми мамиными приправами. От одной мысли рот наполняется слюной, и кажется, пронизывающий северо-восточный ветер уже не так злобно рвет на ней тоненькое пальтишко и шарф. Этот ветер называют ленивым, потому что он не огибает тебя, а дует прямо насквозь. Что ж, пора возвращаться домой.

И тут она заметила высокого молодого мужчину. Он шел через площадь, держа под мышкой свертки, и его нагоняла точно такая же фигура. Оба казались такими нарядными в твидовых костюмах с развевающимися шарфами Шарлэндской школы: эти лиловые и золотистые полоски ни за что не позволят спутать учеников частной школы с другими школьниками города. Ну кто же не захочет поглазеть на близнецов Кантреллов, увлеченных покупкой рождественских подарков?

Сельма старалась не слишком откровенно таращиться на них и зарылась носом поглубже в шарф, но первый из близнецов все-таки успел ее заметить.

– О, мисс Бартли… Добрый вечер! Тоже покупаете подарки на Рождество? – обратился он к ней. – У вас большая семья, наверняка нужно много подарков!

Брат его молча шагал рядом, едва удостаивая ее взглядом.

– Ну же, Энгус, позволь я представлю тебя юной леди, которая спасла тебе жизнь!

Энгус посмотрел на нее. Глаза его были пустые, словно он никогда ее прежде не видел. Он вежливо чуть наклонил вперед голову, но ничего не сказал.

– Печально… Ничегошеньки-то он не помнит, – невесело пояснил Гай. – Ну, как ваши дела? Не терпится дождаться Рождества?

Не зная, что говорить в ответ, Сельма кивнула.

– Вот так холодина. Я слышал, к нам идут снежные тучи. Но, надеюсь, они подождут, и мы успеем славно поохотиться в сочельник!

Сельма снова кивнула. Она знала, что отец вовсю занят в кузнице, подковывая лошадей благородных охотников, собирающихся, как у них заведено, поохотиться на лис в канун Рождества. Сбор назначен у «Оленьих рогов».

– Если хотите, мы помолимся за вас на нашем утреннем выступлении, – предложила Сельма. – Не представляю, правда, как петь в такую пургу.

– Выступлении? – недоуменно включился в разговор Энгус. Он теребил тесемку, которой был перевязан сверток в его руках, и смотрел куда-то мимо нее из-под нависших век.

– Да… рождественские гимны. Мы поем колядки у дерева на рассвете, а потом собираем небольшой оркестр…

– Ах, эти сектанты со своими причудами, – презрительно пожал он плечами. – Мама говорит, от них-то все наши беды.

– Энгус! – настал черед Гая покраснеть. – Ой, глядите, вон Бивен на своей новой игрушке. Отец купил ему автомобиль. Мы предложили бы подвезти вас до дому, но едем на станцию встречать лондонский экспресс. Наш отец возвращается домой на Рождество.

– Я с мамой, просто жду ее здесь. Мы вернемся на конке, спасибо. Надеюсь, вы оба получите чудесные подарки на Рождество, – улыбнулась она и легонько присела в реверансе.

– И вам того же желаем, и всем вашим близким! Не забывайте, мы страшно благодарны вам и вашим братьям, правда, Энгус? – обернулся он к брату, но тот уже удалялся в направлении ярко освещенной пивной. – Простите его грубость. Он сам не свой в последнее время. Ну, мне пора. Да и вам тоже. Вы совсем замерзли!

Энгус показался Сельме ничуть не менее надменным, чем в тот злополучный полдень, когда ему вздумалось у ручья преподать им урок ныряния.

– Надеюсь, он скоро поправится, – ответила она, не столько веря в то, что он изменится, сколько из вежливости.

Гай помолчал.

– Вы пойдете смотреть охоту?

– Возможно. Если погода не подведет. Но вообще-то мы ждем гостей из Брэдфорда – нашу тетю Рут с мужем.

– Да уж, у нас тоже каждый день гости, мамины друзья в основном. Снова шарады, песни у рояля, игра в карты, и гуляем, гуляем, гуляем – пешком и верхом по холмам. Ну просто с ног валишься к концу дня!

– Мы тоже поем песни, а вот в карты мы не играем… Совсем не играем в азартные игры, – ответила она, не уточнив, что еще они в рот не берут и глотка спиртного. – Что ж, весело вам отдохнуть!

– Счастливого Рождества, Селима! – отозвался он, приподняв кепи, и зашагал вслед за братом.

Сердце ее подпрыгнуло – он помнит ее полное имя! Гай излучал тепло точно так же, как его брат излучает холод, и неважно, здоров он или болен. Гай как будто видит в ней друга, равного. В груди поднималось волнение, словно бабочки вдруг затрепетали крылышками.

Они живут в одной деревне, но их семьи принадлежат к разным мирам, между ними высокая каменная стена, прикрытая буковой изгородью. Но Рождество – это особое время, – улыбнулась она, – время, когда ты желаешь добра всем, кто рядом с тобой: богатым и бедным, аристократам и простым людям. Может быть, их миры еще когда-нибудь соприкоснутся? Лишь одно она знала наверняка: она хочет увидеть Гая в охотничьем костюме верхом на лошади.

Шлепок по спине резко вывел ее из мечтательного состояния.

– О чем это ты тут воркуешь с господами красавчиками?

Обернувшись на голос Мэриголд Плиммер – узенькое личико, скривившиеся в усмешке губы, – Сельма тихо ответила:

– Ничего интересного, не стоит внимания.

– Как знаешь. Но не надейся, что кто-то из них одарит тебя милостями. Мама говорит, один из них повредился разумом. Припадок у него был на школьном дворе или что-то вроде того. Мне Тилли Фостер рассказала. Она работает в столовой и все видела – ну, вернее, одна из ее знакомых видела. Так что не все купишь за деньги. И поделом им, и очень это справедливо, что несчастья сваливаются на них так же, как на нас, правда?

– Это печально, – отозвалась Сельма. Неудивительно, что Энгус вел себя так странно. – Его мама, должно быть, очень беспокоится за него.

– Кто? Эта спесивая корова? Леди Задери-Нос из Ватерлоо? И поделом ей. Ты бы видела ее в церкви! Входит через боковую дверь перед самым началом службы, голову замотает толстенной вуалью, будто шторой, только бы нас не видеть. А потом выходит так же, едва орган затихнет. Жалко мне ее мальчиков. Водит их кругом за ручку, как маленьких. Мама слышала, что на кухне у нее…

– Ой, вот и моя мама. Мне пора. Увидимся в вагоне!

Сельме не терпелось отделаться от трескотни Мэриголд. Пусть себе злится сколько угодно. Бедный Гай, бедный его брат… Теперь понятно, почему он выглядел таким усталым, а глаза будто стеклянные. Так было с моим братиком, Доусоном: тогда, много лет назад, с ним тоже случился припадок, он просто горел от жара, но температуру так и не смогли сбить. Мы пытались поливать его ледяной водой из корыта во дворе, потом завернули в одеяла, чтобы он согрелся, но его сердечко не выдержало, сказал доктор. К чему Мэриголд разворошила эти печальные воспоминания?

Сельма стояла, глядя на поблескивающие льдом серебристые холмы над городом, на деревья, тронутые морозной пылью. Какие волшебные сумерки. Через два дня, рождественским утром, они будут петь в саду «Радость миру»[7]. Так что никаких больше грустных мыслей, впереди так много радости! Вот и мама, машет рукой из очереди. Пора возвращаться домой.

* * *

Эсси проснулась на рассвете, задолго до того, как нежный перезвон колоколов возвестил о приближении радости. Утром в Рождество сам ветер вносит музыку колоколов в каждый дом, подумалось ей. Это день пения и праздника. Все-все, даже самые бедняки, сочиняют для себя уютное торжество у очага и находят друг для друга душевное тепло.

Каждому домочадцу Эсси любовно наполнила его персональный чулок: шиллинг, апельсин, шоколадка, несколько грецких орехов, вязаные носки для мальчиков, новый шарф с беретиком и несколько лавандовых саше для Сельмы. Ах, как бы мне хотелось подарить им что-то более значительное, чем эти маленькие знаки внимания… Впрочем, нас еще ждет прекрасный праздничный ужин – каких только приправ и гарниров я не наготовила! – а потом сливовый пудинг и традиционная сладкая пшеничная каша в горшочке и сладкие пирожки для гостей.

Завтра из Брэдфорда приезжает Рут, привезет подарки. Она в свое время служила в хорошем месте, потом вышла замуж за младшего сортировщика шерсти, тот преуспел в своем деле и хорошо их обеспечил. Жаль, у них нет своих малышей, вся нерастраченная доброта достается ее, Эсси, детям. Да, в этом году они ни в чем не нуждались.

Всего лишь два дня назад ей довелось обряжать старую миссис Маршалл, которая умерла во сне, добросовестно подготовившись к событию: заранее облачилась в лучшую ночную сорочку и сложила монетки в верхний ящик комода.

Обрядить умершего – это искусство: покойный должен сохранить достоинство. Вот ты и стараешься подоткнуть места, которые могут потечь, обмыть тело, одеть, подвязать подбородок, причесать волосы и сменить белье, пока не пришли прощаться первые гости.

Миссис Маршалл была хорошей женщиной, простой, но доброй, ее будет не хватать на еженедельном женском собрании. Сын и вдовец остались довольны тем, как Эсси выполнила работу, и оставили ей на комоде два флорина – эта благодарность оказалась очень кстати накануне приближающегося праздника.

Нет, нельзя сказать, что Эйса плохо зарабатывает. Просто надо и ренту платить, и повседневные расходы растут… Вот и выходит, что мы аккуратно сводим концы с концами. Мальчики подрастают: им нужны хорошая обувь, крепкие штаны и рубашки. Хорошо бы и для Сельмы что-нибудь приберечь, сшить ей несколько новых юбок и блузок – шутка ли, помощник учителя! Да и пора ей носить хороший корсет, формы-то уже требуют… Что ж, работой нас Господь не обделил, нужды мы не знаем.

Пробираясь вниз по темной лестнице и освещая себе лампой дорогу, Эсси с улыбкой подметила, что по всему дому Сельма рассыпала украшения – тут зеленые хвойные лапы, там зимние ягодки, на двери в кухню – соединенные святым крестом ветки. Они не наряжали елку, Эйса почитал это дикарством – к чему рубить укрытие, в котором смогут согреться зимние птахи? Но одну свечу в окне в канун Рождества он все-таки зажигал – словно звездочку, которая направит на путь истинный тех, кто пребывает в темном невежестве.

Эйса хороший муж, и свою веру он не снимает вместе с воскресным костюмом, как многие. Он суров, но справедлив, а уж честен настолько, что до упрямства доходит. Вот на прошлой неделе отказался взять тридцать шиллингов за ковку, на которую потратил несколько часов, то так, то эдак переделывая работу.

– Нет, Альф, с тебя двадцать пять шиллингов, – настоял он. – Пусть никто не говорит, что я продал это за тридцать сребреников. Ведь и Господа нашего предали аккурат за тридцать…

Ну как не любить такого человека?

И вот всё в гостиной натерто до блеска, в камине сложены дрова, везде пахнет воском с примесью хвои. Окорок жарился на медленном огне почти всю ночь, потом его завернули в специальную бумагу, не пропускающую жир, и поверх бумаги – в тряпочку: так он будет томиться, а к приезду Рут его можно будет подавать холодным, он сам распадется на куски.

Да, все поверхности начищены, на полу раскинут лучший ковер, а хрустящая белоснежная скатерть готова принять праздничное угощение. Башмаки выстроены в ряд, ждут, когда рождественские певцы обуют в них ноги. Я еще вовсе не так стара, чтобы не чувствовать волнения в такой радостный день.

Вот и дети, сонно тараща глаза, потянулись в рассветную мглу.

– Ну же, сони, просыпайтесь! Наши гимны разбудят сердце каждого в Вест-Шарлэнде! – Эйса, словно даже поскрипывающий от свежести, поторапливал сыновей скорей умываться и бриться. Эсси тем временем раскладывала по тарелкам горячую овсянку – в такой-то мороз разве можно выходить на пустой желудок!

– О-о, мы непременно должны идти? – простонал Ньют, любивший понежиться в постели.

– Сначала вера, а уж потом торжество, сын! Как же мы сможем славить день, прежде не воздав должное Ему? – И никто не перечил Эйсе, когда он рассуждал о том, что должно и правильно, а что нет.

Когда Бартли пересекли мощеную площадь, их уже поджидала горстка соседей – стойкие сектанты, по случаю мороза укутанные в платки и до бровей нахлобучившие шапки: усердно притопывая башмаками, чтобы согреться, они выдували облачка белого пара. Мужчины в подбитых гвоздями сапогах держали корзины с текстами гимнов. Дети, которым матери поплотнее надвинули капюшоны, катались по замерзшим языкам льда.

Наконец прибыл и мистер Бест с фабрики – в экипаже с сыном и дочерью. За ними струилась цепочка слуг, которые словно сжались под весом парадных плащей. Гарольд Фотергилл поднес к губам рожок, и немногие взбодрившиеся оркестранты деревенского духового ансамбля сгрудились в кучку. Барабанщик, готовый возглавить процессию, перекинул ремешок инструмента через плечо. Все в сборе, можно выступать. Но только после молитвы.

– Итак, все на месте! – возгласил пастор, снимая шапку. Не участвовать в этой утренней церемонии дозволялось только дряхлым старикам.

– Давайте скорей, зуб на зуб не попадает! – взмолился Фрэнк, хохоча. – Какой у нас первый гимн по программе?

– Такой же, как и всегда, – отозвался Ньют. – Сначала «Христиане, пробудитесь», а потом «Тихая ночь».

– О, тогда мы сейчас и мертвых пробудим, – хихикнула Сельма.

– Мы проснулись и заняты делом, почему же те, кто продолжает валяться в постели, должны видеть сны? – ответил хормейстер. – Я настроен распевать во все горло.

Легонько прокатилась барабанная дробь, баритон издал несколько неуверенных звуков, нащупывая ноты, процессия выстроилась на изготовку, и барабан возвестил о начале хода. Все старались попадать в такт и не фальшивить, но то и дело сбивались и останавливались, завидев на обочине опоздавших и торопясь принять их в свои ряды. Так они обошли зеленую лужайку, миновали церковь, прошли по боковым улицам и снова вернулись на площадь.

– Христиане, пробудитесь, славьте счастливое утро… – звенело в морозном воздухе так громко, что наверняка пробудились и покойники на церковном кладбище. Следом зазвучали «О, приди, тебе мы верны!» и «Однажды в городе царя Давида». Кое-где приподнялись шторы, а потом в «Оленьих рогах» распахнулись ставни, показалась голова – и взбешенный Чарли Плиммер в знак протеста выплеснул содержимое ночного горшка в сторону певцов.

– Боже мой, прекратите же эти кошмарные завывания! Имеет право человек спокойно поспать без вашего кошачьего концерта?!

– И вам счастливого Рождества, мистер Плиммер!.. И всем вашим близким!.. – пастор любезно приподнял шляпу, и все развеселились.

Эсси улыбнулась. Так они и пели у вязового дерева, пока не охрипли. Да, летними солнечными вечерами этот старый вяз раскидывает ветви и над воинствующими трезвенниками, и над горькими пьяницами…

– Неужели в такой день для поднятия духа кому-то еще нужен зеленый змий? – шепнул Эйса, тихонько стиснув ей руку. Эсси в ответ снова улыбнулась и похлопала его по руке, и темные глаза ее озорно блеснули.

– Ну что ж, мы славно попели. Опередили церковные колокола! Самое время преломить рождественский пирог в нашей часовенке, – объявил пастор.

Эсси любовно оглядывала серое каменное здание, гордо примечая имя своей семьи, Акройд, выбитое на плитах фундамента. Мы здесь надолго, подумалось ей при взгляде на ее цветущих деток, превращающихся в таких замечательных человечков. Наступит день, и они поведут за собой всех, кто молится Всевышнему по этой стародавней традиции.

Пастор раздал детям фигурные пряники, а с ними и маленькие книжицы, напичканные жутковатыми историями о бедной маленькой Еве, которая на снегу дожидалась из пивной отца, но тот никак не мог оторваться от кружки. Девочка замерзла, простудилась, а на смертном одре заставила его дать обет не брать в рот ни капли спиртного. Маленькими глоточками они потягивали ароматный чай, ощущая в пальцах приятное тепло.

Ох и славную настойку я приготовила, улыбнулась Эсси. Простенькие ягоды с межевых кустов – ежевику, бузину, шиповник – пересыпать сахаром и оставить на несколько недель – и вот уже в керамической банке заключена вся роскошь земли господней. Эйса, Рут и Сэм, ее муж, вмиг опустошат ее наполовину, а наутро будут жаловаться на непонятное гудение в голове. Это, конечно, от немного приторной сладости настойки. Хотя вдруг ягоды все-таки забродили?.. Не будем думать об этом. Господь, обративший в Кане Гилилейской воду в вино, не попрекнет нас небольшой слабостью по случаю Его рождения.

* * *

– Чарльз, но ты ведь не веришь, что в самом деле начнется война? – спросила мужа Хестер, прижимая к губам льняную салфетку. Серые глаза ее были полны беспокойства.

– Разумеется, начнется, – недовольно буркнул полковник Кантрелл. – Иначе зачем же, по-твоему, я собираю местных мужчин в Стрелковую ассоциацию, учу их стрельбе и прочим армейским премудростям? Надо сформировать из них хотя бы подобие отряда, состыковать с территориальной армией. Несколько лет все идет к этому… Кайзер и его прихвостни ничего не предпринимают, а только похваляются своим флотом. Но лорд Китченер вот буквально позавчера напомнил нам, что в один прекрасный день он пожелает испробовать его против британцев, – отвечал он, промокая напомаженные усы.

– А наши мальчики, что будет с ними? – еще больше встревожилась Хестер. – Им уже исполнилось шестнадцать.

– Они поведут за собой других. Как раз такие люди и нужны армии. Младшие офицеры – это костяк всего.

– Но ты же слышал, что доктор сказал про Энгуса. У него было два припадка за последние пару месяцев. Уверена, все из-за того прыжка в Фосс, будь он неладен.

– На мой взгляд, выглядит он отлично. Нет такой хвори, которую не исправит армейская служба. К тому же рядом с ним будет Гай. Они станут превосходными офицерами.

– Но они едва выросли из коротких штанишек!

– Женщина, не извольте суетиться. По нашим временам мальчишки растут быстро, и, когда настанет час, они первыми пожелают выполнить свой долг перед Его Величеством и Державой.

– Нет, только не в шестнадцать лет… Чарльз, не позволяй им наделать глупостей, ты не должен! – взмолилась она, горестно взмахнув вилочкой для пирожных.

– Н-да? Если все женщины разделяют твою точку зрения, может быть, нам и вовсе не стоит затевать кутерьму с армией? В самом деле, почему бы нам не пригласить кайзера Билли – мол, соблаговолите, любезный, переправиться через канал, окажите нам честь оккупацией. Милая, передай мне блюдо с сыром и перестань нести вздор. «Ах, приляг! Ах, выпей микстурку!..» Своими хлопотами ты превратишь Энгуса в несмышленого младенца!

– Да кто же из нас не смотрит на вещи трезво?! Какой же тут покой и постельный режим, если война на носу! Мне кажется, ему стоит пока что перейти на домашнее обучение, подальше от всех этих тренировок с утра до ночи, как у них принято в Шарлэндской школе.

– А мне кажется, тебе следует вернуться к рукоделию и постараться увидеть полную картину. Я не хочу, чтобы мой сын вырос мягкотелым неженкой. Мы растили его храбрым и ловким, он меткий стрелок. – Чарльз поднялся и, прихватив графин с портвейном, удалился в библиотеку. Даже не обернулся.

Хестер вздохнула и звякнула в колокольчик. Пусть Шоррокс приберет остатки ужина.

Когда Чарльз в таком воинственном настроении, разговаривать с ним бесполезно. Глаза его так и вспыхивают – чересчур рьяно набросился на рождественское угощение и вино. Пускай лучше подремлет, поутихнет. А когда мальчики вернутся со своего праздника, он как раз станет прежним собой. Он ведь просто светится гордостью, когда видит их вместе!

Бедняга проделал весь этот путь на север, чтобы отвлечься от разговоров о войне и стратегических планов. Мечтает лишь о том, чтобы полистать любимую газету, посидеть с хорошей книгой за бокалом спиртного да вволю подымить трубкой. Прежде он много гулял с мальчиками, пешком они ходили далеко-далеко… В доме, где столько мужчин, матери бывает так одиноко – несмотря на все подарки, внимание и слова любви. Порой мне кажется, он испытывает облегчение оттого, что я не докучаю ему в Лондоне, радуется, что я остаюсь далеко на севере и он может спокойно заниматься своими делами.

Она вырастила ему сыновей: пусть и поздно они появились, но его род не прервется. Свой долг Хестер выполнила. Спит он почти всегда отдельно, ссылаясь на то, что не хочет беспокоить ее своим храпом. Заодно почти не беспокоит ее и своим мужским вниманием. Зато беспокоит им кого-то другого, догадывалась Хестер. Он, конечно, не хотел ранить ее чувства, но его равнодушие вперемежку со вспышками гнева ранили еще больше.

Рождество они встретили как обычно: всенощная в церкви, нарядная елка в холле, долгая прогулка после обильного обеда, гости один за другим – с подарками и светской болтовней. Дом со вкусом был украшен плющом и остролистом, зеленые гирлянды обвивали витую лестницу. Утром даже снег чуть припорошил землю, как на рождественской открытке. Викарий, потягивая глинтвейн, жаловался на дебоширов-сектантов, разбудивших его на заре песнопениями.

– Не выношу этих религиозных фанатиков, – посочувствовал ему Чарльз. – Но, полагаю, нам все же следует быть благодарными, что местные рабочие поют гимны, а не выкрикивают забастовочные требования! – Все в ответ рассмеялись.

Хестер купила мальчикам новые смокинги. Вместе они смотрятся такими красавчиками – и такими взрослыми! Им легко дашь восемнадцать, такие они высокие и сильные. Но это-то и тревожит.

Что, если и в самом деле разразится война? Я должна буду поехать в Лондон или остаться здесь? Мое место рядом с моими мальчиками. И тут, в деревне, надо присматривать за делами в приходе. Не допущу, чтобы моих сыновей призвали в армию до совершеннолетия, какими бы храбрыми кадетами они ни были! Успеют еще встать под ружье, всему свое время!

Ах, отчего эти мысли омрачают праздник!.. Чарльз сообщил о приближении войны так уверенно… И эти два припадка с Энгусом… Все это тяжким грузом легло ей на сердце. Но разве Королевский флот недостаточно силен, чтобы отбить притязания кайзера? Да, грядущий 1914 год внушает больше тревог, чем беззаботности.

* * *

Гай и Энгус смешались с толпой на площади Вязов, что у «Оленьих рогов». Все приготовились принять участие в традиционной рождественской охоте. Снег прекратился, и земля затвердела. Гончие возбужденно колотили хвостами, лошади фыркали и удобряли площадь шариками, каковые тут же подбирали жители близлежащих домов, держа для этого наготове специальные ведра. Собравшиеся на тротуаре зрители взбудораженно наблюдали за красочным спектаклем: наездники в алых костюмах, дамы в амазонках и черных шляпках с заколотой вуалью, малышня в твидовых жакетиках и специальных бриджах верхом на пони. Великолепное зрелище! Наверняка и охота будет не хуже.

Гай поискал глазами в толпе Сельму Бартли – захотелось ли ей прийти поглядеть на их отъезд? Но дверь кузницы была заперта, никаких признаков жизни в доме не просматривалось. Может быть, ушли в гости или просто пошли погулять – это здесь обычное рождественское времяпрепровождение.

До сих пор девочки его не интересовали. В школе запрещалось даже слегка флиртовать с горничными. В их «Мальчишеском вестнике» выходили предостерегающие статьи о том, как важно держаться джентльменом в отношении слабого пола, и прочая чушь. А ему вот казалось досадным, что мальчики и девочки не могут просто дружить, быть братьями и сестрами, как равные. Почему он не может поговорить с девочкой, чтобы приятели не перемигивались за спиной? Забавно: когда он смотрит на Сельму, то видит лишь эти огромные шоколадные глаза и улыбающуюся мордашку. И еще мокрую юбку, облепившую ее, когда она выбралась из воды после того несчастного случая. При воспоминании об этом какое-то странное томление смущало его покой.

Нельзя сказать, что на семейных обедах ему не встречались хорошенькие девчонки. Все в локонах и оборках, они так и стреляли в него глазами.

Сельма другая, она полна жизни и веселья. Однажды он видел, как она вскочила на лошадь, на выгуле ожидавшую своей очереди в кузницу. Из девчонки получилась бы прекрасная наездница – уверенная и при этом чуткая. Это дар. Можно научить ездить верхом, но этому чувству, когда ты сливаешься с седлом, не научишь. Ее братья тоже хорошо управляются с фермерскими лошадьми, успокаивают огромных животных, стригут им челки. Как жаль, что ни у кого из них нет лошади, чтобы просто заниматься спортом, гулять.

Может быть, его привлекало как раз то, что Сельма такой сорванец. С каким удовольствием он подарил бы ей Джемайму – мамину гнедую кобылу, мама ведь все равно почти на ней не катается. Но он знал, что было бы неправильно демонстрировать такое особое отношение к девочке. Бартли и Кантреллы из разных кругов, не пересекаются между собой – всякая попытка сближения будет воспринята превратно. Как жаль, подумалось ему, когда он снова обвел глазами толпу. Да, когда сидишь в седле, и в самом деле легко смотреть на деревенских сверху вниз, словно ты и в самом деле в чем-то их выше.

А потом он увидел ее – она стояла на углу улицы, почти спрятавшись, и смотрела на него. На ней был алый берет и такой же шарф, ярко выделявшийся на фоне старенького зимнего пальто. Он помахал ей – едва заметно, чтобы не вызвать удивления публики, а она в ответ улыбнулась и одними губами прошептала «Удачи!». Ах, как бы ему хотелось подойти к ней и пригласить поехать вместе с ними! Но вот хозяин пансиона обходит всех с подносом, заставленным крошечными рюмками «на посошок». Гончие нетерпеливо суетятся, охотничий рожок вот-вот даст сигнал к отправлению.

Гай дал матери слово глаз не спускать с Энгуса, но тот ускакал вперед вместе с отцом – вон они, в алых куртках, гарцуют! Стоит Энгусу заподозрить, что домашние опекают его, как он тут же становится невыносимо сварливым. А говорить о последнем припадке – это случилось у них в раздевалке, в школе – и вовсе отказывается. Наотрез.

Еще один взгляд на Селиму – и вперед! Но та как испарилась. Исчезла… Как жаль, что в Вест-Шарлэнде словно бы две деревни, разделенные незримым мостом. По одну сторону – усадьба и церковь, викарий, частная школа и дома помещиков-джентльменов. А по другую – домишки фабричных рабочих, часовня, школа-интернат и тягловые лошади. Раз в год они встречаются на крикетном матче, иногда в «Оленьих рогах», вот, собственно, и все.

Проезжая неспешной рысью по мосту через реку и глядя на поля впереди, он подумал: до чего же это похоже на него с Селимой… Они могут только лишь улыбнуться и помахать друг другу рукой, стоя по разные стороны пропасти.

Я улыбаюсь, когда вспоминаю это удаляющееся цоканье копыт. Как давно ушли те лошади с площади Вязов… Лошади… Лошади, все время лошади, рядом со мной и с моим сердцем. Я провожала охотников рождественским утром с тех пор, как была несмышленым ребенком, и не могла предполагать, что это Рождество станет последним перед войной, что наш мир больше не будет прежним. К тому же разве можно забыть тот день, когда ты впервые влюбился?

Воспоминания нисколько не потускнели. Вот он сидит высоко в седле – ослепительно красивый в бриджах для верховой езды и наездничьем шлеме. И вдруг одаривает меня драгоценной улыбкой – узнал, обрадовался. Словно искра тогда пробежала между нами. Какими невинными были эти взгляды украдкой и как же бережно хранила я их, на многие месяцы окутав шелковыми сводами души. Мне страстно хотелось скакать рядом с Гаем Кантреллом, словно мы равные. И так горько было осознавать, что никогда не бывать этому в нашей патриархальной деревне, затерявшейся в Йоркшире. А когда нам довелось встретиться верхом на лошади в следующий раз, мир вокруг был уже совсем иным…

Ну же, старушка, давай сосредоточься на церемонии. Быть может, если я преисполнюсь терпения и еще посижу тут тихонько, ко мне явится призрак юного Кантрелла?

Да, древние старики способны видеть тех, кого не видят другие, и в этом один из их секретов. Видеть тех, кто давно ушел и теперь ждет тебя дома. Но ты пока не идешь.

Едва церемония началась, как тут же перед глазами встал тот кошмарный день, когда всех наших лошадей забрали на фронт. До сих пор слышу мягкий стук их копыт…

Глава 4

Август 1914

– Но они не могут забрать всех лошадей! Так нельзя! – вскричала Сельма, увидев, как мужчины в форме цвета хаки уводят лошадей, связанных в цепочку, словно тюремных узников. – Папа! Останови же их!

Эйса пожал плечами и, покачав головой, перекинул трубку из одного угла рта в другой.

– Если их ведут на войну, то за ними будет хороший уход. Не надо так расстраиваться! Они нужны стране.

– Но там же пони Сибилл! – и Сельма показала на серую приземистую лошадку школьной подруги. – Как же фермеры управятся без лошадей? А нам будет некого подковывать… – Не договорив, Сельма вернулась в дом, не в силах смотреть на эту душераздирающую вереницу и с трудом веря, что такое вообще может происходить.

Война была объявлена лишь несколько недель спустя после «банковского» праздника и совершенно перевернула всю жизнь деревни. Членов Стрелковой ассоциации полковник Кантрелл тут же забрал на полевые учения. Повсюду развешаны плакаты, призывающие чутко следить, не притаился ли рядом германский шпион. Железнодорожное полотно патрулируется днем и ночью. Солдаты регулярной армии готовятся к отправлению со станции Совертуэйт.

Бедному мистеру Джерому, старенькому фотографу-немцу, расколошматили окна в доме и отобрали у него все оборудование, чтоб не вздумал помогать врагу. В школе только и говорят что о злобных венграх, захвативших бедную маленькую Бельгию.

И вот со всей округи надо собрать и передать в армию пригодных животных – охотничьих и ломовых лошадей, пони. Ну как же молочник теперь управится без своего резвого Барни, а угольщик – без тихони Стемпера? Забирают всю живность, всех, кого Сельма знала с младенчества, – уводят по пыльной дороге за горизонт и увозят за море в чужую страну. Они же напугаются, не поймут ничего! Сельма рыдала, Эсси пыталась ее успокоить.

– Ну все-таки не всех забрали… Не горюй так. Кобыла леди Хестер по-прежнему в своем стойле. Хорошо мы ее тогда подковали. Правда, наверное, мастер Гай или мастер Энгус скоро на ней уедут…

Сельма горько оплакивала покорных бессловесных тварей, что не могут сказать и слова в свою защиту. Следом отправятся ее братья и мальчишки, которые пока разглядывают плакат – усатый лорд Китченер тычет пальцем прямо в тебя: «Ты нужен своей стране». Ну нет, до моей семьи вам не добраться! Мы всю жизнь в кузнице – с железом, с копытами, без нас вся фермерская техника встанет. Другие пусть отправляются добровольцами, если им не терпится, но у папы-то хватит здравого смысла, а братья еще слишком молоды. Да они и не знают ничего о войне.

Внезапно ей показалось, что весь мир сошел с ума. На улицах развеваются какие-то флаги, знамена, маршируют полные энтузиазма колонны. Как будто это повод для радости. Совсем скоро наши лошади потянут за собой пушки, а пушки будут палить по людям и убивать. И все это потому, что в какой-то стране, которой и на карте-то не найти, застрелили какого-то герцога, о котором мы и не слышали никогда. Почему же мы должны в этом участвовать? Никому не удалось убедительно объяснить ей этого – даже директору школы, мистеру Пирсу, который, говорят, записался в полк герцога Веллингтона – к знаменитым «Овсяным ребятам»[8].

– Ну вот, армия ушла, так что выпусти-ка Джемайму из конюшни, пускай попасется. Давай займись делом, и все уладится, так я всегда говорю себе, – улыбнулся ей Эйса. – Ступай подставь личико солнышку. Ничего не поделаешь, настала пора остановить этих забияк, покажем им, на что способны подданные Его Величества. Ступай, дочка… Вытри слезы и подыши воздухом.

Сельма вывела высокую гнедую кобылу на солнце. Она любила эту кроткую великаншу, что возила Гая. Грум еще не скоро придет за ней. И тут она вспомнила, что и Стэнли, и конюх записались добровольцами, не пожелав отпускать лошадей одних. Так, значит, Гай может… Нет, не стоит и мечтать.

Позднее августовское солнце жарко припекало макушку. Сельма отвела лошадь в тень – туда, где к корыту, пенясь, бежала свежая прохладная вода из родника. Скоро закончатся каникулы, и она снова будет помогать учителю вместе с Мэриголд. Брат ее, Джек, служил в регулярной армии, и Мэриголд постоянно хвасталась, что он первым в Вест-Шарлэнде записался на службу, и не переставала спрашивать, почему же братья Сельмы до сих не пор не надели формы.

– Им нет восемнадцати, – отвечала Сельма.

– Ну и что? – фыркнула Мэриголд. – Вовсе не обязательно тащить с собой свидетельство о рождении. Да никто в Скиптоне сроду не догадается, что Ньют несовершеннолетний. Если, конечно, он бы отправился сразу туда, а не пошел записываться здесь у нас.

– Он должен помогать отцу.

– Помогать мог бы и Фрэнк… К тому же лошадей теперь нет, делать особенно нечего. Так мой папа говорит.

С Мэриголд невозможно спорить, она вечно права. Но не на этот раз. Есть ведь и правила – призывной возраст, в конце концов. Папе нужен помощник, а Фрэнку всего лишь шестнадцать, и он не очень высокий.

Соблазн прокатиться на Джемайме был настолько велик, что Сельма не устояла. Они ведь старые друзья. Подумаешь, без седла!

– Не отпущу я тебя к этим солдатам, – прошептала она в лошадиное ухо, чутко щекотнувшее ей нос в ответ. – Ты сможешь прятаться у нас в амбаре. А теперь пойдем немного пробежимся по лугу. А потом я провожу тебя домой, если никто из твоих за тобой не придет.

Сельма подвела ее к специальной подставке возле ворот, вскочила на бархатную спину и, зарывшись носом в гриву, легонько ударила Джемайму пятками по бокам, просто чтобы дать понять, куда они идут. Но у кобылы оказались другие планы. Она вдруг припустила, постепенно разгоняясь все быстрее, и вот уже со свистом перенеслась через каменную ограду, разделявшую поля. Сельма распласталась на ее спине: волосы развеваются, лицо раскраснелось от удовольствия. Какое же это счастье – снова лететь за ветром! Лошадку эту тихоней никак не назвать, резвым галопом пересекла она поле со свежескошенной травой – веселая и шкодливая, она отказывалась повиноваться Сельме. Ничего не поделаешь, остается расслабиться и наслаждаться тряской, пусть лошадь наиграется вволю. Но что, если она поранится? И папе придется вести ее к ветеринару?

– Стой! Тпр-р-у-у! – покрепче вцепилась в нее Сельма и повысила голос. Тянула вожжи, гриву – все без толку. А потом Джемайма внезапно остановилась как вкопанная, подбросив круп, и Сельма перелетела через ее голову на землю и уже оттуда наблюдала, как лошадь беспечно удаляется по направлению к реке.

Сельма лежала, пытаясь перевести дух, и смеялась во весь голос, впитывая сладковатый запах клевера, луга и медовый аромат колючей скошенной травы. Джемайма скрылась из виду, но, кажется, за ней торопится вторая лошадь? Всадник спрыгнул и подошел к Сельме.

– С вами все в порядке? – Это был Гай. Словно рыцарь в сверкающих доспехах, он приподнял ее и помог доковылять до тенистого уголка у каменной ограды. – Эта кобыла порой дурачится просто как мартышка! С ней надо держать ухо востро.

– Все хорошо. Только самолюбие пострадало. Я-то думала, она будет рада мирно проехаться легкой рысью, а она вон что удумала, самостоятельная какая… Простите.

– Оставайтесь здесь, – распорядился Гай, снова вскочил в седло и стремительно удалился на дальний конец поля, где сосредоточенно паслась гнедая охотничья лошадь. Гай сцепил ее со своей и привел к Сельме.

– Ну вот, на сей раз никто не грохнулся, – улыбнулся он. – Ваш отец, наверное, спрятал ее в амбаре, когда приходили солдаты? Не стоило, у нас есть разрешение, мы можем пока оставить ее у себя. Я как раз собирался забрать ее.

– Да, мы слышали, всех грумов мобилизовали, – кивнула Сельма, не веря своему счастью: неужели Гай стоит перед ней, весь в ее полном распоряжении?

– Жалкие зануды! Я бы тоже ушел сейчас, но они не пускают! Говорят, к Рождеству война закончится, но я все-таки надеюсь, что нет. Мне только тогда исполнится семнадцать, и я очень не хотел бы пропустить этот спектакль!

– Вы так говорите о войне, словно это праздничный салют. Вы видели, они увели двадцать лошадей?

Гай кивнул:

– Да, мама просто вне себя. Они забрали даже маленьких пони для двуколки… Когда-нибудь настанет черед и этой пожилой леди… – Гай потрепал кобылу по холке. – Надеюсь, мы отправимся с ней вместе.

– Господин полковник во Франции? – спросила Сельма, надеясь, что это не военная тайна и она не поставит Гая в неловкое положение.

– Не поверите, он в штабе лорда Китченера. Отец говорит, война затянется надолго. И что не стоит полагать, будто вышибить армию кайзера Вилли из Бельгии – все равно что прокатиться на пикник.

– Вы тоже присоединитесь к нашей армии? – осмелилась она произнести то, что стучало в ее голове уже несколько дней.

– Да, как только смогу. И Энгус тоже. Ох и здорово должно быть сейчас во Франции! А ваши братья? Отец говорил, он надеется, наша деревня отправит на фронт предписанную командованием квоту.

– Надеюсь, нет… Братья нужны в кузнице. Мама никогда не отпустит их, пока им нет восемнадцати.

– И моя мама такая же. Но ведь каждый должен выполнить свой долг! Выполнить его безупречно! Нам в школе постоянно твердят, что кадет должен подавать пример! – Глаза его вспыхнули гордостью и решимостью.

– Почему мы должны сражаться за людей, которых даже не знаем? – спросила Сельма. Слова Гая совсем не убедили ее.

– Потому что, если венгры явятся сюда, они могут наброситься на наших женщин так же, как уже набросились там. С этими громилами нельзя быть спокойными. Поэтому мы все должны подняться и ответить на их угрозы, показать им наши кулаки, мы должны встать дружно, как один. И чем скорее мы это сделаем, тем скорее сможем загнать их обратно в родную Германию.

– И почему все сходят с ума от войны? Совсем не хочу, чтобы вы все отправлялись на фронт… В деревне останутся одни дети да старухи.

– Я понимаю, что просить вас об этом большое нахальство с моей стороны… Но не согласились бы вы писать мне, если я уйду на фронт? О лошадях, о деревне, обо всем здесь… Я был бы вам страшно благодарен! Но если вы считаете, что я чересчур поспешно… Мы ведь не то чтобы… Словом, вы понимаете… – забормотал он смущенно, щеки его зарделись.

– С радостью. Но прежде вы должны будете написать мне, чтобы я смогла узнать адрес, куда отправлять письма, – ответила Сельма, стараясь, чтобы голос не выдал ее волнения.

– Только попробуйте теперь остановить меня. Полагаю, сначала нас будут многие месяцы терзать скучнейшими учениями. Если вам захочется выгулять лошадей, когда меня не будет, уверен, мама не станет возражать. Вы умеете с ними управляться, все Бартли умеют. А уж на что Джемайма привереда.

– Да уж, лошадка с характером! – рассмеялась Сельма и, ойкнув от боли в ушибленном месте, тут же пожалела об этом.

Они уже почти подъехали к огороженному выгону у деревни. Не сдержавшись, Сельма взглянула на своего спасителя:

– Вы ведь не уедете, не попрощавшись?

– О, это будет еще так не скоро! Сначала нам предстоит отправиться в школу до конца семестра. Ничего не поделаешь, поедем, иначе маму хватит удар. Ну а когда мне исполнится семнадцать, тогда уж смогу поступать, как пожелаю, и никто меня не остановит. Может быть, прогуляемся вместе как-нибудь днем? Мы могли бы встретиться под мостом, например.

– Будто случайно… – быстро кивнула Сельма. – Да, так будет лучше всего. – Не пристало им щеголять своей дружбой перед соседями. Оба прекрасно это понимают, и не надо никаких слов.

– Как насчет следующего воскресенья? Пока мы не уехали в школу?

Сельма улыбнулась и покраснела. Как странно, что вот они уговариваются совершить нечто такое, что нарушит неписаные правила. Ну и что с того? Весь мир преспокойно нарушает правила: в нейтральную страну вторгаются войска, грабят дома. Наше нарушение – невинная шалость по сравнению с этим.

* * *

– Леди Хестер, правду говорят люди на рынке?

Хестер недовольно оторвалась от корзины с материей в церковном холле.

– Ну, что на этот раз, Дорис?

Если бы некоторые из этих молодых матерей побольше времени проводили за шитьем и поменьше за болтовней, то успели бы в срок закончить и потники для лошадей, и перевязи для раненых, и наволочки для лазарета. А еще вон целый список вязаных вещей, и все надо успеть к Рождеству.

– Говорят, что венгры отравили всю ежевику в изгородях, – ответила Дорис, и товарки ее закачали в такт головами.

– Какая невероятная чушь! Ежевику собрали давным-давно, еще до первых заморозков. На дворе октябрь! Урожай не удался, потому что лето было слишком жарким. Так мой повар говорит. Вы не должны верить этим слухам.

Но Дорис не собиралась сдаваться.

– А еще говорят, что мы теперь не должны пользоваться одеколоном или есть баттенбергский торт[9]. Потому что это непатриотично. Так написано в газете.

– Что ж, перейдите на лавандовую воду, а торт называйте марципановым кексом, если так будет легче! Не понимаю, как это поможет нашим воинам! А вот аккуратные стежки, и поскорее, очень даже помогут! – рявкнула Хестер, устав от их пустой болтовни.

Собрания были сущим мученьем, но Хестер не из тех, кто уклоняется от своего долга перед деревней и страной, хотя пальцы ее уже саднило от грубой материи. Этим беднягам в окопах нужна любая поддержка, дорога любая помощь, и уж она постарается, чтобы Вест-Шарлэнд обеспечил все, о чем ни попросит Дамский окружной фонд, – любые предметы обихода. Женщины постарше не доставляют хлопот – чопорно восседают в своих лучших шляпках, вооружившись наперстками. А вот от молодежи столько лишней суеты – жены фермеров, торговцев радостно вызвались вступить в фонд, но совсем не горят желанием трудиться. Вся деревня сплотилась благодаря усилиям Хестер и викария. Да, все недостойные мысли о его жене, Вайолет, она забрала обратно. Миссис Хант оказалась совершенно неутомимой занозой, настойчиво побуждающей обитателей деревни стараться ради победы. Ее сын Арнольд служит теперь во Франции, и дела там не слишком хороши, если судить по его письмам домой.

Почти у каждой дамы кто-то на фронте. Джек, мальчик Бетти Плиммер, записался первым, когда сержант объявил призыв в Совертуэйте, городишке по соседству. Если верить местной «Газетт», все идет как по маслу, но Чарльз дал понять, что война надолго и что списки раненых и погибших становятся все длинней.

С ужасом ждала она того дня, когда ее сыновьям исполнится по семнадцать. Конечно, учеников Шарлэндской школы агитируют идти скорей на фронт. Их военные навыки, безусловно, засчитываются как преимущество, позволяющее сократить время на подготовку, положенную всем перед отправкой к месту военных действий. Отважные офицеры чертовски нужны там, на поле боя. Но только не ее сыновья, только не они, еще не время.

Энгус стал обостренно напряженным. Что, если с ним снова случится припадок? Она просила Чарльза использовать свое положение и добиться для сына разрешения служить по месту жительства – что-то, не предполагающее слишком активных действий. Но он лишь рассмеялся и велел не сюсюкать над мальчишкой.

– Кантреллы должны быть в самой гуще! Мы для этого рождены, для этого и воспитывались!

– Но они так молоды! Пусть хотя бы окончат школу сначала, – возразила она.

– Вздор! Подумай только, как я буду выглядеть, если своих сыновей стану укрывать подальше от боевой славы, а сам тем временем заглянул в каждый дом, в каждую лачугу, призывая всех, кто способен держать ружье, отправиться добровольцами? Не хочу, чтобы моего сына сочли трусом…

В глубине души она понимала, что он прав, но сердце сжималось от страха. Ты приносишь в этот мир детей не затем, чтобы их разорвало на куски. Как, как же мир дошел до такого?

– Леди Хестер, вам нехорошо? – мягко шепнула Вайолет у ее уха. – У вас такое лицо, будто вы увидели привидение.

Да, она снова грезила наяву, сидела, уставившись прямо перед собой, и выставила себя в глупейшем свете.

– Я… продумываю списки. Столько всего еще предстоит сделать… Столько всего… – повторила она, но никто не купился на ее защитную реплику.

– Скоро колокол, – снова вступила Вайолет.

Каждый день в полдень колокол церкви Святого Уилфреда отбивал час, призывая жителей деревни ненадолго остановить работу, преклонить колени и помолиться о тех, кто сражается. В комнате воцарилась тишина, а вскоре подошло и время обеда. Хестер решила прогуляться домой в одиночестве. До начала послеобеденных визитов хочется немного побыть на свежем воздухе. Дни ее были так плотно расписаны, что почти не остается времени сменить утренний туалет на дневное платье. Но долг есть долг, и надо оставаться образцом для подражания, война вокруг или нет. Как бы страшно ни было внутри, лицо должно излучать уверенность.

* * *

Часы на стене пробили полдень. Эсси оторвалась от уборки и опустилась на колени:

– Господи, помилуй наших мальчиков, куда бы их ни занесла война, и дай силы их близким пережить расставания и потери, – молилась она.

Потом на четвереньках продолжила натирать пол. Внезапно над ней нависла какая-то тень, и прямо перед носом остановилась пара огромных башмаков. От их блеска сердце ее тревожно сжалось. Эсси подняла голову.

– Ну вот, мам. Я записался. Иду на войну! – объявил сын, широко улыбаясь, как будто этому можно радоваться.

– Ньютон… Ох… Но зачем?! Отец-то что скажет?! Ты же нужен ему здесь, в кузнице!

– Да не нужен я здесь. И Фрэнк останется, поможет ему раздувать мехи. Когда я сказал им там, каким ремеслом владею, они чуть с руками меня тут же не оторвали… Спросили, умею ли я ездить верхом. Ну так я и вскочил на какую-то лошадь, что стояла поблизости. Показать им, что я не шучу. Буду в артиллерии или в инженерном батальоне. А если повезет, то в кавалерии, при лошадях… На передовую меня не отправят. Просто буду заниматься тем, что умею. Не плачь, мам… Я вернусь.

Но Эсси не могла сдержать слез.

– О нет, зачем же ты это сделал… Но я горжусь тобой, горжусь, мой мальчик! И они все равно не отправят тебя за границу, пока тебе нет девятнадцати.

– Я сказал, мне восемнадцать с половиной, – сознался Ньют.

– Ну так пойди и поправься, скажи правду. Или я пойду. Тебе восемнадцать еще только в следующем марте. Не надо, не торопись расставаться с жизнью.

– Это моя жизнь. Соседи смотрят искоса. Встретят на улице, а на лице у них так и написано, отчего же это я еще не в форме. Тошно. Все ребята записываются. Наш полковник объезжает улицы, проверяет, кто пошел в добровольцы. Так что, думаю, и кто-то из нас должен пойти.

– Но только не для того, чтобы угодить господину полковнику. Твой отец уж не постеснялся, как на духу все ему выложил, когда тот засунул было голову в нашу кузницу. Так и сказал, что кто-то должен остаться, чтобы колесики-то крутились. Технику чинить надо? Надо. За лошадьми фермерскими присматривать надо? Надо. И это тоже работа для фронта. Полковник выскочил совершенно багровый и долго еще распалялся, но последнее-то слово за твоим отцом осталось, да.

– Я иду не затем, чтобы кому-то угодить. Или чтобы пофорсить перед девчонками – знаю, не говори. Я просто должен. Я так чувствую… Себе самому доказать, что деревенские парни покрепче других будут. Мы надежные. Если надо, можем и встать за правое дело. Не сердись на меня. Я буду тебе писать.

– Да уж, постарайтесь, молодой человек. Когда ты скажешь отцу?

Лицо Ньюта мгновенно приняло глуповатое выражение.

– Нет, не сейчас. Подожду, пока он немного остынет. Не стоит сообщать ему мои новости, пока у него молот в руке, – улыбнулся он, и Эсси тут же остро захотелось обнять его, ее первенца, ее славного глупыша! Есть в нем эта упрямая жилка, как во всех Бартли, дьяволенок просто сидит. И в Сельме тоже. А вот Фрэнк на меня больше похож, помягче он, почувствительней. И Эсси содрогнулась, внезапно осознав, что эта священная война не таясь вползла и в ее дом и только что выкрала сына.

* * *

Энгус и Гай стояли в Скиптоне на Отли-стрит у здания манежа, оценивая обстановку: очередь, гомон, хлопают двери, молодые люди заходят и выходят, девушки хихикают у ворот, поджидая своих дружочков, а те выходят к ним, широко улыбаясь и размахивая бумагами.

– Ну что, идем? Хватит тут выжидать, – потянул брата Гай. – Покончим с этим, и все. Чем скорей, тем лучше.

– Не так быстро, – усмехнулся Энгус. – Есть идея. Позабавимся немного. Я пойду первым, а ты меня подождешь.

– Зачем?

– Увидишь, – коротко обронил брат и скрылся за дверью с полукруглым сводом.

Гай огляделся, словно надеялся встретить кого-то знакомого. Да уж, достанется им от мамы, устроит бурю, нечего и сомневаться. Но ведь если сидеть дальше и ждать, то и война закончится!

Энгус вышел, загадочно улыбаясь:

– Давай, твоя очередь. Назови свои инициалы и смотри, что будет.

Гай вошел в здание и встал в конец очереди. Ему казалось, что в полосатой школьной куртке он привлекает слишком много внимания. Когда он подошел к столу, сержант удивленно посмотрел на него.

– Вы что-то забыли? Передумали? Нет уж, теперь поздно идти на попятную. Следующий! – и он перевел взгляд на юношу, стоявшего за Гаем.

– Сэр, я хочу записаться в армию, – вежливо произнес Гай.

– Ах так? Нет, приятель, ты не можешь записаться дважды. Ты у меня уже записан. Следующий!

– Это был не я.

– Послушай, я не глухой и не слепой… Не задерживай меня. Проводите этого шутника к выходу!

Подошел солдат и, придерживая Гая за плечо, вывел его на улицу. Так вот какую забаву затеял Энгус…

– Премного тебе благодарен! Меня не взяли…

– Слушай, ну разве не лучше, если на фронт уйдет только один из нас? Бедную маму и так удар хватит, – ответил Энгус.

– Не глупи! Если уж кому и оставаться дома, то тебе, а не мне, – рассердился Гай и потянул брата в здание.

Нечего тут валять дурака. Оба подошли к сержанту и встали навытяжку.

– Ах вы, проказники! Экие плуты! – расхохотался тот. – Ну ничего, армия из вас быстро дурь выколотит.

* * *

Сельма вела кружок рукоделия в младшей группе, когда церковный колокол возвестил полдень. Дети поднялись, сложили ладошки и тихонько про себя помолились. Скоро обед, надо проследить, чтобы никто случайно не капнул на вязанье или не схватился за него перемазанными пальчиками. Все стараются вязать рукавицы для солдат. Некоторые девчушки уже настоящие мастерицы, ловко заткнули вязальные спицы за пояс платья. А вот мальчуганы ковыряются совсем неуклюже, хотя и сопят так старательно, как только умеют восьмилетние ребятишки.

Осеннее солнце прорезалось сквозь высокое школьное окно, по верху скругленное аркой, в лучах его пляшут пылинки и частички мела. В классе тишина, слышится только пощелкивание спиц и иногда постукивание башмаков о деревянный пол. Барбаре Финч снова стало плохо, и ее отправили домой, но легкий запах рвоты все равно еще пробивается из-под присыпанного опилками пятна. Вот донесся запашок чьих-то несвежих носочков… Но мысли ее вдруг унеслись далеко-далеко, скользнули по опущенному на колени вязанью и устремились в другой такой же солнечный день, когда они гуляли с Гаем…

Сколько же воскресений они встречаются тайком? Всю неделю она торопит минуты, чтобы дожить до того мгновения, когда она минует железную калитку и выберется на петляющую по скалистому холму секретную тропку, по которой никто из соседей не совершает воскресный променад и не возвращается из школы. Сердце колотится, и наконец она видит Гая – он появляется на тропинке впереди нее словно по волшебству, и она может ненасытно поедать его глазами – длинные стройные ноги, бедра, покачивающиеся при ходьбе. А потом она нагоняет его, он смотрит на нее с высоты своего роста, склонив голову, словно впервые узрел ее, улыбается самыми синими в мире глазами, протягивает ей руку и с такой теплотой и нежностью сжимает ее пальцы, что у нее кружится голова. В эти драгоценные часы весь мир словно переставал существовать для них, они полностью растворялись друг в друге. Как всякие влюбленные, они держались за руки, но всегда поглядывали, не идет ли кто. А когда приходило время возвращаться к деревне и расходиться по разным тропинкам, расцепляли пальцы… Иногда Гай привязывал Джемайму неподалеку, и они по очереди катались верхом, взбирались на дальнюю гряду, с которой как на ладони открывалась вся долина.

В прошлый раз Гай долго сидел, молча глядя куда-то поверх холмов. Он только что узнал, что один из его школьных приятелей был убит на боевых учениях. Его имя станет первым в списке жителей Шарлэнда, павших в бою, но далеко не последним. Оба они чувствовали, что эта война меняет жизнь навсегда, и Сельма сжималась от страха, понимая, что они еще только в начале пути. Они сидели под огромной нависшей скалой – чудак-валуном, как называл его Гай.

Сельма заметила, что, когда она обращается к нему, голос ее становится мягче, а гласные округлее и глубже – совсем не такими, как у йоркширцев. Да, постепенно она перенимала его изысканное произношение. Они читали вслух карманный томик пэлгрейвовской золотой поэтической антологии.

– Как хорошо ты читаешь… Так выразительно. Словно настоящая актриса, – удивился Гай.

– Я никогда не была в настоящем театре, – призналась она.

– О, ты обязательно должна побывать… В Брэдфорде или, может быть, в Лидсе, съезди на поезде.

– Вряд ли… Мы ведь не ходим в подобные развлекательные места.

– Даже и на Шекспира? Ты просто должна увидеть его пьесы. Хотя бы одну! В школе у нас ставят «Гамлета» в следующем семестре, но я уже не смогу участвовать.

– Почему? О чем ты?

– Я вот подумал… Если бы мы сейчас устроили какой-то праздник, что-то такое, чтобы из деревни на поезде приехала целая толпа, тогда твой папа был бы спокоен за тебя. Это было бы так здорово, пока я не… – Гай осекся. – Впрочем, это все ерунда. Я должен сказать тебе кое-что…

Он посмотрел на нее так серьезно, что она все поняла без слов.

– О нет, только не ты! Ты ведь не записался, правда? – У Сельмы заныло в груди, когда Гай радостно кивнул ей и улыбнулся.

– Ты же знаешь, офицерам позволено записываться добровольцами в семнадцать. Я не могу просто сидеть и ничего не делать, когда другие ребята там.

– Мой брат солгал, накинул себе лет и тоже записался. Фрэнк теперь ходит мрачнее тучи, а папа грозится привязать его к загородке в конюшне, чтоб ему и в голову не пришло сделать то же самое. Ну почему вы все рветесь сбежать поскорей? Моя мама места себе не находит! И твоя теперь будет так же!

Как же так?! Они только что начали узнавать друг друга. Как же теперь их воскресные прогулки?

– Вообще-то она еще не знает. Вот выберем подходящий момент и скажем. Но ей нас не остановить. А если она не согласится, то получим письменное разрешение от папы. Но вообще, скажу тебе по секрету, она будет страшно горда нами. Ну а потом же еще несколько месяцев учений, так что к тому дню, когда нам придется уехать далеко, она уже привыкнет, что нас нет дома.

– И все, больше ничего не будет? Наших прогулок, разговоров… – Сельма вспыхнула, представляя, как страшно ей будет их не хватать.

– У меня будут увольнительные, я буду приезжать домой время от времени.

– Но все будет уже не так…

– Почему? – озадаченно спросил он.

– Все будет не так, ты и сам знаешь. Ты перейдешь во взрослую жизнь. А я так и останусь в школе учить малышню.

– Это тоже важное занятие, – ответил он и посмотрел на нее с такой нежностью, что у нее перехватило дыхание. – Все останется прежним, мы будем по-прежнему дурачиться с Энгусом. Как в школе. Просто мы должны быть там.

– Я буду скучать по тебе. – Сельма почувствовала, что к горлу подступают слезы.

– Я очень рад слышать это, – прошептал он в ответ и приблизил к ней лицо, близко-близко. Его губы мягко прижались к ее губам, и оба ошарашенно посмотрели друг на друга.

– Прости… Я никогда прежде не делал этого, – извинился Гай, но тут же, чуть развернув пальцем ее подбородок, поцеловал ее еще раз. И еще, и они крепко прижались друг к другу, едва дыша.

– Я тоже, – шепнула Сельма. Он глядел на нее так, что все в ней перевернулось, и они стиснули друг друга в объятиях, целуясь уже взахлеб.

– Селима Бартли, ты моя лучшая девчонка! Ты это знаешь? Моя лучшая девчонка.

Она чуть отодвинулась, смеясь:

– И много их у тебя?

– Ты знаешь, о чем я… С той самой минуты, как я увидел тебя тогда у ручья, когда вы спасли моего брата…

– С той самой минуты, как я увидела тебя в том купальном костюме… – хихикнула она. – Но я правда не хочу, чтобы ты уезжал…

– Я пока никуда не уехал. Вот, я здесь. Давай просто радоваться тому, что имеем сейчас, – ответил он и опрокинул ее на траву. Им предстояло еще так многому научиться.

– Мисс… Мисс, у меня снова убежала петля, – детский голос вернул Сельму из грез. Да уж, нет покоя грешникам, улыбнулась она. Этот тайный роман согревал ей сердце и придавал решимости. Нет, она не подведет Гая бездарным вязанием.

– Ну-ка, ребятки, зима на носу, нашим храбрым солдатам нужны теплые руки, а не дырявые рукавицы!

* * *

Хестер сидела на софе конского волоса совершенно прямо, скосив один глаз на часы – старинные напольные часы с медным циферблатом в углу фермерской гостиной были не лишены достоинства, как и темный дубовый буфет с расставленными в нем рядами нарядных тарелок. В руке она держала старинную фарфоровую чашку, которая, к сожалению, крепко впитала затхловатый запах буфета. С благотворительными визитами на сегодня покончено, всех приболевших и престарелых, слава богу, она навестила. Последняя в списке всегда ферма Пейтли на верхнем краю деревни, почти у старой дороги через холмы к Совертуэйту. Ферма затерялась среди деревьев, и отсюда открывается прекрасный вид на долину. Тот, кто выбрал это местечко для своего обиталища, уж точно не спутает коленку с задницей, сказал бы Чарльз.

Она улыбнулась, радуясь, что все обязанности на сегодня выполнены и Бивен поджидает ее в экипаже, чтобы отвезти домой в Ватерлоо-хаус, где уже готов чай и горячие сдобные булочки с малиновым джемом. Камин в маленькой столовой будет так уютно гудеть… Они ведь теперь разжигают только один камин по рабочим дням, подавая пример аскетического воздержания, дабы сберечь топливо для нужд армии.

– А как молоденькие господа, как у них дела? – спросила Эмма Пейтли, незамужняя сестра фермера, которая помогала ему по дому с тех пор, как он овдовел.

– Ах, слишком быстро они растут, – посетовала Хестер. – Пока, конечно, еще учатся в школе, рано им еще на войну.

– Рано? Что ж… А вот за девушками ухаживать уже доросли, – усмехнулась Эмма. – Вот не далее как третьего дня видела я вашего красавчика на том конце поля. Вел под уздцы лошадь, а на лошади – девица. Ну истинный рыцарь в сверкающих доспехах, иначе и не скажешь.

– Уверена, вам показалось, – возразила ей Хестер. – Мальчики целыми днями в школе, заняты с утра до ночи.

– Это было днем в воскресенье, как я припоминаю. Он вел ту гнедую кобылку, уж я ее помню, ладная животинка. Повезло вам, что в армию-то ее не увели тогда. А молодой человек высокий, словно дубок. Девица-то темноволосая Бартли, та, что в школе помогает учителю. Да вы ее знаете, имя у нее еще такое забавное. Так видела я их вместе, да. Эти-то сектанты ох и пакостники становятся, если им перечить. Им бы лучше за своих выходить…

– Мисс Пейтли, уверяю вас, это не мог быть один из моих мальчиков. – Хестер почувствовала, что ее щеки и шея заливаются краской. Эмма, конечно, старая болтливая перечница, но мимо нее никто не промелькнет незамеченным. А мальчики действительно свободны днем в воскресенье. Но не придет же кому-то из них в голову выставить себя болваном перед всей деревней?!

– Ах, миледи, уж когда молодые встречаются, тут и до беды недалеко, – продолжала Эмма, не замечая встревоженности собеседницы. – Парни-то, что с них взять, а уж девицы им дозволяют до себя…

– Благодарю за чай, мисс Пейтли. К сожалению, мне пора. Очень много забот в эти трудные для всех нас времена.

– Говорят, мальчишку старого Джонса, кровельщика-то нашего, убили на прошлой неделе. В регулярной армии был. С первых дней, как все это началось… И не последним он будет. Чашки мои, гуща кофейная, говорят, что и года не пройдет, как все мы в черное оденемся.

– Да-да, возможно… Так, вот вам еще немного шерсти для носков. Я слышала, вы лучше всех в нашей округе вывязываете пятки. Мы хотим отправить нашим солдатам носки, шарфы и разные другие теплые вещи к концу следующего месяца – всем, кто из нашей деревни ушел на фронт, по посылочке. Могу я на вас рассчитывать? – И Хестер в шутку погрозила ей пальцем, надеясь, что Эмма наконец замолчит.

– Приложу все усилия. Спасибо вам, что навестили старуху, а то сижу тут, отрезанная от мира.

Ну уж, не настолько ты отрезана, чтобы это помешало тебе сплетничать, фыркнула про себя Хестер, быстро шагая к поджидавшему ее экипажу. Болтовня старой фермерши ее взбудоражила. Неужели один из ее мальчиков в самом деле спутался с деревенской девчонкой? Как это нелепо, как глупо, как грязно! Как он смеет так позорить семью?! Наверняка это Энгус с очередным своим розыгрышем. Вечно выдумает какую-то ерунду. Как же можно так безответственно относиться к своему положению в обществе? Ну ничего, вот приедете вы домой на выходные, уж я вам все выскажу. Связаться с деревенской девицей! Просто немыслимо!

Выйдя из церкви, Гай еще раз удивился грозному выражению маминого лица. Что такое стряслось? Все утро она вела себя странно – ничего не говорит, только мечет свирепые взгляды. Очередной фермер обманул? Дома она отшвырнула молитвенник, перчатки и указала близнецам на холодную гостиную.

– Туда… Оба, – приказала она, приглушив голос, чтобы ее не услышала служанка, которая как раз крутилась неподалеку в холле, развешивая их пальто и шляпы.

– Так. А теперь потрудитесь сообщить мне, кто из вас оказался настолько глуп, что оказывал знаки внимания девице Бартли.

Близнецы молча стояли рядом насупившись. Хестер не двигалась с места, ждала ответа.

– Мама, не смотри на меня так! – взмолился Энгус. – Я сто лет и близко не подходил к деревне! – Он обернулся к брату: – А Гай и вовсе… Только и сидит со стихами, книжку не выпускает из рук, по уши погрузился. Правда, Гай?

Спасибо тебе, Энгус, что выгораживаешь меня, но я отнюдь не стыжусь дружбы с Сельмой…

– Не вини Энгуса, мама. Это мы с Сельмой гуляли, катались верхом на Джемайме. Ты знаешь, она ужасно умная, готовится стать учительницей. Она понравится тебе!

– Я совершенно не собираюсь знакомиться с ней. В твоем-то возрасте – разгуливать с дочерью кузнеца, к тому же сомнительных религиозных взглядов! Да где же твой здравый смысл?! Тебе надо учиться, а не вокруг девушки виться, пробуждая в ней ложные ожидания. Ты слишком юн для подобных занятий, и к тому же идет война! Энгус, почему ты мне ничего не сказал? – набросилась на него Хестер.

Энгус пожал плечами и усмехнулся:

– Для меня это точно такая же новость…

– Гай, что ж ты молчишь? Нечего сказать? Да перестаньте вы переглядываться как два дурачка!

– Прости, мам, но мы не дети. Мы выросли и можем… записаться в армию…

– Да-да, возможно, в свое время, – оборвала их Хестер, отмахнувшись от не понятой ею всей серьезности сказанного.

– Другого времени не будет, мам. Есть только настоящее, – выпалил Энгус и вытянулся по стойке «смирно». – Мы теперь солдаты, записаны в действующую армию.

– Вы!.. – мать захлебнулась словами. – За моей спиной! Да я запрещаю вам!

– Ты не можешь запретить, мама. Все уже сделано. Через неделю-другую мы отбываем… Пока на учения.

Гаю стало до боли жаль мать – от ее запала и следа не осталось, она вмиг как-то сжалась и постарела. Она сидела очень прямо, совершенно бледная, онемев от их новости. Впервые он видел ее такой беспомощной.

– Отец… он знает о вашем… безумном поступке?

– Мы напишем ему. Но ничего другого он и не ждет от нас.

– Энгус, но ты не можешь идти… тебе нездоровится. Да ты просто не пройдешь медкомиссию!

– Не сгущай краски. Я поправился. А игра будет чертовски интересной. О, нет, ну не плачь, мам! С нами все будет хорошо, может быть, нас даже определят в один полк!

– Вижу, вы все спланировали тайком от меня. Мисс Бартли тоже знает о твоих планах? Осмелюсь предположить, что она-то и подтолкнула тебя – блеснуть доблестью, так сказать. – Хестер теперь говорила, почти не разжимая губ, крепко скрестив на груди руки.

– Ты несправедлива. Ее брат тоже идет на фронт. Все идут! Вы оба с отцом постарались, полдеревни отправились добровольцами.

– Но только не мои сыновья! Еще не время, не оба сразу! Почему вы не можете подождать? Ну зачем же так торопиться? – взмолилась она.

– Чем скорее уйдем, тем скорее начнутся учения, и тем скорее мы попадем на фронт. Хотелось бы успеть, пока война не закончилась. Ну как можно пропустить такое! – Глаза Энгуса жарко вспыхнули. – Гай будет все время при мне. Правда, братишка?

– Просто не могу поверить!.. Все сделали по секрету, как заговорщики, и я узнаю последней. Почему?!

– Ну, мы знали, как ты к этому отнесешься… Ты должна нас отпустить, как другие матери отпускают своих сыновей. И должна нас благословить, – сердечно попросил Гай, садясь рядом с нею и пытаясь вывести ее из этого слезливого состояния. Это так не похоже на маму…

– У меня нехорошее предчувствие. Все это слишком рано, преждевременно. Что я буду делать без вас?

– То же, что и всегда: будешь показывать всем, что ты самая храбрая, будешь заниматься своей благотворительностью, приходскими делами, поддерживать огонь в очаге, следить, чтобы мы не остались без чистых носков, носовых платков, домашнего мармелада, трубки табака и свежих газет. Не грусти! Лучше радуйся, что мы уже достаточно взрослые и можем послужить своей стране в трудный час.

– Ох, Гай, ты хоть понимаешь, что вы затеяли? – покачала она головой, не глядя на них.

– Не уверен, что понимаю все до конца, но уверен, что это наш долг и мы должны выполнить его именно теперь… Ну же, мамочка, не горюй, хватит разводить сырость. Вот и гонг на ужин. Ой, вот бы сегодня был жареный ягненок. Промокни слезы! У нас еще полно времени, учения-то – дело небыстрое. Возможно, они вообще рядом с домом будут – тут, в лагере Кэттерик. Не унывай, старушка! Это ведь не конец света!

Не конец света, но конец моего мира, рыдала Хестер, меряя шагами спальню поздним вечером. Мраморные часы нежно тикали, не поспевая за ударами ее сердца. Как же я буду жить, если с сыновьями что-нибудь случится? Как быстро несется жизнь – только вчера выползли из пеленок, пошли в школу – и вот уже уходят в армию, а Гай еще и с какой-то девицей спутался! Она, она за всем стоит, не иначе! Может быть, она и кажется примерной школьной паинькой, но в ее черных глазах так и вспыхивают дьявольские огоньки! Не позволю ей запустить когти в моего мальчика!

Хестер подошла к окну, отодвинула расшитые шторы. Ночное небо было усеяно звездами.

Что ж, в этом кошмаре есть один плюс, подумала она, вытирая глаза. Стоит Гаю уехать, как вся любовная лихорадка его испарится. А потом я познакомлю его с какими-нибудь достойными девушками нашего круга. Только девушки нашего класса, не какие-нибудь выскочки, те-то ничем не лучше прислуги. А пока что он, по крайней мере, будет слишком занят, чтобы потворствовать претензиям этой девицы. Энгус же… Тут Хестер чуть не блаженно улыбнулась. Уж она постарается, чтобы он не прошел дальше медицинской комиссии. Если выхода нет, то пусть уходит хотя бы один только Гай, но не оба сразу, боже милостивый, нет, молю тебя… Энгус останется с ней, чего бы ей это ни стоило.

Сначала лошади, потом мужчины, и постепенно деревня смолкла, течение дня почти не нарушалось звуками. Со вздохом я оглядываю толпу. Всем казалось, все это «отчасти блеф и не выльется во что-нибудь серьезное», как заявил старина Дики Беддоуз. Сколько лет я о нем не вспоминала. Вон он сидит под вязом, вельветовые колени подвязаны веревочкой, чтобы не разъезжались, посасывает пустую трубку и делится мудростью с теми, кто готов слушать. Но даже он замолчал, когда месяц шел за месяцем и в одном доме за другим закрывали ставни в знак скорби о сыне чьей-то матери, погибшем в местах, названия которых они не могли выговорить.

Затем начались обстрелы Хартлпула, Цеппелины сбрасывали бомбы на Скарборо и восточное побережье. Йоркшир подвергся нападениям. Это был ужас, которого мы не могли постичь. Крошечные малыши гибли под обломками домов; матерей, готовивших завтрак, взрывом уносило в вечность. Это оказался не блеф.

Как странно, я так отчетливо помню то время и так легко забываю, какой сегодня день недели или что я ела на ужин.

Возвращение сюда пробуждает память. Ничто не потерялось в ее уголках. Я могу бесконечно бродить по ее извилистым дорожкам, перебирая те далекие тревожные дни.

На месте старого вяза вырос платан, дорожных заграждений больше нет, почти не осталось и старой мостовой, часовня превратилась в просторный дом, но я все вижу таким, каким оно было тогда.

Школа по-прежнему работает, в ней все такая же чудесная игровая площадка. Там я укрывалась от всех печалей, от всего горького, что приносили война и домашние новости. Когда Ньют ушел на фронт, жизнь изменилась навсегда. Фрэнк очень болезненно воспринял его уход и никак не мог успокоиться. Ах, Фрэнкланд…

И вся королевская конница, и вся королевская рать не смогут тебя собрать.

Часть 2. Темные времена

1915–1917

Закончится поганая война,

И я сотру из памяти сраженья

И буду счастлив сбросить облаченье,

Надев гражданское, без копоти следа.

Один молиться буду, не в строю,

И погулять не надо разрешенья —

Сержант, ты слышишь? – я в тебя плюю,

И подавись бумажкой увольненья!

Приписывается Джозефу Скривену[10].

Глава 5

– Сынок, что случилось? – спросила Эсси, увидев, как Фрэнк, разъяренный, выходит из кузницы, с ненавистью срывая с себя фартук.

– Только по его все должно быть, и никак иначе! Невыносимо! Никогда не мечтал попасть к нему в подмастерья! Ньюта вот тянуло сюда, да. А меня – нет. Что ни сделаю, все не так!

– Милый, ну так уж он устроен. Любит делать все правильно, – попыталась объяснить Эсси.

– И я люблю правильно, но не с таким же бараньим упрямством… Ты подумай! Я просто повесил овечьи колокольчики не на тот крючок, а можно подумать, ну солнце не с той стороны встало! Как комар, зудит, зудит над ухом! Все, с меня хватит…

– Сынок, ну успокойся. Иди пока выпей чего-нибудь, а я переговорю с отцом.

– Не стоит. Это несправедливо. Я не должен тут занимать место Ньюта, – буркнул Фрэнк и скрылся за углом как раз в тот момент, когда Эйса неспешно вышел из кузницы.

– Ну и куда он делся на сей раз, матушка? Вечно его нет под рукой, когда он нужен. С минуты на минуту Пейтли приведут своего необъезженного жеребчика, а он еще тот крендель. Одному с ним не управиться, только вдвоем держать. Ньюту вот никогда не приходилось говорить, что надо сделать. А этот вечно в облаках витает.

– Эйса, не шпыняй ты его понапрасну. Он старается, как может, просто сердце у него не лежит к этой работе. И не лежало никогда. Его к лошадям тянуло всегда, ты же знаешь, – проговорила Эсси, надеясь успокоить мужа.

Бедняга Эйса с лица спал и даже посерел – работы в эти дни прибавилось вдвое, хоть лошадей в округе и стало меньше. Соседи несли всяческую неисправную утварь, чинили утюги и горшки, в очередь выстроились чайники и ободья от колес. Отремонтировать, отладить – таково было веление времени, никто не хотел разбрасываться столь дорогими теперь железяками.

На выгоне отгородили от лошадей кусочек земли, и вечером все домашние работали в огороде. Картошку, прочие овощи – все, что можно сложить в горшок и приготовить, – требовалось сажать, кур на заднем дворе – кормить, помои для купленной на откорм свиньи – отнести в свинарник, что позади «Оленьих рогов».

До чего же Эсси не хватало старшего сына: так размеренно он все делает, так успокаивающе действует на брата… Фрэнку его тоже не хватало. Они ведь почти одного возраста. А все свободное время, когда оно оставалось, Эсси проводила в Дамском союзе при церкви: почти каждый день они готовили посылки для солдат – что-то упаковывали, вязали, заворачивали.

Сельма хоть и была под завязку занята в школе да еще пыталась помогать в сборе средств для концерта, но пребывала в своих девичьих грезах. Она была в том нелепом возрасте, когда ты уже не девчонка, но еще и не женщина, и грезила над письмами Гая Кантрелла, перечитывая их снова и снова. К чему-то приведет их дружба? Оба так целомудренны, так простодушны, они еще слишком молоды, чтобы помышлять о чем-то серьезном – к тому же и леди Хестер совершенно недвусмысленно выражает свое неодобрение.

На прошлой неделе она резко притормозила двуколку возле Эсси и едва не ткнула ту кружевным зонтиком.

– Мой сын продолжает присылать любовные записочки вашей дочери? – потребовала она ответа.

Эсси улыбнулась.

– Думаю, они оба искренне увлечены поэзией. Это так мило в их нежном возрасте, – проговорила она, стараясь сохранять любезность. Нет уж, не сбить ей меня этаким высокомерием! – Как ваши близнецы справляются на учениях?

– Как и следует Кантреллам, разумеется, – последовал хлесткий ответ. – Но мне бы не хотелось, чтобы мой сын отвлекался на неуместные пустяки.

– Конечно… Вот только молодежь нынче не очень-то прислушивается к нашим словам, все хотят решать сами, – отозвалась Эсси, наблюдая, как Хестер Кантрелл просто завибрировала от негодования.

– Это поистине возмутительная история. Неприемлемая. Я запрещаю им!

– Вот как? Запрет в таких делах может только пуще подстегнуть, вы не находите? – возразила ей Эсси. – Мой опыт подсказывает, это придает нотку опасности и лишь разжигает азарт.

Хестер ошеломленно воззрилась на нее, не в силах поверить в такую строптивость.

– Едва ли. Сейчас не время для романтических эскапад. Мы должны выиграть войну, и чем скорее, тем лучше.

– Вы совершенно правы, леди Хестер. Но жизнь есть жизнь, она продолжается, и солдаты должны где-то черпать утешение. Наверное, лучше, если рядом с ними будут друзья, а не посторонние люди? – стойко держалась Эсси.

– Да, миссис Бартли, я не впервые замечаю, прихожане вашей церкви весьма уверены в своих суждениях.

– Благодарю вас, – мягко кивнула Эсси. – Полагаться на здравый смысл наших детей мне кажется самым разумным. А уж он у них есть, можно не сомневаться. Наши собственные ошибки они впитали с молоком матери. И теперь мы можем немного отпустить вожжи. Пусть сами выбирают, чему посвятить свои немногие свободные часы. Вы не согласны?

От такой неслыханной наглости леди Хестер растеряла всю свою авантажность и лишь открывала и закрывала рот, силясь найти уничижительные слова и поставить на место выскочку-сектантку. Да так и не нашлась.

– Всего доброго, – только и выговорила она, не разжимая губ.

Ах ты ж!.. Вот ведь, запустила лисицу в курятник… Эсси и досадовала на разговор, и все же не готова была взять назад ни единого своего слова. Молодые мужчины рискуют жизнью, конечно, им требуются взамен послабления. Это лишь справедливо – что для Ньютона, что для близнецов Кантреллов. Война все переворачивает вверх дном, безжалостно сносит привычный уклад.

* * *

Какая дерзость, уму непостижимо! Хестер никак не могла прийти в себя. Эсси Бартли! Рассуждает о какой-то свободе! Да это просто бесстыдство! В мое время дети обязаны были слушаться родителей. Беспрекословно! Мир катится в бездну, всякая благопристойность рассыпается просто на глазах. Подумать только, в некоторых домах даже к ужину стали выходить в повседневной одежде. Прислуга вдруг сообщает об увольнении и поступает служить на фабрику, а замену найти ох как непросто. Однажды у кухарки был выходной, и пришлось самой спуститься на кухню и приготовить холодную закуску. Арки сбежала медсестрой в госпиталь, будет помогать ухаживать за ранеными, идущими на поправку. Шоррокс выходит замуж за своего солдатика в такой спешке, наверняка уже ждет прибавления… В доме теперь нет постоянной горничной, вместо нее каждый день приходит миссис Бек из деревни – чистит, прибирает, складывает поленья в каминах. Пережить такое в немолодые годы! К чему только это все приведет…

Она не видела Чарльза уже несколько месяцев, лишь однажды он заскочил на коротенькую побывку. Хестер умоляла его перевести Энгуса в безопасное место подальше от линии фронта. Но муж лишь посмеялся над ее страхами и велел не вмешиваться не в свое дело. Припадков больше не повторялось, но Хестер боялась, что это лишь вопрос времени и что хворь на самом деле не отступила.

Ах, как часто теперь дом встречал ее гулким мраморным эхом – лишь стук ее туфель в холле да бой часов из гостиной. Тишина оглушала, звенела в ушах и не нарушалась ничем, только изредка с конюшни доносился собачий лай. Вечером тишина подступала еще ближе, густо окутывала ее, и Хестер мгновение за мгновением мысленно перебирала все события минувшего дня, все тревоги и хлопоты, но не было рядом никого, кто выслушал бы ее.

Время от времени сумрак рассеивался – приходило письмо от Гая, и Хестер жадно проглатывала его, силясь вызвать в памяти голос сына.

Это-то и ранило больше всего – его мысли, его чувства достаются этой девице Бартли. Матери приходит страничка-другая, написанная исключительно из сыновнего долга. Но ведь этого так мало! Энгус же и вовсе не пишет. Как могли они поступить так безрассудно? Ее жизнь без них совершенно пуста…

Неужели впереди ее только это и ждет: дневные визиты, заседания в благотворительных комитетах, сбор средств для какого-нибудь концерта – вот и вся жизнь? Жалко хорохориться среди этой оглушительной тишины, ждать, пока кто-то из ее мужчин сумеет возвратиться домой на день-два? Нет, невыносимо…

По крайней мере, мальчики в Англии, в безопасности. Они условились встретиться в Лондоне во время их следующей увольнительной. Она поедет туда на поезде, и они вместе сходят на какой-нибудь спектакль. Только отчего же она чувствует себя такой старой, такой ненужной?

– Ну, Хестер, довольно уныния, встряхнись, – приказала она себе. – Налей вина и доставай рукоделие.

Да к черту рукоделие!.. Я хочу, чтобы они вернулись… Я хочу только, чтобы мои мальчики снова были дома…

* * *

Сельма нагнала Фрэнка на верхней тропинке неподалеку от Совертуэйта, тут можно было срезать путь до Вест-Шарлэнда. Он покачивался на ветру, и если бы она не знала его так хорошо, решила бы, что он пьян. Но ведь Бартли капли в рот не берут – ой, или уже берут? Приблизившись к брату, она уловила непривычный запах.

– Ты не можешь вернуться домой в таком виде!

– Оставь м-меня в покое… Х-хватит понукать… С меня довольно… Я ухожу.

– Уходишь? Куда ты уходишь? – не поняла Сельма и осеклась. – Ты же не…

– Да-да. З-записался сегодня утром, и никто теперь меня не остановит. Единственный парень на всей улице. Не могу больше. Кого ни встретишь, все т-таращатся. В армии я смогу работать с лошадьми. Им нужны хорошие возчики и всадники.

– Но ты не можешь уйти! Отцу нужна твоя помощь! Не оставляй его. Вообрази, что будет с мамой, когда она узнает! Фрэнк, ну как же ты можешь так поступать, думаешь только о себе!

– Нет, Сельма, все правильно. Приходится превратиться в ежика. Свернуться клубком и выставить иголки. Это ты можешь оставаться дома, ты еще в школе, девчонки хорошо устроились. А я больше не могу здесь, идет война.

– Но и мы работаем для фронта! Посмотри, сколько вокруг женщин на мужской работе – кто конку водит, кто снаряды делает. В Совертуэйте даже почтальоном теперь женщина работает. А медсестры! Погляди, сколько их! – горячилась Сельма, обогнав его.

– Ладно, твое мнение ясно. – Фрэнк опустился на камень на краю обрыва, глядя перед собой стеклянными глазами. Выпивка ударила его по ногам, а голова на свежем воздухе начала проясняться. – Ненавижу кузницу. Ненавижу раздувать мехи, разжигать огонь, колотить по раскаленному железу. А он еще вечно на меня нападает. Ты хоть раз видела, чтобы он смеялся?

– Да сейчас особенно не над чем смеяться. А если ты оставишь его одного, и вовсе будет не до смеха. Бедная мама с ума сойдет, оба сына на войне!

– Одним ртом меньше кормить, одной рубашкой меньше стирать.

– Да при чем тут это! Ты оставляешь их в трудную минуту. Никому не станет легче от того, что ты уйдешь в солдаты.

– Мне станет. Я выберусь наконец из нашей богом забытой дыры!

– Не смеши меня, тебе это не идет.

– А ты не указывай, что мне делать и чего не делать, – огрызнулся Фрэнк. – Мы все знаем, ты полна великих идей с тех пор, как увлеклась этим Кантреллом. Да он мигом бросит тебя, нечего и сомневаться.

– Все не так. Мы просто друзья, – вспыхнув, ответила она.

– Расскажи кому другому. Я же видел, как ты складываешь его письма в свою невестину шкатулочку.

– Какую еще невестину шкатулочку? – взвилась Сельма.

– Да ту вот, резную, от бабули Акройд которая тебе досталась. Ты же в ней свои сокровища хранишь.

– Ты рылся в моих вещах?! – возмутилась Сельма, краснея.

– Ага, вот и ты выставила иголки! – рассмеялся Фрэнк, и Сельма невольно засмеялась вместе с ним.

Ох и влетит ему дома… Один за другим все оставляют ее. Их останется всего трое. Но он прав, это его долг. Женщины управятся; вот в школе же мужчины ушли на фронт, и женщины управляются теперь сами. Репетируют выступление на большом благотворительном концерте, младшая группа Сельмы будет гвоздем программы. Так дружно все шьют для них костюмы. Детишки оденутся солдатиками, будут маршировать по сцене и распевать «Долог путь до Типперэри»[11].

Остаток пути они прошли в молчании, и Сельма ломала голову, не жалеет ли Фрэнк о поспешном решении. Даже если так, он слишком горд, чтобы признать ошибку. Да, Бартли редкостные упрямцы, тут уж ничего не поделаешь. Это у них в крови. Но лучше бы мне куда-нибудь спрятаться, когда он сообщит родителям свои новости.

* * *

Поезд вез Гая на юг, домой. Он возвращался из полевого лагеря навестить родных и, отрешенно глядя сквозь потемневшее от копоти окно, мечтал, что выходные окажутся для него счастливыми. В каком-то смысле новая жизнь не слишком отличалась от прежней: бесконечные марш-броски, муштра на плацу, стрельбище, заучивание инструкций, тут разбить привал, там подняться по тревоге, пешие вылазки в темноте. Разве что добавилось много теоретических занятий – как заставить других повиноваться тебе, как отдавать приказы и завоевать уважение. Что-то было очевидным, что-то казалось странным, но Гай полагался на учителей и впитывал все, что им давали, полагая, что командирам видней, чему их учить. Ему предстоит повести за собой людей в бой, научить их держать строй. Ему предстоит вселять мужество, вести в атаку и контролировать дисциплину, и слушать его команды должны будут люди гораздо старше и опытней его.

Энгус служил в другом батальоне и, если верить наспех нацарапанным каракулям, которые он присылал, наслаждался вовсю, дорвавшись до настоящих воинских забав. Мамины угрозы вмешаться так и не осуществились, но Гай все же беспокоился, что брат лукавит и недоговаривает всей правды о самочувствии. Они сфотографировались в форме – вместе и порознь, анфас и в профиль. На карточках они вышли неразличимыми. Оба к тому же отрастили усики, чтобы казаться старше, – и светлый пушок теперь легонько щекотал пухлую верхнюю губу.

Одну фотографию он отправил Сельме, и та не вернула ее назад, оставила себе. Хорошо, когда есть девушка, которой ты можешь писать. Можно не морочить себе голову выбором выражений поделикатнее и рассказывать обо всех смешных случаях, которые произошли на учениях, жаловаться на скуку, можно поныть о том, как не терпится поскорей отправиться на фронт. В последнем письме она так много написала о Фрэнке, который сбежал в конную артиллерию, и о том, как ее отец пытается теперь управляться в кузнице в одиночку.

Гай вытащил трубку, задумавшись, а как же он сам справится, когда настанет время и над его головой разорвется настоящий снаряд? Опростоволосится, выставит себя трусом, его переведут в тыл или разжалуют? Да нет, хотелось бы оставить хорошее впечатление о себе, послужить своей родине.

От постоянных тренировок и хорошего питания он возмужал, вытянулся на пару дюймов. Мама наверняка сразу заметит, как он изменился, а отец будет гордиться сыновьями. Они договорились встретиться в ресторане «Трокадеро», а потом вместе пойти в театр в Вест-Энде. Энгус тоже должен приехать с базы в Алдершоте. Они там уже несколько раз встречались с отцом.

Вести с фронта доходили смешанные. Нетрудно догадаться, что потери среди офицеров были гораздо выше, чем среди рядовых. Сводки убитых и раненых в «Таймс» наводили на мрачные мысли, но тем сильнее старался Гай верить в то, что он станет исключением из правила.

* * *

Чарльз Кантрелл поджидал его в длинном зале «Трокадеро» на Шафтсбери-авеню. Ресторан был полон военных, и Гай надеялся увидеть и брата где-то поблизости, но отец был один.

– Ну как, сын, хорошо добрался? – улыбнулся отец, пожимая ему руку.

– Энгус не приехал?

– Пока нет. Запаздывает, наверное. Мы оставим его билет у контролеров в Королевском театре, предупредим их. Мама пошла пройтись по магазинам, а ужин я заказал нам в театре. Ну, рассказывай, как твои дела?

Они сели посреди общего гомона и заговорили о понятных им обоим вещах. Теперь, когда Гай тоже в армии, они с отцом еще больше сблизились, некоторая отчужденность, порой сквозившая прежде, пропала, и беседа текла сама собой. И все же Гай то и дело поглядывал то на часы, то на дверь. Брат не появлялся.

– Что ж, молодой человек… Пожалуй, нам пора за мамой, пока она не скупила весь «Дерри и Томс»[12].

И они покинули мужской клуб, намереваясь идти на поиски матери, но та поджидала их внизу в вестибюле. В сиреневом с серым платье она выглядела настоящей королевой. Глаза ее улыбались и светились от гордости за своих мужчин.

– Энгус еще не приехал? Ах, а мне так хотелось, чтобы мы снова побыли все вместе! – Тут Хестер с восхищением оглядела сына: – Гай, ты вырос!

– Он наконец-то научился держаться прямо! – рассмеялся Чарльз. – Не слоняется больше без дела, и вот результат! Поэтому мы выбрали кое-что довольно легкомысленное. Отвлечься от забот, так сказать. «Тетушка Чарли»… Чертовски глупая пьеса, но тебе понравится.

– Так ты уже видел ее? – спросил Гай. – Может быть, тогда лучше выбрать что-то другое?

– Нет-нет, сам не видел, ребята в штабе нахваливали. Так… Я умираю от голода. Где же наш Энгус?

И они поспешили в театр, но кресло Энгуса так и простояло весь вечер пустым. Мать несколько раз порывалась позвонить ему в казарму, но отец и слышать об этом не желал.

Около полуночи в дверь к ним в Саут-Кенсингтоне позвонили. На пороге стоял Энгус и глуповато улыбался.

– Милые мои, простите, увольнительную отменили. Перенесли на завтра. Ну, я вскочил на первую попутку, и вот я здесь. Лучше поздно, чем никогда.

– Слава богу, – отец подтолкнул его войти. – Теперь мама сможет уснуть спокойно. А то она тут который час ходит взад-вперед, волнуется, как обычно. Скоро выступаете? – уточнил он.

Энгус плюхнулся в ближайшее кресло.

– Похоже на то… Перебрасывают в Уилтшир, еще немного учений на полигоне. Гай, а у тебя что?

– Все еще держат на севере. Не повезло.

– Ну-ка наберитесь терпения оба. Там во Франции отнюдь не пикник, – вмешался отец, протягивая Энгусу бокал бренди. – Не очень-то пока у нас получается сломить оборону венгров… Ни туда и ни сюда. – Он легонько щелкнул себя по носу. – Но я вам этого не говорил. Так что пока лучше вам обоим побыть здесь, уж поверьте мне.

– Но как оно там? Рассказывают, на нас сбрасывают газовые снаряды?

– Тише! Не хватало еще, чтоб мама услышала. Не переживайте, мы их раскусили. Надеваешь противогаз, другого пути нет. Сами скоро поймете, воевать можно научиться только в бою. Один бой стоит двух лет подготовки. Главное – следите, чтобы бойцы не забывали закрывать лицо. Дисциплина и тренировка, довести все до автоматизма – вот рецепт. Эту мерзкую стратегию мы повернем против них же. Уже совсем скоро мы пойдем на них с их оружием. Ну а теперь, молодые люди, всем пора в кровать. На утро мама приготовила для вас культурную программу, а я присоединюсь к вам за ланчем. У меня завтра кое-какие дела для лорда Китченера. Он, кстати, спрашивал о вас. Помнит вас еще малышами.

Гай обратил внимание, что отец перевел разговор, но слишком устал, чтобы задавать вопросы, да и Энгус совсем клевал носом.

– Спокойной ночи!

Ворочаясь без сна, Гай прислушивался к шуму машин за окном. Так непривычно после звуков казармы или мирного спокойствия Ватерлоо-хауса, нарушавшегося ночью только гудком паровоза вдали да уханьем совы в кронах ясеня. После всех этих разговоров о газовых атаках и снарядах заснуть никак не удавалось.

– Ты как? – позвал Гай брата.

После минутного молчания тот ответил:

– Как думаешь, выберемся мы из этой мясорубки относительно целыми?

– Я стараюсь не думать об этом. А ты?

– Все кажется будто ненастоящим, все эти слова в учебниках и инструкциях. А вдруг я половину забуду?

– Не забудешь. Нас же потому и гоняют, чтобы вбить нам это в голову, чтобы мы реагировали не задумываясь. Вряд ли в бою будет время на размышления, – отвечал Гай.

– Я предпочел бы, чтобы можно было сначала порепетировать. Привыкнуть к грохоту, запахам, а? Упражнения и маневры – это, конечно, здорово, но я совсем не хочу выставить себя идиотом перед солдатами. Я вот ни разу не видел убитого в бою человека. Вдруг испугаюсь?

– Как твоя голова? Не возвращались боли? – тихо спросил Гай. Так они дома ссылались на те два припадка, чтобы не ранить его чувств.

– Не, здоров как огурец. Думаю, все прошло. Слава богу. Ни за что не хочу пропустить этот спектакль, он становится все интересней. Просто не терпится.

Гай надеялся – брат говорит правду. Но тревога не оставляла его.

Ну вот, скоро заквохчу, как мама, хмыкнул Гай про себя. Лучше наслаждайся этими часами. Одному богу известно, когда еще снова свидимся все вместе.

Бартли не могли нарадоваться: Ньютон вернулся на побывку, и Фрэнк как раз добрался домой из своей казармы; в новенькой форме оба были просто ослепительны. Эсси суетилась вокруг сыновей, а Эйса только бубнил, что он-то теперь в кузнице одной левой управляется.

– Если б знала, что оба сразу приедут, напекла бы всего загодя, – приговаривала Эсси, взбивая сахар с маслом для бисквитного торта, который Сельма должна будет взять на школьный концерт вечером.

– Давай я сделаю ромовые тянучки? – предложила Сельма. – Они хорошо расходятся, а выручку как раз передадим в Солдатский фонд принцессы Мэри. Остатки мальчишки смогут взять с собой. – Сельма так радовалась, что братья вернулись, так хорошо снова видеть всю семью в сборе. А скоро приедут из Брэдфорда и тетя Рут с дядей Сэмом. И будет как прежде! Вот только бы папа немного повеселел и перестал что-то бурчать себе под нос.

Отъезд Фрэнка он воспринял как дезертирство. Сельма никогда не видела, чтобы он так переживал. И вот теперь он непрерывно бормочет:

– Да уж, не пикник у них там… Нехорошее у меня предчувствие. Неправильно это, христианам идти против христиан. Как же Господь может поддерживать и нас, и их? Нет в этом смысла. У Фрэнка-то еще молоко на губах не обсохло, усишки вон едва пробиваются. Да кто ж меня станет слушать в этом доме, всё делают по-своему. А ведь он должен быть здесь, рядом со мной, учиться ремеслу.

– Эйса, ну будет, не терзай ты себя понапрасну, – уговаривала его мать. – Не порти им отпуск. Я так горжусь ими обоими!

– Да они же не знают, во что ввязались! Они слишком молоды, рано им на поле боя. Я вот думаю, не податься ли и мне добровольцем, чтобы присматривать там за ними?

– В твои-то годы? Ну и удумал! Твое место здесь, вон сколько работы… – Сельме показалось, в голосе матери прозвучал затаенный страх.

Оставшись на кухне, Сельма достала маленький чугунок, в котором они обычно готовили ириски, приготовила продукты, отмерила масло и сахар, щепотку соды. К приезду тети Рут все было готово – кругом блеск и чистота, медные кастрюли сверкают, огонь горит, стол накрыт. Пусть идет война, но гости – это всегда праздник. Дорогому гостю мы всегда найдем угощенье.

Сельма улыбнулась, вспомнив последнее письмо Гая, в котором он рассказывал о поездке в Лондон – сначала театр, потом музыкальный концерт, картинная галерея. Он живет в совершенно ином мире. Ему не приходится экономить каждый пенни, чтобы чуть выйти за рамки привычного. Леди Хестер покупает все, на что глаз упадет. Но Сельма ни за что не променяла бы свою семью ради одного такого чопорного дня. Чтобы вот так крахмальный воротничок туго впивался в шею?..

Вечером наконец выступают ее приготовишки – ах, как они чеканят шаг, как трогательно распевают! Их ждет оглушительный успех, можно не сомневаться. Школьный зал будет битком набит, а я буду фасонить братьями в военной форме! Мэриголд Плиммер, конечно, примется напропалую кокетничать – и бросать тайные взгляды, и хихикать в кулачок. Ничего, не будем ей мешать, братья заслужили внимание.

А потом я напишу Гаю, все-все расскажу о нашем благотворительном концерте, все-все последние новости Вест-Шарлэнда.

«Милый Гай, – начала она складывать в голове, пытаясь представить его в военной форме, – вернешься ли ты на Рождество домой или останешься в Лондоне? Может быть, у нас получится покататься на Джемайме? Я занимаюсь с моими маленькими учениками, мы сшили для них солдатскую форму, но никак не получается научить их маршировать в ногу. Фрэнк и Ньютон приехали домой. Очень скучаю по тебе…»

И тут ноздри ее защекотал запах жженого сахара.

Жидкая карамель бежала через край и пузырьками растекалась по плите. На кухню ворвался Фрэнк, и, прежде чем она успела его остановить, опрокинул на миску кувшин воды. Смесь взорвалась тысячей мелких брызг, разлетевшись по всей кухне и заляпав плиту, хрустящую скатерть и все, что стояло поблизости.

– Ах ты умник великий, что же ты натворил! Ну кто так делает? – заверещала Сельма и разревелась с досады, бросившись собирать потеки и брызги. Расплавленная смесь быстро затвердевала.

И несколько часов она отскребала кусочки ириски с полу и стен, а братья дружно над ней подтрунивали. Сельма злилась на них, а больше всего на себя. Что-то скажет мама, когда унюхает этот приторный запах и увидит испорченные продукты? И все из-за Гая…

С тех пор запах жженого сахара или карамели мигом переносит ее в тот полдень. В кинематографе в такие моменты оркестр на заднем плане обычно выводит мелодию, символизирующую драгоценные воспоминания. Но вот как запаху удается так точно распахнуть врата памяти, снова и снова возвращая ее к минутам, навсегда врезавшимся в сердце?

Если бы мы только знали тогда, как должны дорожить теми несколькими вечерами осенью 1915 года, когда мы собирались вокруг пианино, музицировали, потом отправлялись прогуляться, перебирались через скалистые холмы, любовались последними осенними листьями, я, как обычно, препиралась с братьями, чья очередь мыть посуду… А вот я уже на платформе в Совертуэйте машу им рукой, словно у нас вся жизнь впереди, словно нашему спокойствию ничто не угрожает. Если бы нам было дано предугадать…

Безмятежные времена, затишье перед бурей, как называют поэты такие передышки. Сейчас я уже не очень-то способна наслаждаться едой, различать запахи, но в памяти сцена так и стоит перед глазами, словно это было вчера: Ньют и Фрэнк на четвереньках остервенело скребут пол, а я оттираю решетку на плите и пытаюсь скрыть следы преступления. Но тщетно. Мне так досталось от мамы за то, что извела драгоценный сахар и что мы так и не смогли положить им в походные рюкзаки немного ромовых тянучек. И до сих пор сердце разрывается при мысли, как же не готовы мы все оказались к тому, что ждало нас впереди.

Глава 6

1916

Хестер довольно улыбнулась. Густой бульон на бараньей кости, перловая крупа, мелко порубленные овощи и от души поперчить и посолить. Они готовили благотворительный обед в церковном холле по случаю открытия Женского института. К своему удивлению, она искренне увлеклась и с радостью суетилась в длинном белом переднике и с кружевной наколкой на волосах. Вайолет Хант тем временем почти не закрывала рта, перечисляя множество способов, какими этот институт сможет помогать фронту.

– Нужно избрать комитет. Леди Хестер, вы, конечно же, возглавите его! По всей округе собираются группы, все хотят помогать. Ах, это так интересно!

Вайолет становилась надежным союзником, к тому же придерживалась весьма либеральных – для супруги викария – воззрений. Она-то и предложила пригласить женщин из общины сектантов-нонконформистов. В конце концов, это же не религиозное собрание, институт открыт всем дамам: замужним и одиноким. Объединившись, мы сможем собрать все разрозненные усилия в один мощнейший кулак. Вместо того чтобы проводить тысячу мелких встреч, разъясняя новые директивы правительства – экономить топливо, еду, оборудование, – мы сможем обмениваться советами, полезным опытом. А жены солдат получат возможность чем-то занять себя вечерами, и тосковать будут меньше, и времени на неуместный флирт с командированными военными не останется.

Помешивая суп, Хестер втягивала носом аппетитный запах. Кто бы мог подумать еще год назад, что она будет своими руками готовить еду, прибирать комнату, иногда даже чинить белье и – совсем уж невероятно – выучится ездить на велосипеде!

Прицепив корзину, она разъезжала по магазинам, и эти прогулки необычайно ее освежали. Пару раз солнечным днем она решилась отъехать еще дальше от дома, даже юбки укоротила, чтобы не путались в цепи. Иногда среди зеленых холмов, расчерченных каменными изгородями, наблюдая за резвящимися ягнятами и слушая крики кроншнепов, она почти забывала о войне. Мир казался таким спокойным, таким безмятежным. Невозможно было представить, что в пятистах милях отсюда гибнут люди.

Она постепенно привыкала к тому, что сыновей нет дома, и верила словам Чарльза: их не отправят через Ла-Манш, пока они не пройдут необходимой подготовки. Они присылали ей письма – коротенькие жизнерадостные записочки о мире, который она едва ли себе представляла. В ответ она подробно описывала, как война изменила их домашний уклад и как жители деревни скорбят, получая горестные известия о тех, кто уже никогда не вернется домой. Рассказала им о новой идее Вайолет открыть Женский институт по подобию тех, что есть в Канаде, как раз в таком состоит ее сестра.

И все же надолго забыть о списках убитых и раненых не удавалось. Чарльз намекнул, что, когда погода немного улучшится, готовится большое наступление и что в этом наступлении обязательно будут участвовать и их сыновья. «Французы терпят сокрушительное поражение, с трудом удерживая укрепления под Верденом, из последних сил отбивая значительно превосходящие силы противника, подвергаясь жесточайшим бомбардировкам», – так говорилось в газете.

Не позволяй себе сидеть без дела и не думай слишком много – вот ее девиз теперь. Находи занятия, хватайся за все подряд, а в промежутках придумывай новые. Сад превратился в необъятный огород, картофель высадили, как и положено в этих краях, аккуратно к девятому апреля. Хестер – уже бывалый садовод – вместе с остальными на четвереньках прошла каждый рядочек. Перекопали всё, осталась только ее любимая клумба с розами.

И все же, вздохнула она, возвращаясь к себе, краски должны быть, нужна же хоть какая-то надежда на будущее. На дорожке, ведущей к дому, показался велосипед почтальона. Увидев, что он достает из сумки телеграмму, Хестер похолодела и поспешила ему навстречу.

Как могла, старалась казаться непринужденной. Но куда ей провести старого Коулфорда – так и замахал на нее листком бумаги, едва она появилась на дорожке.

– Да не беспокойтесь, ваша светлость! Все в порядке! Это от вашего сына…

От облегчения у нее чуть не подкосились ноги. Не было сил даже выхватить бумагу у него из пальцев, она стояла и лишь бессмысленно кивала.

– Благодарю вас, Коулфорд, – выдохнула она наконец, превозмогая себя, отошла к скамейке у южной стены дома и трясущимися руками надорвала краешек: «Встречай меня на станции. Поезд в четыре. Э.».

Какое счастье. Боже, какое счастье… Энгус возвращается домой на побывку!

И она завертелась бешеной юлой – срезать цветов в вазы, передать Бивену, кучеру, список срочных поручений, отменить встречи, отправить наверх горничную, чтобы проветрила его комнату и постель. Да еще успеть в магазин за едой! Энгус возвращается домой. И все теперь будет просто прекрасно!

* * *

Поезд опаздывал, а она так торопилась приехать заранее, что теперь оставалась уйма времени. Для скорости Бивен привез ее в двуколке, понимая, как ей не терпится скорей очутиться на платформе и глядеть, как медленно, попыхивая паром, на станцию прибывает поезд. Рядом нерешительно переминался носильщик, начальник станции сновал туда-сюда, то и дело поднося к носу часы на цепочке.

Но вот двери распахнулись, и, привычно придерживая заплечные мешки, на перрон повалили измотанные солдаты – небритые, усталые, в заляпанном грязью обмундировании. Мальчишки добирались несколько дней, только чтобы провести дома хоть несколько часов. Некоторые тут же падали в объятия измученной ожиданием женской половины домочадцев. И те и другие казались совершенно выпотрошенными.

Тут она увидела Энгуса – тот медленно выходил из купе первого класса. Но одет он почему-то был как обычно – в длинном твидовом пальто, с чемоданчиком в руке. Военной формы на нем не было. Как странно. Он пробирался сквозь толпу, словно старик, и, к ужасу Хестер, опирался на тросточку.

– Энгус, дорогой мой! Как я рада! – вспорхнула она ему навстречу.

– Подожди, мам, не сейчас. Давай выберемся отсюда, – ответил он, не глядя ей в лицо, и заторопился через железнодорожный мост к выходу со станции, где ждала их повозка. Мягкую фетровую шляпу он надвинул чуть ли не на нос. Всю дорогу до дома он не проронил ни слова и лишь угрюмо глядел на тающие в сумерках холмы.

Насмерть перепуганная Хестер едва дышала. Боже милостивый, да что же стряслось?!

Дома Энгус, все так же не глядя по сторонам, бросил чемодан в холле и сразу поднялся к себе. Хестер медленно пошла за ним, подозревая самое худшее. Выгнали из армии со скандалом? Провалил экзамен? Не подчинился командиру? Что же Энгус натворил и почему Чарльз не предупредил ее о его позоре?

Хестер открыла дверь. Сын, скрючившись, сидел на кровати и отчаянно, безудержно рыдал, точно маленький мальчик.

– Энгус! Ну-ка соберись и потрудись объяснить мне, что происходит, – жестко приказала она, понимая, что сочувственное размусоливание лишь усугубит ситуацию и только трезвый рассудок поможет ему преодолеть этот детский всплеск эмоций.

– У меня снова случился этот мерзкий припадок, у всех на виду, прямо на параде, когда мы стояли по стойке «смирно». Я услышал этот запах… металлический, железные опилки так пахнут, и вспыхивали огни, как фейерверк. А больше ничего не помню. Очнулся в больничной палате, доктора меня вовсю ощупывают, простукивают, расспрашивают. Снова выставил себя полным идиотом. Ну почему?! Подумать только, мы как раз должны были отправляться во Францию! Чудовищно несправедливо! И я все пропущу, все-все, из-за дурацких медицинских показаний. Я не пригоден к службе! – выкрикнул он, скорчив гримасу. – Всё отобрали! Всё, о чем я мечтал! Я никчемный, бесполезный. А ведь у меня ничегошеньки не болит! Даже раной не смогу похвастаться… Как я буду людям в глаза смотреть? Они будут думать, я трус или дезертир! – И он привалился к стене. – Оставь меня, я хочу побыть один.

Хестер не знала, что сказать ему в утешение, но саму ее переполняло чувство облегчения: слава богу, хоть один из ее мальчиков не попадет в эту мясорубку. Когда-нибудь он будет благодарить их за то, что спасли ему жизнь. Но пока что в своем отчаянии сын ничего не слышит…

Она послала за доктором Макензи. Пусть разъяснит толком, что происходит с ее ребенком.

– Ну-с, молодой человек, так не терпелось попасть на войну? – приветствовал он Энгуса, протягивая тому руку.

Но Хестер была не расположена к светским беседам.

– Что такое эпилепсия? Наверняка есть какое-то средство? Мы найдем лучших докторов, – начала она, но Энгус перебил ее:

– Сделайте так, чтобы они разрешили мне работать. Что угодно на благо фронта… Я не могу стоять в стороне!

Доктор присел, пытаясь охватить взглядом царивший в комнате беспорядок.

– Успокойтесь, молодой человек. Полагаю, на первом медицинском осмотре вы ничего не сообщили докторам о тех приступах в школе?

– За кого вы меня принимаете? Нет, конечно. Я же год занимался подготовкой, никаких проявлений больше не было. И вдруг на тебе! Да, иногда болит голова, но это преодолимо. Иногда я на несколько секунд словно теряю сознание, но я могу это скрывать. Все шло прекрасно, у меня все получалось, а теперь я как прокаженный! Они говорят, я эпилептик. Что это такое?

Макензи поколебался.

– Это серьезное заболевание. Некоторые специалисты считают, что таких больных лучше держать в специальной лечебнице… Могут быть ухудшения… И при этом всегда есть надежда, что болезнь отступит и припадки не повторятся.

– Нет, вы же не упрячете меня в психушку! Если мне нельзя выполнять свой долг сейчас, я лучше останусь дома, пока не поправлюсь! – умоляюще бормотал Энгус. Взбудораженный, он чуть не бегал по комнате.

Макензи покачал головой и обернулся к Хестер.

– Дружок, ты должен понять, от твоей болезни нет надежного средства. От нее невозможно излечиться навсегда. Но есть пилюли, которые помогут стабилизировать состояние.

– Так дайте мне их! – попросил Энгус. – И тогда я смогу вернуться в строй!

– Прости. Военные врачи правильно сказали. С такой болезнью ты можешь навредить своим людям, ты ставишь их жизнь под угрозу. Припадок может случиться на поле боя. Лучше остановиться сейчас, пока ты не причинил никому вреда.

Хестер видела, как в одно мгновение рухнула вся карьера ее сына. Своей прямотой эскулап просто раздавил Энгуса.

– И как мне теперь жить? Мне придется уехать. Я не хочу, чтобы все вокруг знали, что я чокнутый.

– Мы этого не допустим, – вмешалась Хестер. – У тебя есть бумаги, справки, твое увольнение из армии подтверждено медиками. Мы найдем для тебя занятие здесь. А пока что тебе нужно немного покоя. Просто побудь дома, отдохни. И мы обратимся к другим врачам, пусть будет еще мнение. Я правильно рассуждаю, доктор? – со вздохом обернулась она к Макензи.

Тот согласно кивнул.

– Есть и другие способы помочь фронту, – добавил он, выражая скорее надежду, нежели уверенность.

– Какие, например?

– Мы что-нибудь придумаем. Нет никакого смысла скрываться дома. Отдохнешь немного и сможешь приносить пользу нашей округе. Молодых мужчин сейчас страшно не хватает. Ты, конечно, мечтал не об этом, но раз иначе невозможно… – и, потянувшись через подлокотник кресла, доктор ободрительно похлопал его по руке.

Энгус дернулся к двери, чтобы выйти из комнаты.

– Я предпочту остаться дома. Не хочу, чтобы меня видели. Я устал. Ужинать не буду. Я не голоден.

Реакцией он напоминал капризного ребенка, но отчаяние его было неподдельным.

– Ты рассказал брату? – спросила Хестер, понимая, как тошно Энгусу признаваться в том, что из них двоих он слабак, который не может быть рядом с братом, когда тот отправится на передовую.

– Нет. Ни ему, ни отцу. Невыносимо, не могу думать, что Гай поедет через границу, а я – нет. Не хочу, чтобы они видели меня вот так, снова в гражданском. Что мне делать? Я будто приговорен к пожизненному заключению. Выходит, я не такой, как все другие люди, да?

– Довольно! Иди переоденься, умойся, и будем ужинать, как обычно. Жизнь продолжается и без нас, и для тебя это вовсе не конец света.

Макензи поднялся уходить.

– Поразмыслите хорошенько, молодой человек. Ведь вы живы, а многие другие погибли. Мы обязательно подберем вам здесь полезное занятие. Никто не попрекнет вас болезнью.

– Но я не болен! Вы совсем не слушаете меня! У меня ничего не болит, я совершенно здоров, не считая этих гадких припадков! О, ну почему я?!

Хестер молчала, подбирая слова, которые помогут смягчить его боль. Ей хотелось обнять его, как маленького, но она знала, что он лишь оттолкнет ее.

– Для матери ребенок всегда остается ребенком, – вздохнула она. – Когда ему плохо, и нам плохо.

Он сочувственно кивнул:

– Точнее и не сказать, леди Хестер.

И, обернувшись к Энгусу, добавил:

– Куда мяч летит, там подачу и принимают. Теперь твое поле боя – борьба с коварной эпилепсией, ты не должен позволить ей завладеть твоей жизнью. Мы постараемся сделать все, что в наших силах, но сейчас не время спорить. Ты дома, тебе надо отдохнуть. Пора сделать привал, перегруппироваться и разработать стратегию. Так живет твой отец. Наверняка есть выход. Если его нет сейчас, он обязательно появится, надо лишь подождать. Nil desperandum. Нельзя отчаиваться. Чтобы служить отчизне, не обязательно размахивать саблей.

Энгус не повернул голову в его сторону. Хестер проводила доктора к выходу, оставив сына приводить чувства в порядок. С его возвращением ее стройный, упорядоченный мир вдруг перевернулся вверх дном. Господь услышал ее эгоистичную мольбу, но ответ не принес ей радости.

* * *

Эсси не нравилась та картина войны, что складывалась у нее по письмам Ньютона. На письмах – когда они приходили – виднелись отпечатки перемазанных землей пальцев. Война была тяжелой, только так прочитывала она его рассказы. Служба Ньюта состояла в том, чтобы чистить орудия и конную упряжь, доставлять депеши на передовую. Зима выдалась суровой, и теперь, если верить газетам, его фронт поддерживает французские войска в местечке неподалеку от Вердена. Писать он старался жизнерадостно, но оговорки, заставлявшие ее все больше беспокоиться, то и дело проскальзывали.

«Тут адски весело, вечно приходится следить, чтобы в голову не угодила какая-нибудь свистящая гадина или шрапнель. Ребята со мной отличные», – писал сын. Он сблизился с пареньком по имени Арчи Спенсли из Бингли. Французские деревни полностью разрушены. И кормят их плохо – всё тушенка да галеты. Французских солдат, сетовал он, кормят куда лучше – даже горячая еда у них есть, «а то, что нам дают, ты и собаке бы не дала». И все же за Ньюта она была относительно спокойна.

А вот о Фрэнке тревожилась все больше. Он попал в неприятную историю: осмелился перечить офицеру, капитану. Тот так дурно обращался с лошадью, что Фрэнк возмутился. Уж он-то всегда горой стоял за лошадей, не терпел никакой грубости к ним. Но слишком он вспыльчив, горяч, не умеет вовремя прикусить язык.

Эсси с облегчением откликнулась на приглашение вступить в новый Женский институт – и то сказать, меньше времени будет на тревоги, да и, конечно, вклад в общее дело пора внести. Дамы хором выводили национальный гимн, щебетали о кухне-готовке и прочих женских радостях, время от времени устраивали конкурсы выпечки и цветочных композиций. Было весело. И совсем не так, как Эсси привыкла в своей общине и своем хоре. А вот Эйса остался совсем один, и это ее беспокоило. Насколько хватало сил, она старалась помогать ему в кузнице, но от жара у нее быстро сдавливало грудь, она начинала хрипеть и кашлять, так что остаться надолго не получалось.

Сельма приглядывала за овощной грядкой, выгуливала лошадей – и по-прежнему строчила письма молодому Кантреллу. А вот брат его недавно возвратился домой, по медицинским показаниям, как говорят в округе. Бетти Плиммер, впрочем, уверяет, что он прекрасно выглядит – она уж рассмотрела, когда он проезжал мимо на материнской кобыле. Леди Хестер пытается устроить его в Шарлэндскую школу инструктором, чтобы обучал кадетов-новичков. Как странно все это. Этель, что на почте работает, обмолвилась: дескать, он молоденькую девушку успел обрюхатить. Да уж, деревенские слухи на кого угодно напраслину возведут и надвое помножат…

Эсси старалась держаться подальше от этих сплетен. Если люди болтают о других, то так же они будут болтать и о тебе – это-то она усвоила давным-давно. Лучше уж домашние дела держать в семье, и если за нежелание судачить кто-то назовет ее угрюмой и нелюдимой, то так тому и быть.

Она шла вверх по улице, когда увидела Коулфорда, тот направлялся к Проспект-роу. Сердце бухнуло и опустилось – он шел в сторону их домов. Кто теперь? Джек Плиммер из «Оленьих рогов»?

И она пустилась домой во весь дух, стараясь не глядеть, куда же идет Коулфорд, и так разогналась, что чуть не сбила его с ног. Прислонив велосипед к каменной стене, он завязывал развязавшийся шнурок и улыбался. Тьфу ты! Опять ложная тревога. Слава богу!

Она обогнула дом и через боковую калитку поспешила к заднему крыльцу. И тут краем глаза заметила старика – он нерешительно топтался во дворе, держа в руке казенный коричневый конверт. По лицу его все было ясно без слов. Она попыталась изобразить улыбку, словно надеясь отогнать его к другому дому. Вдруг он все-таки ошибся адресом? Но сердце не обманешь, этот конверт для них.

– Миссис Бартли, – чуть слышно выдохнул он.

– Ну вот, теперь наш черед, – только и смогла выговорить она и, повернувшись к нему спиной, поспешила укрыться на родной кухне. Руки ее тряслись, дверь никак не закрывалась. Конверт жег руки, жег стол, пока Эйса наконец не вернулся домой. Молча она кивнула в его сторону, не в силах вымолвить ни слова. Муж вытер руки, надорвал конверт, прочел листок и, качая головой, поднял на нее глаза – все горе мира было в этих глазах.

– Пропал без вести. Наш Ньют пропал без вести, предположительно убит. – Он сел, обхватив руками голову. – Не понимаю. Ведь письмо от него пришло только позавчера. Мой сын…

Сгорбившись, Эйса побрел обратно в кузницу. Эсси вышла через так и не закрытую калитку на дорожку, что вела к зеленым холмам, и долго смотрела вдаль. Как может ее сын пропасть и как может она ничего не знать об этом? Как может ее чудесный мальчик быть так далеко от нее и как может она не чувствовать, что он покинул ее навсегда? Пока она тут сидела в клубе, болтала, он лежал где-то один и уже ничего не видел. Но ведь иногда они ошибаются, такое случается. Не буду пока закрывать шторы в гостиной, подожду еще немного… Хотя бы пока другие не знают. Господи, а что же я скажу Сельме?

* * *

Сельма не могла поверить, что никогда больше не увидит брата. Он просто пропал без вести, так мама сказала. Надежда есть, пусть и крошечная. Поэтому она отказалась надевать черное. Фрэнка даже не отпустили домой из Франции, чтобы разделить горе с семьей. Может, он и знает больше того, что говорит, но его полк на севере, очень далеко от того места, где служил Ньют. Словно во сне, она заставила себя пойти в школу, стараясь не показывать, что у нее на душе. Дети не хотят видеть на лицах страдание. Пастор сказал, что ее брат теперь в лучшем мире. Отец кивнул, но ничего не ответил. Заглядывали соседи, стараясь утешить. Как принято, несли с собой скромные дары: булочки, пирожки, овощи. Как будто кому-то из них кусок в горло полезет. Сельма ничего не могла проглотить. Мама просто смотрела на фотографию Ньюта и все время проверяла, открыта ли калитка – вдруг он вернется. «Никогда не знаешь… Вдруг он пытается сейчас найти дорогу домой», – бормотала она.

Но через неделю пришло письмо от Арчи Спенсли, и все иллюзии рассыпались.

«Родные мои.

Горько мне, что приходится сообщать вам такое, но вашего сына и моего дорогого друга Ньютона больше нет с нами. Мы подружились еще в Галифаксе, он был совестливый работник и добрый христианин. Я буду очень по нему скучать. Нам очень достается от огня неприятеля, наши орудия повреждены снарядами и осколками. Ваш сын отправился на передовую отремонтировать, что удастся. Но тут снова началась бомбежка, и больше я его не видел. Он не страдал и хотел бы, чтобы вы знали, что он всегда помнил о вас.

Благослови вас Господь в этот тяжкий час, да явит Он вам свою милость.

Сердечно ваш,

рядовой Арчибальд Спенсли».

Сельме показалось, родители ее постарели и согнулись от горя. Ах, если бы в ее силах было облегчить для них это бремя! Без сыновей отец из сил выбивался в кузнице, но гора невыполненных заказов только росла. Вот бы Фрэнк смог вернуться домой. Энгус Кантрелл же вон вернулся, то и дело встречаю его около «Оленьих рогов». Конечно, Гай был бы счастлив, если б она сообщила, что видела его, но Сельма не сплетница и не доносчица – не обмолвилась ни словечком, чтобы не волновать его.

Энгус казался вполне здоровым и мог бы помочь, если бы захотел, но обратиться к нему с такой дерзкой просьбой было просто немыслимо. Леди Хестер никогда не позволит сыну заняться таким плебейским трудом.

Отслужили самый простой молебен за упокой, спели любимый гимн Ньютона «Путь паломника»[13]. Сельма пыталась петь, но слова застревали в горле. Она не слышала, что говорил пастор. Все происходит словно во сне. Это не может быть правдой, ведь нет тела, которое мы хороним, только флаг, приспущенный над его портретом – тем самым, в форме, когда он записался добровольцем. В церковь пришли одни старики, Энгус Кантрелл и его мать. Энгус с братом так похожи, что у Сельмы сердце заныло при виде его высокой фигуры и широких плеч. Соседи, потерявшие сыновей чуть раньше, окружили родителей нежной заботой. Приняли их в свой клуб, расплатиться за вступление в который можно только кровью, – клуб, в который никто не хочет вступать.

Как же больно женщинам оставаться в стороне и лишь беспомощно наблюдать, как любимых уносит от них, будто соломинки. И тогда, в тишине церковных сводов, Сельму пронзила мысль.

Если мужчины ушли, значит, их работу должны выполнять женщины. Не только простую и легкую, но и тяжелую, опасную – все то, что обычно несут мужчины на своих плечах. Это самое малое, что мы можем сделать для них. И как только она не подумала об этом прежде?

* * *

– Не выдумывай! Что за вздор!? Ты не можешь работать в кузнице! Это тяжелый труд, – возмутился отец, когда на другой день она поделилась с ним своей светлой идеей.

– Почему? Я могу помогать, могу придерживать что-то, я научусь. Я же видела несколько раз, как вы это делаете, – уговаривала Сельма, сидя с родителями у огня.

– А школа? Мы же договорились, что ты станешь помощником учителя…

– Идет война. Я нужна дома. Папе нужен кто-то рядом, нужен помощник хотя бы по мелочам. Мы можем подыскать молоденького мальчика и подучить его, пока Фрэнк не вернется. Но пока что есть только я, и это именно то, о чем попросил бы меня Ньют, я знаю, – решительно добавила она.

Эйса смотрел на огонь, нерешительно почесывая затылок.

– И кто ж тебе мысль-то такую подсказал? Эсси, неужели ты?

– Я ни при чем. Твоя дочь сама все придумала. Это не женская работа, но ведь и в самом деле кто-то должен ее выполнять сейчас…

– Пахать – тоже не женская работа. Как и делать снаряды. Или водить паровозы. Но я знаю, есть девушки, которые научились этому. Вот и я постараюсь… Я сильная, – добавила она, чувствуя, что сопротивление родителей слабеет.

– Даже не знаю, милая. А в деревне что говорить станут, когда увидят, что я позволил тебе прикоснуться молотком к их заказам?

– Не станут. Какая им разница, если мы починим их горшки и сковородки? Ты не можешь все делать один. Давай попробуем. Я не могу сидеть в школе целый день. Это неправильно. Не сейчас.

– Но твои руки… Металл может брызнуть, это опасно.

– Ну ты же покажешь мне, как надо обращаться с инструментами и чего опасаться. И я надену кожаные рукавицы и фартук.

– Ох, это большой поступок и большая жертва… – вздохнула мать.

– Это ничто в сравнении с той жертвой, которую принес Ньют, – отозвалась Сельма.

Они затихли. Возразить было нечего.

Глава 7

Гай перегнулся через поручень войскового судна и глядел, как огни Саутгемптона тают вдали. Погрузка шла невероятно долго. Поговаривают, готовится большое наступление. Ходили слухи и о морском сражении, но эскадренный миноносец, что разрезает волны перед ними и ведет их на юг, к французскому берегу, действовал на Гая успокаивающе.

Наконец-то он едет за границу! Трудно не испытывать волнения после стольких месяцев ожидания. И все же его кололо чувство вины перед родными – он оставляет их, когда им так отчаянно тяжело. Энгус ни строчки не написал ему о своем загадочном комиссовании, зато мама подробно рассказала о визите к доктору на Харли-стрит, о том, что тот прописал полный покой, и о том, что за Энгусом нужен постоянный догляд. Она суетилась вокруг сына, а тот наверняка ненавидел каждую минуту этой навязчивой заботы. Что ж, ему нашли какую-то работу в школе, по крайней мере, он может отвлечься.

По молчанию брата Гай чувствовал его унижение и ярость, негодование, что из-за этих приступов он беспомощен, что он уже не может так же свободно стремиться к своей мечте, служить. Но он пообещал себе, что будет писать Энгусу самые подробные отчеты, чтобы хоть и не своими глазами, но он все-таки увидел и прожил каждую минуту здесь.

Разбередило душу ему и печальное письмо Сельмы с новостями о гибели Ньютона и ее решении помогать отцу в кузнице, пойти к нему подмастерьем. Сказать по правде, его обескуражил ее поступок. Разве может хрупкая девушка выполнять такую тяжелую работу? Это совсем не место для женщины, но Сельма так решительно настроена, старается изо всех сил… Какая же она чудесная – храбрая, решительная… Ну как ею не восхищаться?

Война идет уже почти два года, а впереди никакого просвета. Если слухи все-таки верные, то скоро мы зададим им жару, сдвинем положение с мертвой точки – что-то уже разворачивается на севере, и его полки станут частью общего большого дела. Гаю просто не терпелось оказаться в самой гуще событий. Его йоркширцы готовились именно к такой битве, и он был горд вести своих солдат. А чем скорее они вышибут венгров на восток, тем скорее он сможет вернуться домой и разобраться с Энгусом. Другой брат Сельмы тоже вернется домой и освободит ее, и все они заживут нормальной жизнью, как прежде.

Забавно, конечно, но армейская жизнь уже кажется ему нормальной. Всеми этими традициями и правилами она так напоминает школу, этакий мирок в большом мире, живет по своим законам…

Настал черед испытать их ученье боем. Он лишь надеялся, что отвага не изменит ему, когда грянет наступление.

– Лейтенант Кантрелл! Сэр! – унтер-офицер прервал его размышления. – Беда, сэр. Молодой Босток будто умом тронулся, сэр. Кричит как безумный… Что он больше никогда не увидит своих малышей и что все мы погибнем.

Да уж, только паники в войсках не хватало, подумал Гай.

– Приведите его сюда, на свежий воздух. Я поговорю с ним.

Рядовой Босток был исполнительным, аккуратным солдатом, никакого особого беспокойства прежде не выказывал, такое отчаянье совсем на него не похоже.

Спустя несколько минут рядовой подошел к нему, отдал честь, но вид у него был совершенно растерянный.

– В чем дело? Не ожидал, что вы станете сеять панику! – Гай старался держаться сурово, хотя и видел, что мужчина явно удручен до крайности.

– Я ненавижу воду, сэр. Не переношу качку. Я родился в долине, вырос в долине. Море вселяет в меня ужас, страх божий, сэр… У меня дурное предчувствие. Ноги дрожат, кружится голова, и меня мучают видения, – рапортовал рядовой, стараясь унять дрожь.

– Какие видения? – переспросил Гай.

– Что я смотрю на моих товарищей, сэр. И у меня дурное чувство… Ни один из нас не вернется. Они все лежат на земле, разорванные на куски… Как в аду. Никто из нас не вернется домой целым.

– Довольно! Я не могу позволить вам распускать хандру. Вредно для боевого духа. Нервы – странная штука. Если у вас столько свободного времени, что вы так взвинтили себя, ступайте помогите мне на палубе. Мне надо проверить вот этот список, весь, полностью. Пометьте каждый пункт. А потом перепроверьте еще раз все сначала. Вперед!

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

– Кругом, марш!

Гай надеялся, что поступил правильно. Отделить этого мрачного прорицателя от остальных просто необходимо. Без здорового боевого духа нам крышка, я должен укреплять уверенность и решимость. Хотя слова Бостока и его заставили похолодеть… А вдруг он прав? Увидим ли мы еще когда-нибудь Саутгемптон?

* * *

Снова ярмарочный день – вереницей тянутся повозки. Заодно фермеры хотят подковать лошадей, уже выстроилась целая очередь. Сельма ведет список, кто за кем. Огонь в кузнице разожгли с раннего утра, за ним надо следить. Сельма уже привыкает к едкому запаху дыма, жару и всей рутине. Но ей еще столькому надо учиться, сколько же всего она прежде не замечала… К концу дня у нее теперь всегда болят плечи. Но сегодня утром она осмелилась надеть старые рабочие бриджи Фрэнка – тускло-коричневые, потертые, они съезжают чуть не до щиколоток. Но в юбке только путаешься, да и опасно в ней в кузнице. Вот только что скажет на это отец?

Несколько лет назад девушки в брюках считались чересчур легкомысленными. Война, конечно, все переменила.

– Надеюсь, папу не огорчит мой новый наряд? – тихонько шепнула она матери.

– Для чистого духом всё чисто. Нет ничего постыдного в том, чтобы одеться разумно. Если, конечно, ты не собираешься разгуливать так по окрестностям, – ответила Эсси.

Но Эйса даже не заметил ее нового облачения. Он был слишком занят: Пейтли вот-вот должен был привести своего коня – ох и норовистого жеребчика.

– Главное, не дай ему понять, что ты напугана. Он почует, что ты новичок, и будет проверять, кто кого. Мы накинем ему веревку на шею и позовем маму, она поможет задние ноги спутать… Он быстро просечет, кто тут первый, так что, пока он здесь, постарайся, чтобы все инструменты были у меня под рукой. Ну а когда управимся, займешься метками для бараньих рогов… О, а вон той лошадке особые подковы нужны, видишь, колени у нее внутрь смотрят? Есть у нас смола?

Сельма вздохнула.

– На полке. Жестянка с бальзамом, наполовину полная.

Да, день будет долгим… Прошло несколько недель, и новизна ощущений от того, что она пожертвовала своей карьерой, сменилась унылыми буднями кузнечного подмастерья. Даже ей пришлось признать, что как ни старайся, а физической силы ей не хватает – столько всего приходится поднимать, опускать, окунать, обстукивать и прилаживать. От такой нагрузки мускулы становились все жестче и постоянно мучил голод.

После известия о гибели Ньютона никто дома не хотел есть, но постепенно жизнь брала свое, приходили все новые и новые похоронки, и черная одежда стала такой же привычной, как и задернутые шторы на окнах и панихиды в церкви. Ни один дом беда не обошла стороной. У викария погиб сын, и его жена ходит в глубоком трауре, как и все остальные.

Поначалу все были в недоумении: спору нет, занятие это важное, да только как же можно молоденькую девушку допустить в кузницу? Но потом вспоминали и другие примеры – и прежде случалось, что на место мужа заступала жена. И вскоре фермеры перестали замечать Сельму, словно и не она вовсе держала вожжи, поглаживала нервных лошадей… Волосы она убрала наверх и спрятала под шапку, соорудив что-то вроде грелки на чайник, так что выбивалось лишь несколько прядок. Да, она ничем не отличалась от щупленького деревенского паренька.

Мэриголд, встретив ее на днях, смотрела с ужасом и жалостью.

– Ты же испортила фигуру! И руки… Да ты просто с ума сошла! Как можно променять работу в школе на вот это! Ты же никогда не наверстаешь… Тебе меня не догнать теперь.

Как всегда, она сначала тараторила, а потом думала. Быстро же она позабыла о том, как флиртовала с Ньютом. Теперь она пишет письма какому-то юноше из Совертуэйта.

Сельму не особенно беспокоило людское мнение, она знала, что Ньют гордился бы ею. Фрэнк присылал наспех нацарапанные каракули о том, что он ухаживает за офицерскими лошадьми, служит в кавалерии. Она надеялась, он попросит разрешения вернуться домой, но, судя по всему, он не собирался этого делать – что ж, значит, ей остается оттачивать мастерство и постараться не испортить все дело.

Единственной радостью стали письма Гая – раз в неделю они мягко шлепались на коврик у порога. Он писал много, подробно рассказывая о своей жизни. Они теперь воевали на побережье, а однажды он прислал ей открытку с видом Руанского собора. Он так забавно описывал своих солдат и их чудачества, что она то и дело прыскала в голос. Рассказывал о том, как исполнительный Босток стал его ординарцем, как он теперь умеет гадать по кофейной гуще, словно бабка, зато вечно проигрывает в карты. Какое счастье, что он не видит ее такой замухрышкой, но такая уж у нее теперь форма.

Изредка она случайно ловила свое отражение в зеркале на туалетном столике – спутавшиеся волосы, железная пыль, въевшаяся в щеки, – и ей хотелось рыдать. Как же я устала от войны, что же эта проклятая война сделала с нами со всеми!.. А надо держаться, сохранять лицо, хоть с каждым днем это все труднее и труднее.

Работать с отцом было непросто – то брюзжит, то молчит угрюмо, погруженный в свои мысли. А то вдруг рявкнет на нее, будто ждет, что она сама угадает, что надо сделать. Однажды у нее не получилось выпилить квадратное отверстие точно по размеру – он молча выхватил у нее заготовку и сделал все сам, ясно давая понять, что она лишь жалкое подобие его любимого сына.

Сельма, хотя и понимала, что Фрэнк выполняет свой долг, все равно кляла его за то, что он оставил кузницу, бросил ее здесь одну. Все так перемешалось. С ног на голову перевернулось, и так страшно теперь…

В деревне они словно отрезаны от мира. Новости доходят с опозданием в несколько дней, остается полагаться только на местную газетенку. Бродят слухи о крупных морских сражениях, истории о храбрых мальчишках из нашей деревни. Но на другую сторону весов все опускаются одна за другой похоронки, и разговоры о победе уже не приносят радости. Никто достоверно не знал, что же там происходит, и даже Гай старался подбирать слова осторожно. Он наконец побывал в настоящем бою, под огнем неприятеля, и его нацарапанные карандашом слова резко отрезвляли.

«Здесь просто мясорубка, сотня моих людей отправилась в мир иной, и, боюсь, даже не успев сколь-нибудь серьезно повоевать. Я должен теперь написать эти кошмарные письма их матерям, которые возненавидят меня за одно лишь то, что я принес им эти ужасные известия. Мы провели несколько дней на марше и все время слышали, как гулко бьют поодаль снаряды – разрывая наших ребят на кусочки. Трудно поверить, что где-то сейчас весна и поля покрыты цветами. У линии фронта все перемешано в коричневую жижу – грязь, талый лед, обломки деревьев, искореженное железо. На них мы присаживаемся покурить, поговорить, насладиться на несколько минут миром и тишиной – пока германские орудия не ударят новым залпом, и мы бросаемся в укрытие, совсем как огромные крысы, которые тут повсюду.

Сам я весь грязный, заскорузлый, швы кителя и брюк кишат живностью. Босток, как может, помогает мне сохранять приличный вид, пытается выжигать их горящей свечой. Мама точно отказалась бы от меня, если б увидела, как я выгляжу. Но грязь стирает различия, и я сейчас ничем не отличаюсь от своих солдат, а они замечательные преданные ребята. Каждый вечер мне приходится проверять их ноги и заставлять менять носки, иначе пальцы у них загниют самым отвратительным образом. Так что попроси дам из Вест-Шарлэнда, пусть продолжают вязать носки: чем больше, тем лучше. Когда сыро, я надеваю сразу три или четыре пары.

А ночами я люблю смотреть на звезды и вспоминать прогулки, когда мы перебирались через Ридж, старую Джемайму, солнце… Я лежу и думаю, что пока мы крепко бьемся здесь, никто не коснется нашей зеленой прекрасной земли. Мне даже бывает неловко от своей сентиментальности – что посреди всего этого кошмара я мечтаю о такой красоте.

Будь храброй, мой маленький дружок, и не забывай писать мне. Я от души смеялся, когда ты написала, как Элви Бест дурным голосом фальшивила на том концерте в помощь доблестным бельгийским солдатам, и зрители аплодировали, надеясь поскорее прогнать ее со сцены, а она поняла это как знак восторга и решила выступить на бис, а тебе пришлось пережить этот позор снова. Я не теряю рассудка только благодаря тебе и тому, что ты олицетворяешь.

Всей душой твой друг Гай».

Сельма никому не давала читать этих писем. Это была ее драгоценная ниточка, связывавшая ее с его ужасным миром. Каждую ночь она смотрела на небо, пытаясь представить, как Гай пробирается по траншее, по дощатому настилу, осматривает своих солдат; вот он сидит, сжавшись в комочек, и пишет ей письмо, думает о ней, глядит на те же звезды. Его письма придавали ей силы, помогали пережить отчаяние отца и его воркотню.

Бартли, соберись, скомандовала она себе. Твои трудности – пустяки. Встань и иди выполнять свой долг, хватит причитать. Твой фронт – это молот и наковальня, а не ружье. Ну так иди же.

* * *

Хестер вынуждена была признать, что возвращение Энгуса домой не принесло ей той радости, какой она ожидала. Нельзя сказать, что он отказался давать уроки в Шарлэндской школе – нет, проводил, как договорились. Но вкладывал в них лишь холодный рассудок. Как выразилась жена директора, Мод, он «не берет пленных». Совершенно не терпит малейших отступлений от дисциплины или чуть небрежного шага в строю. Но здесь же мальчишки, не армия… а он иногда набрасывается на них с такой яростью… Недаром его совсем не любят, и даже начали поступать жалобы от родителей.

Энгус никогда не общался с деревенскими парнями и сыновьями фермеров, а теперь всячески старался притереться к ним, стал завсегдатаем «Оленьих рогов», рассуждал там о делах на фронте и выступал с советами, как выиграть войну. Затеял драку, когда Джек Плиммер, сын хозяина заведения, вернувшись на побывку домой, предложил ему заткнуться и засунуть свои деньги себе в пасть, а он-де по горло сыт вояками, видавшими окопы только с дивана и не нюхавшими пороху по ту сторону Ла-Манша… Завязалась потасовка, и Энгуса выпроводили как зачинщика.

А когда приходили письма от Гая, Энгус превращался в бешеного медведя; читал их и рвал в клочки.

– Это нечестно! Торчу тут, как болван расписной!

Чем чаще случались приступы, тем более он мрачнел, и доктор Мак выписал ему успокоительное.

– Паренек только и делает, что терзается своей участью. Найдите ему работенку потяжелей, чтобы времени у него не оставалось себя жалеть! Он выкарабкается. Господь дает нам ношу по силам. Просто нужно время.

У них не очень-то получилось последовать совету доктора, но Хестер старалась нагружать сына работой в саду. Потом отправила его к Чарльзу, в их лондонскую квартиру. Но полковник вот-вот должен был отправиться с лордом Китченером на север по какому-то сверхсекретному заданию и не мог уделять мальчику много времени. Энгус вернулся еще более жалким и беспокойным. Он еще раз совершил попытку пройти медицинскую комиссию, но его снова забраковали.

Своими огорчениями Хестер поделилась с Вайолет Хант. Но та после гибели Арнольда в одночасье превратилась в старуху, лишь суета в Женском институте и преподавание в воскресной школе удерживали ее на ногах. Сердце разрывается, когда видишь, как такая сильная женщина тает на глазах, и Хестер понимала, как же ей повезло, что хотя бы один из сыновей сейчас рядом с ней. Но так продолжаться больше не может. Если бы они были в силах хоть что-нибудь изменить…

Мысль ей подала леди Беллерби. Однажды утром, когда их группа, как обычно, собралась для шитья, она предалась рассуждениям:

– Мы открыли в доме временный госпиталь для раненых офицеров. Деревенский воздух поможет им быстрее поправиться. Сад, поля вокруг – тишина и покой помогут сбросить напряжение, восстановить силы. Я знаю, командование ищет такие же дома, где есть свободные комнаты. Они дадут сиделок и весь персонал. Если начистоту, для меня это ниспосланное свыше облегчение, не дает затонуть моему древнему кораблю… Ухаживать за ранеными вам самим не обязательно, достаточно предоставить помещения. Ватерлоо-хаус идеально подошел бы – не слишком большой, недалеко от станции, родным будет удобно навещать своих. Вы же вдвоем сейчас? Одни в доме? Как горошинки в барабане… Чарльз сопровождает лорда Китченера… – Стоило Дафне Беллерби разойтись, ее было уже не остановить. – Ах, он один что целый линкор, правда? Какой великолепный пример всем нам! И придет час, и придет человек… Вы должны гордиться, что Чарльз рядом с ним.

Хестер кивнула, размышляя. В самом деле, возможно, Энгус сможет увидеть вещи в ином свете – увидит, что кому-то гораздо хуже, чем ему. Сможет разговаривать о войне с такими же офицерами, как он. Разве он не такой же раненый, как они? Да, стоит об этом подумать! Но в Ватерлоо-хаус набьются чужие люди… Впрочем, офицеры ведь джентльмены, они уважительно отнесутся к ее дому, а командование выделит необходимую прислугу, чтобы готовить еду, следить за порядком… Возможно, Дафна права – они действительно живут в доме, который может послужить фронту.

В долине весна стояла в самой прекрасной своей поре – пышно зазеленели буки, розоватыми точечками цвела птичья вишня[14]. Природа не ведала, что где-то гремит война, и повсюду разбрызгала привычные краски – живые изгороди, поля, рощицы вспыхивают алыми маками, пурпурным ятрышником. В мае повеяло ароматом диких гиацинтов. Разве может созерцание такой красоты не поднимать настроение? Яркие краски вселяют веру в скорые перемены. Аромат розовой клумбы летом принесет новое успокоение, самый поникший дух воспрянет в новой надежде. Даже в «Оленьих рогах» стало повеселее. Неужели ее молитва услышана? Что ж, быть может, покой и мирная тишина нашего Шарлэнда, этой заброшенной деревеньки, помогут приблизить победу…

* * *

Эсси наконец собралась навестить Рут – свою сестру, жившую в пригороде Брэдфорда. Она не могла вспомнить, когда же в последний раз ездила к ней вот так, купив билет на поезд к югу, но Эйса настоял: ей необходимо развеяться, сменить обстановку. Заодно отметит и свое сорокалетие. Они выпьют чаю где-нибудь в кафе, а потом посмотрят какое-нибудь дневное представление. Рут придумала всю программу, за все платила она, и июньский день был прекрасным, трубы над домами и темные улицы вечером плыли в совершенно летнем зное. Эсси была в своем лучшем сером платье, на рукаве пришита черная ленточка в память о Ньютоне. Сельма соорудила модную прическу, сверху приколола лучшую шляпку из черной соломки.

Но радостная легкость не приходила. Эсси никак не могла поверить, что Ньют больше никогда не вернется домой. Казалось, он где-то рядом. Как же ей снова хотелось услышать голос сына.

Однажды утром Молли Фостер шепнула ей в церкви, что знает одну женщину в Совертуэйте, которая умеет разговаривать с духами ушедших. Ей становилось спокойнее, когда она знала, что там, за пеленой скорби, ее сын Сирил счастлив в мире ином. Дама подробно описала его, сказала, что юноша смотрит на нее и называет мамой. Молли напрягла весь свой слух, но Марта Холбек ответила, что голоса могут слышать только отмеченные перстом божьим.

Что думать по этому поводу, Эсси не знала. Вряд ли Эйсе это понравится, не говоря уж о пасторе Ратбоуне, но Молли явно воспрянула духом, снова ходит на встречи Женского института. Если женщина выходит в общество, это хороший знак.

Они обсуждали, как лучше готовить домашнюю птицу и кроликов для рагу, как употреблять картофельную муку – а британская пшеница пусть лучше послужит для армии. Кто-то принес вязальную машину – носки и подшлемники с нее вылетали просто как пирожки, и дамы по очереди осваивали ее. Потом однажды миссис Хант пригласила леди, славившую либеральную политику – она рассуждала о том, как право голоса изменит их жизнь, как важно, чтобы избираемое правительство слышало их голос. Эсси на эти разговоры хотелось лишь закричать: «Да остановите вы эту кровавую войну, пока больше никто не погиб!»

Все говорили о каком-то крупном морском сражении в Северном море – затонуло много кораблей, множество погибших, но армия все же отбросила врага к Ютландии. Она думала обо всех этих мужчинах, лежащих теперь на дне моря, так и пролетел день. Как быстро все забывается – вот и ячменные лепешки, и чай с вареньем у Рут, и экскурсия по ее дому серого камня – половине традиционного особнячка на две семьи, с гостиной, столовой и маленькой кухонькой с газовой плитой, даже туалет у них в доме.

Жизнь Сэма и Рут шла своим размеренным чередом – детей у них нет, никто не шалит, и беспокоиться не о ком. Дом казался таким молчаливым, пустынным, словно даже и нежилым – все так ровно, аккуратно, ни одной вещицы не на своем месте. Забавно, но Эсси ни капельки не завидовала хорошенькому домику своей сестры. Что ж, детишек Господь им не дал, а домик – хоть какое-то утешение взамен, размышляла она.

Рут подарила ей хлопчатобумажную блузку – сиреневую, с мелкими складочками-защипами, и миленький вязаный кардиган для Сельмы, чей день рождения тоже не за горами – в августе.

Сэм Бродбент целыми днями пропадал на фабрике, проверяя качество пряжи и сортировки. С виду дела шли хорошо, но работников не хватало. Почти все молодые мужчины ушли на фронт. Сэм начал уже беспокоиться, удастся ли когда-нибудь восстановить производство. Кое-кто из его коллег – немцев по происхождению, – отсидев небольшой срок, торопился теперь покинуть страну: многие уезжали в Америку, вместе со своими знаниями и деньгами. В Брэдфорде шили форму, ткали сукно. Жизнь здесь была совсем не такой, как в Шарлэнде, – все быстрее, гремят трамваи, шумят дороги, кругом словно какой-то дым. Эсси не терпелось дождаться поезда, который наконец повезет ее обратно на север – туда, где ее дом.

Нет, Рут совсем не походила на городскую мышь, привечавшую деревенскую мышку, в ее отношении к сестре ничто не напоминало известную сказку. Просто Эсси было очень неуютно в таком непривычном для нее месте, она чувствовала себя затерявшейся здесь, невидимой.

Сэм читал «Телеграф», каждый день приносил последние новости. Богатство сделало Рут не такой аскетичной, хотя она по-прежнему следовала их вере. Но вокруг столько соблазнов – кинематограф, театры открыты каждый день, кроме воскресенья, на каждом углу публичные дома, тут и там аромат свежей рыбы с картошкой. Фабричные трубы нависали над городом, давили на Эсси, она чувствовала себя крошечной и ненужной, и куда ни обернешься – кругом одинаково печальные лица и траурные повязки.

Только они успели попрощаться через окно вагона, как на свободное место в купе ворвался молодой мужчина, размахивая газетой.

– Вы слышали? Невероятно! Это просто кошмар! – Все молча глядели на него, а он продолжал потрясать газетой. – Лорд Китченер! Он погиб!.. Подорвался на мине! На дне моря!

Женщина, сидевшая напротив Эсси, в ужасе перекрестилась.

– Значит, мы проиграли войну, – заголосила она. – Что же теперь станется с нами?!

Убедившись, что завладел всеобщим вниманием, мужчина принялся читать вслух:

– «Стало известно, что крейсер напоролся на мину неподалеку от Шотландии. Экипаж покинул судно… шестьсот пятьдесят погибших. Среди них его светлость. Ночь была очень темной, штормило. …Из шлюпок доносились ужасные крики. До скалистого берега добралась лишь горстка людей. Для выяснения обстоятельств гибели судна будет проведено специальное расследование…»

Новость оглушила пассажиров, от станции поезд отъехал при полном молчании. Эсси колотила дрожь. Лорд Китченер – тот самый, который увез от нее сыновей, военный министр, погиб в море. И тут она вспомнила, от кого в прошлый раз слышала это имя: леди Хестер обронила на собрании Женского института. Так, может, и ее муж был с ними?..

* * *

В гостиной Ватерлоо-хауса капеллан, которого Хестер прежде никогда не видела, что-то сочувственно бормотал, и его голос обволакивал, затуманивал разум. Он приехал на утреннем поезде из Лондона в сопровождении старшего офицера сообщить ей подробности этой ужасной трагедии.

Энгус сидел рядом, держа ее за руку. Известие о гибели отца потрясло его, но он старался задавать осмысленные вопросы. Хестер не могла говорить, только кивала, глядя, как губы собеседников беззвучно открываются и закрываются, будто во сне. Этого не может быть. Это просто ночной кошмар. Но многолетняя выучка взяла свое, и она приняла их соболезнования, как и положено жене офицера, – в черном бомбазиновом платье, бисерную вышивку на котором кое-где уже требовалось починить, она сидела с совершенно прямой спиной, держась учтиво и с достоинством.

Теперь она вдова. Чарльз покоится на дне Скапа-Флоу. Гибель моряка, не пехотинца. Как странно… Когда волны сомкнулись над его головой, были ли его последние мысли о них или он был раздираем одной только паникой и жаждой сделать спасительный вдох, дышать?

– Нет ли… вероятности, что еще кому-то удалось спастись? – спросила она, вспомнив о «Титанике» и зная, что шлюпки может разметать на многие мили.

– Это была жуткая ночь, леди Хестер. Волны вдребезги разбивали шлюпки, а крейсер от взрыва разломился надвое. «Хэмпшир» затонул за несколько минут. Выжило лишь двенадцать человек, их шлюпке удалось добраться до берега. Очень сильный ветер, ледяная вода… Воды вокруг Брох-оф-Бирсей очень коварны.

– Зачем же они вышли в море в такую погоду? Как глупо выдвигаться в шторм! – в гневе вскричал Энгус.

– Если бы мы знали… Но нам известно лишь, что они направлялись в Архангельск на какие-то важные переговоры с высшим российским командованием. Германская подводная лодка оставила мины около Скапа-Флоу, но их все обнаружили и обезвредили. Вышло просто невероятное совпадение. Если бы они не повернули назад из-за бури… Если бы погода не была столь беспощадной… Мы никогда этого не узнаем.

Хестер не желала более выслушивать соболезнования. Ничто не вернет ее мужа домой. Это тяжкое известие навсегда переменило их жизнь. И Гай идет в бой, пока они тут беседуют.

– Я благодарна вам, что приехали рассказать мне обо всем. Никакое письмо или телеграмма… не могли бы так пощадить мои чувства… Но теперь я была бы признательна, если бы вы позволили мне остаться наедине с сыном.

– Конечно, леди Хестер, – понимающе кивнул капеллан. – В Лондоне пройдет поминальная служба, как положено. Мы будем держать вас в курсе, если появятся какие-то новости.

– Благодарю вас, – ответила она, поднимаясь и чувствуя, как дрожат колени. – Энгус проводит вас до дверей.

И она рухнула на диван как подкошенная, разом лишившись последних сил от проносящихся в голове картин: несущие гибель тяжелые волны, разбитый корабль, обломки шлюпок, крики раненых, страх обреченных, натягивающих пробковые жилеты в надежде на спасение. Какой, должно быть, там царил хаос… А надежды не было.

О, Чарльз, какая гибель – утонуть, помогая лорду Китченеру вскарабкаться в шлюпку, цепляясь за жизнь, забыв о достоинстве… Они уцелели при взрыве, но не одолели бушующего моря.

Если бы она могла разрыдаться, нареветься вволю, стало бы чуть легче, но глаза были сухи, не вышло ни слезинки. Внутри все окаменело. Никогда больше она не увидит его, не услышит его громогласных рассуждений… Их брак никогда не был романтической страстью, в основе его были уважение и дружба, надежная спокойная супружеская любовь. В последние годы каждый из них жил сам по себе, объединяла их преимущественно забота о мальчиках, но такой смерти она не пожелала бы никому. И все это как раз тогда, когда они начали задумываться о спокойной жизни на пенсии, как вдруг разразилась война, а теперь вот…

– О, Чарльз… – только и повторяла она. В ушах звучал его голос, она закрывала глаза и снова видела его, ослепительно красивого в парадной форме. Высокий, элегантный, такой длинноногий… «Зададим им пороху…» Кантрелл, бедный, дорогой мой, бедный Чарльз, лежит на дне моря, превратившись в корм для рыб.

Довольно, прекрати! Хестер попыталась подняться и выйти из комнаты. Есть лишь одно место, где на нее снисходит покой, – это ее огороженный садик, где первые июньские розы уже начали раскрывать бутоны навстречу солнцу.

Хорошо бы им успеть побыть несколько часов вдвоем, прежде чем новость разлетится по деревне и начнется формальное выражение соболезнований. Несколько часов в тишине, просто сидеть спокойно и смотреть на другой берег Риджа. «И подниму глаза свои к холмам, и придет мне с холмов избавление»[15].

Свежая зелень видневшихся вдали болот успокаивала, и покой приносил облегчение. Я теперь такая же, как все, солдатская вдова. Наша семья приняла свою долю страданий, как семья Вайолет. Мы расплатились. И, к ужасу своему, она втайне вздохнула с облегчением при мысли, что, значит, Гаю ничто не грозит.

* * *

Никогда не получал Гай столько сочувственных писем от, в сущности, чужих ему людей – написал и прежний директор школы, и викарий, и офицеры, служившие с Чарльзом Кантреллом в прошлом. С каждой почтой ему приходило все больше и больше весточек об отце, и он по-новому смог увидеть его военную карьеру, его друзей, товарищей по клубу; было даже письмо от дамы, назвавшей себя его особенным другом, – некой миссис Эми Трикетт из лондонского предместья Бэлем. Столько знаков уважения от людей, которых он никогда не встречал… Мама была немногословной, прислала коротенькую записку, в которой говорила, что отец желал бы, чтобы он выполнил свой долг, и как он гордился бы тем, что сын служит в йоркширском полку. Энгус написал, что деревня прислала венки, а на прощальную службу в церкви собралась толпа. Все прошло очень пышно, так красиво пели и читали молитвы – но очень странно, потому что не было ни похорон, ни гроба, только фотография отца в центре венка.

Мама старается не поддаваться хандре и решилась открыть крыло Ватерлоо-хауса для раненых офицеров, так что теперь она от усталости валится с ног, засыпает в неожиданнейшие минуты – например, между закуской и десертом или за своим шитьем, будь оно проклято. Он, Энгус, конечно, будет следить за всеми этими новыми порядками.

«Как бы я хотел поменяться с тобой местами. Каждый день я мечтаю о том, чтобы стать тобой.

Говорят, в ясный день в Лондоне можно слышать залпы союзников с того берега Ла-Манша, и ты теперь единственный Кантрелл, который «задаст им пороху». Так давай же. И удачи тебе!»

Письмо от Сельмы было коротким и простым. Она прислала засушенные цветы с сенокосных лугов, спрашивая, растут ли такие на французских полях. Вложила рисунок – Джемайма на фоне реки Ридж – и копию текста поминальной службы ему на память. Как странно, но он почти ничего не чувствует, только оцепенение какое-то.

Отцу очень повезло, что он погиб так быстро. Гай насмотрелся разных смертей: люди, в агонии повисшие на проволоке, разорванные на части. Хуже всего были раны в живот: внутренности вываливались, и несчастные молили, чтобы их пристрелили, как лошадей. С нейтральной полосы то и дело доносились крики о помощи, часто звали маму, постепенно голоса слабели, звучали все реже, все дальше друг от друга. Да, мы попали в ад при жизни, и впереди будет лишь хуже.

Вест-Шарлэнд остался на другой планете, вдали от этой проклятой дыры. Что ж тут удивляться, что он все прочел, но ничего не почувствовал, словно парил над всем этим в другом измерении. Порой он боялся, что превратится в трясущегося идиота. Но нет, для своих солдат он должен оставаться сильным.

В первый день великого наступления они ринулись в атаку после бомбежки, рассчитывая, что от германских окопов их отделяет лишь брошенная земля. Проволочные заграждения были основательно повреждены, и они легко проскользнули бы между ними. Но все оказалось тщетно. Их встретил пулеметный огонь, косивший солдат просто рядами: те падали и больше не поднимались. На поле остались разбросанные тела, будто люди спали или решили позагорать. Кто-то был еще жив, они просили пить, звали товарищей. А шедшие в атаку продолжали двигаться, будто роботы. Он уже ничего не боялся, все его чувства были настроены на опасность – уши, глаза, мускулы, все было готово к бою.

Разгром становился все более сокрушительным, им не удавалось отбить нейтральную полосу, и без подкрепления оставалось лишь отступить, оставив этих несчастных людей – горы их – умирать на солнцепеке. И все это за несколько ярдов земли. После, под покровом ночи, он и его бойцы ползком подбирали погибших и тех немногих раненых, кто еще дышал.

Просто бойня! Какая беспощадная игра людьми! Он не мог поверить, что смог дойти сюда, а за этой тупиковой мыслью пришел страх – животный, от которого тряслись все поджилки, – что следующий раз станет для него последним.

Каких усилий стоило ему сохранять спокойствие, не показывать страха и тоски, держаться уверенно, решительно, зная, что его люди следят за каждым его движением в землянке. Они ведут себя так же, как он, они следуют за ним. Но лишь он оставался наедине с собой, как мужество покидало его, решительность таяла и руки начинали дрожать от страха.

Я еще не хочу умирать. Я не хочу превратиться в такой же череп, что ухмыляется мне из воронки, добела объеденный крысами; до чего же много их здесь, этих длинных белых лиц, отовсюду глядят они укоризненно своими пустыми глазницами. Во сне его преследовали пляшущие скелеты и крысы величиной с больших кошек.

Никто не предупредил его, что бой – это когда ты на четвереньках, в грязи, тащишь тела убитых, роешь могилы: мелкие, только бы припорошить мертвого землей, снимаешь жетон с личным номером, составляешь список погибших, обыскиваешь окровавленную одежду в поисках писем и памятных вещиц, пишешь письма вдовам – письма совсем незнакомым тебе людям. Это совсем не та героическая война, о которой он грезил мальчишкой. Все его детские мечты рассыпались в несколько мгновений на маковом поле у Сомма[16] в первые же дни боевых действий. Теперь он знал, что имел в виду отец, сказав, что два часа настоящего сражения дают больше, чем два года учений.

Чувство опустошенности в эти первые недели июля нарастало, когда одно за другим приходили известия, что офицеры, его товарищи, кто подорвался на мине, кто пропал без вести. Их утрату он ощущал острее, чем гибель родного отца. За несколько месяцев они стали ему ближе собственной семьи, и он терзался чувством вины. Товарищи едва присыпаны землей в наспех вырытых могилах, а он и оставшиеся в живых продолжают рыскать в поисках крова и пищи, словно шакалы, пока не придут повозки с довольствием.

После нового боя еды всегда вдоволь – погибших больше половины, а продукты присылают из прежнего расчета, вот и делишь между всеми. Надо проверить стопы, раны, наказать за слабую дисциплину. Битва все не прекращалась, и он должен держаться так, будто это поражение – лишь незначительное отклонение от стратегического плана, должен воодушевлять солдат на новый бой.

Несколько раз ему намекали, что скоро его повысят до звания капитана. Конечно, командирского состава, считай, и не осталось. Какая-то горстка офицеров, живущих взаймы.

Потом наконец пришел благословенный приказ отступить на резервные позиции, а затем и далее в тыл – немного передохнуть. Это оказалось хуже всего: вдали от линии фронта уйма времени для раздумий – ответственность еще тяжелее навалилась на его плечи, снова мысли об огромных потерях, о том, куда же их теперь перебросят, о том, как бы укрыться на несколько деньков в каком-нибудь кабачке, подальше от дыма и грохота.

Гай без сил откинулся на стог сена, чувствуя себя выпотрошенным этими бессмысленными и бесплодными попытками выбить венгров из их окопов. Вперед, назад, вперед, назад – жуткая пляска смерти, и ради чего? Ради нескольких ярдов земли?

Наверное, за этим стоял какой-то более крупный план, но Гай ничего не знал о нем. Он должен был лишь выполнять приказы, не задумываясь о них.

Когда его вызвали в штаб, первой мыслью было – что он натворил на этот раз?

– Кантрелл?

– Так точно, сэр!

– Вольно. Отправляйтесь, собирайте вещи.

– Отправляться куда, сэр?

– В отпуск… Приказ командования… Ваш отец был с лордом Китченером?

– Так точно, сэр.

– Скверная история… Увольнительная на десять суток. Ну же, не стойте. Бегом собирайте вещи. Как раз успеете на санитарный поезд.

– Сэр, но мои люди… Некоторые служат дольше меня…

– Выполняйте приказ, Кантрелл… Просто уезжайте. Вы сможете оспорить приказ, когда вернетесь.

– Слушаюсь! – вытянулся он, не веря своим ушам. Он едет домой в Йоркшир, прочь от этого проклятого места, домой на север, прочь от войны. Внезапно на него накатило сомнение. Ему захотелось остаться со своими людьми, со своими разбитыми солдатами. Он будто дезертир, он не заслужил отпуск. Он же ничего не сделал. Как может он скрыться, не попросив прощения у своих? Но приказ есть приказ: кто он такой, чтобы его оспаривать?

Он должен бы прыгать от счастья, вот только отчего же ему так тошно и страшно?

Глава 8

Хестер хлопотала по дому, следя за тем, как подготавливаются комнаты для первой партии раненых офицеров. Она пригласила миссис Бек из деревни навести безукоризненную чистоту в намеченных под госпиталь больших спальнях, грузовиком доставили железные кровати.

После битвы на Сомме, как ее называли в газетах, прокатилась сущая лихорадка: частные дома спешно оборудовали дополнительными кроватями, в Ватерлоо-хаус направили еще одну сиделку и санитара, чтобы они помогали с повседневными гигиеническими процедурами. Прислали повара с помощником, и всех требовалось разместить, так что комнаты прислуги на чердаке пришлось расчистить.

И внезапно дом перестал ей принадлежать. Повсюду сновали люди. Энгус старался держаться поодаль, с радостью отправляясь на машине Чарльза за припасами и проведать лошадей.

К вечеру Хестер падала с ног, не в силах наслаждаться вкусно приготовленной едой и чем бы то ни было еще, ее хватало только на любимый уголок в саду. Здесь она укрывалась от суеты, обретала покой, а возня с землей и зеленью заглушала тревогу о Гае.

Уже неделю от него ни словечка. Ни строчки с тех пор, как стало известно о провале великого наступления, и страшное осознание того, что почти все ребята из Совертуэйта погибли в первые же минуты сражения. Все наши храбрые мальчишки, школьные товарищи, футбольная команда, крикетная команда – пулеметный огонь косил их рядами. Город и окрестные деревни погрузились в траур. Молодые мужчины в расцвете сил ушли навсегда. Кто теперь займет их место? Что станет с их женами и возлюбленными? Собственная потеря казалась ей уже не такой ужасной – Чарльз все-таки прожил хорошую жизнь, повидал мир, вырастил сыновей.

Какая же пустота останется после этих ушедших мужчин, когда войне настанет конец?

От Гая ни слова, но плохие новости из Франции долетают быстро. Военная почта работает как часы. Взять хоть бедную миссис Маршбэнк – позавчера она получила письмо с соболезнованиями – товарищ сына написал ей о смертельном ранении, а официальное сообщение пришло позже!

Энгус так напоминал Гая, и отчасти это ее утешало. Но все же вот так вдруг замолчать было совсем не похоже на ее сына. Может быть, та девчонка из деревни, девица Бартли, что-то получала от него? Пора отвлечься от домашних забот и снизойти до визита в кузницу.

Хестер не могла не признать: девушка производит хорошее впечатление – живая, деятельная. И мать ее прекрасная работница, очень помогает им в Женском институте. Но что с того, если она станет помощницей учителя и будет преподавать в воскресной школе? Она им не ровня. Вполне возможно, она тоже ничего не знает о Гае, но спросить, пожалуй, стоит.

* * *

Сельма возилась у топки, поддерживая огонь. Им только что привезли уголь, и она с ног до головы была в грязи и пыли. Июнь всегда трудный месяц – фермеры несут точить ножницы для стрижки овец. За ножницами – косы и вилы для сена, потом ремонт сенокосилок. Даже в кузнице свои сезоны. И лошади всегда нуждаются в крепких подковах. Так что сезонные заказы наслаивались на повседневные.

Чувствуя, как за последние месяцы ее мышцы окрепли, покрытые ссадинами руки стали жестче, Сельма раздалась в плечах, а после случая, когда в ее длинные волосы попала искра, она упросила родителей позволить ей остричь их. Довольно с нее запаха паленых волос. В бриджах, рубашке без воротника она ощущала себя мальчишкой, но теперь это ее работа, и она все больше сживалась с ней. Хотя для настоящей тяжелой работы она все равно слишком слаба. Люди несут и несут заказы – приходят, уходят, она потеряла счет дням и часам, и когда на пороге показалась очередная фигура, она даже не обернулась.

– Мы закрыты! – прокричала она, не поднимая головы – ведь и кузнецу время от времени надо поесть. Но человек не уходил.

– Подскажите, Селима в доме? – спросил он.

Она выпрямилась и обернулась.

– Кто ее спрашивает?

– Передайте ей, что Гай приехал домой в отпуск… – Гость снял фуражку.

Глаза ее смотрели на силуэт в дверном проеме. Она вдруг вспыхнула. Под этим слоем угольной пыли, в перепачканной грязью одежде он не узнал ее! И она не сразу узнала его голос – прежде голос был звонче…

– Уже! Это она, это я, ты мне передал! – вскричал замурзанный подмастерье, расплываясь в улыбке и стягивая шляпу, прикрывавшую стриженые волосы. – Ты дома, ты вернулся!

– Сельма, прости… Вот уж никак не думал… – забормотал Гай.

– …что я такая чумазая и в штанах? Да я знаю, на кого я похожа… Надо было предупредить тебя, что в кузнице нельзя в юбке! – Она замолчала в смущении. – Видишь, иначе просто опасно. Какое счастье… Ты жив и здоров! А у нас столько погибших… В каждой семье…

– Я знаю. Я слышал о наших ребятах. Почти весь отряд…

– Со многими я вместе училась. Но… Как же это чудесно, что ты приехал… вот так сюрприз! Знай я заранее, постаралась бы не напугать тебя так!

Гай смотрел на нее во всем великолепии кузничной грязи, а отец ее тем временем вошел через заднюю дверь и теперь переводил взгляд с одного на другую.

– Так, значит, вернулись с войны, мистер Кантрелл, – приветствовал он фронтовика. – Не много осталось вас. А вот моя правая рука теперь… Для девчонки – сущий чемпион. Смею добавить, не мы ей это предложили. Разве женская это работа? Да вот беда – молодые-то парни побежали за воинской славой, только пятки сверкали… а нам, нищим, выбирать уже не приходится.

– Папа! – укоризненно воскликнула Сельма. Последняя фраза перечеркнула все хвалебные слова, но ей ли не знать – отец просто-напросто хорохорится, пряча за этим настоящие чувства.

– Да-да, не перечь, все так и есть, а я говорю то, что думаю, – уперся Эйса Бартли.

– Я считаю, она молодец, что вызвалась помогать вам… – отвечал ему Гай. – Да я и сам не слишком-то чистый…

Для нее он выглядел умопомрачительно. Сельме хотелось, чтобы отец поскорее ушел, оставил их один на один, но тот продолжал смотреть на них, а она не могла отвести глаз от Гая. Он так осунулся, похудел, щеки запали, и ростом вытянулся, стал немного другим, но еще больше похож на брата. А в глазах затаились усталость и мука, он казался таким изможденным…

– Не могу поверить… ты здесь. Последнее письмо пришло только вчера. Ужасное письмо. И вот ты… Какое, должно быть, облегчение для твоей мамы, – добавила Сельма.

– Она еще не знает, – ответил Гай.

– Чего она не знает? – переспросила Сельма – и тут увидела возникшую на пороге леди Хестер… Та, кипя яростью, наблюдала разыгрывавшуюся перед ней сцену.

– Мисс Бартли, я заехала справиться, нет ли у вас новостей от Гая, но, вижу, вы уже возобновили знакомство лично… – Не веря своим глазам, она оторопело разглядывала наряд Сельмы. – Я думала, вы в школе, преподаете…

– Я преподавала, но отцу требовался помощник, – заикаясь, выговорила она, судорожно соображая, уместно ли сейчас сделать книксен.

– Что ж, и он нашел его, насколько я могу судить по вашему виду. Вот уж не ожидала, что мой сын прибудет без предупреждения, но вам, несомненно, удалось перехватить пальму первенства в борьбе за его внимание.

– Я хотел сделать тебе сюрприз, – смутившись, ответил Гай.

– Да, сын мой, тебе это, безусловно, удалось, – холодно произнесла она.

Тут вмешался отец.

– Вы должны быть благодарны, что Господь привел его домой целым и невредимым, – веско сказал он, но обстановку это ничуть не разрядило.

Леди Хестер выпрямилась во весь рост, словно ощетинившись от негодования.

– Благодарю вас, мистер Бартли, но я не нуждаюсь в том, чтобы мне предписывали, какие чувства я должна испытывать к создателю. Идем, Гай. Энгусу тоже хочется узнать, что ты вернулся. Желаю вам доброго дня, – послала она светский кивок в кузничное пространство между мастером и подмастерьем, подталкивая Гая за руку вон отсюда.

Тот глуповато улыбнулся. Быть может, попозже – молили его глаза. Сейчас не время для ссор и выяснения отношений. Он пришел сначала к ней, Сельме, и пока что этого ей достаточно.

– Как долго ты пробудешь дома? – не удержалась она, успев задать самый главный вопрос, прежде чем он ушел.

– Пять дней, всего лишь пять дней, – шепнул Гай. – Так долго сюда добираться, Сельма…

Вот как… Всего только пять дней. Такой коротенький отпуск? После всех этих месяцев, когда его мать и брат так страстно тосковали по нему после гибели отца. Не следует ей думать только о себе, но вот так видеть его, как он стоит там, улыбается ей… О, Гай, пожалуйста, вернись ко мне, прежде чем ты снова уйдешь, – с тоской вздохнула она. Пусть на несколько минут, но и они сделают меня счастливой.

* * *

Гай совершенно смутился, увидев Сельму в таком облачении – в брюках, словно солдат, темные волосы коротко острижены, карие глаза сверкают, точно у кролика, застигнутого сигнальной ракетой. Милая, милая Сельма, он и не сознавал, сколь велико его физическое притяжение к ней, а потом ворвалась разъяренная мама… Все произошло совсем не так, как он воображал себе, строя планы их встречи, совсем иначе он видел это неожиданное возвращение домой. Он казался себе здесь чужестранцем, вдруг попавшим в цветение роз и зеленые нетронутые поля… Не видно ни деревянных крестов, ни лошадиных трупов, гниющих вдоль дороги. И домики спокойно стоят, не разбиты снарядами. Всё как всегда.

Жизнь в Англии по-прежнему текла безмятежно, хотя станции и были полны измотанных войною солдат, таких же, как он, пробирающихся домой – глаза их мертвы, одежда на них кишит вшами. Он так долго мечтал об этой минуте… Нет, никак он не думал, что первым его чувством при виде Селимы станет неловкость, и не мог он поверить, что все происходит на самом деле! Наверное, его настоящий мир там, в окопах, с его людьми, где рядом заботливо квохчет Босток, а приказы из штаба не дают продыху.

Впервые в жизни, подъезжая к Ватерлоо-хаусу, он ощутил тревогу. Нет, неправда, что ничего не изменилось. Даже Сельма остригла волосы. На клумбах, в парках и в садах теперь растут овощи. Люди почти поголовно одеты в черное, в магазинах за едой – очередь. Здесь тоже война, только выглядит она иначе.

– Должна тебя предупредить, – обратилась к нему мать, – мы кое-что поменяли. Я жду партию раненых офицеров – шесть человек должны прибыть со дня на день, весь дом перевернут вверх дном, чтобы разместить их с комфортом. Но после гибели отца… Да, нам показалось, это будет самым правильным решением. Я не ожидала, что ты вернешься сейчас, мы даже не заказали на тебя продуктов. Жаль, ты не смог сообщить заранее.

– Прости, я должен был отправить телеграмму.

– Чтобы я и вовсе лишилась рассудка? Нет уж, уволь, ты устроил замечательный сюрприз, пусть мы и на втором месте после этой девицы.

– Сельма, – у нее есть имя, мама.

– Неважно… Война и ее не пощадила, так огрубила! А эти стриженые волосы!

– Она также служит фронту, выполняет свой долг так, как его понимает. Что ты имеешь против нее? – Он не собирался позволить матери донимать его колкими замечаниями, только не сейчас, когда он прошел все круги ада.

– Ах, Гай, неужели я должна объяснять… Но ты вынуждаешь… Она не пара тебе, она не нашего круга, в ней нет и тени изысканности, утонченности…

– Но мне нравится Сельма и всегда нравилась. Она чудесная девушка и пишет такие забавные письма.

– Не сомневаюсь. И желает завлечь тебя в свои сети, подтолкнуть тебя к обещаниям. Девушка ее положения просто ищет местечко, где потеплее, только и всего. Она не подходит тебе, сын, – закончила мать, твердо глядя ему в глаза.

– Я сам решу, кто мне подходит, а кто – нет. Не стоит указывать мне, как я должен проводить свое время. Быть может, у меня его не так много осталось, – ответил он, глядя на зеленеющие вдали холмы, которые он так любил.

– Гай, прошу, не говори так! Мы расплатились сполна. Ты будешь жить, но не для… Если тебе так дорого это увлечение, пожалуйста. Дай выход молодой страсти, но только не связывай себя обязательствами с первой хорошенькой девушкой, блеснувшей глазками в твою сторону. Просто предостерегаю как мать. А вот и Энгус. Давай ступай, удиви и его, и не будем больше об этом. Не будем ссориться, отпуск такой короткий. А я пока попрошу повара приготовить на ужин что-нибудь исключительное.

Но Гай уже не чувствовал голода.

Гай, милый Гай, не трать времени на пустой флирт, мы ведь так давно не видели тебя… Хестер не могла на него наглядеться и не отходила ни на шаг – вот он дома, ее сыночек, дышит рядом тем же воздухом, смеется, вокруг печаль и скорбь, а он так молод, так красив и так полон жизни. Он снова озарил ее жизнь – его улыбка, синие озорные глаза, ее родной прекрасный мальчик. Она даже простила его за то, что он засматривается на девчонку из кузницы, укравшую его сердце – но ведь ненадолго?

Да что же он углядел в этой лахудре? Просто позор для прекрасного пола, война на дворе или нет. Как может он тратить свое драгоценное время на столь ничтожное создание?

Если его потянуло к девушкам, она уж подобрала бы ему красоток, миленьких дамочек, не этих деревенских страшилищ. Да лучше уж любая из дочерей доктора Мака, только не эта девица!

У него всего несколько дней, и уж она постарается, чтобы он больше ни минуты не провел с этой замарашкой Бартли. Ни к чему ему это, только впутается в неприятности.

* * *

Сможет ли Гай вырваться к ней? Сельма не могла думать ни о чем другом. Осмелится ли он нарушить запрет матери? Час за часом утекал первый день его отпуска, и душа ее металась, как птичка в клетке. А вдруг он уедет, не повидавшись с ней, и они не успеют хотя бы поговорить?

Погода стояла совсем летняя. Как непривычно для здешних краев. И все же несколько дождливых недель позади, и наступившие ясные дни просто как дар небес. Над головой ныряют ласточки, высоко в небе носятся стрижи, а воздух пахнет травой, которую недавно скосили. У них так мало времени – но что она может поделать, только в отчаянии не находить себе места.

В кузнице теперь самая горячая пора, сенокос в разгаре. Фермеры то и дело несут в срочную починку инструменты, и, как бы ей того ни хотелось, она не могла запросто отложить работу и ринуться к Ватерлоо-хаусу в надежде на случайную встречу.

Мама без труда угадала ее настроение.

– Не изводи себя попусту, – сказала она. – Если я верно разглядела этого молодого человека, он не уедет, не попрощавшись с друзьями. Отец рассказал мне: его мать не слишком-то обрадовалась, что он сначала к тебе наведался. Ей придется смириться. Пускай научится отпускать его – что ж, и научится. Разве же мало ей, что один из близнецов и так всегда рядом с ней?

– Но я выглядела таким чудищем, он даже не узнал меня!

– Отправляйся-ка ты на речку да искупайся. Всю пыль с волос вода мигом смоет. Знаешь, мне даже начинает нравиться стрижка. Когда головушка чистая, блестит что каштановый бочок!

Отец же, заметив ее рассеянность, заволновался.

– Не время еще тебе ходить по свиданиям. Не доросла еще. И уж точно нет смысла сохнуть по этому парню. Он из господ, заруби себе на носу. А господа всегда своих держатся, так что и не мечтай о нем. Он же просто солдат, на побывку приехал. Уж сколько историй слыхано о таких кавалерах… Никому не дозволю походя смущать мозги моей дочери. Хоть бы и богатому джентльмену. Он теперь вырос, мужчиной стал, и желания у него мужские. А вам, юная леди, следует помнить, кто вы такая. Рождена и воспитана в своей религии… Замуж тебе еще рано, да и мать его нипочем не даст ему надеть тебе на палец кольцо. Уж я-то знаю ее породу.

– Все вовсе не так! Мы просто друзья, просто мы переписываемся, – возразила она, сознавая, что это не совсем правда.

– Так, значит, нам не о чем беспокоиться?

Ну почему, почему все постоянно твердят об этом, как будто у них и в самом деле есть какое-то будущее? Нет, конечно, ее чувства гораздо сильнее и глубже. Когда он стоял там – в форме, худой, – она едва удержалась, чтобы не броситься ему в объятия.

Столько писем, столькими переживаниями они делились друг с другом, он рассказывал ей о своих страхах, ночных кошмарах. Они так сблизились за это время. О, как ей хочется видеть Гая… Но что, если он больше не заглянет к ним?

* * *

Гай хотел улизнуть сразу после ужина – обратно в деревню, повидаться с Сельмой. У него в походном рюкзаке и небольшой подарочек для нее – изящный флакончик французских духов.

Но Энгус не отходил от него ни на шаг, беспрерывно сыпал вопросами и донимал рассуждениями о войне. Он так отчаянно рвался узнать все подробности! Гаю же совершенно не хотелось делиться фронтовыми переживаниями. Ему казалось, он должен уберечь близких, не рассказывать им правды, как же кошмарна эта война, особенно для рядового состава. Брат ловил каждое его слово, будто он пророк, и Гай с грустью отметил, какая пропасть их теперь разделяет – словно каждый день разлуки вбивал меж них новый клинышек. Он теперь смотрит на мир, чувствуя себя древним, как эти холмы. А Энгус по-прежнему тот же мальчишка, вчерашний школьник с оттопыренными ушами и незыблемыми идеалами, которых не коснулась настоящая битва. Он уже спланировал их завтрашний день – зовет прогуляться пешком, как в прежние времена.

– Там на реке есть пещера, скала нависает над Риджем, просто невероятно! Пойдем с тобой, облазаем там все, а? – азартно тянул его Энгус.

Но Гай отвечал уклончиво. Мама собиралась устроить прощальный вечер, пригласила кого-то из клана Беллерби. Похоже, скукотища будет смертельная – а ты сиди и слушай, как леди тарабанят по клавишам, а потом вымучивай с ними светскую болтовню ни о чем. Даже мама утомляет его: все что-то суетится по поводу его формы. Ну, отправили ее в стирку, оттерли, отпарили, отгладили. Спина – в укусах, расчесанная – привела маму в ужас, она тут же принялась хлопотать, чтобы он принял ванну с дезинфицирующим средством и сжег все нижнее белье. А ему лишь хотелось, чтобы ему дали немного поспать спокойно и на время забыть о не отпускающем чувстве вины, что вот он тут окружен комфортом, а ребята его – там, в окопах и под огнем. Он потягивает «Пуйи-Фюиссе»[17], закусывает свежайшей форелью и только что сорванными овощами, уплетает малину со сливками, а они там грызут сухие галеты и давятся осточертевшей тушенкой.

Их дом стал похож на спальню школьного пансиона – ряды кроватей, аккуратно заправленных в ожидании бедных выздоравливающих вояк. В чем-то он завидовал им – как хорошо вот так спокойно лежать, глядеть на холмы… Но другая его часть беспокоилась об оставленных на фронте товарищах – что-то сталось со всеми ними… Отправили в тыл? Раскидали по разным частям? Но больше всего его душа рвалась к Сельме: он мечтал прикоснуться к ней, ощутить нежность женских рук. Да, он стал мужчиной, и в его теле пробуждаются мужские желания. Он не хочет покинуть этот мир, так и не поцеловав ее губ, не познав любви. Он не хочет погибнуть невинным юношей.

Офицеры для разрядки иногда посещали публичные дома, но Гай был брезглив и опасался подцепить какую-нибудь болезнь. К тому же усталость на корню убивала всякие позывы плоти. Ему хотелось подлинных чувств – любить девушку, которая любит его. Он не сомневался, что Сельма разделяет его чувства. Он видел ее глаза, когда покидал кузницу… Ее так же страстно тянет к нему, и времени у них совсем ничего. Он просто должен снова увидеться с ней!

Впору броситься прямо сейчас, постучаться к ним в дверь и пригласить ее на свидание. Но уже совсем поздно, это будет выглядеть неприлично. Написать ей записку? И как в старые времена они будут скакать вдоль Риджа, будто и нет никакой войны. Никто же не упрекнет его за то, что он немного побудет наедине с девушкой – своей девушкой? И неважно, что думает об этом мама. Он пойдет за зовом своего сердца.

Как летит время, когда вокруг гремит бой и ты дрожишь за свою жизнь, – но и теперь, дома, отпуск летит ничуть не медленнее, минута уносится за минутой. Ах, почему же время не может тянуться бесконечно? Что ж, значит, надо действовать, не сидеть в ожидании, иначе упустишь шанс и очнешься уже на пароме в Кале – и, быть может, никогда не вернешься обратно, кто знает…

* * *

Придерживая оседланную Джемайму на поводу, Гай дожидался у кузницы, пока Сельма закончит рабочий день. Солнце стояло еще высоко.

– Я сказал твоей матери, что приглашаю тебя на пикник, – объявил он, улыбаясь. – Она не возражает.

– Но я возражаю! Куда ж я в таком виде? – с напускным ворчанием отозвалась Сельма, расплывшись от счастья при виде него. – Дай мне пять минут, я переоденусь. – И она бросилась в дом.

Эйса Бартли тем временем хмуро глядел на Гая.

– Может, вам и удалось провести ее мать, но я-то не такой простак, уж будьте любезны, молодой человек. Не вздумайте морочить ей голову. Вы завтра уедете, а ей жить дальше в этой деревне.

– Мистер Бартли, Сельма – юная леди, и обхождение с ней может быть только подобающим, то есть самым уважительным, – отвечал ему Гай, покраснев от столь недвусмысленного намека.

– Вот и славно. Тогда просто постарайтесь возвратиться до темноты. Я не хочу, чтобы соседи болтали лишнее.

Сельма нечаянно слышала их разговор. Она сменила кузничную робу на лучшее свое хлопковое платьице и кардиганчик, подаренный ей на день рождения.

– Не обращай внимания, – шепнула она Гаю. – Пока, пап!

– Мы просто покатаемся у реки, мистер Бартли, как в старые добрые времена. Благодарю вас, что позволили Сельме прогуляться со мной.

– Не благодарите меня. Если бы это зависело от меня… Ладно, она и так знает, что я думаю. Это все ее мать. Ее и благодарите. Мягкое у нее сердце в таких вопросах. – Эйса махнул им рукой, отпуская: – Давайте езжайте… и помните, что я сказал. Что мне передать ее светлости, если она пришлет разыскную команду?

– Просто скажите ей правду, – ответил Гай. – Она поймет.

Но вот тут он солгал. Мать просто позеленеет от ярости – ну и пусть. Это его отпуск.

Они сидели на высоком берегу Риджа, жевали сэндвичи с лососем и огурцом, с которых предупредительно была срезана кожица. Около Сельмы стояла миска с клубникой и тарелка с тонюсенькими ломтиками бисквита. Гай подарил ей духи, и она блаженно вдыхала их аромат.

Но нет на свете такого волшебного кувшина, в который можно было бы закупорить и сохранить этот день – сначала радостное удивление, потом на диво изумительную погоду, тепло солнца на их лицах, раскинувшуюся перед ними долину и руку Гая, обнимающую ее за плечи. Они прокатились верхом, побродили по траве, болтали, хохотали, поддразнивали друг друга.

Наверное, это один из лучших дней за всю ее жизнь. Каждое его мгновение так возвышенно, так драгоценно, так сказочно… Сегодня у нее есть все, о чем она только мечтала – вот только это их единственный и последний день, когда они могут побыть вдвоем. Уж леди Хестер о том позаботится. Но этот день принадлежит им, и Сельма не собиралась терять ни минуты на размышления о ее недовольстве или войне, которые их разлучают.

Гай улыбался, откинувшись на спину и заложив руки за голову.

– В такой-то день наш Йоркшир любого на лопатки уложит, – произнес он, не заметив, что скаламбурил. – Вот бы остановить стрелки часов прямо здесь, прямо вот в эту секунду!

– Если бы… – со вздохом отозвалась Сельма, с улыбкой поглядывая на него.

– Чего бы тебе хотелось?

– Я хотела бы уметь разговаривать так же красиво, как ты, и одеваться, как настоящая леди, и чтобы ты не видел, какие у меня теперь грязные ногти и шершавые руки.

– Замолчи сейчас же! – Гай коснулся пальцем ее губ. – Ты для меня лучше всех – такая, какая ты есть, и не смей портить эти минуты. – Он наклонился и осторожно поцеловал ее в губы, но этот нежный поцелуй обещал большее. Он перевернулся и придавил ее своим телом, накинувшись с доселе неведомой ему настойчивостью и силой. – Сельма, я хочу только любить тебя, обнимать тебя.

– Я знаю, я тоже хочу, – прошептала она, откликаясь на его страсть. Рука Гая скользнула по ее груди и опустилась ниже, к бедрам. Внезапно ее кольнул страх, сковала какая-то неуверенность. Почему-то вспомнился жеребец, завидевший кобылу. Нет, ничего постыдного в этом нет, но страх не отпускал ее. Все происходит слишком быстро, она не готова.

– Нет! Я не уверена… – неожиданно холодная и напряженная, она отвернула голову, уклонившись от его поцелуев.

– Но, Сельма, ты не представляешь, как долго я этого ждал! Я лишь хочу, чтобы мы стали близки, как только могут быть близки мужчина и женщина, – простонал он, обуреваемый страстью, но Сельма оттолкнула его.

– Нет, это неправильно. И я обещала отцу… Я не опозорю семью. Слишком скоро… Я не готова.

– Прости, – Гай принялся неуклюже поправлять на себе одежду. – Я не подумал… Я думал, ты тоже этого хочешь. У нас ведь совсем мало времени… – Голос его звучал так, словно он был далеко отсюда, где-то в своем далеком от нее мире. – Я все неправильно понял, извини меня.

Он сел, не глядя на нее, и у Сельмы сжалось сердце.

– Все было чудесно. Просто… Я еще слишком мала для этого, мне еще рано, – пыталась объяснить она, надеясь, что он поймет ее терзания. Она не успела помыться, нижнее белье от ветхости никуда не годилось, и никто еще не видел ее обнаженной. Как объяснить все это ему, не задев его чувств?

– Конечно, я понимаю. Забудь и прости, – ответил он, по-прежнему не глядя на нее.

Какое страшное, худшее из недопониманий! Он хотел любить ее как мужчина, а она готова довольствоваться поцелуйчиками и детскими обнимашками. Она вдруг показалась себе такой глупой и наивной, такой неотесанной деревенщиной, что смогла лишь выговорить:

– Я не такая. Если я дочь кузнеца, это не значит, что у меня нет чести. Я целовалась только с тобой. Просто я не готова.

Но она знала, что это совсем не те слова. Она говорила ему вовсе не то, что чувствовала.

– Да, ты это уже сказала. Ваше сообщение получено и понято, – дернулся он.

– Ну вот, теперь ты сердишься на меня. Я все испортила.

– Глупенькая, конечно, нет. Просто небольшое недопонимание, только и всего… Идем, я обещал вернуть тебя домой засветло. Пора, поднимаемся. Ты права, не следует торопиться. Просто у меня не так много времени.

– Что ты хочешь этим сказать? – переспросила она.

– Лишь то, что я скоро должен вернуться на фронт, а там кто знает, как оно обернется?

– О, прошу тебя, не надо, не говори так. Ты же не потому привел меня сюда, что, быть может, другого шанса у тебя не будет, нет?

– Ну конечно, нет. Как ты вообще могла подумать такое? Но когда тебе предстоит идти в бой, то используешь все шансы.

– Вот оно что… Значит, я для тебя один из шансов? – рассердилась Сельма.

– Нет. Я плохо объясняю. – Гай замолчал и просто глядел на нее, в глазах его вспыхивал сердитый огонек.

– Да нет, ты все ясно объясняешь, – угрюмо отозвалась Сельма.

– Ох, давай лучше забудем все это.

И Гай зашагал вперед, ведя за собой Джемайму. Сельма шла позади, расстроенная донельзя. Так же молча они спустились с холма, каждый был погружен в свои мысли.

«Если б ты только мог подождать несколько дней, я бы успела свыкнуться, а ты так накинулся на меня». Сельма почувствовала, как по щекам ее текут соленые слезы. Завтра он уедет и, может быть, больше никогда не заговорит с ней.

«Какой же я идиот, все разрушил, обидел ее, к чему было так напирать?! Ну почему не притормозил на секунду, почему не начал с разведки, не попробовал воду? Нет, взял и сиганул с разбегу, разум-то весь известно куда ушел!»

Гай проводил ее до дому и остановился у ворот.

– Послушай, – сбивчиво начал он, – я все испортил между нами, да? Прости меня, дружок.

– Ты прости, что я не решилась, – с трудом выговорила Сельма. – Дело не в том, что я не чувствую того же, что и ты…

– Не говори больше ничего. Я не хочу, чтобы мы расстались в ссоре. Ты будешь писать мне? Как прежде? Я совсем не хотел тебя обидеть. – Мысль, что он больше не будет получать от нее писем, что ему будет больше нечего ждать, казалась невыносимой.

– Конечно, буду! И спасибо тебе за этот чудесный день. Ты так замечательно придумал все и устроил! – Ну вот, теперь у нее выходят сухие вежливые фразы, и от этого только хуже. – Пока я все не испортила…

Оба замолчали, отчаянно ища, за что зацепиться, чтобы расставание не было таким мучительным. Сельма привстала на цыпочки и поцеловала его.

– Счастливо тебе добраться. Я буду молиться, чтобы ты вернулся цел и невредим. Ничто не изменилось… Обещаю тебе, – она улыбнулась, и в дивных темных глазах ее вспыхнула знакомая озорная искорка.

Ах, если бы это было так, вздохнул он, шагая обратно домой. Дорога к поместью Ватерлоо поднималась в гору, но он шел, не замечая ничего вокруг, захваченный вихрем чувств. Конечно, он думал только о себе. Не нужны ему ее молитвы, он желал обладать ее телом, забыться на несколько минут, просто на всякий случай… Похоть затмила и здравый смысл, и джентльменскую сдержанность, его мучил стыд. А теперь ему предстоит встреча с разъяренной матерью и обиженным братом, которые злятся, что он в эти часы предпочел им кого-то другого.

Чем скорей он вернется обратно на фронт, тем лучше. Он совсем отвык от мирной жизни. «Сложи свои заботы в старый походный рюкзак и улыбайся, улыбайся, улыбайся…»

Так что пора упрятать заботы в походный рюкзак и шагать дальше.

Даже теперь меня бросает в дрожь при воспоминании о нашей последней встрече. Есть в жизни такие мгновения, когда ты мечтаешь повернуть время вспять, оглянуться на прошлое с запоздалой мудростью и все изменить, все поправить, превратить в прекрасное и романтическое, в жаркие сцены из знаменитых фильмов – эпизод в волнах морского прибоя в «Отныне и во веки веков», так всех поразивший, или кадры из «Унесенных ветром», где Скарлетт уступает напору Ретта Батлера.

Нынешняя молодежь лишь посмеялась бы над нашей целомудренной скромностью – этим врожденным чувством, что правильно, а что неправильно. Я была деревенской девушкой и знала, что стоит на кону: каково приходится забеременевшим девчонкам, когда их некому поддержать. Дорога одна – в работный дом или в приют.

В тот день я сделала выбор и всю жизнь потом терзала себя, не мое ли тогдашнее поведение запустило всю цепь последовавших событий. С тех пор прошло много-много лет, но боль момента, как я отталкиваю его тело от своего, все еще пронзает меня. Если б я только знала тогда, что всех нас ждет! Говорят, первая любовь ранит глубже всего. Что ж, я несу этот шрам через всю мою жизнь.

Глава 9

С прибытием раненых офицеров размеренная жизнь Ватерлоо-хауса резко переменилась – коридоры наполнились табачным дымом, целый день кто-то бренчит по клавишам рояля… Энгус старается предупреждать их просьбы, ловит каждое слово, перенимает жаргонные словечки. Он стал полезен, и с ощущением собственной нужности пришло и душевное спокойствие – оно оказалось сильнее недуга.

Он настоял, чтобы Хестер «невзначай» положила где-то на видном месте справку о его непригодности к воинской службе – чтобы никто не счел его симулянтом. Да и вдруг не повезет и случится припадок, так офицеры будут знать, что к чему, если станут свидетелями. Но пока что он держался браво, здоровье не подводило.

Заботы о раненых отвлекли Хестер от мыслей о внезапном отъезде Гая. Они обменялись лишь парой слов о девице Бартли, и почему-то он не отбивал ее обычных нападок.

– Мама, думаю, ты, как всегда, права. Наверное, мы не подходим друг другу. Может быть, она еще слишком юна… И… ладно, проехали! – в заключение рявкнул он.

Он никогда прежде не употреблял всех этих молодежных словечек, а теперь разговаривал так прямо и грубо, да и вовсе повернулся к ней спиной, когда она выразила разочарование по поводу его отсутствия вечером – «Дафна как раз привозила своих очаровательных племянниц, Кларису и Марианну, вы, молодежь, могли бы чудно поиграть в теннис».

И вот он снова на фронте, а его письма стали почему-то словно более радостными, как будто он счастлив был возвращению в гущу событий.

«Я тут впервые встретил знакомого, мы были на марше неподалеку от N, кругом грязь, хаос, а я неожиданно разглядел – кого бы ты думала? – Фрэнка Бартли! Он ехал с кавалерией, сопровождал офицера. Они только что с передовой, Бартли был очень уставшим, но вполне жизнерадостным. Мы, конечно, с ним не приятели, но он тоже узнал меня, кивнул и помахал мне рукой. Он и не подозревал, что я только что вернулся из Англии… Забавно, как тесен мир. Да уж, такое со мной тут впервые…»

Зачем ей знать это? Какое ей дело, что он повстречал еще одного паршивца из этой семейки Бартли? Гай изменился, все более отдаляется от нее, как-то черствеет, становится жестче. И все больше напоминает ей Чарльза.

Хестер огляделась вокруг. Да, хорошо, что Дафна предложила открыть усадьбу для раненых! Вокруг сады, один лишь вид из окна целителен.

В партии прибывших не было тяжело раненных, никого с ампутированными конечностями, но одних вдруг начинало колотить ни с того ни с сего, другие кричали посреди ночи, третьи бродили во сне. Кто-то наслаждался долгими прогулками по окрестностям, но все поголовно пили не просыхая. Она успела познакомиться с их семьями и возлюбленными – милыми девушками с изящными манерами. Ну отчего ж Гая не привлекла такая же девушка из хорошей семьи? Даже Энгус не остается равнодушным: флиртует с сестричками и хорошенькими женщинами. Он совершенно очарователен, вот только при мысли о его недуге на нее накатывает тревога.

Едва ли ему суждено стать хорошим супругом, размышляла Хестер. Но сейчас мы все выполняем свой долг. В мою дверь постучалась война, и я ответила на ее вызов. Гости обогреты, накормлены, ухожены, все, как и должно быть, – только вот почему же меня не оставляет какое-то беспокойство? Неужели я еще недостаточно настрадалась и недостаточно сделала для того, чтобы беда больше не пришла к нам? Война ведь не продлится вечно?

Нет, она не сможет вздохнуть спокойно, пока Гай не вернется домой целым и невредимым.

* * *

Гай поверить не мог, как он быстро вернулся в строй! Оглядел товарищей и вздохнул с облегчением – не расформировали! Но многие знакомые лица исчезли, место отсутствующих заняли новобранцы, за ними нужен особый пригляд, твердая рука. Он снова должен быть образцом уверенности, излучать веру в победу, но первая же боевая тревога – и привычная дрожь в руках заставила его покраснеть от стыда. Опять вокруг бой за боем, и так день за днем. Но это так странно – сколько усилий, оказывается, надо прикладывать, чтобы просто остаться живым. И забавно, как мгновенно улетучивается паника, когда вокруг отовсюду на них дышит смерть. Опасность совсем близко, на волосок от сражающихся. Он поначалу не мог понять, как это ему удается сохранять спокойствие, следить за тем, чтобы его люди соблюдали меры предосторожности и подчинялись приказам. Но потом обнаружил: если вместо себя сосредоточишься на бойцах, то совсем не чувствуешь страха. Ну, а смерть приходит своим чередом. И так она за ним задержалась.

Больше всего его обеспокоила странная встреча с Фрэнком Бартли там, на дороге, к северу от Перонна. Вот уж кого он меньше всего ожидал тут увидеть! Неприятель опять пустил в ход бомбардировщики, и основной удар пришелся на лошадей. И вдруг его взгляд среди всеобщей неразберихи выхватил паренька, рухнувшего на колени возле офицерской лошади – придавленная обломками железа, разорванная шрапнелью, она мучительно погибала. Парнишка рыдал и просил положить конец ее страданиям. Гай, оказавшийся рядом первым, достал револьвер и пристрелил животное.

– Проклятые венгры! – остервенело твердил оцепеневший мальчишка, выбросив руку в сторону, откуда плевались смертью вражеские орудия. Тогда-то Гай и узнал его.

– Фрэнк?! Фрэнк Бартли? – прошептал он.

Но паренек молчал, не в силах ни ответить, ни двинуться с места, взгляд его остановился в какой-то точке, глаза горели жгучей ненавистью. Он сидел на земле возле лошади, пригвожденный к этому месту, и явно не понимал, что следует делать дальше.

– Бартли! – громко позвал его офицер. – Вперед, живее!

Но рядовой не откликнулся на команду, всё в том же бессознательном отрешении, и Гай почуял что-то неладное. Перед ним был мальчик, доведенный до грани отчаяния, потрясенный увиденным, готовый встать и идти вон отсюда, все равно куда – а за этим неминуемо последует кара, предусмотренная уставом: ему грозит серьезное взыскание за неподчинение приказам. Не раздумывая, Гай бросился на защиту.

– Да если бы каждый переживал за своих животных, как этот приятель, и если бы каждый пылал такой ненавистью к врагу, мы бы уже выиграли войну! – не сдержался он. – Это молодой Бартли… Мы с ним из одной деревни, однажды он спас жизнь моему брату. Хороший парень, поверьте! Вот только, думается мне, надо бы ему передохнуть. – И Гай мягко тронул Фрэнка за плечо, осторожно понуждая того встать на ноги.

Поняв его слова по-своему, офицер кивнул.

– Вернись-ка обратно… И выпей чаю, – приказал он Фрэнку. – Нашло на него что-то, но да, вы правы, он больше, чем кто бы то ни было, печется о лошадях. А Мелодию, кобылку эту, любил наособицу. Проклятая эта война! Ну как можно на лошадях под такой огонь, да в грязи… Но говорят, их дни сочтены?

– Хотелось бы так думать, – отозвался Гай.

Они с офицером отдали друг другу честь и продолжили каждый свой путь. Шедшие колонной солдаты по очереди подталкивали Фрэнка назад, к месту отдыха, но тот, спотыкаясь, все оглядывался и оглядывался на погибшую лошадь. Как рассказать Сельме об этой встрече? Фрэнк в большой беде, в этом нет никаких сомнений.

* * *

Праздничный ужин по случаю окончания сбора урожая был в полном разгаре – столы ломятся от яблок, груш, айвы, тут и там расставлены плошки с черной смородиной и свежими сливками. Овощи живописно разложены на подоконниках, и плывущий по комнате аромат так и манит. Дома припасен сахар, дожидается, когда дойдет черед до закручивания джемов и чатни. Выставленные в ряд бутыли с консервированными фруктами – ими будут торговать на аукционе – отблескивают гранатом и янтарем, золотом и аметистом. Тут же сложены аккуратные горки свежайших яиц, утиных и куриных. Попадаются даже мисочки с фундуком и сладкими каштанами. Мистер Бест, владелец собственного производства, прислал из своего сада и теплиц сливу, виноград и другие экзотические фрукты, и Сельма с вожделением их разглядывала.

Ей страшно нравился этот праздник, нравилось, что можно покрутиться среди учеников воскресной школы – только они напоминали ей теперь, как когда-то она была помощницей учителя. Кто-то предлагал в этом году отказаться от праздника – дескать, и урожай не удался, и настроение безрадостное, но пастор Ратбоун настоял: мы должны возблагодарить Господа за дары его щедрые!

– Есть время сеять и время пожинать плоды. Дарованное нам богатство природы надо беречь. Мы должны быть благодарными, – сказал он. – Откликнемся же на эти милости.

После службы пришло время ужина. Мама напекла пирожков с яблоками, до золотистой корочки подрумянила на огне картофелины. Разлитая по кувшинам настойка бузины согреет горло певцов, а Сельма и ее ученики из воскресной школы пообещали устроить небольшое представление – простенькие, но забавные сценки.

Она старалась ни минуты не сидеть праздной, готова была занять себя чем угодно, лишь бы не остаться наедине с мыслями, что она обидела Гая своим ханжеством. Ну как могла она быть такой дурой – позволила ему уехать обратно на фронт и не показала, как сильно любит его?

Письма его приходили, как прежде, и оба обменивались ничего не значащими новостями, делая вид, что ничего особенного не произошло, будто она и не оттолкнула его. Гай с облегчением узнал, что Босток, его денщик, жив и здоров, но его успели определить к другому офицеру, чем Гай удручен. А потом пришло еще письмо – Гай ей поведал, как однажды вечером на дороге он повстречал ее брата. И по всему между строк прочитывалось, что Гай рад был снова вернуться к своим фронтовым ребятам.

– Мисс… Мисс, простите! Нам еще не пора показывать сценку? – послышался голосок Полли Эскью.

– Да, уже скоро. Как только приберут столы, сразу начнется аукцион, а потом выступим мы, – отвечала она.

И вскоре все стали выкрикивать цены, стараясь перешибить друг друга – торговались за кувшины с напитками и за фрукты, яйца, надеясь выручить побольше средств для Солдатского фонда и Фонда помощи морякам.

Пенни, шестипенсовики, шиллинги, а в особых случаях и десятишиллинговые банкноты – всё было пущено в общий котел. Аукциона удостоились даже сладкие пирожки, которые за время застолья не успели съесть все. Наконец остались только мешки с морковью и пастернаком, пара траченных молью головок цветной капусты и мешки яблок-падалицы для пирогов.

Каждый год, идет война или нет, повторялось это знакомое действо, и повторение его почему-то приносило успокоение.

Сельма попросила простыню, фонарик, приглушила газовые лампы – сейчас зрители увидят театр теней.

– Доктор, доктор, у меня болит горлышко! – Полли Эскью шагнула за простыню «к доктору», Сельма попросила ее открыть рот и «вытащила» оттуда щетку для волос, которую тут же предъявила публике. Полли радостно отозвалась: – Вот так гораздо лучше!

Затем подошел Джимми Каугил и тоже шагнул за простыню.

– Доктор, доктор, у меня болит животик!

– Ну-ка, ложись на кушетку, – распорядилась Сельма и «вытащила» парочку ножниц для стрижки овец (помахала ими перед зрителями), потом молоток (с грохотом опустила его), потом – под хохот зала – веревочку муляжных сосисок, а после продела нитку в огромную «иголку» и зашила больного.

Джимми подскочил, довольно потирая живот:

– Ага, так-то лучше!

Зрители хлопали. Сельме нравилось их веселить. Старики – самая благодарная аудитория. Так что разыграли еще шесть сценок, а затем поднялась Элви Бест, и по рядам пронесся стон. Дочь главного устроителя всего этого пиршества не может не выступить. Но после нескольких аккордов, которыми она попыталась изобразить «Будь благословен этот дом», публика с тоской принялась поглядывать в сторону двери.

* * *

Обстановка опять накалялась. Гай смотрел на мощные танки – похожие на огромных железных чудовищ, переваливаясь на неровной земле, они ползли всё дальше и дальше вперед. О наступлении говорить пока было рано, но врага дюйм за дюймом выдавили на гребне Типвал, и это можно считать началом победы. Да, они продвигались следом, в надежде на штурм и прорыв, поспевала пехота, но непрерывные дожди и грязь под ногами, словно в болото, засасывали все их усилия. Немцы не торопились отступать, и фронт снова завяз.

Как далеко отсюда дом! Письма Сельмы полны радости по поводу сбора урожая. А его глазу виден отсюда лишь один урожай – искалеченная плоть и кости, груды металла и техники. Прибывшие новобранцы оказались совсем не приспособленными к здешней жизни, их приходилось чуть ли не за руку провожать на наблюдательные пункты.

Он старался внедрить в их сознание необходимость заботиться о ступнях, научиться управляться с противогазом – ветераны делали все это автоматически, но никому не хотелось давиться от нехватки воздуха в противогазах старого образца. Он и сам ненавидел то чувство, когда ты оказываешься будто в ловушке, но у него теперь есть компактный респиратор с гибкой трубочкой в рот, он обвязывается вокруг груди, а на лицо крепится маска, предохраняющая глаза. Так гораздо удобнее, только вот средство это еще новое, недостаточно проверенное. А хуже всего непролазная грязная жижа и дощатый настил поверх. Коричневое месиво, все равно что густая каша: пробираешься иной раз в ней по пояс, еле ползешь, а жижа исторгает из смрадных недр частицы ада – мертвые тела, шлемы, оторванные конечности. Порой казалось, остатки его боевого духа испаряются, упираясь в тупое оцепенение, одеревенелость всех чувств и предательскую подавленность, но он твердо знал, что показывать этого ни в коем случае нельзя.

Может быть, война каждому открывает свой счет – где мы храним мужество… и это мужество в подобных условиях расходуется быстрее обычного? Ему казалось, день ото дня его счет пустеет, и если он не встряхнется, то вот-вот залезет в кредит, банкрот объявит о перерасходе средств. Как же трудно всегда бросаться в укрытие самым последним, когда вокруг свист снарядов, а ты должен личным примером показывать, что это нормально, что воевать, не теряя мужества, – это возможно.

Сегодня трудно даже переставлять ноги, выносить вперед сначала одну, за ней другую. Он еле плелся обратно, проверив наблюдательный пост на передовой. Тщетно старался нащупать какую-нибудь опору, хоть на что-то перевалить свой вес. Сгущались сумерки. Он споткнулся, уронил почти всю амуницию в мерзкую бурую жижу и тут же, кляня все на свете, принялся с трудом собирать. Первым делом он стал нашаривать защитную маску, как вдруг ветер донес до него знакомый едко-ананасовый запах, и он увидел ползущее на него зеленое облако.

Проклятье! Мерзавцы опять рвут газовые снаряды, а части его противогаза утонули в грязном болоте.

– Газы! Газы! – закричал кто-то.

Гай сделал попытку броситься вон от тошнотворного облака, беззащитный против него. Он слишком хорошо представлял себе последствия, и страх придавал ему сил, толкал сквозь топкую жижу, но с каждым вдохом движение становилось трудней и трудней, он спотыкался и понимал: один неосторожный шаг будет стоить ему жизни. Да, без защиты дыхания долго он не протянет.

– Сюда, сэр!

Он почувствовал, как чьи-то руки втягивают его в прорытый туннель и волокут сквозь толстую пелену дыма, глаза и горло жгло как огнем.

– Только не трите глаза, сэр, и постарайтесь откашливаться…

Кто-то связал ему руки, чтобы он не разодрал себе нестерпимо зудящее горло.

Неужели ему уготована такая вот гибель – от подлого газа в размокшей грязи? Не пасть смертью храбрых в бою, а заживо скиснуть в этой вонючей окопной дыре, жалко глотая воздух, задыхаясь от пламени в горле, проклиная весь белый свет? Нет, так не должно быть.

Кто-то положил ему на глаза влажную тряпочку, чтобы немного унять жжение. Он пытался что-то сказать, но не мог выдавить ни единого звука, лишь ртом хватал воздух – ну какой он командир для солдат? Совершенно бесполезный, ставший для них обузой. Ну и пример же он им подает – весь перемазан грязью, в корчах от боли, а на теле ни одной ссадины!

Путь до медицинского пункта был просто кошмаром из жуткого сна. Голова болталась, словно вот-вот отвалится. Ему хотелось кричать, но он только беспомощно шлепал губами. Он навидался мужчин, принимающих смерть от хлора, – смерть медленную и мучительную. Его шансы выжить были ничтожны, даром что ему удалось не погибнуть сразу на месте.

Его волочили вдоль по окопу, и с каждым новым толчком он заходился очередным приступом кашля, накатывал бред, темнота вокруг него быстро сгущалась. И как его угораздило потерять трубки от «дым-шлема»? Как можно было так опозориться? Какая бессмыслица! – так бездарно перечеркнуть все годы подготовки потерей какой-то там незначительной трубочки. С каждой минутой он слабел и вздыхал все более по инерции, на остатках затухающего сознания, и эти смутные мысли о смерти уже не вызывали в нем паники. Сил на борьбу совсем не осталось. Он будто плыл куда-то во сне – в странном неведомом сне. Ну вот, настало и твое время уйти. Не спорь, старуху с косой не одолеешь, она сильнее тебя…

* * *

Хестер совершала обход, мысленно держа за образец для себя стойкую «леди с лампой»[18]. Ей нравилось походить на нее. Нравилось, когда все раненые лежали в своих кроватях, аккуратно укрытые, и весь дом погружался в сон. Теперь он пахнет совсем иначе: вместо аромата цветов – больничный запах карболки. И как восьмерым мужчинам удается производить столько шуму и выкуривать столько табака, было выше ее понимания.

По приезде они были такие тихие, такие подавленные, каждый поглощен своим недугом, своим лечением. Но с каждым днем они становились крепче, голоса их звучали все громче, все требовательнее, и вот уже раздаются повелительные призывы, подчиняясь которым снуют туда-сюда санитары, и Энгус вьется поблизости, не скрывая желания угодить.

Так трогательно наблюдать за ним! Какой он благодарный, как готов помогать! И уже несколько месяцев ни одного припадка. Неужели свершилось чудо и он выкарабкался, болезнь отступила? Впрочем, времени прошло слишком мало, еще рано надеяться. К тому же, если так продолжится, он снова будет рваться на фронт, пока не попадется очередной медицинской комиссии.

Хестер обнаружила сына в гостиной. Он беспокойно мерил шагами комнату, точно взбудораженный конь, на лице застыло выражение тревоги.

– Что стряслось?!

– Не знаю. Что-то не так, я чувствую.

И тут ее как подстегнуло что-то. Не приступ ли начинается у него?

– Ты принимал таблетки?

– Разумеется. Но у меня в носу запах грушевых капель, сильнейший запах грушевых капель, и голова раскалывается… Слишком хорошо мне тут было в последнее время. Меня тошнит, – простонал он, и кровь отхлынула у него от лица.

– Ступай приляг. Вон как ты побледнел. Я позову сиделку, пусть будет рядом. – Она коснулась его лба. – Нет, жара нет. Может быть, температура поднимается.

– Оставь, не суетись… Просто я чувствую себя странно. Будто накрыло внезапно. Только что болтал со стариной Смизером в лазарете, а через минуту вдруг накатили тошнота и озноб. Голова того и гляди расколется. Будто подступает чертов припадок, но в этот раз все как-то иначе.

– Энгус, не чертыхайся!

– Прости, мам, но я так погано себя чувствую… Хотел вот почитать эту свежую модную книжку, Смизер мне дал – «Тридцать девять ступеней»[19]. Все разговоры – только о ней. А теперь еще и глаза чешутся. И горло дерет. Надеюсь, это не какая-нибудь зараза.

– Давай-ка отправляйся в кровать, и все пройдет. Я присмотрю тут за всем. – Сердце Хестер сжималось при взгляде на его искаженное мукой лицо. Никогда, никогда не стоит загадывать! Стоило ей только подумать, что все утряслось, как вот, пожалуйста, – Энгус подхватил инфекцию или что-то похуже. Господи, как же в эти гнусные дни обрести хоть каплю спокойствия?

* * *

Как он очутился в военном госпитале неподалеку от Этапля, Гай совершенно не помнил. Помнил только, что каждый вдох давался ему через силу, глаза залепил какой-то компресс, голова раскалывалась так, как будто снаряды рвались прямо у самого его уха, а от слабости он не мог шевелиться и каждое мгновение чувствовал, что умирает, чувствовал тяжесть в груди, словно его туго-натуго обмотали проволокой. Как он тут очутился? Зачем?

– Повезло вам, Кантрелл, вы просто счастливчик, – послышался рядом чей-то голос, и Гай нашел взглядом какого-то военного в больших чинах, так густо его китель был усеян звездами. С легким ароматом виски долетели слова: – Теперь выкарабкаетесь.

Попытавшись ответить, Гай не смог выдавить из себя ни слова. Хотел кивнуть и раскрыл было рот, но губы его не слушались.

– Вам в легкие попал хлор. Но теперь вы поправитесь и сможете снова вернуться в строй. Доктор говорит, через пару месяцев сможете идти в атаку. Что такое?

Гай попытался изобразить улыбку, однако малейшее движение причиняло ему боль. О чем толкует этот доблестный генерал? Хлор… Какой еще хлор? В сознании мелькнула картинка: он стоит в грязной жиже, а на него плывет жуткое зеленое облако. И этот запах… Кто его спас? Босток? Он жив? От мучительного видения – он на коленях в грязи шарит по болотистой жиже – у него перехватило дыхание, снова накатило удушье, но на сей раз от страха. Сможет ли он когда-нибудь передвигаться своими ногами? Он чувствовал себя абсолютно беспомощным, слабым, целиком на милости сестер милосердия и санитарок, а теперь вот какой-то офицер его дразнит. Атака! Атака?.. Оставьте меня в покое, вздохнул он мысленно и отвернулся к стене.

И постепенно вспомнил… Вот его несут из ада на каких-то носилках, а потом он услышал голос… Словно кто-то звал его, звал по имени: «Держись, Гай, не оставляй нас… Очнись же, Гай!» Это был голос Энгуса. Что за нелепица… чертовщина! Наверное, опять этот странный сон. Он хочет спать, сон затягивает его в свою глубину, но Энгус зовет и зовет его. Человек, склонившийся над ним сейчас, кажется таким же ненастоящим, все это не наяву. Откуда Энгусу знать, что случилось? Неужели сработала та невидимая природная нить, всегда связывавшая его с братом-близнецом? Но он никогда ни с кем не говорил об этом, даже с Энгусом.

Или они получили страшную телеграмму? И уже знают, где он и что с ним? Так я ранен и меня отправляют домой? Надеюсь, нет. Я хочу к своим, хочу на войну. Все неправильно, все должно быть не так. Но он понимал, что пока дальше этой железной кровати он никуда не двинется.

Почему он не умер тогда, на носилках, как умирали многие до него? Как же все это бессмысленно…

* * *

Мама послала Сельму в Совертуэйт раздобыть сухофруктов для выпечки. Война, не война, а близится Рождество. Мама задумала сливовый пудинг и пряную коврижку, только продуктов теперь не достать, вот Сельма и топчется в лавке «Баттис» вместе с другими покупателями, терпеливо дожидающимися своей очереди.

Им-то в деревне полегче – свои яйца и молоко, свежие фрукты и овощи, Бартли даже помогали тете Рут, отправляли ей в Брэдфорд коробки с яйцами.

На каждом клочке земли теперь что-то растет – торчат перья лука, пробивается капуста кочанная и кормовая, в песок врыты ящики с цикорием. Грибы в этом году уродились, их собирали и сушили на ниточках вперемежку с кружочками яблок. Грибной суп у Сельмы – один из любимых, и она теперь тоже умеет его готовить, так что они с мамой по очереди у плиты.

Впереди нее в очереди кто-то просматривал «Газетт», привычно читая списки погибших и раненых. Если встречалось знакомое имя, очередь обменивалась сочувственными репликами. Известия о смерти и увечьях превратились в обыденность, заморозив чувства. Никто уже не бился в истерике, услышав, что чей-то брат «отправился в мир иной».

– Что ты будешь делать, опять Кантрелл! – произнесла рядом женщина. – Леди Хестер сполна расплатилась, а теперь вот еще ее сын.

Ей не послышалось? Гай? Сельма похолодела и придвинулась ближе, стараясь держаться непринужденно.

– Простите, кого вы сейчас назвали? – спросила она стоявшую перед ней женщину в черной вязаной шали и поношенной шляпке.

Женщина обернулась и смерила ее взглядом.

– Никого, кого бы ты могла знать, милочка. Это один из сыновей леди Хестер Кантрелл.

– Погиб? – спросила Сельма, чувствуя, как внутри ее все перевернулось.

– Нет пока… Отравление газами, как тут написано. Что богатые, что бедные, всем достается без разбору. – И женщина отвернулась к другим покупательницам, обсуждавшим цены на масло. – Да уж, те фермеры ну такие бесстыжие, уж как заломят!.. – живо подхватила она диалог на насущную тему.

А Сельма невольно отпрянула, шагнула назад. В висках стучали страшные слова, перекрывая все мысли. Ей хотелось сейчас же броситься вон из лавки, узнать, правда ли это. Но бежать она не могла, надо было дождаться очереди и купить все, что мама наказывала. Да ведь только на прошлой неделе от Гая пришло письмо – веселое, он рассказывал о новомодных танках и о том, как они начали было наступать, а потом уселись, точно утки на яйцах, стоило венграм опять навести на них свои страшные пушки. Где он? Она должна это выяснить. Узнать новый адрес. Только вот станет ли леди Хестер разговаривать с ней? Может, у мамы получится спросить на собрании Женского института? Ведь если офицер при смерти, к нему всегда вызывают родителей. Уж это-то она знает наверняка.

Проносились отчаянные мысли. О, Гай… Все эти дни тебе было плохо, а я и не знала. Почему мне никто ничего не сказал?

На этот вопрос у нее был ответ: для семьи Кантреллов ее не существует. Так, деревенская девчонка, с которой их сын ведет дружескую переписку. В их глазах она просто никто. Но если б они только знали, как близок он стал ей, как сильно она любит его! Он ее первый и единственный возлюбленный. Как могут они быть так жестоки, ни слова ей не сказать?

Ну сама посуди, со вздохом укорила она себя. Они и так встревожены, и так потрясены известием, в таком состоянии сил хватает контролировать только собственные действия, а не беспокоиться о каких-то посторонних людях. Прояви терпение, отправь им письмо, вырази сочувствие и обеспокоенность. Сделай все, как положено, и они ответят тебе. Она разыщет его адрес, чего бы ей это ни стоило! Она не оставит его теперь, когда больше всего нужна ему. И никто из Ватерлоо-хауса не посмеет встать у нее на пути.

Вернись, Гай! Вернись домой, ко мне…

* * *

Собираясь в Лондон, Хестер спешно паковала вещи. Гая перевели в центральный военный госпиталь в Лондоне для дополнительного обследования. Острая угроза его жизни миновала. Хестер тянула за все ниточки, нажимала на все кнопки, стараясь получить самые верные сведения о его состоянии. Она решила показать его лондонским специалистам, надеясь предпринять хоть что-то, чтобы запустить процесс выздоровления.

Телеграмма пришла как гром среди ясного неба, но Энгус не удивился.

– Так дело было не во мне, это Гай, мам… Я же почувствовал, что с одним из нас что-то не так, только теперь для разнообразия беда случилась не со мной.

Порой он несет такую чушь, но она лишь легонько посмеялась над ним и велела ему приглядеть за гостями, пока она отлучится. На первом месте сейчас Гай. Он будет жить. Он поправится. Сколько бы времени это ни потребовало. Чем скорей она увидит его, тем скорей сможет управлять ситуацией. А потом она перевезет его домой, на свежий воздух, здесь он сможет восстановить силы. И уж больше она его от себя не отпустит, нечего делать ему на этой бессмысленной бойне.

Разве мало она страдала, пожертвовала этой кошмарной войне мужа, а теперь вот и сына – и чего ради? Словно тигрица, рвалась она оберегать своего тигренка. Имя Кантрелла по-прежнему имело вес в военных кругах. Сейчас главное – поставить его на ноги.

Первым ее порывом было поскорее выпроводить всех этих шумных гостей, наводнивших теперь ее дом, и приготовить все к возвращению Гая. Ему нужны покой и тишина, а не прокуренные комнаты, наполненные дымом. Ох, сколько всего надо будет продумать! Но первым делом надо добраться до лондонской квартиры Чарльза и дожидаться там, когда Гая можно будет перевезти домой. Она глаз не спустит с него, пока не увидит, что он идет на поправку! Никто и ничто не посмеет ей помешать, и уж точно не эта выскочка Бартли. Да как она только смеет писать ей и вынюхивать новый адрес ее сыночка?

Если бы он хотел ей написать, то сам бы отправил открытку. В госпитале есть сестры милосердия, они помогли бы. Нет уж, лучше не подпускать к нему эту охотницу за богатством, пресечь всяческие контакты. Так будет лучше для них обоих.

* * *

Неделя шла за неделей, Гай чувствовал, что силы постепенно к нему возвращаются, дышать стало уже не так трудно. Глаза заживали быстро, потихоньку давал о себе знать аппетит. Каждый день приходила мама – в часы приема посетителей, приносила свежие фрукты, газеты, квохтала над ним, как над маленьким, и допрашивала о его состоянии каждого мужчину в белом халате.

Он выучил почти все медицинские термины, в подробностях знал, как протекает заживление его гортани и глотки. Бронхопневмония достигла критической точки и теперь быстро пошла на убыль. Ему удалось пережить этот кризис, уносивший столь многих его товарищей в первые же дни после отравления газом. Крепкий организм встал на его сторону, и он даже начинает понемногу пытаться ходить, правда, периодически накатывающее удушье по-прежнему пугает его.

Зато он пытался читать книги, которые прислал ему Энгус, получил множество открыток с пожеланиями выздоровления, но пока ни строчки от Сельмы. Сначала он очень расстроился, а потом рассудил, что, должно быть, ее письма скитаются по всей Франции, разыскивая его. Мысли крутились нудным веретеном, ни за что не цепляясь. Доктора говорят, плеврит потребует длительного лечения, так что в ближайшие недели любая физическая нагрузка ему противопоказана. Неужели ему суждено вот так вот зачахнуть, превратиться в вялый комочек студня?

Хотя все вокруг почему-то радовались его успехам.

– Милый, они боялись, что потеряют тебя! – нашептывала ему мать. – Но они не знали, что Кантреллы из крепкой глины и просто так не сдаются… Вот только никаких уж больше сражений, молодой человек. Ты свой долг выполнил без остатка.

Гай не перечил – если его маме так нравится, пускай себе рассуждает о чем угодно, хоть о конце его воинской службы. Времени еще предостаточно: сначала надо поправиться, а потом пройти медкомиссию. Он прекрасно знал этот порядок: сначала отправят куда-нибудь в Англию подкопить силы, пройти подготовку, а потом снова можно отправляться во Францию. Опытных офицеров на фронте очень не хватает, никто не отпустит его так запросто. Он принадлежит армии, что бы там ни думала его мать, и до победы еще далеко.

И он совсем не собирался распрощаться с фронтом. Ладно, пусть мама пока делает все по-своему, даже свозит его на север, если начальство отпустит. Он, конечно, предпочел бы остаться в Лондоне, поближе к фронтовым новостям, но у него не было сил сопротивляться и настаивать на своем.

Но не может же он вот так валяться тут вечно, он и так проспал бог знает сколько времени. Что-то творится сейчас на передовой? Он отчаянно ловил новости. Скоро должен приехать Энгус. Что ж, хоть какая-то радость маячит, хоть чего-то приятного можно ждать. Мама иногда просто невыносима со своими умильными хлопотами, непрерывными расспросами, что и как у него булькнуло в каком уголке живота. С Энгусом весело, да и надо поблагодарить его – ведь это он спас ему жизнь! Гай был уверен: именно голос брата не отпустил его в вечный сон.

* * *

Сельма нашла предлог сходить в Ватерлоо-хаус – на конюшню, принесла лошадям моркови и яблок. Она обещала Гаю позаботиться о старушке Джемайме – возраст кобылы все больше сказывался на ней, но при виде Сельмы в глазах ее по-прежнему вспыхивал озорной огонек.

– Вот и ты, старушечка моя… Гай передает тебе самый горячий привет. Ему уже лучше, ты только подожди… Он скоро вернется домой, и вы снова поскачете через Ридж. – Опершись о калитку стойла, Сельма, вытянув руку, нежно гладила шелковистую шею лошади, шепча эти слова. И тут ее окликнул Энгус.

Она быстро повернулась к нему:

– Я просто пришла проведать Джемайму. Я обещала Гаю.

– Да-да, знаю, – кивнул ей Энгус.

– Как он?

– В порядке, мама с ним в Лондоне.

– Вы тоже скоро его навестите?

– Да, собираюсь в пятницу, поеду помочь маме.

– Вы не могли бы ему передать… Вот открытка от наших деревенских.

– Разумеется. Здесь подписано, от кого она?

Сельма вспыхнула.

– Открытка от всех… Мы просто хотели, чтобы он знал, что мы думаем о нем и желаем ему скорее поправиться.

Конечно, это была ложь от начала и до конца. Никто, кроме нее, не прикасался к содержимому конверта, но это был единственный способ обойти леди Хестер.

Наверняка Энгус не станет возражать против роли почтальона. И, как ей показалось, его это не слишком и удивило. К тому же он отчасти ее должник – ну или должник Фрэнка, пусть он ни разу и не признался в этом публично.

– Я передам ему письмо.

– А в каком он госпитале, вы не знаете? – осмелилась она, надеясь разведать хоть что-то, но Энгус аккуратно ушел от ответа.

– Не уверен… Какой-то временный… В здании колледжа, кажется. Знаете, сейчас после каждого крупного наступления где попало открывают новые госпитали, а потом закрывают. Его снова должны будут куда-то перемещать.

– Как вы думаете, когда его отправят обратно на фронт?

– Никогда, если в дело вмешается моя мать. Но пока рано делать прогнозы, ему было очень и очень плохо.

– Да, мы догадывались.

– Чуть не умер. На краю гибели стоял – но вернулся.

– Слава богу! – отозвалась она.

– Именно так, – снова кивнул он. – Ну, мне пора, дела ждут. Когда будете уходить, пожалуйста, прикройте ворота, хорошо? – И Энгус ушел.

Какой высокомерный. Он не просто поговорил с ней – а снизошел до разговора. С ним так же неловко, как тепло и просто с Гаем. И все же встретиться с ним всегда приятно, словно успокаивающим ветерком обдает – будто видишь отражение Гая, целого и невредимого. Энгус взял у нее конверт, и Сельма была уверена, он передаст его адресату.

Ах, если бы отношения между ними сложились иные, без этой вежливой, прохладной натянутости. Энгус мог бы быть их союзником. Впрочем, какое это имеет значение. Главное – Гай идет на поправку, и, возможно, она скоро снова увидит его – и отдаст ему и тело, и душу.

Она не позволит ему заново пережить мучения последних месяцев, что бы ни говорили проповедники. Любовь между мужчиной и женщиной священна и благословенна, и неважно, есть на них обручальные кольца или нет. У людей, как и у животных, тоже есть инстинкты, отрицать их нельзя, и теперь она нужна Гаю больше, чем когда бы то ни было. Она больше не подведет его, ни за что.

К ней пришло понимание: за любовь надо расплачиваться. Любовь означает риск и самопожертвование. Разлука с Гаем лишь укрепила ее чувства. Он должен знать, что она молится за его выздоровление.

Глава 10

Декабрь 1916

В рождественских красно-бело-зеленых тонах Ватерлоо-хаус смотрелся очень нарядным – гирлянды остролиста с сочными ягодами оплетали лестничные перила; елка, только что срубленная в рощице у реки, была украшена миниатюрными свечками и блестящими безделушками. Выпал снег – немного, ровно столько, чтобы чуть припорошить землю, словно сахаром. Хестер не могла нарадоваться – Гай возвращается домой, оба ее мальчика будут рядом с ней в это первое Рождество без Чарльза. Пусть только этот страшный год поскорее останется в прошлом!

Гай окреп достаточно для того, чтобы перенести поездку на север, – с него взяли слово, что ни при каких обстоятельствах он не останется в непроветриваемом помещении, окна должны быть распахнуты, как бы ни было на улице холодно. Грудь будет регулярно прослушивать доктор, а диета предписана исключительно жидкая – это единственный способ смягчить разрушительные последствия травмы, нанесенной хлорной атакой желудку и легким.

За сыном Хестер отправила Бивена. Нельзя подвергать Гая железнодорожной поездке, мало ли какому микробу приглянется он, в станционных толпах столько грязных солдат!

Постояльцы-офицеры все разъехались на Рождество по домам – к вящему ее облегчению, и она совсем не торопила их возвращение, пока Гай будет дома. До чего же славно снова оказаться всем вместе! Она не пожалеет ничего, лишь бы это Рождество стало лучшим в их жизни.

На первом же медицинском осмотре врач предписал Гаю дополнительный отпуск – слабость его здоровья была налицо.

– Но они ведь не собираются потом отправить его обратно на фронт! – вскричала Хестер, когда доктор Мак заглянул к ней с рецептами для Энгуса.

– Ваш сын везунчик, организм у него молодой, крепкий, он оправится, нужно лишь время, – уклончиво произнес он, видя ее тревогу.

– Да, но что будет дальше? Кто знает, вдруг удача изменит ему?

– Постарайтесь не волноваться. Мы о нем позаботимся, проследим, чтобы все его жизненно важные органы восстановились как следует, свежий воздух творит чудеса в подобных делах. Не давайте ему замкнуться на этой болезни, и все будет отлично. Да и юному Энгусу полезно побыть в обществе брата. Он так изменился с тех пор, как вы открыли лечебницу для офицеров! И вы все заслужили немного отдыха. Слишком уж много печали принес нам всем уходящий год, – сочувственно промолвил доктор.

– Да, да, вы правы, – рассеянно отозвалась Хестер на его горестный тон. Не стоит позволять людям видеть тебя в минуту слабости, но нынче Рождество, время быть щедрым к ближнему своему.

– Готовите домашний праздник? – продолжал доктор Мак, явно напрашиваясь на приглашение.

– Да, но, как вы и рекомендовали, никаких деревенских, не стоит смешивать, – ответила Хестер, мягко препровождая его к дверям. – Желаю вам счастливого Рождества! – проговорила она на прощанье, недвусмысленно распахнув створку двери.

– И вам того же, и удачиста драга свалита на вас!

– Прошу прощения, на каком языке вы это сказали?

– Шотландский, леди Хестер. Пусть вам сопутствует удача в одна тысяча девятьсот семнадцатом году!

– Благодарю вас, уж я постараюсь, чтобы она не обошла нас стороной. Тысяча девятьсот шестнадцатый оказался для нас не лучшим годом.

А теперь ей пора заворачивать подарки для мальчиков: каждому по биноклю и записной книжке в кожаном переплете, нарядный тренчкот от королевских «Трешер и Гленни» для Гая, элегантный твидовый жакет от «Харрис» для Энгуса и новый томик его любимого Джона Бакена. Ну вот, все как прежде, словно вернулось детство.

Она не могла дождаться, когда же начнется праздник – с его торжественной церковной службой во славу рождения Господа. А на день подарков они приглашены к Дафне Беллерби. Там соберется столько милых девчушек! Мальчики наконец смогут потанцевать. И никаких больше ухаживаний за местными девицами. Нет-нет, пора запустить ее принцев в светское общество, и поглядим, как красотки сами будут падать к их ногам. Ах, до чего это будет весело!

* * *

Гай проспал почти всю дорогу до Большого северного шоссе, хотя Бивен несколько раз останавливался чинить проколотое колесо – как ни странно, всего четыре раза. А Гай всякий раз ждал в машине и ничем не мог помочь. Поднимать тяжести ему нельзя, а морозный воздух вреден для легких. До чего же ему осточертела эта проклятая немощь! Всякое усилие дается с неимоверным трудом. Да уж, последний медицинский осмотр – чистейший фарс, он едва дотянул до нижней границы каких-то там показателей, но по бюрократическим правилам откладывать осмотр было нельзя.

Он глядел на коричневые поля и высокое небо Линкольншира и чувствовал, как волнение его нарастает. Скорей бы увидеть родные холмы, зеленые долины, где воздух словно поскрипывает от мороза и пахнет торфом.

В кармане у него лежало письмо Сельмы, полное тревоги. Энгус передал его как открытку от всех деревенских, не зная, что письмо только от Сельмы. Никто не сообщил ей, что он в госпитале, между жизнью и смертью, и он был просто вне себя от ярости, узнав о таком неслыханном упрямстве матери. Ничего, он наконец возвращается домой и уж как-нибудь да увидится с Сельмой, пусть бы ему пришлось ползти к ней на животе.

В Стэмфорде они остановились «У Георга» перекусить и немного передохнуть, заправить машину и запасные канистры бензином на случай, если дальше не будет заправок. Гай жалел лишь о том, что пока слишком слаб, чтобы противостоять матери в ее совершенной неготовности смириться с существованием Сельмы. Он боялся, что должен будет предпринять что-то совсем из ряда вон выходящее, и только это поможет матери прозреть и ослабить хватку, с какой она пытается ограждать его частную жизнь от всего, по ее мнению, наносного.

Она умница, не отходила от него в палате в те первые дни, помогла ему собраться с мужеством и пережить боль, слабость, страх удушья. Но вскоре начала отдавать распоряжения сиделкам, и он не раз подмечал, как они с облегчением переглядываются после ее ухода. И ему становилось неловко – его явно держали за маменькина сынка.

Никто из них не представлял, через что ему пришлось пройти. Ну откуда им знать, каково оно там и какие страдания выпадают на долю его солдат? Он стыдился своих офицерских привилегий, стыдился предложенного ему комфорта. А теперь он едет домой, зная, что его бедных товарищей ждет еще одна зима в промерзших окопах – до костей отмороженные пальцы на руках и ногах, новые газовые атаки и мысли только о том, когда же наступит весна… Он легко отделался и сознавал, что ничем этого не заслужил.

Когда они миновали Совертуэйт, добрались до поворота к его деревне и в душу уже повеяло теплом родного очага, сгустились сумерки. Глаза вглядывались в темноту, но дальше отрезка, который выхватывали машинные фары, почти ничего не было видно. В луче света он увидел, что вверх по дороге перед ними двигается какая-то одинокая фигура – знакомые очертания солдатской формы, за плечом винтовка. Фуражка примята – знак того, что ее владельцу доводилось бывать в бою, плечи устало ссутулены. Наверное, идет со станции, решил устроить сюрприз домашним. В сумерках, среди теней он казался последним часовым на посту и настолько погрузился в свои мысли, что не услышал шума нагнавшего его автомобиля.

– Остановите машину, Бивен! – приказал Гай. Офицер это или нет, никто не должен брести вот так, валясь с ног от усталости, когда он тут величественно проплывает в роскоши своего авто. – Запрыгивай, приятель! – крикнул он с заднего сиденья. – Можем подвезти тебя до Вест-Шарлэнда.

– Спасибо, сэр, – взяв под козырек, ответил солдат, и Гай услышал, как тяжело тот дышит. Глаза их встретились. Это был Фрэнк Бартли. В последний раз они виделись тогда на дороге, у Перонна, много месяцев тому назад. Юноша ошеломленно уставился на Гая. – Вот уж поступок, достойный настоящего христианина! Я, если начистоту, сэр, начал подумывать, что никогда не доберусь до своих, ну просто ноги отказывают!

– Домашние знают, что ты возвращаешься? – спросил его Гай.

– Нет… Думал сделать им такой подарок, но сначала паром еле плыл, потом в поезде давка… Но вот все же я здесь. Премного вам благодарен, сэр.

– Не за что, не благодари. Как там ваша рота?

Задав этот вопрос, Гай не стал спрашивать, надолго ли его отпустили, прекрасно зная, что ни один солдат не хочет, чтобы ему напоминали, что у него есть всего несколько дней, а потом надо возвращаться в окопную грязь, ко вшам, на войну. Отпуск отмеряют всем одинаковый, и неважно, живешь ты у черта на рогах или вот сразу на Кентском побережье.

– Я сильно благодарный вам, сэр, за то, что вы тогда для меня сделали, ну… там, во Франции… На меня и впрямь помутнение будто нашло, ну чисто разум смешался… Мне тогда два дня отдыха дали, как раз бы на дорогу хватило…

– Забудь… Там другой мир, другая жизнь, не рассчитывай особенно на сочувствие дома. Они не поймут – просто не смогут понять.

– Это мой первый отпуск за все военное время, будь неладно оно, – вздохнул Фрэнк, когда машина выехала на деревенскую площадь. – Я вот тут могу выйти… Ага… Пройду пешком до своих… тут и осталось-то каких-то несколько ярдов. Я очень перед вами обязанный, капитан Кантрелл. Ну и, – он усмехнулся, – как говорится, счастливого вам Рождества!

Гай глядел ему вслед – как он подтянулся, расправил плечи, зашагал твердой поступью. Ну да, аттракцион храбрости, все мы его тут разыгрываем. Какой смысл взваливать на плечи родных все тяготы, ужасы, неопределенность?.. Вот и лепишь на физиономию веселую улыбку, как в той песенке: «Сложи свои заботы в старый походный рюкзак и улыбайся, улыбайся, улыбайся».

Он принялся насвистывать мотивчик. Да, все они именно так и делают, все стараются изображать, что все не так страшно. Это единственный способ выжить.

* * *

Эсси крутилась по хозяйству. Надо все привести в порядок перед Рождеством, так что пока Эйса и Сельма в кузнице, она вознамерилась надраить в парадной гостиной все, что может блестеть. Они разожгут огонь и будут петь, собравшись вокруг пианино. Может, пригласят кого-нибудь из соседей скрасить рождественский вечер и преломить с ними рождественский хлеб.

Стукнула калитка.

– Это ты, дорогой? Чайник на плите… Захвати потом заварку, – крикнула она, обернувшись.

– Сахару один кусочек или два?

Услышав этот голос, Эсси застыла на месте. Выпустив из рук полировочную тряпицу, она бросилась в комнату. Сын… порозовел от смущения, глаза сияют.

– О, Фрэнкланд Бартли, как ты меня напугал! Просто поверить не могу! Ну дай же поглядеть на тебя, ах ты, паршивец этакий… И ни словечком ведь не обмолвился! Слава тебе, Господи, вот так подарок на Рождество… Получше любой коробочки. А вырос-то как! А вот с лица опал. Ну, садись же, садись! Ох, сейчас и папочка-то как обрадуется!

Сын плюхнулся на ближайший стул и стал блаженно глазеть вокруг, расплываясь в улыбке – бессмысленной, блуждающей, как у младенцев.

– Как же мечтал я об этом… Дом прямо в глазах так и стоял… Какое оно тут все свое… наше… домашнее!..

В экзотике кузнечного облачения в комнату ворвалась Сельма – штаны в пыли, свитер в дырах, на голове кепка блинчиком. И вмиг все поняла.

– Фрэнк! – завопила она, а он ошалело вытаращился на нее.

– Вот, погляди, что нам ветер принес! – светясь от счастья, воскликнула Эсси.

– Ты и не говорила, что превратилась в мальчишку! Как это, Сельма? Боже праведный, что ты с собой сотворила?!

– А ничего такого она и не сотворила, сынок мой родной! Просто заняла твое место. Тебе ли его не знать? И не дразни ее. Ну как ей в платьях-то в кузне вертеться? Да и косами трясти не дело! Запалит – и вся недолга! Да и было уж, чего там… Но ведь все равно краше ее, нашей девчонки, и нет в деревне!

– Ох, вот ты и дома… – ласково вздохнула Сельма. – Аж из самой Франции добирался! Да как же ты смог-то?

– А на своих двоих, – не без гордости рассмеялся Фрэнк. – Крылья все никак не успеваю себе отрастить, но я стараюсь. Очень, бывает, нужны… Ну, а пока на поезде, на корабле, снова на поезде, а потом меня подвез ангел на четырех колесах. Прямо до нашей улицы и подвез. Никогда не угадаете кто…

– Ну же, не тяни! – Сельма слегка припрыгнула в нетерпении.

– Капитан Кантрелл. Остановил машину, посадил меня!

– Настоящий он джентльмен, – кивнула Эсси.

– Да он почти одного с тобой возраста. А ты о нем так говоришь, будто он старик какой-то! – фыркнула Сельма.

– Офицер, он и есть офицер, другая порода, не то что мы, при земле, при скотине да кузне. Но хороший он человек, да, порядочный, расспрашивал, кстати, про вас про всех.

– Мы слышали, он отравился газом, несколько месяцев лежал в госпитале. Ему лучше?

– На заднем сиденье было темно, я не разглядел, но голос у него хриплый.

– Они с твоей сестрой друзья. Верхом вместе катались, теперь вот письма друг другу пишут, – не устояла Эсси.

– Ну мама! – вспыхнула Сельма.

– Идемте, я разогрею суп, хлеба отрежу. Ты же с дороги, голодный!

– Еще какой голодный-то, все не жуя проглочу вместе с миской! Как же я мечтал вернуться домой… – с упоением повторил Фрэнк. – Только учтите: меня нужно хорошенько отдраить от этой чертовой грязи, столько ее поналипло, аж в кожу въелась, гадюка дьявольская…

– Ну-ну, Фрэнк, не выражайся… Ты не в казарме. Сейчас вскипячу воды, налью в цинковое корыто, сам помоешься. А утром прокипячу одежду твою. Ох, какое же это счастье, вот Господь и ответил на мои молитвы! – выдохнула Эсси, протягивая руки, чтобы обнять сына.

В эту минуту дверь распахнулась, и Эйса, увидев перед собой всю картину, расплылся в такой же улыбке, как у его сына.

– Чтоб мне провалиться на этом месте! Кто это тут? Доставай окорок, мать. Блудный сын возвернулся. Ох, вот уж благи дела твои, Господи!

Да, это будет самое счастливое их Рождество.

* * *

Он дома, вздохнула Сельма, и вздох ее был отнюдь не о брате. Всего в миле от нее спит Гай, и где-нибудь, когда-нибудь они снова встретятся.

Фрэнк проспал без задних ног чуть ли не двое суток подряд. Никто дома не заговаривал о Ньютоне. Им не хотелось чем-либо омрачить и без того коротенький отпуск Фрэнка, и Сельма заметила, что стоило кому-то спросить его о войне, он тут же переводил разговор: «Я в отпуске. Не напоминайте».

В Рождество он отказался пойти с ними в церковь.

– Я в последнее время не слишком часто вспоминал о создателе, – отрезал он.

Эйса ушам не поверил.

– Молодой человек, покуда вы живете под моей крышей, соблаговолите воздать хвалу этому дню, как положено. Давай надевай форму и пошевеливайся.

Но Фрэнк крепко стоял на своем.

– Прости, папа, но мы разные люди, пойми это. Если я уже достаточно взрослый, чтобы в окопах биться, страну защищать, то и достаточно взрослый, чтобы решать, во что я верю. Преподобный тут разглагольствует про вечные муки и адский огонь… Да что он знает про них? А я своими глазами видел такое… Сравнить нельзя! Так что не вижу смысла. Подумай, у германцев на бляхе ремня написано: «Gott mit uns» – «С нами Бог!». Они верят, что Господь Всемогущий на их стороне. А мы? Мы верим, что Он на нашей. Но я видел такое, что ты уже не понимаешь, где же Он, черт побери, да и есть ли Он вообще… – Фрэнк задрожал, и Сельма взяла его за руку.

– Ну-ну, будет, тихо, тихо. Уймись. Просто папа очень гордится, что ты вернулся, и хочет похвастаться перед всеми соседями. Пойдем, просто споешь с нами пару гимнов. Это ведь не нарушит твоих принципов. В эти дни мы просто желаем добра всем нашим ближним.

– Ах так… Ну да! А как же бедняги лошадки? Им добра не желают? Они вечно в грязи, вечно голодные, вечно продрогшие до костей. Они что – не живые? Ну не могу я смотреть, как страдают они! И ведь ничем не заслужили такого. Ничем! Я приехал домой. Вас повидать. А не затем, чтобы вы водили меня по округе, будто разряженную ломовую кобылу на ярмарке.

– Твоя позиция мне ясна, – кивнул отец, отступая. – Никто не посмеет сказать, что я принуждаю своих детей, силком выбираю для них веру. Но не ожидал, нет…

Фрэнк никак не отреагировал на его слова и продолжил:

– Хочу прогуляться, мне надо на воздух. Потом вернусь, посидим у огня, погляжу на вас. Спою вам пару наших окопных гимнов, но вряд ли они вам понравятся… Вот, например, на мотив «О, наш добрый друг Иисус»:

Закончится поганая война,

И я сотру из памяти сраженья

И буду счастлив сбросить облаченье,

Надев гражданское, без копоти следа.

Один молиться буду, не в строю,

И погулять не надо разрешенья —

Сержант, ты слышишь? – я в тебя плюю,

И подавись бумажкой увольненья!..

– Все, сын, довольно, – оборвал его Эйса. – Не хочу я больше слышать ничего подобного.

В молельном доме все обратили внимание, что Фрэнк не пришел, и после службы накинулись с расспросами. Эсси отговаривалась, ссылаясь на то, что он устал и нуждается в отдыхе.

Да, Фрэнк изменился, стал жестче. Когда он разгневан, в глазах нет и тени прежней мягкости. Иногда свет падает так, что он кажется стариком – вот сидит, сгорбившись, у огня, рассеянно глядит на языки пламени, целиком погруженный в свои думы.

– Даю пенни, если поделишься! – тихонько поддразнила его Сельма.

– Ни фартинга, душечка, – отозвался он. – Я так странно себя чувствую. Будто я гость в родном доме.

– Ты по-прежнему служишь с капитаном Ричардсом?

– Не, его давным-давно убили. Я теперь перевожу боеприпасы.

– Это опасно?

– А ты как думаешь?

– Мама знает?

– Не говори ей, она только расстроится, к чему ей лишнее беспокойство. Это неплохое занятие, ты все больше в тылу – сравнительно, конечно. Не на линии огня. Вот только эти проклятые гаубицы не берут пленных. Приземлится снаряд на наши головы – и все, мы превращаемся в фарш. Удивительно, что лошади вообще еще остались. Я так хотел бы служить в ветеринарном батальоне! Лечить их, а не отправлять на погибель. Прости, не хочу больше ни о какой войне… Так что там такое мама сказала про тебя и про Кантрелла? Вы в самом деле с ним вместе гуляли, когда он приезжал в отпуск?

– Мы уже давно переписываемся. Ну, а сейчас он, должно быть, со своими, в семье. Рождественские вечеринки и все такое… Ты же знаешь, что его отец погиб вместе с лордом Китченером?

– Да, это я слышал… Забавно, как наши дорожки то и дело пересекаются. Сначала там во Франции, на Фоссе, а теперь вот он меня подвез. А брат его, где он сейчас?

– Энгус? Его списали из армии по медицинским показаниям – с ним случаются припадки. Он сейчас помогает в госпитале для офицеров – там же, в Ватерлоо-хаусе.

– Чую, чем-то тебе он не нравится? А мне казалось, они как две капли воды похожи.

– Ничего подобного. Энгус совсем другой, пропадает в пабе целыми днями, один раз его даже вышвырнули оттуда. Угощает там военных. Но все равно никто не рвется с ним беседы вести.

– Ты-то откуда знаешь? Подслушиваешь вечерами, что там творится в «Оленьих рогах»?

– Мне Мэриголд рассказывает. Она-то ничего не пропустит.

– Да, это точно, чертовски докучливая девица, – подмигнул ей Фрэнк. – Говорят, она последний разум теряет, стоит ей завидеть человека в военной форме? Ты-то, надеюсь, у нас не такая?

– Мое сердце отдано, – прошептала Сельма.

– Он обещал тебе что-то?

– Нет, пока нет, но мы стали очень близки к этому.

– Близки… к чему? – в дверях показалась мама.

– Ни к чему, – покраснела Сельма, чувствуя, как к щекам приливает жар. Гай даже не зашел к ней пока что, отчего же она произносит такие вещи вслух. К чему испытывать судьбу…

– Что-что? Ты подвез Фрэнка Бартли до дому? Разве я не учила тебя сохранять дистанцию, не амикошонствовать с этой рванью? Полюбуйся-ка на себя – простыл! А если спустится эта хворь ниже, к легким?.. Право, Гай, ты меня удивляешь, ну что за детское упрямство! Бивен сообщил мне, он остановился по твоей просьбе?

– Мне нужен свежий воздух, я не могу все время сидеть у камина, скрючившись в кресле, как будто я инвалид. Со мной все в порядке, а от прогулки бодрым шагом мне станет только лучше.

– Пусть тогда Энгус пойдет с тобой, на всякий случай.

– На какой случай? Молодым людям порой требуется побыть в одиночестве, ты не находишь? Ты достаточно поводила меня по гостиным Совертуэйта, представила меня всем подходящим красоткам, которых успела здесь разыскать. Думаешь, я не догадываюсь, что ты затеяла? Так вот уверяю тебя, ни одна из них не сравнится с мисс Бартли ни умом, ни красотой. И – да, не сомневайся, я обязательно навещу ее, как только немного наберусь сил. А пока что я просто хочу немного прогуляться поблизости, на большее меня не хватит. Умоляю тебя, давай прекратим этот разговор. Я все решил для себя. Я приду к ее отцу и сообщу о своих намерениях.

– Гай, я запрещаю тебе! Ты даже не достиг совершеннолетия! Что за безумная затея! Только выставишь нас в глупейшем свете. Между нами ничего общего, никакой хотя бы тонюсенькой ниточки. Это просто невозможно. Боюсь, здравый смысл снова тебе изменил, – взволновалась Хестер. – Ах, если бы твой отец был с нами…

– Я благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. Но жизнь коротка. Кто знает, что ждет нас впереди? Сколько бы ни было мне отпущено времени, я хочу успеть провести его счастливо, и мое счастье – с Сельмой. Отец бы понял меня. В конце концов, он ведь и сам не монашествовал во время своих долгих отлучек, не так ли?

– Как ты смеешь! Ни слова слышать об этом не желаю. Если ты в самом деле намерен воплотить свои безумные планы, я приму юридические меры: ты ничего не получишь, пока тебе не исполнится тридцать, я изменю завещание. Ты не можешь вот так не считаться со мной!

– Как тебе будет угодно, мама. Мне платят и за офицерскую службу…

– Этого едва хватит на лечение и снаряжение. Я-то надеялась, ты повзрослел и трезво смотришь на вещи.

– И потому сделала все, чтобы Сельма больше мне не писала, отказалась сообщить ей мой адрес и ничего не рассказала о госпитале. Она узнала обо мне в очереди в лавке. Мне стыдно за тебя.

– Я делаю это для твоего же блага. Поверь, настанет день, и ты еще поблагодаришь меня. – Мать глядела ему прямо в лицо и чуть ли не выплевывала каждое слово.

Гай в гневе развернулся и вышел из комнаты, громыхнув за собой дверью. В груди теснило, он начал кашлять и не мог остановиться.

* * *

Рассерженная, обескураженная упрямством сына, Хестер велела ему немедленно отправляться в постель, стоило ей услышать, как он заходится кашлем. Его состояние обеспокоило не только ее, но и доктора Мака. Нет, исключено, после Рождества ему никак нельзя возвращаться на фронт. Но и прогулки с деревенской девицей не помогут ему окрепнуть.

Хестер переместила его в парадную гостевую комнату, откуда открывался самый лучший вид из их окон. Большое окно пропускает мягкий западный ветер, Гай сможет дышать свежим воздухом. Она взбила подушки повыше, чтобы он мог сидеть, опираясь на них, и с облегчением вздохнула: простуда снова приковала его к постели, в которой он огражден от опасностей. А значит, и от Сельмы.

Оба сына рядом, под крылышком, – воистину это лучший рождественский подарок. А если ей удастся задержать его дома подольше, быть может, она сумеет убедить его отказаться от этого безумного увлечения дочерью кузнеца. Господи, да что она сможет ему дать? Крестьянка, по всему видно – отличные крепкие бедра, тут не поспоришь, в самый раз детей нарожать, да только молод он еще думать об этом. Рано ему, он все еще маленький мальчик, которому нужна ее защита.

Что ж, пора заняться уборкой. Она постепенно свыкалась с тем, что теперь, когда прислуга больше не живет с ними, черную работу приходится выполнять самой. Вот ведь до чего дошло. Открыв дверь в комнату Энгуса, она в первую минуту подумала, что видит Гая: перед зеркалом в рост он любовался собой в полной военной форме.

– Тебе надо лежать! Марш в постель! – воскликнула она, но осеклась. Она только что отнесла Гаю кувшин воды.

Послышался раскат смеха.

– Провел тебя! – из-под фуражки довольно ухмылялся Энгус.

– Господи, как ты меня напугал! Скажи на милость, с чего это ты вздумал так вырядиться?

– Просто примеряю, подходит ли размер. Правда, мы похожи? Никто и не различит.

– Снимай все сию же минуту. Форму надо почистить. Ей-богу, Энгус, это переходит всякие границы. И это когда бедный Гай надрывается от кашля в двух шагах от тебя!

– И все же тут есть над чем подумать, а? Я к тому, что никто и не догадается, кто я, если я назовусь Гаем Кантреллом. У нас даже инициалы совпадают.

– Где назовешься? – переспросила она озадаченно.

– На медицинском осмотре… И подарю ему еще несколько недель дома, с тобой. Его же все равно отправят сначала на какую-то легкую работу или на переподготовку. Я мог бы пока побыть за него. Вот будет хохма! Сроду никто не догадается, кто из нас кто!

– Энгус, ты собираешься выдать себя за другого офицера. Гай никогда не позволит тебе этого. Ты понятия не имеешь о его людях, о его обязанностях на фронте. Безумная мысль. Немедленно снимай форму. И как только ты додумался до такого? – Хестер чувствовала, как бухает в груди сердце.

– А тебе не кажется, что мысль не такая безумная?.. Ну всего на недельку… или на две? Со мной вот уже несколько месяцев все в порядке. А Гаю нужно еще время, это любой скажет.

– Вот армейские врачи и позаботятся об этом, продлят ему отпуск.

– Да, но тогда мне не видать армии как своих ушей! Ты не представляешь, до чего мне надоело смотреть, как зеленые глупые мальчишки отправляются на войну. Это я должен быть на их месте! А так я смогу испытать себя и доказать, что я ничем не хуже других.

– Ах, вот оно что, ты просто завидуешь родному брату? Давай-ка, дружок, прежде подрасти и посмотри фактам в глаза. Твои возможности… несколько ограничены. К этому надо отнестись взвешенно.

– Ничего подобного. И я искренне хочу, чтобы Гай смог подольше побыть дома. От моей затеи мы оба лишь выиграем.

– Гай никогда не согласится, – ответила Хестер, начиная поддаваться.

– А зачем ему об этом знать? Мы можем сказать, что я уехал в Лондон по делам. Доктор Мак напишет в своем заключении, что Гай слишком слаб, чтобы явиться на медосмотр, а к моменту его выздоровления я уже тут как тут! – и мы вновь поменяемся с ним местами. Тогда я смогу рассказать ему правду, если потребуется.

– Нет, ничего не выйдет. Это безумие. Огромный риск. Мы не можем так рисковать его службой.

– Какой службой? Да он и недели не протянет в окопах или на марше. Посмотри на это с другой стороны – фактически я спасаю ему жизнь, давая возможность задержаться дома чуть дольше. И я хочу показать, на что я способен. Неужели я и этого не заслуживаю?

– Энгус, но приступы могут возобновиться. И твои лекарства, их обязательно надо принимать.

– Не беспокойся, я наберу с собой целую кучу. Все со мной будет в порядке. Подумай об этом. Так будет лучше для нас обоих, и в особенности для Гая. Мы же близнецы. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Особенно после папы.

– Пожалуйста, сними форму. Позволь мне все обдумать. Если в самом деле оттянуть его отъезд на недельку-другую… Но если это когда-нибудь выплывет, Гай предстанет перед военным трибуналом.

– Ну, до этого не дойдет, мы же совсем на чуть-чуть… Вот весело-то будет! – хохотнул Энгус.

– Война – это не весело. Ты уверен, что вполне это осознаешь? – спросила Хестер, увидев, как в его глазах пляшут шкодливые огоньки.

Какая бредовая затея, и как только Энгус додумался до такого! Но все-таки нельзя не признать, в ней есть и здравое зерно. У нее будет время поосновательнее поставить его на ноги – и время удержать его подальше от этой девицы, пока он не выставил себя на посмешище. При этих резонах он просто не сможет выйти из дому. И так она убережет своего драгоценного сыночка от снарядов и окопов. Если бы только Энгусу не пришлось рисковать при этом… Храбрый мальчик. Ему так хочется сражаться плечом к плечу со своими товарищами. Конечно, в его мотивах всего понамешано – отчаяние и скука, зависть и любопытство, и все же это безумие, совершеннейшее безумие…

– Тебе не пора проведать лошадей? Снимай-ка форму, а еще лучше дай ее мне. Лучше нам забыть об этом разговоре. Следующая медицинская комиссия у него через неделю или две, не раньше.

– Но, мама, я так здорово все придумал…

– Довольно. Передай мне форму сейчас же. – Внезапно она замолчала, озаренная неожиданной мыслью. – Впрочем, ты можешь кое-что для меня сделать. Что-то очень важное, но только Гаю об этом – ни слова. Об этом будем знать только ты, я и стены.

* * *

Эсси, Эйса и Сельма стояли на продуваемом насквозь перроне в Совертуэйте, пронизывающий ледяной ветер забирался под их тяжелые пальто и юбки, срывал шапки. Фрэнк стоял прямо, но его колотила дрожь. Он ждал поезда на Лидс, который отвезет его обратно в казарму, а потом во Францию. Говорить никому не хотелось. Его отпуск оказался таким коротким и закончился так быстро…

Расставания – развлечение не для слабых духом, но Эсси настояла, чтобы они все пошли провожать Фрэнка.

– Сынок, пусть у тебя в кармане будет кое-какая мелочь, – проговорил Эйса и, подмигнув, вложил ему в ладонь несколько монет.

– Спасибо, пап.

– Ты уж не забывай нас, пиши! – попросила Эсси, изо всех сил вцепившись в него и сдерживая подступающие к горлу рыдания.

– Буду стараться, обещаю. – Серые глаза сына, казалось, не выражали ничего. Во всяком случае, прочесть, что у него на душе, было невозможно. Между ними осталось столько всего недоговоренного! Он кажется одновременно и совсем молоденьким, и очень старым, и сердце у нее сжималось при мысли, что, быть может, она видит его в последний раз. Но она гнала ее, эту поганую, подлую мысль.

– Фрэнк, ты поосторожней там, ладно? Чтоб никаких неприятностей! Просто делай свою работу, ты меня понимаешь?

– Не волнуйся, мам, буду исправно возить свои тележки и следовать туда, куда пошлют, обещаю, – рассмеялся он и, повернувшись к Сельме, с братской медвежьей нежностью обнял ее. – Ну, к моему следующему отпуску ты успеешь стать первой леди-замарашкой, девушкой капитана, никак не меньше? Кто бы мог подумать!..

– Дурацкая шутка…

– Я слышала, он все еще неважно себя чувствует, лежит в постели. Мне миссис Бек сказала, та, что у них иногда прибирается. Здорово ему все в груди повредило этим газом, так что обратно на фронт ему не скоро. Времени на выздоравливание у него вдоволь, – поддразнила их Эсси, и они дружно рассмеялись.

– Офицеры – они другие. Живут по другим правилам, не как мы. Но Кантрелл хороший человек, я говорил тебе. Заступился за меня, когда я попал в беду.

– Ты ничего не говорил! – подскочила Сельма.

– Да ты не спрашивала… Вот и поезд. Ну, улыбнулись… Никаких слез! И не машите мне! – предупредил Фрэнк, подхватывая винтовку и походный рюкзак. – Все равно не стану оглядываться! – И он зашагал к вагону.

– Сынок… – по щекам Эсси потекли слезы.

– Ну, ну, старушка, идем, – Эйса легонько подтолкнул ее к выходу с перрона.

Сельма упрямо стояла на месте.

– Что он имел в виду? Когда Гай заступился за него? Что за неприятность?

– Пойдем же, ну хоть иногда сделай, о чем тебя просят! Огонь в кузне надо поддерживать, работа ждет, – приказал отец.

Когда они вернулись домой, Эсси увидела знакомую фигуру Джемаймы и рядом Гая Кантрелла в форме, поджидавшего их у запертой двери в кузницу. Он в нетерпении мерил шагами двор.

– Целую вечность жду… Где вы ходите? – встретил он их окриком, обернувшись к Эйсе и не обращая внимания на женщин с ним рядом.

– Мы провожали сына на станцию, он возвращается на войну, – ответила Эсси, огорошенная холодным тоном и удивленная, что он не в постели.

– Джемайма опять потеряла подкову. Наверное, вы в прошлый раз неудачно ее подковали, мистер Бартли. Леди Хестер выражает свое недовольство.

Эйса заторопился приготовить место в конюшне, а Сельма задержалась поговорить с Гаем.

– Добрый день, мисс Бартли, – приподнял тот фуражку.

– Тебе лучше? Мы слышали, тебе прописали постельный режим.

– Как видишь, со мной всё в полном порядке. Вечно в деревне болтают по поводу и без повода… Надеюсь, Рождество встретили хорошо? Что ж, твой брат уехал. Ну, и я не задержусь.

Наступила неловкая пауза, молодые люди молча глядели друг на друга. Сельма не решалась ни о чем спрашивать, Гай определенно казался ей напряженным.

– Оставляю Джемайму в ваших умелых руках, мисс Бартли. Бивен попозже зайдет за ней. Мне пора, множество дел, сама понимаешь… – И, не сказав больше ни слова, он, не оборачиваясь, зашагал в сторону Ватерлоо-хауса.

Дочку прилюдно отвергли, он разговаривал с ней так, словно они посторонние друг другу люди, и Эсси оторопела: как понимать эту его внезапную холодность и надменность?

– Вот так поворот, – проговорила она мужу, стараясь не замечать огорчения дочери.

– Да, джентльмены – они такие: подцепят тебя, а потом сбрасывают с рук, что ту горящую головешку.

Оба проводили глазами Сельму – выйдя из кузницы, она быстрым шагом пошла к дому, видимо, переодеться. Эсси рванулась было за ней, но Эйса ее удержал.

– Дай ей немного побыть одной. Ей все равно надо справиться с этим самой. Ну а мы с тобой, Эсси, увидели этого молодого человека с другой стороны. Офицер он или нет, но вот с хорошими манерами у него плоховато, это уж точно…

* * *

Потрясенная, Сельма не могла поверить тому, что только что произошло: Гай разговаривал с ней свысока, словно она для него никто! Никогда прежде она не видела его таким отстраненным, высокомерным – и таким жестоким. А он-то знает, каково это – провожать солдата на фронт. И прекрасно знает, что ее отец подкует лошадь лучше любого другого в округе. А он разговаривал с ними настолько презрительно, будто они грязь у его ног. Не сходится, ерунда какая-то…

Они не ссорились, но он почему-то не пришел навестить ее. А со здоровьем у него вроде бы все в порядке – вон как резво зашагал в гору, уж никак не ослабленный инвалид, каким они тут его себе представляли.

Неужели все это была только ложь? Ложь, а на самом деле он попросту избегает ее? И письма их ни словом не вспомнил… А ей так хотелось узнать, как же он выручил Фрэнка! Он ведь только упомянул, что однажды встретил его у дороги.

Она села на край кровати, пытаясь связать концы с концами. Все их романтические прогулки, поездки верхом, его ухаживания – все в один миг раздавлено. Он унизил ее на глазах родителей. Более доходчиво и не объяснить, все ясно, вздохнула она, и от тоски у нее перехватило живот.

Да отчего же его отношение к ней так резко переменилось? Она что-то не так сказала? Что-то не так сделала? Или, наоборот, чего-то не сделала? Или это все из-за Фрэнка – что он всего лишь рядовой? Или леди Хестер без обиняков дала ему понять, что она думает? Или он был так жесток, напротив, от доброты – сознавая, что их роман обречен?

Махом он разрушил все ее надежды, отрезал всякую возможность дружбы, словно она вовсе ничего для него не значила. Одно можно сказать наверняка: в сердце капитана Кантрелла что-то сдвинулось.

Зато о ее добродетели теперь можно не беспокоиться. Наверное, он повстречал девушку своего круга на какой-нибудь рождественской вечеринке. А она для него теперь – вчерашний день, лишний тягостный довесок, от которого надо было избавиться. Ох, как больно. Как же больно, когда вместо тепла дружбы, всего этого множества связующих теплых ниточек ты вдруг оказываешься одна на ледяном ветру.

Глава 11

Гай с кровати смотрел в окно, открытое почти настежь – парк, холмы. Морозный ветер дует прямо в лицо. Низко нависли хмурые, набухшие облака, небо потемнело, и к земле плавно слетают колкие снежные перья. Он проспал несколько дней кряду, и вот плеврит начал отступать. Глубокий вдох уже не вызывает приступа кашля, руки и ноги просят движения. Решено, сегодня он едет к Сельме. Сколько же дней он провалялся вот так, пластом, ни на что не годный, ко всему безучастный? Но результат налицо – покой сослужил ему службу.

Он выскользнул из постели, накинул теплый халат и просунул ноги в твидовые домашние тапки. В камине потрескивает огонь, скоро Энгус принесет завтрак, но очень уж не терпится встать на ноги и скорее действовать. Лежать куклой под одеялом так утомительно, мышцы дрябнут, становятся вялыми и безвольными, теперь придется налечь на физические упражнения. Странно, он начал забывать войну… Мирная жизнь – мягкая постель, горячая еда – все больше затягивает. Нет-нет, нельзя предаваться блаженному сибаритству, когда другие воюют, в этом есть что-то глубинно неправильное.

Энгус с матерью о чем-то болтали у лестницы, но, увидев его, замолчали как по команде.

– Гай, зачем ты встал? – встрепенулась мать, подлетая к нему.

– Хочу размять ноги, лежать просто невмоготу, злость берет от лежания. Належался.

– Но тебе рано, рано вставать! Доктор велел лежать еще целые сутки!

– Мне совершенно необходим глоток свежего воздуха.

– Погляди, что за окном творится… Снег валит стеной. А тучи какие черные! Хочется выйти… Мало ли что кому хочется… потерпи… А то все наши старания пойдут насмарку… Ты об этом подумал?

– Будет вам суетиться вокруг меня! Такое впечатление, что вам жутко нравится держать меня здесь на привязи. – Пожалуй, он попал в самую точку: его родным явно спокойнее, когда он у них на глазах. – Но я… я должен вернуться в роту. И как можно скорее!

– Ах, у тебя еще предостаточно времени, всему свой черед! – отмахнулась мама.

– Но через неделю опять медкомиссия. Меня определят на какие-нибудь легкие задания, да и за пределы Англии пока не выпустят. Еще успею вам надоесть. Кстати, я умираю от голода, а здесь такие ароматы – яичница с беконом, мне не показалось?

– Диетическая кашка и гоголь-моголь, вот ваш фирменный завтрак! – засмеялся Энгус. – Ты же помнишь, что доктор сказал.

– К черту доктора Мака! Хочу яичницу с беконом и тосты с джемом. Каким это образом, по-вашему, я наберусь сил, питаясь исключительно жидким кормом?

– Мама, ему определенно лучше, – улыбнулся Энгус. – На этот раз медкомиссии его не побить.

– Писем нет?

Гай заметил колебание на лице матери.

– Только счета и открытки… ничего, что могло бы тебя заинтересовать… Ах, да… Дафна пишет, что Кэролайн Пойнтер очень заинтересовалась тобой на ужине в день подарков.

– Ох, не начинай все сызнова. Я намерен сегодня увидеться с Сельмой. Бивен меня подвезет.

– Об этом даже не думай – посмотри, какая погода! А ты еще не окреп, чтобы добираться до них пешком. Подожди, успеешь, еще будет время.

– О, ты совсем другим тоном заговорила о ней, больше не сердишься? – с подозрением покосился на мать Гай. – Могу я тогда пригласить ее на чай?

– Давайте просто порадуемся, что можем хоть немного побыть друг с другом… Вот-вот вернутся наши дорогие выздоравливающие, в доме снова будет не протолкнуться. День или два ничего не изменят, я полагаю? Может быть, сыграем после ужина в карты? Попробуем ту новую игру, помните, капитан Филдинг нас научил?

Что ему оставалось? Только молча кивнуть в знак согласия. Да и они правы. За окном настоящая буря, ветер все злее, страшно представить, как будет к вечеру. Подхватить простуду заново в самом деле совсем ни к чему. И Сельме ни к чему пробираться к нему сюда по этакой-то непогоде. Лучше и правда подождать несколько дней, покрепче встать на ноги. Предстать перед Сельмой полным сил, а не жалкой развалиной, шатающейся от ветра. Ох, спасибо маме за все ее хлопоты, она движима самыми лучшими чувствами.

* * *

Хестер проснулась в холодном поту. Что за кошмарный сон… Словно она стоит на платформе в ожидании поезда, но его нет и нет – и прошла целая вечность, а когда он наконец появился, то на всех парах просвистел мимо, оставив ее в растерянности. В окне промелькнули Чарльз, Энгус и Гай, все трое отчаянно машут ей. Но поезд несется так быстро, она не может запрыгнуть в вагон. Тогда она бежит за Бивеном, хочет догнать их на автомобиле – но застает лишь задние фонари, машина быстро от нее удаляется. Она бросается ловить такси, но позабыла сумочку, и ей нечем заплатить за проезд… Ее охватывает отчаяние…

Как могла она всерьез раздумывать над бредовой идеей Энгуса? И как наивно удерживать Гая дома, вставлять ему палки в колеса, когда он рвется выполнять свой военный долг. Энгус на фронте станет только помехой, обузой для солдат. У него же ни выдержки, ни опыта. Подвергнет всех риску, навлечет беду. Просто глупейшая детская фантазия, пусть из лучших побуждений, но даже и обсуждать ее не стоило. А что до истории с девицей Бартли… Вот это исключительно для блага Гая. Сам он так покорно никогда бы не отступил, он чересчур мягок, боялся бы огорчить эту особу. Энгус – спасибо военной форме – молодчина, порешил все одним махом.

Как хорошо, что Гай идет на поправку. Целебный воздух йоркширских долин оказывает волшебное действие, заживляет пострадавшие легкие. Попозже утром она еще раз объяснит Энгусу, сколь нелепа и опасна эта его затея. Нельзя, как он, думать исключительно о себе. Скоро вернутся раненые, он будет нужен здесь. Управлять хозяйством в усадьбе Ватерлоо-хаус вовсе не так просто: он почувствует свою необходимость, и все встанет на свои места. Уж сидеть без дела ему не придется.

Она постаралась снова заснуть, но мысли не давали покоя. Светает зимой поздно, на ноги она поднялась в быстро светлеющем утреннем сумраке. После вчерашнего снегопада небо было затянуто густым серым шелком, строгие краски природы пронзали торжественным великолепием, и она остановилась полюбоваться заоконным пейзажем: ветви деревьев, склоненные под тяжестью снега… Как красиво… Она приоткрыла створку окна и всей грудью вдохнула морозного воздуху, продолжая вбирать глазами роскошь присмиревшей снежной феерии. Наслаждаясь так, она вдруг заметила цепочку следов на дорожке по нетронутому наметенному ветром снегу.

Почтальону или молочнику еще рано, к тому же следы ведут от дома к воротам. Как интересно. Улыбаясь, она приоткрыла дверь в комнату Гая и услышала его храп; окно было раскрыто совсем нараспашку, на подоконнике намело горку снега. Заглянула к Энгусу – какое счастье, оба мальчика рядом с ней! – но его кровать оказалась пуста. Сердце бухнуло и подпрыгнуло.

Что это? Со столика убраны все серебряные кувшины, расчески и щетки. Комната до странности опустела. Она бросилась в бывшую спальню Гая в дальнем крыле дома. Его военная форма, ботинки, новый китель – все, все исчезло! Все, с чем он приехал, – исчезло. Энгус забрал. Молча, недвусмысленно. Ничего ей не сказав, не попрощавшись, он поменялся жизнями с Гаем, и уже поздно бросаться вдогонку. Он торопился на шестичасовой молочный поезд, нечего и сомневаться. Выскользнул как раз тогда, когда ей снился этот кошмар.

Хестер без чувств рухнула на кровать сына. Что сказать Гаю? Боже милостивый, что же они наделали?

* * *

Снег валил несколько дней не переставая. Дороги замело сугробами – они высились всюду, словно гигантские рожки мороженого, крыши ощерились сосульками, стены домов поседели от инея, а овцы на пастбище оказались отрезаны от дома. Булыжная мостовая обледенела и сулила жителям множество неприятностей, пока Эйса Бартли не присыпал ледяную корку золой – и Проспект-роу оказалась единственной улицей, пригодной для передвижения. Все фермерские работы, конечно, встали, и в кузнице взялись за починки, которые откладывали на плохую погоду – носики чайников, чугунные утюги, ручки ведер, каминные решетки и прочая мелочовка. А у Сельмы стало еще больше времени, чтобы предаваться горестным размышлениям. Гай ее предал… Что ж, во всяком случае, в кузнице тепло. И мама то и дело заглядывает с плошками горячего бульона.

– Вот так метель. Пуржит… На несколько дней зарядило… – пробормотал Эйса.

– Скорей бы оттепель, – вздохнула в ответ Сельма, чувствуя себя как в мышеловке.

– Не торопи жизнь. Вот ночи пошли на убыль, радуйся и тому.

Сельма ощущала непонятное ей беспокойство, какого она не испытывала никогда прежде. Многие месяцы письма от Гая становились для нее опорой на всю неделю. Ей так нравилось забраться с конвертом в уголок поукромней, достать письмо и перечитывать его снова и снова и только потом садиться писать ответ. А теперь он бросил ее, ничего не объяснив, не простившись. Кто-то из фермерских жен видел, как он садился в вагон первого класса на вокзале в Совертуэйте. Да уж, в Вест-Шарлэнде ничто от любопытного глаза не укроется. Что же случилось? Конечно, она сама виновата. Неотесанная замарашка.

Ну хватит, сколько можно ныть, ничего не изменится, лучше сосредоточиться на работе. Но мысли витают так далеко, и Сельма с грохотом уронила огненную заготовку, а та рикошетом ударила ее по щиколотке. Эйса в сердцах заорал на нее, она разревелась. Нет, не от боли, а от бесконечной жалости к себе. Тоска необъятным комом свернулась в груди, густо накрыла ее своими чернильными прядями.

– А ну, живо ступай домой и очухайся! Нужна ты мне здесь, такая раззява! Ни проку, ни пользы, один только вред. Что руки дырявые, что голова с прорехой… Мозги – те и вовсе сползли набекрень… Давай, душенька неразумная, соберись, и хватит уж сохнуть по этому парню. И сразу-то было любому ясно, что коль вы не ровня, дак и не склеится у вас ничего путного, не заладится. Ни сейчас, ни когда-нибудь после… И ладно, что он одним ударом обрубил все эти глупости. По-мужски. Одобряю. Видать, до него дошло, просветлело в башке, так что нечего нюни-то зря распускать. Дальше было бы только хуже. А так оно к лучшему. В нашем-то храме полно ребят! Ты только пальчиком помани – попробуй! – и побегут за тобой, только успевай оборачиваться и улыбочки посылать. И найдется такой, да-да, который будет предан тебе на всю жизнь, гладь ли, ухабы ли… А ну дуй к матери, ей тоже какая-никакая подмога нужна, а мне тут с тобой, размазней, возиться совсем не с руки!

Хромая, Сельма побрела к дому. Над холмами обозначилась багряная кромка заката, с неба летели снежные хлопья. До чего же наскучил ей этот снег! Чтоб покататься на санках – то она давно выросла. А жаль. Вот бы вернуться в школу сейчас… Мэриголд Плиммер уроки ведет…

И вдруг она заметила, что хлопья становятся все крупнее. Пышные снежинки словно набираются влаги – а это значит, что оттепель не за горами. Пора бы уж, вздохнула она. Она сможет жить дальше и не оглядываться поминутно на дверь кузницы в зряшной надежде, что там появится Гай. Может, его пока отправили в какой-то учебный лагерь? Тогда он скоро снова вернется домой.

* * *

– Где Энгус? – спросил Гай, проснувшись и не увидев, как обычно, поблизости брата.

– Поехал по делам в Лондон, я его кое о чем попросила… И вообще… Он должен учиться самостоятельности… – подготовленно и размеренно отвечала Хестер, хлопоча вокруг сына. – Надеюсь, ты не помышляешь отправиться на прогулку в такой мороз?

– Странно, он не говорил мне, что собирается куда-то. Мог бы захватить мои письма… Уже почти неделя прошла.

– Энгусу определенно пора начать жить собственной жизнью, – отрезала Хестер.

– Да я не против! Просто удивлен. Так неожиданно… И погода очень уж нерасполагающая… Когда он возвращается?

– Давай-ка лучше подумай о себе и постарайся скорее поправиться. Я не нянька твоему брату. Вот, он оставил тебе томики своего любимого Бакена. Почитай в тишине и спокойствии, наслаждайся. Не так много у нас времени осталось – думаю, совсем скоро сюда пожалуют раненые.

– Я буду рад встретиться с ними, – сдержанно отозвался Гай.

– Вот и славно. А пока читай и отдыхай. У нас все под контролем, – заверила его она, зная, что дела обстоят совершенно иначе. Она толком не спала всю эту неделю, ломая голову, где же Энгус, и молясь Всевышнему, чтобы он черкнул ей хоть строчку. Но нет, тишина. Она места себе не находит, тревога ни на миг не отпускает ее.

План и без того безумен, а теперь еще приходится исхитряться, чтобы Гай ни о чем не догадывался. Он ничего не должен узнать, никогда, иначе и он попадет под удар. Шли дни, и ей все больше казалось, что случившееся – на ее совести, это она толкнула Энгуса на авантюру. Ей следовало тут же спрятать форму подальше, сразу, как только Энгус поделился с ней своими воспаленными фантазиями – а она вместо этого только подлила масла в огонь, попросив его разыграть маленькое представление в кузнице… Получилось, что он наведался к этой девице для тренировки или разминки!

Если Гай все же нагрянет в деревню и пойдет к этим Бартли, правда немедленно выплывет наружу, девчонка моментально смекнет, что на Джемайме тогда приезжал другой из ее близнецов. Хестер, ты зашла слишком далеко, совершила огромную ошибку… Если Гай узнает, он никогда не простит тебя. Как только Энгус вернется, надо будет все рассказать. Но только потом, когда глупый обман останется в прошлом. Гай поймет – может быть, даже сможет увидеть забавное в этой истории…

Не так много на свете людей, у кого есть двойник, готовый встать на их место. Но все равно душа в беспокойстве. Слишком уж долго Энгус не дает о себе знать. Это перебор. Он явно перегибает палку, скрываясь от матери и заставляя ее лгать другому сыну.

Гай набирается сил с каждым днем, и совсем скоро она не сможет больше удерживать его в постели. А едва он поднимется, как тут же спросит, где его форма… начнутся вопросы… Что она будет ему отвечать? Придется юлить, изворачиваться… В каком же она окажется положении…

Ах, Энгус, где ты? И почему ты не пишешь? Как остановить время?

И тогда ей пришла в голову дьявольская мысль. Отчаяние порождает отчаянные решения. Есть лишь один способ уберечь всех! Вот только достанет ли ей мужества решиться на такое?

Ты дочь своего отца, напомнила она себе, выпрямляясь и поводя плечами. Вся наша выучка, воспитание учат нас владеть ситуацией. То, что ты задумала совершить, – во благо всех. Разве мать не выполнит свой долг, когда речь идет о спасении ее сыновей?

* * *

Гай с наслаждением погрузился в «Тридцать девять ступеней». На фронте ему так не хватало книг. Действие романа разворачивалось стремительно, но подолгу читать не получалось – веки с непривычки быстро тяжелели, глаза сами собой слипались. Он поднялся дойти до ванной, но комната вдруг закружилась вокруг него, и он чуть не грохнулся в обморок. Ухватился за комод и тихонько дополз до постели. Мама права. Рано еще вставать. В последние дни состояние его было особенно нестабильным, сонливость не отпускала.

Казалось, мир неспешно от него уплывает – вытесняемый мягкой теплой волной успокоенности, лишающей важности все происходящее вокруг. Энгус не возвращается, мама выглядит напряженной и даже отказалась принять новую партию раненых офицеров, пропущенная медкомиссия – все это стало неважным. Чего же тут удивляться, конечно, доктор Мак подписал справку о рецидиве болезни – без такой справки нельзя оставаться в отпуске. Всё уплывает, и как хорошо, что больше не приходится ни о чем думать. Аппетит снова пропал, он равнодушно поглощал только молочно-солодовые напитки, которыми мама пичкала его для поддержания сил.

Забавно, он даже не знает, какой теперь день недели и что творится за стенами дома. Снег растаял, небо снова заголубело. На лужайке, с той стороны, что осталась не перекопанной под грядки, показались подснежники, а у корней деревьев розовеют крокусы. Почти весна. Как быстро летит время. Даже своим одурманенным рассудком он понимал, что провел дома уже несколько месяцев, но сил от этого не прибавлялось. Порой он не мог с ходу вспомнить, кто он такой…

Быть может, таковы были долгосрочные последствия отравления газами. И все же что-то словно сосало под ложечкой. Он так уверенно шел на поправку, а теперь снова пора звать доктора Макензи. Дыхание стало лучше, горло не беспокоит. Только вот ноги какие-то ватные от долгой лежки. Надо все-таки делать зарядку, иначе они и вовсе перестанут его слушаться.

* * *

Господи, прости меня за то, что я делаю, молилась Хестер, стоя на коленях в пустой церкви. Ну а что мне еще оставалось? И как быть теперь? Карман жгло письмо Энгуса – наконец-то он написал. С каким облегчением увидела она его каракули на конверте – и с каким ужасом прочла сам рассказ.

«Дорогая мама.

План сработал – пожалуй, даже лучше, чем я предполагал. Я предстал перед медкомиссией и прошел все нужные осмотры – к счастью, по прошлому опыту я с ними прекрасно знаком. Получил «годен» по всем параметрам. К слову, они отметили, как хорошо я оправился от газового отравления. Но они посчитали, что будет более благоразумно отправить меня сначала в учебный лагерь – представляешь, около Селби – секретный полигон для обучения окопной войне. Офицеры тут потрясающие. Я хожу на занятия с компанией ребят, повторяющих самые основы, – преимущественно это раненые. Веселенькая у нас компания подобралась, я доволен. Так что да, со мной все хорошо, наслаждаюсь от души. Собираюсь пробыть тут до следующего отпуска.

Надеюсь, Гай простит меня, но я в самом деле заслужил шанс стать еще одним Кантреллом Задай Им Пороху. Помнишь эту любимую папину фразу? Не сердись на меня. Гай сможет подольше побыть с тобой. Я хочу, чтобы вы оба гордились мной. Поверь, так действительно лучше для всех. Я так многому здесь учусь, столько всего узнаю! Я перечитал все старые письма Гая, выучил все фотографии, так что, если меня отправят на континент, я буду знать, кто есть кто в его батальоне. Но, скорее всего, меня отправят в другой батальон – туда, где никто и не узнает, который из Кантреллов прибыл к ним. Так что не переживай, после нескольких недель тренировки я рисую подпись Гая не хуже собственной. А если кого-то вдруг не узнаю, всегда можно сослаться на последствия шока – память, дескать, подводит.

Не сердись, что я сделал по-своему. Я боялся, что ты передумаешь и запретишь мне, а теперь – что сделано, то сделано.

Твой любящий сын

Г. Э. Ч. Кантрелл.

P.S. Погорячилась ты с одинаковыми инициалами для нас!»

Так, значит, он и не думает возвращаться! Ухватился за представившуюся возможность, и в случае разоблачения его ждут страшные неприятности. Ах ты, глупый, глупый мальчишка, рыдала она, да как же ты не понимаешь, что мы натворили! Я теперь опаиваю дурманом родного сына, лишь бы он не узнал правды! Рискую его здоровьем, лишь бы уберечь доброе имя Кантреллов! Да твой отец содрогнулся бы, узнав, до чего мы дошли.

– Леди Хестер, с вами все хорошо? – робко прошелестела рядом Вайолет Хант, супруга викария. Она пришла приготовить алтарь к Великому посту. – Я не побеспокоила вас?

– Нет, я ухожу. Просто хотелось немного побыть одной… – Она поднялась с колен, чувствуя себя преглупо. Вайолет старалась помочь, но любопытство в ней всегда перевешивало.

– Я помешала вам, простите. Как себя чувствует Гай? Поправился?

– Да, он выздоровел и вернулся в строй. А вот Энгус сам не свой последнее время.

– Может быть, в этом году война все же закончится? Как долго она идет, все истосковались по миру. Так много теперь пустых скамей, – со вздохом добавила Вайолет, оглядываясь вокруг.

Хестер торопилась поскорее уйти. Очень уж испытующий взгляд этих серых глаз. Если бы ты только знала, дражайшая Вайолет, что я наделала, все твое сочувствие мигом бы улетучилось. Да, я чудовище, но я мать двоих сыновей, и я делаю, что в моих силах, для их спасения – и теперь все пошло не так, совсем не так.

Впрочем, кое-что она еще может исправить. Уж лучше рассказать Гаю всю правду. Пусть он ее проклянет, но это лучше, чем продолжать обман. Однако ей страшно посмотреть ему в глаза, страшно рассказать все об Энгусе. Подождем. Пусть пока все останется как есть. Придет время, она все ему расскажет, и пусть он судит о ее поступках. Пока есть шанс, что Энгус вернется, лучше не раскрывать тайны.

* * *

– Мистер Энгус, к вам доктор Мак… Он говорит, вы отправляли к нему записку, а миледи нет дома. Мне проводить его к вам?

Почему миссис Бек называет его Энгусом? В голове сгустился такой туман, что он позабыл, как в минуту просветления послал за доктором в Милл-хаус. Он ведь пропустил медкомиссию, вот и хотел удостовериться, что проблем не будет, что доктор успел подтвердить его недомогание.

– Да, попросите его подняться, – ответил он, стараясь собраться с силами, равно как и с мыслями. От него пахло немытым телом, одет он был почему-то в пижаму Энгуса и вообще почему-то оказался в его спальне. Как я сюда попал?! Ничего не помню. Ерунда какая-то.

– Ну-с, молодой человек, выглядите вы чуть хуже. Приступов больше не было?

Приступов? О чем это он?

– Силы не возвращаются ко мне… Чувствую себя таким слабым, ноги просто подкашиваются.

– Думаю, вы переусердствовали с успокоительными препаратами. Я предупреждал леди Хестер, с этой склянкой следует быть осторожными. Вы принимали спиртное? – спросил доктор, доставая из саквояжа инструменты.

– Не имел такой возможности, к сожалению. Но я не принимаю сейчас никаких лекарств! Вы не могли бы послушать мне легкие?

– Конечно. Хотя по этой части у меня к вам претензий никогда не было. – Он приложил стетоскоп к груди Гая и через минуту удивленно поднял голову. – Вы простужались? Дыхание жестковатое, хрипы. Капитан Гай уехал до снегопада? – спросил он.

– Энгус уехал в Лондон. И с тех пор от него ни слуху ни духу.

Доктор странно посмотрел на него.

– Мы сегодня не очень хорошо себя чувствуем, да? Думаю, мне лучше перемолвиться словом с вашей матушкой. Надо обсудить с ней правильную дозировку на будущее.

– Но вы сообщили обо всем моей медкомиссии? – с нетерпением спросил Гай. – Ну, той, на которую я не смог попасть из-за всего этого…

– Прости, приятель, я подзапутался. Какая еще медкомиссия?

– Ну как же, доктор Макензи! Я вот уже несколько месяцев продлеваю отпуск по болезни. Это не может длиться вечно. Только вот головокружение никак не отпускает.

– Энгус, я не понимаю, о чем вы!

– И я вас не понимаю. Перед вами Гай Кантрелл, а вовсе не Энгус. Это я отправлял за вами, просил меня осмотреть.

– Ясно. – Доктор поднялся и обошел его кругом. – Мне в самом деле передали записку от Гая. Но капитан отбыл в строй несколько недель тому назад. И это комната Энгуса. Вы разыгрываете меня? Мне кажется, вы уже вышли из возраста для таких розыгрышей, а мне и без того хватает забот.

– Помилуйте, доктор, я Гай, а не Энгус. Неужели вы сами не видите?

– Есть только один способ узнать это наверняка, – ответил доктор, наклонился к нему и приподнял прядь светлых волос надо лбом.

– Гром небесный, ваша правда! Шрама нет! Простите, капитан Кантрелл, но я не… Хм… Мы все думали…

– Неважно, что вы думали, – перебил его Гай, – объясните мне, что происходит, черт побери? Кто-нибудь может мне объяснить?

– Простите великодушно, у меня нет догадок. Но уверен, ваша мать сможет все объяснить. Ну а на мой взгляд, чем скорей вы подниметесь и начнете нормально передвигаться, тем лучше. Держитесь поближе к открытому окну, побольше свежего воздуху. Вмиг поставим вас на ноги. Если бы я не знал вас так хорошо, то заподозрил бы алкогольное опьянение, но дыхание ваше чистое, никакого запаха. – Он посветил фонариком Гаю в глаза. – Вот оно что! Вы… употребляете?

– Что… употребляю?

– О, не прикидывайтесь невинной овечкой! Сколько ребят покупаются на это, желая успокоить нервы. Никому не нужен трусливый офицер, – отвечал доктор. – Я вас не виню, но вы можете привыкнуть, начнется зависимость. Сначала хватает крошечной дозы, потом эффект пропадает, дозу приходится увеличивать. Не следует вам это употреблять, не в вашем состоянии. Может сказаться на сердце.

– Доктор, да о чем вы! – Голова Гая раскалывалась от отчаяния и полного непонимания, что происходит.

– Зрачки. Они у вас расширены. Вы принимаете опий или какую-то подобную настойку. Все признаки налицо.

– Прошу меня извинить, но я никогда в жизни не употреблял никаких наркотических препаратов.

– Не отпирайся, дружок. После всего, через что тебе довелось пройти, в этом нет ничего постыдного и предосудительного. И более сильные мужчины не выдерживают такого напряжения. Всем нам требуется поддержка – так или иначе. Каждому свои костыли. Для меня вот рюмочка доброго солодового вискаря – лучшая опора, – улыбнулся доктор, снисходительно похлопав Гая по плечу, словно неразумного ребенка. – Лучше признать всё открыто, и тогда мы сможем тебе помочь. Не стоит пытаться скрыть правду.

Гай рассвирепел.

– Да я понятия не имею, с чего вы это взяли, я несколько месяцев валяюсь в постели! Просто возмутительно!

– Простите, я понимаю, что вы не можете увидеть ситуацию так, как ее вижу я, но поверьте мне, вы на пути к саморазрушению. Надо остановиться. Ничего удивительного, что вас шатает. Тем не менее надо взглянуть в лицо страхам, не прятаться от них в бутылке. Я-то считал вас героем, капитан Гай, а вовсе не трусом, – продолжал доктор, глядя на него поверх очков.

– Убирайтесь! Я не потерплю таких обвинений. Вон!

– Я уйду, дружок, но ты знаешь, где меня найти, если я понадоблюсь. О помощи попросить не стыдно. Признать зависимость – значит, сделать шаг к выздоровлению. Ну а если угодно продолжать – воля ваша. Больше я вас не побеспокою.

Обессиленный, Гай откинулся на подушки. Да что такое тут происходит?! Дьявольщина… Они все решили, будто он куда-то уехал? Как такое возможно, если он лежит как лежал… И с чего доктор Мак вообразил, что он Энгус? А мама? Какова ее роль во всем этом спектакле? От мелькнувшей кошмарной догадки к горлу подкатила внезапная тошнота, и он бросился к ночному горшку. Жуткая мысль вцепилась в него и не отпускала.

Незаметно для себя Хестер задремала в гостиной. Очнулась она от зазвучавших откуда-то сверху проклятий. Она повернула голову. Гай, шаркая, с трудом спускался по лестнице.

– Иди сюда, посиди со мной у огня, – дружески позвала она.

Но Гай, побелевший от ярости, не слышал ее.

– Что за адскую игру ты тут затеяла? Что за чертовщина творится? – накинулся он на нее.

Хестер сделала удивленное лицо.

– Гай, ты о чем?

– Ты уверена, что я Гай? А может быть, тебе следует называть меня Энгусом, как миссис Бек при каждой встрече или доктор Мак, приезжавший сегодня?

– Ты вызывал Макензи?

– Объясни мне, что происходит! Немедленно. Что ты давала мне все эти недели? Что подмешивала в питье?

Потрясенная его атакой, Хестер молчала.

– Не отпирайся.

Не зная, что отвечать, Хестер крепче сомкнула губы.

– Я просто хотела, чтобы ты лучше высыпался, – наконец нетвердо выговорила она.

– Ты просто хотела, чтобы я не мешался у тебя под ногами! Где Энгус?

– В Лондоне, я же сообщила тебе, – быстро выдохнула она, чувствуя, как бухает ее сердце.

– Прекрасно. Тогда принеси, пожалуйста, мою форму. Я уезжаю!

– Нет, родной, тебе еще рано, ты пока не здоров.

– Хватит квохтать! Где моя чертова форма? В моей комнате ее нет. Бога ради, мама, скажи мне правду!

– Тихо, нас могут услышать!

– Да мне наплевать! Пускай хоть весь мир слышит, что у нас здесь происходит!

Чувствуя в ногах слабость и дрожь, Хестер встала и начала рассказ:

– Хорошо, но ты только не переживай. Не стоит слишком волноваться… – Она медленно достала из бюро письма Энгуса и трясущейся рукой протянула их Гаю. – Энгусу показалось, так он сможет тебе помочь, так что не суди его строго.

Гай принялся читать. С каждой строкой лицо его каменело, глаза темнели. Дыхание вырывалось толчками, с хрипами.

– Он занял мое место, боже милостивый! Выдать себя за другого офицера – да он в своем уме? Совсем спятил… Безумец… Это же высшая мера… Нет, он действительно спятил, это никак невозможно! Я должен скорее вернуться и попробовать все исправить…

– Нет, ты не можешь, – оборвала его Хестер. – Его переводят во Францию. Он прошел реабилитационную подготовку. Через несколько дней он будет на фронте. Слишком поздно, – и она протянула ему другое письмо.

Прочтя, Гай скомкал листок и швырнул его через всю комнату. Хестер обдало таким холодом от его взгляда, что ей стало дурно.

– Так, значит, ты ему потакала. Как ты могла?! Как??? – Он рванул ворот рубашки. – Даже не знаю, что и сказать… Собственная мать пичкает меня наркотиком… При этом прекрасно отдавая себе в этом отчет… Вы такое видали? Доктор Мак теперь убежден, что у меня наркотическая зависимость! Этого ты добивалась?

– Прости меня. – Хестер не могла поднять на него глаз.

– Прощения тут недостаточно. Да и при чем тут прощение? – Гай снова поднес руку к горлу и безнадежно ее уронил. – Ты сознаешь, что ты наделала?.. Воображаешь, какие могут быть последствия? Да если с Энгусом случится припадок, если он подведет своих людей… В гибели храбрых солдат, вверенных под его командование, будешь виновна ты! Это ты понимаешь?

– Поверь, я не поддерживала его! Я как раз шла к нему потребовать форму обратно, но он меня опередил, уехал ночью. Он так отчаянно хочет показать, что тоже чего-то стоит! Он же твой близнец – хочет во всем походить на тебя.

– Господи, дай мне силы! У каждого из нас своя жизнь. Мы разные люди, я – не он, а он – не я. Наверняка ты как-то подтолкнула его, поощрила. Никогда не прощу тебе этого… Никогда! – и он большими шагами вышел из комнаты.

Хестер бросилась за ним.

– Пожалуйста, если у тебя есть хоть капля семейной гордости, не выдавай его сейчас! Не позорь имя отца! Да, он все сделал неправильно… И с тобой я не должна была так поступать… Но вы же оба мои сыновья. Я никогда не позволила бы причинить вред никому из вас. Вы – вся моя жизнь, смысл жизни, не отталкивай брата! – молила Хестер, просительно сложив руки, но Гай повернулся к ней спиной.

– Я не верю тебе, – тихим прерывающимся голосом, от которого она вздрогнула, отчужденно проговорил он, кипя от негодования. – Как может твоя любовь быть такой… такой гнилой? Как можешь ты так манипулировать мной, использовать меня в своих грязных схемах? Я не знаю, что тебе и сказать… Ты не та мать, которую я знал и которую почитал. Да на что ты рассчитывала, на какой такой выигрыш, от того, что он займет мое место?

– Выигрыш – ты, твое здоровье… Он обещал, что вернется через неделю… ну или две… он просто хотел дать тебе побольше времени на выздоровление… – Она еще не теряла надежды, что Гай все поймет. – Мы думали…

– Вы думали… Вы думали! А как насчет меня? Вам не кажется, что у меня тоже есть право думать о собственной жизни? Ты полагаешь, мне нравится тут торчать? Нравится быть калекой, удушенным заботой так, что мне кажется, будто я не в себе? Я ухожу. Расскажу Сельме всю эту историю, – и он дернулся к двери.

– Нет, Гай, нельзя. Если ты сделаешь это, твой брат пропал. Ты убьешь его. Энгус… он заезжал к Сельме… несколько недель назад. Сугубо формальная встреча, и с тех пор от нее никаких вестей. Я сделала это для твоего же блага.

Лицо Гая отразило сначала ошеломление, потом неприкрытую ненависть.

– Эгоистичная старуха! Позволить ему явиться к ней под видом меня! Представляю, что он там наговорил. Ты мне отвратительна. Прочь с моих глаз!

– Сын мой, любимый мой сын, я сделала это для тебя! Мать нутром чувствует, как надо сделать, это инстинкт!

– Прочь. Уходи. Оставь меня и не вздумай предлагать мне еду и питье. Из твоих рук я больше ничего не возьму… Я сам о себе позабочусь.

Хестер отвернулась. Комната поплыла перед глазами, всё застилали слезы.

Господи, что я наделала?!

* * *

Гай метался по саду, пытаясь разобраться в том, что случилось. Его мысли путались. От того, что он сейчас услышал, его тошнило – и колотил озноб: он сознавал, что и сам по уши завяз в паутине лжи. Если он раскроет Энгуса, что станется с братом?

Конечно, он прекрасно понимал, почему Энгус так рвался на фронт… Но пойти на такой риск… Да он совершенно не представляет себе, каково во Франции на самом деле! А если его сразу назначили командиром и отправили на фронт без подготовки? Как он переживет снаряды, бомбежки? Да почти все новобранцы – что рядовые, что офицеры – пугаются до смерти! У него же просто нервы сдадут! Он свалится с припадком и все загубит. Раненых офицеров, замеченных в трусости или грубом обращении с рядовыми, никогда не выносят с нейтральной полосы. А иногда их находят с пулей в спине – британской пулей.

Первым его порывом было броситься спасать Энгуса – но здравый смысл подсказывал: нет, не получится, слишком поздно. Теперь ему придется ждать его возвращения, только тогда никто посторонний не сможет докопаться до правды. Но кто знает, когда Энгусу – «Гаю» Кантреллу – предоставят очередной отпуск…

Он опустился на каменную скамью, чувствуя, как мир его рушится. Что сказал бы отец на все это? Как теперь спасти фамильную честь? Что до матери, то понимать ее он отказывался. Но вот одно отчетливо ясно: ни дня он больше не проведет под одной крышей с ней. Остаться здесь – значит запирать от нее дверь на ключ. И этой абсурдной игре с прислугой надо положить конец – он не Энгус. Никогда еще Гай не чувствовал себя таким одиноким, и при мысли, что мать отрезала его и от Сельмы…

Но она права. Если он расскажет все Сельме – как знать, к чему это приведет? В деревне повсюду глаза и уши. Начнутся пересуды и толки, которые могут повредить брату. Нет, нельзя идти на такой риск.

Энгус совершил идиотский поступок! Глупейшая безответственность додуматься до такого! И все-таки он его половина. Вот только сознавать это сегодня так тяжело… Гай чувствовал себя очень странно, тело и ум отказывались подчиняться ему после стольких недель приема дурманящих препаратов, в которых он не нуждался.

Есть лишь один человек, к кому он может сейчас обратиться, но и тут ему придется продолжить цепочку лжи – следует переодеться, сложить вещи и отдаться на милость доктора Макензи. Надо будет признаться в пристрастии к наркотикам и попросить определить его в какую-нибудь частную клинику, где он сможет выправиться и стряхнуть с себя гнусную пыль Ватерлоо-хауса. Мать пусть плетет свои интриги сама. А он не станет дожидаться, пока с Энгусом случится припадок. Надо поскорей занять его – свое – место.

Он с тоской оглянулся на старый дом. Мальчишкой он был здесь так счастлив! Но теперь дом запятнал себя ложью и страшным предательством. Ничего. Мать теперь будет совсем одна, ощутит ледяное дыхание пустых стен. Но она сама во всем виновата. А он больше не верит ни единому ее слову.

Придется начинать новую жизнь. Гай Кантрелл покинул дом, но в доме не осталось и Энгуса. Значит, надо искать себе новое имя и новое пристанище. Нет, он не станет называться именем брата. Ему хотелось поскорее уехать из этого проклятого места зализывать раны. Когда тебя предает родная семья, кому ты можешь доверять?

* * *

Хестер бессмысленно переходила из комнаты в комнату, открывала и закрывала двери, остервенело стирала пылинки – изо всех сил старалась ни секунды не оставаться без дела, словно в этом теперь был смысл ее дней. В ушах звенели слова доктора Мака.

– Конечно, с молодым человеком отныне все будет хорошо, он в надежном месте, где вокруг него нет таких соблазнов. Горячие ванны, правильный режим сна, умеренная физическая нагрузка быстро приведут его в норму. Безусловно, досаднее всего, леди Хестер, что ему позволили дойти до такого состояния. Лечиться от зависимости всегда непросто, но ничего, он молод и настроен решительно. Я вот только не могу взять в толк, где же он нашел эти все препараты. У меня нет привычки прописывать пациентам что-то подобное. Впрочем, полагаю, многие аптеки не гнушаются бесконтрольной продажей таких медикаментов. Вы ничего не замечали, ему что-то приносили домой?

– А кого спрашивает нынешняя молодежь? – пожав плечами, ответила леди Хестер, избегая прямого взгляда.

– И еще я никак не пойму, отчего же капитан Гай все еще здесь, а все называют его мастером Энгусом… Это очень его встревожило. Мне даже пришлось проверить, есть ли шрам у него на лбу, чтобы убедиться в правдивости его слов. Где Энгус? Как он себя чувствует?

– Спасибо, ничего. Последнее письмо от него было из Лондона, – солгала Хестер.

– Рад слышать. А то я уж было подумал, он устроил нам всем какой-нибудь глупый розыгрыш. Если бы моя догадка подтвердилась, я должен был бы сообщить властям то, что мне известно о его состоянии.

– Не сомневаюсь, вы выполнили бы свой долг. Но довольно об этих нелепых предположениях. Энгус в Лондоне, в полной безопасности. Гай в лечебнице. У вас есть его адрес? – Она еще отчаянно надеялась все исправить.

– Ну что вы, ваша светлость… А как же врачебная тайна, конфиденциальность? Это, знаете ли… – Доктор Макензи многозначительно кашлянул. – У меня нет полномочий раскрывать кому-либо его местопребывание без его на то согласия.

– Оставьте, я его мать! – вспылила Хестер.

Мужчина помолчал, буравя ее взглядом поверх очков.

– Гхм… Я помню об этом. И все-таки… не могу не задаваться вопросом, какую роль во всей этой темной истории сыграли вы, ваша светлость…

– Да как вы смеете! Подозревать, будто я могла…

– Что вы, что вы… конечно, нет… – торопливо перебил он ее. – Разве мать поступит так с родными-то сыновьями? Нет, немыслимо. В том и загадка. – У дверей он остановился. – Вы знаете, в Совертуэйте мой коллега открывает медицинскую практику, ищет клиентов. Возможно, в сложившихся обстоятельствах вы предпочли бы впредь обращаться за консультациями к нему. Он будет рад вашему покровительству.

Ах ты, жалкий шотландский выскочка! Какая наглость, отказать ей в услугах, словно она обычная простолюдинка. Ему все известно… Он догадался, какую постыдную тайну она скрывает…

И с этим тебе придется жить до конца твоих дней.

Что ж, хотя бы Энгус не ведает, какое унижение она переживает по его милости. Он слишком увлечен своей ослепившей его мечтой. Но, быть может, они еще будут гордиться им. Кто знает, вдруг это его минута славы? Если цепляться за этот осколок утешения, становилось чуть легче.

Ей никого не хотелось видеть, целыми днями она возилась в саду. Спина ныла, пальцы немели, но она продолжала полоть и рыхлить грядки. За высокими стенами сада она укрыта от чужих глаз. От Гая писем можно не ждать. Он не хочет с ней знаться.

Здесь, спрятавшись за вечнозелеными кустарниками, она могла дать волю слезам, оплакать свои ошибки, свой глупый обман. Кроме себя самой винить некого. И все-таки жена полковника знала: тактическое отступление – это еще не проигранное сражение… нет, пока еще нет. Если бы только она могла повернуть время вспять!.. Боже, как же теперь ей исправить все?

Если бы. Если бы я знала тогда, что происходит! Но Ватерлоо-хаус жил в своем королевстве, отделенный высокой стеной из камня и внушительными воротами. Никто не мог прийти туда без приглашения. Поговаривали, что в последовавшие месяцы леди Хестер стала немного странной. Сидела, запершись в глухом одиночестве, совершенно отдалившись от деревенской жизни. Никто не знал доподлинно, что происходит в поместье. Говорили только, что мастер Энгус уехал на терапию в какую-то из лечебниц, а капитан Гай, полностью поправив здоровье, вернулся на фронт.

Писем я не получала, но давно уже потеряла надежду на них. Фрэнк рассказами тоже не баловал, так что новости доходили скудные. Тот год, 1917-й, был очень тяжелым для наших войск, армия несла большие потери. Но мы и не догадывались, какой тяжелый удар несется на нас с большой высоты. Даже сегодня многие подробности остаются покрыты мраком, затерявшись в военных архивах. Этот удар с корнем вырвал меня из Вест-Шарлэнда, навсегда разделил нашу семью, бросил тень на все последующие поколения.

Глава 12

Пасха 1917

Деревня гудела, оживленно готовясь к традиционному катанию крашеных яиц. К Болтонскому аббатству вереницей тянулись веселые соседи, старавшиеся перещеголять друг друга в искусстве яичной росписи. В долину пришла весна во всем своем великолепии – желтым и белым зацвели живые изгороди, в воздухе носится чесночный запах черемши, оглушительно щебечут птицы, и все это щедро полито солнцем. Веточки, травинки, земля – все свежее, чистое, и, словно маленькие комочки хлопка, по полям прыгают новорожденные ягнята. Жизнь продолжается, как бы тягостно ни было на душе.

Сельма понимала: она должна примириться с тем, что Гая больше нет в ее жизни. Мэриголд то и дело зовет ее на танцы у фермеров, но ей не хочется – к чему? Чтобы деревенские мальчишки все ноги ей отдавили своими грубыми башмаками? Да и родители не одобрят такой легкомысленности, они предпочли бы, чтобы она пела в хоре и вообще держалась людей своей веры.

– Ну и зануда же ты. Ни в кино с тобой не пойти, ни на танцы. И что за радость распевать гимны целыми днями? Так и в старую деву недолго превратиться, присохнешь к своей кузнице или церковной скамье, – возмущенно пилила ее Мэриголд.

– Всему свое время. Мне слишком рано увлекаться мальчиками и крутить романы.

– Ты уж лучше не теряй время зря. Ребят-то не так много останется, если посчитать, как они гибнут нынче, – последовал резонный ответ. Да, Мэриголд порой будто добрый солнечный лучик, подумалось Сельме.

– Если хочешь, выходи за моего братца, за Джека. Он крепкий парнишка. Хотя вот я, пожалуй, не стала бы особо заглядываться на твоего Фрэнка. Маловат он для меня, совсем мальчишка. И конским навозом от него будет пахнуть, – хихикнула она. – Как, нет от него писем?

– Пока нет. Наверное, по-прежнему возит свои фургоны с боеприпасами. Возил до сих пор, по крайней мере, – уточнила она. От него уже несколько недель не было вестей.

– А как твой ненаглядный капитан? Что-то на Рождество мы не заметили, чтобы он навещал тебя?

– Мэри, отстань, твое-то какое дело! Давай-ка помоги лучше мне донести этот уголь.

– Ты что, я же в чистом платье! И как ты можешь заниматься такой грязной работой… Ладно, увидимся!

Нетушки, обойдешься, проворковала Сельма ей вслед, еще несколько недель назад решившая больше не обращать особенного внимания на колкие выпады Мэриголд Плиммер. Вечно она заставляет ее чувствовать себя каким-то ничтожеством, черство высмеивает ее идеи, а Джек, пошлый тупица, так и норовит ущипнуть ее за попу, когда никто не видит. Да лучше старой девой остаться, чем выходить за него!

И она продолжила развозить ведерки с углем. В одну из последних ездок навстречу ей попался почтальон. Притормозив велосипед, он снял кепку.

– Поторопись-ка лучше домой, малыш. Плохие вести, боюсь. Беги скорее домой.

Сельма обтерла ладошки о штаны и бросилась к задней калитке. Услышав мамин жалобный вой, она остановилась. Нет, не буду я заходить. Если я не зайду, то ничего не узнаю, и это не станет правдой…

Приготовившись к худшему, Сельма наконец вошла в дом. Страшный коричневый конверт лежал на полу, мама рыдала, а отец как заведенный перечитывал строки снова и снова.

Услышав стук двери, он поднял голову.

– Что ж, новости летают быстро. Здесь написано только, что Фрэнк умер от ран две недели назад и похоронен в Поперинже. Где это проклятое место?

Ему никто не ответил; они молча сидели друг подле друга.

– Я заварю еще чаю, – пробормотала Сельма. От потрясения слезы не шли к ней.

– Не могу больше пить чай. Мне надо что-то покрепче, – прорыдала Эсси, роясь в кармане в поисках платка.

– Еще не хватало. Налей ей еще чашку, только сахару положи побольше. Два сына погибли… Двух сынов отдали этой адской войне, и что взамен? Огрызок бумаги, из которого ничего не понять.

– Скоро придут еще письма. Как тогда, с Ньютоном. Они так утешили нас! Скоро мы узнаем больше. Офицер, с кем он служил, напишет нам – так же, как капитан Гай обычно пишет родным своих солдат, – сказала Сельма, но мать ее не услышала.

– Я-то надеялась, с лошадьми он в безопасности. Разве лошадей отправляют на линию огня? Как же так?

– Не знаю, может, теперь бои ведут как-то иначе, – хмуро отозвался отец. – Да и какая тут безопасность, когда вокруг пушки, а ты перевозишь боеприпасы. Задерни шторы, дорогая, и замкни дверь. Давайте еще чуть-чуть посидим в тишине.

– Что-то я ничего не вижу… – горестно причитала мать и с силой терла глаза. – От удара, наверное. Стоит тебе подумать, что все в порядке, как Господь ударяет тебя палкой в спину. Да что ж у него за игра такая?!

Мама продолжала бессмысленно лепетать что-то, раскачиваясь взад и вперед и обхватив себя руками. Сельма не знала, что сказать родителям. Теперь их осталось трое из всей семьи. Атмосфера в доме невыносимо давила, так плотно сгустилась здесь скорбь. Как Фрэнк мог умереть? Да ведь несколько месяцев назад он был с ними, дурачился, каждое утро помогал в кузнице. И теперь нет никого, кто мог бы занять его место. Значит, она теперь навеки, словно цепями, прикована к огню и металлу.

Мысль резанула шкурностью, но все-таки эта мысль пришла. Как несправедливо. Ну почему они? Почему Фрэнк? Чем он заслужил честь погибнуть за Короля и Отечество? Ей хотелось, как ребенку, затопать ногами, но потом она увидела искаженное слезами лицо матери, ее сжавшиеся плечи. Нет, надо позаботиться о тех, кто еще с нами, не об ушедших.

* * *

Эсси прочла привычный некролог в «Газетт» – с фотографией Фрэнка в военной форме. Прочла с облегчением.

«Возчик Фрэнкланд Уолтер Бартли из полевой артиллерии погиб от боевых ран на Западном фронте, о чем официально оповещены мистер и миссис Бартли, проживающие в Кузнечном коттедже, что по Проспект-роу в Вест-Шарлэнде.

Возчик Бартли – второй их сын, погибший во Франции. Он ушел на фронт в семнадцать лет и храбро сражался за нашу родину. Прихожане Вест-Шарлэнда отзываются о нем самыми теплыми словами. Наши глубокие соболезнования его родителям и сестре по случаю безвременной кончины».

Соседи усыпали подоконники их дома свежими цветами – поздними нарциссами и левкоями. Несли традиционную домашнюю выпечку, каминная полка была полна открыток с выражением соболезнований. Эсси крепилась изо всех сил, держала спину прямо, но ох как же трудно это было, когда она даже не знала наверняка, где погиб ее сын. Но вскоре начали приходить письма с фронтовыми отметками, и напряжение чуть отпустило. Почему из всего вороха первым она вытащила именно это, она не могла сказать – просто показалось, что пухлый конверт выглядит официально. Да, он должен принести утешение в эти горькие минуты.

Письмо было отпечатано на машинке. Эсси прочла, но не поняла ни слова. Какой-то военный трибунал, короткие рубленые фразы, и записка от преподобного Томаса Мулькастера.

«Мне очень больно отправлять вам это последнее письмо вашего сына, вы получите его, когда смертный приговор уже был приведен в исполнение. В свои последние часы он не дрогнул, держался храбро, был полон достоинства, мужества. Ваш сын встретил смерть светло. Я буду молиться за вас в эти тяжкие дни…»

Письмо выскользнуло из пальцев. Смертный приговор? Не может быть, только не Фрэнк! Он что, кого-то убил?! В конверте было еще одно письмо, накорябанное родной лапой. Руки дрожали, и каждое предложение она читала медленно, повторяя снова и снова, словно стараясь впитать его кожей.

«Дорогие мама и папа.

Надеюсь, вы уже получили новости обо мне. Мне приходится вас покинуть. Простите меня за те неприятности, которые я вам доставляю. Рука дрожит, но приходится писать «прощайте».

Завтра я предстану перед расстрельной командой. Понимаете, я совершил серьезный проступок, очень неправильный. Меня спровоцировали, но мои действия не могли не повлечь серьезного наказания.

Я не один, преподобный сегодня со мной. Я бы хотел, чтобы вы написали ему что-то в ответ, он был очень добр ко мне. Все свои пожитки я оставляю вам. Передайте Сельме мои самые лучшие пожелания на будущее и мою половину наследства. Пожалуйста, не рассказывайте ей, что я сделал. Мне так жаль, что я невольно привел позор к нашему очагу.

Если бы только ее капитан выступил в мою защиту, все могло бы быть иначе. Но все было против меня. Значит, такова воля Божия, я должен уйти.

Ну, вот и все, что я могу рассказать бумаге. Я никогда не умел ловко складывать слова.

Да благословит и защитит вас Господь.

Ваш любящий сын

Фрэнкланд».

Скомкав листок, Эсси прижала ко рту кулак, пытаясь сдержать рвущийся из нее крик. Что это значит? Тяжкое бремя страшной новости взбурлило в ней, и она кинулась к раковине с приступом рвоты. В этот момент в дом вошел Эйса.

Он непонимающе смотрел на ее посеревшее лицо.

– Ну, что стряслось? – угрюмо, как всегда, спросил он.

Эсси показала ему письмо.

– Прочти, прочти их оба, но только ни слова Сельме. Что же такое там произошло?! Что совершил он, чтоб заслужить такое? И при чем тут капитан Гай?

* * *

Хестер прочла некролог в газете и вздрогнула; еще один деревенский паренек погиб, но на деле все было совсем не так, как описано здесь. Вот оно, лежит у нее на коленях – письмо, в котором дается совсем иная версия событий, и эта версия ее мучает. Но она постарается, чтобы больше ни одна живая душа никогда не увидела этого письма, не позволит она трепать честь семьи.

«Ненаглядная моя мамочка.

Последний месяц оказался самым трудным, но я держусь, и у меня отличные ребята.

Подумал, что должен предупредить тебя. Наверняка до тебя уже дошло известие о гибели Фрэнка Бартли. Но, боюсь, все было не так просто, как тебе рассказали. Состоялся военный трибунал. Насколько я слышал, Бартли вышел из себя – точнее, совершенно обезумел – из-за какого-то случая на конюшне. Конечно, это не могло остаться безнаказанным, и дело передали в суд. Он признал вину, все улики против него были налицо, и сам пример нельзя считать здоровым для остальных. И все же бедняга пытался как-то выгородить себя, ссылался на то, что его спровоцировали. Но чтобы слова обвиняемого имели вес, кто-то должен был выступить в его защиту.

Солдаты знают, что поставлено на карту. Неподчинение приказам почти равносильно мятежу и означает смертный приговор, так что участь его была предрешена. И все же у него хватило наглости обратиться к Гаю, он просил выступить его свидетелем на суде. Я тогда как раз был на передовой и не знал, в какой форме надо отозваться, так что на суде я не присутствовал.

И как бы я мог что-то хорошее сказать в его защиту? Я едва знал его. И Гай-то знаком с ним только через сестру, а это не в счет. Так что я написал, что смог, не подозревая, что письменное свидетельство не будет засчитано. Да, впрочем, вряд ли это сыграло бы какую-то роль, его послужной список говорит сам за себя. У него уже было несколько серьезных случаев, когда он не выполнил приказа, надерзил старшим по званию и так далее.

Нельзя терпеть подобное поведение, когда все поставлены в одинаковые кошмарные условия. Его судили по законам военного времени, и каждый такой расстрел служит уроком другим. Мне рассказали, он храбро держался.

Надеюсь, подробности этой истории не пойдут по деревне. Я беспокоюсь за нашу семью. Все это бросает на нас тень.

И, наверное, лучше не рассказывай Гаю. Скажи, что скоро мне дадут отпуск – если удастся выцарапать, конечно. Гай заслужил все ордена и медали, какие есть на свете, – так долго продержался в этом аду. Тут уж не полянки с цветочками. Я плоховато сплю, условия жизни здесь просто не поддаются описанию, но со мной все в порядке.

С наилучшими пожеланиями,

Г. Э. К.

P. S. Свежие носки и присыпка от вшей очень не помешали бы».

Ох, Энгус, глупый ты мальчишка, вздохнула Хестер. Как же ты мог забыть, что ребята Бартли спасли тебе жизнь – тогда, много лет назад? Как наивно надеяться, будто никто не узнает, что Кантрелл отказался защитить одного из жителей своей деревни?

Какие детские письма он пишет. Как странно, он наслаждается пребыванием на войне и так и не научился ответственности. Неужели он никогда не научится думать о ком-то еще, кроме себя? Пора открыть ему глаза, встряхнуть как-то. Ну что ж, мать имеет право высказать ему все в лицо, заставить понять, что эту комедию пора кончать, и чем скорее, тем лучше. Довольно он дров наломал, он никому больше не должен причинить зла.

* * *

В ярмарочный день в кузнице было непривычно тихо – не топтались лошади, ожидая очереди подковаться, не галдели фермеры. Как странно, обычно это самая горячая пора, стригали один за другим несут ножницы – подточить, заострить, зачистить.

– Словно воскресенье сегодня, – пробормотала Сельма.

– Ну да, к обеду, глядишь, потянутся, – отозвался отец.

Но и в обед работы не появилось, так что он отослал Сельму домой.

После поминальной службы в церкви к ним редко кто заглядывал и никто особо не разговаривал. Мать перестала ходить на собрания Женского института, все больше сидела дома. Сгорбившись и словно став меньше, она была далеко в своих мыслях.

Что-то неладно. Стоило Сельме упомянуть Фрэнка, как она тут же встречала отпор. «Не сейчас… потом», – неизменно получала она в ответ. Сельма не понимала, отчего траур теперь так отличается от того, что они пережили с Ньютоном, вокруг них теперь будто выросла глухая стена тишины.

И начали происходить странные вещи. То в сарае на заднем дворе вдруг случился небольшой пожар, то собачьи какашки кто-то подбросил к порогу. А однажды утром она вышла в огород проверить горох и увидела, что все палочки вырваны из земли, а побеги растоптаны, будто по ним пробежалась отара овец. Кто все это делает, спрашивала она, но в ответ родители лишь пожимали плечами, лица их ничего не выражали.

Потом она как-то поехала на автобусе в Совертуэйт и всю дорогу чувствовала, как люди показывают на нее, толкают друг друга локтями и странно косятся в ее сторону. Мэриголд Плиммер прошла мимо, не повернув головы. Прежде на службе в молельном доме бывало так тепло, а теперь их окружала прохладная отстраненность.

Однажды в воскресный день она пришла в класс, а учеников не оказалось. Тогда она пошла к директору, спросила, где же все, но тот покачал головой:

– На дворе лето, ребята рвутся на воздух, носиться по полям. Может быть, осенью мы сможем снова начать обучение с вашим классом.

Странно, а все другие классы оставались полнехоньки…

Она что-то не так сделала? Сельма даже понюхала свои подмышки – вдруг от нее пахнет по́том. Или у нее рога за ночь выросли? Дома было ничуть не легче. Печаль плотной пеленой окутала дом, вязкой топью забираясь в каждый уголок. Родители в одночасье состарились, поседели. То молчат, то препираются по пустякам или тихо перешептываются. А когда-то за обеденным столом было столько разговоров, столько веселья…

Как-то вечером в окно гостиной вдруг влетел кирпич, на пол посыпались осколки. Сельма подскочила в ярости.

– Да что такое происходит? – повернулась она к родителям. – Все, хватит с меня этой молчанки! Почему с нами никто не разговаривает? У нас еще беда? Мы задолжали денег?

– Нет, что ты, солнышко, – поторопился успокоить ее отец. – Просто некоторые разногласия… Местная политика, ну ты понимаешь…

– Нам только что расколошматили окно!

– Да просто шпана озорничает, не бери в голову, – отговорился он и на это, но глаза его выражали совсем другое. – Поставь-ка лучше чайник. Нам с мамой надо кое-что сказать тебе.

– Мы уезжаем, оставляем кузницу? – спросила она, ощутив холодное дуновение перемен.

– Ну что ты, с чего бы я это сделал? – устало улыбнулся отец. – Ты не хочешь съездить в Брэдфорд? Погостишь у тети Рут и дяди Сэма?

– На каникулы?

– Не совсем. Чуть подольше. Просто сменить обстановку, – добавила мама.

– Вы хотите сказать, я должна оставить наш дом? Но я же нужна папе в кузнице!

– Пока у нас затишье, управлюсь. А тебе станет полегче, да и тете Рут по дому поможешь. Ты же всегда так мечтала о путешествиях!

– Но не в Брэдфорд. Я хотела в Лондон… Ну или в Йорк. Но уж точно не в Брэдфорд. Мне обязательно ехать?

– Мы думаем, так будет лучше. Ты славно помогла отцу в кузнице, но так не может продолжаться вечно… – Мама поднесла чашку к губам, и видно было, как руки ее трясутся.

– Я плохо справлялась?

– Нет, родная, дело совсем не в этом. Просто теперь все переменилось. Кто знает, может быть, нам придется продать тут все, если дела не пойдут на лад. Пора трезво взглянуть на вещи. А Сэм и Рут будут очень рады тебе, ты ведь знаешь. Они всегда так любили тебя.

– Я не хочу уезжать. Я нужна здесь, тем более если у нас беда.

– Мы думаем, так будет лучше, – хором отозвались родители.

– Но почему? Что я сделала, почему вы меня отсылаете? – Она почувствовала, как к глазам угрожающе подступают слезы.

– Послушай, Сельма, ты не сделала ничего плохого. И никто из нас не сделал. Всегда помни об этом. Просто… Просто все изменилось, и будет лучше, если ты на время уедешь из этой деревни, очень уж тут много пересудов, а судят они о том, чего не знают. Уезжай, попробуй начать новую жизнь. – Эйса говорил, не глядя на нее, и голос его предательски дрожал. – Просто поверь, отец добра желает тебе, и мать тебя любит всей душой. Мы справимся тут вдвоем, с нами все будет хорошо. К тому же погляди, сколько девчушек твоих лет уезжают в город искать работу.

– Но я никогда не жила в городе! – вскричала Сельма.

– Теперь у тебя есть такая возможность.

– Нет, вы не слышите меня… Поймите, я не хочу никуда уезжать!

– Придется согласиться с нами, солнышко. Мы не шутим. Это для твоего блага. Быть может, настанет день, и ты поймешь, почему мы так сделали. Доченька наша родная, мы только хотим как лучше.

Сопротивляться, когда они так дружно насели на нее, было невозможно. Одного еще можно было бы уломать, но обоих – никак. И даже Сельма понимала, что это поражение. Что их решение никак не связано с поиском лучшей для нее доли. Нет, просто по каким-то причинам они хотят, чтобы ее не было сейчас рядом. Происходит что-то странное, но она найдет способы докопаться до правды.

* * *

Гай очнулся от дремы. В голове опять и опять повторялся чудесный мотив: «Если б ты была единственной девушкой на земле…»[20]

В комнате отдыха кто-то крутил эту мелодию снова и снова – молоденький второй лейтенант-драгун сидел, раскачиваясь взад и вперед и прижавшись ухом прямо к раструбу граммофона. Совсем мальчишка, а нервы ни к черту – как жалко…

Понемногу Гай привыкал к пребыванию в лечебнице Хольт-парк с его тошнотворными запахами и беспокойными соседями, то вдруг вскрикивавшими, а то по ночам принимавшимися звать маму. Были здесь и пожилые мужчины – пижама неряшливо спущена, стеклянные глаза бессмысленно блестят.

Ему еще повезло, он в отдельной палате с окнами на парк. А сколько бедняг мается по нескольку человек к комнате… Лечебница – здание с башенками, похожее на казарму и прикидывающееся чем угодно, только не приютом для сумасшедших, – оказалась неподалеку от городишка Уоррингтон.

От Йоркшира его отделяют многие мили, зато рядом дымят трубы, чадят фабрики, а иногда, когда ветер особенно сильный, воздух доносит запах моря.

Доктор Мак пристроил его сюда под чужим именем – он назвался Чарльзом Вестом. После нескольких жутких ночей, когда его мучили кошмары и колотило от нервного напряжения, доктора вычистили всю отраву из его организма и дали хорошего снотворного. Когда Гай проснулся, ему показалось, он снова почти прежний Гай, разум вернулся в нормальную колею. Только чувствует он себя немного мошенником, будто незаконно занимает тут чью-то кровать. Но потом он рассудил, что пока оно к лучшему – у него будет время поразмыслить, как же быть дальше.

Вспоминая Ватерлоо-хаус, он прежде всего вспоминал несчастья прошлого года – с тех пор, как погиб в море отец.

Он содрогался при мысли, что волей-неволей стал дезертиром. Если обман раскроется, ему предъявят обвинение в пособничестве и укрывательстве. С той минуты, как он узнал правду, он считается сообщником Энгуса, пусть и невольным. Боже, как все исправить?!

Гай неотступно думал о брате. Где он? Навязчивую мысль, что, возможно, он никогда больше не увидит Энгуса, он гнал от себя. От этого страха он просыпался среди ночи и в конце концов решился написать ему – так или иначе письмо ведь дойдет до него. Ему надо было поделиться своими страхами и чувствами; негодованием, что его обманули; досадой и злостью на Энгуса за то, что он подвергает такому риску и собственное здоровье, и жизни других людей. За то, что Энгус отрезал его от Сельмы, отнял у него возможность быть счастливым. Энгус слаб, позволил матери воспользоваться собой для решения ее корыстных задач. Гай хотел, чтобы брат знал, каким чудовищем стала их мать, какой лукавой и нездоровой оказалась ее любовь к ним. Он не хочет ее больше видеть, никогда.

«В угоду своим желаниям она разрушила наши жизни – и твою, и мою. Пишу тебе, чтобы ты трезво взглянул на вещи. Христа ради, возвращайся домой, пока не стало слишком поздно!» – молил он.

В ночной тиши он достал кожаный несессер для письма и выплеснул на бумагу все, от чего болела душа, печатными буквами написал на конверте свое собственное имя и отнес к почтовому ящику у входа, чтобы посыльный утром же забрал его.

Лишь сделав это, он смог спокойно греться на солнышке. Словно камень с души свалился. Энгус прочтет письмо и поймет, какая тревога скрывается за резкими словами.

То, что его никто не навещал, ничуть Гая не огорчало. Зато у него было время спокойно почитать или позаниматься в спортивном зале. Он сблизился с тремя офицерами, лечившимися в Хольт-парке от алкоголизма, и вечерами они собирались вчетвером – удивительно, но эти ребята всегда ухитрялись где-то раздобыть спиртное и неизменно распивали бутылочку. Они поверили в его рассказ и поделились с ним своими невеселыми историями – излагая все без прикрас, окрасив повествование черным юмором, так хорошо ему знакомым. Все они прежде времени постарели и слишком часто надеялись найти мужество на дне бутылки.

Прошло еще две недели. Эллиот-Джонс листал вчерашнюю «Таймс», уныло зачитывая бесконечный список погибших.

– Новый корм червям, – вздохнул он. – Место – возле какого-то там Пашендейля[21]… Никто не слышал? Очередное наступление завязло в грязи… Вест, погляди, да тут целая команда из твоего захолустья, – и он запустил газетой в сторону Гая.

Тому совсем не хотелось читать, но любопытство победило. Длинные колонки фамилий, пара знакомых. Как вдруг одна строчка словно шарахнула его по лбу. Капитан Гай Эртур Чарльз Кантрелл, пропал без вести, предположительно убит. Дрожь охватила его, и он выпустил из пальцев газету.

– Что с тобой? Кто-то знакомый? – спросил Бриттон.

Гай не мог проронить ни слова. Язык прирос к нёбу, во рту пересохло, перед глазами все плыло. С усилием он кивнул.

– Прости, старина… Не повезло, – сочувственно кивнул Андерсон, поднимаясь со стула и протягивая руку за своей палкой. – Глоток бренди твоим нервам сейчас просто необходим. – И он извлек из набалдашника трости потайную серебряную фляжку. – Ну-ка бери… Не будет никакой зависимости, не бойся. Интересно, неужели они в самом деле ожидают, что мы сможем вернуться в тот ад без такого вот подкрепления… Возьми, попробуй пустить слезу где-нибудь в одиночестве. Правда, поплачь… Док говорит, помогает, а у меня вот ни слезинки не осталось.

Шатаясь, Гай вышел из комнаты и уставился за окно, не в силах поверить прочитанному. Энгус мертв. Он-то знает, что означает «пропал без вести»: разорван снарядом, разбросан по нейтральной полосе, частей тела не опознать, утоплен в грязной жиже, затоптан – и выплывет спустя много месяцев в виде гнилого мяса.

Энгус, рыдал он, вот ты и получил свою вожделенную славу! Как может быть, что тебя больше нет? Разорвались нити, связавшие их друг с другом еще в материнской утробе. Как он мог ничего не почувствовать? Как мог не почувствовать его смерти так же, как Энгус почувствовал его раны?

А теперь он совершенно один на всем белом свете. Если бы Энгус остался дома, не постигла бы его самого участь брата? Почему брат погиб, а он все еще жив?

Он вобрал эту боль, а следом пришла и горькая мысль, что теперь он свободен. Гая Кантрелла больше нет. Есть только Чарльз Вест, который волен отправляться куда пожелает, не связанный никакими обязательствами.

Попасть на фронт еще раз он не может – слишком рискованно, но есть и другие службы, где может он пригодиться. Никто не посмеет упрекнуть его в дезертирстве. В клинике он добровольно, может покинуть ее в любую минуту. До Ливерпуля рукой подать. Что может быть лучше портового города, если тебе надо смешаться с толпой, исчезнуть и воскреснуть заново?

Какой эгоизм предаваться таким мыслям, когда родной брат лежит мертвым… И мать наверняка сломлена горем – как сохранить твердость духа, не броситься ее утешать? Но нет, это теперь ее жизнь, не его. Он напишет доктору Макензи, попросит выяснить обстоятельства гибели и заодно предупредит его, что не собирается возвращаться под именем Энгуса.

Он стал сиротой, и теперь его переполняло чувство вины, что он написал такое жестокое письмо брату. Но с сегодняшнего дня он отвечает только за себя, может жить как заблагорассудится, ни с кем не считаться – даже с Сельмой.

Кто знает, быть может, она просто плод его юношеского воображения. Все, с прошлым порвано, оглядываться назад нельзя – нельзя сидеть и стенать над тем, как могло бы быть и чего нет. Ничто больше не привязывает его к Вест-Шарлэнду, одни лишь печальные воспоминания, и нет такого закона, который предписывал бы ему возвращаться.

Он сам оплачет брата, не разделит ни с кем своего горя. Всю оставшуюся жизнь он будет скучать по нему, но Энгус погиб, гоняясь за своей мечтой. Что ж… Чарльз Вест должен жить теперь за обоих.

Часть 3. Мир обновленный

1917–1932

Какой далекий, долгий путь

Ведет к земле мечты,

Там трели соловьиные

И белый лик луны.

Стоддарт Кинг, 1915

Глава 13

Хестер едва нашла в себе силы выкопать яму у дальней ограды розария – достаточно глубокую, чтобы похоронить в ней пропитанную кровью форму Энгуса. Сверток в коричневой бумаге, словно из прачечной в Совертуэйте, пришел спустя две недели после полученной телеграммы.

Она развернула бумагу, не зная, какой ужас она скрывает. Смрад запекшейся крови, грязи и сырости заставил ее с отвращением отпрянуть. Живое не может так пахнуть. Так пахнут смерть и разложение.

Брюки и китель были разорваны, не хватало рукава и одной штанины. В сверток милосердно не вложили исподнее, но она тут же представила себе истекающего кровью, разорванного на части сына. Разум отказывался принимать остальное.

Фуражка смята, пропитана кровью и потом. Да как они смеют отправлять семье такое непотребство? Только ремень и пряжка не пострадали. Она сохранит их. И письма, конечно.

Мои сыновья, мои прекрасные сыновья погибли, рыдала она, не желая глядеть на изуродованную форму и не в силах отвести от нее глаз. Нет в сражении никакой славы – одни окровавленные конечности, порванные сухожилия, переломанные кости, страдания. Думал ли он о ней, умирая там, в грязи? Вот она закапывает в землю его одежду, и та сгниет, станет частью земли. Когда-нибудь она посадит розы на этом родном холмике.

Она сидела, нежно прижимая к себе офицерский планшет, поглаживая его и глядя на темную землю. После того как Энгус погиб летом 1917 года во второй битве при Ипре, всякая надежда на то, что Гай помирится с ней, пропала. Гибель сына утянула за собой всю семью в смрадную жижу Пашендейля.

Личные вещи Энгуса прислали с соболезнующим письмом от командира. В самые тяжкие минуты она размышляла, не послужило ли ее собственное письмо, в котором она рассказывала об исчезновении Гая, поводом для безрассудства.

Письмо командира она выучила наизусть.

«Дорогая леди Кантрелл.

Писать такое письмо родителям офицера, с которым служил, всегда очень трудно, но, быть может, вас хоть отчасти утешат мои слова. Ваш сын был замечательным товарищем. Меткий стрелок, пример для бойцов. Мне не случалось видеть, чтобы он хоть раз дрогнул. Он отлично понимал свой долг и добровольно вызвался пойти в разведку на нейтральную территорию. Чтобы пойти навстречу неизвестности, в полной темноте, нужно особое мужество, но Гай решительно устремился вперед, презрев опасность. Потеря такого храброго офицера – это большое горе для нас всех. Вероломство противника не позволило нам сразу перенести останки в наше расположение, но чуть позже бойцы его батальона отважились выбраться за ними.

Его похоронили со всеми почестями, как положено офицеру, прозвучал салют. Я надеюсь, мой рассказ хотя бы немного смягчит боль утраты для вас и для его брата-близнеца…»

Падре, тоже написавший несколько строк, вложил в конверт и несколько писем Энгуса – среди них было письмо, которое Гай написал ему из лечебницы, полное гнева и отчаяния, подробно рассказывающее, что с ним происходило в Ватерлоо-хаусе и как он очутился в Хольт-парке под вымышленным именем. Унижение от ее визита туда до сих пор больно саднило.

Она первым же поездом кинулась в Уоррингтон, схватила кеб и полетела в лечебницу, надеясь, что страшные вести, которые она везет, все-таки изменят настроение Гая и он придет в себя. Их осталось всего двое, они должны держаться друг друга, утешать в горе, вместе искать силы смотреть в будущее. Она даже готова была не разоблачать его и называть новым именем.

В приемной она представилась и потребовала, чтобы ее немедленно проводили к сыну. Секретарь лениво смерил ее взглядом, предложил присесть и, выглянув в коридор, крикнул кому-то:

– Есть тут у нас Вест в отдельной палате? К нему бабушка!

Хестер покрылась краской негодования. Я что, настолько старо выгляжу? Поблизости не было зеркала, которое подтвердило бы ей, что она за минувший год в самом деле резко состарилась, сломленная горем, высушенная трауром. Она ждала, пока от сидения на жестком стуле не заболела спина.

Торопливо вошел доктор и, увидев ее, остановился.

– Ах, вот вы где! Ищете молодого Веста? Драпанул он, милая леди. Взял и слинял от нас одним прекрасным утром, больше мы его не видели. Получил какие-то дурные вести из дому и решил, что пора ему возвращаться… Простите, что разочаровали вас. Но вы не волнуйтесь, он бодро шел на поправку. Могу я предложить вам чашку чаю? Судя по вашему лицу, чай вам сейчас очень и очень не помешает.

Да как он может быть таким развязным, таким беспечным, таким черствым? Известие совершенно раздавило ее… Значит, Гай каким-то образом узнал об Энгусе. Может быть, он сейчас как раз на пути домой? Тогда ей надо поспешить обратно в Вест-Шарлэнд. Вдруг ее дорогой мальчик ждет ее там? Сколько долгих недель она тоскует о нем…

К ночным кошмарам прибавился новый. Неужели они – она и Гай – толкнули Энгуса на безрассудство? Сначала гневное письмо Гая, потом ее собственные слова. Хорошо бы Гай не узнал, что его брат покинул в беде Фрэнка Бартли. Как много сомнений и страхов теснятся в ее голове, горячечно сменяя друг друга. Нет, она просто должна знать.

Должна знать, что Энгус где-то жив и здоров. Как мог он уйти из жизни, не попрощавшись? А вдруг он думал, что она по-прежнему сердится на него? Он должен знать, что она молит его о прощении, что своим письмом она вовсе не хотела толкнуть его на отчаянные поступки. Неужели он искал смерти? Нет, нет! Слишком страшно думать об этом. Она должна убедиться, что он в безопасности. И есть лишь один способ это узнать.

Дождавшись наступления темноты, Хестер тихонько выскользнула из дома и отправилась в Совертуэйт. Оставив машину на центральной площади, дальше она пошла переулками. До назначенного часа еще оставалось время. Ей не хотелось, чтобы кто-то узнал ее и принялся ломать голову, что это она делает в этой неприветливой части города. Лицо ее было скрыто плотной вуалью, бобровая накидка мешком висела на сгорбленной спине. Подобно черной тени, скользила она меж высоких каменных стен по аллее, ведущей к Бонд-энд-роу.

Совет ей неожиданно дала женщина, которая прибирала у нее в доме, – она слышала, что Марта Холбек хорошо гадает по картам, и многие дамы в округе к ней обращаются.

Несколько ночей Хестер боролась с совестью и рассудком. Так это колдовство все-таки работает? Что плохого в том, что она попытается? Разве она кому-то навредит этим? Только отчаяние толкает ее на такой шаг. Она должна узнать наверняка.

Задняя дверь была открыта, и Хестер пришлось еще подождать, сидя на деревянном стуле за кухонным столом, пока колокольчик наконец не зазвонил. Да, в записке все было сказано точно. В доме есть и другие клиенты, которые также не хотят раскрывать своего имени.

Керосиновая лампа тускло освещала чуть не добела выскобленный сосновый стол. Что ж, по крайней мере, эта женщина держит дом в чистоте. Дом был простым, небогатым, и ей вспомнилась известная песенка «Береги домашний очаг…».

Горе утрат внезапно накрыло ее с головой, и она чуть было не бросилась назад в темноту. Но такой путь уже проделала… Нет, она подождет. Руки в перчатках беспокойно перебирают складки, ботики на пуговицах каблучками постукивают по каменному полу. Послышались голоса, слова прощания, и тут, к ее изумлению, женщина, вернувшись, распахнула дверь.

– Я позабыла там зонтик, – донеслись слова, и в комнату торопливо вошла Эсси Бартли. Едва взглянув на нее, она кивнула, схватила зонт и быстро вышла.

Постарела лет на десять, лицо прорезали горькие морщины, волосы почти побелели. Хестер почувствовала, как щеки ее пунцовеют. Неловко как… Неужели Бартли всё знают? Знают, что ее сын не дал показаний в защиту их сына, не согласился выступить и подтвердить его добрый нрав? Знают, как он погиб и почему?

За мимолетные секунды их встречи она увидела лишь знакомое лицо еще одной убитой горем женщины – такой, как и она. Вайолет шепотом упоминала, что в деревне беда: Джек Плиммер приехал в отпуск и рассказал, что младшего Бартли якобы расстреляли на рассвете то ли за дезертирство, то ли за трусость. Поначалу этому никто не поверил, Фрэнка все знали как веселого озорного мальчишку, но потом и от других сыновей начали приходить письма, в которых говорилось примерно то же, так что деревня раскололась на два лагеря. Прихожане англиканской церкви готовы были принять версию Джека Плиммера, а нонконформисты не соглашались и слова дурного сказать о ком-то из Бартли.

Достаточно было лишь мельком увидеть лицо этой женщины, доведенной до отчаяния, как вмиг стерлись все годы, когда ее светлость свысока глядела на эту семью простых рабочих, с которыми у нее и ее сыновей нет и не может быть ничего общего. Сколько же надо мужества, чтобы просто остаться здесь и с достоинством сносить низкую клевету. И еще эта их дочь – Вайолет говорит, ее отправили к родным в Брэдфорд, подыскали ей там работу.

Зря я так переживала по поводу их романа, вздохнула Хестер. Если б я не вмешалась тогда, если бы позволила всему идти своим чередом, Гай вернулся бы на фронт, Энгус остался бы дома, а Сельма все равно бы уехала. Все само собой вернулось бы на круги своя.

– Леди Хестер, пожалуйте сюда. Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать. Но вы же понимаете, сейчас так многие нуждаются в утешении, требуется где-то черпать силы.

Хестер шагнула в крошечную гостиную. Пахло воском для мебели и свежей лавандой. На окне висели кружевные, вязанные крючком короткие шторки и плотная бархатная занавесь цвета засохшей крови, которую женщина быстро задернула. В камине горел огонь, рядом стоял небольшой круглый столик, но в комнате было прохладно; точнее, воздух показался Хестер почти ледяным, и она вдруг нутром ощутила, что рядом с ней достойный порядочный человек.

Яркие голубые глаза в обрамлении темных ресниц – ирландские глаза, которые смотрят тебе прямо в душу. Трудно выдержать такой взгляд.

– Позвольте вам сразу сказать, я не гадалка, падкая на звонкие монеты. Дар прозрения дан мне свыше. Я родилась с этим даром и могу использовать его только во славу Господа нашего. Я всецело отдаюсь на милость нашего великого Создателя. То, что открывается мне, приходит из Его великого царствия. К Нему вы должны обращаться, не ко мне. И позвольте вас предупредить: все слова, произнесенные здесь, должны остаться между нами, никто больше не должен узнать о них. Итак, чем я могу вам помочь?

Все сомнения Хестер мигом рассеялись, накатила волна облегчения. Здесь и в самом деле надежное доброе место.

– У меня есть сын. Он уже не с нами. Я хочу знать, что он в безопасности, – проговорила Хестер.

– У вас два сына, две половинки. Не беспокойтесь, ваших близнецов прекрасно знают в округе. Но один из них теперь в безопасности, а другой покинул наш мир.

– Именно это я только что сказала. – Ничего нового вещунья ей пока не открыла.

Марта Холбек закрыла глаза и, сделав глубокий вдох, снова открыла. Ее взгляд пронзал Хестер точно стрелой.

– Вокруг вашей головы облако тумана, облако гнева и горького разочарования, все тут намешано. Я не уверена…

Марта снова закрыла глаза и снова вздохнула, бормоча что-то, как при молитве.

– Тот сын, которого вы потеряли, – это не тот, что озарен теперь небесным сиянием. Он в безопасности. А я вижу другого, его жизнь в опасности. Вижу море, корабль вдалеке…

– Нет, я беспокоюсь за другого сына, – перебила ее Хестер. – За того, который погиб в сражении. Он страдал?

– Ничего не могу сказать вам об этом, но я чувствую, что он рад теперь быть там, где он сейчас. А вторая его половина сейчас далеко от вас. Была какая-то размолвка, много гнева?

Она что, выуживает информацию?

– Благодарю вас, этого достаточно. Сколько я вам должна? – И Хестер поднялась, сделав движение уйти.

– За дар не берут платы, но за пожертвование от души буду благодарна. Ко мне приходит очень сильное чувство – какое-то дальнее расстояние… Целый океан между живым и мертвым. Вы не должны беспокоиться. Все, что было сделано, – было на войне; а любовь и мир вернут все на свои места. Разорванные связи однажды соединятся. Прощение, надежда и справедливость… Откуда у меня эти слова? Справедливость для кого-то, о ком судили неправильно. Вы должны помочь справедливому решению, и за справедливостью придет прощение.

– Помилуйте, вы говорите загадками, – запротестовала Хестер.

– Но вы должны это услышать! Я лишь передаю то, что приходит ко мне свыше. Это не мои слова!

Хестер хотелось выбежать вон из комнаты. Это не слова утешения, которых она ожидала, это обвинения! Ей бросают вызов. Неужели Марта Холбек откуда-то узнала, что произошло между ними?

– Не беспокойтесь. В первый раз всегда трудно, – мягко проговорила Марта. – Не думайте, что сразу все поймете. Просто запишите пока то, что услышали, – чтобы не забыть, а когда-нибудь, возможно, вы сможете понять, что означают эти слова. Вам предстоит сыграть важную роль в чем-то, но это станет известно лишь с течением времени. Таково мое скромное толкование сказанного. Остальное скрыто от моих глаз.

– Боюсь, миссис Холбек, вы не слишком мне помогли, – сдержанно отозвалась Хестер.

– Мне жаль это слышать, но все мы здесь затем, чтобы помогать друг другу, леди Хестер, – в большом и малом. И вы обретете мир и душевное спокойствие, если будете помогать.

– Мне пора. Доброй вам ночи. Я вряд ли приду еще, – попрощалась Хестер, открывая дверь и выходя на улицу. Чернильно-синее небо было усеяно звездами, летний вечер сменился ночью.

Разве есть что-то утешительное в словах, которые она старательно записала? Гай где-то далеко… в море, в опасности? Что это значит, весь этот вздор о какой-то там справедливости? Она чувствовала себя обманутой. От слов, что сказала ей Марта, растерянность и отчаяние на душе стали только сильнее.

* * *

Эсси возвращалась домой в темноте. Спустившаяся на город тишина мягко окутывала ее кровоточащее сердце. Надо же, встретить эту женщину у Марты на кухне… Просто не верится. Впрочем, как и многие другие, леди Хестер тоже потеряла сына. Что ж тут удивительного, что она ищет какого-то контакта с ним, тем более что другой ее сын покинул эти места – прямо как Сельма, которую они сослали в Брэдфорд.

Ей так не хватало рядом жизнерадостного присутствия дочери, но она должна выполнить волю Фрэнка, Сельму не должен коснуться позор, связанный с его гибелью. Она никогда не забудет выражения глаз дочери, той растерянности, какая стояла в них, когда ее посадили в поезд, который должен был увезти ее от беды, уберечь. Но был ли выбор у них, чтобы сделать иначе? После того как пришли эти ужасные анонимные письма с обвинениями, что они вырастили труса и дезертира, им следовало сделать только одно – уберечь нежную душу Сельмы. На улице соседи чураются их, словно чужих, и так каждый день. Эйса сидит без работы. Поначалу еще приезжали фермеры с отдаленных пастбищ, но стоило им пропустить по кружечке в «Оленьих рогах», как и они забывали дорогу в их кузницу.

Господь был к ним милосерден, от товарищей Фрэнка пришли и другие письма, более утешительные. Особенно одно, Эсси хранила его в своей Библии. В письме содержалась совсем иная история гибели ее сына.

Фрэнк не трус. Он стоял за свои принципы, вспылил и сполна поплатился за это. Но тяжелее всего было узнать, что капитан Кантрелл не дал показаний в его защиту. Она ничего не понимала, но солдаты не могли ей ничего рассказать. Они и сами ничего не знали наверняка. Официальное уведомление было очень коротким. Не будет ни медалей, ни пенсии. Фрэнка попросту больше нет, и этот публичный позор надолго не спрячешь, веретено сплетен уже закрутилось. Хорошо, что Сельма вдалеке от него. А Рут поклялась хранить тайну.

Дорога подбиралась к самой вершине холма, ближе к ночному небу, и Эсси задержалась полюбоваться его чернильной торжественностью. Вдалеке брехала собака, где-то на болотах блеяли овцы.

Марта почувствовала ее душевные муки, налила ей стакан какой-то имбирной настойки, гладко улегшейся в желудке.

– Где мой мальчишечка? – шепотом спросила она.

– Он рядом, Эсси, совсем рядом с тобой. Ты всегда будешь ощущать его близость. Он очень любил тебя. Его последние мысли были о тебе.

– Но он в мире с собой, не тревожится?

– Успокоение придет к нему, когда кое-что будет исправлено.

– Что будет исправлено?

– Когда будет правильно сделано то, что должно быть сделано, и когда оно останется в прошлом. Просто запомни сердцем эти слова. Настанет день, и все наладится, весь порядок вещей.

– Не понимаю я, что ты мне говоришь, – разрыдалась Эсси.

– Будь терпелива. Фрэнк рядом. Он утешит тебя.

Эсси снова и снова повторяла ее слова, пытаясь сложить из них что-то, подвластное ее разуму, но ничего не получалось, и она снова расплакалась.

– Оба моих сына ушли, дочку пришлось отослать, как же нам жить теперь?!

– Всему свой черед, Эсси. Просто жди. Делай сначала один шаг, за ним другой. Вот так, день за днем ты и выкарабкаешься, – утешала Марта.

И вот дорожка начала полого спускаться к Вест-Шарлэнду, и Эсси почувствовала, что она не одна. На секунду ее охватил страх, и она обернулась.

– Кто здесь? А ну, не балуй! – вскричала она.

Вокруг никого не было, но вдруг ей показалось, что в сумраке перед ней бредет какая-то фигура. Одинокий путник шел не торопясь, понуро ссутулив плечи.

– Луны-то сегодня нет, зато вон сколько звезд высыпало! – окликнула она его.

Фигура не останавливалась, продолжала идти, человек был погружен в свои невеселые думы.

Да, наверное, просто какой-то сосед, решивший, что не желает больше знаться с семейством Бартли. Ничего, скоро перекресток, и там она получше его разглядит, увидит, кто же это не хочет даже поздороваться с ней. Фигура двигалась вперед и вперед, Эсси шла следом и совсем запыхалась, стараясь не отставать. Потом все же остановилась перевести дыхание, а когда, растерянно моргая, подняла глаза, фигура растаяла. Поблизости не было ни калитки, ни косой тропки, и все же фигура исчезла. Что ж, хоть не обругал. А то ведь она уже и к такому начала привыкать – засидятся в пабе и тянутся к их крыльцу помочиться, вон и вонять начало.

Как же быть, что делать, если заказов в кузнице и вовсе не будет? Все продать, поступить на фабрику? Или вернуться в прислуги? В ночной тьме будущее казалось ей таким призрачным, таким неопределенным, и все же она должна постараться схоронить в сердце слова Марты.

Все наладится, порядок вещей восстановится. Как же такое может быть? Жизнь их разбита, семья разрушена.

Сельма сидела у окна спальни и глядела на серую от пыли изгородь и веревку с выстиранным бельем. Дальше, за изгородью, виднелись покатые крыши и закопченные трубы, темные каменные дома светились окнами, а очертания холмов вдалеке успокаивали душу – казалось, в них таится какое-то волшебство. Сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к почерневшему камню и беспорядочному нагромождению домов, дребезжанию трамваев по Мейн-роуд? Ей казалось, ее засасывает в пучину отчаяния. Оттого, что ей приходится остаться в этом чужом городе, она чувствовала себя совершенно беспомощной.

Да нет, Сэм и Рут – просто сама доброта, они так ласковы с ней. Спаленка ее малюсенькая, но очень уютная – и коврик на полу, чтобы босым ногам было тепло, и камин, и маленькая книжная полка, и комодик, и даже миниатюрное бюро с письменными принадлежностями… Вот только кому ей теперь писать?

Мэриголд ясно дала понять, что не будет по ней скучать:

– Ничуть не удивлена, что ты решила уехать. И на твоем месте я бы не торопилась возвращаться.

– Но почему? Что я такого сделала? – спросила ее Сельма, страстно желая хоть что-то понять.

– Не мое это дело – объяснять тебе. Да я уверена, ты и сама все прекрасно знаешь. Наша деревня не потерпит предателей.

– Предателей? Это кто же предатель? – растерянно спросила она, но Мэриголд лишь фыркнула и пошла прочь.

Сельма бросилась домой, надеясь, что мать объяснит, в чем дело.

– Почему мы предатели?

– Не обращай внимания, родная. Никто не предатель. Наши соседи просто, как обычно, сложили дважды два и получили пять. Бартли нечего стыдиться. Наоборот, мы можем держать голову высоко. И мы защитим нашу правду.

Мама говорила что-то невнятное, однако же это что-то заставило родителей отправить ее из деревни в город. Поэтому, едва приехав, она тут же набросилась на тетю Рут:

– Почему я здесь?

– Потому что тебе пора попробовать другой жизни, поглядеть, как живет город, отвлечься от тяжелой работы. Мы хотим, чтобы ты стала леди, чтобы ты больше увидела, чтобы у тебя появилось больше возможностей, – засуетилась вокруг нее Рут, не давая и слова вставить. – Ну, а сначала мы с тобой съездим в магазин, купим тебе несколько платьев, чтобы ходить в церковь, и я научу тебя ездить в трамвае. Покажу тебе все наши красивые дома. Потом отправимся на рынок в Киркгейт, потом в Свон-аркейд, погуляем в Листер-парке, там играет духовой оркестр. Тебе наверняка понравится!

Жили они в пригороде, совсем не таком богатом, как Хитон-парк, где красовались особняки богатых торговцев шерстью – настоящие каменные дворцы с башенками и железными воротами; нет, здесь была аккуратная улочка сдвоенных домиков с уютными комнатками и газовыми фонарями, отбрасывавшими вокруг себя теплый свет. У них был большой мраморный камин, в котором Элис, служанка, жившая в спальне на чердаке, день и ночь поддерживала огонь.

Рут любила домовничать, целыми днями что-то прибирала, протирала, каждой вещице было уготовано свое место, все, что может запылиться, заботливо поставлено на вязаные подставочки и прикрыто кружевными салфеточками. Она так гордится нарядными фигурками в буфете – пастушка и прелестные чашечки с блюдечками. Свадебный фарфоровый сервиз стоит только для украшения, чтобы не дай бог ни один предмет не разбился. Окна в гостиной занавешены кружевным тюлем и задрапированы бархатными портьерами тягуче-медового цвета с золотистой бахромой в тон.

Дядя и тетя были прихожанами Уэслейской церкви – это было кирпичное прямоугольное строение с галереей вдоль второго этажа и величественным органом посредине. Нравы в приходе были гораздо более вольными, чем те, к которым привыкла Сельма, – тут носили яркие шляпки и жизнерадостно улыбались, несмотря на то, что многие были в трауре. На территории церковного сада были теннисный корт и закрытое просторное помещение, в котором попеременно проводились концерты, занятия воскресной школы и разнообразные собрания. Все было совсем иначе, чем в шарлэндском приходе.

Иногда по воскресеньям сюда приезжали проповедники из других приходов, по вечерам их угощали чаем за обеденным столом, хрустящие белые скатерти были заставлены домашней выпечкой и чайниками с крепкой заваркой. Тетя Рут в поте лица развлекала их беседой, когда требовалось светское участие.

Дядя Сэм почти все время проводил в конторе по сортировке шерсти и пообещал Сельме устроить ей экскурсию на фабрику. У него был глубокий баритон, прекрасно звучавший в церковном хоре. Дядя и тетя так старались, чтобы она почувствовала себя как дома, но ей не хватало деревенского обихода, тишины, родной комнатушки, привычных очертаний пасущихся лошадей и даже ставшей привычной работы в кузнице. Слишком много времени оставалось здесь на раздумья. Ей хотелось быть полезной, но никому из кузнецов в округе и в голову не придет взять себе в подмастерья девицу. На прядильных фабриках и в магазинах было полно работы, но они почему-то пугали Сельму. И от тети Рут не укрылось, что племянница чахнет с тоски.

– Я знаю, как тебе трудно, но это для твоего блага, поверь. Твоя мама хочет, чтобы ты смогла начать все сначала.

– Зачем? – спросила Сельма и в ответ увидела растерянное лицо тети.

– Ну, та история с молоденьким офицером… Маме было так больно видеть, как ты расстроена. Но будет, мы не должны говорить плохо о мертвых.

– О чем ты? – не поняла Сельма, чувствуя, как сердце ее заколотилось.

– Я думала, ты знаешь… Писали в «Вашингтон пост». Капитан погиб. Мне твоя мама написала… Прости меня, неужели тебе не рассказали?

Сельма потрясенно покачала головой, стараясь не разреветься.

– Никто мне ничего не рассказывает! – резко дернулась она. – Я не верю этому. Гай погиб?

– Боюсь, что так. В битве при Пашендейле. Много там полегло, уж сколько вдов осталось. Ах, котенок, твоя мама знала, как ты была привязана к нему, она хотела смягчить удар для тебя. Хорошо, что ты здесь. Сможешь встретить кого-то своего круга, а эта история останется в прошлом.

– Так они отправили меня сюда на поиски мужа?! – затряслась Сельма. – Почему мне никто ничего не рассказывает после того, как погиб Фрэнк? Что-то еще произошло, я знаю! Мы что-то нарушили, сделали что-то не так?

– Давай я принесу чай. Ты не в себе, это шок. Прости, что сообщила тебе дурную весть. Знаю, ты дружила с ним. Не могу поверить, что мама ничего тебе не рассказала.

– Я-то думала, мы с ним не просто друзья по переписке, а потом он вдруг приехал, и будто это был другой человек, совсем не он, смотрел на меня так свысока. Просто как будто не он. А теперь его нет, он умер, и мы даже не попрощались. Джемайма будет так скучать по нему, – давилась словами Сельма.

– Кто это – Джемайма? – спросила Рут.

– Его любимая лошадь, ее не забрали на фронт, потому что мы ее спрятали. Мы катались на ней, скакали на тот берег Риджа. Однажды она сбросила меня в поле, и Гай гнался за ней, чтобы успокоить. Ты точно знаешь, что это был он? У него же есть близнец. Фрэнк и Ньют спасли его однажды, когда он чуть не утонул в Фоссе.

– Ох, да, я помню ту историю. А сейчас словно все о ней забыли. Бедный Фрэнк, ты подумай, это совсем ему не помогло!

– О чем ты? – недоуменно посмотрела на нее Сельма.

Рут побледнела.

– Ох, не обращай внимания, несу что-то… Давай-ка садись, глотни чаю, и коврижка вот, с настоящим маслом!

– Спасибо, я не голодна. – Сельме хотелось только одного: поскорее остаться одной.

– Ну, как знаешь. Но постарайся не слишком переживать. Похоже, этот молодой человек не очень-то был достоин твоего внимания.

Как она может так говорить? Она же совсем не знала настоящего Гая – доброго, любящего Гая! Как могут они так легко отмести его смерть, словно это что-то незначащее? Все ее тайные надежды рухнули, все глупые фантазии, будто ее отправили сюда для ее же спокойствия и скоро она вернется домой и он снова станет ухаживать за ней, разбились вдребезги одной лишь короткой фразой.

Бросившись на кровать, она разрыдалась.

О, Гай, у нас было так мало времени, ты прожил такую короткую жизнь, не скакать нам больше галопом на Джемайме, никаких больше вечеров под звездами, никакой любви. Жизнь твоя скошена так легко, словно трава.

Горло сдавила печаль. Ее жизнь никогда больше не будет прежней.

Глава 14

Декабрь 1917

Гай проснулся в бараке – неуёмные клопы разошлись вовсю, и ноги нестерпимо чесались. Они вызвались перегнать лошадей из города обратно на корабль и теперь ночевали на южной окраине Галифакса, что в канадской Новой Шотландии. Ночка выдалась беспокойная, к тому же он еще не отошел от прогулки по портовым барам. Экипаж парохода «Святая Феломена» праздновал успешное пересечение Атлантики – зигзагами меняя курс, под охраной конвоя они миновали все подводные лодки. Эскорт доставил их в Бедфордскую бухту – идеальный причал, чтобы собрать конвой назад к берегам Франции.

Команде дали увольнительную и отпустили на берег, и они отправились к темным улицам Галифакса. Город был полон матросов, морских офицеров, повсюду в ожидании погрузки высились ящики, а дамы, обращавшиеся за помощью, норовили сэкономить на каждом пенни.

Закинув руки за голову, Гай лежал и думал. В какой же новый мир он попал, когда в ливерпульских доках записался в торговый флот! Он провел кошмарный год на торговых судах. В октябре, когда они шли в Скандинавию, их конвой был разбит, «Мэри-Роза» и «Стронгбой» затонули в Северном море. Ходили слухи, что если атлантические конвои не пробьются, то в Лондоне остается запасов еды всего на шесть недель.

Покинув Хольт-парк, он сел на поезд и поехал прямиком в Ливерпуль на Лайм-стрит, собираясь вернуться на службу Ее Величеству. Сочинил какую-то белиберду – как он якобы заболел, его ограбили, украли все вещи, документы, а подписывался он теперь именем Чарльз Эртур Вест – и согласился на первую же предложенную ему работу, простым палубным матросом.

– Что-то не похож ты на матроса, – с подозрением оглядел его офицер.

– Я был болен. Свежий воздух пойдет мне на пользу, – отвечал Гай, стараясь смазывать гласные и маскировать свое аристократическое произношение.

Собеседник с удивлением посмотрел на него. Уж офицер без труда узнает товарища. Но он лишь пожал плечами.

– Что ж, вот твои бумаги.

Все просто. Им отчаянно не хватает людей. Ну так и Гай был в отчаянии, а теперь вот вдоль и поперек бороздит Атлантику, научился держаться в качку, не новичок вовсе, а закаленный морской волк. Когда узнали, что он умеет обращаться с лошадьми, освободили его от кое-каких обязанностей и отправили на берег, чтобы он постарался успокоить бедных животных, которых отправляли во Францию. В конюшне попахивало, лошади нервничали, лягались, но, когда их собрали вместе, привычка к табунному укладу взяла верх, и они несколько поутихли. Но порой он готов был броситься к несчастным тварям и нежно их утешать, как Фрэнк Бартли.

Команда подобралась сплошь из суровых ливерпульцев – грубых, приземленных, надежных, как его солдаты когда-то, и только бурное море да туман были им друзьями. Никак они не могли взять в толк, отчего он подвергает себя опасности.

Он старался держаться своей легенды: йоркширец, был ранен в грудь, списан в тыл по медицинским показаниям, и теперь вот ищет приключений.

Знал, что почти все они думают – он в бегах. «Что, девицу обрюхатил?», «О, ее отец гоняется за тобой с ружьем?». В ответ он только смеялся и не пытался оспаривать их догадки. Пусть думают, как им больше нравится. А сам он просто радовался, что оказался так далеко от того кошмара, который не прекращался в Европе. Нет, он не дезертир. Его работа теперь ничуть не менее опасна, чем на фронте, но, кажется, эта тактика, когда корабли следуют плотной группой под прикрытием конвоя, срабатывает – неприятель не может до них добраться.

Поговаривали, что следующим их грузом, вместо лошадей, станут солдаты с Восточного побережья Штатов – их повезут во Францию, и вообще вся Америка пришла в движение, готовится к войне. В этих словах сквозила надежда. Новое пушечное мясо, со вздохом подумал он. Но силы союзников быстро сломят вражеское сопротивление, и война, как ни крути, закончится.

Внезапно земля задрожала под ним, койка заходила ходуном, и волной взрыва – ничего подобного он не слышал после сражения у Мессина в 1916-м – Гая швырнуло на пол. Что за чертовщина?! Он инстинктивно согнулся, зажав ладонями уши, а в воздухе прогремела серия взрывов.

– Это от гавани! Германцы бомбят Галифакс! Проклятье, бегом в укрытие! – закричал кто-то рядом.

– Надо вернуть лошадей. Накройте им головы… Они до смерти перепуганы! – Гай привычно отдавал приказы, точь-в-точь как прежде, а утреннее небо быстро заволакивало клубами черного дыма. Нет, это не обычные снаряды, облако дыма просто огромно, пыль поднялась до небес, а потом адским ливнем полилась шрапнель. У кого были каски, живо накрыли головы. Те, кому повезло меньше, кричали, когда горячий металл впивался в их плоть.

– Лошади… Надо остановить их, они все разобьют копытами!

Но Гая никто не слушал, каждый искал укрытие для себя. Запах был удушающим, и Гай почувствовал, как ему сдавило грудь. Надо срочно на воздух. Они были к югу от города, вне досягаемости от первых взрывов. Но что же там с «Феломеной», что с теми беднягами, которые остались на борту?

– Надо проверить лошадей, а потом возвращаться, там нужна помощь! Кажется, весь город в огне. Наверняка им потребуется помощь! – кричал он, стараясь собрать разбегающуюся команду.

Пусть он и не понимал, что именно происходит, но ясно видел, что это серьезно, взрыв наверняка унес жизни многих.

– Ребята, ну давайте же, мы должны помочь! – орал он. – Там женщины, дети, они не смогут выбраться!

Они оказались совершенно не готовы увидеть то, что открылось их взорам, когда они выбрались из дыма и языков пламени. Половина гавани сровнялась с землей. Ни одного целого здания. Словно сцена из дантовского «Ада»: повсюду обугленные трупы, в клочья разорванные лошади, дети с широко раскрытыми от ужаса глазами бродят среди того, что прежде было улицами. Такое кошмарное убиение невинных Гай больше ни за что на свете не согласился бы увидеть. Тошнотворно сосало под ложечкой, но он решительно заставил команду двигаться дальше, помогать пострадавшим и собрать по пути всех детей, которых удастся найти.

Подойдя ближе, они увидели, что деревянные дома горят, а высоко на холме собирается толпа, кричащая при виде ползущего на нее огня.

– Что произошло?! – спрашивал Гай каждого встречного, но никто не знал наверняка. Кто-то говорил, два корабля столкнулись и взорвались; кто-то – что подводная лодка торпедировала гавань. Кто-то сказал, что цеппелины бомбят Галифакс и все корабли подались к северу.

Гай чувствовал себя беспомощным. Будь проклята эта война! Здесь просто мирные жители, ни в чем не повинные женщины и дети, все занимались своими обычными делами. А теперь даже на окраине города камня на камне не осталось, ни одного целого дома. Повсюду расползался огонь, и немногим оставшимся в живых не оставалось ничего другого, кроме как организовывать спасательные группы и вызволять людей из-под завалов да заливать водой очаги возгорания.

Город был полон людей в военной форме – способные держаться на ногах помогали, чем могли. Но затем пронесся слух, что у бараков в порту вот-вот взорвется склад боеприпасов, и прокатилась новая волна паники, жители города ринулись заново искать укрытие.

Твердо сдерживая товарищей, Гай не давал панике расползаться.

– Надо двигаться вперед, ребята, – скомандовал он, принимая решения на ходу, отдавая приказы без раздумий, тут же реагируя на опасность. Надо идти в город, помогать людям. Их корабль наверняка пострадал от взрыва, скорее всего, его вообще выбросило на берег, и к плаванию он не пригоден. Но они были связаны своим живым грузом. Без подмоги им не справиться.

– Шевелитесь же, найдите себе дело, тут нужны ваши руки! Мы не можем просто так тут торчать столбами и смотреть, как горит Галифакс! – бешено орал он.

И склад не взорвался – сотни таких же, как он, добровольцев успели понемногу разобрать припасы, поднимая, перетаскивая и сбрасывая в воду все, что может взорваться или загореться.

А ночью повалил снег, валил всю ночь не переставая, толстым одеялом накрыл все разрушенные дома и улицы. Люди прятались от холода, где только могли, в любом здании, сохранившем стены и крышу, в церквях, сараях, даже в палатках, и все равно замерзали до костей в этом страшном буране. Это был последний сокрушительный удар по пострадавшему городу, но пожары он затушил.

Гай едва держался на ногах. Каждая клеточка его тела болела после того, как ночь напролет они с командой старались успокоить лошадей. До утра еще так долго… Во всяком случае, они в тепле. Глаза слипаются от дыма и жара, не отпускает тошнота. Разрушение, свидетелем которого он стал сегодня, оказалось страшнее того, что ему доводилось переживать в окопах. Как странно, он снова выжил, хотя по всем законам должен был бы уже покоиться на дне моря. Он не понимал, почему ему позволено было выжить, когда столько невинных людей погибло. Неужели они мало страдали, что под конец их надо было еще и завалить ледяным снегом?

Всю свою жизнь не забудет он 6 декабря 1917[22] года. Когда же закончится человеческое страдание? Сегодня впервые за много месяцев он вспомнил, что мать встретит это Рождество совсем одна, и почувствовал укол жалости. И на секунду, лишь на долю секунды, подумал о Сельме, Энгусе, Вест-Шарлэнде. И его сморил сон, больше всего ему хотелось спать.

* * *

Хестер видела, как деревня все больше озлобляется против семьи Бартли – кто-то просто отдалился и холодно кивал при встрече, а кто-то выражал неприкрытую ненависть. Уже ни для кого не тайна, что сына их расстреляли. Но они никогда не должны узнать, какую роль сыграл Энгус в этой трагедии. Это ее крест, ее позор, она понесет его до конца своих дней. Угрызения совести точили ее изнутри, а молчание Гая разбивало ей сердце. Неужели никак нельзя теперь все исправить? Она ведь даже не знает, жив ли Гай, и у нее едва хватало сил перебираться в каждый новый день, когда она должна встать и в одиночестве бродить по родному дому. Раненых офицеров, за которыми нужен уход, здесь больше нет. Один лишь сад утешал ее. Она начала потихоньку возвращать розовые кусты на место овощных грядок, высаживала декоративные кустарники туда, где они были раньше. Лошадей не было, осталась лишь старушка Джемайма, так напоминающая о Гае, и выглядела она дряхлой и усталой, как и сама Хестер.

В доме осталась пара слуг, но поговорить было не с кем. Ханты перебрались в другой приход, на их место приехал новый викарий – бледный тщедушный юноша с плоскостопием. Увильнул от мобилизации, не иначе, подумала Хестер.

Слова Марты Холбек терзали ее: какую несправедливость она должна исправить? Она держала комнаты мальчиков так, словно они только что вышли. Невыносимо было даже думать о том, чтобы разобрать вещи и освободить их, немыслимо представить пустые холодные спальни. Она словно и не жила, одна видимость. Что же осталось для нее на этом свете?

В кухонную дверь легонько постучал Бивен. Джемайма прихрамывает, надо бы ее подковать – везти ли ее в кузницу в Совертуэйт?

– А что не так с Бартли? Он мой арендатор.

– Я просто спросил, мэм, куда мне лучше поехать, – последовал осторожный ответ.

– Как же он сможет платить мне ренту, если у него не будет клиентов? Отвези ее с утра и оставь у них.

– Слушаюсь, мэм.

– И захватите пистолеты из столовой, там что-то не фиксируется. Передай ему, это не спешный заказ.

Если ее лошадь увидят у него на выгоне, по округе пронесется словечко, что хозяйка поместья не склонна бросать в беде хорошего работника, в каких бы обстоятельствах он ни оказался. Довольно, пора положить конец этой глупости. Пусть они и по разные стороны социальной крепостной стены, но Бартли честные люди. Они не могут отвечать за поступки своего сына, как она не может отвечать за поступки своего. Кто знает, быть может, ее жест поможет им пережить это трудное время, не позволит им задержать ренту. А если они все-таки задолжают? Неужели у нее хватит духу вышвырнуть их из домика? Хестер всей душой молилась, чтобы до этого не дошло.

* * *

Рут уговорила родителей Сельмы погостить у них на Новый год, но приехала только Эсси. В черном пальто и фетровой шляпке она выглядела совсем жалко. Других цветов она теперь не носила, и Сельма почувствовала укол стыда, заметив ее грубые башмаки и поношенное коротковатое пальто. На щеках ее ярко проступили ниточки кровеносных сосудов – словно красные чернила на белой бумаге. Вид у мамы был обреченный. Она приехала сюда из чувства долга, против желания.

Сельма, с тех пор как поселилась у Рут, постепенно втянулась в жизнь Брэдфорда со всеми ее шумными городскими развлечениями. Они побывали на настоящей пантомиме в театре, сходили в кино, на музыкальный концерт в Сент-Джордж-холле и на любительское представление «Аркадий» в исполнении Уэслейского оперного общества.

Ей так много хотелось рассказать матери о своей новой работе – она устроилась няней к маленькой девочке, Лайзе Гринвуд. Лайза начала ходить в школу, ее отец преподавал в Университете Лидса. В обязанности Сельмы входило встречать ее из школы, готовить ей простую еду и присматривать за тем, чтобы она готовила уроки, пока отец не вернется с работы.

Поначалу ее поразило, что по происхождению они немцы. Это были первые немцы, которые ей встретились. Но оказалось, что у мистера Гринвуда вовсе не растут рога из ушей. Довольно-таки пожилой, поседевший – белыми были и волосы, и усы. Читал курс по технологии текстильного производства в Лидсе. Это был образованный человек с добрым огоньком в глазах. Лайзу на самом деле звали Элизой Грюнвальд, но они сменили имя на более английское по звучанию. Девочка была чудесной, не по годам серьезной. Ее мать умерла, когда она была еще маленькой. Лайза была умницей, училась играть на фортепиано и скрипке. Они с отцом разговаривали между собой по-немецки, но с Сельмой она всегда болтала на своем школьном английском. Их дом был полон книг, и Сельме было позволено брать с полок любую. Больше всего ей нравились красивые книжки с изображениями картин и скульптур.

Вилла-Роза внешне напоминала дом тети Рут, но внутри было все совсем по-другому: кругом беспорядок, темная тяжелая мебель, на стенах картины в рамках, тут и там горы газет, инструментов, книг, и надо всем этим – густой аромат сигар.

В начале войны профессора Гринвуда отправили в лагерь для немцев, и Лайза оставалась под присмотром соседей, пока американцы и какие-то важные шишки не вступились за него и не освободили его.

Отец с дочерью были очень близки, и это было совсем непривычно для Сельмы. Они хохотали, что-то обсуждали, ссорились из-за беспорядка в доме, придирались друг к другу по мелочам – от их споров иной раз просто уши начинали болеть. Профессор разговаривал с Лайзой так, словно она взрослый человек, а не ребенок, но при этом сознавал, что для некоторых вещей в доме все-таки требуется женская рука.

– Только вы уж постарайтесь, чтобы она стала не слишком синим чулком, – шутил он. Но Сельма не очень понимала, что он имеет в виду.

По выходным они ходили в театр, по воскресеньям часто встречались с другими своими друзьями-немцами. В церковь они не ходили.

– Я еще не нашел такой церкви, которая сумела бы дать ответы на все мои вопросы, – объяснил ей профессор.

Они никогда не разговаривали о войне или об их семье. Он выбрал для себя Англию и оказался отрезан от своих родных.

В серебряной рамке на стене висел портрет матери Лайзы. У нее было такое же сильное лицо, как у дочки, светлые волосы, синие глаза, выдающиеся скулы и длинный нос. Хорошенькой ее не назвать, но было в ней что-то, притягивавшее еще сильнее.

Сельма часто задавалась вопросом, как же ее угораздило попасть на такую интересную работу. Ей так многое хотелось рассказать матери, но ту, похоже, совсем не интересовал ее новый, такой волнующий мир.

Рут расстаралась с угощением к вечернему чаю. Они с Сельмой отстояли очередь за пшеничной мукой и собирались напечь пирожков, но потом еще раздобыли яйца и приготовили бисквит. Мама едва ли вообще заметила его. Она очень похудела за те месяцы, что прошли после гибели Фрэнка.

– Как дела у Эйсы? – спросила Рут. – Вернулись заказчики?

– Да-да, очень странно, просто удивительно. Ее светлость оказала нам честь своим покровительством. То и дело присылает заказы, а за ней потянулись и ее арендаторы. Так что Эйса не сидит без дела, а теперь вот снова начал и церковный класс вести по изучению Библии, даже подумывает выучиться на проповедника. Голова у него сейчас забита комментариями к Библии, а в деревне у нас новый пастор, но мне он не слишком нравится: больно уж цветисто плетет, да все ни о чем. Ему, наверное, просто нравится звук собственного голоса. Народу к нему собирается все меньше и меньше, – добавила она, помолчав.

– А собрания Женского института ты все еще посещаешь? Я слышала, у него теперь по всей стране группы? – не унималась Рут, надеясь расспросами вытащить Эсси из застывшего унылого остолбенения.

– Нет, я не хожу после того, как… Ну, ты знаешь, мне некогда.

– А ты все же постарайся, – поспешно ответила ей сестра и резко сменила тему: – Ну, и что ты скажешь о нашей Сельме? Не правда ли, она стала премиленькой штучкой тут с нами?

Эсси оглядела дочь с головы до ног.

– Да, но я удивлена, она уже не в трауре! Прошло всего девять месяцев!

– Мама, говори со мной напрямую, я здесь! Я носила траур до самого Нового года. Но потом тетя предложила мне добавить немного светлых красок. И у меня ведь теперь работа!

– Да, я слышала. Но не очень понимаю, к чему девочке одиннадцати лет еще и няня. Она же давно не малышка! – фыркнула мать.

– У нее нет мамы, а профессор целыми днями на работе. А еще я хочу попроситься в нашу актерскую труппу при церкви, они ставят спектакли, варьете, может быть, и у меня что-то получится.

– Как же быстро наша вера выветрилась из твоей головы. Папа очень огорчится.

– Эсси, ну как можно, девчушка молода только раз в жизни! – запротестовала Рут. – Не лишай ее возможности встречаться с молодыми людьми ее возраста! Ну какой в этом вред?!

Эсси смерила ее взглядом.

– Я не вписываюсь к вам со своими придирками, да? Сельма, ты поступай так, как считаешь нужным. Я уже не понимаю, что случилось с миром, куда он катится. Что принесла нам эта война, кроме крови, пота и слез? У меня нет сил, и Эйса так исхудал и вымотался, дунь ветерок – упадет. – Эсси остановилась и со вздохом оглядела комнату. – Хорошо у тебя, Рут. У тебя всегда был хороший вкус. Мне спокойно, когда я знаю, что у Сельмы есть хороший дом, если вдруг с нами что-то случится.

Рут не желала слушать подобного.

– Эсси, да что с вами случится?! Прекрати ты эти упадочнические рассуждения! Мы хотели тебя порадовать, а не разговаривать бог знает о чем…

– Считается, смена обстановки и есть лучший отдых, но я никогда себя здесь хорошо не чувствовала – давят на меня эти ваши высоченные трубы, фабрики… Душат дым, гарь… Но, видимо, у такой обстановки есть и оборотная сторона, и я горжусь вами, обеими горжусь, вы испекли такой чудесный бисквит! – И она заставила себя улыбнуться. – Только простите меня, но совершенно нет аппетита. Я в последнее время совсем не чувствую вкуса еды. Кусок в горле застревает, едва могу проглотить что-то. Порой кажется, что следующий кусок просто не пройдет, подавлюсь.

– Тебе надо показаться доктору, – встревожилась Рут.

– Вот уж не собираюсь я отдавать ему свои кровные денежки за то, чтобы услышать, что я и без него знаю. Внутри у меня все выгорело. Должно быть, время пришло.

– Какое время? – не поняла Сельма.

– Не обращай внимания, Рут знает, о чем я. Не одно допечет, так другое.

Проводив Эсси домой поздним вечером, Сельма в глубине души испытала облегчение. Тягостная получилась встреча, а скоро ей придется возвращаться домой. Но еще не сейчас, надеялась она. Она очень любит своих родителей, свой дом, но не уверена, что ей хочется сию же минуту вернуться туда. Брэдфорд все больше ее захватывал.

* * *

Небольшой памятник на площади Вязов Эсси заметила несколько недель назад: деревянный крест, у подножия букеты цветов и Юнион Джек, и приколоты записки с именами. Но к концу лета 1918-го букеты увяли, а записки посдувал ветер. Вокруг только и разговоров было, что скоро наступит мир. Правда, говорили соседи об этом не с ней.

Та первая волна ненависти к Бартли, стихийные случаи вандализма, разбитые окна и подброшенные письма, полные злобных строк, сменились холодной тишиной. Эта холодность оказалась многократно страшнее, перешептывание за спиной было невыносимым. Поездки в автобусе становились все тяжелее, и в конце концов она решила преодолевать две мили до Совертуэйта пешком, лишь бы избежать этого тягостного молчания вокруг себя. Она часто озиралась, надеясь снова увидеть ту странную фигуру, явившуюся к ней тогда в тумане, но фигура не появлялась.

Единственный человек, кто по-прежнему относился к ним с ровным дружелюбием, была их помещица – она заглядывала к ним, привозила для Эйсы новые заказы. За последние несколько лет она тоже резко постарела, одевалась только в черное, щеки ее ввалились, под глазами обозначились темные круги. Выглядела она так, будто ей не помешал бы хороший обед, а лучше заодно и ужин.

Эсси тоже знала, что это такое, когда горе ни на минуту не отпускает тебя. Эйса говорил, так упиваться собственным горем – богопротивно. Сам он ходил, понуро повесив голову, и искал утешения, читая проповеди в дальних приходах – седлал свободную лошадь и несся через долину, возвращался порой насквозь промокшим, усталым, но глаза его горели огнем. Вера была для него истинным утешением. А она вот больше не верила. Ей хотелось встать и вступить в спор с новым пастором. Да что он вообще знает о страдании – том, что стучит в каждой клеточке, что выдавило из ее жизни всю радость бытия: радость, которую ты чувствуешь, видя по весне ягнят, цветущие луга, наблюдая, как они сменяются высокой травой, а ту косят, собирая стога, видя, как желтый осенний шорох накрывает васильки и клевер? Вместо ярких красок вокруг она видит теперь одну лишь беспросветную серую грязь, и даже когда наконец объявили мир и все высыпали на улицу, размахивая флагами, и до утра плясали на площади у «Оленьих рогов», она осталась дома и продолжала тихонько скулить.

Зачем они танцуют? Чему радуются? Что принесла им война, кроме боли, непрерывной боли? И кто теперь вернется домой, разве кто-то остался? Разве сможет Сельма когда-нибудь покинуть гостеприимный дом Рут и снова стать дочерью кузнеца? Вряд ли.

– Будет тебе так убиваться, – попытался утешить ее Эйса. – Наша Сельма в надежном месте. А на все остальное Божья воля.

– Божья воля? Ты о чем? Бог пожелал, чтобы моего мальчика привязали к столбу и пристрелили, словно скотину? Как можешь ты подниматься на кафедру и рассуждать о какой-то там Божьей воле? Сколько молоденьких мальчишек погибло в этой резне, и ради чего? Когда же наконец ты увидишь то, что Он сделал с нами, и оставишь эти ханжеские добродетельные увещевания?

– Ладно, Эсси, не сердись.

– Как же мне не сердиться, как не убиваться? С Фрэнком поступили несправедливо. Так нельзя было поступать, это неправильно. Я хочу ответов, просто правдивых ответов.

– От того, что ты травишь себе душу этой бедой, лучше не станет. Мы должны как-то жить дальше.

Она посмотрела на него с презрением.

– Да что случилось с тобой? И укусить-то уже не можешь! – Она глядела на него – сначала все так же с насмешкой, а потом с испугом. Вид у него такой усталый, такой изможденный. – Прости. Я была жестока. Поступай, как считаешь нужным. Должны же мы что-то есть.

– Я много думаю, но приберегаю свои мысли для молитвы, лучше их вслух не произносить. Горечь – она ведь как кислота, разъедает старый металл, дай только время… Не поддавайся горечи. Мы не в силах изменить то, что случилось с Ньютоном или с Фрэнком. Они уже не вернутся домой, как возвращаются сейчас немногие их друзья, оставшиеся в живых. Но мы всегда будем помнить об их жертве. – Эйса закашлялся.

Песни и пляски, праздничные торжества и увеселения продолжались весь холодный ноябрь. А потом несколько раненых солдат наконец доковыляли домой, и начали приходить письма, что один, а потом другой скончался в госпитале от инфлюэнцы.

Болезнь подступала незаметно. К Эйсе на проповеди теперь едва набиралась половина зала, хотя прежде все места бывали заняты. Вскоре, похоже, полдеревни давилась кашлем и харкала. Церковный колокол не смолкал, печально провожая детей и стариков, унесенных коварным недугом.

Когда муж слег, Эсси испугалась по-настоящему. Лицо его пылало в горячке, Эйса с трудом шевелился, его колотил озноб, а дышал он с такими хрипами, что Эсси скорей позвала доктора Мака, который и сам выглядел не ахти.

– Держите его в тепле, давайте побольше пить. Лихорадка пройдет, надо переждать.

Она тогда послала за Сельмой, но в ответ получила лишь телеграмму, что Сельму и Сэма свалил все тот же грипп, и они лежат больные, и сама Рут тоже неважно себя чувствует.

Теперь у нее не осталось времени предаваться размышлениям о еще одном жестоком повороте судьбы. Эйса бредил в жару, его мужественное лицо осунулось и посерело. Днями и ночами сидела она рядом с ним, побуждая его бороться, но тело его было таким слабым. Она читала ему длинные отрывки псалмов, как он просил, умоляла его сделать хоть глоточек из носика чайника, подливала ему бренди под видом какао, и вкус ему очень нравился. Но потом дыхание стало даваться ему с таким трудом, что она поняла: у него сдает сердце.

– Ты не можешь так поступить со мной! – закричала она. – Забрать сначала моих сыновей, а теперь и моего мужа! Жестокий Бог, ты не можешь так поступать со мной! – Никогда еще она не испытывала такой ненависти и гнева. Но все было тщетно.

Эйса тихо покинул ее вечером, когда она дремала рядом. Она проснулась, и рука его была холодна, как морозные узоры на окне. Эсси была разбита и желала лишь одного – чтобы и ее сразила та же проклятая хворь. Почему она все еще держится, все еще полна сил? Почему ее не берет ничто, кроме насморка? Почему Он забрал лучшую часть их семьи?

Она положила его на стол и приготовила – никто лучше ее не умел этого делать. С нежностью омыла она его, причесала спутанные волосы, побрила, и в смерти он выглядел величаво. Задернула шторы и уселась ждать плотника.

Прошло два дня, пока он наконец пришел снять мерку для гроба, и за эти два дня к ним не заглянул никто, кроме пастора, справившегося об организации похорон.

Рут написала, что Сельма и Сэм понемногу поправляются, а вот профессор Гринвуд ночью скончался, и бедняжка Лайза в отчаянии. Сельма пока слишком слаба и не сможет приехать к отцу на похороны, но сама Рут постарается быть.

Что же будет со мной теперь? Эсси рыдала в подушку. Как я буду жить? Как смогу платить ренту, у меня ведь нет ничего, только жидкая вдовья пенсия. Черные мысли густым дымом роились в ее голове. Душевная опустошенность, которую принесла ей жестокая судьба, сломила ее стойкий дух. У нее не осталось сил даже думать.

Похороны были скромными, но прийти осмелились только немногие соседи из тех, кто разговаривал с ними, – все боялись заразы. Ее мужа опустили глубоко в землю в углу кладбища при церкви Святого Уилфреда, где обычно хоронили их прихожан. «Геенна огненная», как однажды пошутили они по поводу его прозвания.

Как трудно выдавливать из себя его любимые гимны, слушать, как друзья благочестиво возносят ему хвалу. «Вы ничего не знаете! – хотелось ей закричать. – Вы не представляете, как гибель сыновей сломила его дух, ослабила тело. Он перенес все, не жалуясь, нес груз этого горя на спине, словно крест, пока тот не сломил его».

Когда Бог наслал эту чуму, чтобы наказать погрязший в пороках мир, он бил без разбора – добрых людей и злых, солдат и селян, докторов и сестер, невинных детишек, богатых и бедных.

Ну как же она сможет снова поверить в такого создателя?

Я больше не омрачу порог этого храма своей тенью, размышляла она. Слова с кафедры не донесутся больше до моего слуха. Она стояла у открытой могилы. Дождь лил ей на пальто, за воротник, а она смотрела, как Эйса уходит в землю навеки. Утешало ее только то, что она знала наверняка: это лишь оболочка, сам он не здесь. Она достаточно обрядила умерших, чтобы твердо усвоить: с последним вздохом и душа покидает тело. Потому-то она всегда открывала окно – чтобы выпустить ее.

«Что же я буду делать? Куда мне идти?» – рыдала она.

Ответ пришел постепенно – неделю, другую к ней в дверь стучались люди и просили обрядить их умерших. Она пережила «испанку», как теперь называли эту болезнь, и, стало быть, принесет удачу. На ее услуги появился спрос, и она никогда не отказывалась от вознаграждения. Ну вот, так она и проживет, пока Сельма не вернется домой. А уж вместе они как-нибудь выкарабкаются.

Глава 15

– Тетя Рут, как же мне быть? Я не хочу возвращаться в Вест-Шарлэнд. Я нужна Лайзе, нужна ей сейчас, как никогда. Я не могу вот так бросить ее.

Едва Сельма начала приходить в себя после болезни, как на нее обрушились новости. Оказывается, мир перевернулся. Умер отец, уже и похоронили. Рут понемногу поправляется, переболев той же напастью. Сельма вела хозяйство – здесь, у тети, и у профессора Гринвуда. Бедняжка Лайза обезумела от горя. Сельма нянчилась с ней, как с маленькой, стараясь всеми силами поддержать ее, возилась с нею, как с родной сестренкой, нося в себе боль утраты собственного отца.

– Ты должна, ради матери. Но и мисс Лайзу ты не можешь бросить… Ты уж сама реши, как лучше быть. Бедняжечка осталась совсем одна на свете. Уверена, твоя мама еще немного продержится, но она ждет, что ты вернешься, – ответила Рут.

– Но я хочу остаться здесь. Брэдфорд мне уже нравится. Поначалу не понравился, это правда. А теперь пусть лучше мама приезжает сюда, живет со мной в комнате, – предложила Сельма.

– Ничего из этого не выйдет, ты сама знаешь. Уж как я люблю свою сестру, но знаю, не сработает это. Мы с ней всегда были совершенно разными. Ты должна поехать, должна проявить уважение. А Лайза на Рождество побудет здесь со мной… Надо же, первое Рождество после войны, а у нас нет никаких сил, чтобы радоваться…

Рут была права. Сельма, как обычно, думает только о себе. Но все же она не может оставить сироту Лайзу одну надолго. Профессор Гринвуд умолял, чтобы она осталась и позаботилась о его дочери. У них остались средства, и поверенный был проинструктирован, как действовать, если что-то случится. Профессор все продумал, но не посвятил их в свои планы. А долг по отношению к маме? «Испанка» скосила город и деревню: магазины, банки, школы позакрывались, трамваи не ездили – все слегли, и бедные солдаты брели домой навстречу новой беде и горю.

Собираясь назад в Шарлэнд, Сельма набила целую сумку консервами. Тоска. Рождественское представление пройдет без нее. А она так готовилась! Ей доверили роль в небольшом этюде – она пела забавную песенку в костюме кузнеца с перемазанным сажей лицом.

На репетиции все очень развеселились ее выступлению, долго хлопали и попросили повторить номер и на концерте. В труппе, конечно, были в основном дамы, но встретили они ее очень тепло, и вскоре она вовсю включилась в общую подготовку, обрела новых друзей. Гадкая инфлюэнца все разрушила. Прошло много недель после того, как они выезжали в Икли-мур и Шипли-глен, пили чай в кафе и переоборудованных трамвайных вагончиках. Это помогло ей забыть все печали, связанные с деревней, – и Гая. Возвратиться обратно домой означает снова переворошить грустные воспоминания.

Но долг есть долг, и ей было стыдно, что она не хочет менять свои планы, не торопится броситься к маме в такую минуту… И все же домой она ехала с тяжелым сердцем и надеялась, что сможет ничем этого не выказать.

* * *

– Пора нам что-то придумать с захоронением на площади Вязов. Памятник растет будто сорняк, без всякого пригляда, становится аляпистым и неподобающе развеселым, – заявила Хестер на приходском собрании.

– Но жители просто хотят почтить память близких, – ответил ей Эбенезер Бест, председатель. – Вполне естественное желание. Мы вот думали поставить памятную доску для учеников воскресной школы – выгравировать на ней все имена погибших, – добавил он.

– И в приходе Святого Уилфреда собираются сделать то же. Что-то такое, что будет уместно устроить в церкви. Но для этого нужно запросить официальное разрешение в епископате, – вмешался викарий, желая, чтобы последнее слово осталось за ним. – Надо подобрать что-то со вкусом, не какие-нибудь там сентиментальные послания. Я согласен с леди Хестер, сейчас памятник смотрится неряшливо.

– Тогда, быть может, нам пора подумать о памятнике для всей деревни? Памятник героям войны. Такие предложения уже высказывались. Когда в Лондоне поставили памятник неизвестному солдату, говорили, что и другие города могут последовать его примеру.

– Значит, нам нужно собрать специальный комитет, – сказала Хестер, заранее предвидя разнообразные осложнения. – Хотя я уверена, нам пока рано думать об увековечивании памяти в такой форме.

– Почтить память павших героев не может быть слишком рано, – возразил ей мистер Плиммер.

– Так вы хотите перечислить на памятнике только погибших – или всех, кто воевал? – спросил кто-то.

– По-разному можно… Надо составить список всех имен, какие следует включить.

– Простите… но… вы же не собираетесь писать на памятнике… имена? – с недоумением уточнила Хестер. – Прежде так никогда не делали.

– Думаю, все-таки кое-где такие памятники есть.

– Сомневаюсь, – стояла на своем Хестер.

– Вы не могли бы обращаться к председателю? – прокричал поверх голов мистер Бест. – Надеюсь, вы прекрасно понимаете, о чем я… Нам еще о многом предстоит поразмыслить в связи с этим памятником.

– А мы сами должны будем заплатить за него или заплатит правительство? – поинтересовался мистер Плиммер. – Нет у меня желания отдавать свои деньги за дощечку в церкви с фамилиями, которую я и не увижу-то никогда!

– Прежде всего нам надо посоветоваться с жителями. Обсудить, какой памятник подошел бы для нашей округи, узнать пожелания каждого, – сказал председатель.

– Если под памятником понимается что-то наподобие той стихийной доски почета, как сейчас на площади, то я не уверена, что это подходящая форма и место, – заявила Хестер, не привыкшая, чтобы ей перечили.

– Наверное, нам следует сформировать дополнительно малый комитет. Точки зрения будем заносить в протокол. И если мы собираемся сооружать памятник не только для наших прихожан, то надо и других жителей деревни подключить.

– А это необходимо? – забеспокоилась Хестер.

Она-то надеялась, все просто согласятся снести деревянную импровизированную усыпальницу, водрузить на ее месте какой-нибудь приличествующий случаю гранитный обелиск и на этом покончить с делом.

– Леди Хестер, этот памятник слишком важен для нас всех, мы не можем принимать поспешных решений. Будущие поколения будут глядеть на него и учиться чтить память.

– Может быть, нам провести какое-нибудь мероприятие по сбору средств? Мы могли бы установить ограду взамен той, что пошла на нужды фронта, когда собирали железо. Вокруг вяза – ограду и рядышком – скамейку, вот и будет славно, – выступил мужчина из заднего ряда.

– А можно выгородить кусочек луга и устроить там детскую площадку, – прозвучал чей-то голос.

– Да какое отношение все это имеет к нашим павшим героям? – взревел мистер Плиммер.

– Если продолжать линию предложений, то нам в читальне очень не хватает уборной, – подала голос и мисс Барнс, новая школьная директриса.

– Леди и джентльмены, призываю всех к порядку! Комитет должен будет внимательно рассмотреть все высказанные предложения. Предлагаю голосовать и перейти к следующим вопросам, иначе мы просидим тут до утра. – Последнее слово осталось, как обычно, за Эбенезером Бестом.

Предложение сформировать комитет поддержали и поставили на голосование. Хестер не сомневалась, что войдет в него и уж тогда постарается, чтобы памятник оказался ей по вкусу. В конце концов, она покровитель прихода Святого Уилфреда, так что ей расскажут, что там у них происходит. Только вот мысль о высечении имен на доске памяти вызывала у нее беспокойство. Как же ей вписать туда обоих ее мальчиков, ведь они оба заслужили почести? И как быть с младшим Бартли?

После смерти Эйсы кузница закрылась. Эсси Бартли как-то ухитрилась внести ренту вовремя, но это был лишь вопрос времени – рано или поздно беда придет, и ей нечем будет платить. Хестер почувствовала прилив жалости к этой одинокой заброшенной женщине. Она так и не вернулась в Женский институт и, как поговаривали, перестала ходить в церковь.

Если б только в ее силах было как-то помочь ей преодолеть эту черную полосу! Но одного лишь взгляда на ее угольно-черные глаза было достаточно, чтобы понять – эта гордая женщина скорее примет позор и нужду, чем попросит о помощи.

Хестер не собиралась позволить ей кончить жизнь в работном доме. Где же дочь – сейчас, когда она так нужна матери? Нет, в самом деле, не ее же, Хестер, это ответственность. Их, двух женщин, разделяет столь многое! И все же что-то необходимо делать, и Хестер понимала: первый шаг придется сделать ей, а не Эсси.

Если бы Гай успел поступить по-своему, теперь они были бы связаны родственными узами. Если б только Хестер знала, где он теперь. Она-то надеялась, что война закончится и он как-то даст знать о себе, хотя бы пришлет ей открытку. Но дни шли, почты не было.

Ах да, чего же ты ждешь – открыток от мертвого? Эта мысль не давала ей покоя. Имя его на памятной доске станет ложью, а Энгус, погибший вместо брата, никогда не удостоится положенной ему памяти. Какая кошмарная путаница. Боже, что же мне делать?!

* * *

Эсси едва узнала родную дочь. Та шла ей навстречу через мост над железнодорожными путями и, улыбнувшись, помахала рукой – она казалась такой нарядной в укороченной юбке и шикарной крошечной шляпке, короткие прямые волосы блестят на солнце. Сердце ее заныло, когда она увидела, что все вещички, которые Сельма прихватила с собой, уместились в маленьком кожаном саквояже. Слишком маленьком, чтобы тут же понять: дочка не планирует задержаться.

– Да ты просто картинка! Чистое загляденье! Ох, как Рут-то расстаралась! – через силу заулыбалась она.

– Не угадала! Я сама все купила. Нравится тебе мое новое пальто?

– Очень элегантное, – сдержанно ответила Эсси, сознавая, каким же обтрепанным кажется рядом ее собственное древнее твидовое пальтецо.

– Подождем автобуса? – спросила Сельма.

– Да я думала – прогуляемся?

– Боюсь, мои новые башмачки не потянут, – рассмеялась Сельма, показывая на свои изящные «лодочки».

– Я и забыла, ты же у нас теперь городская леди, – колко заметила Эсси, стараясь выдержать шутливый тон.

– Подожди, я тебе еще не такое расскажу! У меня такие новости! Хочешь, пойдем угощу тебя чаем в кондитерской у Баускиллов? – предложила Сельма.

– Ты что, собираешься платить денежки за эту вот ерунду, которую я в два счета сама состряпаю?! Помилуй, Сельма Бартли! Да в их булочке с ягодами смородину только через увеличительное стекло и разглядишь!

– Мамочка, я просто хотела угостить тебя чаем в кафе… Хотела сделать тебе приятное.

– Не стоит, не трать на меня денег, солнышко. Пойдем-ка лучше домой, поставим чайник и поболтаем по душам. Мне все-все про тебя интересно, а тебе не помешает немного поправиться. К тому же я думала, ты захочешь сходить на могилу отца, – добавила она.

– Всему свое время, мам. Конечно, я включила это в свою программу мероприятий.

– Программу мероприятий? Это еще что такое, ты же домой приехала. Откуда и слов-то таких набралась!

– Это я у Лайзы ухватила, она просто ходячая энциклопедия. Я и учебники ее читала. Представляешь, ей всего двенадцать, а она знает латинский и французский. Ну и немецкий, конечно.

– Это еще зачем? К чему ей немецкий?

– Как, разве я не говорила? Она же немка по происхождению, ее отец переехал сюда из Мюнхена задолго до войны.

Эсси это не убедило.

– Ну и что же он тут делал? Шпионил?

– Мама, ну не будь такой ограниченной. Ведь не все немцы – непременно шпионы. Он много лет прожил в нашей стране.

Эсси не могла понять, отчего Сельма так безоглядно восхищается миром искусства и музыки, в котором живет эта мисс Лайза, – миром, столь далеким от деревенской школы и кузницы. Но она промолчала и не стала перебивать дочку, наслаждаясь ее болтовней. До чего же хорошо просто видеть рядом ее ясное личико!

Когда они вошли в дом, Сельма озадаченно огляделась:

– Надо же, никогда не замечала, какой у нас маленький дом.

– Однако же места в нем достаточно и чтобы детей вырастить, и чтобы мне теперь тут бродить в одиночестве, – отозвалась Эсси. – Может, конечно, у нас и не такой дворец, как у Рут, но этот дом не раз укрывал тебя от непогоды, или ты позабыла?

– Я не имела в виду… Не обращай внимания. Это просто наблюдение, вот и все. Лайза говорит, наблюдать очень важно, если ты хочешь чему-то учиться из того, что видишь вокруг.

– Похоже, эта особа с большим самомнением!

– Ты несправедлива. Она только что потеряла отца, долго болела сама…

– Ладно… Давай садись, чай остывает… Какая же ты худющая, будем теперь тебя откармливать. Голодом тебя там морили, что ли?

– Да нет, вовсе я не голодала. Просто это такой вид – легкий, современный. Точеная фигура, как говорит Лайза.

Ну все, с меня достаточно, вздохнула Эсси.

– Лайза, Лайза… А свои-то мысли в голове у тебя остались? – Сельма превратилась в легкомысленную девицу, и Эсси это совсем не нравилось. – Ты даже не спросила, как мои дела, – упрекнула она дочку.

– Как говорит тетя Рут, Вест-Шарлэнд законсервировался в собственном соку. И совсем не меняется: аккуратные домики, нарядные улочки, все вовсю трудятся, как всегда, – ответила Сельма, озираясь вокруг.

– Ты в самом деле так думаешь? Да уж, давненько ты не была дома. Не может все остаться прежним после четырех лет войны. Половина мужчин не вернулись домой. Кузница закрыта, а какой-то господин из Совертуэйта собирается устроить в ней автомобильную мастерскую. Там вокруг теперь все завалено колесами, и постоянно что-то грохочет… А в полу он вырыл яму. Не понимаю я, что происходит с людьми.

– Мама, надо идти в ногу со временем, иначе останешься в одиночестве. Ну, что еще новенького?

– В деревне собираются поставить памятник погибшим солдатам, да только вот никак не могут договориться. У подножия хотят выгравировать все имена.

– Разве тебе не будет приятно увидеть имена Ньюта и Фрэнка?

– К чему мне это? Лучше бы они были рядом со мной сейчас, живые. Лучше бы мне стирать им рубашки, а не ходить каждый день мимо глупого памятника с их именами, – вспылила Эсси. Нечего и сомневаться, никто не напишет имени Фрэнка на плите после того, что случилось, но Сельма по-прежнему ничего не знает и никогда не узнает, во всяком случае не от нее.

– Война закончилась. Надо жить дальше. Думаю, пора сообщить тебе мою главную новость. Я уезжаю в Америку, – объявила Сельма спокойно, словно речь шла об автобусной остановке на другой стороне дороги.

Эсси подумала, что ослышалась.

– Кто уезжает в Америку?

– Когда профессор Гринвуд заболел, он написал письмо своему брату, который живет на Западном побережье, в Лос-Анджелесе. Правда, чудесное название? Лайза говорит, оно означает «город ангелов».

– Ну, ну, дальше, – подтолкнула ее Эсси, чувствуя наплывающую тошноту.

– Потом к нам в Брэдфорде приходил поверенный, он сказал, отец Лайзы оставил ей денег, а в завещании написал, чтобы она и ее компаньонка – то есть я – отправились на корабле в Нью-Йорк, а оттуда на поезде к ее дяде, Корнелиусу Грюнвальду.

– И когда все это должно случиться?

– Как только управимся со всеми делами. Нет, ты можешь представить, я поеду на пароходе в Новый Свет!

– И сколько же ты там пробудешь и кто привезет тебя обратно? Ты же не можешь путешествовать одна.

– Это мы еще не планировали. Может быть, я там найду работу. Представляешь, кинокартины ведь снимают как раз там, в том городе ангелов! Подумать только, прямо на улице вдруг встречу Мэри Пикфорд или Джона Бэрримора!

– И кто же это такие, тебе-то что до них? – фыркнула Эсси.

– Мама, ну как же ты отстала от жизни… Это же знаменитые кинозвезды!

– Никогда о таких не слышала.

– Ты должна сходить в кинотеатр в Совертуэйте.

– Это еще зачем?

– А зачем вообще развлекаться? Война закончилась. Все в прошлом, надо принять это, смириться – и жить дальше.

– Да как же ты можешь оставить все в прошлом?! Мы же потеряли всех наших мужчин, неужели ты забыла?! Твоего отца едва похоронили, да тело еще не остыло, а ты ведешь себя так, будто ничего не произошло! Я из сил выбиваюсь, чтобы платить ренту! Я-то надеялась, ты вернешься домой…

– Не волнуйся, – перебила ее Сельма, – я буду высылать тебе деньги. Я буду зарабатывать. Там будет так здорово! Мы уже читали, что сможем посмотреть в Нью-Йорке. Просто не могу поверить, что все это происходит со мной. Неужели ты в самом деле хочешь, чтобы я упустила такую возможность?

Эсси сидела, совершенно потрясенная чудовищным преображением дочери. Она-то надеялась, что Сельма вернется домой, снова втянется в деревенскую жизнь и забудет эти восемнадцать месяцев, проведенных вдали от дома. А вместо этого перед ней появилась эта легкомысленная девица, разодетая, словно кукла, и в ее головке ни одной мысли – только собственные эгоистичные планы отправиться на пару с дочкой какого-то немца на другой конец земли и глазеть там на кинозвезд. Да что ж это такое?!

– Пей-ка чай и успокойся. Ты уверена, что поступаешь правильно? Вот так броситься по первому зову какой-то молоденькой вертихвостки, которую ты едва знаешь? А ну как устанет она от твоего общества? И как же ты доберешься домой?

– Мама, ты сама отослала меня в Брэдфорд, сама убеждала, что я должна не упускать свои возможности. Вот я ими воспользовалась. Мир не ограничен нашей деревней, за ее пределами начинается совершенно новая жизнь. Послушай, я всегда буду страшно благодарна тебе и папе за то, что отправили меня тогда из дому, – мягко прибавила она, – но я не могу снова вернуться сюда. Я просто с ума тут сойду теперь. Ты справишься без меня, правда?

В эту минуту Эсси едва сдержалась – едва не рассказала ей все о том, как ей одиноко, едва не посвятила ее в историю Фрэнка, едва не проговорилась, что она пережила после того, как его расстреляли. Но стоило ей взглянуть в ясные, горящие глаза дочки, полные надежды и волнения, и она поняла, что не может испортить ей ее большое приключение.

– Трава не всегда зеленее за чужим забором, доченька. Подумай об этом. Я-то управлюсь сама. Тот господин, выкупивший кузницу, платит мне небольшую ренту, так что я продержусь. А ты отправляйся в свои путешествия, только не забывай присылать мне открыточки. Буду знать, что с тобой все хорошо, этого мне и довольно, – слукавила она, стараясь, чтобы Сельма не заметила слезы в ее глазах. – Наверное, тебе уйму дел надо переделать перед отъездом?

– О, еще как! Разные бумаги, паспорт. Мне надо забрать свидетельство о рождении, и нужно рекомендательное письмо с фотографией. Я подумала, доктор Макензи или мистер Бест могли бы подписать его. Нужно что-то серьезное. – Помолчав, она добавила: – Тетя Рут мне рассказала о Гае Кантрелле. Почему ты мне ничего не сообщила?

– Я подумала, лучше тебе не знать. А потом твой отец заболел, я и позабыла…

– А брат его вернулся домой? – перебила ее Сельма.

– О нем уже несколько лет ничего не слышно. Говорят, у них в Ватерлоо-хаусе произошла большая размолвка. А вот леди Хестер уже не такая высокомерная, как прежде.

– Это она разлучила нас с Гаем, мешала нам как только могла, – горько отозвалась Сельма. – Поделом ей!

– Может, оно и к лучшему вышло. Только вот, скажу я тебе, именно она, леди Хестер, подбрасывала Эйсе работу, когда других заказов не было. Я благодарна ей за это, и ты тоже должна испытывать благодарность. Она теперь живет одна, как и я.

– Ты точно справишься без меня? – спросила Сельма, придвигаясь поближе к матери. – Может быть, все-таки расскажешь, что тогда случилось? Отчего вся деревня ополчилась против нас?

– Это давняя история, все уже быльем поросло. Меня приглашают за лежачими ухаживать, умерших обрядить. Тут заказ, там заказ – управлюсь. Но обещай, что будешь исправно писать, иначе я стану беспокоиться!

– Обещаю, честное слово! Ты первой будешь узнавать все мои новости! – Сельма подскочила. – Я хочу теперь пойти к папе. Хочу все ему рассказать тоже. Если ты не против, я пойду одна.

Эсси сидела, бессмысленно глядя на огонь, не в силах вымолвить ни слова. Сердце ее переполняли разные чувства. Один за другим все близкие оставили ее. Когда Сельма в Брэдфорде – это одно, а когда за океаном – совсем другое. Но ее не остановить. Эсси прочла знакомое выражение решимости в ее глазах. Глаза-то у нее точно в отца – угольки горящие. Так она на него походит…

«Твои дети даются тебе лишь на время, – говорила ей как-то мать, – а потом они должны идти своим путем».

Эсси никогда не уезжала далеко от родного очага, но на минуту даже позавидовала тем возможностям, которые открылись перед Сельмой.

– Отпусти ее… Настанет день, и она найдет путь к себе. Весь порядок вещей выправится.

Кто это? Откуда прозвучали слова?

– Эйса, это ты? – Она обернулась, почти уверенная, что сейчас увидит его в дверном проеме, черные глаза так и вспыхивают. Дверь в самом деле была приоткрыта, но на пороге никого не было. И все же она чувствовала его присутствие так, словно он сидел подле нее. Ну как ей уехать отсюда, когда его душа приходит к ней здесь? Сквозь слезы она улыбнулась: – Спасибо, любовь моя, мне нужны были твои слова.

На кладбище по ту сторону площади они лежат теперь рядом. Я никогда больше не видела маму в добром самочувствии. Только когда у меня появился собственный ребенок, я поняла, какой дар она принесла мне в ту драгоценную неделю, что я провела тогда с ней.

Мы не думаем, пока молоды. Видим вокруг себя только свой мир. Не думаем, кого мы раним своими нечуткими поступками.

Я оставила родную мать, поехав за чужим ребенком. Мне хотелось приключений, путешествий, хотелось оставить в прошлом весь груз тягостных воспоминаний. Я не подумала тогда, что заставляю ее чувствовать себя брошенной, что она теряет меня так же, как уже потеряла остальных. Мне просто хотелось уехать.

Она позволила мне уехать без слова упрека, потому что любила меня и просто хотела, чтобы я была счастлива. Позволила мне уехать, чтобы я смогла обрести свободу стать самой собой. Она оберегала меня от призраков, нависших над нашим домом, спрятала от меня свое горе, одиночество и боль. Я тогда ничего не увидела, кроме обычных слез, столь привычных при расставании, и не думала о том, что, быть может, никогда больше не увижу ее здоровой и сильной.

Все тайны нашей семьи оставались надежно укрыты от меня. Если бы я знала тогда то, что знаю сейчас, оставила ли бы я когда-нибудь Вест-Шарлэнд? Жизнь моя могла стать совсем иной, и никогда не появились бы на свет все те дети и внуки, сидящие теперь рядом со мной.

Кто-то говорит: что суждено, того не миновать, оно будет кружить вокруг тебя, пока не настигнет и не свернется умиротворенным клубком. Что ж, теперь я возвращаюсь туда, с чего начала, и наконец воспоминания об этом приносят мне успокоение.

Глава 16

1920

Когда война закончилась, Гай подписал контракт еще на один срок. Ему совсем не хотелось возвращаться в Англию. Что ждет его там? Обман или расследование? Единственной ниточкой, которая связывала его с домом, остался доктор Мак, писавший ему забавные письма и сообщавший обо всех деревенских новостях. За эти годы они стали настоящими друзьями, и его письма с коротенькими смешными историями напоминали теперь Гаю о Сельме. Из этих-то писем он и узнал, что у нее умер отец и что на месте кузницы теперь автогараж. Что Сельма живет в Брэдфорде и не собирается возвращаться обратно. Что его собственная мать активно участвует в работе какого-то комитета и на здоровье пока особенно не жалуется. Не пора ли отправить ей открытку, намекал Мак, напоминая Гаю о заповеди «забудь и прости».

Вот уж этого не дождешься, ищи дурака! Нет, не хочет он никаких напоминаний о доме. Он по уши погрузился в новую профессию, разъезжая на пассажирских судах по всему миру. Черная работа на палубе давно в прошлом. Он научился клеить хорошеньких девушек, хлестать спиртное и не пьянеть, сорить деньгами в портах Запада и Востока. Никому он ничего не должен, ни от кого не зависит, и его это вполне устраивает.

Письма ему обычно приходили в Бостон. В тот раз они доставили в порт корабль с ранеными американскими солдатами, которые были слишком слабы, чтобы возвращаться домой. Кто-то побывал в плену, кто-то не оправился после контузии. Это была одна из самых печальных поездок, и он много времени проводил с пассажирами, которых переносили на палубу подышать свежим воздухом. За время рейса «Регины» нескольких похоронили прямо в море. Как же горько оказаться так близко от родного берега, но так и не увидеть дома! Как жестоко! Особенно поразил его один солдат-пехотинец из Пенсильвании – весь израненный, этот солдат, его звали Зак, отчаянно пытался справиться с осложнениями, но все же инфекция распространилась по всему телу.

– Я должен вернуться домой, должен помириться с родными, – прошептал он. – Они же ничего не знают, почти ничего. Я сбежал. А они противники насилия, простые менониты. Я и сам был таким, пока не стал солдатом. А теперь поздно, мне не добраться…

– Тш-ш, тихо, тихо, – остановил его Гай.

– Нет-нет, я чувствую кожей, всеми костями, что умираю, но я должен уйти с миром. Вы не могли бы найти бумагу и записать мое письмо?

– Конечно, – кивнул Гай, делавший это так много раз за последние годы. Но синева, обрамившая губы Зака, подсказывала ему, что он должен особенно торопиться.

«Пассажирское судно «Регина».

Родные мои.

Мы с вами не больно-то переписывались, но теперь вот один добрый приятель запишет и передаст вам мои последние мысли. Вы были правы, как и всегда: война – это страшное и бессмысленное занятие. К концу войны во Франции остались лишь следы огромных потерь, разрушенные дома, выжженные поля и печальные обрывки сломанных жизней. Война наконец прекратилась, и я надеюсь, никогда больше не повторится. Мы сражались, чтобы убивать, калечить и разрушать; все это против вашей веры.

Кто-то из нас доберется до дому, до своих родных. Но не я, я уже не смогу увидеться с вами.

Простите, что пошел против вас. Я должен был послушаться папу и следовать Наставлению, как он велел, но мне так хотелось увидеть старый мир. Что ж, я его увидел… Написать домой даже особенно не о чем, вот разве что о доброте, которую встречаешь от посторонних людей.

Я не хочу уходить в мир иной, переходить к вечной жизни, тревожась, что мы с вами в ссоре. Я познал вкус жизни, вкус свободы, и от него теперь горчит во рту. Папа, позволь мне в смерти получить то, чем пренебрег я при жизни, – твое благословение.

Ваш любящий сын

Захариас Йодер».

Гай перечитал написанное вслух, и на глаза его навернулись слезы. Еще один сын, порвавший со своей семьей. Он подумал об Энгусе, о разрыве с матерью, осторожно свернул листок и повернулся попросить адрес, но Зак уже впал в беспамятство и, видимо, навсегда. Гай позвал на помощь и пошел искать кого-то, кто подсказал бы ему адрес.

Зака похоронили в море. Гай же, прибыв в Бостон, штат Массачусетс, забрал свою почту – длиннющее письмо от доктора Мака – и сунул его в карман, намереваясь прочесть позднее.

Он сидел в баре и отрешенно глядел на гавань, размышляя, что юный Зак не сильно младше его. Потом развернул письмо от Мака.

«Тут в деревне такой тарарам по поводу задуманного памятника героям войны. Никак не придут к согласию, что же изобразить на монументе, а теперь пора собирать народные средства на его исполнение. По этому поводу тоже согласия нет. Все сцепились не на шутку. И еще этот деликатный вопрос о Фрэнке Бартли – можно ли включить его имя в список героев. Можешь себе представить, какой раскол в деревне.

Одни кричат, что имя человека, расстрелянного за неповиновение приказам, не может стоять рядом с именами таких героев, как капитан Гай Кантрелл. Ох, и причудливы же наши пути…»

Гая словно хлестнули. Фрэнк расстрелян?! Что стряслось? Последнее, что ему было известно, – это что Фрэнк служил в артиллерийском полку и что Энгус был направлен туда же. Что же там произошло?! Бедная Сельма, бедная ее семья. Нетрудно представить себе, как отозвалась деревня на это оскорбительное известие.

Он слышал о военном трибунале и о том, что высшую меру приводят в исполнение, но, слава богу, ни разу не присутствовал при этом. Энгус был там? Ему пришлось стать свидетелем такого кошмарного события? Надо выяснить, обязательно надо все выяснить.

И есть только один способ сделать это – проглотить гордость и написать матери. Молодой Фрэнк никогда не был трусом, но тогда, у дороги в Перонн, он был на грани безумия. Что же случилось?

Попросив еще бутылку виски, Гай забрался подальше в угол залить все горести.

* * *

До чего же славно, думала Хестер, что сад возвращается к прежнему облику, пусть и приходится теперь почти все делать своими руками. Садовники из молодых не готовы за это браться. А она вот вынашивает планы вырастить новый травяной бордюр. В журнале Королевского садоводческого общества столько пишут о дизайнах Гертруды Джекил, так сочно расписывают буйство красок, волнами сменяющих друг друга на протяжении всего года! Хестер просто загорелась устроить себе нечто подобное.

Домашнюю прислугу она сократила до минимума, и сама хлопотала на кухне – кроме тех редких дней, когда у нее случались гости.

История с памятником взбудоражила всю деревню. Преподобный Фэншоу, новый пастор, настаивал, что на памятной плите должны быть выбиты имена всех воевавших – как погибших, так и оставшихся в живых. Только около имен погибших будет указано еще их воинское звание, полк, в котором они служили, и дата смерти.

Были такие, кто не желал никаких статуй и упоминания званий, – им подавай какое-нибудь полезное строение в память о погибших. Она замечала им, что в деревне есть уже и церковь, и часовня, и читальня, и зал приходского собрания, и детская площадка с качелями. Чего еще желать? Нет, не пойдет она на поводу у этих активистов, выдвигающих столь нелепые и совсем ненужные идеи.

Потом кто-то предложил учредить годовую стипендию для ученика Шарлэндской школы. Начались сложные рассуждения, как почтить память бывших учеников. И над всеми пересудами незримо витало имя Фрэнка Бартли – вслух об этом не говорили, но каждый знал: его имени на памятнике не будет. Деревня раскололась. Не переставали ходить слухи, будто его расстреляли напрасно, по ошибке. Одни говорили, что он такая же жертва войны, как и остальные погибшие, и что до́лжно чтить его память. Другие противились и заявляли, что не потерпят упоминания его имени рядом с именами своих близких.

На прошлом собрании комитета по этому поводу разгорелся такой спор, что она чуть было просто не вышла из комнаты – удержало лишь то, что как раз ее семья оказалась так тесно замешана в эту историю. И бездействие Энгуса чертовски все усугубило. Кто знает, вдруг его вмешательство помогло бы…

И ей придется жить с мыслью, что не то имя Кантреллов окажется увековеченным на памятнике и этого никогда не исправить.

Каждую ночь она молилась, чтобы Гай помирился с нею, написал ей, как-то дал знать о себе – где он, что с ним. Она рассказала бы ему, как сожалеет обо всем, что случилось тогда, и как страстно она желает помириться с ним.

Словно в ответ на ее молитвы однажды утром Джордж, местный почтальон, доставил к ее дверям конверт.

– Заморский какой-то, леди Хестер, – объявил он и протянул ей письмо, нависнув над нею и сгорая от любопытства, от кого же оно.

Но она только улыбнулась ему и поскорее закрыла дверь. Сердце колотилось. Этот почерк она узнает и без всякой подписи.

Наконец-то. Благодарю тебя. Благодарю. Она отметила про себя, что марка на конверте американская, заварила себе чайничек драгоценного «Эрл Грея» и уселась с долгожданным посланием, осторожно вскрыв конверт серебряным ножом для бумаг.

«Мама.

Видимо, настало время сообщить тебе мои новости. Я записался на торговое судно под вымышленным именем. Служил в конвоях через Атлантику, а потом подписал новый контракт, чтобы поглядеть мир. Побывал в разных переделках, повстречал интересных людей в самых разных странах.

Но на самом деле пишу я не поэтому. Мне стало известно, что Фрэнк Бартли был расстрелян по приговору военного трибунала летом 1917 года и что это повлекло проблемы для его семьи. Насколько я знаю, деревня теперь не может решить, должно ли его имя быть на памятнике. Я убежден: его имя следует указать.

Я надеюсь, ты сделала все, чтобы сохранить справедливость и поддержать его близких. Я слышал на фронте о подобных случаях и знаю, что часто судили обвиняемых поспешно, не у всех была полноценная защита. Был у него товарищ, который заступился за него? Энгус ничего не рассказывал об этом до своей гибели?

Меня беспокоит, что я не мог ничего написать в его защиту. Я обязательно сделал бы это, потому что я знаю, он был хороший парень, редко кто на кавалерийской службе был так предан лошадям. К тому же – ты не могла забыть этого – он спас жизнь Энгусу, иначе тот утонул бы. Поэтому мы обязаны выступить в его защиту и разобраться в обстоятельствах гибели, докопаться до всех фактов.

Со мной все в порядке. Не знаю, как долго я прослужу на море. Америка – это страна возможностей. Может быть, поезжу по Штатам, во всяком случае, пока что я не планирую возвращаться в Англию. Здесь я могу оставаться человеком, которому никто не задает вопросов. Ты можешь ответить на этот адрес до востребования. Буду признателен тебе за скорый ответ.

Г. Э. К.»

Хестер со вздохом отложила письмо. Холодное формальное письмо-запрос. Ну а чего ты ожидала, после всех этих лет… Он даже не спрашивает, как она живет. Ничем не показал, что его гнев смягчился.

Он надеется на скорый ответ, да только что может она ему ответить – только еще раз солгать, рассказать неправду или полуправду, которые успокоят его? Или рассказать все без утайки и еще больше ранить и отвратить его?

Что ж, хоть какой-то проблеск света в кромешной тьме. Он написал, не побоялся сообщить ей свой адрес, а его новое имя она узнала тогда в клинике. Она напишет мистеру Чарльзу Весту и расскажет ему именно то, что он хочет узнать, понравится ему это или нет. По части правды она его должник, и нет больше нужды выгораживать мертвых. Ее слова ничего не изменят ни для Энгуса, ни для Фрэнка Бартли, и она давно прокляла тот день, когда мальчики встретились тогда на Фоссе и их жизни переплелись навсегда.

Если Гай увидит, что она честна с ним, и если она пообещает миссис Бартли, что поможет ей исправить несправедливость, быть может, они смогут помириться. Она сама отправится к нему в Америку, попросит прощения.

«Справедливость… Исправить несправедливость» – где же она слышала эти слова? В глубине памяти всплыл тот туманный вечер много лет назад, когда она тайно обратилась к Марте Холбек. «Вы должны исправить несправедливость». Тогда она не поняла, о чем речь, зато теперь понимает прекрасно.

Если она подружится с Эсси Бартли, быть может, сердце Гая смягчится, гнев растопится.

Хестер села к секретеру и написала самое важное письмо в своей жизни.

* * *

Сельма перевесилась через поручни пассажирского судна «Кармания», лелея каждое мгновение, вдыхая дымный морской воздух ливерпульских доков. Через неделю она будет в Новом Свете. Ветер шумно трепал ей волосы и одежду, от волнения ее колотило. Все это происходит с нею на самом деле. Багаж спокойно дожидается в ее миленькой каюте второго класса. Она смотрела на серые каменные здания удаляющегося города, на башни контор, на великолепие городской набережной – а потом на стального цвета море, которое скоро унесет их так далеко. Она никогда прежде не видела моря – только пруды в парке да речку, – а теперь ей предстоит пересечь целый океан.

Где-то в толпе провожающих затерялись тетя Рут и дядя Сэм – машут ей на прощанье белыми платками. Как жаль, что мама отказалась ее проводить, сослалась, что не хочет выставлять себя на посмешище. Они попрощались на вокзале в Совертуэйте, и Сельма до сих пор ощущает дрожь в маминых руках и чувствует на себе взгляд, в котором застыли любовь и тревога.

– Не забывай, откуда ты родом, Сельма. Тебя всегда здесь будет ждать кров. Не выходи замуж за первого, кто попросит. Я знаю, ты справишься, но все-таки не забывай, ты родилась в Йоркшире, так что не перенимай эту их американскую смешную повадку разговаривать.

Всю дорогу обратно до Брэдфорда она проревела, мучаясь одновременно чувством вины, облегчения и волнением.

И вот настал этот день. Лайза крепко вцепилась ей в руку, и обе они почти повисли на перилах, изо всех сил вглядываясь в толпу. Пароход дал гудок, и Лайза вскинула на Сельму испуганные глаза.

– Мы же не утонем, нет? – закричала она.

Никто не забыл, какая печальная судьба восемь лет назад постигла «Титаник».

– Ну что ты… Смотри-ка, видимо, тут всё только что покрасили свежей краской. А какие нарядные лавочки! Нас ждет чудесное путешествие, ну-ка, вытирай скорей глазки!

– А вдруг я не понравлюсь моему дяде и он отправит меня обратно?

– Ну все, довольно страхов и причитаний. Пойдем-ка изучать окрестности. Видела вон тех дам в мехах и шляпах? Они спустились с палубы первого класса. Наверняка просто утопают в драгоценностях.

Сельма не хотела терять ни минуты. Хотелось вдохнуть, вобрать в себя все, что открывалось взгляду: берег реки Мерси, буксирные пароходы, паромы, баржи, серые военные корабли у причала. Когда-то я снова увижу все это, вздохнула она. Кем я тогда буду?

Новая жизнь начиналась прямо здесь, на этом вот корабле. Она удовлетворенно втянула носом воздух. Через неделю в это же время они будут в Америке.

* * *

Гай сидел, глядя на пришвартовывающиеся у причала корабли. Ему ужасно нравилось наблюдать, как крошечные точки на горизонте приближаются, вырастают, а на берегу уже суетятся грузчики, подтягивая канаты и тележки, готовые начать погрузку, и как только опускают сходни, поток пассажиров устремляется вниз – тащат узлы, чемоданы, детей – и растекается по поджидающим их частным автомобилям и такси. Что это за люди? Откуда они приехали?

Он оттягивал минуту, когда ему все-таки придется открыть письмо матери, на котором адресатом значится уже привычный ему Чарльз Вест.

Поймав в окне свое отражение, Гай рассмеялся. Ей бы теперь нипочем не узнать его – волосы выгорели добела на солнце и соленом ветру, а рыжеватая бородка делает его куда больше похожим на пирата-викинга, ничем не напоминая бывшего офицера и джентльмена. Руки загрубели, все покрыты мозолями от канатов, изо рта попахивает выдохшимся виски, а губы потрескались от табачного дыма. Ни дать ни взять старый морской волк.

Что он надеется прочесть в ее ответном письме? В лучшем случае знакомая болтовня, перечень великосветских свадеб, возможно, парочка шуток и рассказики о ничего не значащих событиях. Между ними теперь простирается океан недоверия, разочарования и безысходности.

Если б Энгус не повел себя так глупо тогда, не поспешил бы так… Почти три года прошло, а Гай все еще остро чувствует потерю своей второй половинки. Но стоило ему бросить взгляд в зеркало, как он без труда мог представить себе, как выглядел бы теперь брат – усталый, изломанный войной.

Гай сознавал, что огрубел, что пьет слишком много, что пользуется услугами сомнительных женщин, подвизающихся в портах. Они помогали ему быстро сбросить напряжение, которое никогда полностью не оставляло его. Сколько еще он собирается мотаться по океанам, бороздить туда-сюда морские просторы? Порой ему приходилось за шкирку поднимать себя с койки.

Сидячая работа за столом его не прельщала – никогда она его не интересовала, и уж точно не после окопов и морских конвоев. Ему нужен воздух. Скорей уж отправиться на запад, заделаться в ковбои… Ну, не тяни, открывай проклятый конверт, ругнул он себя. Но мужества не хватало, и он опрокинул еще стаканчик. Взмахом руки он подозвал бармена.

«Ватерлоо-хаус.

Милый мой мальчик.

Наконец-то ты мне написал. С трудом могу представить себе твои приключения. Надеюсь, ты не слишком устаешь. Береги себя.

Что касается твоего вопроса о Фрэнке Бартли, то лучше всего будет, если я покажу тебе письмо Энгуса. Он написал мне незадолго до гибели, все рассказал об этой печальной истории. Вероятно, тебя вызывали в свидетели, но Энгус не знал, как это важно, и забыл, что мальчик Бартли однажды спас ему жизнь, так что позволил событиям течь своим чередом, а потом было слишком поздно. Сыграл роль и неубедительный послужной боевой список солдата. Не вини брата за невежество и забывчивость, пойми, как смогла понять его я. Боюсь, эта история подтолкнула его к отчаянному желанию доказать, что он чего-то стоит, и это в конечном счете привело его к гибели.

Информации о разбирательстве по делу Бартли, можно сказать, нет. Такие вопросы не выносят на публичное обсуждение. Но в газетах недавно прошла волна публикаций, в которых описывали как раз такие суды над солдатами на фронте, проводились дополнительные расследования.

Что бы там ни произошло, я приложу все усилия, чтобы его имя было на памятнике. Если такой памятник когда-нибудь установят, конечно. Пока что слишком рано загадывать, окончательного решения еще нет. Горе людей, потерявших своих близких, еще слишком свежо, чтобы остались силы всерьез думать о памятнике. Но нет сомнений, позже мы к этому придем.

Я буду надеяться, ты станешь теперь мне писать хоть изредка. Мать никогда не хочет намеренно навредить своему ребенку, но если же это случается, она должна быть готова к тому, что руку, протягивающую корм, больно укусят, и должна стерпеть боль.

Всегда любящая тебя мама».

Гай перечел письмо еще раз, переполняемый гневом и печалью одновременно. Потом сунул письмо во внутренний карман, в котором с удивлением обнаружил другой конверт. Надписанный для Ицхака Йодера. Это было последнее письмо Зака, и на конверте по-прежнему не было адреса, хотя Гай и пообещал его найти.

Его несчастная семья продолжает думать, что их сын умер, не примирившись с ними. Гай откинулся назад и попросил еще виски. Новости, которые сообщила мать, лишили его сил. Боже, что же Сельма-то теперь о нем думает? Его семья всех подвела, его честь растоптана, и никаких в этом нет сомнений. Остается надраться до отключки, а завтра начать новую жизнь. Есть как минимум одно достойное дело, которое ему по силам.

* * *

Корабль подходил к нью-йоркской гавани, и Сельма с Лайзой вытянули шеи, вглядываясь в серую линию горизонта.

– Ущипни меня! – вскричала Лайза. – Нет, мне это снится! Смотри, статуя Свободы! О, какая огромная! А вон там остров Эллис, через него выходят пассажиры третьего класса.

– Нам тоже надо туда? – затряслась Сельма, увидев посреди залива суровые здания.

– Нет, что ты, с нашими бумагами все в порядке; у нас все записано – и откуда мы едем, и куда направляемся, и наш новый адрес. Нам только надо будет пройти таможню.

– Откуда ты все это знаешь?

– А ты разве не прочла брошюру? Ты меня удивляешь, Сельма. Или мне лучше называть тебя Селимой? Я и не знала, что на самом деле тебя зовут так.

– А они ничего не сказали, увидев, что тебя зовут Элиза Грюнвальд? – спросила Сельма, не отрывая глаз от приближающегося берега.

– Никто и бровью не повел. Бумаги у меня в порядке. Смотри… Там вот мы причалим. Как ты думаешь, мои кузены меня встречают? У меня ведь только старая фотография Хайнца и Сары. Надеюсь, они приедут. И мне столько всего хочется увидеть, прежде чем мы сядем на западный поезд!

Встреча с незнакомцами беспокоила Сельму. В этой стране у нее никого нет, ни единой живой души. Внезапно она почувствовала себя очень одиноко. Это была ее обязанность – опекать профессорскую дочку, но на деле выходило словно бы наоборот – Лайза заботилась о ней. На корабле им было так весело – обедали, играли, прогуливались по палубе – разгадывали публику, как называла это Лайза: сочиняли разные истории – эти вот сбежали из дома под венец, этот собирается купить ферму, а этот стащил чемодан, набитый деньгами, и теперь скрывается.

Корабль был поделен на отсеки, они ехали вторым классом, в удобной каюте. Сельма знала – этажом ниже, тесно набившись в трюме, под ними едут сотни людей. Там совсем другой мир – он так же далек от них, как и палуба первого класса этажом выше. Ну а теперь что бедные, что богатые, все добрались до берега, и начинается настоящее приключение.

Ну как тут не думать, что начинается новая жизнь? Ужас войны позади, разразившаяся после нее эпидемия утихла. Надо теперь прочесть побольше о Нью-Йорке. Не упустить ни одной минуты жизни в этом волнующем городе!

Прошли таможенный терминал, и Сельма удивленно разглядывала униформу служащих, вслушивалась в их громкие голоса с гнусавым выговором. Таращилась на чернокожих носильщиков с яркими глазами и белыми блестящими зубами. Все вокруг было таким стремительным, громким, большим! Да на одном только причале можно уместить целых два Шарлэнда…

Выше голову и держись уверенно, даже если душа ушла в пятки, нашептывала она себе. Ты на работе, так что выполняй ее наилучшим образом. Давай-ка пошарь глазами в толпе. На руке крепко повисла Лайза.

– Ну как, видишь их? – хрипло выдавила она. – Я пока нет… Ох, что же нам делать?

– Подождем… Наверное, к нам подойдут, – у Сельмы вдруг пробился твердый йоркширский говорок, она продолжала изучать колышущееся море лиц. И тут увидела высоко поднятую табличку: «Грюнвальд». – Смотри, смотри! Лайза, помаши рукой вон туда и улыбнись, за тобой приехали!

Из толпы к ним вынырнули молодой мужчина с усиками и в котелке и хорошенькая молодая женщина в шубке и матерчатой шляпке.

– Элиза, это ты? Я Сара, твоя кузина, а это мой муж, Хайнц Бергер. Добро пожаловать в Нью-Йорк! – затараторили они по-немецки и следом по-английски. – А вы, должно быть, мисс Бартли. Добро пожаловать! Идемте, нас ждет такси. Вы, наверное, устали и проголодались.

– А где дядя Корнелиус? – спросила Лайза.

– Боюсь, у него дела, он не смог приехать, зато тетя Перл написала, что они для тебя уже все приготовили! Но мы подумали, сначала вы захотите несколько дней провести здесь – все посмотреть, побродить по магазинам.

– Дивно, – расплылась Лайза. – Ну же, Селима, идем! С чего мы начнем?

В последовавшие несколько дней Сельма едва успевала перевести дух – Сара возила их по всему городу, в Центральный парк, по художественным музеям, вверх и вниз по Мэдисон-авеню и Пятой авеню поглазеть на витрины и порыться на полках в огромных универмагах. По сравнению с ними брэдфордские магазины показались ей жалкими деревенскими лавчонками. Рядом с высокими серыми башнями, нависавшими над городом – небоскребами, как их тут называли, – девочки чувствовали себя лилипутками. Господи, да как же в них окна-то моют? Ходили в кинотеатр на Таймс-сквер, смотрели картину с Лилианой Гиш в главной роли – деревенскую девушку соблазняет коварный тип. История оказалась такой душещипательной, что Сельма даже всплакнула от облегчения, когда все закончилось хорошо.

Кухарка Сары к каждому ужину сочиняла что-нибудь новенькое – макароны, хитро приготовленное мясо, каких Сельма прежде никогда не пробовала. Огненный чили, горчица, сладкие соусы, спагетти, по виду напоминающие червяков и приправленные мясным соусом, восхитительный темный лимонад – сладкий, а пузырьки так и пощипывают язык.

Они жили на улице, застроенной одинаковыми высокими коричневыми домами, к входу в них вели ступеньки прямо с мостовой – тротуара, как его называли здесь. А мусорные баки тут называют урнами. По улицам снуют люди – спешат в конторы, магазины, а женщины носят короткие юбки. Совсем другой мир, и ведь это только начало! Скоро они сядут на поезд, и он повезет их через всю страну. Всего неделя на поезде, и они приедут в другой большой город, Лайза встретится с братом ее отца и начнет новую жизнь на Западе. Ну а путешествие Сельмы тут закончится.

Ей надо будет решить, возвращаться обратно или остаться. Только что же она будет там делать совсем одна? Будущее пока было неопределенным, одно лишь ясно наверняка: это страна молодых людей, страна, в которой никому нет дела до того, кем ты был прежде или откуда ты приехал, это страна возможностей. И, конечно, в этой удивительной стране найдется место и для нее.

* * *

Гай пил не просыхая всю дорогу вдоль Восточного побережья Америки – от Бостона до Нью-Йорка и Нью-Джерси, двигаясь на юг в густом мареве виски и пива. Решил, пусть у него будет такой отпуск – от всего, что связано с войной, со смертью брата, с жизнью, оставшейся в Англии, хотя его акцент все же неизменно выдавал его корни и приковывал внимание.

Он придумал себе предлог: разыскать семью Йодеров в Пенсильвании и доставить им письмо, которое он продержал так долго. Но оказалось, Пенсильвания – это большой штат, а Йодер – распространенная фамилия.

Единственной зацепкой было упоминание Зака, что они совсем простые люди – Гай по незнанию понял его так, будто они простые деревенские жители. Но вскоре выяснилось, что речь совсем о другом – это люди, исповедующие определенное религиозное течение. Пуритане немецкого происхождения, они жили обособленно своими кварталами, отличаясь от прочих жителей города платьем, укладом, языком и вероисповеданием. Вдобавок, что еще больше запутало его, таких поселений по штату было разбросано несколько.

Шли недели, он исколесил весь штат, напрашиваясь в грузовики и повозки, запрыгивая на товарные поезда, ночевал у обочины, терпел всяческие лишения, но старательно опрашивал жителей, нет ли в их поселении «простых людей».

Когда недели сменились месяцами, одежда его совсем заскорузла, борода свалялась, а голова чесалась так нестерпимо, что даже вши от него сбежали. Все это напоминало ему жизнь в окопах – вечно голодный, продрогший, изворачиваешься и выкручиваешься, перехватываешь работенку то там, то сям, чтобы закинуть в глотку хоть что-то. Он чувствовал, что теряет силы и что ему надо подыскать постоянное пристанище, пока не наступила зима. Он пешком двигался от Нью-Джерси в глубь материка – миновал Флемингтон и приближался к реке Делавер, пересекая крытые мосты. К югу от него осталась Филадельфия, огромный город. Если ничего не получится, можно отправиться туда – отмоется, приведет себя в порядок и подпишет контракт на новый срок. Но снова отправляться в море ему не хотелось. С той жизнью покончено.

Не верилось, что он мог опуститься до такого состояния – болотный побирушка, как когда-то в Йоркшире называли они таких путешественников, – которые выклянчивают еду и выпивку на паперти у церкви и приютов для бедных вместе с другими такими же бедолагами. Казалось, будто его собственная жизнь утратила смысл. Энгус мертв, семья рассыпалась, и единственное, что еще имеет значение, – это где поесть в следующий раз и чем запить. Все его имущество едва тянуло на несколько долларов. Нет у него больше никакой цели, осталось только это смятое письмо в кармане. Если он сможет доставить его адресату, то совершит хотя бы один достойный поступок в своей конченой жизни. А потом уж попробует подумать о чем-то еще.

Он не стал отвечать ни матери, ни доктору Маку. С той жизнью покончено, все отрезано, возврата назад нет. Он ничего больше не чувствует – только тело чешется, мерзнет, и трудно дышать. От долгих пеших переходов мышцы на ногах окрепли, но от плохого питания он ослаб и чувствовал, что очередной приступ бронхита мигом прикончит его.

Как знать, возможно, и ему суждено закончить свои дни в какой-то канаве, будет валяться там холодный, окоченевший, как те мальчишки на нейтральной полосе – их белые оскалившиеся черепа и снующие по ним крысы величиной с кошку, раздобревшие на адском пиршестве Фландрии, преследовали его во сне. Пусть так, но прежде он разыщет Ицхака Йодера.

Однажды ему повезло, это было в местечке неподалеку от Квакертауна. Зацепился за название. Даже ему было известно, что квакеры – «простые люди», но и тут никто не знал семьи Йодеров. А потом какая-то женщина в очереди перед ним предложила ему попробовать спросить в городишке Бетлхем, что поблизости.

– Простые люди там живут, фермерское хозяйство ведут, много церквей у них. Может, там и найдешь тех, кого ты ищешь, – посоветовала она. – Они держатся особняком, но это хорошие люди. И благословит тебя Господь в твоих поисках, – кивнула она на прощание. Это были первые добрые слова, обращенные к нему за последние несколько недель. – Как же вышло, что благородный английский юноша так опустился? Ты совсем не похож на бродягу, я ведь слышу, – и она сунула ему в руку четверть доллара.

Гай вежливо кивнул, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

– Сам не знаю, мэм. Но от души вас благодарю.

Соблазн глотнуть виски на дорогу был слишком велик, но он устоял. Он шел и шел, любуясь осенними кронами деревьев впереди – золотые, багряные, охряные. Красивые здесь места: беленькие домики из ракушечника напоминали Шарлэнд. Перед ним расстилались широкие поля, на мягких округлых холмах то тут, то там мелькали голландские амбары с высокими красными крышами.

И повсюду он спрашивал, нет ли где-то поблизости фермы Ицхака Йодера, но люди лишь качали головой. В конце концов у него разболелись ноги, спину скрутило, больше идти он не мог.

Он остановился у маленькой гостиницы на перекрестке, его отправили к заднему крыльцу и налили супу.

– Менониты живут за холмом. И Йодеров там полно, все родственники. Может, повезет, устроят тебя на ночлег. Но они не такие, как мы. Не пьют совсем… Не пляшут никогда, никаких веселых нарядов, никаких радостей – только молитва да тяжелый труд. И насилие они не приемлют. Против их веры оно, говорят. Если среди них и не сыщется твоего человека, наверняка смогут подсказать, где его искать. Они и амиши все друг друга знают. Некоторые менониты, что из секты амишей, совсем уж суровые. Но они подальше живут, в округе Ланкастер. Можешь и там попытать счастья.

Едва держась на ногах, Гай плелся по безлюдной дороге. Каждый вдох давался ему с трудом, и он понимал, что должен остановиться и где-то передохнуть.

Свернул на первую тропинку, которая вилась через сосновую рощицу. За деревьями послышался какой-то шорох. Олень, индюк, дикие собаки? Тишину нарушал только чей-то голос с вершины холма, звавший кого-то. Никаких огней не было видно, и из последних сил он сгреб в кучу сухие листья наподобие ложа и наломал несколько веток, чтобы укрыться. Воздух пока был теплым, где-то неподалеку журчал ручей. Он вымотался хуже собаки, хотелось рухнуть и больше никогда не вставать. Оказаться так близко от цели и в то же время так бесконечно далеко… Если он помрет, кто-нибудь найдет его пальто, а в кармане письмо – и передаст его адресату. Тогда все его путешествие и смерть окажутся не напрасны. Гай вздохнул. Что ж, значит, вот так, вот он, долгий-предолгий сон. Уж лучше тут, чем на дне воронки остаться на милость огромных крыс. Он откинулся назад и больше ничего не помнил.

Глава 17

Снова эти кошмары… Хестер проснулась с дурным предчувствием. Гаю грозит опасность? У нее нет других близких, о ком ей тревожиться… Или же дело во вчерашнем собрании комитета? Ужасная вышла встреча! Все перессорились после ее выступления о судьбе Фрэнка Бартли, а сама она – подумать только! – вспылила. Проснулась в холодном поту и тревоге. Что-то случилось!

– Если вы полагаете, будто я намерена поддержать возведение памятника, который будет славить лишь тех, кого вы сочтете достойным, вы глубоко заблуждаетесь. – Каждое сказанное ею вчера слово до сих пор отчетливо звучало в ушах. – Наши дебаты весьма затянулись, и если мы не можем прийти к согласию, я предлагаю отложить окончательное решение до момента, когда каждый из нас всесторонне обдумает этот вопрос.

И при полном напряженном молчании она продолжила:

– Миссис Бартли потеряла двух сыновей. Я потеряла одного. Как и большинство здесь собравшихся. Мы не знаем всех обстоятельств гибели Фрэнка Бартли, но определенные факты нам все же известны. Сколько граждан нашей страны несут бремя несправедливой кары, которой подверглись многие из наших мужчин, оказавшись в руках правосудия собственной армии! Парламент проводил расследования, и пока окончательного решения нет, я считаю, нам не следует торопиться – мы не можем вот так взять и предать забвению имя этого молодого человека. У меня есть сын, по состоянию здоровья он не смог воевать. Я считаю, его имя тоже должно быть высечено на памятной плите, поскольку война не прошла мимо него. Не стоит действовать, пока мы не располагаем полной информацией. Таково мое мнение.

– Однако же и в Бэнквеле, и в Совертуэйте уже выбрали форму памятного монумента своим погибшим, – поднялся казначей комитета. – Пора и нам последовать их примеру. Ведь это же настоящий позор – настанет День перемирия[23], а нашим семьям некуда возложить цветы.

– А где же имена на монументах в память о Ватерлоо, Балаклаве или Азенкуре? Жертвы, принесенные нашей страной в тех сражениях, ничуть не менее велики, – горячо возразила Хестер. – Если уж мы решили выбить на памятной доске имена, надо указать всех, а не одних только избранных. В церкви Святого Уилфреда не появится никаких памятных табличек без одобрения покровителей прихода. Нонконформисты, конечно, вправе поступать по-своему. Ну, а мы сейчас обсуждаем самое главное – памятник, который будет стоять на улице. Где лучше его установить? Какой облик придать ему? Какой образ лучше выразит нашу скорбь и признательность? Сколько средств мы сможем собрать на него?

– Шарлэндская школа готовится установить кованые ворота в память о погибших учениках. И, я слышал, они хотят выстроить мост над рекой Риббл – где-то около Сеттла, – произнес Эбенезер Бест. – Леди Хестер, боюсь, ваши возражения заставляют нас отложить наши планы на неопределенное время. А людям не терпится получить возможность достойным образом встретить День памяти.

– Да, вы это повторили несколько раз. Однако же, полагаю, если людям нужна минута молчания, они вполне могут почтить память близких и не выходя из собственного дома либо на торжественной церемонии в Совертуэйте. Мы можем не соглашаться, но сейчас не место для необдуманных действий. Лучше подождать, пока мы придем к согласию.

По комнате явственно поползло ворчание. Хестер начала раздражаться. Ну сколько можно перемалывать по кругу одни и те же доводы? Ну да, она прекрасно сознавала, что допекла всех своими постоянными возражениями. И вообще. Она сыта по горло всей этой массовой сентиментальностью по поводу Дня памяти! Настоящий психоз! Зачем нужен им какой-то общественный истукан?

Лежа в постели и размышляя обо всем снова и снова, она понимала, откуда ее гнев: от чувства вины и стыда, от страха и раскаяния. Чем дольше она будет оттягивать решение, тем дольше сможет избегать постоянного напоминания, какую роль ее семья сыграла в судьбе Фрэнка Бартли.

О, Гай, где ты теперь? Почему не ответил мне на мое письмо? Что случилось с тобой? Отчего мне так остро кажется, что тебе необходимы сейчас мои молитвы? Ах, сын, не растрачивай свою жизнь понапрасну из-за этой глупой непреднамеренной несуразицы. Да, вышло жутко нелепо. Несправедливо. Но найди в душе точку опоры, обрети счастье и мир с самим собой. Не прощайся с жизнью, пока твое тело способно дышать.

И новый приступ рыданий сотряс ее тело – глупые слезы жалости к себе. А потом в голове ее прозвучал другой голос.

«Ну-ка, соберись, женщина, – строго приказал ей Чарльз. – Выполняй свой долг. Прекрати скулить о том, чего больше не будет. Просто продолжай драться!»

* * *

Гай моргнул, почувствовав, что над ним кто-то стоит. Оказалось, мальчишка, босой, в грязной рубахе и штанах, молча разглядывает его.

– Англичанин? – спросил он. Его собака рядом повела ушами, с интересом изучая Гая.

Он кивнул. Как же мальчишка догадался, если он не произнес ни слова?

– Коммен зи хир… – мальчик показал на тропинку. Говорил он на каком-то немецком наречии.

– Данке, камерад, – отвечал Гай. Куда его ведут, он не знал, но слишком продрог и устал, чтобы допытываться. Почти стемнело.

Мальчик повел его по тропинке, пес семенил по пятам, и вскоре они подошли к боковой двери деревянного сарая.

– Ты спать…

В углу лежала солома и конская попона.

Он показал на карманы Гая:

– Люци-фер… Люци-фер…

Спрашивает о спичках, догадался Гай. Порылся в карманах и выудил почти пустой коробок.

– Пожалуйста, дай мне его. Нельзя огонь, нельзя пожар, – попросил мальчик, и Гай послушно исполнил просьбу.

– Данке… Спасибо… Йодер? – спросил Гай.

Мальчик покачал головой.

– Клеммер. Тебе спать здесь. Мой отец придет. – С этими словами он закрыл дверь. Гай в растерянности сел на пол, не зная, как быть дальше.

Вскоре показался свет фонаря, и на пороге вырос мужчина с окладистой бородой, в соломенной шляпе.

– Англичанин, ты хочешь отдыхать? – спросил он, глядя на Гая сверху вниз.

– Да, сэр, – отвечал Гай, вдруг остро ощутив, какой он нечеловечески грязный и вонючий. – Я должен найти Ицхака Йодера. У меня для него письмо. – И в подтверждение своих слов он вытащил из кармана конверт.

– Это может ждать. Ты кажешься нездоровым для меня, – медленно проговорил мужчина на ломаном английском и пощупал ему лоб. – У тебя жар… Здесь, надо пить и отдыхать. Никуда не уходить… Спать. Утром моя жена придет присмотрит. Вымыться… Поесть.

Сил сопротивляться Гай не имел. От теплого сеновала его разморило, а горячий суп с ломтем ржаного хлеба почти лишил способности мыслить.

– Вы немцы? – только и спросил он.

– Нет, мы есть американские менониты. Мы живем отдельно и говорим на старом языке, но мы понимаем английский. Каким именем мне называть тебя?

– Чарльз Вест, я из Англии. Был солдатом. А теперь вот никто.

– Перед Господом каждый человек – кто-то. Вы долго к нам добирались?

– У меня письмо для Ицхака Йодера. Важное письмо.

– Как я уже сказал, оно может подождать до завтра. А пока что да ниспошлет Господь тебе покой, – отвечал мужчина, закрывая за собой дверь.

Уютно свернувшись калачиком под теплым одеялом, Гай заснул.

Утром он проснулся, испытывая страшную жажду, но чувствуя себя неожиданно хорошо отдохнувшим. Где я? Мне сухо, тепло, я жив и даже как-то выбрался с проезжей дороги, с улыбкой припомнил он.

Вчерашний мальчик принес ему кувшин с горячей водой, полотенце и кусок мыла.

– Для тебя, – пояснил он.

Гай снова улыбнулся.

– Спасибо. И как же мне обращаться к тебе, молодой человек?

– Симеон Клеммер.

– Рад познакомиться, Симеон Клеммер!

Мальчик в ответ застенчиво улыбнулся:

– Ты приходить в дом и в кухне кушать.

Тронутый гостеприимством, но смущенный необходимостью предстать за столом, Гай кивнул. Вид у него совсем неподходящий для визитов.

– Прежде мне надо помыться, – ответил он и покраснел, заметив, как мальчик тайком косится на его лохмотья. Ему было стыдно своей грязной рубахи, небритого подбородка и расчесов под мышками от укусов вшей.

Симеон кивнул на принесенные им мыло с водой и отправился в дальний конец сарая проверить скотину. Гай тем временем мылся – впервые за несколько недель.

– У нас есть яйца. Ты голоден?

Гай кивнул. После мытья он почувствовал себя значительно свежее, хотя черный след, оставшийся на полотенце, по-прежнему заставлял его испытывать неловкость. Как же он так запустил себя? Насколько это было возможно, он постарался придать некоторую опрятность своим старым форменным бриджам, стряхнул с них солому и набил свежей соломы же в дырявые просветы в башмаках. Да как же мог британский офицер, выпускник Шарлэндской школы, сын полковника, пасть так чудовищно низко?

В ноздри ударил аромат готовящегося завтрака, он внезапно ощутил волчий голод. И словно вернулся в прежнюю деревенскую жизнь – когда они ездили навестить ферму Пинкертонов. Да, не всегда я был попрошайкой, клянчащим еду у заднего крыльца, подумал он.

Дверь открыла женщина в длинном сером платье и белом переднике, волосы убраны в тугой пучок на затылке, сверху – чепчик с завязками под подбородком.

– Мистер Вест, будьте добры войти, садитесь и поешьте с нами, – пригласила она.

Симеон уже сидел за столом в ряду маленьких детишек, которые с любопытством таращились на Гая. Кухня была очень аккуратной: на полках порядок, чисто и просторно, на стенах крючочки. Деревянные стулья, примитивная плита. Да, в самом деле, это простые люди.

Перед ним поставили тарелку с ветчиной и яйцами, Симеон сел рядом с ним, а родители – по другую сторону стола. Все замолчали, склонили головы в благодарственной молитве, а затем дружно и с аппетитом налетели на ветчину и яйца. Пили свежее молоко, закусывали хлебом. Много недель не доводилось Гаю так хорошо поесть.

– Ты спрашивал об Ицхаке Йодере. Что за дело у тебя к нему? – спросил его старший, Ганс Клеммер.

– У меня письмо от его сына. Я обещал доставить его, но адрес оказался записан неправильно. Вы знаете их? Я очень давно их разыскиваю, – ответил Гай.

– Может, и знаю. Среди нас много Йодеров.

– Повторите, повторите, пожалуйста… – От волнения Гай закашлялся, грудь теснило – неужели правда, неужели его путешествие не напрасно!

– Вы издалека добираетесь? – спросила жена Ганса.

– Из Бостона.

– Далеко. Вы нигде не работаете? – снова спросила она.

– Я был солдатом, потом моряком, а теперь и сам не знаю, кто я. – Что тут скажешь, они же видели, как он одет и как трясутся его руки.

– С его сыном все в порядке?

Гай не ответил. Не его дело сообщать посторонним столь нерадостные известия, и все же он решился спросить еще.

– Вы знали его? Знали Захариаса?

– Да, мы хорошо знали человека с таким именем, но он много лет назад покинул нашу общину. Он больше не с нами.

– Ясно, – вздохнул Гай. – Жаль. Я надеялся…

– Ганс, не терзай ты бедного мальчика тем, чего он все равно не поймет. Мистер Вест, если сын не подчиняется канонам нашей Церкви, он перестает быть членом нашей общины. А его семья должна выбрать: отрекается она от такого сына или же вместе с ним уходит от нас. Так велит нам наше Наставление. Любовью мы воспитываем друг друга. Как видите, мы иные, чем этот мир, и потому избрали для себя обособленное существование. Мы одеваемся просто и живем просто. Библия учит нас, что это правильно, и мы должны следовать ей.

Ощутив головокружение, Гай почувствовал, как запылали вдруг его щеки.

– Простите, мне дурно. Лучше я пойду… Не хочу отплатить вам за ваше добро, принеся болезнь к вашему очагу. – Комната поплыла у него перед глазами.

– Мистер Вест, вам надо лечь. В вашей миссии нет никакой спешки. Идемте, мы дадим вам покой, вы должны отдохнуть – не как животное в сарае, а как человек, которому необходимы чистая одежда и врачебный уход. Думаю, вы проделали долгий путь, прежде чем жизнь довела вас до такого состояния. Божественное Провидение привело вас к нашему порогу, мы должны следовать тому, что указано свыше.

Гай провалялся в кровати несколько дней, вздрагивал, беспокойно ворочался, звал Энгуса, обливался потом; стоило ему приподняться, как деревянные балки на потолке начинали кружиться и вертеться перед глазами. Кто-то протирал ему губкой лицо, руки, ноги, заставлял его пить маленькими глоточками теплый свежезаваренный чай – и все это без единого слова и неизменно деликатно, возвращая ему достоинство, о котором он успел позабыть.

Старая его одежда висела на крючке, но мало-помалу ее сменили чистая простая рубаха, штаны и халат. И наконец в один прекрасный день он вдруг сел и понял, что страшно голоден, в голове прояснилось, а грудь больше не сжимают стальные канаты.

В комнату вошли дети и принялись разглядывать его: близнецы Мелинда и Мэри, Симеон и маленький Менно. За ними показался высокий человек с острой бородкой, в шляпе и черном сюртуке.

– Пастор Фризен пришел навестить нас. Мы рассказали ему о твоем путешествии. У него для тебя хорошие новости.

– Вы отыскали моих Йодеров? – быстро спросил Гай.

– Да, они живут на ферме в нескольких милях в стороне от дороги. Я просто прежде хотел проверить, что сын Ицхака именно твой Захариас. Его дочь Роза Шэрон и его жена Мириам Циммерман подтвердили это. Ты мог бы бродить здесь годами и никогда не нашел бы их.

Откинувшись назад, Гай облегченно вздохнул: все-таки он выполнил взятое на себя обязательство.

– У меня письмо для них… Вы не могли бы его передать? – и он показал на конверт.

– Нет, Господь заставил тебя проделать такой долгий путь. Ты сам должен передать письмо ему в руки. Конечно же, ему захочется тебя расспросить.

– Вы сказали ему, что я шел к ним? – «Мое печальное известие уже долетело до него?» – пронеслось в голове.

– Нет, только передал, чтобы ждал гостя издалека. Новости по нашей общине разносятся быстро. Не так часто к нам заглядывают англичане из Англии, – отвечал пастор, подмигнув. – У Господа на тебя свои планы. Так что набирайся сил, не спеши. А Ицхак с добрым сердцем будет ждать, когда ты придешь.

Гай пожал ему руку, почему-то успокоенный этими словами. Может быть, они тут и простые люди, но у них великое сердце, они вернули его к жизни, воистину воскресили из мертвых. Нет ничего плохого в том, что он немного отдохнет здесь, а потом найдет способ отплатить им за доброе отношение. Впервые за многие годы он почувствовал, что сквозь толщу окаменелости пробивается он прежний – или, быть может, новый… Гай Кантрелл умер и погребен, зато Чарльз Вест только что появился на свет.

* * *

Сельма проснулась под мягкий перестук колес. Вот уже несколько дней они в поезде, один за другим пересекают штаты Среднего Запада, направляясь все дальше на запад. Уютно устроились в своем маленьком спальном купе, а обедают в вагоне-ресторане, любуясь проплывающим пейзажем на специальной смотровой площадке с большим окном.

Как же ей описать матери все чудеса этого удивительного путешествия? Она отправила открытки из Нью-Йорка и Чикаго, а теперь сочиняла письмо с рассказом о семье Грюнвальдов, которая встретит их в Лос-Анджелесе.

Лайза вела дневник, в специальном альбоме для зарисовок делала наброски горных вершин, ущелий и равнин за окном, возбужденно тарахтела, завидев водоем или устье реки. Сельму же просто распирало от гордости, что ей довелось пережить такое!

Чем больше она наблюдала за этой страной, тем больше удивлялась ее дикой свободе и простору, поражалась величию Скалистых гор. За каждым поворотом открывался новый вид, реки были шириной с море. Попутчики ничуть не меньше наслаждались поездкой, особенно один молодой шотландец, любезно развлекавший их вечерами.

Звали его Джеймс Барр, было ему двадцать шесть лет, и ехал он в Лос-Анджелес, надеясь найти работу в кинобизнесе. Прежде он играл в театре в Глазго, а потом воевал. Разговаривал он с очень забавным акцентом, у него были медно-рыжие волосы и каштановые глаза.

Лайза называла его их ангелом-хранителем. Он довольно посредственно играл в карты, зато пел грустные народные песни, наигрывая мелодию на маленькой смешной дудочке. Он явно искал их общества, а когда узнал, что Лайза приходится племянницей Корнелиусу Грюнвальду, стал смотреть на них с особым почтением.

Сельма чувствовала, он выделяет их среди прочих, и ее особенно, расспрашивал ее о жизни в Брэдфорде, о том, как вышло, что они оказались вдвоем в этом замечательном путешествии.

Он прожил какое-то время в Нью-Йорке, пытался устроиться в театр, но потом решил перебраться на запад. Каждый вечер Сельма ловила себя на том, что ей хочется увидеть его красивое лицо – и тщательно проверяла, что ее платье нигде не помялось, чулки не перекручены, а волосы уложены изящной волной.

– Гляди, он тобой увлечен! – дразнила ее Лайза. – Будешь с ним целоваться?

– Не болтай ерунды! Мы едва знакомы! – вспыхнула Сельма.

– Ты нравишься ему, он украдкой только на тебя и смотрит.

– Нет, тебе показалось.

– А мне кажется, он такой красивый… И играл в «Гамлете», и еще в той пьесе с шотландским названием.

– Что ж тут удивительного, он же шотландец.

– Плохо называть пьесу «Макбет», не к добру, – прошептала Лайза.

– Прости, я не знаю, о чем ты. Я ведь не ходила в театры, – ответила Сельма, пристыженная. Какое невежество! – Нам это не позволялось.

– Какая ты смешная. Как можно не желать увидеть настоящий спектакль в настоящем театре? Мы с папочкой ходили каждую неделю. – Она замолчала. Больше она никогда не увидит отца.

– Но это же все лишь выдумка, – мягко произнесла Сельма. – Не по-настоящему.

– Но рассказывает о настоящей жизни… Высвечивает ее так, что мы лучше понимаем что-то в нашей собственной жизни. «Подносит зеркало нам к лицу», как говорил мой учитель драмы.

– Какую же ерунду ты болтаешь!

– И вовсе нет! Спроси Джеймса. Я прежде никогда не встречала настоящего актера. Мы обязательно должны будем сходить на его спектакль. Ты поймешь тогда, что это такое.

Неужели в этом странном путешествии через континент ее сердце решилось раскрыться? Возможно ли такое? Когда она смотрела на Джеймса, видела эти темные глаза, сердце начинало биться чаще. Боже, у них же нет ничего общего! Он болтал о людях и местах, о которых она даже не слышала прежде, и она наслаждалась каждым мгновением, что они проводили вместе. Как же давно она не испытывала к себе такого внимания!

Лицо Гая уже не стояло непрерывно перед глазами. Та история в прошлом, все кончено. Ей надо теперь смотреть вперед, не проморгать этот неожиданный поворот.

Наверное, когда они прибудут на место, все станет понятно – действительно ли он от души дарил ей все эти комплименты или же это была просто привычная актерская игра? Время покажет, искренен ли он. А она не станет торопить события, не позволит больше ранить себя.

* * *

Леди Хестер, казалось, заняла собой всю парадную гостиную, опершись на свою палку, будто Британия на трезубец[24].

– Итак, что вы думаете о моем предложении?

Эсси настолько была ошарашена, что едва могла говорить.

– Вы предлагаете мне перебраться жить в Ватерлоо… и помогать вам по хозяйству? Простите, я пока не понимаю. Вы хотите продать мой дом?

– Вовсе нет. Мы не собираемся продавать нашу собственность. Просто механик, который открыл мастерскую по соседству с вами, хочет расширять дело, и ему нужно быть ближе к работе. Боюсь, автомобили приходят на смену лошадям. Я подумала, возможно, вы захотите жить немного подальше от деревни.

– Ах, мне нет дела до их пересудов… Пускай хоть горшком называют. Их оскорбления давно не задевают меня. И я не нуждаюсь в благотворительности. Если вы хотите вышвырнуть меня, я подберу себе что-то другое, справлюсь.

– Не будьте такой колючей. Да, быть может, мы по-разному смотрим на вещи, но я знаю, вы честный работник, а нынче так трудно найти надежный персонал. После войны никто не хочет возвращаться на прежнее место.

Комплимент оказался для Эсси неожиданным, но она все еще сомневалась.

– Что вы, конечно, я благодарна вам за такое предложение, но мне надо все обдумать, написать в Америку нашей Сельме, посоветоваться, – она помолчала, кивнув на стопку писем и открыток на каминной полке. – Дочка теперь на Западном побережье, работает компаньонкой у одной леди… умница, нашла такое хорошее место. Встречается с молодым человеком, он шотландец, – со вздохом добавила она. – Вот ведь, проделать такой путь, чтобы встретить волынщика в клетчатой юбчонке, когда у нас в Карлайле – всего-то пару часов на поезде! – их по паре за пенни. Молодежь, что с нее взять – все по-своему делают. А мастер Энгус все еще за границей?

Хестер кивнула.

– Да, спасибо, с ним все в порядке. Так все-таки давайте вернемся к моему предложению. Вы подумаете? Да, и вы уже много месяцев не ходите на собрания Женского института.

– Вы знаете почему. Мне неловко теперь там.

– Какая ерунда! Когда вы будете работать у меня, я обязательно приглашу вас ходить туда вместе со мной. И соседи перестанут вас сторониться… – Она поднялась из кресла, простеганного пуговицами, черные юбки зашуршали о мебель. – Перемены пойдут вам на пользу.

– Ну, как скажете, – вздохнула Эсси. Отчего эта женщина так поступает? Прежде будто и не замечала их, а теперь вот, подумать только, замолвила словечко за Фрэнка, так горячо настаивает, чтобы его имя тоже непременно выбили на памятнике. Вопрос пока отложили, а на День примирения, решили, пусть церковный колокол в одиннадцать утра пробьет ровно двадцать семь раз – по каждому из погибших, и в своем доме каждый сможет встать и почтить его память.

Странноватой старухой она стала, леди Хестер… Бродит там теперь по пустынному своему дворцу, у нее ведь и осталась-то всего пара постоянных слуг. Миссис Бек снова слегла с ревматизмом, не может каждый день приходить. Может, леди Хестер ждет, что я займу ее место?

Да нет, не то чтоб она боялась черной работы, но постоянно чувствовать, как эта дракониха дышит тебе в спину, раздает указания… Им придется как-то подлаживаться друг к другу. Впрочем, предложение и в самом деле здравое. Она едва сводит концы с концами. Сельма присылает доллары, когда у нее получается что-то отложить, но лишними деньги никак не будут.

В церковь она больше не ходит и теперь постепенно превращается в старую брюзгу. Ничьего позволения на переезд ей спрашивать не надо – как решит сама, так и поступит. Подумаешь, сменит одну кухонную раковину на другую… Вот только как совсем оставить эти стены, это место? Она оглянулась вокруг. А почему, собственно, нет? Память живет в сердце, ее куда угодно можно унести с собой.

Эсси продолжала машинально хлопотать по хозяйству. Да, ее в самом деле тронуло, что леди Хестер выбрала именно ее, пусть она и догадывалась почему.

Леди Хестер знала, что ее сын бросил в беде их сына и что Энгус своей жизнью обязан ее мальчикам. Да и этот роман потом, когда Хестер своим вмешательством разлучила два любящих сердца. А теперь никого из мальчишек с ними не осталось. Да, высокомерная. Да, властная. Но теперь она такая же одинокая старая женщина, как и сама Эсси. И только поэтому она напишет ей сейчас записочку, что согласна на ее предложение. А здесь уж для нее ничего не осталось – одни лишь воспоминания о былом счастье.

* * *

Гай стоял посреди просторной фермерской кухни, сжимая в руках темную шапку, и недоумевал, как же удалось дожить до этой минуты. На нем было простое черное пальто и брюки, от которых попахивало нафталином, туго накрахмаленная рубашка. Бородка аккуратно подстрижена, руки чуть подрагивают от волнения. Ах, как хочется выпить, но кроме воды здесь ничего не предложат. В кармане его лежало смятое письмо.

Ганс Клеммер проводил его и провел в дом.

– Ицхак, вот тот юноша, который приехал к тебе издалека. У него есть что-то сказать тебе.

Их встретил сурового вида мужчина с окладистой бородой. Высокий, словно гора, он возвышался над Гаем. Одет он был в клетчатую рубаху и рабочие брюки. Жена стояла рядом, глаза ее были полны волнения и тревоги. И вот сейчас Гай должен будет разбить им сердце.

Одно дело – писать в окопах соболезнующие письма, тут не приходится смотреть в лицо близким того, кто погиб. И совсем другое – принести в их дом дурные вести.

– Садись, англичанин.

Постепенно привыкая к их несколько формальной манере общения с чужаками, Гай стал понимать их ломаный английский с резкими переходами к наречию, будто списанному из учебника немецкого.

И он рассказал им все – как встретил Захарию на борту «Регины», о его ранении и болезни, как тот продиктовал ему письмо в последние свои минуты и как тихо отошел, едва он, Гай, отвернулся.

Женщина зажала рукой рот, когда он протянул ей конверт.

– Простите, мне очень жаль, – проговорил он, видя, как боль исказила их лица.

– Твой сын остается твоим сыном на всю жизнь… Как бы далеко он ни ушел, сбившись с пути, – вздохнул Ицхак. – Ты привыкаешь хоронить малюток, но не готов к тому, что придется хоронить выросших детей. Он поступил так, как подсказал ему его долг, он сделал свой выбор. И расплатился за это. Мы позже прочтем письмо, – добавил он, взяв конверт, и, не раскрыв, положил его на стол. – А вы, юноша, записывались в армию воевать за свою страну? Вас будут мучить воспоминания? Какое же это тяжкое бремя – сознавать, что ты хладнокровно убивал братьев своих. Библия учит нас «не убий… Не дай злу восторжествовать над тобой, да восторжествует добро над тобой». Так мы понимаем Писание и потому противимся призывам взять в руки оружие.

– Да, – ответил Гай, внезапно почувствовав себя безмерно уставшим.

– Итак, юноша, каковы твои планы теперь, когда ты достиг нашего порога?

– У меня нет планов, сэр.

Ицхак обернулся к жене, потом снова к Гаю.

– Нам нужна пара рабочих рук – вспахать поля и присмотреть за лошадьми. Мы будем рады твоей помощи. Ты можешь остаться с нами, пока Господь не подскажет тебе, куда идти дальше. Не правда ли, Мириам?

Женщина кивнула, глядя на Гая поверх очков в тонкой металлической оправе.

Ганс Клеммер улыбнулся.

– Думаю, мистеру Весту нужно время немного нарастить свежую кожу. Оставляю его вашим заботам. Бог дал, Бог взял, братья мои. Да будет благословенно имя Его.

– Аминь, – отозвались все хором.

Все происходило так, словно было уже предрешено, и у него не было сил сопротивляться этому пути. А потом в дверях показалась девушка.

– Пап, я закончила с дойкой, – звонко объявила она на своим забавном немецком. Увидев незнакомца, остановилась и склонила голову.

– Роза Шэрон, это мистер Вест. Он принес печальные вести о твоем брате. И теперь Господь посылает его нам, чтобы он занял его место.

Золотистые косы были венком уложены вокруг головы, чепец сполз набекрень, поверх серого платья поношенный передник, из-под платья виднеются босые ноги – а глаза сияют, будто сапфиры.

– Да пребудет с тобой Господь, брат Вест, – произнесла она на великолепном английском. И, заглянув в эти сияющие синие глаза, он понял, что на какое-то время задержится здесь.

Глава 18

От палящего солнца Сельму непривычно разморило, но удовольствие плескаться в бассейне с голубой водой было непередаваемым. Резиденция Грюнвальдов, Каса-Пинто, протянулась на три акра первоклассных земель, о чем неустанно напоминала им Перл, молодая жена Корнелиуса. Дядя Лайзы работал в огромных павильонах на окраине города – бурно растущий город прозвал это местечко Голливудом. Как объяснила Лайза, работал он в кинопромышленности и был кем-то вроде счетовода.

Сельма все более явственно ощущала, что она пересидела тут лишку – визит вежливости окончен, и Перл не терпится отправить Лайзу в местную школу-пансион, чтобы не докучала. Их появление нарушило привычный уклад жизни хозяев. Перл когда-то играла в водевиле, а теперь лихо заправляла чернокожими слугами – не хуже помещицы из южных штатов с Восточного побережья, так что пребывание в доме девочки-подростка и ее компаньонки совсем ее не вдохновляло. Впрочем, в присутствии мужа она держалась весьма любезно.

Корнелиус Грюнвальд оказался седовласым мужчиной лет пятидесяти с темными орлиными глазами, почти все время он проводил в разговорах по телефону или разъездах по городу на своей невероятно длинной машине – встречался с клиентами. Супруга же его тем временем загорала на террасе, читала модные журналы и перелистывала каталоги товаров «Сирс и Робак».

Лайза и слышать ничего не хотела об отъезде Сельмы.

– Прошу тебя, не уезжай, не оставляй меня одну с этой крокодилицей. Она улыбается, улыбается, а потом как откусит мне голову. Бедненький дядя Корни, не очень-то разумно он поступил, выбрав эту красотку после тети Минни…

– Почему?

– Да ее же только деньги интересуют. Бездельничает целыми днями. Ни разу не видела, чтобы она хоть пальцем сама пошевелила. Знаешь, говорят ведь: не все золото, что блестит… Словом, не нравится она мне.

– Но она теперь твоя тетя. – Нет, они должны рассуждать разумно. Лайза должна остаться здесь.

– Знаю, но все-таки не уезжай пока. Дядя Корни обязательно подберет для тебя какую-нибудь работу в своей конторе!

– Но я не умею ничего из того, что может ему пригодиться. Я же никогда не работала в конторе. Я могу подковать лошадь, могу чистить лошадей – если бы, конечно, у нас были лошади.

– Вот и придумали, вот и нашли тебе работу! Ты будешь учить меня ездить верхом. Меня и Джейми. Ему же потребуется скакать галопом в фильмах про ковбоев. Тебе понравится! – и Лайза подмигнула ей.

С тех пор как они приехали в Голливуд, Джеймс регулярно навещал их. Он временно устроился официантом и старался попасть на пробы. Перл даже вызвалась помочь ему найти приличного агента. Она вообще становилась просто сахарной, когда Джеймс приходил за Сельмой и уводил ее куда-нибудь.

На прошлой неделе он вдруг прибежал запыхавшийся и объявил, что в Беверли-Хиллз устраивают большую вечеринку и срочно ищут еще официантов. Лайзу и Сельму тут же снарядили на подмогу – в маленьких черных платьицах, белых фартучках и с беленькими наколками на волосах, они должны были стоять в дверях и предлагать фруктовый коктейль.

Сельма едва не выронила поднос, когда увидела Дугласа Фербэнкса, вплывающего под руку с Мэри Пикфорд. Лайза шепнула ей, что актриса – не первая его жена, да и он не первый ее муж.

– Они часто так делают – женятся, разводятся. Одна девочка в моей школе рассказывала, что у нее сменилось уже три отчима!

Силясь держаться непринужденно, Сельма усердно прятала свою ошарашенность, а вот Джеймс, напротив, сновал туда и сюда и всячески старался обратить на себя внимание – то подправляя свою огненную гриву, то подмигивая ей через весь зал. Ей отчего-то казалось, что именно она должна убедить Грюнвальдов подыскать ему место, подсадить на первую ступеньку их лестницы, но она совершенно не представляла себе, на чем держится этот загадочный мир кино. На ее неискушенный вкус, павильоны больше походили на неряшливые сараи, скученные под коричневой дымкой смога, которая щипала глаза и застила солнце.

– Дядя Корни согласился, чтобы ты учила нас ездить верхом! – крикнула ей Лайза. – Меня и Джейми тоже!

У Сельмы ныли ноги, челюсти сводило от вымученной улыбки. Помещение было полно табачного дыма, стоял густой дух спиртного, а Джеймс без устали опрокидывал в себя недопитые бокалы.

– Так, небольшие преимущества нашей работы… Приходи и потихоньку наедайся. Дамы тут почти не притрагиваются к угощению – боятся потолстеть, а джентльмены торопятся поскорей захмелеть. Отличное местечко, а?

Сельма не была так уж в этом уверена. Лица некоторых гостей выражали откровенный голод; вместо улыбки, когда светятся и глаза, все здесь только лишь растягивали губы, обнажая зубы. На официантов рявкали или же вовсе не замечали их. Как это не похоже на праздники в ее родном Вест-Шарлэнде!

Сдержав слово, дядя Корни взял в аренду нескольких лошадей, и Сельма получила возможность показать друзьям, как подходить к животному, седлать, чистить, садиться и двигаться. Удержаться от небольшого хвастовства, конечно же, было никак невозможно, и она красовалась перед ними и без седла, и галопом.

Лайза держалась опасливо и напряженно, зато Джейми хотел попробовать все сразу и то и дело падал с лошади. Обращался с животным он довольно грубо, слышал только себя и быстро раздражался.

– Бесполезно! Ничего у меня не получается!

– Просто нужно терпение. Тебе нужно подружиться с конем, он должен научиться доверять тебе. И они чувствуют твой страх. Не торопи его, не принуждай. Просто надо потренироваться. Колдун должен научиться уважать тебя.

Иногда она оставляла их и галопом уносилась в пустыню – ноги крепко сжимают бока лошади, волосы развеваются по ветру, она полностью сливается с животным, и такие прогулки словно возвращали ее в те летние дни, когда рядом был Гай, и накатывала тоска по дому, по родным зеленым холмам.

Быть может, ей все-таки пора возвращаться в Англию, но она гнала эту мысль. Лайзе нужен рядом друг, а Джейми постепенно становился больше, чем просто друг. Они старались держаться вместе, поддерживали один другого в чужой стране.

Бедный парень был на грани отчаяния, хватался за любую работу – то барменом мелькнет в эпизоде драки в салуне, то примешается к массовке. А когда кинопроб не было, подряжался таскать камеры и съемочное оборудование. Он был на ногах с семи утра и до глубокой ночи.

Свободное время он проводил на местном боксерском ринге и в спортивном зале – или же, когда удавалось, наматывая ночью круги по дорожкам в бассейне Грюнвальдов. Отрастил волосы, будто поэт. Его идеалами были Джон Бэрримор и Ричард Дикс. Но в черно-белом кино никого не интересовала ни его рыжая копна – да будь она хоть небесно-голубой, – ни забавный акцент.

Сельма так гордилась усилиями, которые он прикладывает, чтобы пробиться, и вот уже несколько недель наблюдала, как он, все-таки укротив свое нетерпение, научился ездить так хорошо, что ему даже удавалось обогнать ее, когда они скакали наперегонки вдоль берега моря.

Как-то вечером, накатавшись, они валялись рядом на песке.

– Ты когда-нибудь вспоминаешь дом, Джейми? – шепотом спросила она. – Шотландию, семью?

– Это еще зачем? – дернулся он.

– Ну как же… Ведь твои родители… – начала она, но он прикрыл пальцем ее губы.

– Да о чем там скучать? Папаша то и дело хватался за ремень, а его женушка принималась биться головой об стенку, чуть только Патрик Тисл промажет в своем футболе. Не сладко мне с ними пришлось, но я смог вырваться – в армию, на сцену… Когда начинаешь играть в спектаклях, другим человеком становишься. Я, например, могу и голос менять, и вообще превращаться в кого пожелаю. Когда я стану знаменитым, у меня будет дом не хуже, чем у вашей Перл, и никакого вам больше прислуживания за столом… Совсем другая жизнь будет – яхты, лошади… Вот увидишь.

– А я вот хотела бы знать, как мне быть дальше, – призналась она. – Моя жизнь здесь зависит не от меня. В один прекрасный день Лайза больше не захочет, чтобы я присматривала за ней, а Перл и так то и дело намекает, что я злоупотребляю их гостеприимством.

– Не беспокойся об этом слишком сильно. Все уладится. Иди ко мне и лучше поцелуй меня… Сельма, мы вместе, и нам всегда будет хорошо.

Они целовались, нежно прижавшись друг к другу, а с неба на них глядели звезды. Это была самая романтическая ночь в ее жизни. Она чувствовала себя так легко, так надежно – Джейми много где бывает и, уж конечно, не будет против, если она хвостиком увяжется за ним. Она лежала в его объятиях, и ее переполняло чувство блаженного покоя. Вместе они что угодно одолеют, вместе они смогут построить его будущее.

В юности любовь слепа и не видит расставленных страстью ловушек, заманивает тебя в темные аллеи, подкрадывается мягко, по-кошачьи, – а потом выпускает когти. Любовь слепа и видит только новую головокружительную встречу, поцелуй, объятие, новое обещание, что чувство будет длиться вечно.

Мы с Джейми вскоре стали любовниками. На этот раз никакая скромность меня не сдерживала. Некому было остановить меня, никому не было дела до того, где я пропадаю ночами, когда я тайком выскальзывала на свидания под яркими звездами.

Ах, эти сумасшедшие ночи, когда страстные поцелуи сменялись безоглядной любовью, мы улучали каждую минуту в перерывах между съемками и работой. Как же мало я знала тогда о мире кино – мире, полном неопределенности; мире, кишащем неустроенными актерами, живущими в постоянном страхе, что на их место выберут более свежее личико, в страхе, что о них забудут; мире скучающих жен, ищущих свежую плоть развлечения ради.

Мы были наивными чужестранцами, но Джейми быстро учился тому, что оставалось скрытым от меня, – учился правилам этой коварной игры. Мне надо было родиться сестрой ему, а не женой. Но когда я поняла это, было уже слишком поздно что-то менять – я ждала ребенка.

Эсси глядела на фотографию в расстройстве и недоумении. Нет, не могу поверить, Сельма взяла да и вышла замуж! Да как же так? Да о чем она вообще думала, выйти за шотландца, да актера притом! Только взгляните на них – ни пенни за душой, а разоделись-то в пух и прах! Нет, лучше присесть, что-то голова кружится.

Сегодня они чистили серебро и медь. Мэгги, судомойка, сидевшая напротив, вздохнула, глядя на фотографию:

– Он такой красивый!..

– Не тот хорош, кто лицом пригож. Ну-ка, натирай кастрюлю, не отвлекайся.

Перебравшись в Ватерлоо, она пришла в ужас, увидев, как запущен дом: всюду пыль, медные ручки на дверях и каминные решетки потемнели, шторы грязные. Каждую комнату надо перетряхнуть снизу доверху. А леди Хестер и не видит ничего. Новые очки ей пора заказать. Да тут не один месяц нужен, чтобы привести все в порядок. И почему богатые господа не ценят того, что у них есть?

– А он тоже «звезда»? Ну, муж Сельмы? – спросила Мэгги.

– Вряд ли. У него была какая-то маленькая роль в фильме про Дикий Запад. А теперь они собираются дальше на юг, съемки будут в пустыне, и Сельма отправляется с ним.

– Ах, какое платье! Настоящие кружева! А сад полон цветов… Представляете, если бы кто-то из наших решил справлять свадьбу в саду?

Эсси фыркнула. Нет уж, не собирается она рассказывать Мэгги, что Джеймс Барр еще и католик, и потому у них даже не было настоящего венчания. Ну почему они не могли подождать? Вернулись бы домой и сделали бы все по-человечески. Ах, ну да, чем же эти нищие заплатят за билеты до Англии?

А красивая они все-таки пара… Сельма просто светится за своим необъятным букетом роз. Лайза была подружкой невесты – в платье с цветочками, рукава крылышками.

Как же ей не хватает дочери… Как хочется быть там, рядом с ней, но остается радоваться тому, что есть: купить хорошенькую рамку и хвастаться фотографией. В глубине души ей очень хотелось вместе с ними погрузиться во все предсвадебные приготовления, волнующую суету, примерить на себя жениха. Но что толку теперь огорчаться. Дело сделано.

Может, когда-нибудь они все-таки приедут домой, и она сможет посмотреть на него, оценить его.

Жизнь в Ватерлоо-хаусе оказалась лучше, чем она думала. У нее была собственная спальня и гостиная на верхнем этаже, из окна видна деревня, и дальше поблескивает русло Риджа. Да уж, на любую погоду вид, улыбнулась она, выглянув в окно и наблюдая, как дым из труб, ползущий над домами, указывает, куда дует ветер.

Иногда, когда она готовила ужин, леди Хестер спускалась к ней на кухню, и они вместе пили чай. За чопорной оболочкой оказалась вполне живая женщина, охотно делившаяся с ней разными суждениями. С какой тоской говорила она о тех днях, когда мальчики были с ней рядом. Точно такую же тоску испытывала и Эсси.

Хестер, как и обещала, настояла на своем и вернула Эсси в Женский институт. Среди знакомых лиц тут мелькали и новые, чьи-то выступления были очень интересны. Настораживало, что некоторые поговаривали о новой войне – дескать, пора бы нам обратить внимание на нынешние события в Германии.

И тогда Эсси думала об Энгусе – тот совсем не писал домой, а Хестер жадно ловила новости. Что такое между ними произошло, Эсси не знала и никогда не решилась бы спросить эту гордую женщину. Сначала ходили слухи, что он спился, потом – что уехал в Австралию на поиски золота, что он угодил в тюрьму или еще похуже. Комнаты мальчиков она держала так, словно они в любую минуту могут вернуться домой: кровати проветрены, полы натерты, одежда выстирана.

Эти комнаты, будто наполненные привидениями, пугали Эсси. Жизнь покинула их, тепло больше не заглядывало сюда. На вешалках висели теплые твидовые костюмы, кардиганы, которые никогда не согреют спины вернувшихся с фронта солдат, которые, оставшись без работы, вынуждены были побираться у заднего крыльца. Какой чудовищный позор.

Леди Хестер все дни проводила среди цветников – подрезая, высаживая, прореживая, полностью замкнувшись в своем зеленом мире. Кто-то подметил однажды, что дамы ее возраста находят утешение либо у Господа, либо в саду. У Эсси же не оставалось времени ни на то, ни на другое.

Эйса ужаснулся бы, увидев, в какую язычницу она превратилась. По воскресеньям у нее был выходной, и она просто читала, гуляла, готовила обед к возвращению леди Хестер из церкви, а под вечер усаживалась в плетеное кресло в мансарде и сочиняла длиннющие письма Сельме.

В маленькую серебряную табакерку, возвратившуюся к ней вместе с вещами Ньютона, она складывала монетки – трехпенсовики и полупенсовики: копила на отпуск. Вот накопит и когда-нибудь пересечет океан, своими глазами поглядит на эту страну изобилия.

* * *

Времена года быстро сменяли друг друга – посевные работы, сенокос, сбор урожая, – и постепенно Гай почувствовал, что силы возвращаются к нему. На этих девяноста акрах земли – небольшое стадо, лошади, четыре зерновые культуры посадить и пожать – каждый помогал другому. Чтобы выжить, вся семья должна работать от рассвета и до заката. Их тихая и скромная жизнь стала для Гая откровением – такой тяжкий труд и так невелико вознаграждение. Когда у брата Ганса Клеммера загорелся амбар, все фермеры округи бросили свою работу и помогли ему построить новый: несли доски, гвозди, инструменты и еду. В этой сплоченной общине каждый был тебе братом, другом и защитником.

Они болтали ни о чем на своем немецком наречии – сами они называли его «пенсильванским голландским», и постепенно Гай начал перенимать основные слова – и крепкие выраженьица! Они вовлекали его в свою жизнь так естественно, что вскоре он как само собой разумеющееся начал посещать с ними службу – проводилась она в каменном строении: на скамьях по одну сторону усаживались женщины, по другую – мужчины, и Гай садился так, чтобы украдкой поглядывать на Розу Шэрон, такую серьезную в чепчике и шали.

Понимать содержание службы на чужом языке было не так-то просто, но это и не важно. Эти люди молились о своей простой жизни, они просто доверяли ему, делились с ним заботами и печалями о больных и престарелых. По американским стандартам многие из них были совсем бедны, но при этом они жили в мире с собой и твердо верили в правильность своего уклада.

Он ходил в церковь, пока учился в школе, потом в армии были богослужения под открытым небом, но нигде не научили его такой безыскусной набожности и добродетели. На каждое повседневное действие здесь находилась подсказка из Библии, а манера одеваться очень просто отделяла их от мира всех остальных людей. Здесь не было ни кинозалов, ни театров, ни танцплощадок, ни питейных заведений – ничто не отвлекало их; они собирались вместе, музицировали, устраивали домашние посиделки с выпечкой, когда каждый из гостей приносил что-то свое к общему столу.

Гай сознавал, что объективность его восприятия замутнена влечением к Розе. И понимал, что не сможет даже ухаживать за ней, пока не примет их веру. Потом он вспоминал всех тех женщин, к чьим услугам прибегал для удовольствия. Только Сельма была другой – того же типа, что и Роза. Но Сельма – девушка из прошлого, из другой его жизни, которую не вернуть.

Роза олицетворяла для него всю доброту его новой жизни. Здесь он сможет забыть о смертоубийстве, увечьях и той кровавой резне, которую несет война. Он умер для той жизни, но чтобы доказать, что он достоин этой награды, прежде он должен перенять их образ жизни, отказаться от своих старых привычек, выпивки, мирских удовольствий и искренне разделить жизнь этой серьезной, трудолюбивой общины.

Провидение и правда прислало его сюда на место Зака? Было ли так предопределено, что он разыщет их и найдет приют в семье Йодеров? А Роза, видит ли она в нем только замену брату? Здесь есть свои обычаи и ритуалы, которым он должен будет следовать, но прежде он должен показать, что готов принять их веру, а для этого – отбросить все сомнения и принять их устав так же, как принимает устав послушник, приходя в монастырь.

Сердцем он чувствовал, что должен поступить так, чтобы отплатить Йодерам за то, что спасли ему жизнь, дали одежду, кров, когда у него не оставалось сил ни на что. Но осмелятся ли они отдать ему в жены дочь? Только время покажет.

Поначалу он очень уставал от тяжелого физического труда – вести лошадей, тянущих плуг, учиться собирать урожай, строить. Он должен отплатить им за их веру в него, за доверие. Он приехал сюда из совершенно другого мира, в котором все приходило к нему в готовом виде: лошади ухожены, одежда почищена, еда приготовлена, колеса и упряжь исправны. На фронте ему, офицеру, полагался денщик, который также заботился о нем: питание, средства передвижения, форма – все для него было лучше, чем для простых солдат. Да здешние жители и помыслить не могли о той роскоши, в какой он вырос и какую воспринимал как данность.

И все это здесь не имеет значения. Здесь живут так, как видят необходимым, и он от души старался порадовать их. Женщины работают наравне с мужчинами, если не тяжелее, – шьют, прядут, ухаживают за птицей, растят детей и заботятся о престарелых, пекут хлеб, шьют одежду, – и в помощь им только швейная машинка, утюг да отжимной валик. Матрасы набивают птичьим пухом. Дома пустые, чисто выметены и выскоблены, пахнут садовыми травами, но никогда никто не голоден, одежда всегда починена и залатана, убирается на место до следующего раза, когда понадобится. Гай носил хлопчатобумажный комбинезон и рабочую одежду Зака, а по воскресеньям – черный костюм, который пришлось расставить и выпустить подлиннее штанины.

Борода его стала густой. Он хотел выглядеть точно так же, как молодые мужчины здесь, но ему трудно было не выделяться.

– Как мне стать членом вашей церкви? – спросил он Ицхака однажды вечером после ужина.

Мужчина улыбнулся и откинулся на спинку стула.

– Ты должен ходить на наши собрания, читать Библию, принять Закон Божий, принять на себя чужое бремя и жить в мире со всеми. Ты должен пройти причастие и выдержать экзамен, должен дать ответы на вопросы, которые будут задавать тебе твои братья во Христе. Мы не так уж редко принимаем иноверцев, поэтому не беспокойся: ты уже на половине пути. Я понял это в ту самую минуту, когда ты отдал мне письмо, – ты послан нам свыше. Но будь терпелив. В таких делах нет места спешке.

Но ох как хочется ускорить происходящее, вздохнул Гай, думая о Розе. Я должен обвенчаться с ней прежде, чем какому-нибудь здешнему красавцу придет в голову та же мысль.

* * *

Сельму рвало всю дорогу, пока поезд вез их на юг вдоль побережья. От жары, пыли и нескончаемой тряски ее тошнило. Их медовый месяц оказывался не особенно счастливым. Джейми думал только о своей роли в вестерне, нервничал: вдруг на этот раз ему удастся прорваться на вторые роли. На пробах его выбрали за высокий рост и мускулы, к тому же он прекрасно смотрелся в седле. Он отращивал бородку, которая щекоталась, когда он целовал ее.

Кинофильм назывался «Плато белой лошади» и снимался в Аризоне, где им предстояло найти пять тысяч диких лошадей и индейцев в национальных костюмах, планировалось, что будет много дублей. Предложение ему поступило как нельзя более кстати.

– У меня задержка, – призналась она Джейми как-то ночью. – Похоже, у нас будет ребенок.

Секунду он глядел на нее разинув рот, а потом расхохотался.

– Ну, тогда я должен срочно сделать из тебя честную женщину! – Вот так – никакого удивления или гнева, словно они ничего плохого не сделали. – Полагаю, нам надо спешить, быстренько найти судью, который нас поженит, минут за пять, чего тянуть, – веселился он, словно это была очень удачная шутка.

– Но это моя свадьба. Мы должны все сделать как следует, – возразила она.

– Поступай как знаешь. Я появлюсь, сфотографируемся, захвачу потом несколько снимков в студию. Впрочем, если тебе охота, купи себе новое платье. Это старое я уже видеть не могу, – и он снова расхохотался, не замечая обиды в ее глазах.

– Мы собираемся пожениться, – сообщила она Лайзе, которая тут же бросилась к дяде Корни спросить, можно ли устроить церемонию у него в саду.

Перл, без сомнения, была счастлива сбыть Сельму с рук и предложила организовать банкет.

– И постарайся, чтобы о событии узнали журналисты. Джейми нужна известность.

Да, их ждали большие перемены.

Ее потащили к модному портному в костюмерный цех, и тот одолжил ей кружевной наряд, к которому прилагалась и крошечная шляпка с перьями, ее смастерили из старого боа. Джейми упаковали во фрак и отделанную рюшами рубашку. Выглядели они так, словно им вот-вот выступать в мюзикле на Бродвее.

Сельма ухитрилась, чтобы ее не стошнило на публике, и свадьба прошла безупречно. Фотографию отправили маме, и Сельма то и дело с гордостью поглядывала на палец на правой руке. О ее положении никто не догадывался, разве что портной, которому пришлось с обеих сторон выпустить швы на талии.

Джейми целиком отдавался своей роли – со всеми потанцевал, пофлиртовал с Перл, произнес смешную речь, рассказав, как Сельма захватила его прямо у трапа шотландского парохода, – что было неправдой, но весьма повеселило гостей.

Тогда еще она и не знала, что скоро ей предстоит увидеть одно из величайших чудес света – Гранд-Каньон. Они заночевали в Саут-Риме, чтобы полюбоваться закатом над радужными скалами. В жизни не видела она ничего прекраснее и чуть не расплакалась перед величием такого творения Господа.

В ландшафте Аризоны разливалось какое-то волшебство – во всех этих красных скалах и пустыне, охряной и карминной земле, замечательных придорожных магазинчиках, стены которых были увешаны ковриками и шкурами, корзинами и драгоценностями. Сидевшие у домов индейские женщины-навахо плели коврики, а руки их, унизанные серебряными и бирюзовыми украшениями, мелодично позвякивали.

Джейми подарил ей браслет из бирюзы, и она носила его не снимая. В эти несколько беспокойных недель, когда он постоянно был занят на площадке, она брала лошадь и отправлялась с любым, кто соглашался составить ей компанию, – вдоль поросшего полынью русла ручья, а гигантские кактусы возвышались над ней. Она словно попала в книжку с картинками – только вместо обложки ей подарили синее-синее небо. Сказка, чудо, волшебство – все тут переплелось. Неужели теперь вся ее жизнь будет такой – среди таких вот диковинных мест?

Но нет. Скоро они вернулись в неряшливые комнатушки Джейми, и Сельма со стуком плюхнулась с небес на землю. Разве в эту квартирёнку влезет еще одна живая душа? Денег не хватало, и никакой работы на горизонте не было. Настал ее черед работать официанткой; ноги болели в жару, а от запаха мужского пота непрерывно тошнило. Джейми лишь наблюдал за всем этим, охотясь за эпизодическими ролями. Она же приносила домой чаевые и оставшуюся еду, тем они и жили, и Сельма старалась, чтобы ее беременность подольше оставалась незаметной.

Когда она рассказала Лайзе о ребенке, та подскочила в восторге.

– Медовый малыш, как романтично!

Ну какой смысл разочаровывать ее. Уж несомненно, Лайза будет куда мудрее и образованнее и не вляпается так неосторожно.

Буквально через несколько недель Сельма поняла, сколь бездарно и беспечно Джейми разбрасывается деньгами. Когда у него оказывались наличные, он тут же спускал их на ерунду вроде новых рубашек или журналы. Или отправлялся с приятелями со съемочной площадки выпить и угощал всех за свой счет в надежде, что кто-то сболтнет ему, кто и что собирается снимать и когда пробы.

Когда она посетовала, что они совсем ничего не откладывают для ребенка, он обернулся и гаркнул:

– Это твое чадо, ты о нем и беспокойся! А мне и других забот хватает!

Тогда они впервые серьезно поссорились, и она увидела его с новой стороны. Или он всегда был таким, а она просто не замечала?

Вот тогда-то она и почувствовала себя невыносимо одинокой. Конечно, ребенок не должен помешать его карьере – никто этого и не ждет, но совсем никак не заботиться о нем, не готовиться к его появлению – жестоко и эгоистично. Что ж, значит, ей нужен дополнительный заработок, а где его искать, как не в кинопавильонах Голливуда?

Если Джейми может играть в массовке, сможет и она. Пора попытать счастья, вдруг и ей удастся подобрать какие-то мелкие роли? Волосы она отрастила, экономя деньги на стрижке; затянулась в тугой корсет, чтобы скрыть выступающий животик. Перед пробами ее предупредили, что надо захватить свои фотографии и быть готовой к собеседованию.

– У вас хорошее лицо, как раз подходите на роль первых поселенцев, корсет и шаль усилят образ. Да, вот так заколоть волосы назад, простые ясные черты лица… Да, подойдете.

Ей дали заполнить какие-то формы и велели отправляться в костюмерную – экипироваться, прикрепить номерок и становиться в очередь на пробы.

– А уж там они решат, нужны вы им или нет.

На номерке ее имя написали как Зельма Барр, и она не стала ничего исправлять.

Почти целый день пришлось просидеть в тени – в платье с кринолином, в грубых башмаках, парике и чепце, пока наконец не подошел директор картины набирать актеров в массовку.

– Ты, ты и ты… Вон по той улице, прогуливайтесь туда-сюда, туда-сюда! Ну-ка, а ты, – он показал пальцем на Сельму, – бери-ка коляску и толкай, да порешительней.

Ее первой ролью стало толкать старую металлическую коляску по улице городка с фанерными каркасами домов и магазинов. Туда и обратно, туда и обратно – и так несколько часов, пока наконец отсняли со всех ракурсов и отрепетировали сцену. Спина ее нестерпимо ныла, зато поблизости было кафе, так что она могла поесть и не подвергаться пытке, стоя дома у того жуткого устройства, которое отчего-то называлось плитой.

Все это совершенно не походило на их медовый месяц в Аризоне, но кто же станет жаловаться, получая тринадцать долларов в день?

Джейми пришел в ярость, когда она рассказала ему о своих приключениях.

– Но ты же сказал мне найти работу.

– Ничего я не говорил!

– Еще как говорил, и не раз. Ты ведь не намерен кормить нашего ребенка, значит, это придется делать мне.

– Но я не имел в виду, что выйдет вот так… Мы не можем быть в одном бизнесе.

– Это еще почему? У меня нет тут других занятий. Такие заказы сегодня есть, а завтра нет… Правда, мне сказали, что у меня подходящее лицо, так что покуда они будут снимать вестерны о Диком Западе, кто-то должен чинно прогуливаться по городкам первых поселенцев, – улыбнулась она, надеясь, что он сможет увидеть забавное в ситуации.

– Ну да, и буду я по одну сторону улицы гулять, а ты по другую. Я вовсе не так все планировал, – вздохнул он, но хотя бы уже не сердился, и то хорошо.

– Нам надо будет подыскать другое жилье, когда малыш родится. Сюда и кошку не подселишь, – напомнила Сельма, воспользовавшись его хорошим настроением.

– Мои папаша с мамашей вырастили шестерых щенков в одной конуре… И ту мы снимали, – последовал ответ.

– Да где же вы все спали?

– Друг на дружке вповалку в кладовке: матрас на пол кинули, и довольно. Мелкие – в люльке, а родители – на самодельной кровати. На первые несколько месяцев малому вполне подойдет нижний ящик комода.

Сельме вовсе не хотелось, чтобы ее ребенок спал в ящике комода, но нищета не выбирает. Во всяком случае, ей удалось заставить его задуматься о предстоящем событии. Ничего, вот станет отцом, и научится более ответственно ко всему относиться. Но тогда она начала понимать, как же мало она знает о своем муже и как мало он знает о ней.

* * *

Гай удивленно наблюдал за птицей – алая овсянка мелькнула в кустах. Птицы здесь были такими яркими и такими разными – то голубые сойки, то дятлы с красными шляпками. Огромные ястребы, описывающие величественные круги в небе, до сих пор заставляли его бросить инструменты и восхищенно следить за их полетом. Нравилось ему вот так отправиться куда-нибудь в одиночестве – просто поразмыслить, как же сильно меняется его жизнь.

Он все набирался храбрости подойти к Ицхаку и спросить разрешения ухаживать за его дочерью. Теперь уже пора – он ведь вступил в их общину, принял крещение, причастился, изо всех сил помогал на ферме. Что же тут необычного, что ему хочется обустроиться, создать семью?

Он очень любил наблюдать, как Роза крутится по хозяйству вместе с матерью – готовит еду, шьет платья, строчит причудливые одеяла из лоскутков, ни минуты не сидит на месте. Но стоило ему войти к комнату, как все менялось: он видел, как щеки ее вспыхивают и что уголком голубых глаз она чуть косится на него, едва заметно улыбаясь краешком рта.

Им не требовалось спрашивать позволения, чтобы вместе прогуливаться по полям, и она расспрашивала его о прежней жизни, о его семье, о том, какая же Англия на самом деле. Она никак не могла понять, как он смог покинуть родную страну, а он ловил себя на том, с какой ностальгией рассказывает о Йоркшире, о том, как иной холм или пейзаж здесь так его напоминает, рассказывал о Джемайме и о своем брате. И о том, как его жизнь там закончилась.

– Как и у тебя, у меня нет больше семьи. Большой семьи, я хочу сказать. Школа и армия тоже были моей семьей.

Она посмотрела на него озадаченно, ничего не понимая. Ну как же ему описать все перипетии его судьбы девушке, чье формальное образование окончилось в тринадцать лет? А после началось настоящее образование. С пяти лет она печет хлеб и шьет.

Они пришли друг к другу из разных миров. Что может знать Роза о его кошмарах, когда он просыпается среди ночи от крика сотен мужчин разом, задыхаясь: в голове грохочут взрывы, его окружают языки пламени – желтые, оранжевые, танцуют вокруг него, и в ноздри ударяет запах паленого мяса и крови.

Он познал сражение, и жизнь навсегда будет окрашена для него иначе, чем для этих мирных селян. Он страстно желал забыться среди простых вещей и достойных людей, которых не волновали наживное богатство и положение в обществе. Мать пришла бы в ужас, узнай она, кого он выбрал в невесты, но он вырезал ее из своего сердца. Ему не хотелось больше проверять, насколько сильны его гнев и разочарование. Ему хотелось лишь остаться здесь, забыть обо всем, что было прежде, и начать все сызнова.

Деликатность его просьбы заставляла его трепетать. Он ужасно боялся сделать что-то не так. Согласятся ли они принять в лоно семьи этого англичанина из Англии? Что ж, есть только один способ выяснить это.

После ужина, когда Ицхак сидел на крыльце, наблюдая, как солнце медленно садится за крышу сарая, Гай подошел к нему, сжав шляпу в руках.

– Брат Ицхак, мне надо кое-что сказать тебе, – пробормотал он.

Фермер взглянул на него и улыбнулся.

– Валяй, брат.

– У меня просьба. Мне очень нравится ваша дочь. Так нравится, что я хотел бы провести с нею всю мою жизнь, если на то будет твое согласие.

– Вот как? – Ицхак с секунду смотрел на него испытующе. – Это серьезный разговор. Знаешь ли ты, что ожидается от мужчины, который делает такое предложение?

– Не вполне, – поколебавшись, ответил Гай, чувствуя, что это не к добру.

– Так позволь же мне рассказать тебе, как это делается – если, конечно, она даст свое согласие. Сначала вы должны будете вместе появляться на людях. Потом будет время духовной подготовки: за это время надо будет построить дом, оснастить и наполнить его всем необходимым, что потребуется невесте – белье, мебель, кухонная утварь. Потом состоится церемония венчания, да только время надо подобрать правильное, чтобы братья и сестры наши успели в Хоумстед, подготовиться к торжеству, ну и, конечно, заботы по хозяйству никуда не уходят, надо и под них подстроиться. Некоторым приходится ждать несколько лет, прежде чем они могут начать общую жизнь. – Ицхак бросил взгляд на Гая и, увидев разлившееся по его лицу разочарование, расхохотался: – Садись, садись… А то упадешь еще. Ничего, не тужи, лет за пять, может, и управитесь. Разве Яков не ждал своей Рахили семь лет?

Гай вздохнул. Пять лет? Да это целая вечность…

– Я надеялся, что это будет пять месяцев, брат, – ответил он.

– Ох, Чарльз, я ведь просто дразню тебя! Я же вижу, как оно пошло между вами. Да и всякий заметил – Господь зажег этот огонек в ваших глазах, стоило вам увидеть друг друга. Что же ты молчал-то так долго?

Только тут Гай выдохнул с облегчением.

– Обещаю, я буду заботиться о ней.

– Каждый из вас будет заботиться о другом и беречь другого. В этом и заключается брак: две лошадки впрягаются в один фургон и тянут в одну сторону – ну, почти всегда, – хмыкнул он весело. – Да, Чарльз, ты был послан нам Небесами. А к тому же каждой ферме нужна свежая кровь, – подмигнул он. – Ну, а теперь пойдем спросим, что наши женщины скажут на это.

Улыбающиеся Мириам и Роза немедленно появились на крыльце, будто того и ждали.

– Ну, сестры, что вы ответите?

– Кажется, нас ждут хлопотное лето и хлопотная осень, – проговорила Мириам. – Ноябрь – хороший месяц, чтобы сыграть свадьбу.

Роза посмотрела на Гая с таким облегчением и такой нежностью, что он хотел бухнуться на колени и благодарить Бога, недоумевая, чем же он заслужил такое счастье.

Глава 19

Сельма смотрела на красненькое личико дочери и чуть не плакала от умиления – на нее глядела совершенная красота.

Лайза суетилась рядом.

– Какая хорошенькая! Как ты ее назовешь?

Они договорились с Джейми, что если родится девочка, то Сельма сама выберет ей имя, а если мальчик – то он, но он в любом случае сутками пропадал на съемочной площадке за городом, чтобы ему было дело до каких-то там детских имен.

– Я хочу дать ей два имени, – улыбнулась Сельма. – Эстер – в честь моей мамы, ей будет приятно, и Шарлэнд – по названию деревни, где я родилась… Шарлэнд Эстер. Как тебе, нравится?

– Просто дивно! – кивнула Лайза. – Ой, только как же ты будешь управляться? – Она озадаченно обвела глазами комнатушку. – Места здесь ведь больше не становится?

Им не удалось подыскать другое жилье, как она надеялась. Деньги словно утекали сквозь пальцы. Хорошо Лайза подарила ей плетеную колыбельку, так что несколько месяцев они продержатся. Сельма написала Джейми – думала, он на какое-то время вернется, поможет ей с маленькой Шери, как она стала называть малышку. Но ему удавалось получать все новые и новые заказы на студиях, поэтому дом лежал в стороне от его поездок.

Его новый агент, Дэнни Стил, старался вовсю.

Джейми хорошо вписался в картину о зверобоях – длинноволосых, с бородами, в бобровых шкурах. Да, по всей видимости, ей снова придется стать Зельмой Барр и вернуться к первым поселенцам, а маленькая Шери тоже вполне сойдет за реквизит, если, конечно, ей позволят взять ее на съемочную площадку. А что, будет, как и прежде, толкать коляску – улица та же, только ребенок настоящий. А если заплачет, так не страшно – кино-то немое.

С тех пор как закончился их медовый месяц, как только животик обозначился явно, она больше не выезжала на дальние съемочные площадки. Когда у Лайзы случались каникулы, они вместе отправлялись на океан. Да, Лайза всегда заполняет то место, которое оставил Джейми. Но она так быстро взрослеет, в школе у нее появилось много друзей. Вот собирается в колледж, хочет изучать географию. Сельма со страхом ждала той минуты, когда их пути окончательно разойдутся, и понимала, что это неизбежно.

Ее новая жизнь, череда событий – так стремительно посыпались одно за другим, словно кто-то одним ударом вышиб ряд кеглей: эмиграция, свадьба, ребенок… Йоркширские ее корни выдернули и пересадили в здешнюю сухую землю. Сельма не была уверена, что они хорошо прижились, и то и дело вспоминала Аризону, поездки через полынь и мескитовые деревья, горы, ущелья – так странно, но те места отчего-то казались ей более родными, чем здешние.

– Когда-нибудь я отвезу тебя туда, – шептала она дочке, безмятежно чмокавшей губками у ее груди, – тебе понравится там. Найдем для тебя пони, это такие маленькие лошадки, будем вместе кататься. – По щекам ее катились слезы – слезы грусти и гордости. Ах, если бы Джейми вернулся домой, если бы только увидел свою крошечную чудесную доченьку! Ей так хотелось, чтобы они стали настоящей семьей.

Но в длинном письме домой не было ни строчки печали или тревоги. Она вложила фотографии Шери в викторианском кружевном платьице и чепчике – в тех, что Сельма взяла напрокат в костюмерной, чтобы покрестить малышку. У нее были рыжевато-золотистые волосики и темные глазки – такое необычное сочетание. Ну вылитый папа, вся в него пошла. Маме Сельма сказала, что девочка родилась немного раньше срока – чтобы не возникло подозрений, что ребенок был зачат вне брака.

Неделя шла за неделей, но Джейми не торопился домой – напротив, ссылался на съемки, и понемногу ее начало точить сомнение, все больше пугавшее ее: он собирается их бросить.

Он нацелен только на карьеру и не позволит, чтобы теперь, когда у него что-то начало получаться, хоть кто-то помешал бы ему – и уж точно не нужен ему тут крошечный младенец. Так, значит, она остается одна, сама должна заботиться о себе, и значит, нет у нее другого выбора, как только снова искать работу. Не могут же они питаться воздухом.

* * *

Хестер с растущим интересом следила за газетной дискуссией: шло бурное обсуждение по вопросу об отмене смертной казни в армии. Эрнест Тёртл, член парламента от лейбористов, активно пропагандировал предложение в Национальной федерации комиссованных солдат. В парламенте обсуждали принятие билля об отмене смертной казни в Вооруженных силах. Она пыталась завести на эту тему разговор с Эсси, но та мгновенно замыкалась в себе, не желая обсуждать военную тему ни в какой форме.

Они никогда не говорили о том, что же на самом деле произошло с Фрэнком. Эту закрытую книгу лучше им никогда не открывать, если они хотят остаться по одну сторону баррикад. Довольно и того, что своей настойчивостью она убедила приходской совет: в День памяти по погибшим должен звонить колокол, и больше ничего, никаких демонстраций. Церковь согласилась с таким решением, а те жители деревни, что остались недовольны, обратились в городской совет Совертуэйта и договорились, чтобы имена их близких выбили на тамошнем мемориале.

Нельзя сказать, что принятое решение было горячо поддержано, и все же после ожесточенных споров то один, то другой тихонько присаживался рядом с Хестер и вполголоса рассуждал:

– Всех или никого… Мы должны быть справедливы ко всем молоденьким ребяткам, которые пошли на фронт добровольцами, и к тем, кого призвали, – все они служили своей стране и заплатили своей жизнью. Мы должны чтить память каждого. И не нам судить, кто из них сражался храбрее других.

Почти все в деревне знали, что мальчишки Бартли спасли одного из близнецов Кантреллов тогда, много лет назад. С годами легенда обросла разными подробностями, и каждое напоминание о ней вызывало у Хестер бурю чувств. Да, она обязана Фрэнку Бартли, и ее долг отстоять его память теперь.

Эсси оказалась преданной служанкой, усердной порою до остервенения. Впадала в отчаяние, если ей случалось напутать что-то с весенней генеральной уборкой, или с чисткой ковров, или с разбором буфетов. Ватерлоо-хаус сверкал. Каждый год Эсси уезжала на неделю к сестре, и из Брэдфорда они вместе отправлялись в небольшой отпуск в Брайдлингтон или Скарборо.

Как же Хестер завидовала ее фотографиям: свадебный портрет Сельмы, новорожденная дочка – вот ведь додумалась назвать ребенка в честь деревни! Ну, они же теперь американцы, те иначе живут. Но нельзя не признать, ребеночек у нее прехорошенький – с этой копной кудряшек и темненькими глазенками.

С мужем вот только не все понятно – тем самым, что снимается в кинокартинах под псевдонимом Большой Джим Барр. Судя по всему, он не очень-то привязан к семье, так что молодая мама и дочка теперь тоже снимаются в эпизодах, а Эсси копит денежки, чтобы и самой когда-нибудь их навестить.

Правда, с работой сейчас не очень, времена настали тяжелые. Война и без того разорила страну, а за военную технику до сих пор приходилось расплачиваться. Ни на какие излишества денег не оставалось. Погибшие мужчины оставили после себя такую пустоту! Почти у каждого из друзей Хестер кто-то потерял сыновей, наследников. А у нее вот и наследников нет, и ждать нечего. Очень она завидовала Эсси, что у нее есть такая яркая крошечная внучка.

Ей же только письма остались, она бережно их хранит, выставляет в своих комнатах конверты, словно медали. Эсси из деликатности никогда не спрашивала о другом сыне Хестер – том, который жив и с которым они по неизвестным причинам теперь не общаются.

Месяц шел за месяцем, и надежда на примирение становилась все более призрачной. Хестер ничего не знала, где Гай теперь, что с ним. Знала только его новое имя – Чарльз Эртур Вест. Иногда она ловила себя на том, что листает страницы «Таймс», надеясь случайно наткнуться на его имя. Об этом тайном ее позоре не знала даже Эсси. Ну как могла она объяснить ей, что, если этот памятник все же воздвигнут, ей придется высечь на нем не то имя?

Месяцы сменялись годами, и две вдовы все больше сближались, открываясь одна другой. Каждая четко играла свою роль – хозяйки или служанки, – но вели они общую жизнь, и в результате постоянного общения постепенно границы ролей размывались. Эсси никогда не переходила черты, не позволяла себе излишней фамильярности, но Хестер с удовольствием предвкушала днем, как вечером они усядутся на кухне у плиты и будут дружно ужинать – она будет рассказывать, как провела день в саду, а Эсси будет делиться своими кулинарными достижениями. В саду полно свежих овощей, и благодаря книге миссис Битон о ведении домашнего хозяйства Эсси все смелее решалась на новые рецепты, подбирая всегда что-то недорогое и стараясь готовить так, чтобы одного блюда хватало на два дня. Разнообразие мясных закусок чудесным образом помогало Хестер справиться с часто мучившим ее несварением и плохим аппетитом.

Здравый смысл подсказывал, что дом теперь слишком велик для нее. Конюшни стояли пустыми, помпезный автомобиль давно продали и заменили маленькой скромной машинкой, которую она смогла бы водить сама, если бы пожелала. За хозяйством, которое прежде вело полдюжины слуг, присматривали теперь только Мэгги да Эсси. Стирку отдавали деревенской прачке, за садом ухаживала она сама, а Бивен, выйдя на пенсию, косил траву на лужайках и помогал кое с какими работами, требовавшими силы.

Случалось, она неделями не выходила за ворота поместья – только к утренней или вечерней службе; сразу на обе не ходила никогда – ее религиозность не граничила с фанатизмом.

Эсси и вовсе забросила церковь. Война разрушила ее веру во Всевышнего и его провидение. А Хестер обнаружила, что стала лучше понимать базовые постулаты о силе христианской любви и прощении. Ну кто же она, как не грешница, ищущая спасения души? Разве не изменила она высоким идеалам, а теперь вот пытается замолить прегрешения? Каждую ночь она молилась о том, чтобы снова увидеть сына, знать, что с ним все хорошо, ей так хотелось сердцем почувствовать, что он простил ее, и наконец обрести покой.

Долго еще? Гай мерил шагами крыльцо, вслушиваясь, не слышно ли крика младенца. Все должно быть в порядке, рядом с Розой здешние женщины, вот только роды начались раньше срока, и он боялся, никто теперь не поверит, что они до свадьбы сначала даже не целовались.

Он так бережно ухаживал за ней, все боялся обидеть ее родных, пока наконец она не утащила его в сад и не разревелась.

– Почему ты не прикоснешься ко мне? Я так некрасива?

Он бросился уверять ее в обратном, осыпая поцелуями и вымаливая прощение. До чего же ему нравились ее нежные губы и до чего все это не похоже на исступленные встречи в портовых барах, куда он заглядывал после долгого путешествия – тех женщин интересовало только содержимое его кошелька в обмен на услуги.

Их первая ночь прошла точно, как он мечтал – в уютной новой спаленке в их новой пристройке к дому, – и его ответственность теперь, чтобы эти новые комнаты стали полной чашей. Она доверчиво и с любовью прижалась к нему, когда он обнял ее и слой за слоем принялся снимать ее нарядные одеяния – все пошито вручную и украшено изящной стежкой. Их община не так строго подходила к вопросам одежды, как амиши, – те носили только природные цвета. Нет, менониты одевались ярче, ткань могла быть в горох или в клетку, а некоторые решались на обычную мирскую одежду – что очень не одобрялось старшим поколением: эти хмурились при виде всего чересчур современного, будь то трактор или деталь одежды. Гай готов был принять любой подход и слишком недавно жил в общине, чтобы выражать свое мнение. Что до него, то пусть Роза хоть в мешок завернется – все равно останется самой красивой.

В тот первый раз она с жаром раскрылась ему навстречу и весело поддразнивала его, когда он чересчур осторожничал.

– Вот уж я не яйцо… Не тресну! – рассмеялась она и рывком потянула его на себя. – Мы женаты, и нам теперь все можно!

…Казалось, прошло много часов, когда Мириам наконец торопливо спустилась по ступеням, держа в руках драгоценный сверток.

– Чарльз, сынок у тебя! – сияла она. – Прекрасный сынок, хвала Господу нашему!

– Я могу теперь увидеть ее? – Гай бросился к лестнице.

– Пока нет. Еще не все. Мы думаем, еще один ребеночек на подходе, нельзя ее пока тревожить.

– Так у нее…? – он не решился выговорить это вслух.

– С ней все будет в порядке.

Сын был завернут в простынку и нарядное лоскутное одеяльце, глазенки его заблуждали по лицу отца и тут же доверчиво закрылись… Это моя родная плоть и кровь, он сотворен из наших тел, подумал Гай, и его накрыло волной гордости, любви и нежности. При первом взгляде на эту крошку у него вскипели слезы – о, если их и в самом деле будет двое! Сердце его разрывалось от счастья – снова близнецы! Так вот какой его долг Йодерам! Двойной набор? Он все еще улыбался, когда к нему спустилась Мириам – как всегда, молчаливая и спокойная, но на лице ее читалась усталость и еще что-то…

– Можешь теперь пройти к Розе. Ты нужен ей, – проговорила она, забирая у него из рук малыша, и он бросился наверх, перескакивая через две ступени и чувствуя: что-то не так. Беда с Розой? Он распахнул дверь, ожидая увидеть ее с ребенком, но она не улыбалась, а ее широко раскрытые глаза были полны печали.

– Что случилось? – выдохнул он.

Она протянула ему сверточек, совсем крошечный. Внутри лежала маленькая восковая куколка, очень красивая, но безжизненная.

– Он был еще слишком мал. Так и не смог сделать первый вздох. Он чудо, но он принадлежит не нам, – заплакала она. – Я его потеряла… Я оказалась слишком хлипкая, чтобы выносить обоих, – рыдала она.

Помогавшие ей женщины незаметно выскользнули из комнаты, чтобы оставить их одних с этим горем.

Гай взял младенца на руки и разрыдался. Ну чем он мог утешить ее?

– У нас есть сын. Мы не должны жадничать. Мне и одного хватит. Давай просто дадим этому малышу имя и покрестим его прямо здесь.

Роза покачала головой.

– Мы не крестим детей в младенчестве. Крещение – обряд для тех, кто способен сделать собственный выбор. Наш ребенок принадлежит теперь Господу.

– Но у него должно быть имя, – не отступал Гай. – Он навсегда останется частью нас, и маленький Чарли тоже должен знать, что у него был братик-близнец. У меня тоже был близнец, но он погиб на войне. – Неожиданно для себя он опять разрыдался. – Он ушел из дому однажды утром. Мы даже не попрощались, и потом его убили. Роза, его убили вместо меня!

– И ты ждал до сих пор и ничего мне не рассказывал?! Какая же печаль, должно быть, живет в твоем сердце. Как его звали?

– Энгус… Гус.

– Давай назовем этого малыша в его честь. Маленький Гус. Какой он красивый, правда?

– Да, но как же ты можешь оставаться такой спокойной? – вскричал Гай сквозь слезы.

– Я сохранила нашего первенца, сохранила свою жизнь, значит, у нас будут еще дети. Господь сам выбирает, кого Он забирает и когда. Бесполезно спорить и убиваться из-за того, что ты не в силах изменить. – Глазами, полными слез, она глядела на одеяло.

Гай знал, что, сколько бы ни прожил он на свете, никогда ему не обрести такой безусловной веры и такого светлого спокойствия духа. Ее смирение было ему укором, но он понимал – она с рождения воспитывалась в этой вере, и вот теперь в минуту горя ей воздается за это.

Мириам внесла в комнату кричащего ребенка – пора было его покормить.

– Мне унести второго? – вполголоса спросила она.

– Нет, Чарльз позаботится о маленьком Гусе. Он сам найдет для него покойное место.

Предоставив женщин их женским занятиям, Гай понес показать Гуса Ицхаку. Тот вздохнул и кивнул на нарядное пятнышко на склоне холма чуть поодаль.

– Мы уложим его там, поглубже… И поставим скамью. Идем, я тебе помогу. Долгий сегодня выдался день.

Глава 20

1927

Истоптав вдоль и поперек очередную фанерную улицу, Сельма всерьез стала подумывать, не захочет ли когда-нибудь ее привидение бродить по декорациям городов первых американских поселенцев… О, зигзагов, какими можно маячить на фоне с коляской, было превеликое множество; чуть позже они сменились зигзагами с топающим малышом, которого похищали ворвавшиеся в город злодеи. А еще позже, когда у Шери отросли косички, Зельма, звезда массовки, вышагивала по пыльной дороге, взяв ее за руку: ребенок в оборчатом платье и грубых башмаках и мать, затянутая в корсет, от которого попахивало потом втискивавшихся в него предшественниц.

Малобюджетные компании снимали массовку в одних и тех же декорациях, не меняя костюмов, и вскоре Сельме уже казалось, что, если поставить их сценические наряды рядышком, они преспокойно отправятся на прогулку без них. Шери охотно участвовала в этой игре. В перерывах между съемками Шери читала книжки, а Сельма вязала, шила, штопала, мастерила из лоскутков – изобретала любое занятие, только бы не сидеть без дела. Ради нескольких минут съемок приходилось терпеть многие тягостные часы.

Хороший актер массовки должен органично растворяться в пейзаже, создавать естественный фон – болтать, выглядывать в окно, – все надо делать так, как будто происходит по-настоящему.

Сельма была среди тех, кого приглашали регулярно, – она была отзывчива, надежна, а теперь и мастер своего дела. Бывало, кто-то польстится на новые амбициозные мордашки, а те стараются перетянуть весь эпизод на себя, таращась в камеру, когда по сюжету им положено отвернуться. Попадались девицы в поиске, старавшиеся попасться на глаза директору картины в надежде, что в следующем фильме им достанется роль получше. Пару раз на памяти Сельмы это им удалось, однако сами Сельма и Шери слишком добросовестно относились к своей работе, чтобы беспокоить директора такими назойливыми ужимками.

Случалось, работа сама находила Шери. Она была хорошенькой покладистой девчушкой, и заработанные ею деньги всегда приходились кстати, особенно в трудные дни. Джейми появлялся на экране достаточно часто, чтобы Шери научилась узнавать папочку: вот он врывается к индейцам, вот метким ударом в подбородок сражает злодея наповал, а вот уносится навстречу закату вместе с шайкой головорезов-грабителей.

Когда Корни Грюнвальд умер от сердечного приступа прямо на студии и оставил Перл богатой вдовой, та решила отправиться в круиз по Карибскому морю и предложила Лайзе пригласить маму и дочку Барр присмотреть за домом, согласившись выделить для них домик прислуги.

Сельму не пришлось уговаривать променять их убогие комнатушки на роскошную виллу в Западном Голливуде. Ее гордость ничуть не была задета ролью прислуги, а школа для Шери в этом районе точно лучше.

Помещения для прислуги были над гаражом: большая гостиная и ванная комната, две просторные спальни – ну не сказочно для них двоих? – но Лайза настояла, чтобы они имели в своем распоряжении весь дом, бассейн и конюшни, пока Перл раскатывает по белу свету.

Иногда вдруг объявлялся Джейми, привозил друзей, они устраивали развеселую вечеринку, которую точнее было бы назвать попойкой, гадили и мусорили кругом.

– А почему папочка не живет с нами каждый день? – как-то раз спросила Шери. – Мы что, не нравимся ему?

Ну как Сельме объяснить, почему он ушел из ее жизни?

– Конечно, нравимся, но он должен работать, не может отказываться, когда студия его приглашает. Он уезжает, чтобы привезти нам разных чудесных подарков, – ответила она. Это была ложь. Джейми ни цента не потратил на воспитание Шери. А теперь он то и дело появлялся на пороге с огромной куклой-индейцем или хорошенькими браслетиками и сережками – к восторгу дочери, которая тут же бросалась к нему на руки и тянула показать свои рисунки и учебники, отказывалась идти спать, пока он не почитает ей книжку.

Они устраивали пикник на пляже и со стороны казались совершенно настоящей семьей. Ах, если бы это было правдой! В прошлый его приезд они выпили слишком много вина и занялись любовью. А оставил он ей отнюдь не только следы поцелуев, но и ужасный жгучий зуд в паху, так что ей пришлось записаться к доктору на киностудии. Тот осмотрел ее и задавал такие вопросы, от которых она краснела и бледнела.

– И передайте мужу, что ему надо поскорей тоже заглянуть ко мне, – буркнул он в заключение.

Лечение оказалось дорогим и болезненным, а Сельма чувствовала себя так, будто ее изваляли в грязи. Когда она собралась с духом и спросила доктора, что же с ней такое, тот уставился в стол и пожал плечами.

– Об этом вам лучше спросить вашего мужа. Если он ваш единственный партнер, то уж наверняка у него есть какое-то объяснение случившемуся, – вздохнул он.

Сельма не стала спрашивать – нужды в этом не было. Нечего и сомневаться, Джейми наградил ее какой-то мерзостью, которую подцепил от какой-нибудь дешевой восходящей «звезды». Она догадывалась, что он уже многие годы изменяет ей. Она была для него лишь одной гаванью из многих, бесплатным билетом между кастингами. Полезной строчкой в резюме. «Большой Джим Барр дома на своем ранчо с милой женой Зельмой и их дочерью Шарлэнд». Они даже сделали несколько снимков на лужайках Каса-Пинто, словно это был их дом.

В кинобизнесе важно лишь то, как все выглядит внешне – внешне хорошо, вот и славно. Только вот она теперь чувствовала себя грязной дешевкой. Она ему не одна из его шлюх, она его жена. И не позволит ему приблизиться к себе, пока не будет знать наверняка, что он чист и здоров.

Глядя на голубое небо, бесконечное солнце, белые виллы, золотой песок и шикарные машины, она порой так тосковала по старомодному дождику и снегу, серым холмам, теплым пальто и добротным йоркширским ценностям…

Шери никогда не узнает другой жизни, если мать не поможет ей в этом, но как же они смогут что-то изменить, когда у них нет стабильного дохода? Для своей дочери ей хотелось большего – гораздо большего, чем вся эта показная мишура.

Сельма улыбнулась – теперь-то она понимает, что чувствовала мама, отсылая ее в Брэдфорд. Она тоже просто хотела для своей дочери большего, и подумать только, к чему это привело – между ними океан и, можно сказать, целый мир. Может быть, ей пора вернуться домой, оставить здешнюю жизнь. А потом она думала о Лайзе, лошадях и солнце. Или еще подождать…

* * *

– Нам пора готовиться к солнечному затмению, – возвестил глава приходского совета. – В наши места ожидается приток автомобилей и туристов. Мы сможем заработать на организации парковок и питания. По округе выпущено распоряжение, чтобы загасить на сутки все печные трубы – их дым не должен загрязнять небо в минуту полного затмения.

Он говорил и говорил, подробно останавливаясь на каждом эпизоде предстоящего действа. Двадцать девятое июля, видимо, станет днем, когда все самые достойные люди страны ринутся на север наблюдать это волнующее событие. Считалось, что верхняя игровая площадка в Шарлэнде станет одной из лучших смотровых площадок. Хестер зевнула.

– Нам нужны волонтеры, которые окажут прием нашим почетным гостям из Лондона, и мы подумали, быть может, вы, леди Хестер, могли бы помочь. Вы очень обяжете нас, вы проявили такое великодушие во время войны, когда распахнули двери своего дома для раненых офицеров.

«И не подумаю», – мысленно отозвалась она, но вслух не проронила ни слова. Наступила неловкая пауза.

– Конечно, мэм, мы понимаем, это вторжение в вашу частную жизнь, но мы столько раз прислушивались к вашим пожеланиям! Мне кажется, мы могли бы рассчитывать на некоторую взаимность…

Ах, чертенок, нашел, за что ухватить. Так, значит, око за око и зуб за зуб. Хестер сделала глубокий вздох и резко заявила:

– Я должна буду посоветоваться со своей экономкой.

– О, уверен, Эсси Бартли не станет возражать, – мужчина расплылся в самодовольной улыбке, предвкушая победу.

– Даже если и так, она заслуживает, чтобы к ней проявили уважение и спросили об этом, не правда ли?

Теперь-то они заткнутся, тоже придумали – лестью втираться к ней в дом! Не нужны ей никакие посторонние. Пусть одну ночь и можно было бы пережить, но она должна дать понять, что это в принципе неприемлемо.

Эсси чувствовала себя неважно. Движения ее стали более медленными, и время от времени она хваталась за живот, словно ее скручивала боль.

– Что такое? – спрашивала Хестер.

– Да опять пучит живот… Переела вчера луку маринованного. Вечно от него маюсь потом.

– Тебе надо показаться доктору Маку, если не пройдет.

Макензи по-прежнему практиковал, хотя после их ссоры Хестер обращалась к доктору Пиклзу, который держался с ней с неизменным почтением.

– Да нет… Мятные таблеточки и чашка чаю с укропом помогут. Спасибо.

Хестер понимала, что настаивать бесполезно, но Эсси очень похудела, щеки ее впали. Ну разве справедливо будет взвалить на нее дополнительную работу?

Но, когда Хестер передала ей просьбу, у Эсси оказалось свое мнение.

– О, как замечательно будет открыть двери дома и заполнить все эти комнаты людьми! Мы с Мэгги справимся. Можем попросить еще кого-то из деревни помочь. Говорят, большое событие будет. В «Газетт» писали, что ожидают принца Уэльского… Да мы в жизни больше не увидим ничего подобного! Ох, просто не терпится рассказать Сельме наши новости!

Письма исправно пересекали Атлантику – вот школьные успехи Шери, а вот Большой Джим получил главную роль в «Побеге на Запад».

«Только не моргни, а то пропустишь нас в эпизоде у магазинчика. Я там выбираю ткань, а Шери – она с косичками – прыгает на одной ножке. Правда, сцену могут и не включить… И тогда, значит, несколько дней работы впустую – ну, зато хорошо заплатили».

Эсси порылась в газетных афишах, пока не отыскала объявление, что в Кейли идет эта картина, и они вместе отправились на поезде посмотреть фильм.

Хестер в жизни не видела ничего более пошлого и безвкусного, а эпизод у магазинчика в ленту не включили. Большой Джим весь фильм скакал, будто косматая горилла, и ничего, кроме смеха, своими ужимками не вызывал.

– Да уж, это не ваш любимый Руди Валентино, а? И этот грим… Вот здорово будет, когда появится звуковое кино! Со звуком фильмы будут более интересными, как вы думаете? – рассуждала Эсси.

У Хестер не было суждения по этому поводу. Она лишь думала, что не такой уж большой жертвой с ее стороны будет, если она никогда больше не увидит кинокартины о Диком Западе. Но Эсси любила так вот побаловать себя походом в кино в свой выходной.

Дому пришлось пережить новую волну вдохновенной реанимации – Эсси разошлась не на шутку и даже потребовала, чтобы Хестер убрала с глаз все драгоценные фарфоровые и серебряные шкатулочки и заперла их в ящике в подвале.

– Лишняя осторожность в наши дни не помешает, – настаивала Эсси. – У вас такой прекрасный фарфор, такой хрусталь, мне не хотелось бы, чтобы что-то пропало.

– Но нашими гостями будут люди с положением, – возразила Хестер.

– С положением или без, а не стоит расставлять перед ними хорошенькие безделушки. К чему вводить человека в искушение?

Эсси пеклась о доме, словно он был ее собственным. Ей не принадлежало здесь ничего – только воспоминания и письма, но она чистила и скребла, выколачивала коврики, развешивала их после стирки на веревке – словно строила в ряд провинившихся школьников. Перестелила каждую спальню, по очереди проветрила все комнаты.

Как-то днем Хестер застала ее в комнате Гая. Эсси сидела на кровати.

– Я хотела бы кое о чем попросить вас.

– Валяй, смелей, – отозвалась Хестер, не подозревая, о чем пойдет речь.

– Я думаю, пора вам оставить с миром мистера Гая… и мистера Энгуса. Посмотрите, сколько лет прошло. Разве не лучше будет передать все эти добротные вещи в хороший дом, где их смогут носить, где вещи снова обретут жизнь?

Хестер невольно отступила назад, потрясенная честностью обращения и твердым огоньком в ее глазах.

– Но… у меня не осталось других воспоминаний…

– Да, миледи, я знаю. Но это так чертовски много по сравнению с тем, что осталось у меня от моих мальчиков. И это просто вещи. Никто никогда не сможет отнять того, что в вашем сердце… Ваших воспоминаний о хороших временах. У вас есть альбомы с фотографиями, письма. Разве не лучше сейчас передать вещи тем, кто в них нуждается, и поселить кого-нибудь в комнатах? Уверена, вам только лучше от этого будет.

– Да кто ты такая, чтобы указывать мне? – вспылила Хестер, загнанная в угол неожиданностью этого выпада.

– Это недостойно вас. Надеюсь, я ваш друг, как и ваша служанка. А друг говорит правду, даже если она и ранит. Я подумала, сейчас подходящий момент. Я всегда буду благодарна вам за то, что вытащили меня из нашего коттеджа на новое место, когда мне так требовалась поддержка. Чем же еще я могу отплатить вам, как не ответной честностью? Вы так долго скорбите, словно все случившееся – целиком ваша вина… Вы думаете, я не знаю, что ваш сын не вступился за моего, когда ему нужна была его защита? Думаете, не знаю, как тяжело вам из-за этого? Но вы уже сотни раз вымолили себе прощение, позволив мне обрести мир и покой в стенах этого дома.

Хватая ртом воздух и стараясь не выпустить наружу рыданий, Хестер бухнулась на кровать.

– Как же ты живешь с такой болью? – спросила она. – То, как поступили с твоим сыном, – как ты с этим живешь?

Эсси посмотрела ей прямо в глаза и пожала плечами.

– День за днем, шаг за шагом… А чтобы пережить тот день, я прошу мужества, чтобы мужество одолело горечь. Стараюсь думать о счастливых днях – как мы ездили по окрестностям в открытом шарабане, устраивали пикники, готовили концерты в воскресной школе. Если бы я думала только о том, другом дне… Это давно бы убило меня.

– Ты заставляешь меня испытывать стыд. Какая же я глупая. Ведь один из моих мальчиков до сих пор бродит где-то по свету и ненавидит меня.

– Отчего вы так говорите?

– Я слишком эгоистично любила их, я совершила дурной поступок и не могу простить себя за это, – разрыдалась она.

– Все уладится. Обязательно уладится. Я это знаю так же, как знаю и про моего мальчика. Он не был трусом. Я покажу вам одно письмо. Никому я его не показывала, даже Эйсе. Он бы не снес такого…

Хестер смотрела, как Эсси с трудом поднимается по лестнице, останавливаясь на каждом повороте перевести дыхание. Вернулась она с конвертом, заметно истертым, и сунула ей его в руку.

Вытащив из сумочки очки, Хестер глотала строчку за строчкой и к концу письма уже едва дышала.

– О, моя дорогая! Какая чудовищная правда. Мы обязательно должны рассказать об этом, исправить… Как несправедливо…

И тут в ее сознании вспыхнуло пророчество Марты Холбек, те самые слова, сказанные ей давным-давно. Теперь-то я понимаю, о чем она говорила, вздохнула Хестер. Значит, она должна встать на защиту семьи Бартли. Но прежде надо отплатить за оказанное ей доверие.

– Посмотрю сейчас, где-то были плетеные корзины. Давай ты начнешь с гардероба, а я разберу комоды? И под кроватью старые игрушки – возможно, в приюте им будут рады? А завтра разберем другую комнату.

Эсси улыбнулась и одобрительно кивнула:

– Вот это мудрое решение.

* * *

Лайза вытащила их обеих на премьеру «Певца джаза»[25] с Элом Джолсоном. Музыкальные эпизоды были восхитительны, и Сельма сразу поняла: звуковое кино пришло навсегда.

За прошедшие годы она много помогала в костюмерных, в ангарах с реквизитом, наблюдала, как ее любимые звезды красуются на съемочной площадке. Огромные киностудии больше не пугали ее. Такая же работа, как и у всех; всегда идет какой-то кастинг, можно встать в очередь и получить роль в эпизоде. В отличие от более хорошеньких своих товарок, она никогда не стремилась, чтобы ее заметили. Черты лица у нее резковаты, ноги коротковаты, бюст недостаточно выдается. Нет у нее и неуловимого шарма, какой излучают знаменитости вроде Вилмы Бэнки или Луизы Брукс.

Те словно ожившие куклы, загадочные, совсем не похожие на простых смертных; смотришь на них и ни минуты не сомневаешься в правдивости происходящего на экране. Но даже они на чем свет стоит кляли появление звука – оказалось, что у них визгливые голоса, сильнейший акцент. Мужчинам пришлось не легче. Главные роли теперь уходили к красавцам-соблазнителям с низкими хрипловатыми голосами, а Большого Джима – с его акцентом уроженца Глазго – понимали с трудом.

Однако скоро он снова вернулся в седло, напялил черное сомбреро – и брал уроки фонетики у стареющей английской актрисы, чтобы смягчить свои шотландские гласные.

Жили они теперь порознь. Сельма осталась в Каса-Пинто консьержкой. Перл подцепила нового богатого любовника и – радуясь, что ее вилла круглый год под присмотром, – укатила с ним в Европу в поисках развлечений и культурных достопримечательностей.

Джейми попробовал было втереться к ним, но Сельма была тверда: Шери должна спокойно учиться, не стоит тревожить ее, он должен найти себе жилье отдельно от них. В ярости он швырнул трубку. То он вел себя будто избалованный ребенок, то изобретал какие-то безумные схемы. И как только она могла подумать, что любит его? Это было в прошлой жизни, а теперь она привыкла сама заботиться о себе и дочери. Шери быстро росла, ей нужны были новые платья и туфли, так что деньги уходили быстро.

В этот день Сельма как раз протирала пыль в пустовавших комнатах, когда в дверь позвонили. По привычке она пошла открывать, решив, что это Перл неожиданно нагрянула и сейчас будет недовольно отдавать распоряжения своим нудным скрипучим голосом. Но это оказался посыльный с телеграммой.

– Миссис Барр?

Сельма кивнула и выхватила у него из рук телеграмму. Что случилось? Несчастье с Джейми? Быстро разорвала бумагу. Послание было кратким: «ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ. МАТЬ ОЧЕНЬ БОЛЬНА. КАНТРЕЛЛ».

Новость оказалась для Сельмы неожиданностью. Последние письма от мамы были очень веселыми, она пересказывала ей деревенские сплетни, разговоры в Женском институте. Почему же она ничего не сказала ей? Но ответ она и сама знала. Не хотела ее волновать – с такого-то расстояния…

Пока она доберется до дома, пройдут недели, вздохнула Сельма. Но чутье говорило ей, что такую телеграмму просто так не пришлют. Что же делать? Ею вдруг овладела паника. Как же она проделает такой огромный путь? А как быть с Шери? Где взять денег? Немного было отложено на образование дочери, но тут исключительный случай. Да, только Лайза подскажет, как лучше быть.

Лайза в самом деле все устроила – сказала, что поживет с Шери или уговорит ее перебраться к себе. Оплатила перелет из Сан-Франциско через Чикаго в Нью-Йорк, там Сельма сядет на корабль до Саутгемптона и затем – поездом в Йоркшир.

– Не волнуйся, с тех пор как мы уехали из дома, все переменилось. Недели не пройдет, как ты будешь в Англии. И не переживай за нас. Оставайся дома столько, сколько потребуется…

Быть может, надо было ей наплевать на расходы и взять с собой Шери. Но Шери так обрадовалась, что остается жить со своим кумиром – Лайзой, – и ее совсем не огорчило, что ее не берут в великое путешествие. Она ведь никогда не видела бабушку. Бабушка для нее – просто фотография в рамочке. С Шери тут все будет в порядке, но Сельму страшила сама мысль о расставании с дочерью, а еще страшнее была мысль, что ей придется довериться летающему куску металла. Всем святым, каких только смогла вспомнить, помолилась она о благополучном возвращении. Да, некоторые католические привычки Джейми в конце концов передались и ей.

Внезапность отъезда, суета с документами и билетами, поспешные сборы – надо же и зимнюю одежду уложить – отодвинули ужас перелета на второй план.

Но все прошло хорошо, и она с изумлением наблюдала, как внизу пустыня сменяется горами, горы – равнинами и озерами. Корабль оказался огромным, а билет она купила в самую дешевую каюту. Море волновалось, но было терпимо, и вот наконец она в порту Саутгемптона, глядит, как солдаты готовятся к погрузке. Все как прежде. Она телеграфировала в Ватерлоо-хаус предупредить, что скоро приедет.

И только когда она уже сидела в поезде, везущем ее на север, она сообразила, что должна будет остановиться в Ватерлоо-хаусе; в том самом месте, где и началась вся история с Гаем и Фрэнком. Вспомнилась грозная леди Кантрелл, но Сельма теперь не страшилась ее. Ты же побывала за океаном, сама выстроила свою жизнь. Ты ничуть не хуже ее. Старый мир ушел в прошлое, размышляла она, стараясь унять страхи, которые нет-нет да и нахлынут.

Как там мама? Должно быть, совсем слаба, коли позволила отправить ей такую телеграмму. Сердце подсказывало, что все очень серьезно. Боже, ну что же поезд еле плетется? В Лидсе она пересела на пригородную электричку и вскоре шагнула на перрон станции в Совертуэйте. Волной нахлынули воспоминания, сколько было здесь прощаний… Ничего здесь не изменилось. Все так же пахнет сажей и углем, мокрыми листьями, навозом и домом. Поезд в четыре десять по-прежнему отходит с рыночной площади, и когда она шла из Вест-Шарлэнда вверх к вершине холма, ноги ее дрожали.

После смены часовых поясов и путешествия через океан она чувствовала себя совершенно вымотанной. Даже не верится, она снова в Англии – будто сон. Вот бы и Шери смогла приехать вместе с ней. Сельма подошла к главному входу, намеренно желая показать свою независимость. Я же здесь не прислуга, подумала она, дернув звонок. Ее встретила сухопарая фигура в черном. Глаза леди Хестер смотрели на нее испытующе.

– Миссис Барр, наконец-то!

Горничных не было видно. Сельму проводили в гостиную.

– Вы успели как раз вовремя. Садитесь. Ваша мама в постели. Мне, конечно, надо вас предупредить: она выглядит совсем не так, как вы ее помните. Думаю, она ждала, что вы приедете. Доктор Макензи говорит, она пока держится. Мы так рады, что вы сумели быстро добраться…

Неужели это та же дракониха, которую она знала ребенком? Как она помягчела, постарела, разговаривает чуть ли не ласково. Что случилось?

– Что с моей мамой? – спросила она.

– У нее опухоль в желудке, распространилась по всему животу. Это очень больно, мы даем болеутоляющее. Она очень выносливая, согласилась лечь в постель, только когда я настояла. Ночью с ней сиделка. Я решила, лучше сказать вам правду. Она делает вид, что скоро ей станет лучше, и мы ей подыгрываем. Теперь недолго осталось. Сожалею, что заставила вас проделать такой путь, но я знаю, вы не простили бы себе, если бы не увиделись с мамой в последний раз.

– Я хочу к ней, покажите, пожалуйста, куда пройти, – попросила Сельма, готовясь к худшему.

– Мэгги отнесет ваш чемодан в комнату для гостей. Вы, должно быть, едва на ногах держитесь. Если хотите, она приготовит вам ванну. Ваша мама на верхнем этаже. Я хотела переместить ее вниз, но она настояла, что останется в своей комнате. Она может быть страшно упрямой. Мне будет ужасно ее не хватать.

Сельма бросилась наверх. В спальне горел камин, на кровати с латунными спинками лежало крошечное существо, взгляд был затуманен.

В страхе Сельма отпрянула. А где мама? Здесь кто-то чужой, а где мама? Та старая дама – желтая кожа, точно пергамент, обтягивает кости и впалые щеки. Разве мама могла так измениться?

– Сельма, это ты? Ты пришла… Я знала, ты придешь!

Разрыдавшись, Сельма бросилась к кровати.

– Мамочка, что же ты не сказала мне, что заболела! Я бы раньше приехала!

– И ты приехала, ты теперь со мной, это главное… Ты по-прежнему моя чудная девочка, все то же личико цвета орехового масла. Ну же, дай мне на тебя посмотреть.

Они сидели, взявшись за руки и не говоря ни слова. У мамы больше не было сил, да она и сказала, что хотела сказать. Леди Хестер прислала Мэгги с подносом – чай и свежие булочки. Господи, настоящий английский чай и домашнее тесто – сколько же лет прошло. Мама ничего не ела, но сделала глоточек своего снотворного напитка.

– Так я скорее отправлюсь в Царствие Небесное, и я этому рада. Очень живот болит, хватит, – прошептала она.

То, что Сельма увидела дальше, никак не походило на обычную боль в животе. Это была боль, которая выкручивала все внутренности, так что Эсси мучительно извивалась и крючилась, пока не отпустило. Сама она стала совсем крошечной, а живот, наоборот, вздулся, словно внутри у нее была огромная пуховая подушка.

– Иди сюда поближе, расскажи мне обо всем, как вы там живете. Чем внученька моя занимается?

Сельма достала фотографии – вот в гриме, вот на пляже, а вот вся семья на лужайке в Каса-Пинто.

– Какая дивная ферма… А твой муж как поживает?

– Да весь в делах, как обычно, скачет верхом по пустыне. Он просто обожает нашу дочурку, – солгала она.

Не говорить же умирающей матери, что они расстались и что вообще с самого начала это не было настоящим браком. Лучше уж умолчать об этом.

Мама силилась держать ее за руку – ладошка больше походила теперь на птичью лапку, и Сельма едва сдерживала слезы.

– Значит, хорошо тут с тобой обращались? – спросила она.

– Леди Хестер стала мне настоящим другом. Мне очень повезло, что я работала здесь. Горе смягчило ее. Да, она совершала ошибки. И ее надежды разбивались вдребезги. Мы очень хорошо поладили с ней… Хоть и разные мы совсем – точно я и Рут. Ты же будешь навещать ее, когда меня не станет?

– Лучше мы вместе съездим, когда тебе станет получше, – ответила Сельма.

– Не болтай ерунды! Хестер любит эту игру, и пусть. Моя жизнь прожита. Не могу больше бороться с этой гадостью, одолела она меня. Когда я уйду, возьми все, что захочешь… Я отложила немного денег. Все хотела тебя навестить, так вот не успела немножко, да?

– Тебе надо отдохнуть, мама. А у меня голова кругом идет… В Лос-Анджелесе ведь другое время. Я еще не перешла на наше. Чувствую себя так, словно не спала несколько дней.

– Какое же все-таки счастье, что ты вернулась домой. Обязательно сходи навести папу. Скоро мы будем вместе.

– Ну мама!

– Может, тело мое и сгнило, но с головой пока все в порядке. Уж я знаю, что говорю. И мне будет гораздо спокойнее, если я буду знать, что ты сама меня обрядишь, как положено. Я все приготовила, вон там, в верхнем ящичке: чистая рубашка, пенни на глаза, подвязка под челюсть, полотенца. Ты знаешь, что делать и в каком порядке – я не раз показывала тебе. Ну, а теперь иди, постарайся отдохнуть. Хестер принесет тебе поесть. Ей хочется побольше узнать о твоей новой жизни. Сын-то ее не пишет… Умер он, боюсь. Помнишь, все эти жуткие припадки у него были?

– Я и забыла, – отозвалась Сельма. Она уже много лет не вспоминала об Энгусе Кантрелле.

– Хестер знает, что делать, когда я умру. Она все организует. Под этим ее чопорным крахмалом доброе сердце… И она сможет ответить на все твои вопросы.

– Какие вопросы? О чем?

– Просто… ну, разные вопросы. Давай иди, передохни маленько…

– Попозже… Я не отдыхать сюда приехала. Я приехала к тебе! – возразила Сельма.

– Знаю, знаю… Но моей красавице все-таки надо поспать. Да и моя обезболивающая водичка скоро перестанет действовать, и тогда, ох, лучше не оставаться со мной в одной комнате.

– Нет, прежде я должна сказать тебе, как я благодарна, что ты тогда отпустила меня, позволила мне уехать.

– Не за что тут благодарить. Ты моя самая лучшая девочка на свете. Правду говорят: «Мужчина остается тебе сыном, пока не женится, а дочь дается тебе на всю жизнь». Ты у меня умница, и если Шери унаследовала твои черты, она не натворит глупостей. Ой, и вот еще что, чуть не забыла! Когда пойдешь по Верхней дороге, гляди внимательно, не покажется ли наш Фрэнк. Я пару раз видела его на той тропке. Он не говорит со мной, ни слова не произносит, но думаю, он знает, что я там. Его дух поддерживал меня – утешение уже и то, что вернулся домой, к себе. Но ему нужен покой, надо отпустить его, бедненького моего.

Бедная мама, бормочет что-то во сне, подумала Сельма. Фрэнк на дороге в Совертуэйт? А потом что? Папа в кузнице? Ньютон на Фоссе? Все они умерли. С чего бы Фрэнку бродить тут вокруг по дорогам?

Сельма улыбнулась и, кивнув, на цыпочках вышла из комнаты. Леди Хестер встревоженно поджидала ее на верхних ступеньках лестницы.

– Как она?

– Уснула. Бормотала что-то про Фрэнка – дескать, он ходит по Верхней дороге. Я так рада, что вы написали мне. Сколько ей еще мучиться? Доктор может ей как-то помочь?

– Доктор делает все, что возможно, чтобы унять боль. Это поможет ей уйти скорее. Ну, идите теперь, постарайтесь отдохнуть.

* * *

Эсси ворочалась, пытаясь свернуться так, чтобы оглушительная боль, бившая ее тело, не была столь невыносимой, задерживала дыхание, пережидая приступ. Но сегодня обезболивающему не удавалось ее притупить. Это совсем не та боль, что мучает тебя при родах, когда ты выталкиваешь новую жизнь – нет, это зубья смерти, выдирающие из тебя волокна жизни. Эсси понесло рекой беспамятства.

Вот они все тут, на том берегу, за серебристой рябью. Надо же, играют в крикет: Эйса бьет сверху, Ньютон, как обычно, на воротах, вот Фрэнк со своей битой… Она хотела помахать им рукой и крикнуть: «Я иду, подождите меня!.. Бросай мне, я приму подачу!»

Они подняли головы и заулыбались, увидев ее. Она, конечно, не большая охотница до купаний, но уж как-нибудь поплещется да и переберется к ним, и все будет в порядке…

* * *

Похороны прошли тихо, ее просто опустили в землю в саду у церкви. Эсси просила не устраивать никакой службы. Пришли только Рут и Сэм Бродбент, Сельма и Хестер, Мэгги и мистер Халберт, кучер. Викарий на всякий случай все-таки тоже показался на дорожке. Слишком мало людей пришло проститься с этой стойкой женщиной, но страдания ее окончены, и Хестер завидовала теперь ее покою.

После похорон она пригласила всех в Ватерлоо на траурный чай. Рут с Сэмом хотели тут же увезти Сельму к себе в Брэдфорд, но она пожелала остаться и разобрать мамины вещи.

– Я приеду поездом через несколько дней, – пообещала она.

Чем лучше Хестер узнавала Сельму, тем яснее понимала, какую ужасную ошибку совершила она тогда, много лет назад. Жизнь в Америке научила ее уверенности в себе, а ее любовь к дочери бросалась в глаза. Хестер очень хотелось спросить ее, отчего она выбрала ей такое имя.

– Вы назвали ее в честь нашей деревни – как это великодушно после всего, что случилось, – проговорила она, когда гости разошлись. – В сложившихся обстоятельствах…

– Что вы имеете в виду? – переспросила Сельма. – У меня остались только воспоминания о счастливом детстве, о том, как я выросла здесь. Война переменила наши жизни, но это место по-прежнему прекрасно, и имя напоминает Шери о том, откуда она родом.

И тут догадка тревожной вспышкой озарила Хестер: да Сельма не представляет, что произошло с ее братом! Родители заботливо укрыли ее от этого известия так же, как когда-то она пыталась укрыть Гая. Может быть, оно и к лучшему. То, чего не знаешь, не может ранить – или все-таки может? Да и как же ей самой сражаться за то, чтобы имя Бартли было высечено на мемориале, если со стороны его семьи не будет никакой поддержки? Как же ей тогда исправить совершенную несправедливость? Но ведь не она должна раскрывать Сельме эту кошмарную правду. Или, наоборот, как раз она и должна вмешаться и все ей рассказать? А как Сельма воспримет такое известие, да еще теперь, в придачу ко всему прочему?

Есть, конечно, письма – особенно то, которое Эсси показала ей несколько лет назад. Написала она тогда о чем-то дочери? Должна ли она теперь предупредить девочку, что в маминых ящиках таятся секреты, должна ли какими-то намеками смягчить удар?

Что бы я ни сделала, все будет плохо, подумала она. Лучше ничего не говорить, пусть все остается как есть. Возможно, Эсси уничтожила все свидетельства. Да, очень было бы на нее похоже – унести эту тайну с собой в могилу. И ее желания надо уважать, я не посмею больше ни во что вмешиваться. Своим вмешательством я уже лишила себя любви своих сыновей, и это очень горький урок. Пусть все идет своим чередом, ты же не ее семья, жестко приказала она себе. Отпусти все и доверься Провидению.

Слова Марты Холбек стучали у нее в голове, но своей заботой об Эсси она сумела обрести покой хотя бы отчасти. Эсси так много дала ей – гораздо больше, чем она заслуживала, и это не преданность служанки. Хестер наклонилась поближе к огню, чтобы согреться.

У меня никогда прежде не было настоящего друга – такого, который говорил бы мне то, что думает, не обращал бы внимания на разницу в положении, заставлял бы меня смеяться над собственными высокомерными ужимками. Эсси, как же я буду скучать по тебе! Как мне теперь поступить? Чего бы тебе хотелось? Ах, как бы я хотела знать это…

Глава 21

Как же может быть, что целая жизнь в конце концов сводится к одной лишь комнате, набитой старьем? – грустно думалось Сельме. Гардероб с поношенными пальто и протертыми до дыр платьями, соломенные шляпы, теплые рубашки на плечиках, запах нафталиновых шариков, ящичек с нижним бельем – все аккуратно заштопано и переложено лавандовыми саше, жилеты и корсеты, золотое обручальное кольцо, серебряный браслетик и нитка дешевых бус. Ничего ценного, и все же каждая вещица – дорогое воспоминание. Вот альбом для фотографий: каждая открыточка от братьев аккуратно подписана, под каждой дата, а вот ее письма из Америки – каждое перевязано сатиновой ленточкой. Разве может она выбросить эти вещи или раздать их?

Что взять на память для Шери? Фотографии, шкатулочку, принадлежавшую еще бабушке Акройд, маленькую фарфоровую тарелочку – свадебный подарок, и фарфоровых собачек с веселыми мордочками – они всегда сидели у них на каминной полке, деревянную шкатулку, доверху набитую письмами, и мамину маленькую книжечку, в которую она записывала рецепты. А остальное все-таки надо отдать бедным. Какую-то одежду только на коврики придется пустить, так она изношена. Почему же она так пренебрегала собой все эти годы? В той жестянке ведь лежат фунты, на себя ей следовало тратить их, на себя!

Сидя среди вещей, Сельма почувствовала себя нестерпимо одиноко. Я сирота… Остались только Рут и Сэм, только они знали мою семью. Война отняла у меня братьев и их будущих жен и детишек – братьев и сестер Шери.

Война у многих отняла будущее. Сельма осторожно все сложила, каждую вещь заворачивала так, словно это была хрупкая фарфоровая статуэтка. Проверила полки и ящики под кроватью, пока не убедилась, что ничего здесь больше не осталось.

В комнате все еще пахло смертью, несмотря на распахнутые окна. Мамы нет, и ей тоже пора уезжать. Она еще разочек все проверила и тут вдруг у дальней стенки комода обнаружила старенькую мамину Библию в черном кожаном переплете, в нее были сложены открытки и письма. Они лишь собирали тут пыль с тех пор, как мама перестала ходить в церковь. Но это ее вещь, и ее надо забрать с собой, и сейчас, конечно, не время открывать ее и разбирать вложенные в нее бумаги. Слишком это больно, слишком они личные. Ей не хотелось читать мамины мысли. Все равно что подглядывать в душу.

Сельма в последний раз оглядела комнату, затем вышла и поставила чемодан на лестницу.

Когда-то здесь жил Гай, но теперь она не могла этого представить. Здесь она когда-то трепетала перед ее светлостью, одарившей ее золотой монеткой. Где они теперь, эти монетки?

Как давно это было, как все переменилось после войны. Как иначе она теперь себя ощущает здесь, зная, что Бартли ничуть не хуже титулованных особ. Важно, каков ты внутри, а не чем ты владеешь, важно, как ты живешь свою жизнь, а не какие у тебя титулы. Вот почему она так полюбила Америку. Там, если очень постараться, ты можешь стать кем пожелаешь.

– Я все разобрала там и взяла кое-что на память, – сказала она, стоя на лестнице. – Надеюсь, вы не возражаете.

– Попалось что-нибудь… особенное? – осторожно спросила леди Хестер, словно не желая ее отпускать.

– Да нет, просто письма, вещицы из нашего домика, – ответила Сельма и дружески сжала ей руку. – Не знаю, как и благодарить вас.

– Может быть, ты хочешь меня о чем-то спросить?

– Как странно, и мама сказала мне то же самое. «Если у тебя есть вопросы, леди Хестер ответит тебе». Я должна что-то узнать? Какие-то страшные фамильные тайны? – с нервным смешком спросила она.

Хестер не улыбнулась в ответ.

– Я здесь, если понадоблюсь вам.

– Я знаю, спасибо. Такое облегчение знать, как много вы значили для мамы, так поддержали ее в конце. Как же я смогу когда-нибудь расплатиться с вами?

– Просто не думай обо мне плохо, что бы ни случилось. Все мы совершаем ошибки. Важно лишь то, как ты потом стараешься их исправить. Доброго вам пути и не забывайте меня, пишите. Рассказывайте, как вы живете с дочкой. Заботьтесь о Шарлэнд. Дарите ей радости, пока она с вами. Детство проносится так быстро, а потом дети уходят от нас, и ничего не вернуть. Халберт отвезет вас на станцию.

Сельма пошла к поджидавшей ее машине и обернулась в последний раз. У высоких дверей стояла старенькая женщина, вся в черном, рука легонько приподнята в знак прощания. Что такое, отчего? Она будто хотела о чем-то предупредить ее. Ах, трогательная смешная старушка! Была когда-то такой высокой, такой надменной, а теперь совсем хрупкая и неуверенная.

Попросив водителя остановиться у ограды кладбища, Сельма подошла к свежему холмику.

– Мамочка, я уезжаю, возвращаюсь к себе домой. Ты будешь гордиться нами, обещаю тебе! Не грусти! Прощай.

Она чувствовала, как из-за аккуратных занавесочек ее буравят соседские глаза, но ей все равно. Где вы были все, когда моим родным нужна была помощь? Никого не хочу видеть. Мэриголд Плиммер по-прежнему преподает в школе, и лицо у нее злое и будто выцветшее. Прекрасно, я обойдусь без такой подруги.

Все устроилось, успокоилось, и она с легким сердцем может возвращаться домой. Может быть, когда-нибудь она привезет Шери сюда, но это будет не скоро. Ничего у них здесь не осталось, одни лишь воспоминания.

* * *

Мисс Хеклер стояла на крыльце, а дети – Чарльсон, Лорри, Китти, Дороти и маленькая Джоанна, – выстроившись в рядочек, недоуменно глазели на нее: что это школьная учительница к ним пожаловала, что они натворили?

– Проходите, – Гай, догадывавшийся, в чем дело, пригласил ее в дом. Роза поставила на стол еще одну чашку.

– Нет, спасибо, я не задержу вас, – сказала мисс Хеклер. – Я просто хотела спросить, не хотите ли вы, чтобы я перевела Чарли… то есть Чарльсона в следующий класс. Он так хорошо успевает, и я не хочу сдерживать его тягу к математике… Если, конечно, вы согласны. Брат Вест? Сестра Роза?

– Конечно, просто здорово! Если вы считаете, что он справится, – ответил Гай. – Он обожает учиться.

– Таким мальчикам, как он, нужно получать высшее образование, но я знаю, это должны решать родители, семья, и это всегда жертва. Мальчики так нужны на ферме, особенно теперь, – проговорила мисс Хеклер.

– Да мы уж справимся как-нибудь, – Гай махнул рукой, – правда, Роза? А девочки после уроков помогут ему с дровами. Спасибо, что предложили нам это.

Учительница поднялась уходить.

– Я рада, что вы так хорошо это восприняли. На моей памяти родители обычно неохотно соглашаются перевести своих способных детей в следующий класс. Да, и, конечно, вы понимаете, это означает перевод в другую школу?

– Да-да, разумеется, – кивнул Гай и обернулся к жене. Лицо той было мрачнее тучи.

– Прежде мы должны обсудить вопрос с семьей, – ответила она.

Мисс Хеклер заторопилась к выходу, видя назревающий конфликт.

– Надеюсь, я не принесла разногласий в ваш дом… За способным ребенком и весь класс тянется как на дрожжах, – это была попытка шутливой разрядки, но Роза ничего не ответила и молча захлопнула дверь за учительницей.

– Роза! Как грубо и некрасиво! Что случилось? – возмутился Гай.

– Мальчик останется в своем классе. Не следует одного любить больше других. Мы так не поступаем. Папа никогда не позволит отдать нашего мальчика в мирскую школу.

– Ты забыла, папа Чарли – это я. Образование для него – это возможность найти свой истинный путь в жизни.

– Образование означает, что он покинет нашу общину. Они уезжают в колледж и никогда больше не возвращаются. А если и возвращаются, то только чтобы требовать перемен и свобод, только смуту вносят.

– Ты не можешь удерживать его силой, – возразил он.

– А чем мы будем платить за книги, одежду, поездки? Кругом депрессия. У нас ни цента лишнего нет. Иногда в мыслях своих ты так далек от нашей веры! Он должен научиться жить и работать среди нас, – вздохнула она, не глядя на мужа.

– Да разве он не учится этому сейчас? Пашет, тянет за собой лошадей с девяти лет… роет колодцы… Да когда я вспоминаю, каким я был неженкой в детстве, слуги вокруг стояли гурьбой, ловили каждый наш чих. Я хочу, чтобы мой ребенок умел не только читать и писать. Я хочу, чтобы он научился понимать, как все устроено, узнал, как медицина помогает побеждать болезни…

– Снова ты о своем, снова забываешь, что ты теперь в особой общине, особом племени, мы живем по своим законам. И наш священный долг воспитывать наших детей в послушании, а не соблазнять их мирскими удовольствиями. Они должны уважать наши законы.

– Но это его будущее, а не наше. Мы-то для себя сделали выбор. Разве он не должен познать мир, прежде чем совершит свой выбор?

– Ты был рад отказаться от своей прежней жизни и стать одним из нас. Ты изменил свое решение?

– Тогда все было другим. Была война. Но не забывай, я получил хорошее образование. И оно не принесло мне вреда, – настаивал Гай. Никогда прежде не видел он Розу с этой стороны.

– Твое образование превратило тебя в солдата, а потом заставило тебя опуститься до такой степени, что ниже уж некуда. Когда мы познакомились, ты рад был питаться собачьими объедками, – уколола она его.

– Как не похоже на тебя вот так пенять мне моим прошлым. Какая муха тебя укусила?

– Мне просто страшно, неужели ты не видишь? Не надо, не внушай Чарли всех этих мыслей о большом мире, это плохо кончится. Не забывай, такие истории случались. Далеко и ходить не надо, вспомни моего брата Зака. Он ушел на войну и пропал для нас.

– Такого не случится больше. Я просто хочу, чтобы Чарли смог реализовать свои таланты. У него острый ум, он все время задает вопросы и ищет на них ответы. Я не уверен, что ему захочется быть фермером.

– Господь выбирает для нас путь. Он должен выполнять предписания Наставления. Послушание родителям – одна из важнейших десяти заповедей. Послушание – это единственный путь к смирению, только так душа может обрести покой.

– Не понимаю. Ну как же мать может не гордиться тем, что у нее такой умный сын? Неужели ты не хочешь, чтобы он был полезен миру?

– Пусть выращивает еду, помогает бедным, когда у нас остаются излишки, – этого мне и довольно.

Когда на Розу Шэрон накатывало такое своенравие, с ней не совладать. Ну ничего, в конце концов он глава семьи, и он хочет, чтобы Чарли получил хорошее образование, а не просто выучился грамоте в сельской школе. Господь не напрасно одарил мальчика ясным умом. Чарли его единственный сын. Девчушки, родившиеся вслед за ним, тоже приносили ему безграничную радость, но они жили в царстве своей матери – возились на кухне, в коровнике. Ими Роза заправляет.

Нечего и сомневаться, Ицхак уведет его в поля поговорить по душам, укажет ему на его заблуждения; напомнит, что он и чужак, и англичанин, и что он должен учиться послушанию.

Гай одиноко сидел, зная, что на этот раз не отступит. Чарли пойдет в колледж, чего бы ему это ни стоило. На одно безумное мгновение он даже подумал: может быть, написать матери и попросить ее отправить мальчика в школу, в которой учился он сам? Но тут же рассмеялся своей затее.

Ну какой будет вред в том, что мальчик получит шанс открыть свой ум радости познания? Да это самое меньшее, что он как отец может для него сделать! И он найдет способ убедить Йодеров, что им следует все-таки немного учитывать течение времени.

* * *

Корабль легко скользил по волнам Атлантики. На этот раз Сельма наслаждалась чувством свободы и стремилась поскорей вернуться к теплому калифорнийскому солнцу, снова увидеть дочкино личико, разделить свое горе с Лайзой. Как странно – после смерти матери она почувствовала, что теперь принадлежит только себе и может начинать жизнь сначала. Три драгоценные недели, проведенные в Йоркшире, убедили ее, что ее дом больше не там. Прошлое осталось в прошлом, с ним все кончено. Какое счастье, что она успела вернуться вовремя, успела попрощаться. Все маленькие семейные реликвии надежно спрятаны в чемодане, и она может спокойно прогуливаться по палубе и готовиться к возвращению.

Она порылась в потрепанном саквояже, собираясь выудить книгу, но вместо этого наткнулась на мамину черную Библию. Из нее выпала пачка писем с фронтовыми марками. Письма от Фрэнка и Ньютона? Нет, не хочу их читать. Но тут она заметила чужой почерк. Странно.

Мама упоминала, что получила записки с соболезнованиями от товарищей Фрэнка. Я тоже хочу почитать добрые отклики о нем, наверное, это должно успокаивать. Она все еще чувствовала грусть, вспоминая о своем последнем приезде домой и о наступившей тишине, когда ее отослали.

Выбрав самый толстый конверт, она решила усесться на палубе там, где солнышко, и спокойно почитать. Отыскала кресло и принялась читать. Сначала ничего не поняла. Кто-то писал о каком-то суде. Но глаза бежали дальше по строчкам – и руки превращались в лед.

«Дорогие мистер и миссис Бартли.

Думаю, я должен рассказать вам о том, как все было на самом деле с вашим сыном. Все вышло совсем неправильно. Мы с лошадьми тогда весь день работали, они совершенно вымотались, мы тоже. Пора было вернуть их в конюшню, почистить, напоить.

И тут вдруг ворвался наш главный сержант и принялся орать, где мы пропадаем, мы должны немедленно вернуть лошадей обратно, они нужны для перевозок.

Фрэнк повернулся к нему и вежливо сказал:

– Простите, но им необходимо передохнуть и поесть. И нам тоже.

Это было его ошибкой.

– Да как ты смеешь! Знаю я таких, как ты, только и ищете момент, как бы завалиться дрыхнуть на конюшне… А ну марш исполнять приказание!

– Эти лошади больше не могут сегодня работать, – настаивал Фрэнк, и я видел, как он закипает.

– Фрэнк, тихо, – дернул я его за руку, – не перечь, ну его.

Но мы были уставшими до предела, и здравый смысл не работал. В последнее время он очень легко выходил из себя.

– Да пусть забирает этих проклятых лошадей, пусть сам тащит их обратно в грязь, а я не стану этого делать! Это жестоко – так обращаться с животными. Несчастные Божьи твари не могут сказать нам, как они страдают, – вспыхнул он.

– Выполнять приказ! – рявкнул сержант.

– Да иди ты к черту! – выругался на него Фрэнк.

И тут сержант вытащил изо рта папиросу, а Фрэнк вдруг изо всей силы ударил его в лицо и снова обругал. Мы пытались оттащить его, но он словно обезумел. Потом на него вдруг навалился конвой и поволок, но он все оглядывался и кричал: «Не позволяйте этим мерзавцам командовать собой!» И в этом весь Фрэнк – горой стоит за своих лошадей. Но мы не могли ничего сделать, нам оставалось только выполнять приказание.

Мы слышали позже, что он набросился на второго лейтенанта и избил его. С той минуты он был обречен. Может быть, что-то замкнуло тогда в его голове на секунду, он сорвался с катушек.

К тому моменту, когда он предстал перед военно-полевым судом, он уже овладел собой, но от серьезности предъявляемых обвинений был почти белым, к тому же и послужной список был против него. Нельзя у нас ударить офицера и старшего по званию. Они считают, это равносильно измене. Так что его приговорили к смерти и отправили приговор на утверждение важным шишкам.

Мы пытались заступиться за него, но сержант его терпеть не мог и от наших попыток только больше неистовствовал. Фрэнк надеялся, что какой-то капитан, тоже родом из его деревни, заступится за него, но капитан Кантрелл – так, кажется, его звали – не приехал и даже не прислал толком оформленных бумаг. Так мне рассказали. Какой позор. Если бы он заступился, все могло бы выйти иначе.

Нас хотели записать в расстрельную команду, но никто не согласился. Все к Фрэнку хорошо относились.

Мы ждали около того места, где его держали под стражей, и офицер разрешил нам поговорить с ним через окно.

– О’ревуар, дружок, – сказал я ему. Ничего больше не смог и сказать.

Ужасные вещи случаются на войне, но хуже этого нет ничего. Никогда не забуду, всю свою жизнь буду помнить. И все наши будут помнить. Так подло поступить с хорошим человеком!

Сначала ему завязали глаза и привязали за руки к столбу, но он стоял спокойно, как скала.

– Снимите повязку, я не боюсь, – попросил он.

Нас заставляли смотреть.

– Эй вы, всем пока, прощайте! – крикнул он нам, словно собирался в отпуск.

Младший офицер весь трясся, а расстрельная команда выглядела кошмарно.

Потом резко грохнул залп, и все было кончено. Кого-то из расстрельной команды начало рвать. Фрэнка отвезли на тележке, чтобы похоронить. Мы потом принесли цветы на могилу – целую гору навалили.

А наш сержант проходил мимо и пнул их, да с таким презрением.

– Про таких лучше сразу забывать, – прорычал он.

Вы не беспокойтесь, табличка его на месте, я вам обещаю. И мы за все отомстим. Вот и все, что я могу рассказать.

Ваш сын, мой товарищ, никогда не был трусом. И до последнего своего вздоха я буду помнить о нем. Он был храбрым воином и примером для всех нас.

Искренне ваш,

рядовой Герберт Шэклтон.

P.S. Это письмо я передаю с другом. Не хочу, чтобы цензура читала его. Все, что произошло, – неправильно. И об этом надо будет рассказать, когда все закончится».

Я выучила это письмо наизусть, каждую строчку, и до сих пор одного воспоминания о нем достаточно, чтобы небеса почернели надо мной, а ветер начал рвать плед, укрывающий мои ноги. Мои ноги теперь совсем слабы, но ужас того открытия по-прежнему висит на них свинцовым грузом.

Моего брата убил его собственный полк. Моего брата расстреляли, будто преступника. Мой брат ждал, что Гай придет к нему на помощь, а тот не появился, а я только что провела три недели под крышей его дома, ничего этого не зная.

Теперь-то все сошлось. И почему меня в такой спешке отослали в Брэдфорд, и почему на чистеньком нашем крылечке каждое утро кто-то размазывал собачье дерьмо. И почему разбили окно. Все всё знали – все, кроме меня.

Как же мне жить? Как все исправить? То, как поступили с моим братом и с другими такими же ребятами, – это варварство, дикость.

«Мне отмщение, и аз воздам», – сказал Господь.

Нет, рыдала я, чувствуя, как колючие льдинки стягивают мое сердце, отмщение будет моим. Как хорошо, подумала я, что близнецов Кантреллов больше нет на свете, иначе они были бы первыми в списке людей, которых я убью.

Тогда-то лед и сковал мое сердце ненавистью, выморозив все уважение к родной деревне и родной стране. Я уезжала домой с любовью и надеждой, а возвращаюсь сломанной, горько разочарованной и никому не верящей. Мне стыдно за то, в кого я превратилась в тот день.

Похороненное где-то в военных архивах, дело Фрэнка лежало всеми позабытое. Как же я смогу простить или забыть то, как поступила с ним армия? Нет, я никогда не хочу больше видеть Англию.

Мне все еще больно думать о том дне, когда я узнала страшную правду, и той минуте, когда поняла, что тяжкое бремя ответственности за семью теперь перешло ко мне. Началась гонка, в которой я не знала, как должна бежать, но понимала, что в один прекрасный день я так или иначе должна прийти к финишу.

Часть 4. Возвращение

1941…

Туда, туда,

отправь туда слово, слово туда отправь —

что янки идут,

янки идут,

и всюду гремят барабаны.

Готовьтесь, молитесь

и слово отправьте – слово, чтоб были готовы…

Джордж Коэн, 1917

Глава 22

Декабрь 1941

Чарльсон Вест встревоженно склонился над радиоприемником, не в силах поверить словам диктора, читавшего сводку новостей. Воскресным утром японцы атаковали с воздуха Перл-Харбор, уничтожили почти весь флот, и Америка теперь тоже вступает в войну. Случилось это как раз накануне рождественских каникул: он собирался на праздники домой, но на душе было тяжело.

Война в Европе шла уже два года – бомбили города, гибли целые армии. Некоторые его школьные товарищи, британцы по происхождению, бросились домой, вступили в Королевские вооруженные силы; один уже погиб во время боевых учений. Но странно, это словно бы была их война, а не его – он ведь принадлежит своей церкви, исповедует непротивление и пацифизм. «Не убий» – вот главная заповедь. Или теперь все переменилось?

Его соотечественников без предупреждения уничтожают, нападают на спящих людей, его страна и его семья в опасности. Чарли чувствовал: он не может просто так сидеть и ничего не делать – и при этом он знал, что для их мира, мира их общины, такой путь неприемлем. И потому понимал: нынешняя поездка домой окажется очень тяжелой.

Кто дома сможет понять его замешательство? Точно не мать. Она – в своей неизменной пелерине и черном чепце – строго следует заповедям Наставления. Как жаль, что их семья не так прогрессивна, как многие другие из менонитов, кто более разумно примеривается к новшествам внешнего мира. Вон даже папа купил пикап для повседневных нужд. Многие в их общине, особенно молодежь, носят обычную мирскую одежду. Его родные сестры понашили себе симпатичных платьев. А самого Чарли отпустили сначала в школу, потом в колледж. Отец хотел, чтобы он выучился на врача, но сам он сомневался, что сможет переносить вид крови, хотя вот теперь…

Обязательная военная подготовка в колледже всегда смущала его. Его как пацифиста не принуждали к этим занятиям – вместо этого предлагали на выбор физическую работу или участие в социальных проектах. Но какая-то часть его существа невольно тянулась к военным парадам, дисциплине, маршу под оркестр. Да, он понимал, что это не его мир, и все-таки…

На Рождество в Спрингвилле всегда бывало так весело! Много песен, вкусной еды, елку наряжают самодельными игрушками – успеваешь со всеми повидаться, со всеми поговорить. Только как же они будут праздновать, если страна в опасности? Интересно, а другие наши ребята тоже терзаются такими сомнениями? Хотя Чарли – один из немногих, кого отпустили получать образование за пределами общины. Так что, скорее всего, никто и не разделит его смутных сомнений. То, что он уехал учиться, и без того вызвало напряженность в семье, и теперь они будут с лупой вглядываться в любые его попытки отойти от заданного курса и изменить их образ жизни. Иногда он остро жалел, что в свое время уехал из дома – тогда не случилось бы этой тоски и этих сомнений. Ведь нельзя скучать о том, чего не знаешь. Но теперь он вкусил другой жизни, и некоторые домашние старомодные порядки начали его беспокоить.

* * *

Гай услышал новости в городе, в магазине. И постарался тут же затолкать их на задворки сознания. Для него это все теперь не имеет значения, все его батальные упражнения – в далеком-далеком прошлом. И все же он не смог отогнать поплывшие перед глазами картины взорванного, опустошенного Галифакса в 1917 году. И запах Перл-Харбора явственно ударил ему в нос – горящее масло, обугленные тела, дым, хаос, паника. Если ты видел ад на земле, то никогда его не забудешь. Бедные матери… Чьи-то сыновья покоятся теперь на дне морском или захвачены в плен. И все-таки он старался гнать эти мысли подальше – как и другие насущные тревоги.

Роза так и не простила ему, что он настоял на том, чтобы отправить Чарли в колледж – и девочек тоже, если они пожелают. Ему ближе были более либеральные члены общины, мягче относившиеся к мирским делам: в ужасные годы депрессии они вместе с прихожанами других церквей помогали людям, попавшим в беду, вместе устраивали столовые для бездомных. Ну разве ж это неправильно – вот так объединять ресурсы и усилия?

Как цепко держалась Роза за старые порядки! И они как-то охладели друг к другу, любовью теперь занимались изредка и словно бы нехотя. Радость, казалось, тихонько выскользнула из их дома – никто больше не смеялся, не поддразнивал друг друга, ощущение дружбы ушло, растаяло. Гай погрузился в работу самых разных комитетов, ходил на собрания, занимался ремонтом строений на ферме. Роза почти все время проводила на кухне с Мириам, своей престарелой матерью. Ицхак умер пять лет назад. Так что дом теперь принадлежал женщинам. Чарли едет домой на Рождество, и Гай с нетерпением ждал, как они будут бродить по полям, а потом усядутся на любимой скамье Гая, и Чарли будет рассказывать ему о колледже.

Скамья была той самой, около могилки близнеца Чарли. Рядом похоронили еще двух крошек – они умерли еще до рождения, а после детей уже не было. Гай любил приходить сюда. Сидел и гордо осматривал свою землю. Он полюбил жизнь фермеров. Ицхак научил его убирать урожай, выбирать скотину и лошадей, вчувствоваться в смену времен года. Он испытывал порой просто блаженство, что ему посчастливилось найти приют в этом заброшенном мирке и снова обрести любовь после той отчаянной безысходности потерь и странствий.

Но еще одна война? Как же такое возможно? Разве не для того он сражался тогда, чтобы положить конец всем войнам на свете? Ходили разговоры, что Германия сумела сплотить рабочую силу во время депрессии, построить скоростные дороги и оружейные заводы, взрастить в молодом поколении безоглядную преданность родине – и теперь Гитлер мечтает о том, чтобы захватить мир. Жажда власти, жадность до чужой земли, ненависть к иноверцам… Этот мир безумен, он болен, и Гай больше не хочет его. Только как же может он безучастно повернуться спиной к тем страданиям, что готовы обрушиться на невинных людей?

Когда он увидел сына, поднимающегося к нему по тропинке, сердце его подпрыгнуло от гордости. Чарли вырос таким высоким, таким длинноногим, белокурые волосы развеваются надо лбом – точно так же носил и он сам в молодости. Что ж, по крайней мере о сыне можно не беспокоиться – на войну его не отправят. Китти, Лорри и Джоан с радостными криками выскочили ему навстречу, за ними, вытянув перед собой руки, чтобы скорей обнять сына, торопилась и Роза. Гай посмотрел на склон холма и довольно усмехнулся. Да, приятель, кое-что в этой жизни ты все-таки сумел наладить!

Думая о своей семье, он всегда невольно сравнивал ее с родительской: отстраненный отец, едва ли интересовавшийся сыновьями, пока те были маленькими, и мама заботливо суетится, надеясь хоть как-то заменить его отсутствие. Вспоминал, как делился всем с Энгусом – до того ужасного дня на Фоссе. Но вся его прежняя жизнь в Англии теперь покрылась пеленой тумана, словно лишь приснилась ему. Может, ее и не было никогда? Гай почти не рассказывал никому о той жизни. И Англия для его детей – просто чужая страна.

А единственное, что имеет теперь для него значение, – это вот эта кухня, где все близкие собрались вместе, да вот еще спина мерзнет от прикосновения к холодному камню. Не проходило и дня, чтобы не благодарил Господа за то, что Он так щедро дал ему в жизни второй шанс.

* * *

Шарлэнд Барр чуть не бегом выскочила из университетского кампуса, от ужасных новостей, что передавали по радио, ее колотило. В то воскресное утро она проспала – мамы не было дома, где-то пропадала на съемках. Война! Никаких сомнений, это уже не ложная тревога… Там, в Тихом океане, погибли мальчишки. Просто в голове не укладывается… Надо немедленно что-то делать. Записаться в Красный Крест? Не может же она сидеть сложа руки и ничего не предпринимать! Наверняка армии нужны медсестры! Найдется же для нее занятие? А учеба подождет. Жизнь важнее. Вот только что она скажет маме? Трудно будет найти убедительные слова. После того как умерла бабуля, мама сама не своя, почти совсем не улыбается. Вернулась из Англии – и больше ни словом ее не упоминает. Легче воду из камня выжать. Развелась с папой – «по причине прекращения его проживания в семье и невыполнения обязательств по содержанию дочери». И сосредоточилась на собственной карьере в кино.

Обуреваемая какой-то яростной, внезапно вспыхнувшей ненавистью к Англии, она бралась за роли подлых и нечестных служанок, девиц разного толка – любых, где требовался британский акцент. Снимаясь в эпизодах, она зарабатывала на жизнь им обеим, а потом еще взяла несколько уроков сценической речи, чтобы избавиться от просторечной мелодики, и стала браться за роли дам на балах и мелкопоместных аристократок. Нет, никаких серьезных ролей, только третьестепенные выходы в нашумевших картинах. Например, в «Унесенных ветром» сыграла вдову в черном – ту самую, которая в ужасе воззрилась на Скарлетт, когда та, не относив траура по мужу, пустилась в пляс на благотворительном балу. Или служанку в фильме о сестрах Бронте. Но все-таки Зельму Барр лучше всего знают по ее ролям в фильмах о первых поселенцах – зрителям очень запомнилось ее лицо с резкими чертами, достаточно жесткими, чтобы респектабельная дама убедительно смогла пробить себе дорогу на Запад.

Они уже так долго живут вдвоем, ну и еще Лайза Гринвуд с ними, конечно, – она теперь преподает в университете и собирается замуж за Патрика Гамильтона Третьего, а тот уже служит во флоте.

Иногда, когда денег не хватало, Шери тоже подрабатывала на съемках, но ее ярко-рыжие волосы были очень уж броскими в цветных картинах, так что ей пришлось подкрасить их в более мягкий оттенок, чтобы не выделяться так резко. Но актерская игра совсем не привлекала ее. Неинтересно было даже разглядывать всех этих знаменитостей, наперегонки рвущихся на красную ковровую дорожку, вихляющих бедрами старлеток в объятиях престарелых продюсеров. В этом бизнесе каждый сам за себя, а другому волк. Шери видела, в кого превратился на этой работе ее отец. Когда звуковое кино окончательно вытеснило немое, ему доставались только жалкие эпизоды, к тому же он принялся пить запоями и попросту не являлся на съемки, и ничего удивительного, что за ним закрепилась репутация ненадежного, и ни один агент не соглашался вести его. В последний раз она слышала, что он где-то в Лас-Вегасе. Она пыталась как-то поддерживать с ним отношения, но он полностью ушел из их жизни, и теперь порой трудно было поверить, что когда-то она была его золотой девочкой.

Шери чувствовала, что этим декабрьским воскресным утром вся жизнь переменилась. Авиационные заводы в Локхиде переоборудуют на выпуск военной техники. Киношники примутся снимать что-то патриотическое, бодрящее. Женщины должны будут занять на заводах место ушедших на фронт мужчин. Все становится другим, и она, Шери, не может оставаться в стороне. Мама скоро узнает новости… Кинется помогать фронту или продолжит жить, словно ничего не происходит?

Лишь однажды, когда Шери спросила ее о дяде и о той войне, мама просто взвилась: «Проклятая война ограбила тебя, украла у тебя братьев и сестер, украла всю семью! Не смей говорить со мной о войне. В армии выживают только звери. Это жестокая сила. Ты просто не представляешь себе, что они творят, прикрываясь знаменами». Мама тогда чуть было не заставила ее сменить имя – отказаться от Шарлэнд. Но тут уж Шери не поддалась. Еще чего! Какие бы печали, связанные с ее прошлой жизнью в йоркширской деревне, ни терзали маму, к ней, Шери, они не имеют отношения, так что она не послушалась, и больше они к этому не возвращались. Как-то мама отреагирует теперь, когда узнает, что Шери хочет уйти на фронт добровольцем? Впрочем, как ни любила она мать, это уже неважно – она все решила. Шери уходит на войну.

* * *

– Я решил записаться в армию, – негромко объявил Чарли, когда семья села ужинать.

Все молчали. Потом мама поднялась и вместе с девочками вышла из-за стола, не в силах совладать с собой.

– Пап, я знаю, это противоречит твоим убеждениям, но я не могу просто сидеть и ничего не делать. Это неправильно.

– А ты не знаешь, о чем ты говоришь. Война – это тебе не прогулка на плацу, не строевая подготовка туда-сюда. Война отвратительна, кошмарна. Люди гибнут. Ты когда-нибудь видел, как человеку сносит голову? Или как человек пытается удержать кишки, а те вываливаются в грязь? И даже не в этом дело. В прошлый раз сколько мужчин погибло, сколько детей! И ради чего? У меня нет ответа.

– И что ж из этого? – спросил Чарли. – Ничто не помешало развязать новую войну. Они разбомбили Лондон, захватили Францию. А мы будем сидеть и ждать, пока Гитлер пройдет победным маршем по нашему Спрингвиллу?

– Мы по-своему отзываемся на беду – помогаем, если где-то несчастье, голод. Чтобы быть героем, совсем не обязательно надевать военную форму.

– Однако ты в свое время надел. И был на войне. Наверное, ты все-таки верил в то, за что сражался.

– Не знаю. А ты просто не представляешь, во что война превращает человека…

– Пускай. Я вовсе не собираюсь становиться героем, я только хочу записаться в армию, не оставаться в стороне от недобрых событий.

– Знаешь, что тебя ждет, если ты это сделаешь? – склонив голову, спросил его Гай.

– Знаю, соседи будут сторониться меня. Никто не сядет со мной за один стол, меня перестанут приглашать на праздники. Не допустят к церковной службе, наложат взыскания… Ну и что? Я должен поступить так, как считаю для себя правильным, – упрямо проговорил сын.

– Ну зачем тебе навлекать на нас позор? Ты разобьешь матери сердце.

– Я разбил ей сердце в тот день, когда мисс Хеклер перевела меня в мирскую школу. Ты сам хотел, чтобы я узнал разные точки зрения. Я люблю, очень люблю нашу общину, но я вижу, как ограниченно многие мыслят здесь и как неоправданно суровы иные здешние правила. Ну почему они не уступят времени хотя бы изредка?

– Я пошел на риск, решившись отправить тебя в колледж. Ты и без меня знаешь, что мама об этом думает. Но вот что касается наших убеждений – фундаментальных для нас вещей, Чарли, – то это же не ягодки из корзинки выбирать: эту беру, эту не беру… Берешь все или ничего. Только так. Тебя поставят перед старейшинами, станут отчитывать – как не раз отчитывали меня за то, что я так часто совершал мирские поступки – сначала вот трактор купил, потом «Форд», радио слушаю… Так что это серьезное решение для всей твоей семьи.

– А если в твою дверь будут колотить штурмовики, ты тоже не захочешь защищаться? – вытащил Чарли старый аргумент.

– Я буду делать то, что как раз лучше всего сможет вас защитить – постараюсь разговаривать цивилизованно… Кесарю кесарево, как нас учили.

– Не верю. Они вздумают уводить скот, надругаться над твоими дочерьми, а ты будешь стоять и смотреть? Или непротивление означает, что мы, не пикнув, отдаем все, что ни попросят?

– Сын, такого никогда не случится.

– Но именно это и происходит сейчас по всей Европе! И маминых дальних родственников это уже коснулось! Что происходит с ними, происходит и со мной. Разве не учили нас поддерживать друг друга, помогать братьям своим? Мы должны защищать бедных, слабых, униженных и оскорбленных – где бы они ни были. – Чарли чувствовал, как его щеки пылают негодованием.

– Да, должны защищать – но не пушками и не ружьями, не штыками. А помогать едой, медицинской помощью и лекарствами. Никто не упрекнет пацифиста за такую помощь. Есть ведь квакерские мирные батальоны – в них идут санитарами, медицинскими сестрами. И ты мог бы вступить в такой батальон.

Чарли видел умоляющее выражение в отцовских глазах, видел, как подергивается его скула – как всегда, когда он волнуется или сердится.

– Я должен найти свой путь, даже если мне придется покинуть общину, – ответил он, понимая, какой удар он обрушивает на отца.

– Ты опозоришь нас перед братьями, лишишь мать покоя, нам придется отказать тебе от дома. Как же я могу поступить так с родным сыном? Не спеши бросаться туда, чего ты совсем не знаешь. Подумай обо всем хорошенько.

– Ты воевал, убивал людей, носил оружие. Почему же мне все это нельзя?

– У меня не было другого примера перед глазами. Моя семья воспитывала меня в других традициях. Я не знал другой жизни, но, поверь, мы на этом все пострадали. То была моя жизнь до того, как Христос вошел в мое сердце и изменил меня изнутри. И теперь я испытываю лишь стыд и раскаяние. Война так часто превращает нас в животных и заставляет забыть о человеческом облике! Тебя воспитывали не для сражений…

– Меня воспитывали так, чтобы я научился отличать правильное от неправильного, хорошее от плохого. То, что происходит сейчас, – неправильно, и если хорошие люди ничего не будут делать, то зло восторжествует и разрушит нашу жизнь. Они будут разрушать все на своем пути, пока не подчинят все себе – своим порядкам и своему оружию. Неужели ты думаешь, что нашим братьям хоть на минуту позволят по-прежнему жить тут вот так безмятежно? Нет, пап, я все решил, в колледж я сейчас не вернусь… Я напишу, сообщу, где я, – отвечал Чарли, чувствуя комок в горле.

– Ты же знаешь, нам не разрешат читать твои письма. О, Чарли, не отказывайся от жизни так легко! Не разрушай нашу семью! Как же я сумею объяснить все нашим девочкам?

– Не беспокойся, я все равно буду любить вас, что бы там ни случилось. Но я знаю, что делаю. Каждой клеточкой чувствую – именно за этим я и пришел в этот мир…

Отец дрожащей рукой похлопал его по плечу. Чарли склонил голову.

* * *

Роза рыдала, пока не иссякли все слезы. Чарли ушел на войну. Девочки держались плотной встревоженной стайкой. Гай чувствовал такую боль – кололо где-то в боку, – что думал, его хватит удар.

Мальчик твердо стоял на своем – был призван на собрание старейшин, излагал свои аргументы, словно адвокат на суде, отказался изменить точку зрения и был изгнан из общины.

Все смотрели теперь на Вестов с жалостью и сочувствием, но разочарования в их глазах не было.

Вскоре, во время обряда омовения ног, Гай смутился, когда священник, опустившись перед ним на колени, омыл ему ноги в знак сострадания и благоволения.

Случилось то, чего все боялись. Слишком тесные контакты с мирской жизнью увели сына на путь ослушания. А Наставление учит, что дорога идет прямо и лишь узкая тропка ведет к спасению. Роза корила Гая – но не резкими, злыми словами, а жалящим душу молчанием, тишиной, которую почти невозможно было переносить.

Впервые за многие годы Гай почувствовал, что его вера поколеблена, незыблемая преданность общине дала трещину. Мучили боли в животе, в горле копился вкус желчи. Он был рожден для другой жизни. Может ли быть так, что его собственное военное прошлое вошло ему в кровь и передалось сыну? Проникает ли в плоть, кость эта тяга к войне? Может ли причиной случившегося быть его собственное воспитание?

Впервые за многие годы Гай с иным чувством вспомнил отчаянную заботу матери о его безопасности, ее стремление удерживать их обоих под своим крылышком. Теперь он понимал, что это такое – видеть, как твой ребенок оставляет тебя, устремляясь за идеалами, испытывать пустоту от его отсутствия, жаждать знать, где он и что с ним. Он не знал, жива ли мать, не знал, в Шарлэнде ли еще доктор Мак. Может быть, настало время написать ей, помириться наконец с нею?

Как же все могло зайти так далеко? Отчего мы понимаем все слишком поздно, когда ничего уже не исправить? Как же он теперь будет жить, если такой камень на шее тянет его вниз?

Роза была несгибаема.

– У нас больше нет сына. Мы будем пахать землю, собирать урожай, весна будет сменять зиму, а лето – весну, и неважно, с нами он или нет. Зерно и молоко нужны всегда. Мы проживем – как живем сотни лет, полагаясь на милосердие Господне, доверяясь учению Его, что жить следует в мире. У нас есть наши девочки, есть друзья, они помогут. Братья по-прежнему уважают нас. Любому человеку этого и достаточно.

Гай снял с крючка соломенную шляпу и лишь молча кивнул в ответ. Да как же она может быть такой бесчувственной?

* * *

Сельма чуяла, что фильм станет шедевром, с того самого момента, как в руки Уильяма Уайлера попала «Миссис Минивер» Джен Стратер.

Она от души хохотала над тем, как изображено британское общество: тихая английская деревня, домики, укрытые соломенными крышами и усаженные розовыми кустами, высокосветский выговор. Как бесконечно далеко от той жизни, какую она знала – и все же, подумалось ей, леди Хестер и мама ведь как-то сумели выстроить мост над сословной пропастью. Голливуд нарисовал идиллически безмятежную картинку доброй старой Англии с ее забавными обычаями, но вот атаки Люфтваффе и страдания мирного населения здесь поданы были реалистично.

Они снимали эпизод в разбомбленной церкви, стойко и храбро сражались с огнем, а Грир Гарсон так достоверно играла аристократку из высшего общества – хозяйку поместья, притом что на съемочной площадке все прекрасно знали, что сына играет ее любовник! Как убедительно ее решительная героиня бросает вызов судьбе, когда дом ее разрушен, не теряет присутствия духа, мужественно следует духу Дюнкерка – по задумке режиссера фильм должен был побудить американское общество к активным действиям.

Как обычно, Сельма играла роль второго плана – в эпизоде, где викарий страстно призывает соотечественников встать под ружье. Для тех, чьи близкие оказались в Европе, это была хорошая пропаганда, а те, чьи сыновья оказались в Тихом океане, наоборот, хотели, чтобы студия призывала атаковать японцев, а не отправлять снова солдат в Европу.

Сельма не разделяла чувств ни тех, ни других. Она уже видела все это, все пережила, и сердце ее принималось ныть при виде молодых мужчин, снова одевшихся в военную форму. Да еще и Шери записалась в американский Красный Крест за границей. Конечно, она гордилась таким решением дочери, но, с другой стороны, ее переполнял страх. Лайза успокаивала, что девушек стараются беречь, но если ее отправят в Лондон, бомбежки могут оказаться еще опаснее, чем линия огня!

Лайза тревожилась за своего жениха, который служил во флоте. Сельма по-прежнему жила в помещениях прислуги Каса-Пинто, радуясь, что у нее есть такое пристанище, где можно укрыться от жизни в павильонных декорациях.

Ограничения военного времени коснулись и съемочных павильонов: нельзя использовать металлические конструкции; стены можно делать только из хлипкого картона; гвозди расходовать экономно, а все, что по сюжету оказывается потопленным в ходе сражения, следует извлечь, восстановить и использовать в других съемках. Съемки с искусственным снегом максимально ограничить, ибо это неоправданный расход сухих зерновых завтраков. Все натурные съемки проводить поблизости, и если сюжет разворачивается в другой стране, прибегать к декорациям – никаких выездов на места. Предпринимались защитные меры против нападения с воздуха, но в целом жизнь продолжалась, и война казалась всего лишь каким-то незначительным неудобством. Кино продолжали снимать – кино нужно для поддержания духа.

Стараясь не думать о том, что Англия снова воюет, Сельма пыталась сохранить в сердце лютый холод к своим соотечественникам, но новости пробирали ее до дрожи. На съемочной площадке она встретила двух маленьких беженок, Синтию и Мэвис, – родители-евреи переправили их к родственникам, работавшим на киностудии; у девчушек был прекрасный британский акцент, и их брали на роли школьниц. Ну разве может она винить этих невинных детей в том, что произошло с Фрэнком столько лет назад?

С некоторыми соседями судьба обошлась менее благосклонно. Живших в Америке японцев собрали на ипподроме в Санта-Анике и содержали как военнопленных. Вскоре их отправили в лагерь подальше в горы – с глаз долой. А Сельма знала многих из них – добрые, тихие, трудолюбивые люди, а теперь их заклеймили и выслали как «врагов».

Она написала тете Рут горячее письмо, рассказав, что все знает о Фрэнке, и спросив, что же они собираются делать. Тетя ответила ей, что смертную казнь в армии за такие поступки, как тот, что совершил Фрэнк, наконец отменили. На это потребовалось десять лет политических дебатов. Рут без обиняков, в прямых йоркширских выражениях пояснила, что уже написала члену парламента от их избирательного округа о несправедливом решении по делу ее племянника.

«Сельма, не смей просто так сидеть и причитать! Делай что-нибудь. Пиши им, пиши, пиши без остановки! Настанет день, и дело пересмотрят. Это Фрэнк попросил перед смертью, чтобы тебе ничего не рассказывали. Ты для него была самой прекрасной. Эйса и Эсси не могли не выполнить его просьбу. И они ее выполнили – да, такой ценой. Но не вини никого за это!»

Когда Сельма узнала правду, гнев ее понемногу выветрился, лед в сердце стал таять. Но вот о той роли, какую Гай сыграл в военном трибунале, она не сможет забыть никогда – как и о роли во всем леди Хестер. Сельма никогда ей больше не писала. Не знала она, какие слова подобрать и о чем написать.

Все связанное с этой историей она хранила в особой коробочке тикового дерева, подальше от глаз Шери. Та еще слишком юна, чтобы нести на своих плечах эту печальную ношу. Выходит, она теперь так же укрывает дочку от этого наследия, как когда-то ее родители укрыли ее от позора и отчужденного молчания прежних друзей.

Рут писала, на площади Вязов по-прежнему нет никакого памятника, а теперь идет новая война – кто знает, когда получится наконец что-то решить. Может быть, более предусмотрительно будет подождать и новых имен, наверняка ведь те не замедлят появиться.

Сельма написала тете в ответ письмо с оправданиями, отправила посылку, доверху набив ящик консервами с лососем, сухофруктами и конфетами, печеньем, ветчиной, маслом. Хоть что-то она теперь может сделать для родственников. Они были так добры к ней когда-то, и так приятно теперь ответить им добром на добро. Вскоре она начала регулярно откладывать консервы и одежду – собирать посылочки за границу.

И пообещала тете, что Шери непременно навестит их, если ее перебросят в Англию. Хорошо будет, если дочка сможет увидеть родную страну – ее величественные холмы и родной запах коровьего навоза. Изящной подделке в «Миссис Минивер» так же далеко до настоящего Йоркшира, как ей, Сельме, до Луны!

Глава 23

Долгое путешествие через Атлантику Чарли провел, молясь, чтобы желудок и вовсе не выскочил через глотку. Никогда его так не выворачивало. Если бы дело было только в качке, это еще можно было бы пережить. Большинство его товарищей бессильно обвисли на стенках и поручнях, пока корабль выписывал зигзаги, опасаясь, что подводные лодки атакуют конвой. Играли в карты, и поначалу Чарли оставался в стороне, пытаясь следовать своим привычным церковным правилам, но делать особенно было нечего – разве что молиться. Легко изображать святого, когда за тобой охотится стая волков.

Он успешно выдержал все испытания и сдал экзамены. Мог бы претендовать на офицерские курсы, но, глядя на волны, бьющие о борт корабля и обдающие его ледяными брызгами, он начинал сомневаться в правильности своего решения – что же он натворил, записавшись в армию! Перед глазами вставало лицо матери, которая силилась не разрыдаться; в ушах звучали слова подавленного отца, умолявшего его передумать. И эта картина всегда будет с ним, на сердце, – из-за своих принципов он навсегда потерял родной дом.

Армейская жизнь совершенно его потрясла: бесконечные правила, физические упражнения, строевая подготовка, необходимость спать рядом с посторонними людьми – и уйма нравоучений, как они должны вести себя с британским гражданским населением. Никогда не критикуйте Короля и Королеву; не вздумайте заявлять, что это мы выиграли прошлую войну; не скупитесь, если вас пригласят на чай, – захватите угощение. Они будут делиться с вами своими пайками – всегда приносите и вы что-то с собой. Не обсуждайте политику или религию – это дурной тон. Что же они за люди такие, эти британцы?

Ему приходилось напоминать себе, что со стороны отца он тоже англичанин по происхождению. Его семья жила когда-то в Йоркшире, он ходил в школу в местечке под названием Шарлэнд. Вот, пожалуй, и все, что он знал – помимо того, что у отца был брат-близнец, который погиб на войне.

Когда-то он очень хотел побольше узнать о семье отца, но из того нельзя было вытянуть лишнего слова. Упомянул лишь, что служил в торговом флоте, но, не считая пары ничего не значащих фраз, ничего не рассказывал, так что все было покрыто мраком. Однако и сказанного было достаточно, чтобы отчасти домыслить остальное. Чарли чувствовал: в прошлой жизни – до того, как папа попал в семью Йодеров и присоединился к Церкви, – что-то терзало его, не было у него душевного покоя. Что-то там скрывалось в его прошлом, и сын задался целью узнать, что же за семья была у его отца прежде, и во всем разобраться.

И он придумал, как ему сообщать о себе родителям так, чтобы те оказались не связаны правилами общины и не были бы вынуждены его игнорировать. Он будет отправлять им открытки в конвертах – чистые, без текста, просто открытки. Так родители хоть и не смогут ему ответить, но, во всяком случае, будут знать, где он. Он знал, что они любят его и что в конце концов его любящая забота о них растопит их сердца, просто пока что рана еще слишком свежа и болезненна. Они получат открытку сначала из Нью-Йорка, потом из следующего порта, в котором он окажется, – из Ирландии или Шотландии… ничто не помешает ему отправлять им свою любовь. Пусть он и отступил от их правил, они не могут вычеркнуть его из своей жизни.

* * *

Шери сидела в крошечной гостиной на Айви-дин, а тетя Рут радостно охала и ахала, порхая вокруг.

– Просто не могу поверить, ты здесь, сколько же лет прошло! Выросла-то как! И как тебе идет форма… А у нас-то сейчас и пойти особенно некуда, всего две картины в кинотеатре идет, так, Сэм? Ой, он оглох почти, кричать ему теперь надо, – шепотом пояснила она. – Даже и не знаю, на кого ты похожа. Не на маму, нет. Разве что глаза тебе ее черные достались, а ей – от ее отца. Но волосы, вот так цвет! Никогда и не видела такого, чисто осенние листья.

– Кленовый сироп – мама так его называет. Это в отца. А он насквозь шотландец, как виски.

– Мы посмотрели тот фильм – «Миссис Минивер». Все плакали, иные навзрыд. Конечно, не похоже совсем на нашу Англию. А Сельму-то я и не заметила бы, если бы она не написала, где на нее смотреть. Немного она поправилась с тех пор, как мы с ней виделись в прошлый раз.

– Она до одури полюбила газировку с мороженым, – проговорила Шери, думая, как же уютно вот так сидеть и разговаривать с кем-то, кто знает твою семью.

– А мы уж и позабыли тут, какие они на вкус. Ой, чем же тебя угостить? Налью чаю?

– Просто чаю, без молока! – Шери помнила инструкции и захватила с собой в подарок печенье и шоколад.

– Тебе повезло, я как раз пекла. Остались пирожки с ревенем, имбирная коврижка. А это что такое ты достаешь?

– Это тебе и дяде Сэму, – Шери достала еще несколько банок из своей сумки.

– Нет в этом никакой необходимости. Но спасибо тебе, – вспыхнула Рут. – Твоя мама так добра к нам, но я подозреваю, что некоторые ее посылки потерялись в порту. Мы теперь считаем письма, так что можем вычислить, когда что-то не доходит.

– Тетя Рут, прежде чем я уеду, я хотела бы посмотреть все семейные фотографии, узнать свою семью с маминой стороны. Мама-то почти совсем ничего мне не рассказывает, – рассмеялась Шери. Тетя Рут была точно такой, как ее описывала мама – кругленькой, теплой, и дом у нее такой чистенький и уютный.

– Обязательно, только сперва выпьем чаю. Ты запомни, в половине пятого или в пять мы, британцы, всегда пьем чай – когда с печеньем, когда один чай – просто передохнуть, осмыслить день текущий. А для тебя я специально достала лучший фарфор, все чашечки перемыла. С пайками сейчас трудновато, но это справедливо, и, думаю, кто-то теперь питается даже лучше, чем прежде. А что бы ни было на столе, на миленькой фарфоровой тарелочке оно смотрится куда аппетитнее, а? Еще моя мамочка меня этому научила.

– А где вы жили тогда?

– В маленькой деревушке около Сеттла, неподалеку от Вест-Шарлэнда.

– Меня назвали в честь той деревни. Я обязательно должна когда-нибудь побывать там, – отозвалась Шери.

– Очень красивое место, немного дальше в долине. Конечно, если добудем бензин, непременно съездим.

– Бензин? – оживился Сэм. – Но на него не дают талонов.

– Ничего, мы займем у кого-нибудь, когда Шери приедет в следующий раз. Ты же приедешь к нам еще? – повернулась к ней Рут.

– Конечно. Я же теперь вас нашла! – ответила племянница.

– Господь не благословил нас детьми, так что мы уж от души побалуем тебя, юная леди. Мне ужасно нравится, как ты разговариваешь. Точно из фильмов! А ты сама не хотела бы сниматься? – спросила Рут.

– Да нет, одной актрисы на семью вполне достаточно, – улыбнулась Шери. – Мне нравится моя здешняя работа, мы только что перебрались на новое место, клуб «Радуга». На втором этаже у нас вся канцелярская работа. И когда американские части приезжают или, наоборот, куда-то отправляются, наш Красный Крест следует за ними – устраиваем для солдат представления, всякую помощь оказываем.

– Надеюсь, тебя они посадили за главный столик при входе. Твоя улыбка развеселит самого унылого. Повезло им с тобой.

– Я могла остаться и в Штатах, но мне хотелось в Европу, казалось, что мой долг быть здесь. Мои дяди ведь выполнили свой долг тогда, на прошлой войне.

– О да, крошка, и сполна. Твои бедные бабушка и дедушка так и не оправились после их гибели. Твой дедушка был кузнецом, в Вест-Шарлэнде держал кузницу. А теперь там автомастерская. Какой позор для всех нас, что для того, чтобы тебе добраться до нас, понадобилась война. Последний приезд, конечно, был очень печальным для твоей матери. Наверное, она рассказывала тебе… Ну, довольно о грустном. Расскажи-ка лучше о вашей жизни в Калифорнии. Судя по всему, там так тепло, так красиво. А у нас тут сырость, дождь то и дело.

– А мне нравится. Но в Калифорнии и правда иначе. Хотя я начинаю привыкать к здешнему воздуху. Понимаю теперь, отчего у английских девушек такая прекрасная кожа. А у нас солнце так жарит, что если не укрываться, то лицо будет как шкурка крокодила.

Они болтали и пили чай, пока Шери не почувствовала, что вот-вот лопнет.

– А ты можешь мне показать, где жила Лайза? Я обещала ей подробно все рассказать.

Рут показала дорогу, ведущую к Вилла-Роза.

– Чудесная у них семья была, у Гринвудов. А Лайза уже замужем?

– Почти. У нее жених, служит на флоте. – Шери достала фотографию: они все дружно сняты около бассейна в Каса-Пинто, хохочут. – Тут миссис Левайн была в отъезде, так что мы плескались в бассейне. Но мы не всегда живем в такой роскоши.

– О, рядом с таким дворцом моя комнатка похожа на каморку.

– Твой дом здесь, тетя. А дом Перл – там. Но он почти пустой, полный пыльных тряпок. Это же лишь оболочка, скорлупа. А у мамы вот миленькая квартирка.

– Шарлэнд, ты говоришь такие замечательные вещи. Вижу, мы поладим с тобой. Пусть мой дом будет и твоим домом, пока ты в Англии. Теперь мы нашли тебя, и мы хотим, чтобы ты осталась с нами.

Уезжая на станцию, чтобы сесть на лондонский поезд, Шери крепко обняла обоих. Вот что мама называла настоящим йоркширским гостеприимством: потрескивающий огонь, тарелка теплого печенья с джемом, коврижка, чай – чайник за чайником, и разговоры о семье. Они знали мою мать, когда она была девчонкой, знали ее родителей и ее бабушку и дедушку Акройдов – всю ветвь, которой я не знала до сих пор.

Они с матерью всегда держались вдвоем, словно у них больше нет родных. Надо ей побольше разузнать о Баррах в Глазго. Впрочем, отец рисовал такие мрачные картины, говоря о семье своих родителей. Не очень-то ей хочется встречаться с теми, кто воспитал отца таким безответственным и ненадежным. Это была ее первая поездка на север, и ей нравилось то, что она увидела. Она надеялась вернуться сюда на Рождество.

* * *

В июле 1942-го Чарли отправил домой открытки из Ливерпуля и Уоррингтона. Но разве эти открытки могут передать ужасное зрелище разбомбленного города, почерневшие от дыма доки, разруху и опустошение, встретившие их на берегу? Но у него не было другой возможности сообщить родным, что он на севере Англии, помогает на британской базе Вооруженных сил в Бертонвуде перебрасывать снаряжение на американскую воздушную базу для самолетов союзников.

Это был огромный аэродром, в сборных бараках размещалось несколько тысяч военных и техников, обслуживавших ремонтные мастерские. Словно кусочек Америки пересадили на британскую землю – тут были и свои магазины, и концертные холлы, и кафе, и бейсбольные команды. Здесь можно было бродить неделями и не услышать британской речи – разве что в кафе или рядом на танцплощадке.

Порой он ощущал себя простым рабочим и торопился поскорей улизнуть, но его знание механики регулярно пригождалось. Он заслужил погоны сержанта и хорошо ладил со своими людьми. Похоже, они уважали его – он не бранился, не сквернословил, не пил и не гонялся за женщинами. Просто так вот он привык жить.

Он, конечно, замечал девчонок, отиравшихся вокруг базы и с интересом поглядывавших на него, – ярко размалеванные мордашки, синие от холода ноги. И все вспоминал свою сестру, Лорри, она ведь примерно одного с ними возраста. Что бы он чувствовал, если бы она была среди них – силилась продать свое обаяние за пару чулок?

Мужчины остаются мужчинами и охотно принимают услуги, предлагаемые им столь откровенно. Но он скорее голодать будет, чем вот так воспользуется девушкой. И здешняя танцплощадка ему претила – какие-то животные пляски в брачный период, ничего общего с привычными ему веселыми танцами. Тогда-то он и начал ощущать, как сильно он отличается от своих сверстников, выросших в миру. Он словно проскочил весь период бурного полового созревания. В его религии ухаживать за девушкой означало спокойную договоренность между семьями: никакой спешки, никакой романтики. Да, он совсем не походил на обычного солдата. В отпуске и увольнительных он отправлялся исследовать чеширские деревни – бродил по древним городишкам, любовался архитектурой, старинными церквями. Обнаружил, что его вопрос об открытках вызывает подозрение – словно он шпион, который что-то тут вынюхивает.

Однажды он уговорил своего приятеля-механика уступить ему джип на несколько дней. Хотел поехать дальше на север – к далеким холмам Ланкашира, попытаться разыскать папину школу. Но Гари, приятель, хоть и согласился, но отпустить его одного не решился:

– Только уж я с тобой поеду – на всякий случай. Странно, вырос ты на ферме, а водишь так, словно впервые за руль сел.

Чарли в ответ рассмеялся, представив, что подумал бы о них Гари Эмблер, если б знал, на какие сделки с собственной совестью пришлось пойти отцу, чтобы приобрести в хозяйство трактор. Прятал его несколько дней в сарае, прежде чем решился выехать на нем на свет божий.

Они вооружились компасом и взяли курс на север – через города, прокопченные дымом хлопковых фабрик: Атертон, Ли, Болтон, Бернли; потом въехали в Скиптон – главная улица здесь упиралась в древнюю крепость. Вышли из машины полюбоваться видом и спросить дорогу – никаких указателей не было видно.

Была ранняя зима, на стылой земле кое-где белел снег. Величественно возвышались холмы, а дома были выстроены из того же камня, что и в родном Спрингвилле. Когда они добрались до Совертуэйта, почти стемнело. Прохожие показали им узкую дорогу в сторону Вест-Шарлэнда.

Ночь выдалась туманной, Гари совсем устал. Дорога петляла в полутьме, и Чарли, пересевший за руль, плохо понимал, куда они едут. К счастью, фары вдруг выхватили в тумане одинокую фигуру в военной форме – кожаные сапоги, фуражка, ружье на плече…

Они подъехали ближе и хотели предложить солдату его подвезти, но тот не оборачивался.

– Эй, осторожней! – Чарли посигналил, чтобы ему уступили дорогу. Разминуться было негде – слишком узко.

– Тихо, сшибешь его! – в ужасе заорал Гари.

– Да вижу я! – Чарли отчаянно сигналил, но человек не останавливался и не поворачивал головы. Чарли покрылся холодным потом. Сейчас он задавит его. С бухающим сердцем он ударил по тормозам что есть мочи, предчувствуя удар.

– Сонная тетеря! Оглох, что ли? Совсем ослеп? – беленился Гари, высунув голову из машины.

Чарли выскочил проверить, насколько серьезно они задели беднягу, но на дороге никого не было. Ни распростертого тела, ни вообще чьих-либо следов. Ничего.

– Но мы же видели его, правда?

– Да еще как видели, черт побери! В канаву сиганул, наверное… Ну сейчас я его вытащу, – угрожающе прорычал Гари. – Ой, а тут нет канавы… А ну вылезай, ты, придурок!

Оба огляделись по сторонам.

– Тут никого нет. Идем, темно совсем… – Чарли забрался обратно в машину. – Но мы видели солдата, я совершенно уверен в этом. Он шел перед нами…

– Мы просто устали. Давай на это спишем… Только вот где же мы, черт возьми? – Гари зевнул. – Втянул ты нас в историю…

– Да нет же, я точно видел человека, совершенно точно. – Чарли встревожился. Они сбились с пути в чужой стране, а теперь еще и встретили привидение. Не к добру это.

* * *

Миссис Бек, запыхавшись, вошла в кухню и плюхнула на стол корзину.

– Я только что видела привидение, – выговорила она. – Во всяком случае, я думаю, это было привидение, а вот Дорин, та, что на почте работает, говорит, это снова один из тех янки. Она двоих видела – ходили тут по нашей площади, ох и наглые, – спрашивали, как в Шарлэндскую школу проехать. Надеюсь, это не шпионы. А то после того фильма, что мы на прошлой неделе посмотрели, шпионы так и мерещатся – помните, немцы переодетые там в деревню-то пробрались.

Она замолчала и обернулась к Хестер:

– Ну, голубушка, как мы себя чувствуем?

Хестер терпеть не могла, когда с ней обращались словно с ребенком. Если она все подряд забывает и задает одни и те же вопросы по многу раз, это еще не значит, что она поглупела. Иногда, проснувшись утром, она не знала, что ей делать дальше, разум со скрипом пытался войти в колею. Доктор Пиклз говорил что-то о небольших нарушениях мозгового кровообращения – якобы они-то и вызывают замедление, – но она чувствовала себя прекрасно. Пару раз она упала в саду и теперь из осторожности ходила с палочкой, поддерживая свои скрипучие кости. Если это просто старость, то ты справишься, вздыхала она. Но у нее теперь столько времени уходило просто на то, чтобы одеться или найти что-то, чего ей хотелось бы съесть. Еда словно изменила вкус. Иногда она целый день ничего не ела – просто забывала, а потом чувствовала себя на грани обморока, и миссис Бек отчитывала ее, усаживала за стол, поила сладким чаем с сэндвичем.

Доктор Пиклз было договорился, чтобы с ней в доме пожила семья, но дети оказались очень шумными, а их мать через несколько недель засобиралась обратно в Халл, жалуясь, что в деревне очень уж тихо и скучно.

Как же ей не хватало Эсси, ее успокаивающего присутствия! Если бы только были силы, чтобы самой со всем управляться… В саду теперь снова растут овощи, вокруг опять гремит война, но у нее нет сил следить за новостями.

Она пыталась готовить вещички для посылок, которые отправлял на фронт Женский институт, но вязанье ее оказывалось путаным, петли то и дело выскальзывали. Машина стояла в конюшне со снятыми колесами. После той истории, когда она врезалась в стену на обратном пути из города, она понимала, что сама ездить больше не сможет. Ей показалось тогда, что перед нею идет человек, и, чтобы не сшибить его, она выкрутила руль. Тревога оказалась ложной, но былая уверенность к ней больше не вернулась. Нынешнее медлительное дрожащее существо совсем не походило на прежнюю Хестер Кантрелл.

– И где же теперь то привидение? – спросила она, не вполне понимая, отчего так взбудоражена миссис Бек.

– Ох, я вот как раз и рассказываю, – отозвалась та, выкладывая покупки. – Тот, что повыше, ну вылитые ваши сыновья… Какими они тогда были, конечно. Я во все глаза вытаращилась, а он приподнял фуражку и улыбнулся. Понимаю теперь, почему девчонки от них без ума. Уж такие они нарядные в своих брюках и кителях, высокие, стройные – просто красавцы. Ну, а теперь расскажите-ка мне, чего бы нам хотелось? Купаться и баиньки?

– Как вам будет угодно, – безразлично отозвалась Хестер.

– Опять плохо спали?

– Глаз не сомкнула, то и дело в туалет шаркала… Ах, если бы я могла нормально спать! Сразу бы стала самой собой. Просто не знаю, что со мной происходит… Такая замедленность.

– Ну-ка, просто посидите спокойно. Чашечка чаю вас подбодрит.

– Как жаль, у нас нет настоящего кофе. Чего бы я ни отдала сейчас за чашечку благородного кенийского кофе, – посетовала она. Сетования и жалобы по-прежнему удавались ей безупречно.

– Нынче приходится довольствоваться тем, что есть. Либо пайковый кофе, либо ничего, голубушка.

– Отчего же? – озадаченно посмотрела на нее Хестер.

– Так война ж, ваша светлость… Я вам говорила вчера. Рассказывала, как мы отбросили армию Роммеля в пустыне. Вот уж за что надо быть благодарными…

– Роммель? Кто это?

– Я же рассказывала… Немецкий генерал… Вот, газеты о нем писали. Ну-ну, не волнуйтесь. Память вернется, просто не стоит вам жить совсем одной в таком огромном доме. Вам нужна какая-нибудь компания – можно беженцев пустить, или эвакуированных, или солдат. Просто чтобы была компания, люди вокруг…

– Да, пожалуй, дом великоват мне теперь. Но я никогда не оставила бы свой сад.

– О, вы с ним просто чудеса сотворили. Только вот теперь-то рук не хватает, и все отправляется в кастрюлю да на сковороду. Может быть, поспрашивать в деревне, кто мог бы вам помогать? – предложила миссис Бек.

Хестер маленькими глоточками пила чай. На вкус он больше напоминал размокший картон. Ну какой смысл что-то есть, если не получаешь от этого удовольствия? В восемьдесят два года не так много остается поводов чего-либо ждать.

– Так вы сказали, там были какие-то привидения? – снова спросила она, смутно чувствуя, что они имеют к ней какое-то отношение.

– Да, и одно – вылитый ваш сынок! Я-то никогда не умела их различать, путала мистера Гая и мистера Энгуса. Они хотели найти нашу школу, где мальчики учились. Дорин – та, что на почте работает, – подсказала им дорогу. Один из них ответил, что его отец там учился когда-то.

– Как мило, – отозвалась Хестер.

Миссис Бек снова посмотрела на нее с укоризной.

– Похоже, сегодня опять не лучший наш день, голубушка?

Хестер сидела молча, опустив глаза в чашку.

* * *

Чарли и Гари чуть не лишились дара речи при виде такой школы. Огромное серое здание на вершине холма с видом на всю долину больше напоминало древнюю крепость.

Прежний директор, мистер Фолдз, оказался маленьким усталым человечком, давно на пенсии, но принял посетителей любезно, гордо провел их по школе.

– Так, молодой человек, вы говорите, ваш отец учился у нас? Когда же это было?

– Думаю, до мировой войны. Его брат погиб тогда в сражении, а отец служил потом в торговом флоте. Он не любит об этом рассказывать.

– И никто не любит. Что ж, давайте поглядим список погибших… Как его звали?

– Чарльз Эртур Вест, – ответил Чарли. Он и не представлял себе, что английская частная школа может быть вот такой: классные комнаты, отделанные дубовыми панелями, длинные ряды книжных полок в библиотеке, мальчики в форменных пиджаках и укороченных серых бриджах, волосы аккуратно расчесаны на пробор, запах мела и дезинфекции, которые не перекрывали потного аромата юности. Сводчатый потолок уходил ввысь.

– Боюсь, такого имени нет в нашем списке, – ответил директор.

– Погоди, ты говоришь, у него был брат-близнец? – вмешался Гари. – Вот это школа, это я понимаю. А я-то ходил в какую-то жалкую конуру среди прерий.

– Вот оно что… Близнецы. Это меняет дело. Теперь припоминаю, учились у нас близнецы. Один погиб, но, насколько я помню, звали его Гай Кантрелл, – и мистер Фолдз показал на фотографию.

– Господи, Чарли, да это же вылитый ты! – воскликнул Гари, взглянув на портрет.

– Позвольте мне разыскать миссис Саутолл, она давно здесь работает, – проговорил директор.

– Ничего не понимаю, путаница какая-то. Но это точно папа. Или его близнец. Если тот погиб на войне, значит, папа другой брат. – Чарли кольнула тревога. Может, не стоит ему ворошить прошлое отца? Не зря ведь он так настойчиво замалчивал его. Но отчего же?

В комнату вошла дама средних лет, оглядела их снизу вверх и так заулыбалась, увидев Чарли, словно они были давно знакомы.

– Вы, должно быть, сынок Энгуса. Боже милостивый, точно привидение встретила! Ну-ну, не пугайтесь. Они хорошими были мальчиками. Гай дослужился до капитана. Погиб при Пашендейле. Вот он, в памятном списке наших героев. Бедный Энгус без него совсем потерялся. Вел у нас уроки какое-то время, припадки все его мучили… Америка? Боже правый, а теперь он прислал своего сына сражаться с нами плечом к плечу! Как это похоже на Кантреллов. Военная традиция же у них из поколения в поколение передавалась, от отца к сыну. Отец-то мальчиков утонул, спасая лорда Китченера. Леди Хестер согнулась от горя. Как же она обрадуется вам!

– Леди Хестер? – Чарли с трудом понимал, что она говорила.

– Ну да, ваша бабушка, она живет около деревеньки Шарлэнд, на холме в поместье Ватерлоо-хаус. Ни с чем его не перепутать, не ошибетесь. Вот так сюрприз для нее будет!

– Минуточку, – вдруг вмешался директор школы. – Вы сказали, вашего отца зовут Чарльз Вест, а ваше имя?..

– Чарльсон Вест. Странно, что он сменил имя.

Чарли почуял, тут скрывается какая-то тайна, и легонько подтолкнул Гари.

– Наверняка этому есть какое-то объяснение. Наверное, леди Хестер сможет больше нам рассказать.

– Может быть, мне позвонить, предупредить ее, что вы скоро будете? – предложила миссис Саутолл. – Не хочется резко взволновать ее. Она ведь совсем старенькая уже.

– Да, конечно. Я могу еще раз взглянуть на фотографию? – попросил Чарли.

– Идемте-ка со мной. У нас там целая стена с фотографиями наших матчей в крикет и регби. Помню, мальчики очень спортом увлекались.

– Вы шутите. Мой отец ни разу в руки не брал бейсбольной биты, – озадаченно посмотрел на нее Чарли.

Казалось, он приоткрыл какую-то потайную дверцу в жизнь, о которой ничего не знал. Он просто не мог оторвать глаз от фотографий. Четкие качественные снимки: вот они вдвоем, похожие, как две капли воды. Он подумал о своем собственном брате-близнеце, Гусе… то есть, Энгусе, конечно! Точно, теперь сходится. Он по-прежнему не понимал, что у них произошло тогда, но отчего-то вдруг улыбнулся.

– Я понимаю, это ужасная наглость с моей стороны, но нет ли у вас открыточки? Я хотел бы купить и отправить домой родителям. Хочу, чтобы они поскорее узнали, что я побывал здесь.

– Молодой человек, у нас есть даже кое-что получше, – ответила школьный секретарь. – Вот наш буклет, бумага, конечно, военного времени, ну, ничего. Положите его в конверт и расскажите отцу все о своем визите к нам. Ах, до чего отрадно повстречать родных своих бывших учеников! Тяжелое было время тогда. Мы потеряли лучших учеников, считай, целое поколение ученых потеряли. Как хорошо видеть, что кто-то все-таки выжил, да еще и отправил сына защищать отчизну.

Ох, если бы она знала, как все обстоит на самом деле, подумал Чарли.

– Сколько вы здесь пробудете? Нашим мальчикам наверняка захочется пообщаться с американскими солдатами, – добавила она.

– Простите, мэм, но мы должны торопиться, пора возвращаться на базу, – торопливо ответил Гари.

Подходя к машине, они все еще не могли оправиться от потрясения.

– Давай-ка садись скорей, вот уж ты устроишь этой старой даме сюрприз! Сюрприз всей ее жизни!

Чарли ничего не ответил. Честно ли вот так действовать без ведома отца? Наверняка ведь что-то пошло не так, раз папа решился сменить имя и покинуть свою семью. Чарли не был уверен, что он хочет узнать, что же это было.

* * *

Хестер поливала зелень в саду, когда заметила подъехавшую к дому машину и показавшихся из нее двух солдат. Янки идут, улыбнулась она, вспомнив песню: «Туда, туда…» распевали в конце войны так вдохновенно, что можно было подумать, янки-то и выиграли войну – одной левой.

Она, прихрамывая, заторопилась им навстречу и вдруг ошарашенно остановилась.

– Гай! – воскликнула она, просияв. – Ну наконец-то! Где же ты пропадал? Проходите же, проходите… А где Энгус?

Двое мужчин молча переглянулись.

– Мэм, это Гари Эмблер, а я Чарльз Вест… Мы были в школе, и меня отправили сюда. Я думаю, тут какая-то ошибка. Они решили, что я ваш внук.

– Внук? Гай, о чем ты говоришь? И почему ты так странно разговариваешь, будто в американском фильме? Ты так вырос! Или это я усохла? Ох, мне столько всего надо тебе рассказать… Пойдем скорей, я приготовлю чай. Или, может быть, шерри?

– Нет, мэм, спасибо, – ответил Чарли. – Мы просто хотели поздороваться перед отъездом. Вы леди Хестер?

– Ну конечно, это я. Твоя мама!

Молодые люди посмотрели на нее, потом снова переглянулись.

– Почему тебя так долго не было? Я писала тебе, рассказала все об Энгусе и том деревенском пареньке, но ты ничего не ответил. Я так долго тебя ждала! Но теперь ты вернулся надолго, правда? Это твой товарищ, как его зовут?

– Мэм, мы солдаты, американские солдаты, просто заглянули вас навестить, но мы не можем задерживаться.

– О нет, родной, не шути так. Теперь-то уж я не дам тебе так просто уехать, после всех этих лет! Сейчас я приготовлю твою комнату и заварю чай. Нам так о многом надо поговорить!

Как замечательно, Гай по-прежнему такой красивый. Совсем не постарел за эти тридцать лет. Так давно не был дома, совсем позабыл о манерах, и акцент у него просто ужасный. Странно, а товарищ его кажется совсем из простых. И оба смотрят на меня так, будто я несу околесицу.

– Идем, покажу тебе, во что я превратила сад, ты же ничего не видел. Зря ты сбежал тогда – ночью, тайком, будто вор! Знаю, знаю, доктор Мак тебя надоумил. Я ездила тогда в клинику, они все мне рассказали. Мистер Вест, подумать только! Не было никакой нужды менять имя. Кантреллы – благородная фамилия. В роду твоего отца были генералы еще со времен Ватерлоо. Так где же все-таки Энгус? Ох, память моя старческая, конечно, бедный мальчик погиб на войне. Не надо было тебе убегать тогда. Твой брат хотел сделать как лучше для нас всех. – Она продолжала говорить и не заметила, как они, помахав ей на прощание, тихо повернулись спиной и зашагали прочь.

– Вернитесь! Вы же не выпили чаю! – закричала она. – Гай, не оставляй меня одну!.. Гай, я же только что снова нашла тебя, Гай!..

Но на дорожке уже никого не было, и на мгновение в голове ее стало совершенно пусто.

– Мне все привиделось? Гай в самом деле приезжал? Или это память сыграла со мной злую шутку? Но их же было двое.

Туман в спутавшемся сознании на минуту рассеялся. Ну да, два мальчика в американской военной форме. Если это был не ее сын, то кто же?!

* * *

Всю дорогу обратно на юг на базу в Бертонвуд Чарли не проронил почти ни слова. Он был слишком потрясен. Или ему все приснилось? Вызвал к жизни погибшего солдата? Люди в Вест-Шарлэнде улыбались, радовались ему, как старому знакомому, и все эти фотографии спортивных команд, где засняты папа и его брат… Гай и Энгус Кантреллы, один погиб, а другой жив. Он так запутался, что уже не мог разобрать, кто из них кто, а потом еще эта старая дама в черном решила, что он ее сын, называла его Гаем, умоляла остаться с ней дома. Что же тогда случилось, что отцу пришлось взять чужое имя и сбежать из родного дома?

Бабушка сошла с ума, в этом нет никаких сомнений, прискорбное это зрелище – ждет сына, который так и не вернулся к ней…

Чарли не мог даже предположить, что произошло тогда, но не сомневался – история невеселая. Не знал, что и думать, но все равно отправил домой школьный буклет. Хоть как-то расшевелит домашних. Внезапно его охватил страх – что-то таят в себе эти открытия, но так или иначе он заставит папу взглянуть правде в глаза и рассказать ему всю историю.

Но, что бы это ни было, оно довело старую даму до помешательства. Возможно, ему надо вернуться, уже без попутчиков, попросить прощения за свою грубость…

– Ты в порядке? – окликнул его Гари.

– В каком-то смысле… Ну и денек, черт бы его побрал, – буркнул Чарли.

– Первый раз слышу, чтобы ты ругался. Знаешь, давай в следующий раз поедем в Лондон. Поглядим город, развлечемся как-нибудь.

– Договорились!

Поездка в Лондон уж точно отвлечет его от этой загадочной истории. Во всяком случае, это большой город, и он не будет там на каждом шагу натыкаться на привидения из семейного прошлого…

Глава 24

В затишье между Рождеством и Новым годом Рут и Сэм решили свозить Шери в деревню, где выросла ее мать. Поездом добрались до Совертуэйта, там ненадолго остановились перекусить в кафе – странно, что оно оказалось открыто. Впрочем, на Рождество было холодно, и многие только теперь решились выехать из города подышать деревенским воздухом.

Шери очень тронули каменная площадь и правильной формы георгианские здания. Именно так она все себе и представляла и купила открытку, чтобы отправить маме.

Потом они сели в автобус до Вест-Шарлэнда. Шери сфотографировалась на площади у «Оленьих рогов». Поблизости не было никаких указателей или названий улиц. Под звон церковного колокола медленно тянулась похоронная процессия. Стоявшие у дороги мужчины почтительно сняли шапки, все шторы в домах были задернуты, и двери плотно закрыты в знак уважения. Рут спросила, кого хоронят.

– Леди Хестер из Ватерлоо-хауса, – последовал ответ. – Вздорная старуха, а под конец и вовсе умом тронулась. Нашли ее в саду, все сына своего искала. Подумать только, искала сына, а тот уж сколько лет назад умер… – Женщина помолчала. – Нельзя плохо-то о мертвых… Свой крест она несла, как и многие. Свой крест у каждого, простой ты человек или знатного рода.

Рут обернулась к Шери.

– Это та самая леди, которая заботилась о твоей бабуле, когда та заболела, помнишь, я рассказывала тебе. Ей принадлежали все дома в округе, твой дед тоже был ее арендатором, жил в коттедже рядом с кузницей. Когда твоя мама была молоденькой, у нее был роман с ее сыном, во время той войны это было. Но Хестер вмешалась тогда, не позволила им общаться. В те годы не принято было, чтобы аристократы с простыми мешались.

Они проводили взглядом процессию. Черные лошади тянули стеклянный катафалк. Провожающих собралось немного.

– Как грустно, у нее совсем не было родных, – тихо сказала Шери.

– Думаю, это потому, что просто на свете не осталось никого, кто скорбел бы о ее смерти. Эсси как-то рассказывала мне, что Хестер была дочерью пэра, самой младшей. Так что все родные умерли раньше, и титул с ними ушел. Она была довольно строгой и даже немного вредной, но твоя бабуля очень хорошо о ней отзывалась. Какая бы кровь ни текла в твоих жилах, а конец у всех един: ящичек и пара футов земли. Я слышала, леди Хестер твердо отстаивала свои принципы, все из-за той истории с военным мемориалом. Вижу, они так ничего и не возвели тут. Теперь-то, наверное, уж быстро управятся, когда она больше не будет их отговаривать.

– А отчего они так долго не приходили к согласию? – спросила Шери.

– Да всякие осложнения… деревенская внутренняя политика… Идем, покажу тебе все. Тут остались еще соседи, которые помнят твою мать. Они уже привыкли, что на церковное кладбище то и дело заглядывают посетители: кто предков ищет, а кто родных.

Шери попыталась представить себе маму маленькой девочкой, как она ходила здесь в школу. После окончания похорон, когда люди разошлись, они заглянули на могилу к бабушке и дедушке. А потом ее представили миссис Бек, экономке.

– Вот как, еще один гость из Америки, – улыбнулась та, с интересом разглядывая ее. – Как раз на прошлой неделе двое американцев к нам приезжали. Это-то и прикончило леди Хестер – померещилось ей, что один из них похож на ее сына! Она-то обрадовалась, что он вернулся домой навсегда. Да все ей привиделось, конечно… Быстро зачахла потом, не ела ничего, растаяла, будто свечка. Так вы, значит, дочка Сельмы, внучка Эсси? Не могу сказать, что очень похожи на них. Ну и как же мамочка в Голливуде? Я-то помню ее ребенком, таким сорванцом была, все за братьями бегала!

– Мама все еще снимается, Зельма Барр ее сценическое имя, – с улыбкой ответила Шери.

– Надо же, подумать только! А ведь так к лошадям прикипела! И что, знаменитая актриса?

– Да нет, не особенно. Но верхом ездит по-прежнему много.

– Передай, я спрашивала о ней. Ее мать была единственным настоящим другом леди Хестер. У бедной старухи после смерти Эсси ничего не осталось, одни только воспоминания, а это не больно-то питательная диета, кто угодно зачахнет.

Рут, похоже, торопилась свернуть разговор.

– Идем-ка, Шери, а то на автобус опоздаем. Думаю, на сегодня мы всё посмотрели. Волнуюсь, чтобы ты поспела на свой поезд до Лондона.

Шери бросила последний взгляд на свежий холмик земли, прикрытый дорогим венком. Как печально остаться лежать вот так одиноко, когда никто не будет навещать твою могилу – и все из-за какой-то ссоры вокруг памятника героям войны? Что же это за памятник такой удивительный?

* * *

Гай мотыжил и полол, мотыжил и полол – спина не прекращала ныть. Они надеялись поднять побольше урожая, хоть немного помочь фронту. Девочки выбивались из сил, и вот тут Гай понял, как необходима в хозяйстве сыновья помощь.

Он старался не думать о Чарли слишком много. Конечно, каждый вечер они молились о нем. Открытки никому не показывали, и все-таки Роза ждала их… Школьный буклет повлек за собой объяснение. Если они отправили сына в Ватерлоо, то Чарли теперь, должно быть, знает всю историю. Что ж, рано или поздно правда должна была выплыть наружу, иначе и не бывает.

Он хотел было написать подробный рассказ, но понял, что у него нет обратного адреса Чарли или хотя бы номера его части. А он должен рассказать ему, отчего он выбрал для себя новую жизнь, родился заново. Однажды ночью он вдруг признался во всем Розе – поведал ей всю печальную историю от начала и до конца, упомянул и о роли матери в ней, не скрыл и того, какой он испытывал стыд… Роза крепко обняла его, прижала к себе.

– Я не знаю какого-то там Гая Кантрелла. Я знаю только тебя, Чарльз. Здесь совсем не важно, кем ты был в прошлой жизни. Тот мирской человек умер, и Чарли его тоже не знал… Но все-таки мне не нравится думать, что твоя мать по-прежнему мучается угрызениями совести, не может найти покоя – мои родители так же мучились из-за Зака тогда. Ты должен ей написать, рассказать, кем ты стал. Это будет справедливо. «Сын мой, следуй заветам отца своего и не оставь матери своей». Она подарила тебе жизнь и любила твоего брата, не отрезай ее от себя, не оставляй в горечи.

– Но прошло столько лет… Я даже не знаю, что ей сказать теперь, – выговорил он, испытывая невероятное облегчение от того, что Роза так хорошо поняла его.

– Просто скажи ей то, что только что сказал мне. Спроси о Чарли – виделась ли она с ним. Расскажи ей о своей семье и обретенной вере. Дай ей надежду. Как жаль, что ты не рассказал мне ничего раньше! – ответила Роза. – Из-за Чарли мы так отдалились с тобой друг от друга… И ты все это держал в себе!

И они страстно припали друг к другу – впервые за последние несколько лет. Да, Роза всегда удивляла его щедростью своей души.

– Мы должны ему написать. Молчим уже столько месяцев… Неправильно наказывать его еще дольше. У него есть права, своя свободная воля. Я начинаю думать, что мы слишком строги к нашему мальчику, – начал Гай. Но Роза в ответ лишь пожала плечами.

– Поступай, как тебе совесть подсказывает, – отвечала она. – Я каждую ночь молюсь, чтобы он вернулся целым и невредимым, вернулся в наш мир, нашел себе жену из наших людей и обустроился. Но порой меня так начинают мучить сомнения, что тут правильно, а что – нет. Мы должны полагаться на Библию, в ней есть все ответы.

– Это так. Но я никогда не забываю историю блудного сына, – напомнил ей Гай. – Он наш единственный мальчик. И он должен знать, что мы по-прежнему любим его.

– Напиши ему тогда. Напиши скорей оба этих письма. Они и так очень запоздали!..

* * *

В клубе «Радуга» на углу Шафтсбери-авеню, что возле площади Пикадилли, выдалась еще одна беспокойная ночка. Погода стояла дождливая, солдаты не знали, куда им приткнуться, и были весьма рады теплой еде и возможности переночевать здесь. Самыми беспокойными были субботы. Работников из отделения Красного Креста свалила какая-то хворь, так что рук не хватало. У Шери по графику был выходной, но в этот день ей пришлось выйти на работу. Она подружилась с двумя девчонками, Дидрой и Пэм, и все вместе они должны были привечать гостей в клубном танцевальном зале.

Похоже, народу сегодня набьется много, стоял невообразимый шум, зал заполнили американские солдаты, тоскующие по дому и вознамерившиеся разогнать смуту, отплясывая ночь напролет. Тут всегда требовались надежные достойные девушки, чтобы удерживать их в рамках. Ну вот, а я-то надеялась лечь сегодня пораньше и почитать, вздохнула Шери. На Пикадилли что ни день толклись какие-то парни, глазевшие на британских девушек – а те надеялись попасть в «Радугу» на танцы и кого-нибудь подцепить. Квартал славился веселыми дамами и охотно соблазнявшимися ими «вояками Пикадилли», благо рядом полно скверов.

Она видела отчаяние на лицах солдат – как им тут смертельно скучно, одиноко, так хочется хоть как-то развеяться. Они приехали сражаться с нацистами, а не торчать в Англии на военных базах. Красный Крест как мог развлекал их: привозил походную кухню с пончиками и кока-колой, американскими журналами и жвачкой. Шери была слишком молода, чтобы участвовать в этих поездках. Она большей частью занималась административной помощью и то и дело напоминала себе: «И тот слуга, кто лишь стоит и ждет».

И все-таки скучно в «Радуге» не было – никогда не знаешь, кто заглянет в клуб на огонек: то знаменитая кинозвезда – может, и сам Кларк Гейбл, то музыканты – Глен Миллер или Арти Шоу. Для американских войск здесь было средоточие лондонской жизни. И в этих стенах Шери чувствовала себя всего безопаснее. Девушек, работавших в Красном Кресте, считали младшими сестрами. Она была для них ореховой малышкой. Они здесь были такими же частичками родной Америки, как яблочный пирог и газировка, напоминанием о родных женщинах, оставшихся дома, к которым, конечно же, всегда относятся с уважением… или почти всегда.

– Эй, сестричка, иди-ка, попрыгай тут поближе ко мне, – окликнул ее какой-то пьяный солдат и ухватил за руку, когда они пробирались через танцпол. – Будешь моим тепленьким одеяльцем на ночь, – расхохотался он.

Шери сделала вид, что не замечает его.

– Ну же, красотка, не будь такой холодной! Знаю я, вы, рыжие, уж такие горячие!

Дидра, самая высокая из них, подтолкнула Шери вперед, чтобы та не привлекала его внимания.

– Ты, рядовой, иди-ка лучше сунь голову под кран, остудись, – крикнула она ему, но глуповатый рядовой был слишком пьян, чтобы воспринять отказ.

– Ах ты, маленькая стерва, а ну не дразни меня!

– Прекратите! – Другой солдат шагнул из тени вперед. – Разве ты стал бы так разговаривать со своей сестрой?

– Тю-ю, а тебе кто дал право вмешиваться? – Рядовой не заметил полосок сержанта на погонах собеседника.

– Вот я сам себе и дал. Идемте-ка, вышвырнем его отсюда. Вот такие, как ты, и порочат нас. Ступай проспись и научись себя вести.

– Да пошел бы ты! – Солдат упрямо навалился и толкнул Шери к двери. Но тут уж подоспели другие солдаты и выставили буяна на улицу.

– Простите, мисс, – обратился к ней светловолосый сержант. – Слишком много виски… И где только они его берут?

– Ничего, сержант, все в порядке, – ответила Шери, одергивая юбку и с интересом разглядывая спасителя. – Хлопотная сегодня ночка. Думаем, народу еще прибудет.

– Да, мне тоже так сказали. Но сам-то я не танцую, – ответил он.

– Как? Вы никогда не танцуете?! – Шери рассмеялась. – Ну нет, значит, настал момент научиться. Мы не можем вот так бросить американского солдата в трудную минуту! Мы как раз славимся нашим умением танцевать. Уж мы о вас позаботимся, правда, Пэм?

– О, и не сомневайся, солдатик! Никаких отговорок… Вперед! – И Дидра схватила его за одну руку, Пэм за другую. – Идем, будем веселиться!

* * *

Чарли глаз не мог оторвать от рыжеволосой девушки с темными глазами. До чего хороша! Но он же не может выставить себя в глупейшем свете… К джазовой музыке он понемножечку привыкал, но эти тряски вместо танцев… Да он просто будет выглядеть дураком, а этого ему совсем не хотелось, только не в ее глазах! Что-то было такое в ее яркой улыбке, когда она смеялась, что отзывалось в нем радостью, словно луч солнца пробился вдруг среди серых дождевых туч, настроение само собой поднималось. А он все еще был подавлен после той поездки в Вест-Шарлэнд.

После он написал старой даме в Ватерлоо-хаус, просил прощения за то, что не принял ее приглашения. Глупо все это вышло… Но очень уж его потрясло, что она принялась называть его своим сыном. А в ответ ему пришло письмо от нотариуса из Йоркшира, уведомлявшего его, что леди Хестер скоропостижно скончалась, и просившего, если он приходится ей родственником, немедленно с ним связаться. Спрашивал также, не известно ли ему местонахождение Гарта Энгуса Чарльза Кантрелла, последнего из ему известных ныне здравствующих ее родственников. Чарли не знал, что и думать. Написать отцу, переслать ему письмо нотариуса?

Поэтому, когда Гари предложил съездить в Лондон, он обрадовался. Они все ноги сбили, под проливным дождем разглядывая достопримечательности – или то, что от них осталось. Как же людям удается продолжать жить, как обычно, когда вокруг такая разруха, то и дело объявляют воздушную тревогу?

Неприятно поразило его то, как иные американские солдаты набрасывались на здешних девушек – ну точно кобели, завидевшие течную суку. Но даже Гари обозвал его ханжой и пустился на поиски своего скоротечного счастья. Тогда-то Чарли и решил податься в «Радугу». Рассказывали, там есть столовая и библиотека для солдат. Так что он сможет спокойно и с удовольствием поесть. Ну, а тут эта история приключилась. Наверное, ему лучше просто незаметно скрыться. Очень уж шумно здесь, хотя все, похоже, веселятся от души. Оркестр играет так, что ноги сами так и начинают отбивать такт. Может быть, если он угостит всех, например, кока-колой, то удастся оттянуть момент неминуемого позора? Танцевать-то он все равно не сможет.

– Угощаю всех колой! – крикнул он. – Если найдем свободный столик!

– Ага, он собирается улизнуть. Не так скоро, приятель. Мы даже имени твоего не спросили! – остановила его та, что повыше.

– Чарли! – проорал он в ответ. – А вас как зовут? – спросил он, застенчиво взглянув на рыжеволосую.

– Я Шери. А это Пэм и Дидра. Мы работаем здесь в конторе.

Пока Шери отвечала ему, кто-то пригласил Пэм танцевать, и она уплыла. Дидра обвела глазами толпу, и через минуту и она закружилась под музыку. Так, если он срочно что-нибудь не предпримет, то и Шери сейчас исчезнет, а он останется тут один со своими напитками.

Растерянно он смотрел, как танцующие подпрыгивают и подскакивают, набрасываются друг на друга.

– Не гляди так испуганно, – успокоила его Шери. – Это же линди хоп[26]. Потом медленный танец будет. Неужели ты и правда никогда прежде не танцевал? Даже в школе?

– Ну, только что-то вроде польки у нас на праздниках. Прости… Если ты хочешь танцевать, я только отдавлю тебе ноги. – Лучше уж сразу предупредить ее, что он не Фред Астер[27].

– Что ж, я люблю трудности, – рассмеялась Шери, и он в ответ улыбнулся, поняв, что все будет хорошо. Надо просто расслабиться и быть самим собой.

– Так ты с Западного побережья?

– Да, из Лос-Анджелеса. А ты?

– Из Пенсильвании. Мы живем на ферме, в Спрингвилле.

– Теперь все понятно. Никаких танцевальных площадок, никакого джаза. Что ж, даже в Филадельфию не ездили? Тогда ты, наверно, из квакеров. Но я думала, они…

– Не воюют. Все верно. Я действительно из общины «простых людей». И записался в армию против желания моих родных. – В удивлении он замолчал. – Отчего я тебе это рассказываю?

– Оттого, что мы с тобой будем друзьями, ты и я. И прежде всего я собираюсь научить тебя танцевать медленные танцы. Слушай музыку, обхвати меня вот так, и поехали потихонечку. Не беспокойся, это моя работа – постараться сделать так, чтобы гости почувствовали себя здесь как дома, откуда бы они ни приехали. Нельзя же, чтобы ты чувствовал себя одиноко, правда?

Чарли улыбнулся и послушно принялся делать, как она велит. Ох, ну и урок его ждет, ну и ввязалась его учительница, но теперь-то уж он не отступит, хоть бы тренироваться пришлось всю ночь до утра.

* * *

– Ты стала гвоздем программы! – веселилась Пэм, когда они добрались наконец до своей комнаты и укладывались спать. – Обожаю застенчивых юношей. Есть в них что-то такое притягивающее… а уж когда он похож сразу на Лесли Ховарда и Гари Купера… Откуда он?

– Ферма у них где-то на Восточном побережье, у реки Делавер. – Шери не стала вдаваться в подробности, ей не хотелось с кем-то делиться тем, что доверчиво рассказал ей Чарли. Еще минуту назад она была совершенно свободной, принадлежала самой себе, а через мгновение могла думать только о том, когда же снова увидит его. Ему дали увольнительную всего на сорок восемь часов, он служит на базе дальше на север. Случай свел их вместе, и было что-то такое в его мягком вежливом обращении, что обезоруживало ее, растворяло ее голливудскую уверенную напористость.

Они танцевали, по-доброму потешались над его ошибками, но учение давалось ему легко, и вот он уже вел ее по залу так, словно танцевал с рождения. У него оказалось врожденное чувство ритма и музыкальный слух. Она пообещала сводить его в Национальную галерею послушать игру на фортепиано – если повезет, они попадут на концерт Майры Хесс. Договорились, что обойдут вместе все парки Лондона. Она даже вызвалась сходить с ним в церковь, но он ответил, что храмов его веры в Лондоне нет, и не стоит об этом переживать.

Все это застало ее врасплох – это внезапное влечение к нему: вроде бы совсем чужой человек, но отчего-то кажется, что знаешь его давным-давно, и с ним так спокойно и хорошо, можно разговаривать бесконечно и ни на секунду не испытать усталости. Чем же он так отличается от всех юношей, которых она знала прежде? Она лежала на кровати без сна и не могла этого объяснить, просто испытывала странное волнение.

Если бы тот пьяный не накинулся на нее, Чарли никогда бы не бросился ее защищать. Они бы просто прошли мимо друг друга во тьме и никогда бы не встретились. Быть может, их свела судьба? Иначе как объяснить, что они столкнулись на этом маленьком острове, на другом конце земного шара? Как странно, как неожиданно и как страшно! Всего лишь за несколько часов ее жизнь повернулась вокруг своей оси. Кого же благодарить ей за эту волшебную встречу?

* * *

– Ага, значит, все-таки подцепил себе бабенку на танцплощадке! Очень похвально – для такого-то богомольца! – фыркнул Гари. – Вот уж не думал, что вы, амиши, тоже падки на это.

– Я не из общины амишей, а Шери не какая-то там бабенка. Она работает администратором в Красном Кресте. А до войны в университете училась. Она замечательная!

– И что же маленькая мисс Красный Крест нашла в нашем деревенском детине? Наверняка лишь то, что бросается в глаза – высокий блондин поигрывает мускулами? Ее твое тело интересует. Ни черта другого ей и не надо, никакой твоей возвышенной души.

– Ох, Гари, заткнись. Какая муха тебя укусила? Ты что, плохо провел ночь?

– Слушай, эти британские девицы – ну и сучки… простите мой французский! Представь, подходит она ко мне, улыбочка до ушей, сиськи вперед, вот прямо тут и готова отдаться – и тянет меня в паб. Ну, покупаю ей выпивку – и каждой паршивой девице в этом чертовом пабе. И тут она удаляется в клозет и – вуаля! – ни девицы, ни моего кошелька. Так что не осталось ни цента. Можешь мне одолжить?

– Прости, у меня сегодня свидание с Шери, договорились встретиться на Трафальгарской площади.

– Тогда я иду с вами, буду за вами приглядывать. Вам просто необходима дуэнья!

– Только не сегодня. Я сам хочу с ней побыть. Она совсем не твой тип. – Чарли порылся в кармане. – Вот, возьми, больше ничего нет! – И он протянул бедолаге Гари банкноту. – Надеюсь, увольнительную записку у тебя не стянули? Ну что, встретимся вечером, на Юстонском вокзале?

– Спасибо, друг. Но я лучше сяду на какой-нибудь поезд пораньше. Не хочу портить тебе вечер. Но ты уж постарайся, чтобы в следующий раз твоя девушка мечты прихватила и для меня сестричку. У вас же будет следующий раз?

– Надеюсь. Так странно, к ней приставал какой-то пьяный, а я как раз проходил мимо… У нее потрясающие волосы – цвета кленовых листьев осенью.

– О, да она потихоньку превращает тебя в поэта! Ты уж познакомь меня с ней, хочу посмотреть, что за Рита Хейворт такая. Эти рыжие, они темпераментные, знаешь? Эх ты, простофиля, такая как вцепится – добром не отпустит. Поберегись…

– Все вовсе не так, мы просто друзья, – поспешил Чарли вступиться за Шери.

– Вот это да! Что же, так-таки никакого волнения в штанах не ощущаешь? Ну вы, деревенские, даете.

– У нас правда все иначе. Я к девушкам с уважением отношусь. На отношения нужно время.

– Ах, Чарли, Чарли… Время-то сейчас против тебя играет, а? Война ведь, вот возьмут и пошлют нас в пекло – как знать, вернемся ли вообще… Живи лучше сегодняшним днем, и к черту все остальное. Хоть чмокни ее в губы, да поэнергичней. А то вдруг больше не доведется.

Чарли ничего не ответил. Все совсем не так, его переполняло удивительное чувство – будто он вопреки всему вдруг встретил совершенно особенного человека. Словно именно для этой девушки он родился, именно с ней должен быть – и ни с какой другой. Она для него драгоценный неожиданный подарок, и он может обращаться с ней только как с китайским фарфором, а не как с грубой глиной. Все, что происходит с той самой минуты, как он встретил ее, – это чей-то давно подстроенный план, вот только если он сию же минуту не почистит ботинки, не поправит галстук и не бросится бежать, то как пить дать опоздает!

* * *

Сельма улыбнулась, прочитав письмо Шери, – девочка только и говорила что о встрече с Чарльзом Вестом. Это была любовь с первого взгляда для них обоих, и каждую свободную минуту они проводили вместе. Она даже свозила его в Брэдфорд познакомиться с тетей Рут, и та тоже пишет, что мальчик очень вежливый и симпатичный, кого-то он ей напомнил, только вот не смогла вспомнить кого. Сын фермера, семья религиозная. Они поссорились, когда он записался в армию, так что он не особенно много рассказывал о родителях. Отец его откуда-то из Йоркшира, но об этом он тоже поначалу ничего не рассказывал – пока Шери не упомянула, что ее назвали в честь деревни Шарлэнд. Тут Чарли рассмеялся и сказал, что его отец ходил там в школу. Его фамилия Вест, и он тоже недавно был в Шарлэнде.

«Мы все очень развеселились, когда он сказал: «О, давайте поселимся все вместе и устроим свою деревню!» Вот так совпадение!»

Это озадачило Сельму. Надо же, графство такое большое, а у них обоих оказались родственники в Шарлэнде. Но она не помнит в деревне никого по фамилии Вест. Возможно, живут где-то дальше в долине.

Она очень обрадовалась за дочку, но и забеспокоилась. Какая же мать сможет спокойно отнестись к фронтовому роману? Она-то знала, что это такое, когда сердце твое разбивают обстоятельства, тебе неподвластные, и надеялась, что Шери не наделает глупостей. Она едва знает этого молодого человека – каким бы благонадежным он ни казался. Они должны подождать, пока закончится война, а уж потом что-то решать.

Любовь во время войны вспыхивает так ярко, военная форма делает солдат такими привлекательными, девушки просто теряют голову. А потом все возвращаются домой, переодеваются в обычную одежду, и всё уже не кажется таким романтическим. Сельма не могла представить себе Шери разгуливающей на ферме среди навоза. И написала ей:

«Тебе надо побольше узнать об этих Вестах. Если его отец учился в Шарлэндской школе, значит, он из семьи зажиточных фермеров, но я никогда не слышала об этой семье.

Дорогая, прошу тебя, не принимай поспешных решений, не бросайся на шею первому, кто проявит к тебе интерес, как сделала я в свое время. Когда я вышла за твоего отца, я ничего не знала о его странностях. Он был само обаяние, но вот едва ли подходил на роль мужа. Единственное, что он мне дал хорошего, – это ты!

Пришли мне фотографии, где вы вместе, – хочу сохранить их в своем альбоме.

Дела здесь идут хорошо, по-прежнему снимаем жизнерадостные картины, чтобы ободрить солдат и мирное население. Я тут снялась в эпизоде у Боба Хоупа с Дороти Ламур, а теперь вот снова прогуливаюсь среди декораций первых переселенцев в чепце и шали. Корсет, правда, пришлось на пару дюймов расставить. Так что вернулась туда, с чего начала, – однако на жизнь хватает.

У нас появился комитет, следит, чтобы мы от имени студии не забывали отправлять вещи и одежду в фонд «Посылки для Британии». Я тут всем рассказываю, что такое бомбежки, о бездомных детях рассказываю, напоминаю всем, что моя дочка там все это видит собственными глазами. Одни звезды щедро помогают, а другие просто чудовищные скупердяи. Как почитаешь сладкие рекламные истории в журнальчиках о наших звездах, так и вспоминаешь правду о них.

Перл Левайн как раз одна из тех, кому давно пора открыть глаза на то, что же происходит с ее соотечественниками. Она только что сделала себе подтяжку лица, вся замотана бинтами и из дома пока не выходит – очень кстати, пока она не видит, я перетряхнула ее гардероб и кое-что упаковала в посылку. Пусть только попробует сделать мне замечание, я уж не постесняюсь в выражениях, и Лайза меня поддержит!

Передай большой привет тете Рут и дяде Сэму. Как жаль было узнать о леди Хестер. Но у меня есть свои причины не горевать о ее уходе. Пожалуйста, попроси Рут положить цветы моим родителям, когда она в следующий раз поедет на кладбище.

Береги себя.

Мама».

Глава 25

Апрель 1944

Шери лежала в объятиях Чарли, совершенно счастливая. Если это и есть семейная жизнь, то она прекрасна: тела растворяются друг в друге, души переплетаются, а разговор никогда не кончается. Они до сих пор жили так по-разному, а теперь не могут наговориться. Поженились они стремительно. Оба спросили разрешения своих командиров, а медовый месяц уложили в «длинный уик-энд» – с пятницы по вторник. Нашли полуразрушенную бомбежками церковь и обменялись клятвами верности в присутствии своих друзей. Шафером позвали Гари, а подружками невесты – Пэм и Дидру. Все гости в военной форме, никаких оборочек и вольностей, только маленькие букетики цветов для девушек и праздничный стол, который приготовили друзья в клубе «Радуга». Все прошло чудесно.

Времени на раздумья не было. На фронте готовилось большое наступление, американские войска медленно стягивались к побережью, неумолимо надвигаясь на Ла-Манш и Францию. Ремонтная часть Чарли следовала за ними. Так что они оказались перед выбором: сейчас или никогда, и решили взять судьбу в свои руки.

– Ну и каково это, быть миссис Вест? – шепотом спросил Чарли, прижавшись к ее уху.

– Привыкаю понемногу, – ответила она, коснувшись тонкого золоченого колечка – они углядели его в витрине ломбарда. Колечко было позолоченным и изрядно поношенным, но Шери вдруг подумалось, что кто-то передает им его с любовью, и это добрый знак.

– У нас есть целый день, пойдем, будем наслаждаться, – предложил он.

– О, я вполне наслаждаюсь здесь, – промурлыкала она, нежно прижимаясь к нему. – Даже не могу вообразить, где бы я хотела сейчас быть, если не здесь.

– Я тоже, – улыбнулся Чарли. – Знаешь, я все задаюсь вопросом, не встречались ли мы с тобой в прошлой жизни. Мне кажется, я всю жизнь тебя знаю. Мы о многом судим так одинаково. У нас даже имена так складно друг к другу подходят – Вест-Шарлэнд… Все-таки никак не могу забыть об этом. Помнишь, я рассказывал тебе – та старая дама решила, что я ее сын.

– А тетя Рут мне сказала, что бабушка работала у нее до самой смерти. Так странно.

– О, а я говорил, что видел там привидение? В первый раз, когда поехал туда, на проселочной дороге. Я уж было подумал, что задавил солдата, – проговорил Чарли.

– Это всего лишь барабанщик. Тетя Рут говорит, в сумерках его часто можно увидеть на той дороге. Не знаю, пожалуй, я не очень-то верю в привидения.

– Да и я не верил, пока не увидел. И Гари его тоже видел. Как ты думаешь, это судьба, что мы с тобой встретились? Ты не жалеешь? Все вышло так поспешно, наверняка девчонки мечтают совсем не о такой свадьбе.

– Все было замечательно и очень романтично. К тому же я лишь следую традиции. Мои родители познакомились в поезде, который ехал на запад.

– Но ты рассказывала, у них ничего не вышло потом.

– Ты совсем не похож на моего отца. Мне, конечно, ничего не рассказывали, но день моего рожденья говорит сам за себя. Ничего, нам это не грозит, я приняла меры.

– Жаль. Вдруг со мной что-нибудь случится, – вздохнул Чарли. – Я был бы рад думать, что останется ребенок.

– Не смей так говорить! И думать не смей. Это я хорошо усвоила: те, кто часто думает, что не вернется, часто и не возвращаются. Я только на время отдаю тебя войне. А когда мы вернемся обратно в Штаты, устроим настоящую большую свадьбу, наша родня сможет перезнакомиться и дружно отпраздновать!

– Ты всегда так любишь покомандовать? – рассмеялся Чарли. – Я пока не знаю, как к нашей свадьбе отнесутся мои родные. Что они тебя полюбят, я не сомневаюсь, вот только не принято у нас жениться на девушках не из нашей общины. Не хочу, конечно, их огорчать, но, боюсь, я их и так уже огорчил без меры своим уходом на фронт. Мой отец служил в британской армии. Я так мало знаю о его прежней жизни. Он все в себе держит, словно стену возвел, и никого по ту сторону не пускает. Я знаю, что прежде у него было другое имя. Неужели он совершил что-то плохое?

– Спроси его напрямую. Судя по тому, что ты рассказал мне о той твоей поездке, это имеет какое-то отношение к пожилой даме из Ватерлоо-хауса. Ты написал родителям?

– Нет. А ты?

– Не-а… Мама расстроится, что все пропустила. Но это ведь наша жизнь, а не их, правда? Они свою роль уже сыграли. А мы не знаем, что ждет нас в ближайшие несколько месяцев, – прошептала Шери.

– Знаю только, что тебя не будет рядом… У нас так мало времени!

– Так не будем его терять, – улыбнулась Шери и раскрыла руки ему навстречу. – Иди ко мне, солдат, порадуй меня!

– Слушаюсь, мэм!

* * *

Загадочная бандероль пришла однажды утром, когда Гай вместе с соседями чинил крышу сарая, покореженную недавней бурей. Их не стали беспокоить и просто оставили сверток на ступеньке крыльца. За время пути он так сплющился, поистерся, что Гай взял лампу и поднес его к столу, чтобы открыть. Пакет был запечатан сургучом. Внутри оказалось его собственное письмо матери – вскрытое и заново запечатанное казенной маркой.

«Мы взяли на себя смелость прочесть это письмо, чтобы удостовериться в том, что вы являетесь Гартом Энгусом Чарльзом Кантреллом, единственным оставшимся в живых сыном Хестер Матильды Кантрелл, проживавшей в Ватерлоо-хаусе, Вест-Шарлэнд в Вест-Райдинге, графство Йоркшир».

Мама умерла. Умерла и так и не прочла его письма, не узнала, что сердце его наконец развернулось иначе. Он едва не расплакался от своей глупости – оттого, что он ждал так долго. Но вместо слез была лишь горькая печаль, что у него никого больше не осталось, нет больше семьи.

«Если вы можете чем-то подтвердить свою личность, мы в законном порядке начнем необходимые процедуры. Что касается последней воли и завещания названной леди Х.М. Кантрелл в отношении дома, имущества, принадлежащих ей земель и иной собственности, то необходимо официальное утверждение завещания.

Мы ждем ваших распоряжений по всем перечисленным выше вопросам.

С неизменным почтением к вам,

Компания «Финкель, Бордмэн и Браун»

Кастл-Хаус, Хай-стрит, Скиптон».

Вздохнув, он сложил письма обратно в конверт. Что он теперь должен делать? Бумаг у него не было – ничего, что удостоверяло бы его настоящее имя. Надо ли ворошить прошлое, должен ли он назваться Энгусом?

– Мама умерла. Мое письмо пришло слишком поздно, – сказал он Розе. – Ты была права, все это следовало сделать давным-давно. Теперь там осталась земля, собственность. Они по закону наши. Только я должен каким-то образом доказать, что я – это я.

Роза пожала плечами:

– Тебя интересуют деньги?

– Не для меня, нет. Но нашим детям они могут пригодиться… Чтобы они смогли найти свое место в жизни, – ответил он.

– Как же им это поможет? Цена того богатства – хитрость, обман. Как они могут принести добро? Это против всего, во что мы верим. Мы справимся и без твоего наследства. Как всегда до сих пор справлялись.

– Знаю. Но что же тогда будет со всем этим имуществом? Там ведь арендаторы, они зависят от нас, не знают, что будет с их коттеджами, фермами…

– Предоставь разбираться в этом юристам, они что-нибудь придумают. Ты хотел оставить ту часть своей жизни в прошлом. Или теперь перспектива богатства поколебала твою решимость? – И, помолчав, Роза спросила: – От Чарли нет новостей?

Гай покачал головой. Несколько недель назад он отправил ему письмо, но от сына ничего больше не приходило. Это вызывало тревогу – они привыкли к открыткам: вот лондонский Тауэр, вот Трафальгарская площадь… Потом была открытка из Сомерсета, а после – ничего. А потом вдруг пришел еще один конверт с заграничной маркой, надписанный незнакомым почерком.

Недоумевая, Гай распечатал его, и оттуда выпала фотокарточка. Чарли рядом с хорошенькой девушкой в форме и с букетом в руках. Он протянул карточку Розе.

– Посмотри-ка лучше сюда… Так вот почему он нам не писал! – улыбнулся он.

Роза, едва увидев, недоверчиво перевернула тоненькую картонку. Гай извлек из конверта письмо.

«Дорогие мистер и миссис Вест.

Мы с Чарли поженились в апреле, в Лондоне. Он теперь где-то во Франции, но попросил меня написать вам, рассказать вам о себе. Меня зовут Шарлэнд Эстер Барр. Я служу в Красном Кресте в столице. Мы повстречались несколько месяцев тому назад и поняли, что хотим прожить вместе всю оставшуюся жизнь. Мы подумали, что проще всего будет нам пожениться прямо здесь, но очень надеемся встретиться с вами со всеми, когда война закончится.

Наверное, вам будет интересно узнать, что моя мама назвала меня в честь Вест-Шарлэнда – деревни, где она родилась. Ее зовут Сельма Бартли, по мужу миссис Барр, но она разведена и живет теперь Голливуде, снимается в кино. Отец ее был деревенским кузнецом.

Чарли сказал, что мистер Вест ходил в школу в Шарлэнде, значит, вы можете знать мамину семью. Моя бабушка работала в Ватерлоо-хаусе, помогала леди Хестер Кантрелл, которая недавно умерла. Моя тетя, Рут Бродбент, показывала мне Вест-Шарлэнд. Это в самом деле очень красивое место. Надеюсь, вы согласитесь переписываться со мной, пока Чарли на континенте. С нетерпением жду вашего ответа.

Знаю, вас удивит такое письмо от чужого человека, но Чарли просил меня писать вам, и я, конечно, выполняю его просьбу.

Искренне ваша,

Шарлэнд Вест».

Роза почти лишилась дара речи.

– Женился… На англичанке… И не из наших, а теперь еще и на передовой. Точно история с Заком повторяется. Где же конец, когда круг разомкнется? – вскричала она.

Гай ошарашенно глядел на фотокарточку.

– Хорошенькая девчушка. Я и не узнал ее сперва. Хотя очень хорошо знал ее мать. Мы дружили с ней, это ее братья спасли нас тогда на ручье, и это ее брата Фрэнка расстреляли – того, которого я не смог спасти. Это мне в наказание? – спросил он и почувствовал, что по щекам его текут слезы. – Неужели это никогда не кончится? – он вскочил со стула. – Не знаю, просто не знаю, что делать!

– Будем держаться врозь, как обычно и делают в таких случаях. Но я ей напишу, конечно, отвечу, иначе будет невежливо, – сказала Роза. – Но никаких встреч, никаких воссоединений не будет. Чарльсон сделал свой выбор. Он не может рассчитывать, что мы одобрим его.

– Не решай сгоряча! Это дочка Сельмы. Мы не можем ее прогнать. Но они никогда не должны ничего узнать о нашей печальной истории.

– Не беспокойся, твою тайну никто не знает. Это никого не касается, кроме тебя и меня. Не касается ни Чарли, ни его жены. Я напишу ей. Никаких подробностей о той прошлой истории рассказывать не буду, ни к чему это. Так будет лучше.

– Ты не понимаешь. Мы с Сельмой когда-то… – он поколебался, не желая вслух заговаривать о прежних чувствах.

– Тебе нет нужды говорить мне об этом. Я вижу все по твоим глазам. Это было очень давно и ничего не значит для нас нынешних. – Роза, если захочет, превращает свои сапфировые глаза в настоящую сталь.

Ночью Гай никак не мог заснуть. Извинившись, он выбрался из их теплой постели и вышел на веранду. В темном саду мелькали светляки.

Господь дает, и Господь забирает, думал он. Не уйти от Его хитроумного возмездия. Ты-то надеялся, что спрячешь голову в песок и сможешь сбежать от своих обязательств, так, Гай Кантрелл? Подумай хорошенько. Много цыплят спешат нынче устроиться в твоем курятнике. Так ты уж лучше возведи забор попрочней либо уж впусти их. Выбор за тобой.

* * *

Сельма и Лайза допивали бутылку вина, перечитывая письмо Шери снова и снова – отбирая друг у дружки и читая по очереди. Корабль, на котором плыл жених Лайзы, пропал без вести в Тихом океане. Она места себе не находила в тревоге, и Сельма временно переселилась к подруге, чтобы как-то ее поддержать. Но теперь ей самой требовалось утешение.

– Ну как же она могла так поступить со мной – вот так взять и выйти за первого встречного! Какой-то деревенский увалень из какого-то Хиксвилла! Никогда не слышала в Шарлэнде ни о каких Вестах…

Фотография была зернистой, на лицо жениха падала тень. Трудно было разобрать, как он выглядит – просто обычный молоденький солдатик, ничего особенного. Отчего ж они не подождали? О нет, только не это… Хотя о вязании пинеток вроде бы в письме не сообщается? Современные девушки более благоразумные, но сгоряча взять и выскочить замуж…

И вдруг она расхохоталась.

– Вот черт! Ну ты подумай! Теперь-то я понимаю, что почувствовала моя мама, когда прочла письмо от меня тогда! Лайза, да она же поступила точно так, как и я когда-то, ну просто копия я! Но вот если она думает, что мы тут сейчас приготовим упитанного тельца в ее честь, то, боюсь, я ее горько разочарую…

– Ты несправедлива, и сама это понимаешь. Шери – умная девчушка, и сердце у нее любящее. Она ведь видела молодых ребят в колледже. Это не первый встречный. Поверь, она не с бухты-барахты так поступила, не импульсивно, – отвечала ей Лайза.

– А если она все-таки ждет ребенка?

– Ну а если и так? Ты же ведь как-то справилась? Потому вы и поженились тогда. Я подсчитала кое-что, когда Шери родилась. И ни капельки она не была недоношенной! – Лайза подмигнула подруге.

– Тогда отчего же такая спешка? – спросила Сельма.

– Почему спешка? Ох, ну сама подумай… Открыли Второй фронт. Шери хочет подарить ему надежду – у человека должно быть что-то, за что он сражается. Я так жалею, что мы с Патриком не успели пожениться. Все осторожничали, а теперь вот… – Лайза расплакалась. – А если он никогда не вернется? Как я буду жить?

– Мы что-нибудь придумаем. Ты привыкнешь, но это чертовски больно.

– Слушай, а может быть, и тебе пора найти себе жениха? – улыбнулась Лайза, меняя тему, но Сельма покачала головой.

– Это глупо, я понимаю, но я всегда думала, что Джейми вернется и останется с нами или что Шери вернется домой и мы снова будем семьей. А теперь и она уехала. А я уже слишком стара для всего этого.

– Чушь! Заняться своей жизнью никогда не поздно!

– О, кто бы говорил!

– Со мной все иначе. Пока человек жив, всегда есть надежда…

– Я знаю, прости, я слишком много выпила. Новости Шери меня взбаламутили. Надо же, семья ее мужа из той же местности, что и я. Поразительно. Не знаю почему, но мне кажется, мне было бы спокойнее, если бы сперва я сама познакомилась с ним. Как-то слишком тесно переплелось все, беспокойно мне. Не могу объяснить. Наверное, мне надо написать ее родителям. Элементарная вежливость этого требует, коли мы стали родственниками, правда? Господи, только что же рассказать-то им, чтобы хорошее впечатление произвести? Разведенка, снимается в Голливуде в эпизодах – вряд ли это чей-то идеал тещи.

– Да ну, Сельма, не сгущай краски, не накручивай себя. Ты очень сильная. Могу поспорить, они-то не уезжали на другой конец света, не доводилось им так вот начинать новую жизнь, строить карьеру с нуля, в одиночку растить такого чудесного ребенка – а наша Шери несказанное чудо! – причем без всякой форы вроде образования в их распрекрасной Шарлэндской школе… Стыдиться тебе абсолютно нечего. Ты родилась и выросла в Йоркшире – это же Господом благословленная земля, ты сама здесь всем об этом рассказываешь! Спой им свою песню кузнеца и покажи закаленный характер. Ты ничем не хуже других. И ты можешь устроить для Шери и Чарли замечательный праздник, когда они вернутся. Укрась тут все желтыми ленточками[28]. Возможно, ты и теряешь дочь, зато обретаешь сына, а там, глядишь, и большая семья народится! Просто будь благодарна тому, что есть, – Лайза мягко коснулась ее руки.

Сельма, слушая Лайзу, заулыбалась. Что может быть лучше верного старого друга? Ну кто еще поможет распутать запутавшиеся чувства и мысли? И правда, она просто злится, только о себе и думает! Да какое у нее вообще право на что-то жаловаться? Ее родная мать так и не увидела внучки. Не успела навестить их в Америке. Отчего же ей так бесприютно – словно свадьба Шери разворошила что-то в ее собственном прошлом, заставила ее ощутить свежий укол безмужнего одиночества, в каком она прожила все последние годы?

Ее дочь теперь ждет писем, тревожится о молодом муже – так же, как она сама когда-то тревожилась о своих братьях и о Гае Кантрелле. А теперь все прежние чувства опять всколыхнулись – все воспоминания о совершенной несправедливости, печальные телеграммы с плохими известиями, черные повязки на рукавах, траурные ленты на окнах…

Шери нужны ее материнская любовь и поддержка, а не назидания и упреки. Жизнь слишком коротка. Что она может сделать, кроме как помочь дочери?

Может быть, немного подготовить почву – написать Вестам письмо? Или, еще лучше, поехать к ним на Восточное побережье и познакомиться с ними? В конце концов, они ведь теперь одна большая семья…

* * *

Под Рождество ремонтный батальон Чарли оказался в Арденнах – колючий ветер наметал сугробы, под ногами лед. Сразу стало понятно, что о каникулах в Альпах речи нет – через жидкий лесок их тут же обстреляла немецкая батарея, скашивая стволы деревьев, будто траву. То тут, то там вдруг мелькали фигуры штурмовиков, пробиравшихся дальше на запад – в специальном камуфляже, почти неразличимые на снегу, словно привидения окружали они 106-ю пехотную дивизию, сея неразбериху, суматоху, страх, подталкивая к отступлению.

Атаковали их внезапно, и каждому пришлось стоять за себя. Боеприпасы быстро стали заканчиваться, а сгустившийся туман лишил их поддержки с воздуха. В середине декабря сражение подошло к городу на вершине холма – Бастони. Чарли понимал, что, если они не удержат город, сражение будет проиграно.

Он уже немало прошагал по Европе и достаточно насмотрелся кровавых боев, чтобы понимать, чего ожидать. Но теперь их застали врасплох, во сне, они-то решили, что враг безропотно отступает домой, на восток. И они точно обезумели. Никогда не недооценивайте солдата, загнанного к стене; если же их двое, то игра еще не проиграна. Быть может, их бригада – и не отборные войска с передовой, а всего лишь повара да механики, но их тоже не отбросить одной левой.

Чарли не мог больше видеть почти сплошной ковер из замерзших трупов – застреленных снайперами, убитых осколками. Он устал и боялся того, что их ждет. Он совсем не был опытным пехотинцем, но от гнева поднялся, как и товарищи, так же бранясь на чем свет стоит, схватил автомат – как самые храбрые и сильные из них, и ринулся в бой, ведя за собой людей, – в самое пекло.

Острая боль пронзила его, когда он увидел, как упал Гари и как жизнь покидает крепкого парня, которому бы еще жить да жить. Скоро и его настигнет пуля. Он попытался думать о Шери, вспомнить те драгоценные ночи в лондонском отеле, медовый месяц; подумал о родителях, сестрах, которые так далеко от него…. Прав был папа насчет войны. Он уже видел все это в окопах во Франции. Неужели люди ничему не научились с тех пор?

Но в этой войне они обязательно должны победить. Хотя пока у них здесь не очень-то хорошо получается: проклятая погода работает против них. Если бы только туман рассеялся, если бы поддержка с воздуха снова вернулась! Он поднял листовки, которые мягко опустились на 3-ю дивизию – надо же, не пропаганда, а молитва, да не от кого-нибудь, а от самого генерала Паттона: пусть туман рассеется и поможет им. Чарли почти расхохотался, сообразив, какое же отчаяние военачальников выдает такой шаг!

«Дай нам ясной погоды для битвы,

Услышь милостиво солдат, взывающих к Тебе,

Они вооружены и сильны,

И мы можем идти от победы к победе».

Где же здесь Бог? На чьей Он стороне, если вообще встал на чью-либо сторону? Чарли слишком устал, чтобы думать о чем-то еще, – мечтал лишь о том, чтобы попасть в тепло и не отморозить ноги. Как тяжело окапываться в мерзлой земле, покрытой снегом, а потом снова артиллерийский огонь, и снова вышибает его с только что насиженного места. Оставалось только приседать и молиться.

Рядом разорвался снаряд – он ничего не почувствовал, продолжал стрелять. Потом еще один, ближе, разлетелся вокруг осколками. Чарли сначала ничего не почувствовал, никакой боли – просто почему-то не смог поднять автомат, и тут увидел, что у него нет руки. Кто-то толкнул его в спину и поволок к перевязочному пункту, пока он не потерял слишком много крови. Ему дали морфин, сделали переливание крови и отправили в тыловой госпиталь.

Когда Чарли, проснувшись, открыл глаза, мир походил на рождественскую открытку: телеграфные столбы за окном сверкали, точно мишура, вокруг целый лес елок. Только вот встреченные им снеговики оказались штурмовиками, а их снежки – гранатами; и совсем не весело, когда ты весь промок и продрог, и нет рядом дома, где тебя ждут потрескивающий камин и мамины пирожки.

Да, тут не рождественская вечеринка. Чарли, не веря, смотрел на перебинтованную руку. Черт, да как же он будет писать домой левой рукой?

«Дорогая мамочка.

Я уже писала тебе о ранении Чарли. Я навещала его в госпитале неподалеку от Лондона, он был в хорошем настроении. Но, думаю, он все еще в шоке от того, что потерял правую кисть. Вскоре его должны отправить в Калифорнию, в госпиталь для солдат с ампутированными конечностями, но прежде дадут отпуск.

Я постараюсь, чтобы и мне дали отпуск, побуду с ним. Он храбрится, но заживление идет медленно, а Чарли такой нетерпеливый. Он слишком горд, не хочет пока писать родителям, так что я пока сама им все рассказала. Это совсем не конец света. Могло быть гораздо хуже, поверь мне. Вполне можно жить с половиной руки, к тому же теперь делают настоящие чудеса с протезами, просто время потребуется.

Последние несколько месяцев были очень тяжелыми, много потерь в том зимнем сражении, которое тут все называют Битвой за выступ[29]. Немцы держатся крепко, но теперь драпают восвояси, защищать родные земли. Думаю, теперь уж недолго осталось. Они истощены, сломлены. Нам лишь надо слегка помочь им в их отступлении.

Здесь очень много раненых, из-за летающих снарядов Лондон стал очень опасным местом для жизни. Ты познакомилась с Вестами, как собиралась? Может быть, когда Чарли вернется домой, мы встретимся все вместе. Спасибо тебе за чудесную посылку. И Лайзе спасибо за прекрасное шелковое белье и дивное платье. Как будет здорово в один прекрасный день надеть его вместо формы! Но пока что форма и форма, я не снимаю ее – она как броня, которую я ношу для защиты. Когда иду по улице, мне кажется, я как развевающийся флаг Красного Креста, призывающий к человечности, благородству и состраданию. И какое счастье, что Чарли снова в Англии, в безопасности.

Любящая тебя Шери».

Сельма содрогнулась при мысли, сколько же всего пережила эта молодая пара. Ей стало стыдно. Как безмятежно она тут живет-поживает, так далеко от их трудностей! Подумаешь, немножко занимается благотворительностью… И так и не собралась навестить Вестов! Придумала себе отговорку – дескать, вовсе не обязательно тратиться на эту поездку: добираться к ним придется поездом или автобусом, а повсюду висят плакаты, призывающие экономить, чем-то жертвовать. Но теперь все изменилось.

Мужу Шери теперь нужна будет поддержка всех близких! Нет смысла разводить церемонии, молодых надо встретить теплом, устроить им праздник, позвать всех родных, обе семьи. И теперь они могут чего-то ждать, что-то планировать, – только прежде ей надо все-таки добраться до Пенсильвании и разыскать этих таинственных Вестов.

* * *

– Ее мать едет к нам погостить. Хочет обсудить их возвращение, – Роза со вздохом отложила письмо. – Видимо, лучше вежливо отказать? Ни к чему ехать так далеко, чтобы узнать, что мы совсем не намерены так же от души разделить ее радость. Чарльз, да ты не слушаешь меня!

Отрешенно глядя в окно, Гай размышлял. Так, значит, вот и настал он – момент истины, которого он так старательно избегал вот уже несколько месяцев.

– Нет, что ты, зачем? – Он очнулся. – Пусть приезжает и сама все увидит. Мы не можем ее прогнать. Ради Чарли мы, конечно же, должны быть приветливы с ними.

Роза болезненно пережила ранение Чарли. «Да как же сможет мужчина без правой руки управляться в поле, с лошадьми, строить сарай, чинить крышу?!» – кричала она.

Гай пытался рассказать ей о протезировании, о том, как после мировой войны многие солдаты, вернувшиеся с увечьями, научились компенсировать их: пальцы на ногах работали как пальцы рук, слепые учили азбуку Брайля, инвалидное кресло становилось ногами.

Ах, если бы их мальчик не записался в армию… Но нет, он же сын своего отца – такой же порывистый, он и сам был таким когда-то. Это теперь он стал мудрее. Это теперь понимает, что это такое, когда ты живым попадаешь в ад, только после проникаешься пониманием, что должны быть и другие способы сохранить мир между людьми. Теперь Гай хотел лишь, чтобы сын вернулся домой здоровым, хотел познакомиться с его женой, которая писала им такие милые письма, так деликатно сообщила о ранении. Если по письмам можно судить о человеке, то ему нравится Шери Вест.

Розу мучила ревность: сын так неожиданно оставил дом, не послушав родителей, а теперь еще и устроился с комфортом, найдя себе где-то жену. И очень переживала из-за ранения – и разгневалась, и растерялась. А теперь им придется открыть сердца перед чужими людьми, английскими родственниками – и к Чарльзу снова явится привидение из его прошлого.

– Пусть приезжает, Роза, не отталкивай ее. Мы не можем отгородиться забором. Наоборот, надо возводить мосты – ради наших детей. Они не виноваты в том, что было между нами когда-то. Почему они должны страдать теперь из-за моих прошлых ошибок? И пора мне предстать перед Сельмой Бартли.

– Может, она и не узнает тебя после стольких-то лет… – скептически отозвалась Роза.

– О, неужели я стал таким дряхлым? – рассмеялся он. – Совсем ветхий старикашка?

– Не надейся, не стану тешить твое тщеславие. Просто не хочу, чтобы она снова украла твое сердце. – И Роза посмотрела ему прямо в глаза, честно признавшись в том, что терзало ее. Гай сгреб ее в охапку и крепко прижал к себе.

– Каждая частичка моего сердца полна тобой. В нем нет места для кого-то еще. Мы были тогда совсем детьми, это была юношеская влюбленность, проба пера.

– Но коли потребовалось вмешательство матери, значит, чувства все-таки были достаточно сильными. И им не дали расти своим чередом. Так что наверняка у тебя в душе что-то осталось, и это что-то только и ждет, когда сможет вырваться наружу, – возразила она.

– Что было, то прошло. Я оказался здесь. И ни о чем не жалею… Совсем ни о чем. Разве что о том, что причинил Сельме боль. Ну же, довольно об этом. Пора за работу. Мы ведь не хотим, чтобы миссис Барр подумала, что мы живем тут в таком бедламе? Идем-ка – надо и забор подправить, и в саду навести порядок.

Гай старался держаться весело и беспечно, но в глубине души тоже желал, чтобы этот визит не состоялся. Можно ли как-то его отменить?.. Ему совсем не хотелось снова увидеть это лицо из прошлого.

* * *

Сельма добиралась несколько мучительных дней – пересадка на пересадке, поезда и автобусы все время опаздывают; спина ее разболелась, щиколотки отекли от жары. Да, теперь-то она поняла, что испытывали первые поселенцы на самом деле! Она, конечно, могла полететь самолетом, но решила посмотреть штаты Среднего Запада. Лайза предлагала отправиться вместе с ней за компанию, но у нее шли занятия в университете, к тому же она ждала вестей от Патрика – оказалось, что он в плену на каком-то острове на юге Тихого океана.

Вспоминала Сельма, конечно, и то их первое путешествие через всю страну – она была тогда так взбудоражена, так наивна и так влюблена в Джейми Барра! Говорят, что у него теперь небольшое кафе где-то в Лас-Вегасе, что женился он на танцовщице… В самом деле, а я-то почему не попробовала снова выйти замуж? Правильно ведь Лайза мне предлагает!

Она улыбнулась, вспомнив, сколько любовников сменила Перл Левайн после смерти Корни; вспомнив все эти голливудские любовные истории, которые руководство киностудий тщательно скрывает от обожающих поклонников, фальшивые браки, когда гомосексуалиста заставляют жениться в угоду публике. Столько иллюзий и столько обмана в этом славном городе мишуры!.. И как все это далеко от йоркширских долин. Чего же она лишилась, перебравшись на Запад?

Пожалуй, частички себя настоящей. Да, у нее есть Шери и Лайза – но, собственно, больше нет ничего. Она по-прежнему старалась не расставаться с лошадьми, обожала ходить на скачки; разъезжала с Лайзой в кабриолете, училась водить сама.

Время от времени возвращалась она в Аризону – просто прогуляться в окрестностях Прескотта. Ей так нравились его викторианские домики и строгие улочки. Городишко странным образом напоминал ей Совертуэйт. Если я когда-нибудь разбогатею, непременно переберусь сюда, сказала она однажды Лайзе.

Сейчас, собирая посылки для фронта, одежду для пострадавших от бомбежек, она много ходила по городу, замечала его растущее богатство и роскошь – и все чаще чувствовала себя здесь чужой. Это ее беспокоило: неужели пустоте в ее сердце суждено навсегда остаться ничем не заполненной? И она останется в одиночестве, наедине с невеселыми мыслями? Интересно, какие у Чарли родители – что, если солидные фермеры, невыносимо религиозные и основательные? Придется ей вспомнить язык трезвенников и сектантов – только вот как же далеко она отошла от всего этого… Но она обещала Шери съездить и познакомиться, а слово надо держать…

Наконец она добралась до Филадельфии и села в автобус, который повезет ее дальше на север. Дорога вела вдоль полей, деревень, мимо округлых холмов и сочных лесов. Цвет камня и земли здесь совсем не такой, как в Калифорнии. Она понимала теперь, почему йоркширские квакеры много лет назад осели именно здесь – среди этих рек и ручьев. В придорожной гостинице ее ждала повозка, чтобы доставить ее в Спрингвилл на ферму Вестов.

Солнце к этому часу поднялось высоко, Сельма изнывала от жары и усталости. Когда они подъехали к дому, она увидела мужчину в рубахе с короткими рукавами, в широкополой соломенной шляпе, с бородой. Рядом с ним стояла жена – в ярко-голубом платье с белым передником, на голове белый чепец, завязанный под подбородком. О, так они тоже амиши или квакеры? Только этого мне не хватало, вздохнула она при мысли, что ей придется неделю провести со святошами. Сил взглянуть им в глаза у нее уже не было.

– Миссис Барр, Сельма Барр? – спросил ее мужчина, и акцент его показался ей совершенно удивительным.

Она кивнула, не глядя ему в лицо.

– Мистер и миссис Вест, очень рада познакомиться с вами. Спасибо, что ждали меня. Ни один мой автобус или поезд не выехал вовремя, – со вздохом добавила она.

– Значит, вы наверняка очень устали и будете рады отдохнуть, – улыбнулась жена. – Чарльз отнесет ваши вещи.

Они медленно шли по засыпанным листьями дорожкам сада, вымучивая вежливую беседу, Сельма старалась не попасть впросак и ничем не показать, что совсем не представляет себе их порядков. Место чем-то напомнило ей дом. Она ведь не всегда жила в городе. Места здесь красивые, а тень под деревьями так и манит. Дом оказался простым деревянным строением – два этажа с фасада и один с тыла, аккуратные широкие окна и невысокий штакетник вокруг огорода, засаженного овощами. Было что-то родное в этих четырехугольных формах, так напомнивших ей йоркширские фермы. С выпасов доносилось позвякивание колокольчиков, а на дальних лугах лежали или помахивали хвостами и гривами лошади.

На ступеньках крыльца в ряд выстроились дочери, ожидая, когда их представят гостье: Китти, Лорри, Джоан и Дороти, все в одинаковых простеньких платьях, с чисто умытыми личиками, волосы заплетены в тугие косички и заколоты над ушами. Они держались старомодно, не позволяя себе забегать вперед родителей.

Сельма мгновенно почувствовала себя чересчур расфуфыренной – платье с оборками, рукава и вовсе отделаны кружевом, на ногах открытые сандалии, волосы пышно начесаны кверху в стиле мадам Помпадур, а ногти покрыты ярко-розовым лаком.

Лорри потрясенно переводила взгляд с ее ногтей на прическу. Девочки оказались тихими и застенчивыми. Отдав дань вежливости, умчались в поля – наверняка обсуждать ее фривольный вид.

Дом был укрыт в тени от жары, внутри держалась прохлада. Ей страсть как хотелось затянуться сигаретой, но она понимала, что здесь и думать об этом не подобает. Ух, как же она выживет здесь целую неделю?

– Есть новости от вашего сына? – осторожно спросила Сельма.

– Нет, только то, что ваша дочь успевает нам сообщать. Она прилежно информирует нас. Ему, конечно, придется учиться все делать левой рукой, – сдержанно ответила Роза.

– А когда они возвращаются домой? – В воздухе висела такая напряженность, что Сельма не знала, о чем бы еще спросить.

– Мы не знаем, Сельма, – мягко ответил мужчина, и интонация, с какой он произнес ее имя, заставила ее посмотреть на него повнимательнее. Добела выгоревшие на солнце волосы, рыжеватая борода, загорелые обветренные щеки – но голос еще секунду звучал в ее голове. Нет, это не чистый американский акцент, ухо уловило одну или две английские гласные. Тут она вспомнила, что он же учился в Шарлэндской школе! Как же она вообще могла об этом забыть?!

– Я слышала, вы тоже выходец из Йоркшира? – светски улыбнулась она. – И учились в частной школе как раз в моей деревне.

– Я родился в Лондоне… Но в самом деле учился в той школе и жил неподалеку от кузницы.

– Простите, но я не могу вспомнить никого по фамилии Вест…

– Я прежде носил другое имя, – ответил мужчина, глядя ей прямо в глаза. – Ты не узнаешь меня, Сельма? Или правильнее называть тебя Селимой?

Но и тут в ней ничто не отозвалось, и она продолжала беспомощно смотреть на него.

– Чарльз, ну хватит ее дразнить, – властно вмешалась Роза. – Миссис Барр, вы знали моего мужа много лет назад. Ваша мать дружила с его матерью, леди Хестер Кантрелл.

– Энгус? Энгус Кантрелл? Просто не могу поверить, сколько лет прошло! Мы ломали голову, куда ты пропал, а ты вот где прятался! – И она снова посмотрела на него. Совсем не похож на того высокомерного юнца, но прошло больше двадцати лет… – Я слышала, ваша мать умерла. Она была очень добра к моей матери.

Не может быть, неужели этот человек – Кантрелл? На другом конце света! До чего все странно переплелось.

– Это твоя мать была к ней сама доброта, они очень ладили в старости, – отвечал он.

– А ты как себя чувствуешь, с тобой все в порядке теперь? – спросила она, вспомнив о его приступах.

– Просто прекрасно. Такая жизнь мне по нраву. Поначалу я обвыкал, но Роза и ее семья очень тепло меня приняли. – Он улыбнулся жене, и Сельма без труда увидела, как они привязаны друг к другу.

– Нет, должно быть, мне это снится… – Ее охватило совсем иное волнение. – Подумать, что из всех людей на земле…

Не пора ли ей прекратить предаваться этим идиллическим воспоминаниям? Чего это они тут так дружно расселись? Да от одного имени Кантреллов она загорается гневом!

– Полагаю, вы слышали, что случилось с моими братьями, – холодно проговорила она. – Ваша мать, должно быть, рассказала вам об обстоятельствах гибели Фрэнка. Та история теперь всем известна. Он никогда не был ни трусом, ни дезертиром, но ваша семья не пощадила его. – Ну вот, выпалила все те злые слова, что так давно жгли ей сердце. А что еще она могла им сказать, пусть она и десять раз их гостья?

– Да, я знаю. Он храбро держался до конца, – негромко ответил Энгус.

Но что-то в том, как он смотрел на нее при этом, ее озадачивало.

– Я не понимаю…

– Мы с моей матерью обменялись тогда несколькими письмами. Я просто хотел, чтобы между нами не было недоговоренностей. Так ты по-прежнему не узнаешь меня?

Снова он задает ей задачку! Она обернулась к его жене, но та лишь покачала головой и встала из-за стола.

– Вы простите, мне надо заняться ужином… К тому же, думаю, вам лучше поговорить наедине, – шепнула она, тихонько положив руку ей на плечо.

Да что такое тут происходит?!

– Сельма, ты все еще думаешь, что я Энгус? – тихо спросил он и отвел со лба прядь соломенных волос, показывая ей бровь. – Посмотри, где же тогда шрам, где швы, которые остались после того злополучного прыжка на ручье?

Бровь была ровной, кожа бледной. Сердце ее стукнуло и замерло. Она снова посмотрела на него.

– Гай?.. – еле выдохнула она, пунцово краснея. – Что ты здесь делаешь? Ты же умер, тебя похоронили! – Она вскочила и бросилась к двери, но он схватил ее за запястье. – Что за игру ты со мной затеял?!

– Я умер, меня похоронили. Мой брат позаботился об этом, когда стащил мою форму и отправился на фронт, назвавшись моим именем.

– Пусти меня. Я не верю тебе! Не может быть, это не ты… Ты позволил моему брату погибнуть, он так ждал, что ты заступишься за него! А ты не счел нужным побеспокоиться! А теперь насочинял предлогов и вытащил меня сюда, чтобы раскаиваться? Да как ты смеешь так оскорблять меня! Я уезжаю немедленно!

– Сельма, постой! Клянусь тебе, и Бог мне свидетель, и перед ним предстану я в Судный день, – это был не я. Умоляю, услышь меня! Таким тяжким бременем лежит это на моей душе. Умоляю, выслушай меня, прежде чем ты уедешь!

Сельма снова опустилась на стул, глядя на него с отвращением.

– Моя мать слишком хорошо сыграла свою роль, – продолжал он. – Ей тогда как раз было на руку, чтобы Энгус назвался мной, но все зашло слишком далеко. Я оказался в ловушке в родном доме, лежал больной и не знал, что происходит, а когда пришел в себя, было уже слишком поздно. И тогда я сбежал оттуда, сбежал так быстро и так далеко, как только смог. Я ничего не мог изменить. Ну как я мог раскрыть подлог, совершенный братом, или предать честь моей семьи?

– Зато своим молчанием ты предал мою семью! Достаточно было одного твоего слова, и он остался бы жить! – вне себя закричала Сельма. – Ты оставил его умирать! Там, одного!..

– Но откуда же мне было знать, что там происходит?! А когда я узнал, все было бы бесполезно! Это был очень плохой год на фронте, столько скоропалительных трибуналов… Генералы торопились подавить любые попытки бунта в войсках. Они были слишком жестоки, отклонили столько прошений о помиловании… Но когда я узнал, что произошло, я тут же написал Энгусу и совершенно прямо высказал ему все, что думаю о его поступке. То же сделала и мама. Энгус был очень разным – порой и глуповатым, и инфантильным, и доверчивым, простодушным. Он совершил страшную, непоправимую ошибку, и это жгло его. Думаю, ему было слишком стыдно жить после такого… Когда вокруг тебя разрываются снаряды, а ты никак не укрываешься от них, конец наступает быстро. Или если ты добровольно вызываешься участвовать в операции, больше похожей на самоубийство… Мы не можем знать наверняка, что случилось тогда. Как бы страстно мы этого ни хотели.

– Так, значит, ты решил здесь укрыться и жить спокойненько. Не понимаю. Не стану я больше слушать твоих оправданий. Ты позволил мне думать, что ты погиб, ничем, ни полунамеком не дал знать о себе. Просто молча пропал. Если бы я знала, что происходит, я помогла бы тебе. Я ведь была тебе другом.

– Я решил, что лучше уехать. Тебя тогда отослали в Брэдфорд, а я так запутался и был так зол на весь мир… Не вини во всем одного Энгуса, вини жестокость войны – это война доводит человека до помешательства, ломает дух. То, что случилось с Фрэнком и со многими другими, полностью соответствует уставу, закону военного времени.

Он помолчал.

– И, конечно, ты уже догадалась, что резкие слова тогда в кузнице тебе сказал не я. За это вмешательство я снова должен благодарить свою мать. Она сразу хотела выдавить тебя из моей жизни, с первой минуты, как узнала о нашей дружбе… – Гай замялся. – Я… я сделал то, что тогда показалось мне наилучшим. Колесил по земному шару, напивался до бесчувствия – и так несколько лет, пока судьба не привела меня в этот рай. И когда я попал в Спрингвилл, я и стал тем, кого ты видишь сейчас: фермером, менонитом. У меня была хорошая жизнь. Я думал, что оставил все в прошлом. И тут вдруг мой сын против моей воли записывается в армию, и все повторяется. Тебе это не кажется странным? Чарли теперь расплатился за мой тогдашний энтузиазм. Ему нужна моя помощь, а не мое осуждение.

Сельма заметила, что в его голубых глазах блестят слезы. Как же она могла принять его за Энгуса?! Совершенно запутавшись, она не знала, уезжать ей скорее или остаться.

– Тебе не кажется странным, что наши дети нашли друг друга на противоположном конце света да еще именно в Англии? Я все больше думаю, что в этом есть что-то справедливое для нас всех. Чего мы были лишены? Свободы любить – там и тогда, когда тебя настигло это чувство, и не оглядываться на сословие, религию или национальность. И в их новом мире все так и есть. Скажи, ну разве их любовь и счастье – не главное теперь? – умоляюще спросил он.

Оглушенная открывшейся правдой, Сельма старалась слушать, что он говорит, но не сразу все понимала. Выходит, он уже несколько месяцев знал, кто такая Шарлэнд! И ничего не сказал ей! Она потрясла головой, все еще не веря ему…

– Тебе не кажется, что мы должны рассказать им всю эту историю? Они обязательно должны узнать, что сделали с нашими семьями предубеждения, недопонимание и жестокость войны! – продолжал тем временем Гай. – Чарли так или иначе все скоро узнает, как и я тогда! Мы должны быть поддержкой нашим детям, во что бы ни вылилось это для нас самих…

У него перехватило горло, и он совсем тихо продолжил:

– Если ты решишь из-за меня порвать отношения, то им придется встать на чью-либо сторону. Верно? А это так тяжело, когда ты должен выбирать между теми, кого ты любишь! Я знаю это не понаслышке и сполна расплатился за это. Если семьи не могут договориться между собой, то откуда же взяться надежде на мир между нациями?

Сельма молчала и опять лишь качала головой – его слова все еще не убедили ее, и слишком велико оказалось ее потрясение.

– Пожалуйста, прости мне этот обман, – Гай коснулся ее руки. – Но разве ты приехала бы, если б знала? Ведь нет… А я хотел все рассказать тебе сам, без свидетелей. Ну как ты почувствовала бы себя, если б мы встретились на публике?

Она подняла на него глаза.

– Думаю, я и не узнала бы тебя, если бы ты не произнес мое имя вот так. Зачем тебе понадобилось все рассказать мне теперь?

– Я так сильно переменился? А ты вот нет, – мягко отозвался он.

– Похоже, ты обрел тут мир и душевный покой, – не обратив внимания на его комплимент, ответила Сельма. – А я вряд ли найду их когда-нибудь. Слишком велик мой гнев, не могу я простить того, что случилось с Фрэнком.

– Тогда попробуй направить гнев в мирное русло – как Хестер в свое время. Она так отчаянно билась за тот памятник! В Шарлэнде ведь так и не возвели ничего. И вряд ли возведут, пока история не получит справедливого разрешения.

– Гай, не надо меня поучать! Тебе это никак не идет! – взвилась она. Да как он смеет указывать ей, что делать?

– Я вовсе не поучаю, не будь такой мнительной. Я просто тебе предложил. Ну, идем на крыльцо, посидим там с Розой. Она пытается сделаться незаметной… Мне так хочется, чтобы она тебе понравилась. Без нее я бы давным-давно помер. Мы с тобой, может быть, и живем на разных концах страны, но мы оба, и ты и я, любим своих детей, правда? И лучше нам держаться вместе, а не тянуть в разные стороны. Мы с тобой ведь всегда были добрыми друзьями. – Он улыбнулся, и она увидела такое знакомое смеющееся лицо. И трудно стало оставаться надутой в ответ.

Они молча сидели, каждый старался думать о чем-то, что как-то облегчило бы тяжесть этого неожиданного для нее разговора. Сельма вспоминала слова Гая снова и снова, и постепенно все становилось на свои места – фамильные тайны не были больше тайнами. Долгая поездка, а теперь еще и сегодняшние поразительные открытия совершенно вымотали ее.

Как легко будет быстренько сложить вещи и, преисполнившись обиды, рвануть обратно в Лос-Анджелес и никогда больше не разговаривать с семейством Вестов! Она вполне может преподнести Шери все так, чтобы та взяла ее сторону в этой истории – очернить родителей Чарли, заставить их отступить в тень. Но разве так будет честно? И чем это поможет Фрэнку?

Гнетущую тишину нарушила Роза.

– А как мы отпразднуем возвращение наших молодых? В нынешних обстоятельствах это будет не так-то просто… Смешанные браки не одобряются нашей церковью. Но все-таки случаются, – добавила она, с улыбкой обернувшись к мужу.

Гай быстро улыбнулся в ответ:

– Ничего, Роза, придумаем что-нибудь. Другие члены нашей общины ведь находили какой-то путь. Любовь всегда находит путь…

Да, он и в самом деле стал похож на проповедника, подумалось Сельме, – совсем не похож на прежнего Гая.

– Да, я как раз и хотела обсудить, как же мы будем праздновать. Потому и приехала. Я же совсем не знаю ваших здешних порядков, – ровным голосом проговорила Сельма.

– Как праздновать будем? Да как и все – попляшем, песни попоем, гостей соберем, стол накроем. Подойдет?

– Отлично подойдет, если только для моих друзей будет небольшой бочоночек спиртного, – примирительно улыбнулась Сельма.

– Мы можем поставить его в саду, если кому-то захочется выпить, – быстро нашелся Гай.

– Правда вот, если судить по тому, что пишет Шери, может быть, им сначала захочется побыть одним, прежде чем Чарли будет готов к любопытным взглядам. Ему может быть неловко, если кто-то будет коситься на его руку.

Роза улыбнулась:

– Да уж, вон Дороти начала допытываться, а будет ли у него на руке крюк.

– Ничего, пройдет несколько дней, и его руку перестанут замечать. Я поговорю с ней, – ответил Гай.

– И вовсе ни к чему с ней говорить! – возразила Роза. – Ей просто интересно!

Сельма наблюдала их милую домашнюю перепалку с улыбкой и легкой завистью. Ну да, вот такой и должна быть настоящая семейная жизнь, когда ты можешь спокойно поговорить о том о сем после сытного ужина.

Вот Гай – когда-то любовь всей ее жизни – совершенно счастливый, сидит на крыльце с веселой маленькой женушкой в серых нарядах. А вот она, Сельма, не чувствует ничего – ни прежней страсти, ни зависти, ни горечи. Как странно, весь ее гнев растаял, точно снег на солнце. Жизнь разлучила их, развела по разным мирам. Его мир сузился, а ее стал шире. Их общие воспоминания застыли где-то в далеком прошлом. Никому из них не под силу теперь их оживить – и никому и не хочется этого. Единственное, чему она слегка завидовала, – это тому, что он нашел тихую гавань в бушующем море жизни. Когда же и она найдет для себя такую вот гавань?

Глава 26

Сентябрь 1945

Чарли не очень-то хотелось возвращаться домой. Он получил из дома вежливую открытку, в которой говорилось, что они будут ждать его 20 сентября и надеются, что он привезет и молодую жену познакомиться с их семьей. Что они надеются, что рана его заживает и что путешествие через Атлантику не слишком его изнурило. Он постарался подготовить Шери к любой неловкости, которая может встретить ее: он теперь нежеланный гость в родительской общине, объяснил он, и они могут рассчитывать только на тихий домашний праздник, никаких пышных церемоний.

Шери лишь улыбнулась в ответ и сказала, что все это не имеет никакого значения – главное, что они вместе. Она попросилась в отставку и приехала к нему, как только смогла, строила планы, как они вместе отправятся в реабилитационную клинику в Калифорнии.

А теперь война закончилась, и они могут праздновать победу как положено – с флагами и салютами и настоящим парадом в Нью-Йорке.

Как Чарли будет чувствовать себя? Попытки делать все левой рукой вместо правой были пока неуклюжими, но постепенно у него получается все лучше, и если потренироваться, он станет как новенький.

Но сам Чарли отчетливо понимал – никогда не быть ему прежним. Не сможет он воспринимать жизнь как блестящую елочную игрушку, какой она представлялась ему совсем недавно. Слишком много он видел крови, слишком много безумства. Видел лучшие и худшие проявления человеческой души, потерял слишком много товарищей. Но теперь пора начать все сначала – только прежде надо пережить родительское неодобрение. Конечно, они не станут откровенно его отталкивать, но будут держаться с вежливым отчуждением, а он слишком любит Шери, чтобы заставлять ее чувствовать себя неуютно. Да, они заглянут на ферму. Совсем ненадолго…

* * *

Когда они пересекли почти весь штат и наконец подъехали к повороту, ведущему к ферме, Чарли вдруг закричал:

– Тормози! Не хочу я, чтобы ты мучилась там! Всем будет очень трудно, так что давай лучше извинимся и никуда не поедем!

Шери прижалась к обочине и пристально вгляделась в него своими черными глазами:

– Вот уж не подозревала, что ты такой трус. Они хотят повидаться с тобой, твои сестры ждут тебя, расстроятся. А мне ужас как хочется посмотреть, где ты живешь. Мне все равно, пусть хоть заставят меня в машине сидеть целый день, но мы никуда не сворачиваем, а едем до конца. Ты не совершил ничего такого, чего должен стыдиться. Ты просто выбрал свою точку зрения, а не их. Там, где я выросла, это называется свободой воли. Они имеют право верить в то, что считают истиной для себя, – и так же вольны поступать и мы. Никому в этом мире не подвластна Вся Истина. Мой отец – католик, мать воспитывалась в строгой англиканской секте, Грюнвальды – евреи, а твои родители – менониты. Это Америка – мы живем все вместе и в каждом видим хорошее, и я вовсе не собираюсь убеждать тебя, что ты должен верить в то же, во что и я. В любом случае в основе всякой веры – Любовь. Так я думаю. – Она неуверенно замолчала и вспыхнула, увидев выражение его лица. – Я говорю какую-то ерунду?

– Ты говоришь самые прекрасные вещи на свете, Шарлэнд Вест! Ты так замечательно это описываешь, что все кажется мне таким простым! Как бы я хотел, чтобы так оно и было… Но все-таки мне страшно. Я люблю их и ненавижу себя за то, что огорчил их, подвел…

– А тебе не кажется, что они могут испытывать те же чувства? Поверь, любовь найдет себе дорогу, пробьется сквозь все это, обещаю тебе! – И она снова завела машину. – Скажи, мы непременно должны будем оставить «Форд» в конце дороги? Или они позволят колесам автомобиля коснуться их земли?

– Да у нас есть целый трактор! – расхохотался Чарли, и они въехали в Спрингвилл. Он заметил желтые ленточки, тут и там привязанные к деревьям: значит, кто-то еще возвращается домой, обычный солдат из обычной семьи, которая встречает его по обычным техасским обычаям.

Но когда они подъехали ближе к дому, ленточки не исчезли – и даже появились флаги. Что за чудеса?

– Ой, гляди, – закричала Шери. – Тут плакат «Добро пожаловать домой!».

– Не может быть, совсем не похоже на наших! – Он судорожно сглотнул.

– Но это нам! От них, от наших! – развеселилась Шери.

– Так ты все знала?

– Совсем чуть-чуть. Думаю, моя мама и тетя тут руку приложили. Лайза обожает устраивать праздники!

– Так твоя мама тоже здесь? Странно, просто очень все странно.

– Почему? Конечно, она здесь. Неужели ты думаешь, что она могла бы не приехать на наш с тобой праздник?

– Так она уже побывала здесь?

– Ну да. О, это целая история!

Чарли задрожал от волнения. Этого просто не может быть! Весты не станут водить дружбу с англичанами или суетиться по поводу возвращения солдат… А потом он увидел родителей – они стояли на крыльце рядом, одетые торжественно, но не в воскресные черные костюмы. Возле них махали руками сестры. Вокруг толпились веселые люди – его школьные друзья, соседи, и две какие-то женщины вовсю улыбались ему – наверное, они как раз из семьи Шери.

– Как рады мы тебя видеть, сын! – сказала мама, протягивая к нему руки. Отец молча стоял и улыбался. – Как долго тебя не было… Какое счастье, Бог миловал…

Мать Шери посмотрела на них, потом на отца Чарли.

– Поверить не могу, Гай! Словно сняли стружку со старого полена, а под ним юный ты. Да он вылитый ты!

Гай? Кто тут Гай, какой еще Гай?

Шери легонько потянула его за подвернутый рукав:

– Всему свое время. Ни за что не поверишь, ну и историю они нам приготовили. Голливуду не снилось!

– Проходи в дом, Шарлэнд, – пригласила Роза. – Ты точно такая, как я себе и представляла, только еще краше… Добро пожаловать в нашу семью!

– Мы тут приготовили для вас целый праздник, – прошептала ему на ухо Сельма. – Семья Вестов и семья Барров, ничего себе сочетаньице, а? Настойка сорокалетней выдержки! – Она рассмеялась. – Из Старого Света в Новый и обратно… Особые отношения, пережившие две мировых войны и депрессию… Но разве может что-нибудь помешать настоящей любви? Добро пожаловать домой!

День памяти —2000

Какой замечательной силой может стать крепкая семья, если будет действовать сообща. Но сколько же уступок требуется с каждой стороны, чтобы проглотить гордость и горечь, предубеждения и привычки и устроить для молодой пары день, который они запомнят на всю свою жизнь. Запомнят и пир горой – кукурузный хлеб, пироги, домашняя ветчина, приправы, традиционный песочный торт, коврижка с тыквой, коврижка с цуккини, настойка на травах; запомнят и песни, и пляски, и смех, растопившие мое сердце и мою боль тем далеким вечером 1945 года.

Житницу украсили тюками с сеном, скрипач наигрывал мелодии и выкрикивал названия танцев, фонари ярко горели на фоне звездного неба. Я даже исполнила свою песню кузнеца – под бурные восторги и аплодисменты; ну да, выставила себя на потеху, но, думаю, это было нам всем на пользу.

Самые твердые, самые неприступные сердца смягчаются при виде юной любви, страстного пыла и нежности. Когда твой ребенок счастлив, разве можешь ты не переполниться гордостью и радостью? Только это и имело тогда значение – и имеет значение теперь, когда я оглядываю вереницу детишек, рожденных от этого неожиданного воссоединения.

А когда вокруг раскрылись сердца, что-то изменилось и во мне самой. Когда Чарли и Шери поселились в домике моей мечты в Прескотте, штат Аризона, я обнаружила, что вот я уже помогаю им обустроить туристическую тропу для наездников в Скалл-Вэли, неподалеку от железной дороги в сторону Санта-Фе, и небольшое ранчо в конце тополиной аллеи. Начало пятидесятых – весь этот маккартизм, «охота на ведьм» – не самая удачная пора в Голливуде. Так что мы решили объединить наши сбережения и найти для себя что-то постоянное, рискнуть – и наконец сделать мечту явью.

В Прескотте я и встретила Энди Маккейда. Военный в отставке, вдовец, без ума от лошадей и деревенской жизни – точно как я. Мы стали друзьями на многие годы, и я даже свозила его однажды в Йоркшир, где он навсегда влюбился в английский эль.

Роза и Гай приезжали к нам погостить ненадолго после его первой серьезной операции. Им так нравилось здешнее теплое зимнее солнце! Не могу сказать, что мы с Розой стали особенно близки, но ее спокойная мягкая забота – именно то, что было нужно Гаю, чтобы пережить лечение, химиотерапию. Но все тщетно. Через год он скончался, а с ним ушла и часть моей жизни – последняя ниточка, связывавшая меня с Вест-Шарлэндом.

Шери, Чарли и Грейс, их дочка, связались с маленькими группами в Англии, боровшимися за то, чтобы мужчины, расстрелянные на войне собственной армией, были официально оправданы. Вплоть до 1980-х годов очень трудно было добиться даже слушаний такого дела.

Наши соотечественники, чьих родных постигла та же участь, писали бесконечные письма членам парламента, просили, чтобы их близких – ставших жертвой поспешных решений – оправдали, признали честными солдатами. Это был долгий процесс, но уровень поддержки постепенно становился все выше. Очень помогли документальный фильм и появившиеся исторические книги.

Никто не хочет, чтобы ему напоминали о чем-то постыдном. И все же постепенно информации просачивалось все больше, общественности становились известны имена казненных. Выходили новые книги, свидетели давали интервью. Я передала некоторые из своих драгоценных писем, чтобы подтвердить нашу правоту. Битва еще не окончена, но мы надеемся, что в будущем все-таки последует какое-то официальное извинение.

Что до Вест-Шарлэнда, то жителям наконец стало невмоготу оставаться без мемориала, и, планируя празднования по случаю нового тысячелетия, они решили заодно возвести и памятник на площади Вязов.

Хестер в своем завещании оставила денег на памятник, при условии, конечно, что на нем будет имя Фрэнка. Я связалась с инициативной группой и рассказала им все, что знала.

В местной «Газетт» снова появились письма – одни протестовали, другие одобряли решение. Мы стали настоящими экспертами в том, как управлять общественным мнением, как добиться своего, подключили все средства массовой информации, перетянули их на нашу сторону.

На церемонию открытия памятника пригласили всех родственников погибших солдат, и этот простой кусок скалы, в который впечатаны бронзовая винтовка и шлем, стоит у входа в церковь Святого Уилфреда.

Шери здесь, рядом, справа от меня. А Чарли нет. Он неожиданно умер пять лет назад. Здесь Грейс и ее муж Эллиот, а вот мой правнук Куртис. Как он похож на Гая! Это его первая поездка в Англию.

Потом нас пригласят на экскурсию в Ватерлоо-хаус. Мне сказали, в нем теперь пансион для девочек, которые учатся в Шарлэндской школе.

Никому в семье так и не досталось состояние Гая. Чтобы вступить в права наследства, пришлось бы предать огласке историю Кантреллов. Как часто говорил Гай, «это всего лишь деньги».

Шери отвечала, что деньги очень пригодились бы, чтобы финансировать съемки «Выстрела на рассвете». Но каким-то образом проценты растут – только вот никто никогда не сможет ими воспользоваться, если, конечно, я не решусь взбаламутить всех своим признанием.

Мы рассказали всем нашим детям о Фрэнке, рассказали о моем давнем романе с Чарльзом Вестом, но я никогда не уточняла его настоящего имени. Дети считают его Энгусом, и мы никогда не разуверяли их в этом. К чему? Это его история, его решение – оставить все так, как есть, и не ворошить случившегося, хотя я и думаю, что слишком уж долго мы это храним в себе…

Я все прекрасно помню, но кто-то может счесть мои откровения мстительными излияниями выжившей из ума старухи, затаившей злобу на Кантреллов. Но я примирилась с ними, уже много лет назад. Провидение восполняет нам наши потери – я прекрасно понимаю это, когда вижу возле себя наших детей, нашу плоть от плоти.

Моя долгая жизнь приближается к полночи, остались минуты. Следующего Дня памяти я не увижу. Наконец-то я сняла с себя это бремя. Но кости мои продрогли ждать, когда же их накроют венком и я смогу отправиться к моим братьям.

Надеюсь, Фрэнк больше не будет испытывать потребности бродить по старой дороге, ведущей к холму, и распугивать мотоциклистов – его имя вырезано золочеными буквами рядом с именем его брата. Наконец-то.

Вырезали только фамилию и инициалы. Так распорядилась леди Хестер в своем завещании. Последнее слово осталось за ней, и это правильно – так мы никого не пропустили, особенно некоего Г. Э. Ч. Кантрелла. Это Гай или Энгус? Сами догадывайтесь.

Кто же сможет поведать им эту историю? Кроме меня, никого из свидетелей не осталось, но это знание так давит порой… Истина, порядки, которым мы подчинялись когда-то, так чужды нынешним людям, разве они смогут понять их… Тогда было возможно, что таких людей, как Фрэнк, могли убить свои же. Это был другой мир, и нельзя подходить к нему с сегодняшней меркой.

Время и тишина накрывают собравшихся – наступает священная минута молчания. О чем тут еще молиться – покойтесь с миром… Пока этот камень здесь, никто из вас никогда не будет забыт.

Примечания

1

Лесли Коулсон (1889–1916) – британский журналист, поэт. Погиб в Первую мировую войну через несколько дней после того, как написал это стихотворение. – Здесь и далее прим. перев.

2

Отмечается католиками и некоторыми православными церквями.

3

Псевдоним Джорджа Генри Пауэлла, написавшего слова для марша, который в Великобритании стал главной песней Первой мировой войны. Слова, вынесенные в эпиграф, – полное название этого марша.

4

Старинная английская традиция, закрепленная и в детской песенке:

В понедельник белье постираем, во вторник погладим, в среду будем хлеб печь, в четверг пива наварим, в пятницу масло сбивать, в субботу штопать, а в воскресенье отправимся в гости.

5

Отмечается 26 декабря в Великобритании и ряде стран Британского содружества наций: Австралии, Новой Зеландии, Канаде и др.

6

Шотландская хладнокровная лошадь, их слабое место – ноги.

7

Евангельский гимн.

8

Прозвище 33-го полка герцога Веллингтона, по названию традиционных йоркширских овсяных лепешек.

9

Двуцветный – желто-розовый, в шахматную клетку – бисквитный торт с марципановой глазурью. Назван по имени города в центральной части Германии.

10

Литературная обработка И. Добряковой.

11

Маршевая песня британской армии: «Долог путь до Типперэри, где любимая моя…»

12

Лондонский универмаг конца XIX – начала ХХ в.

13

Автор – Джон Баньян (1628–1688), английский писатель («Путешествие пилигрима»), баптистский проповедник.

14

Черемуха.

15

Из Библии, см. псалом 121:1.

16

Британское командование запланировало крупное наступление в Северной Франции, на реке Сомма. Но лишь несколько дивизий, собранных для наступления, имели опыт военных действий. Для большинства дивизий, в том числе и «китченеровских» формирований гражданских добровольцев, сражение на Сомме должно было стать боевым крещением. Наступление обернулось сокрушительным поражением. Потери в сражении на Сомме оказались величайшими за всю историю британской армии. http://topwar.ru/17785-bitva-na-somme-kak-velichayshaya-tragediya-britanskoy-armii.html

17

Знаменитое французское белое сухое вино.

18

Так прозвали британскую сестру милосердия Флоренс Найтингейл, которая во время Крымской войны (1854–1856) так заботливо ухаживала за ранеными, что стала национальной героиней. Впоследствии реорганизовала армейскую медицинскую службу. Медаль имени Флоренс Найтингейл остается самой высшей и почетной наградой для сестер милосердия во всем мире.

19

Роман написан в 1915 году Джоном Бакеном, прошедшим всю Первую мировую войну корреспондентом «Таймс». В 1935 году книга экранизирована Альфредом Хичкоком.

20

Популярная песня Нэта Айера на слова Клиффорда Грея, написана в 1916 году. Исполняется, например, в телесериале «Даунтонское аббатство».

21

Одно из крупнейших сражений Первой мировой войны.

22

Французский военный транспорт «Монблан», груженный взрывчатыми веществами, столкнулся в гавани с норвежским кораблем «Имо», пожар привел к взрыву, который считается мощнейшим взрывом доядерной эпохи.

23

Последний день Первой мировой войны, отмечается как праздник 18 ноября.

24

Британию символизирует богиня-воительница с трезубцем в одной руке и щитом в другой, на голове у нее коринфский шлем.

25

Музыкальный кинофильм, первый в истории звукового кино. Удостоен премии «Оскар» за выдающиеся заслуги в кинематографе.

26

Афроамериканский парный танец, вобравший черты чарльстона, тэпа и джаза.

27

Знаменитый американский актер, танцор и хореограф.

28

Желтый – официальный цвет американской армейской символики. Используется с XIX века (считается, что традиция была завезена в Америку из Англии пуританами), желтые ленточки в знак приветствия солдат или памяти о них упоминаются в песнях.

29

Американское название Битвы в Арденнах.

Content

Лия Флеминг
Забытые письма

Часть 1. Два золотых лета Йоркшир, 1913–1914

Глава 1 Август 1913

Глава 2

Глава 3

Глава 4 Август 1914

Часть 2. Темные времена 1915–1917

Глава 5

Глава 6 1916

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10 Декабрь 1916

Глава 11

Глава 12 Пасха 1917

Часть 3. Мир обновленный 1917–1932

Глава 13

Глава 14 Декабрь 1917

Глава 15

Глава 16 1920

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20 1927

Глава 21

Часть 4. Возвращение 1941…

Глава 22 Декабрь 1941

Глава 23

Глава 24

Глава 25 Апрель 1944

Глава 26 Сентябрь 1945

Примечания