Мириам Дубини

ТАНЕЦ ПАДАЮЩИХ ЗВЕЗД

Слово «aria» по-итальянски означает «воздух».

Молчи

Это произошло случайно: падая в пустоте, они встретились. И узнали друг друга. Грета обняла окружавшие их белые облака взглядом, полным удивления и восторга. Потом ее глаза замерли в глазах Ансельмо. В голубом зеркале его радужек отражалось небо, и их любовь вдруг показалась ей облаком. Их чувство было облаком в небе, и ветер уносил его прочь. Она хотела поймать его, уберечь от опасных порывов ветра и спрятать в надежном месте, где к нему никто никогда не сможет прикоснуться.

И тогда она начала вспоминать.

Она вспомнила грозовой вечер, когда их велосипеды столкнулись под проливным дождем и она в первый раз назвала его сумасшедшим. Вспомнила солнечное утро следующего дня, когда у нее спустило колесо и он оказался рядом. Вспомнила мастерскую на улице Джентилини, где Ансельмо работал много лет и куда она так долго не осмеливалась войти. Секретную комнату на задворках мастерской, полную таинственных посылок и конвертов, которые были разложены по полкам, названным именами ветров. Фавоний, Трамонтана, Сирокко… Такие же имена были записаны в дневнике Ансельмо. Грета не хотела его читать, потому что у каждого свои секреты, но потом он поцеловал ее — и все: все переменилось.

Она вспомнила ту ночь и тот поцелуй.

Они стояли перед высокой оградой, она готова была сдаться, он поднял ее с собой в небо. Ансельмо умел летать. На крыльях, сделанных из разноцветных светящихся полосок. Грета сжала их в пальцах и перелетела вместе с ним через ограду. Они приземлились на газоне под небом, которого Грета никогда не видела, которого никто никогда не видел, потому что его мог видеть только Ансельмо. Светящиеся полоски его крыльев были тенью более ярких всполохов, следом, который надолго оставляли в небе недоставленные письма, пропавшие подарки, утерянные вещи. В ветреные дни, когда потоки воздуха были достаточно сильны, чтобы вращать большой деревянный винт, установленный перед мастерской, Ансельмо мог видеть эти светящиеся полоски в небе над Римом. Тогда он садился в седло своего велосипеда и следовал за ними, свободный и счастливый. В конце пути его всегда ждал таинственный предмет. Вещь, которую кто-то когда-то потерял и которую он должен был вручить адресату. Это была его миссия: связывать разорванные нити судьбы.

Когда? В совершенный момент.

— А как понять, когда настанет совершенный момент? — спросила Грета.

В ответ Ансельмо сказал нечто совершенно невероятное:

— Я на какое-то время закрываю глаза, дышу и держу послание в руках. И тогда в темноте появляются цифры. Это дата и время.

Она поверила ему, и он ее поцеловал.

А потом вдруг стал молчаливым и далеким. Замкнулся в своих грустных мыслях. Грета не могла их разгадать, а он не хотел ничего объяснять.

Она вспомнила числа, записанные в дневнике Ансельмо.

У каждого свои секреты, но секрет Ансельмо был слишком большим. Огромным, как само небо. Грета раскрыла его, прочитав дневник — тайком, чтобы не задохнуться в пучине сомнений. В памяти всплыли четкие приметы тех жестоких чувств, охвативших ее тогда. Ужас оттого, что она шпионит за ним, желание узнать правду, острая боль, которую причинила эта правда. Ансельмо был сыном ветра. Сын ветра? Ангел? Он никогда этого не говорил. Тогда кто он? Она не знала. Она знала только то, о чем прочла на последней странице дневника: «Воздух защищает своих посланников и дарит им способность видеть ветер и смену красок. Но тот, кто отведет взгляд от неба, больше никогда не сможет его прочитать».

Когда Ансельмо смотрел на Грету, он не мог видеть следы посланий в облаках. Это был конец их истории. Она заканчивалась в небе среди облаков, которые были его домом. Там, где он был цельным и счастливым. Не ветер уносил ее любовь — она сама отпускала ее. Потому что не могла удержать то, что ей не принадлежало.

Она вспомнила только что пережитые моменты.

Он снова унес ее в небо, чтобы показать ей закат и ласточек. И попрощаться. Падение в пустоте больше не сулило встречу. Теперь падение означало разлуку.

В небе над Римом среди первых вечерних звезд в десяти метрах от земли Ансельмо и Грета начали падать вниз.

Сначала медленно. Потом все быстрее. Она смотрела, как под ними ширится темное пятно асфальта. Едва коснувшись ногами земли, они разомкнут объятие, и он уйдет.

Нет.

Слишком рано. Слишком быстро. Она должна остановить падение. Она должна остановить время. Грета завертелась, как зверь в клетке, и высвободилась из его световых крыльев.

Она полетела вниз одна, став вдруг очень тяжелой.

— Любимая! — вскрикнул Ансельмо, пытаясь ее удержать.

Он в первый раз назвал ее любимой — но слишком поздно. Она не услышала его — далекая маленькая точка на бескрайнем темном пятне.

Земля приняла ее жесткой оплеухой. Резкая боль пронзила лодыжку, горели исцарапанные асфальтом ладони. Но Грета тут же поднялась и бросилась к своему велосипеду, чувствуя, как распухает нога в узком горле высокого ботинка. Ансельмо легко спланировал на землю за ее спиной:

— Подожди! Куда ты?

Ей вдруг показалось, что она слишком часто слышит этот вопрос. Всегда один и тот же финал, всегда одно и то же желание: исчезнуть, оказаться в другом месте. Где-нибудь далеко и как-нибудь сразу. В такие минуты она садилась на велосипед и уезжала. Она ничего не ждала. Она не знала, куда ей ехать.

— Домой. Уже поздно, — солгала она.

— Грета…

У нее не хватало смелости обернуться. Но и сил надавить на педали и уехать у нее тоже не было.

— Я… посмотри на меня.

Грета обернулась.

— Я… Мы…

Ансельмо молчал, не зная, что сказать. Словно за этим маленьким словом стояло что-то слишком большое. Что-то, о чем нельзя говорить. Она смотрела на него и ждала. Его синие глаза на мгновение уклонились от стрел ее взгляда.

— Что «мы»? — прорычала Грета. — Ничего. Молчи.

Она поднялась на педалях и понеслась вперед против ветра.

Ансельмо остался стоять на месте, неподвижный и разбитый. Как ангел, упавший с неба на неведомую землю.

В средней школе имени Амедео Клементе Модильяни было мало окон. А те, что были, напоминали длинные и узкие лица с портретов художника, чье имя носила школа. Французские друзья называли его Моди, он дарил им портреты. У него почти нет пейзажей, зато красками, которые кажутся смешанными с матовой и густой опарой для хлеба, написано очень много портретов с тонкими головами на длинных шеях. Снаружи здание школы было окрашено в похожий цвет, чуть более темного оттенка, запыленного временем и выхлопными газами. Высокие стрельчатые окна, вырезанные в этих стенах, смотрели на мир сквозь прикрытые веки. Входная дверь напоминала грустный рот, линия архитрава,[1] обведенная более светлой плиткой, казалась морщинкой, которая долго не сходит с задумчивого лица человека, оставляющего позади еще один школьный день. Эмма возникла под аркой, как огненно-красный мазок в зеленоватом полукруге дверного проема, и стала внимательно смотреть, как ее подруга спускается по ступенькам. Грета заметно прихрамывала.

— Что с ногой? — спросила Эмма.

Грета обернулась, бросив на нее взгляд, говорящий, что она не намерена никому ничего объяснять. И едва раскрыла рот, чтобы попросить Эмму не лезть не в свое дело, как та опередила ее:

— Молчи. Пожалуйста, ничего не говори.

— Молчу, — кивнула Грета и заковыляла по ступенькам дальше.

— Ты упала с велосипеда? — спросила Лючия, протягивая ей пухлую руку как самую надежную опору в мире.

Отличный предлог! Как она сама до этого не додумалась?

— Да. Я упала с велосипеда, — резко ответила Грета, игнорируя опору.

Подруги за ее спиной обменялись многозначительными взглядами.

— Она снова стала врединой, — прошептала Лючия.

Грета, переступавшая последнюю ступеньку, сделала вид, что ничего не слышит.

— А по-моему, у кого-то здесь разбито сердце… — сказала Эмма с сочувственной улыбкой.

— Ага, — кивнула Грета, оглядывая площадку перед школой. — И мне кажется, этот кто-то хочет поговорить с тобой, — добавила она, кивнув на парня, стоявшего в другом конце школьного двора.

Черное пятно верхом на черном мотоцикле. Скрещенные на груди руки и взгляд, застывший на совершенном овале, обрамленном огненными волосами.

— Эми? — вырвалось у Эммы.

И на ее лице засияла улыбка, совсем непохожая на прежнюю, сочувственную.

— Как ты его назвала?! — воскликнула Грета, не веря своим ушам.

Эмма попыталась принять безразличный вид, но у нее предательски блестели глаза, и Грета увидела в этом худший из симптомов.

— Он приехал за тобой в школу! Как романтично! — прочирикала Лючия.

— Очень романтично! — не унималась Грета. — Месяц назад он романтично украл у тебя телефон и золотую цепочку, а потом его друзья романтично нас поколотили. Забыла?

Грета разъярилась не на шутку. Злопамятная и свирепая, если бы она при этом не была еще и хромой, то с удовольствием вернула бы кое-кому пару полученных когда-то пинков.

— Я так рада его видеть, — добавила она, изливая злость в сарказм. — А ты, Эмма?

— А я нет, — поспешила ответить подруга.

— Он что, сюда идет? — громким шепотом спросила Лючия.

Эмилиано быстро шел вперед, сопровождаемый возмущенными взглядами папенькиных дочек и завистливыми — папенькиных сынков. Он разрезал толпу как тень, которая вытягивается, когда отрывается дверь и кто-то входит в дом. Кто-то, кому Грета не верила ни секунды.

— Пойдем отсюда.

— Да! Оставим их одних! — подхватила Лючия.

— Нет, мы уйдем все вместе, втроем, — уточнила Грета.

— Но мы же так все испортим.

— Нет, так мы избежим новых неприятностей.

— Но почему?! Это же романтично!

— Если ты еще раз произнесешь это слово, я тебя поколочу.

— Уф-ф-ф… Что плохого в том, чтобы быть романтич…

Грета решительно закрыла ей рот рукой.

— Добрый день, — поздоровался Эмилиано со всеми, не сводя глаз с бледного безупречного лица Эммы. — Можно мне поговорить с Эммой?

— Нет, — ответила Грета.

— Да, — ответила Эмма.

— М-м-м-м, — промычала Лючия.

— Я тебя слушаю. — Рыжеволосая не двигалась с места.

Эмилиано, надеявшийся остаться с Эммой наедине, был застигнут врасплох. Но он был не в том положении, чтобы устанавливать в этой игре свои правила. Сняв одну перчатку, он сунул руку в карман куртки и вынул что-то, зажатое в кулаке. Потом взял руку Эммы и разжал кулак:

— Держи.

В ее ладонь скользнуло что-то маленькое и тонкое. Она сомкнула пальцы, сплетая их с пальцами Эмилиано. Они посмотрели друг другу в глаза. Всего один миг, в который все вокруг перестало существовать. Были только они и их руки. Горячие. Не желавшие размыкаться никогда.

Потом она вдруг почувствовала холод — от тонкой нити, мурашками пробежавшей по ладони. Знакомое ощущение. Металл и царапина. Эмма вырвала руку и разжала пальцы. На ладони лежала ее золотая цепочка.

Она в растерянности смотрела на Эмилиано, не зная, что сказать.

Он провел пальцем по ее лицу. Остановил взгляд на ускользающем рисунке веснушек и попрощался.

— Он что, уходит? — удивилась Лючия.

Эмма молчала. Она была рядом — и далеко. Она осталась прикованной к руке Эмилиано.

— Эмма?! — с негодованием позвала Грета.

— Да, — ответил Эммин рот.

— Даже не думай, поняла?!

— Да.

Пустой взгляд, ровный голос.

— Ты меня слышишь?

— Да.

Она ничего не слышала.

— Я не знаю, что тебе еще сказать.

— Скажи мне, что с твоей ногой, — очнулась Эмма, вернувшись к подругам.

Грета даже не взглянула на нее. Резко отвернулась и захромала к школьной ограде. Потом отвязала свой голубой велосипед и уехала.

— Я думаю, она поссорилась с Ансельмо.

— Не знаю. Грета не умеет ссориться, — вслух рассуждала Эмма. — Видела? Она даже со мной сейчас не смогла поссориться.

— Точно. Она не умеет спокойно разговаривать. Разве только когда ей совсем плохо. Обычно она или начинает драться, или уезжает на своем велике. Хотя в итоге это без разницы. Два разных способа сделать одно и то же: сбежать.

Лючия произнесла монолог на одном дыхании, словно долго над этим размышляла и сейчас наконец пришло время сказать всю правду.

Эмма смотрела на нее с восхищением. Застенчивая Лючия впервые говорила с такой уверенностью. Эмме показалось, что в этом есть что-то очень важное и очень красивое. И еще — что Лючия говорила и о ней тоже.

— Все бы ничего, — заметила она вслух, переведя взгляд в пространство, в котором исчезли сначала Эмилиано, потом Грета, — но только рано или поздно ты встречаешь человека, от которого не хочется бежать.

— Молчи, — начал Шагалыч, входя в мастерскую.

Его руки сжимали руль гоночного велосипеда, переднее колесо которого было совершенно разбито. Обод прогнулся внутрь под прямым углом, отчего круг принял какую-то странную, совсем не круглую форму. Рама тоже несколько изменилась, а причудливо скрученная вилка наводила на мысль о довольно жестком лобовом столкновении.

— Я выполнял новый прыжок. Мощнейшая вещь. После таких прыжков все молокососы смотрят на тебя как на гуру.

Ансельмо взял в руки ключ-«звездочку» и открутил внешнюю втулку свободного хода.

— М-м-м, — прокомментировал он, погруженный в свою работу.

— Я назвал его «Прыжок ягуара». Потому что, когда ты находишься в воздухе, ты должен принять кошачью позу. Вот так.

Шагалыч выгнул вперед грудь и опустил голову, впившись пальцами в руль.

— Рычать тоже можно. Но можно и не рычать. Это уж как хочешь. Главное — кошачья поза. Поэтому я и назвал его «Прыжок ягуара».

— М-м-м, — повторил Ансельмо, сняв педаль и положив ее на пол.

— И приземляться тоже надо как кошка. Ты видел, как приземляются кошки?

— М-м-м.

— Сначала они вытягивают лапы, а потом сворачиваются клубком. При приземлении это гасит скорость как амортизатор.

— М-м-м.

— Вот свернуться у меня и не получилось. Я вообще не смог пригасить! Упал прямой, как столб. Бамц! У меня до сих пор ноги ломит.

— М-м-м.

Шагалыч обиженно скрестил руки на груди. Было очевидно, что его друга больше интересует сцепление этой старой развалюхи «Чинелли», чем героические подвиги Ягуара из Корвиале.

— Что с тобой? Всю ночь спал в ящике комода?

— М-м-м.

— Эй! — не выдержал Шагалыч.

— Что?

— Как «что»?! Твой лучший друг мог остаться калекой на всю жизнь, а ты только мычишь «м-м» да «м-м». Как вол какой.

— Я работаю.

— Прекрасный предлог. А вообще — совсем не прекрасный. Скорее даже банальный.

— Не всем же быть оригинальными художниками.

Ответ был резким. Из тех, после которых нечего добавить. Но Шагалыч не обратил на него никакого внимания. Он никогда не обращал внимания на такие мелочи.

— Да, верно, кто-то ведь должен чинить велосипеды. Посмотришь, что с ним можно сделать?

Шагалыч подкатил велосипед ближе к Ансельмо и стал ждать, что тот скажет. Ансельмо оценил причиненный ущерб:

— Придется потрудиться.

— Так давай сразу и приступим.

— Сначала я должен этот закончить.

— Сначала ты должен мне сказать, почему у тебя такое помятое лицо.

Понятно. Выкручиваться бесполезно.

— Я и Грета… Мы… Она не хочет понять… Она не знает… — Ансельмо сделал глубокий вдох. — Она ушла.

— Что значит «ушла»?

— Села на велосипед и уехала. И не звонит. Со вчерашнего вечера.

— Вы поссорились?

Ансельмо покачал головой, что должно было означать «нет».

— А что тогда?

— Ладно, оставь, это слишком сложно.

— Ты сегодня специально говоришь одни гадости и банальности?

— Я просто спал в ящике комода.

Друзья рассмеялись.

— Слушай, может, это можно поправить?

— Велосипед?

— Ага, велосипед! Я про Грету!

— Не думаю.

— Почему? Ты только и делаешь, что все здесь чинишь. У тебя дар.

Правильно, все дело в его даре. И этот дар не имел ничего общего ни с ремонтом, ни с мастерской. Его глаза могли читать ветер, но когда рядом была Грета, он не видел ничего, кроме нее. И небо перестало с ним разговаривать. Ему надо было выбирать. Между ней и небом. Он выбрал небо.

— И правильно сделала, что ушла, — выговорил Ансельмо и почувствовал, как у него сжалось горло и слова потонули в волне грусти.

— Я так не думаю, Ханс. Я совсем так не думаю.

У Ханса не было ни малейшего желания слушать продолжение монолога, но Шагалыч не обратил на это внимания. В очередной раз.

— Да вы же не видели друг друга вместе! Вы такие… красивые!

И художник нарисовал руками круг — как будто все красивое должно иметь именно такую форму.

Ансельмо отвел смущенный взгляд, и его голубые глаза принялись блуждать по кривому колесу велосипеда, покореженного Шагалычем.

— Похоже на… сердце.

Шагалыч улыбнулся. И вправду сердце. С кривыми спицами. Он взял английский ключ и протянул Ансельмо:

— Значит, с него и начнем.

Вполголоса

Ничто не меняется так быстро, как облако.

Изменчивая форма, изменчивый цвет

на лазурном фоне неба.

Если бы наши глаза видели лучше,

мы могли бы понять причину грозы.

Если бы память наша была лучше,

мы могли бы запомнить зори

в предрассветных сумерках.

Но подобно вам каждую ночь

мы забываем прозрачный свет

зарождающегося дня.

Прошло семь дней безмолвия. Грета чувствовала, как они теснятся один за другим, мгновение за мгновением, похожие на кучевые облака, которые заполняют и придавливают небо. Каждый шаг давался все труднее, каждый удар по педалям был тяжелее предыдущего. Как будто ее ноги вдруг превратились в камни, ступни стали балластом, а в каждом вдохе было сомнение, будет ли следующий. Ансельмо пропал. Она его не искала. Он не искал ее. Но его глаза всплывали синим пятном в каждой ее мысли, собирались по каплям на школьной парте, разливались в грустных лужах по дороге домой, каждую ночь ждали ее в кровати и каждое утро бросали ее в глубокий и страшный колодец нового дня.

Она скучала по нему. Она скучала по нему до смерти. Она скучала по нему так сильно, что хотела стереть его из всех своих воспоминаний с яростью урагана. Она мельком взглянула на конверт, который вручил ей Ансельмо. Письмо, найденное неведомо где. Письмо, адресованное ей. Семь дней она напрасно искала в себе силы вскрыть конверт. Она знала, что в нем запечатана ее судьба. Как во всех посланиях, которые вручал Ансельмо, проносясь по Риму на своем велосипеде. Она не хотела читать письмо. Ей было страшно.

У нее не было сил. Той слабой воли, что у нее оставалась, едва хватало на то, чтобы подняться со дна колодца своих грустных мыслей, одеться, поздороваться с мамой, тонувшей в облаках сна и кофе, сесть верхом на Мерлина и докатить до школы, готовясь к еще одному дню безмолвия.

Грета привязала велосипед к школьной ограде и поднялась по трем лестничным пролетам до своего класса, глядя на ноги однокашников как на безразличных рыб в аквариуме. Они были красивы, потому что молчали. Она вошла в класс, не отрывая взгляда от безобидной стаи обуви, и подумала, что на этот раз ей удалось ускользнуть. Но среди рыб возникла пара дерзких балеток.

— Привет, darling!

Балетки рванули к Грете, как акулы невиданного красного цвета, распугав кружившую у ее ног мелкую рыбешку.

— Как дела?

Именно тот вопрос, который она не хотела слышать.

— Хорошо, — ответила Грета, от души желая сказать «проваливай».

Рука Эммы подхватила ее под локоть и потащила к их парте.

— Я подумала, может, сходим сегодня после школы вместе в мастерскую. Мне надо закончить ремонт моего нового велосипеда. Ну, не то чтобы нового. Зато очень винтажного…

Смех.

Молчание.

— Ты пойдешь? — не отставала рыжая.

Балетки остановились под партой, грозно уставившись в черные ботинки Греты.

— Нет.

— Почему?

Простой вопрос. Невыносимый ответ. Лучше сидеть и смотреть в окно еще одну неделю, и даже две. А то и четыре.

— Грета, ты можешь мне сказать, что происходит?

Какой мягкий голос! Грета никогда не слышала, чтобы Эмма говорила с такой нежностью. Она пошла на зов этого голоса, манившего как песня сирены, и вдруг встретилась взглядом со светлыми глазами подруги.

— Нельзя держать все внутри.

Еще как можно. Я с самого рождения только это и делаю.

— Рано или поздно ты взорвешься. Ты понимаешь это?

Нет.

— Ты порвала с Ансельмо?

Больно. Слова делают больно. Лучше не произносить их. Вопросы еще хуже слов. Они могут разбить на мелкие осколки годы лжи коварной кривой вопросительного знака. Именно поэтому на некоторые вопросы необходимо отвечать вопросами.

— Зачем ты это делаешь? Зачем тебе все время улаживать чужие дела? Тебе так легче? Так ты чувствуешь себя единственной и неповторимой?

Эмма улыбнулась. Так улыбаются, глядя на детей, рвущих рисунки, которые у них не получились.

— Нет, просто я тебя люблю, — сказала она вполголоса.

— Молодец.

— Я знаю.

— А я тебя не переношу.

— Придется научиться, потому что у меня нет ни малейшего желания оставлять тебя одну.

Эмма вдруг подалась вперед и обняла свою соседку по парте:

— Ясно тебе, Грета Бианки?

Грета сидела неподвижно. Она не обняла Эмму, но и не оттолкнула ее. Гладкие рыжие волосы приятно ласкали щеку. От них исходил легкий аромат.

— Ты сбежала, да?

Да.

— И теперь не осмеливаешься позвонить ему?

Голова Греты кивнула в рыжих волосах.

— Ты бы хотела позвонить?

— Нет, — сказала она, ни секунды не сомневаясь.

— Но ты бы хотела найти способ снова быть рядом с ним?

Грета закрыла глаза и покачала головой. Нет. Это трудно, но по-другому нельзя.

— Тогда нам надо продумать курс восстановительного лечения.

Эмма обеими руками подняла ее голову и ободряюще заглянула в глаза:

— Да?

Грета кивнула.

Да.

Доктор Килдэр выпрямила спину, положила руки на колени и приготовилась взять на себя заботу о разбитом сердце своей подруги:

— Положись на меня, darling. Я знаю верное средство. Называется «четырехэтапная терапия».

— Что такое четырехэтапная терапия? — спросила Лючия, словно из ниоткуда возникшая за их плечами.

— Болтовня, Прическа, Шопинг и Шоколад.

— А-бал-деть! — округлила глаза наследница рода Де Мартино.

Лючия и Эмма рассмеялись. Грета смотрела на них молча, размышляя о других способах лечения, очень жестких и далеко не самых восстановительных, которые она бы с удовольствием прописала своим заботливым подругам. Она не стала называть их вслух — решила, что сейчас лучше слушать, чем говорить. Но, увы, прежде чем Эмма успела расписать во всех подробностях свое верное средство, в класс вошла Моретти. Возвышаясь, словно амазонка на коне, на своих леопардовых каблуках, она быстро рассадила всех по местам грозным и довольным рычанием:

— Сегодня у нас устный опрос.

Ансельмо прислушивался, как резкие звуки громоздились в комнате, вырываясь из отцовского радио отрывками сбивчивого монолога. Ноты вибрировали всхлипами, хотели объяснить, обвинить, простить, потом передумывали и возвращались обратно. Адажио или фортиссимо.[2] Звуки сбивали, загоняя слушателя в лабиринт надежд и подозрений. Казалось, музыка Томаса Эдиса лишена направления, и вдруг она подхватывала тебя стремительной фугой и забрасывала куда-то очень далеко, где искать ориентиры было невозможно и бессмысленно.

Ансельмо ухватился за глубокий низкий звук барабана, отбивавшего тишину. Тишину, которая длилась семь дней. Потом перевел взгляд на небо за окном веломастерской. Грустный голос диктора объявил название прослушанного произведения: Asyla. У Ансельмо возникло ощущение, что безумный гений английского композитора даже облака в небе разложил на полосы света и мягкую вату. Облака никогда не бывают похожи друг на друга. Сколько он их видел? Он не помнил. Можно запомнить облако? Очередной ненужный вопрос. С тех пор как ушла Грета, он только и делал, что задавал сам себе ненужные вопросы. Намного более ненужные, чем обычно. Нехороший знак.

— Ансельмо, — снова позвал отец.

— Да?

— Винт.

Резкий свист давно звал в дорогу. Ансельмо не слышал его. Неизбежное последствие ненужных вопросов. Точнее, их избытка. Он вышел на улицу и посмотрел на быстро вертящийся винт перед мастерской. Теплый ветер растрепал его каштановые волосы. Ансельмо поднял глаза в небо и увидел четкую полоску. Она разрезала на две ровные половины голубой свод и пряталась за домами, скрывавшими линию горизонта.

— Какого она цвета? — спросил Гвидо.

— Зеленая.

Как глаза Греты.

— Зеленый — это когда слишком поздно или, наоборот, слишком рано, но так и должно быть, — процитировал Гвидо.

Ансельмо не слушал его. Лучше никого не слушать и ничего не слышать, чтобы не оказаться в эпицентре нового урагана ненужных вопросов. Он взял свою почтальонскую сумку, сел на велосипед, попрощался с отцом и улетел вслед за ветром. Глаза смотрели в небо, ноги крутили педали.

— Удачи! — крикнул Гвидо, глядя, как сын исчезает за поворотом.

Ансельмо его не слышал. Он слышал только свои ноги. Тяжелые, как никогда раньше.

«Раньше» было, когда не было ее. Когда слово «любовь» было пустым звуком. Теперь он знал, что так, как раньше, не будет больше никогда. Что отныне, что бы он ни делал, он будет все больше тосковать по Грете. Он принялся быстрее крутить педали в надежде скорее причалить куда-нибудь, следуя за зеленой полоской света. Он мчался за ней, пока она не стала вдруг тоньше. Посланник проехал еще немного, полоска превратилась в струйку дыма и исчезла на берегу озера, неожиданно возникшего в самом центре района EUR.

Ансельмо затормозил и посмотрел на правильное прямоугольное зеркало воды. Прямые линии, непривычные в извилистой архитектуре Рима.

Две лодки морщинили ровную гладь, лениво скользя среди солнечных бликов, с берега доносились голоса мам с детскими колясками и друзей, завтракавших в беседках вокруг озера. Жизнь, казалось, веселее текла на берегу искусственного водоема. Ансельмо пересек спуск, восстанавливая дыхание, и добрался наконец до источника своей потухшей полоски. У кромки воды, за камнем, похожим на стул, он нашел полосатый шарф. Судя по всему — ручной работы. Испачканные в грязи кисти выглядели очень грустно. Ансельмо собрал их в ладони и закрыл глаза, готовясь записать цифры в свой дневник. Так всегда было раньше: каждый раз, найдя потерянное послание, он сжимал его в руке и закрывал глаза. И в темноте появлялись цифры — таинственный шифр. Ансельмо не знал, откуда они возникают, но очень хорошо знал, для чего они ему. Первое число означало месяц, следующие два — часы и минуты. Временные координаты для вручения послания. Точный день он узнавал позже, наблюдая за тем, как меняется цвет световой полоски на складе в секретной комнате, устроенной на задворках веломастерской.

Но сегодня, когда Ансельмо увидел едва наметившиеся в темноте цифры, все пошло по-другому. Он вдруг услышал слова, которые захватили в заложники все его внимание: «Я люблю тебя».

Посланник резко обернулся, ослепленный отражением солнца в воде. Он заметил маленькую фигуру и тень своей руки, протянутой кому-то.

На мгновение ему показалось, что это Грета. Совершенное мгновение. Потом глаза привыкли к яркому свету, и изображение стало более четким. Это была не она. Чужая рука сжала руку незнакомой девушки и увела ее за собой. Ансельмо опустил веки, чтобы не видеть влюбленных, но его глаза наполнились слезами. Он почувствовал, как слезы набухают под ресницами и смывают все, в том числе слабый след цифр.

Он подождал еще какое-то время, показавшееся ему бесконечным.

Ничего. Он не видел ничего.

Только слезы и темнота.

— Прыжок кого?

— Ягуара, — повторил Шагалыч.

— Абалдеть! — выдохнула Лючия. — Это, наверное, очень трудно…

— Да, надо признать, не просто, — пожал плечами довольный собой юноша.

Потом, внимательно изучив кривой обод колеса, которое он пытался починить, хватил по металлу точным ударом молотка. Звук эхом пронесся по мастерской, и Шагалыч прислушался к нему, удовлетворенный эффектом.

— Я бы никогда так не смогла, — не скрывая восхищения, призналась Лючия.

— Твоя «Грациелла» не создана для прыжков.

— Моя «Грациелла» прекрасна! — ответила Лючия с обидой в голосе и легонько толкнула Шагалыча, чтобы подчеркнуть свое недовольство.

Художник подскочил на месте. «А ты прекрасней всех», — хотел сказать он, но вместо этого покраснел, опустил глаза, смутившись от этого легкого прикосновения, и попытался сжать молоток в неожиданно размякших руках.

— В любом случае, у меня пока тоже не очень хорошо получилось, — добавил он, нанося еще один удар по ободу.

— Только будь осторожен, пожалуйста, — сказала Лючия с нежной улыбкой. — Все эти прыжки — это так опасно.

Она волнуется за него. Она в самом деле переживает. За него. Шагалыч почувствовал, как его лицо принимает самое глупое выражение из всех возможных, а гордая ухмылка ягуара уступает место вялой улыбке вареной воблы.

— Да. Хорошо. Буду осторожен.

Он снова ударил по железу и попал себе прямо по большому пальцу.

— Ой-ой-ой!

— Бедненький! Тебе больно?

— Нет-нет, ничего, — промычал Шагалыч.

— Постой, дай я посмотрю.

Лючия изучила ушибленный палец.

— Его надо под холодную воду, — сказала она, взяла Шагалыча за руку и повела за собой в ванную.

— Лучше? — заботливо спросила Лючия, когда они стояли перед раковиной.

— Лучше не бывает.

Шагалыч посмотрел на себя в зеркало и увидел в нем вареную воблу. К нему вернулась гордость, надо было что-нибудь сказать, все что угодно, только бы смыть с лица это идиотское выражение.

— А почему твои подружки не пришли? — нашелся художник.

— Они проводят четырехэтапную терапию.

— Что?!

— Болтовня, Прическа, Шопинг и Шоколад. Они решили начать со второго этапа.

— Прическа?

— Да.

— В смысле, Грета сопровождает Эмму в парикмахерскую?

— Нет, с Эммой все в порядке. Ей не нужна терапия. Это Грете надо лечиться.

— Она заболела?

Лючия посмотрела на Шагалыча с удивлением. Наверное, она не должна говорить с ним о таких вещах. Это же их девчачьи дела.

— Ничего, скоро ей станет лучше. И тебе тоже.

Снова эта предательская вареная вобла! Ягуар, сдавшись, фыркнул откуда-то издалека и отправился в свою темную пещеру.

— Мне и так хорошо.

— Смотри, как тебе хорошо! — захлопала в ладоши Эмма, глядя на отражение Греты в зеркале Габриэлло, дизайнера причесок.

Габриэлло скрестил руки на груди и сделал шаг назад, чтобы лучше осмотреть плоды своего труда.

— Это было непросто, — заметил он, — девушка попала в мои руки в несколько запущенном виде.

Он говорил так громко, будто четыре ассистента, что сидели за его спиной на трехногих табуретках как на жердочках, были партером на тысячу человек, ловившим каждое его слово.

— Нам пришлось восстановить структуру и поработать над объемом.

Мастер употребил множественное число, очевидно, имея в виду команду своих преданных помощников, которым не дал вымолвить и слова.

— Короткая стрижка требует фривольности и точности, — скандировал Габриэлло со страстью эпического декламатора. — И в итоге…

Длинная пауза. Эффект саспенса. Шаг вперед, легкое движение руки — и накидка слетела с плеч Греты, как слетает покрывало с произведения искусства.

— …перед вами настоящая женщина.

Вздохи волнения с тыла и громкая похвала Эммы:

— Ты просто художник! Что скажешь, Грета? Тебе нравится?

Грета посмотрела на незнакомую женщину, шпионившую за ней с той стороны зеркального стекла. У нее были более светлые волосы, медового цвета. Женщина провела по ним рукой. Приятный запах, подумала Грета. Как от волос Эммы. Легкая волна с левой стороны лица. Очень фривольная. На затылке коротко, чтобы подчеркнуть тонкую линию шеи. Грете это напомнило стебель цветка. С нежными светлыми лепестками. Ромашка. Или подснежник. Она еще раз посмотрела на себя в зеркало и подумала, что она — цветок.

— Да, нравится.

— Если ты счастлива, то и я счастлив, — продекламировал Габриэлло, приложив руку к груди.

Эмма посмотрела на подругу, которая ответила ей взглядом сообщницы. Они едва сдерживались, чтобы не рассмеяться.

— Мама зайдет оплатить счет в четверг. Как всегда.

Дизайнер причесок приподнял брови и сделал легкое движение рукой, будто отгоняя столь вульгарную тему для разговора.

— А ты когда зайдешь, солнце мое? Нам надо сделать примочки. Что-то ты у меня теряешь глянец.

Грустный вздох, материнский взгляд.

— Скоро, Габриэлло, скоро.

— Хочешь, оставайся сейчас? Это недолго. Мы за полчасика все сделаем.

— Сейчас не могу. Мы страшно заняты.

Эмма подмигнула Грете и взяла ее за руку:

— Идем?

Они оставили Габриэлло и его прислужников отмечать успех нового шедевра мастера и выбежали на улицу, готовые к третьему этапу.

Шопинг! «Шопинг» звучит лучше, чем «покупки». Веселее, — затараторила Эмма. — Тут рядом есть магазинчик shabby chic…

— Shabby что?

— Шик! Одно из тех мест, куда моя мама никогда бы не зашла…

Грета взглянула на нее вопросительно:

— То есть?

— То есть это идеальное место для нас.

У Эммы был очень счастливый вид, она излучала заразительную радость. Грета решила отдаться на волю этого веселого ветра и вдохнуть немного свежего воздуха. Они вошли в магазин и оказались в святилище странных нарядов и аксессуаров, которые, казалось, вышли из бабушкиного сундука. И надо признать, бабушка та была натурой весьма эксцентричной. Грета поначалу растерялась, но потом заметила, что некая человеколюбивая продавщица разложила этот ворох тканей и лент в цветовой гамме. От белого до черного, через все оттенки спектра, воспринимаемые человеческим глазом.

Грета окунулась в черный и вздохнула с облегчением. Но Эмма была начеку:

— Да, что и говорить, черный очень идет блондинкам. Но иногда стоит попробовать что-то другое, тебе не кажется?

Не кажется.

— Я бы тебе предложила… — Эмма помедлила, проводя пальцем в обратном направлении и продвигаясь к самому центру радуги, созданной из висевших на плечиках одежд, — изумрудно-зеленый. Он подчеркнет цвет твоих глаз.

— Мне не идет зеленый, — сообщила Грета.

— Смотри, какой комбинезон-шорты! Как будто специально для тебя! В нем будет удобно ездить на велосипеде. Ты можешь даже оставить эти жуткие черные ботинки, но сохранить при этом чуть-чуть женственности.

— Ну правда, Эмма. Я и так уже постригла волосы…

— Просто примерь! — приказала подруга. — Когда ты увидишь себя в нем, ты не захочешь его снимать. Я уверена.

Грета снова сдалась перед напором Эмминого энтузиазма. Послушно пошла в примерочную и задвинула за собой плотную штору. Потом повернулась к зеркалу и увидела шляпу. Серую мужскую шляпу, висевшую над зеркалом. Рядом со своим отражением она вдруг представила фигуру Ансельмо. Он всегда носил такую шляпу. Грета не двигалась. И не дышала. Она не знала, сколько времени так простояла. Потом за ее плечами резко рванули штору:

— Грета! Ты меня слышишь?

Нет, она ничего не слышала.

— Ты… Ты его даже не надела!..

Грета повернулась к Эмме, но видела перед собой только призрак, возникший в зеркале.

— Прости, — сказала она, возвращая ей комбинезон. — Сама видишь, это все бессмысленно.

— Что бессмысленно? Подожди!

Ответа не было. Только пустота. Дырка в центре сердца. И с этим ничего нельзя было поделать. Бессмысленно пытаться заполнить пустоту новой тряпкой или прической.

— Мне надо домой.

— Прямо сейчас? Подожди!

— Я и так ждала слишком долго.

Грета попрощалась и вышла на улицу. Она шла медленно, едва волоча ноги. Он был ей нужен. Как воздух. Запах ветра и дороги. Хотя бы еще один раз. Всего лишь один. Она отвязала Мерлина и направилась в сторону Корвиале. Минут через пятнадцать она может быть в мастерской. Войти. Обнять его. Вдохнуть запах его кожи между подбородком и плечом. Пятнадцать минут. Потом десять. Пять. Минута. Грета выехала на улицу Джентилини с легким сердцем и ощущением безрассудного предчувствия счастья. Когда все теряет смысл, нет смысла бояться. Чтобы переломить судьбу, достаточно нескольких секунд просветленного безумия. А иногда и того меньше: пять ударов по педалям. И потом будет он. Причал его объятий. Конец пути.

Грета подкатила ко входу в мастерскую, но не смогла остановиться.

Она приехала домой страшно голодная. Смела остатки ужина — и не наелась. Ей захотелось пить. Она выпила воды, молока, снова воды, апельсинового сока. Ей чего-то не хватало. Четвертого этапа. Шоколада. Во всей квартире не было и тени шоколадной плитки. Она могла выйти и купить ее. Ни малейшего желания. Ей захотелось спать. Заснуть глубоким, темным, как шоколад, сном и больше никогда не просыпаться. Она бросилась на кровать и ухватилась за подушку. Потом закрыла глаза и вытянула руку. И вдруг нащупала что-то под простыней. Тонкий край конверта. Письмо, которое для нее нашел Ансельмо. Грета совсем забыла о нем. Она поднесла конверт к носу в поисках следа его запаха. Конверт ничем не пах. Она открыла его. Как будто, сделав это, могла на минуту снова оказаться рядом с ним. Она не нашла в конверте человека, которого любила, — она встретилась там с мужчиной, о котором не вспоминала много лет.

Дорогая Грета,

Я так давно тебе не писал. Впрочем, учитывая то, что ты ни разу мне не ответила, я не уверен, что ты прочитала хотя бы одно из моих писем.

По причинам, которые я предпочел бы объяснить тебе лично при встрече, я приезжаю в Рим. Я буду один, и мне бы хотелось увидеть тебя, чтобы рассказать одну историю. Мою историю. И я хотел бы услышать твою. Пожалуйста, ничего не говори маме. Позвони по номеру телефона в конце письма — и я приеду, куда ты скажешь.

Жду не дождусь дня, когда смогу обнять тебя.

Папа

Грета вполголоса произнесла номер телефона, как магическую формулу слишком опасного заклинания. Она не видела своего отца десять лет. Последнее воспоминание о нем — ее третий день рождения. Отец подарил ей белого волка и пообещал, что скоро вернется, а волк пока будет ее охранять.

— Когда ты вернешься? — спросила она.

Он что-то ответил. Она не помнила что именно. Да и какая разница. Все равно это была ложь.

Сначала она считала дни, потом недели, потом месяцы. Потом она перестала считать. И перестала разговаривать с белым волком. Но волк не обижался. Он продолжал смотреть на нее блестящими глазами и охранять ее постель. Как глупо, думала Грета. Волк должен кусаться, а не сидеть тихоней на кровати. Чтобы наказать его, она оторвала ему нос. Но волк не разозлился. Тогда она решила запереть его в самом темном углу шкафа. А потом забыла о нем. Он не напоминал о себе и восемь лет смирно просидел в темноте — без носа, но навострив уши, готовый в любую минуту наброситься на злодеев.

На свой двенадцатый день рождения Грета попросила пару высоких черных ботинок и разрешения выбросить все платья в цветочек, которые мама упорно ей покупала. Ей подарили и ботинки, и разрешение. Складывая свою старую детскую одежду в черный мешок, Грета нашла волка. Он все эти годы сидел в шкафу. Без носа, в темноте. Ей захотелось обнять его. И поцеловать в безносую морду. Но она не сделала ни того, ни другого. Вместо этого она оторвала деревянную пуговицу от старого платья в розовых бутонах и божьих коровках и пришила ее к вытянутой волчьей морде. А потом дала ему имя: Волк.

Грета положила письмо на стол, а Волка себе на грудь. Посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

— Ты готов кусаться?

Четкая граница

Она просто ушла. Ничего не объяснив.

— Опять?

— Мне казалось, нам было так весело. Мы уже поболтали, сделали ей прическу… Она была очень довольна, — вслух размышляла Эмма.

— А шопинг и шоколад? — вмешался любопытный Шагалыч.

Эмма грустно посмотрела на него и покачала головой.

— Но почему? Что случилось?

Она молча пожала плечами. Потом сказала:

— Я надеялась найти ее здесь…

Эмма обвела мастерскую задумчивым взглядом. Лючия и Шагалыч пытались реанимировать его гоночный велосипед. Из глубины комнаты ей навстречу шел Гвидо, он катил за собой кремового цвета «голландца».

— А ты все-таки вернулась! У нас с тобой есть работенка. Помнишь?

— Конечно! Поэтому я и пришла, — солгала Эмма.

— Отлично. За работу!

Выбирать не приходилось. Хозяин веломастерской был упрямее ее. Эмма пыталась заплатить ему, чтобы он немного подремонтировал ее голландский велосипед и вернул ему былую элегантность, но Гвидо наотрез отказался. Единственное правило его мастерской состояло в том, что здесь никто никому ничего не платил. Если ты хочешь получить велосипед, ты должен сам привести его в порядок. В твоем распоряжении есть все необходимые инструменты и помощь других велосипедистов, но работать ты должен сам, своими руками. Это-то как раз Эмме и не нравилось.

— Хорошо, — согласилась она, отложив на время поиски Греты и решив, что позвонит подруге позже. Пока лучше оставить ее в покое. Наверное, ей и в самом деле надо немного побыть одной.

— А перчатки мне полагаются?

Эмме выдали перчатки. Она надела их и помогла Гвидо закрепить велосипед на железной раме из труб и болтов, выполнявшей функцию подставки. Когда они вместе подняли руль до высоты своих плеч, в дверном проеме за спиной мастера возник темный силуэт. Он сделал три решительных шага вперед и приветственно поднял руку.

Гвидо увидел, как глаза Эммы сузились в щелку, а потом широко раскрылись от удивления. Он обернулся. В его мастерскую вошел парень, который всего несколько недель назад разгромил ее. На этот раз он пришел один, без своих напарников, ходивших за ним тенью, и без мотоцикла.

— Тебе чего?

Гвидо сказал это тоном, обозначавшим четкую границу между тем, кто просит, и тем, кто дает. Эмилиано не стал ее нарушать:

— Велосипед.

Хозяин мастерской продолжал наблюдать за ним издалека. Эмилиано не двигался с места. Все остальные замерли в ожидании. Молодой человек понял, что придется просить. Он не привык это делать. От внушительной фигуры Гвидо отделился тонкий силуэт. Рыжий цвет Эмминых волос придал юноше смелости.

— Вы можете мне помочь?

— Можем? — спросил Гвидо, обводя взглядом стоявших рядом ребят.

Голова Эммы поднялась и опустилась, прежде чем девушка успела о чем-то подумать. Шагалыч размышлял чуть дольше:

— Мочь-то можем, только я не уверен, что хотим.

Лючия присоединилась к вышесказанному, скрестив на груди пухлые руки.

Эмилиано обвел взглядом всю компанию: это была стена, отделявшая его от нее. Он должен был найти способ перелезть через стену.

— Что мне надо сделать, чтобы…

— Можешь, например, попросить прощения, — перебила его Лючия.

Просить прощения было трудно. Труднее, чем прийти в мастерскую. Даже глаза Эммы не могли ему в этом помочь. Но он должен был перелезть через стену.

— Сегодня я пришел один. Не так, как в тот раз.

На просьбу о прощении это было не похоже. На признание вины тем более. Стена стояла неприступно и смотрела на него выжидающе.

— Мне нужен велосипед…

Напрасные усилия. Восемь глаз уставились в него как пистолеты. Многовато для одного человека. Единственный выход — сдаться.

— В каждом месте есть свои законы. Если вы разрешите мне войти, я приму ваши.

Шагалыч разочарованно фыркнул:

— Бесполезно. Он не в состоянии этого сделать.

— Он просто не в состоянии этого сделать, — эхом отозвалась Лючия. — Неужели так трудно попросить прощения?

Эмма смотрела на Эмилиано молча, от всей души надеясь, что никто не слышит, как сильно бьется ее сердце о грудную клетку. Она чувствовала каждый удар. Ей было больно.

— Он научится, — ответил Лючии Гвидо.

На губах Эмилиано появилась удивленная улыбка. Такая неуловимая, что ее заметила только Эмма.

— Ты можешь выбрать любой велосипед из тех, что здесь видишь. Это пространство принадлежит всем, инструменты принадлежат всем. Если кто-то не знает, что делать, его учит тот, кто знает. Тот, кто не знает, слушается беспрекословно. Вот и все наши правила. Если ты не будешь их соблюдать, ты уйдешь отсюда и не вернешься никогда. Договорились?

Хозяин мастерской давал ему еще один шанс. Такое бывает не часто. Эмилиано принял его как дорогой подарок:

— Договорились.

Эмма почувствовала, как у нее напряглись мышцы. Она готова была броситься ему на шею. Но она просто сделала глубокий вдох и посмотрела на Гвидо. Казалось, у мастера, в отличие от нее, все под контролем. Словно в подтверждение ее мыслей Гвидо спокойно сказал:

— У нас сегодня много дел. Приходи завтра.

Эмилиано расстроился. Зачем приходить завтра? Он пришел сегодня. Он уже здесь. Осталось найти какую-нибудь рухлядь в этой груде металлолома, и он весь вечер проведет с Эммой. Но потом он понял, что это было частью правил. Один учит — другой учится.

— До завтра, — беспрекословно подчинился Эмилиано.

Другие письма. Отец писал, что были другие письма. Грета никогда их не видела.

— Где они? — спросила она у Волка.

Он посмотрел на нее пластмассовыми глазами. Грета увидела в них ответ. Она вскочила с кровати, уложила волка на подушку и вышла из комнаты. Перед закрытой дверью, ведущей в спальню матери, остановилась и набрала в легкие побольше воздуха. Грета обычно не входила в эту комнату и надеялась, что мать отвечает ей любезностью на любезность. Но на этот раз все было по-другому. Она имела право знать. Грета бесшумно опустила ручку, приоткрыла дверь и постояла на пороге, изучая обстановку. Неубранная кровать с розовыми в цветочек простынями, большое зеркало на комоде, уставленном кремами, косметикой и лаками всех цветов и оттенков. Кресло, заваленное одеждой. Приоткрытые дверцы темного шкафа. Грета приняла это за приглашение. Она распахнула створки и начала разведывать этот таинственный материк. Ей попадались вещи, которые она знала, вещи, которых она никогда не видела на матери, и вещи, которые она никогда бы не хотела на ней увидеть. Писем среди них не было. Удостоверившись, что она не оставила никаких следов вероломного набега, Грета принялась за исследование комода под зеркалом. Она нашла то, что ожидала найти, включая дюжину мешочков-ароматизаторов для белья «Весенняя свежесть». Сморщив нос, она задвинула последний ящик и попыталась собраться с мыслями. Тумбочки, книжные полки, этажерка. Пусто. Писем нет. Грета заглянула под кровать и проинспектировала десятки обувных коробок. Потом рухнула на постель и постаралась успокоиться. Уставившись в потолок, она стала представлять себе лицо своего отца. Она не могла вспомнить, каким он был. В детстве она иногда просила мать описать его. Та каждый раз выдерживала небольшую паузу, словно собиралась с мыслями, потом повторяла затверженную скороговорку: высокий, бородатый, глаза черные, волосы светлые. Светлые, как у Греты. Впрочем, этого мать не говорила никогда.

Грета водила глазами по стенам, и ее взгляд остановился на большой раме, висящей над кроватью. В раме была фотография матери с маленькой Гретой на руках. С того места, на котором она лежала, снимка не было видно, но она его прекрасно помнила: семейный портрет на фоне парка. Семья состояла из двух особей женского пола и четырех уток с красными клювами — в тон губам ее матери. Массивная рама провела четкую границу между прошлым и настоящим, между мгновением, запечатленным много лет назад, и стеной в сегодняшней комнате. В этом крошечном расстоянии Грета разглядела посторонний предмет, едва выступавший из-под резного дерева вокруг снимка. Не вставая с кровати, она просунула руку за раму и почувствовала под пальцами стопку бумажных листов. Грета потянула один.

Конверт с письмом для нее.

Она поднялась на колени, молясь, чтобы письмо оказалось не единственным. Все письма в стопке были для нее. Они хранились за фотографией много лет. Грета пересчитала конверты. Почти сто. В некоторых были поздравления с Рождеством и почтовые открытки. Все подписаны отцом. Буквы ее имени были выведены тонкой, ускользающей линией. Она узнала в ней себя. Он не забыл ее.

Грета собрала письма и направилась в свою комнату, обернувшись на пороге, чтобы убедиться, что оставляет все в том виде, в котором нашла. Никаких следов интервенции, все вещи на своих местах. Какая досада! Ей хотелось разгромить комнату матери, наказав ее за то, что она столько лет прятала от нее целое состояние.

Дорогая Грета, Моя маленькая Грета, Здравствуй, Грета! Ей приятно было думать, что отец столько раз выводил ее имя. Может, он тоже пытался представить ее себе. Иногда. И тоже не мог, как не смогла сегодня она.

Грета решила пощадить комнату матери и заняться более важным делом. Она открыла свой шкаф и достала из него рюкзак. Сунула туда пару черных футболок и штанов, немного денег, которые смогла найти в квартире, и Волка. Потом по привычке подошла к Мерлину, положила руки на руль и вздрогнула. Ансельмо снова возник из ниоткуда, как в примерочной магазина. Она увидела, как он едет рядом с ней, светлый и счастливый, сотканный из вещества, из которого состоят сны. Он не смотрел на нее. Его глаза были устремлены в небо. Грега отскочила от велосипеда, как будто рама вдруг раскалилась и ее обожгла.

— Ты сегодня останешься дома, — сказала она Мерлину.

Махнула ему рукой, стерла слезу со щеки и быстро спустилась по лестнице вниз, туда, где призрак Ансельмо таял, уходя от нее все дальше… Почувствовав, что его не догнать, она поняла, что готова тронуться в путь. Пункт назначения был написан на конвертах, в которых отец присылал ей письма. Площадь в Неаполе со старинным названием.

Грета сунула в карман толстовки ключи от квартиры и вышла из подъезда, громко хлопнув дверью.

Глупость

У каждого из нас есть свой ветер.

Он поднимается решительно, раздувает легкие

паруса желаний, увлекает сердце поверх барьеров.

Иногда его трудно узнать.

Но тот, кому удается почувствовать его,

свободно парит над горизонтом собственных

возможностей.

Эмма села на парту, на пустовавшую сторону Греты, и закинула одна на другую свои длинные ноги.

— Она ответила тебе?

— Нет.

— Дурной знак, — забеспокоилась Лючия. — Что будем делать?

— Спросим у Ансельмо, — не раздумывая, ответила Эмма.

— Но они расстались. Я думаю, он ничего не знает.

— А я так не думаю.

— У тебя есть его телефон?

— Нет, но мы можем сегодня после школы зайти в мастерскую и поговорить с ним.

На щеках Эммы вспыхнул предательский румянец.

— Что с тобой?

— А что?

— Ты вся покраснела…

— Я? Вроде бы нет, — стала оправдываться Эмма, быстро совладав с собой.

Предательский румянец. При одной мысли о возможности зайти в мастерскую ее охватывало странное волнение. Эмилиано должен был вернуться туда сегодня, чтобы выбрать себе велосипед. Эмма представила, как Грета со своим обычным сарказмом убеждает ее: зря ты надеешься, я его знаю, он не придет, он никогда не сдерживает обещания, таким, как он, нельзя доверять. Грета не пришла в школу — и все равно была рядом. Как человек, ставший частью тебя. Эмма не видела ее всего несколько часов и уже соскучилась.

— Нам надо ее найти. У меня такое чувство, что она делает какую-то глупость.

— Что она может сделать? — встревожилась Лючия.

— Не знаю. Снова сбежать, например.

— Точно. Сколько я ее знаю, она только это и делает, — согласилась Лючия. — Разница лишь в том, что обычно она злилась и поэтому сбегала, а сейчас она какая-то… грустная.

Эмма кивнула, соскользнула с парты и посмотрела на небо за окном:

— Грустные девушки становятся опасны.

Ансельмо пересек маленький двор, отделявший склад от мастерской, и вставил ключ в замочную скважину железной двери. Три оборота, щелчок — и он внутри. Полки, полные потерянных посланий, ждали курьера с терпением деревьев в лесу, переживших время и его козни. Ансельмо прислонился спиной к стене и скользнул на землю. Посылки, письма, открытки, всевозможные предметы самого разного предназначения следили за ним с железных стеллажей. Никакого свечения. Никаких полосок. Сегодня судьба решила подождать. Все замерло. Только его мысли беспорядочно метались, подталкивая слова из одной части черепа в другую в хаосе молчаливых вопросов, на которые никто не мог бы ответить. Где она, что делает, о чем думает, вспоминает ли о нем?

Ансельмо услышал из мастерской голос Эммы. Потом Лючии. Они искали его. Он сделал огромное усилие, чтобы подняться. Снова это ощущение свинцовой тяжести в ногах. Увидеть подруг Греты — все равно что увидеть часть ее. Он не был готов к этому.

— Ханс! — позвал Шагалыч.

Выхода нет. Надо идти.

— Привет! Как дела? — спросил Ансельмо, натягивая на лицо лучшую из своих улыбок.

Ее оказалось недостаточно. Да и подруги, похоже, были не очень рады его видеть. Точнее, они совсем не были рады — они были печальны и встревоженны.

— Хорошо. Только… — Эмма посмотрела вокруг, словно хотела убедиться, что их никто не слышит. — Мы не можем найти Грету. Она со вчерашнего вечера не отвечает на звонки, а сегодня не пришла в школу. Она пропала. Мы не знали, что делать, и подумали: может, ты…

Слова сыпались слишком часто.

— Подожди, — перебил ее Ансельмо, — что значит «пропала»?

— Значит, что мы не знаем, где она, — объяснила Лючия.

— Вы звонили ее матери?

— Мы подумали, что пока не стоит этого делать.

В самом деле, плохая идея.

— Но что случилось? В смысле, я имею в виду — она что-то сделала, что-то сказала? Когда вы видели ее в последний раз?

Эмма поняла, что ему Грета тоже не звонила и что у Ансельмо нет никакого желания объяснять им причину ее молчания. Он выглядел очень испуганным. Эмма никогда не видела у него таких глаз — недоверчивых, полных страха. Как будто он знал ответ, но очень боялся его услышать.

— Мы были с ней в магазине, — начала Эмма и рассказала, как Грета отказалась примерять одежду и как у нее внезапно изменилось настроение. — Она сказала, что идет домой. Я просила ее подождать, а она ответила, что и так ждала слишком долго.

Зрачки Ансельмо быстро двигались из стороны в сторону: он пытался восстановить общую картину в путаных арабесках событий и вписать в нее Грету. Потом зрачки вдруг замерли, уставившись в пустоту. Предположения и сомнения вылились в уверенность.

— Я иду к ней домой.

Ансельмо сел на велосипед и вылетел из мастерской.

— А мы? — спросила Лючия растерянно.

Эмма не ответила.

— Мы ведь сказали ему, что лучше пока ничего не говорить ее матери.

Снова молчание.

— Эмма, мне кажется, это глупо! Мы должны его остановить!

Эмма смотрела вслед Ансельмо, удалявшемуся по прямой на крыльях своего ветра. Того, что поднимается решительно и уносит тебя туда, куда ты должен идти, даже когда ты сам не знаешь, куда ты должен идти.

— Нет. Мы будем ждать здесь.

Грета прочитала письмо. Других объяснений не было, но понять это мог только он. Так всегда бывает. Как только кто-то получает сообщение, запускается обратный отсчет. Судьба начинает отмерять свои шаги быстрее, находит верный курс в хаосе и движется в этом направлении, срезая повороты, чтобы вовремя явиться в место своего совершения. Ансельмо слышал тиканье секунд, пульсировавших в его мышцах, и надеялся, что он не опоздает. Через несколько мгновений его велосипед остановился у дома Греты. Он позвонил в домофон. Никто не ответил. Позвонил еще раз. Никого. Он опоздал. Грета пошла своей дорогой и оставила его позади. Казалось бы, самым большим счастьем для любого посланника должна быть уверенность, что доставленное им сообщение приведет того, кто его получит, к горизонтам надежды, спокойствия и всему тому хорошему, о чем пишут в поздравлениях к Новому году. Ансельмо же разрывался от злости. Он бросил на землю велосипед и поднял голову к облакам, чтобы высказать свои претензии небу. Гордому и безразличному. Слишком высокому, слишком далекому.

— Простите, можно пройти? — услышал Ансельмо за спиной.

Это была Серена, мать Греты.

— Нет.

— Что, простите?

— Я хотел сказать, я… — Ансельмо помедлил, глядя в изумленные глаза Серены, — я друг вашей дочери.

Серена улыбнулась. Должно быть, это тот самый парень, что вот уже несколько недель кружит вокруг ее девочки. Она заметила, что Грета стала резче в последние дни, и подумала, что они поссорились, но раз он здесь, значит, все наладилось.

— Ой, я так рада с тобой познакомиться! Проходи. Грета, наверное, уже вернулась. Если, конечно, не решила снова мотаться на своем велосипеде весь вечер. Вечно она с этим велосипедом! Да ты, наверное, лучше меня это знаешь. — Серена перестала тараторить и подмигнула Ансельмо.

Он такого не ожидал. Ему показалось это совершенно неуместным. Но он решил, что лучше всего сделать то, что она говорит.

— Да я и сам с большим удовольствием катаюсь… — Ансельмо поднял велосипед с земли и сжал руками руль.

— Не оставляй его здесь. Его надо поднять наверх. Правда, у нас лифт сломан.

Серена снова улыбнулась, но уже без энтузиазма.

— Я не надолго.

— Что ты, что ты! Грета будет рада сюрпризу. Это ведь сюрприз, да?

Сюрприз. Только Ансельмо сомневался, что Серена будет все так же улыбаться, когда они войдут в дом и она обнаружит, что Греты нет.

— А где же цветы? Для сюрприза нужны цветы! Ты разве не знал? — Серена весело рассмеялась. — Шучу я, шучу. Не делай такое лицо. Проходи!

Она повела его по ступенькам наверх, продолжая шутить и тараторить без умолку. Потом открыла дверь квартиры:

— Грета, к тебе… Ой, прости, я даже не спросила, как тебя зовут.

— Ансельмо.

Серена громко произнесла его имя и повторила имя своей дочери. Ей никто не ответил.

— Странно, ее нет.

Она постучала в дверь Гретиной комнаты, потом робко открыла ее. Велосипед стоял у батареи.

— Здесь что-то не так, — сказала Серена, разговаривая сама с собой.

Ансельмо тихо подошел ближе:

— Мне кажется, Грета ушла.

— Что? Куда?

— Не знаю, — он пытался придать своему голосу спокойную естественность, — но я уверен, что это из-за письма.

— Какого письма?

— Письма, которое я нашел на улице. На конверте был ваш адрес и имя Греты.

Серена изменилась в лице. Она все еще улыбалась, но улыбка была нервной и неуверенной.

— Точнее, не нашел, мне дал его старик, который живет здесь недалеко. В хижине на лугу за этим домом.

— Кто?! Какой старик?

— Кажется, его зовут Таццина.

— А почему у него было письмо для Греты?

— Я не знаю, может, его почтальон потерял… Не знаю.

Серена поднесла руки к губам и широко раскрыла глаза. Улыбка исчезла. Ее сменила горькая морщина на лбу.

— Подожди меня здесь.

Она бросилась в свою комнату и закрыла за собой дверь. Сунула руку за раму. Писем не было. Грета нашла их. Серена вышла из комнаты и накинулась на Ансельмо:

— Почему ты не отдал это письмо мне?!

— Но там было имя вашей дочери, — попытался объяснить он.

Бесполезно. Серена потеряла над собой контроль:

— Что ты себе позволяешь?! Как ты смеешь?! Ты ничего не понимаешь, ты не можешь понять… это наши семейные дела…

— Простите, я не знал.

— Не знал он! Конечно, ты не знал! Что ты можешь знать?! Ты даже не представляешь, что ты наделал!

— Нет, не представляю. Но если вы объясните, что произошло, я пойму и смогу вам помочь.

— Не сможешь.

— А я думаю, смогу…

— Слушай, иди домой, — прервала его Серена. — Нет, правда. Так будет лучше для вас обоих.

Так не будет лучше ни для кого. Он должен стоять на своем.

— Греты сегодня не было в школе, она не берет трубку со вчерашнего вечера, я переживаю за нее.

— А я не переживаю, по-твоему? — снова набросилась на него Серена.

Ансельмо увидел ее полные слез глаза и понял, что она сейчас чувствует.

— Я знаю Грету, я знаю, она сложный человек. Вам, наверное, было очень трудно растить ее одной. Но теперь вы не одна. Я здесь. И я никуда не уйду.

Серена открыла рот, снова собираясь протестовать, но передумала. Она тихо всхлипнула. Потом проглотила слезы и обвинения и сделала глубокий вдох:

— Ты знаешь, кто написал это письмо?

— Нет.

— Ее отец.

Ансельмо почувствовал пустоту в грудной клетке, и ему показалось, что он сейчас задохнется.

— Она ушла к нему.

— Это невозможно. То есть я хочу сказать, Маурицио живет в Неаполе.

— Значит, она поехала в Неаполь. Села на поезд и поехала в Неаполь.

Серена снова заглянула в Гретину комнату. Увидела велосипед дочери и поняла, что Ансельмо прав.

— Какая глупость! Правда, это очень глупо. Она об этом пожалеет, — подытожила Серена.

Ансельмо ее больше не слушал. Он слушал свой ветер.

— Я поеду за ней.

Поцелуй меня

Все! Кажется, я закончила.

Эмма сняла грязные перчатки и с легким чувством бросила их в мусорную корзину. Следуя указаниям Гвидо, она наконец привела в порядок свой голландский велосипед. Мастер склонился над рамой и внимательно изучил ее работу.

— Да, ты закончила, — подтвердил он с улыбкой. — Потом повернулся к Эмме: — Ты довольна?

— Мне доводилось делать и более приятные вещи, — пошутила рыжая.

Гвидо не ответил, продолжая улыбаться.

— Можно мне на нем прокатиться?

— Не можно, а нужно.

Эмма села на велосипед и проехала пару метров по мастерской.

— Не здесь, на улице! — подбодрил Шагалыч.

Эмма повернула к выходу. Ее проводили радостные взгляды друзей. Она доехала до конца бульвара, забрала вправо, сделала еще пару метров и резко затормозила. Отлично. Тормоза сработали безотказно. Она бы никогда не призналась в этом, тем более при Гвидо, но мысль о том, что она отреставрировала этот велосипед собственными руками, наполняла ее незнакомым прежде чувством удовлетворения. Она была не просто довольна. Это новое чувство было намного более глубоким.

Она повернула руль, собираясь отправиться назад, но вдруг услышала за спиной грохот мотоцикла. Эмилиано! Он вернулся. Как и обещал. Эмма прислушалась к волне чистой радости, поднимавшейся откуда-то издалека внутри ее. Он поравнялся с ней, притормаживая, и обогнал, чтобы припарковаться чуть поодаль. Поставил мотоцикл и пошел ей навстречу.

— Справилась? — спросил Эмилиано, с восхищением оглядывая ее тонкий силуэт на велосипеде. На Эмме было красно-коралловое платье. Она была похожа на только что распустившийся розовый бутон. Эмма заметила его восхищенный взгляд и осмелела:

— Справилась. Теперь твоя очередь.

— Я тебя удивлю.

Он уже это сделал, вернувшись в мастерскую. Эмма убрала за ухо прядь красных волос, наградив юношу кокетливым взглядом.

— Посмотрим, — сказала она и подмигнула. Потом надавила на педали и покатила к мастерской, шурша коралловыми лепестками.

Эмилиано шел за ней следом, медленно отмеряя шаги.

— Добрый вечер, — поздоровался он, едва переступив порог.

На улице уже вечерело. Гвидо только теперь это заметил.

— Добрый вечер, — ответил он.

Шагалыч и Лючия подняли в приветственном жесте черные от масла руки.

— Можешь выбрать какой-нибудь из этих, — сразу перешел к делу Гвидо, опустив принятые в подобных случаях церемонии.

Эмилиано мысленно поблагодарил его за это и спокойно подошел к велосипедам, выстроившимся вдоль стены мастерской. Он отбраковал первые, даже не взглянув на них толком, потом остановился и потянул один, почему-то понравившийся ему в двухколесной толпе. Склонившись над велосипедом и внимательно изучив сцепление и тормоза, юноша сделал недовольное лицо и продолжил поиски. Не произнеся ни слова, он повторил то же самое еще пару раз, но так и не нашел того, что искал. Гвидо наблюдал за ним с любопытством. Он не ожидал, что задира-мотоциклист потратит столько времени на выбор велосипеда. У мастера было ощущение, что главаря местных хулиганов привел в его мастерскую интерес, весьма далекий от механики. Но Эмилиано, казалось, по-настоящему увлекся поиском транспортного средства. Он осматривал один велосипед за другим и почти добрался до конца мастерской, когда наконец остановился перед изрядно потрепанным маунтинбайком. На педалях застыла вековечная грязь, заднее колесо было заметно смещено с оси. Эмилиано вывел велосипед из ряда у стены и изучил коробку передач. Потом переключился на колеса и искривленную раму.

— Он побывал в аварии, — сказал мотоциклист, обращаясь к Гвидо.

Мастер скрестил руки на груди и кивнул:

— Много лет назад.

— Почему за столько лет никто не догадался его починить?

Гвидо не ответил. Он молча смотрел то на велосипед, то на юношу, словно онемев от такой странной, неожиданной комбинации.

— Ну, вот ты догадался, — наконец ответил мастер.

Эмилиано сжал руки на руле. Хороший захват. Большие ручки, почти как на его мотоцикле.

— Хочу этот, — решительно сказал он и понес велосипед к раме из труб и болтов, на которой он накануне видел велосипед, готовившийся к ремонту. Закрепив перекладину, юноша повернулся к Гвидо:

— Я разберу его, хорошо?

— Хорошо.

Эмилиано направился к стене, на которой висели инструменты, и, не задумываясь, взял английский ключ, выбрав его из множества других. Он казался очень уверенным.

— Ты знаешь, что надо делать? — спросил Гвидо.

— Да.

Мастер повернулся к нему спиной и стал возиться с запчастями, которые нужно было разложить по коробкам на полках.

— Если тебе понадобится помощь, обращайся. Я рядом.

Эмилиано помощь была не нужна. Во всяком случае, ему точно не нужна была помощь Гвидо. Провести вечер с суровым бородачом было бы непростительной ошибкой. У юноши были другие планы. Он посмотрел на Эмму и сделал ей знак рукой. Эмма подошла ближе.

— Не хочешь мне помочь?

— Хочу, — ответила рыжая, не думая ни секунды, — но сначала я должна надеть перчатки, — опомнившись, добавила она кокетливо, просто из желания поставить хоть какое-то свое условие.

— Посмотри на этих двух, — зашептала Лючия, когда Эмма удалилась на приличное расстояние.

Шагалыч кивнул.

— Как думаешь, мы не должны оставить их одних?

— Зачем?

— Ну не знаю, может, им надо поговорить наедине.

Художник не очень понимал, что имела в виду Лючия: в его разумении разговоры наедине и ремонт велосипеда в пыльной мастерской никак не сочетались друг с другом. Он уже давно об этом думал — о разговоре наедине с Лючией. Но ему все не представлялся подходящий момент. И тут он вдруг понял, что судьба дает ему шанс.

— Ты права! Как я сам не догадался?! Может, пойдем выпьем капучино? — предложил он самым непринужденным тоном, на какой был способен.

— В такое время?! Тогда уж лучше чай…

Лючия попалась в расставленные сети.

— Правильно! Чай намного лучше. Идем?

— Да! — чирикнула Лючия, беря его за руку, как друга в детском саду.

Она сказала «да». Они идут пить чай. Вместе. Одни. На закате. Шагалыч почувствовал, как все слова растаяли у него во рту и осталось одно непреодолимое желание поднять ее на руки и закружить, как бумажного змея.

— Мы идем пить чай, — объявила присутствующим Лючия, — но мы скоро вернемся!

Нет, не скоро! Мы вернемся не скоро, а может, мы вообще никогда не вернемся. Сожмем в руках бумажного змея и улетим подальше отсюда. Всем пока.

— Пока, — повторил Шагалыч вслух, утаив остальные свои мысли, и пошел вслед за Лючией.

Когда они оказались на улице, она обвила свою руку вокруг его локтя:

— Пойдем под ручку?

Пойдем под ручку. Сделаем все, что ты захочешь.

— Давай. Что я должен делать?

— Ничего. Просто иди со мной под ручку, и все.

И она еще сильнее сжала пальцы на его руке.

— Ай-ай-ай, — застонал художник.

— Что такое?

— Прости, у меня тут синяк после прыжка ягуара.

— Прости! Я не хотела!

— Ничего страшного.

— Где болит? Покажи мне.

Она остановилась посреди улицы и стала заворачивать рукав его футболки, пока не добралась до плеча. Шагалыч чувствовал ее пальцы на своих руках и думал о том, что жизнь прекрасна, тротуар великолепен, а футболки с длинными рукавами — лучшее изобретение человечества.

— Здесь? — спросила Лючия, показывая на синяк чуть выше запястья.

— Ой, да.

Откровенно говоря, больно не было, но ему нравился этот заботливый взгляд и прикосновение ее бархатных пальцев.

Лючия поцеловала его синяк и улыбнулась:

— Где еще?

Поцелуй был нежнее пальцев. Шагалычу захотелось еще:

— Здесь.

Лючия прикоснулась губами к месту, куда указывал его палец. Чуть повыше, у локтя.

— Все?

Нет, не все. Ему хотелось еще тысячи поцелуев. Он молча ткнул пальцем в предплечье и почувствовал ее волосы так близко у своего лица, что ему показалось, что он сейчас сгорит в ее черных кудрях.

— А теперь?

— А теперь поцелуй меня.

Он скользнул руками в ее волосы, провел пальцами по шее, притянул к себе ее лицо и поцеловал в губы. Лючия почувствовала, как ее руки сплетаются с его руками и аромат всех чайных листьев всего мира растворяется во рту.

— Хорошая работа, — похвалил Гвидо, любуясь велосипедом, все еще прикрепленным к станине из труб.

Эмилиано поблагодарил с плохо скрываемым удовлетворением.

— У тебя еще одна часть, потом мне пора закрывать.

— Часть?

— Ну да, последняя часть Девятой симфонии Бетховена, — пояснил Гвидо, кивая головой на свое радио. — Вот, она уже начинается, «Гимн радости».

По его веломастерской плотными сверкающими рядами зашагал хор эйфорических голосов: басы, теноры и сопрано, одетые в золоченые саваны гармоний, украшали собой воздух под удары напористых нот. Пение росло и ширилось, и казалось, что пыльные стены вокруг, поверженные музыкой, рушатся подобно стенам Иерихона, только на сей раз от радости.

— Да почувствует весь мир этот поцелуй! — прошептал Гвидо вслед последней строфе.

Эмма услышала его и улыбнулась. Красивые слова. Очень красивые. Гвидо не заметил ее улыбки, поглощенный финальным триумфом симфонии. Но ее заметил Эмилиано, который уже несколько минут следил за меняющимся выражением Эмминого лица. Когда симфония закончилась, он увидел маленькую грустную складку у бледных губ.

— Мне надо идти, — сказала Эмма, — я вызову такси.

— Я могу проводить тебя, если хочешь, — шепнул ей Эмилиано.

Она хотела. Но Гвидо не должен был ничего знать. Никто не должен был ничего знать. Эмма положила телефон в карман и объявила об изменениях в программе:

— Впрочем, пожалуй, я сначала немного прогуляюсь. На улице такой приятный ветер.

Пять минут спустя она услышала за спиной приближающийся мотоцикл Эмилиано. Она села сзади, и они поехали дальше вместе под грохот мотора. Но Эмма слышала только «Гимн радости» Бетховена, он все еще звучал в окружавшем их воздухе как никому не видимый пузырь счастья.

— Мы приехали? — спросил Эмилиано, остановив мотоцикл у подъезда ее дома.

— Приехали, — ответила Эмма, глядя на кариатиды,[3] поддерживающие барочный архитрав.

— Тут очень красиво.

Она кивнула, не очень уверенно, и нехотя спустилась с мотоцикла на землю. Эмилиано тоже слез с седла и снял шлем.

— Спасибо, что подбросил меня, — сказала Эмма, улыбаясь в ответ на его улыбку.

— Тебе спасибо. Мне было приятно.

Это был не просто обмен любезностями. Слово «приятно» точно передавало выражение его глаз в узкой щелке прищуренных век.

— Я пойду… — сказала она, направляясь к двери.

Он взял ее за руку и медленно притянул к себе, как партнершу в танце. Потом обнял, и она всей кожей почувствовала его дыхание. Эмма не оказывала ни малейшего сопротивления, следя за тем, как медленно приближается его лицо. Когда их губы почти коснулись друг друга, Эмилиано сказал:

— Попроси меня…

Эмма послушалась:

— Поцелуй меня.

Он поцеловал ее. Потом вновь стал пристально смотреть в ее лицо из темной тени своих глаз.

— Еще.

— Поцелуй…

Он окунул руки в ее рыжие волосы и исполнил просьбу.

Встреча с домработницей Килдэр была воистину судьбоносной. У матери Эммы был четкий критерий отбора прислуги. Тот же самый, которым она пользовалась при выборе домов в странствиях по миру: безупречность. Именно поэтому она была так удивлена, увидев, что ее помощница по дому стоит без дела и разглядывает улицу за окнами их большой гостиной. Обычно эта маленькая женщина была очень хлопотлива, Марта никогда не видела, чтобы она так долго стояла на одном месте сложа руки. Тем более накануне такого большого званого ужина, какой намечался у них вечером. Они ожидали важных гостей, а эта стояла неподвижно и не сводила глаз с улицы. Хозяйка дома неслышно подошла и, шпионя из-за спины домработницы, увидела черный мотоцикл без намека на элегантность и две фигуры, бесстыдно целующиеся перед дверью ее дома. Потом дверь открылась, и полоска света легла на волосы девушки. Волосы были рыжие. Девушка была ее дочерью. Марта в ужасе сделала шаг назад. Домработница услышала ее.

— Простите, — пролепетала она, смутившись, и удалилась от окна.

Марта молчала. Она увидела, как ее дочь побежала на свет, пролившийся от входной двери, и сосредоточилась на разработке стратегии молниеносной атаки. Двадцать секунд спустя Эмма вошла в дом, и мать встретила ее с безупречной пластиковой улыбкой на губах.

— Прости, мама. Я поздно сегодня. Только вымою руки. Я готова к ужину, — забормотала Эмма, пытаясь проскользнуть в свою комнату.

— Не волнуйся, darling, гости придут через час, — остановила ее Марта. — У нас есть еще немного времени. Пойдем сядем в гостиной и поговорим.

Опасность. В гостиной ее мать чувствовала себя как кайман в илистой реке: она заманивала добычу в самое темное место на своей территории и безжалостно атаковала. Эмма не раз наблюдала, как мать разделывала на куски вереницы более или менее непрошеных гостей, выдерживая ровный невозмутимый тон. Эмма знала, что ее ждет, и знала, что у нее нет выхода. Она тоже натянула на лицо пластиковую улыбку и села в мягкое парчовое кресло.

— Как прошел твой день в школе, darling? — спросила мама.

— Хорошо.

Эмма понимала, что такой ерундой ей не отделаться, и застрочила пулеметной очередью:

— В школе ничего нового, я вернулась домой, пообедала, потом зашла Лючия. Мы пошли по магазинам. Она такая нерешительная! Потратить почти три часа, чтобы выбрать банальную блузку! Она примерила их штук семь, но подошли только две. И представляешь, она никак не могла решиться. Тогда я сказала ей: да покупай обе. У нее не хватало денег, ну, я ей и подарила одну. Как думаешь, это ее не оскорбило?

Эмма закончила тираду, затронув тему, которая должна была отвлечь внимание матери. Вопросы хорошего тона волновали ее почти так же, как тонизирование ягодиц на занятиях пилатесом.

— Я думаю, нет. Впрочем, меня больше волнуешь ты. Ты, должно быть, очень устала.

Наживка осталась непроглоченной.

Дурной знак.

А вдруг она что-то знает? И хочет, чтобы Эмма созналась во всем. Чистосердечно, так сказать.

— Да мы все время были здесь недалеко.

— Вот и хорошо. Этот район Рима такой красивый. И тут есть все, что пожелаешь, правда?

Точно, она что-то знает. Эмма понятия не имела, каким образом, но ее мать явно догадалась, что она перешла границы дозволенного. Хотя и не подозревала насколько…

— И потом, тут столько хороших ребят…

Они говорят о ребятах? Она и ее мать говорят о ребятах?! Это уж слишком.

— Да, много. Прости, мама, мне надо позвонить Лючии. Мы всегда так делаем, когда возвращаемся домой вечером. Чтобы быть уверенными, что все в порядке.

— Конечно, darling, иди позвони. Это очень важно. Когда что-то не в порядке, надо говорить об этом с людьми, которые нас любят. Не откладывая.

Марта пригвоздила дочь к креслу ледяным взглядом. Эмма чудом вывернулась:

— Вот именно: не откладывая!

Она прорвалась в комнату и тут же позвонила Лючии.

— Моя мать меня видела. Я уверена, — без вступления начала Эмма.

— Привет, но… И что? Ты делала что-то плохое?

— Я целовалась с Эмилиано.

— Что?!

— Я знаю. Это трагедия.

— Нет! Это прекрасно! Я тоже целовалась с Шагалычем. То есть он меня поцеловал. Но ведь это одно и то же, да?

Нет. Это трагедия.

— Тебе понравилось?

Эмма услышала его шепот: «Попроси меня».

— Да, — сказала она, краснея.

— Мне тоже, — чирикала подруга. — Мы поцеловались в один и тот же день. По-моему, это должно принести удачу. Может, мы и замуж выйдем в один день? Все на велосипедах! Трудно будет ехать на велосипеде в свадебном платье?!

Ее невозможно было остановить. Лючия продолжала бы еще неделю, если бы мать не позвала Эмму к ужину.

— Лючия, мне надо идти, а то мама рассердится. До завтра!

Они попрощались.

Эмма стояла посреди комнаты с телефоном в руках. Она думала о Грете. Ей захотелось все рассказать подруге, хотя она и знала, что та ее отругает. Эмма набрала номер. Грета не ответила. Только бы с ней ничего не случилось. Если бы поцелуи могли и в самом деле приносить удачу — даже тем, кто в тот день остался без них!

Как собака

Маленькая моя,

вот уже почти год, как я сбежал из нашего дома.

Теперь я живу в Неаполе, работаю на дискотеке и слежу за тем, чтобы люди хорошо себя вели. Если они ведут себя плохо, они не могут оставаться на дискотеке и танцевать со всеми остальными. С теми, кто ведет себя хорошо.

Я наблюдал за ними много ночей и понял, что тоже плохо вел себя с вами. Поэтому мне и пришлось сбежать.

Я прошу прощения у тебя и твоей мамы.

Надеюсь, что когда-нибудь вы сможете меня простить…

Дорогая Грета,

ты мне не отвечаешь, но я все равно хотел бы писать тебе. Если ты не хочешь читать мои письма, просто скажи, и я перестану их отправлять. Сегодня вечером на дискотеке я разговорился с одним человеком. Он тоже давно не видел свою дочь. Его жена запрещает ему общаться с ней. Он наделал много глупостей, и она боится, что он будет делать их снова. Может, ты тоже этого боишься. Если это так, обещаю тебе, я никогда не повторю своих ошибок. Я смогу сделать вас счастливыми…

Доченька моя, сегодня у тебя день рождения — тебе исполнилось семь лет. Ты весело отпраздновала его? Я — да. Я купил шоколад, потому что твоя мама сказала, что ты его очень любишь, и съел его один на берегу моря. Я ел шоколад и думал о тебе. Серена просила меня не писать тебе больше. Она сказала, что сожжет все мои письма. Но мне это не важно. Я все равно буду писать тебе. И сегодня я напишу: с днем рождения!..

Грета всю ночь читала письма отца. Сначала в пассажирском поезде от Рима до Неаполя, самом дешевом, который смогла найти. И забитом до отказа. Почти три часа — перед дверью туалета. Единственное место, в котором оставалось немного свободного и личного пространства. Она приехала на вокзал в девять вечера. И там же на вокзале спросила в газетном киоске, как ей добраться до дома отца.

— Пешком? — изумился продавец.

Грета обследовала свои карманы. Все деньги, что у нее были, она потратила на поезд. На автобус денег не осталось.

— Да ты садись, а там… — посоветовал продавец газет и завертел рукой перед своим лицом, словно распутывая клубок будущего, настолько неопределенного, что всякая предосторожность теряла смысл.

Его жест говорил, что по земле, куда попала Грета, все бродят по воле событий, ход которых невозможно ни предугадать, ни проконтролировать. Почти как у нее дома. Разве что там ей не нужен был автобус, потому что рядом всегда был Мерлин. Грету охватил приступ ностальгии.

— Спасибо, — сказала она без улыбки.

Дойдя до автобусной остановки, она принялась изучать пустынную улицу. На горизонте наблюдалось суетливое вечернее движение. И ни тени автобуса. Грета снова принялась читать письма. Так прошел час, показавшийся ей жизнью. Жизнью далекого и незнакомого ей Маурицио Бианки. Когда наконец пришел автобус, в городе давно наступила ночь. Автомобили постепенно разлетелись в разные стороны, как рои светящейся мошкары, город оделся в вечернее платье. Грета попыталась представить, как по этим улицам ходит ее отец. Она силилась нарисовать в воображении его высокую фигуру. Вот он идет по улице, догоняет последний автобус, садится рядом с ней. Ничего не вышло. Как она ни старалась. Автобус въехал в унылый район с прямыми улицами и домами. На горизонте угадывалось море. Тонкая полоска, в которой мучилась луна, сосланная в удушающие отблески на гладкой воде. Грета прочитала список остановок и поняла, что ехать ей еще долго. Она достала из рюкзака последние письма и снова начала читать:

Сегодня ты стала сестрой, Грета! Я очень счастлив: родился Витторио. Как бы мне хотелось, чтобы ты с ним познакомилась! Я уверен, вы бы сразу стали друзьями…

Это письмо было написано больше года назад. Отец писал о своей новой жене. Грета представила их сейчас с полуторагодовалым ребенком на руках. Представила, как они гуляют в парке у пруда с утками. Она скомкала письмо и швырнула его на пустое соседнее сиденье. Редкие пассажиры оглянулись на нее. Грета дрожала от злости. Чтобы не встречаться с чужими взглядами, она стала смотреть в окно. Тяжелое фырканье дверей возвестило об очередной остановке. На козырьке — знакомое старинное название площади.

Она приехала.

Грета спрыгнула с подножки и оказалась под лимонным деревом. Рядом с ним росло еще одно, и еще — целый бульвар лимонных деревьев. Чистые тротуары и аккуратные невысокие дома, казалось, приветствовали ее вежливыми улыбками. Маленькие дома, тонувшие в душистых зарослях жасмина, были окружены высокими железными оградами. С моря дул легкий бриз, смешивая терпкий запах цитрусовых со сладким ароматом белых цветов. Грета набрала полные легкие воздуха и продолжила путь.

Две минуты спустя она стояла перед начищенной латунью домофона. В желтом металле отражалось ее лицо. Рядом с черной родинкой на подбородке Грета прочитала два имени. Одно женское, другое ее отца. Она положила палец на кнопку и застыла, не решаясь нажать. Растрепанные волосы, блестевшее от пота лицо, мятая черная толстовка. Ей бы не хотелось, чтобы они увидели ее в таком виде. Во всяком случае, не при первой встрече. Грета провела рукой по волосам, потом по скулам и по толстовке. Заметных улучшений не наблюдалось. «Ну и ладно. Какая разница? В конце концов, это он сбежал. Он ошибся, не я», — подумала Грета и нажала на кнопку.

Ответа не последовало.

Она нажала еще раз.

Тот же результат.

Она попробовала в третий раз.

Никого.

Грета стояла, не двигаясь, перед позолоченным зеркалом домофона. Этого она не ожидала. Она представляла, что отец рассердится, увидев ее. Или разнервничается. Или вообще не узнает. Прогонит прочь или пригласит на ужин. Все что угодно, только не это. Грета вдруг ощутила на своих плечах вес этих десяти лет молчания. В одно мгновение на нее обрушилось десятилетнее отсутствие отца. Она без сил опустилась на ступеньки перед входом. Она не могла спать на улице. Она могла только ждать. Как собака.

Гвидо одновременно повернул ключ в замке веломастерской и нажал на красную кнопку телефона, попрощавшись с сыном. Ансельмо ехал к Грете. Он объяснил отцу немного, но достаточно, чтобы понять, что иначе поступить нельзя. Гвидо бы сделал то же самое. Он направился к дому, чувствуя, как на руках виснет усталость рабочего дня. И решил, что ему надо немного подышать перед сном. Он повернул направо, намереваясь немного пройтись по улице, когда столкнулся с другим бродягой.

— Привет, — сказал Эмилиано.

— Привет, — ответил Гвидо и пошел было дальше, будто куда-то спешил, но потом вспомнил, что дома его никто не ждет. — Все в порядке?

— Да.

Эмилиано не двигался с места и смотрел на Гвидо с выражением, которое тот уже однажды видел.

— Ты домой? — спросил он у юноши.

— Нет, я… — Эмилиано не договорил, но было понятно, что он собирался закончить фразу. Он хотел что-то сказать, но не знал как.

— Что с тобой? Что-то случилось?

— Много всякого…

Много хорошего, например Эмма и ее поцелуи, и много плохого, в том числе ночь, которая его ждала.

— Начни с хорошего, — предложил Гвидо.

— Оно тебя не касается.

Тон наглый, слова грубые, но взгляд тот же. Гвидо наконец понял его. Он просил о помощи.

— Тогда выкладывай плохое.

— Мне негде спать сегодня ночью.

Взгляд Эмилиано просветлел, словно ему стало легче.

Гвидо все понял. Если этот вор и хулиган принял правила его мастерской, значит, он нарушил правила своего района и теперь путь туда ему был закрыт.

— Твои друзья знают, что ты бываешь здесь?

— Пока нет.

Гвидо смерил его суровым взглядом:

— Это правда?

— Да, — ответил Эмилиано и, заметив сомнение в глазах Гвидо, добавил: — Я знаю, ты мне не доверяешь. И правильно делаешь. Я разгромил твою мастерскую.

Он больше не сваливал вину ни на своих друзей, ни на кого другого. Гвидо решил, что это большой шаг вперед.

— Больше я этого не сделаю, будь уверен. И никому другому не позволю.

А это уже звучало как обещание. Поверить ему?

— Почему?

— Потому что теперь мне есть что терять.

А вот и то хорошее, что с ним случилось. Любовь. Она приходит и вносит сумятицу в войска. Снимает с воинов поношенные доспехи и дарит им нагую свободу поцелуев.

Такому можно доверять.

— Можешь переночевать в мастерской. В ней немного пыльно, но зато там есть диван.

Гвидо выдал ему в придачу и одеяло. Эмилиано только хлопал глазами. Недоверчиво и признательно. Он хотел поблагодарить хозяина, но не знал, как это сделать. Тогда он натянул ироничную ухмылку и ответил:

— Все лучше, чем спать на улице как собака.

Едва слышное поскрипывание с другого конца улицы. Быстрое и ритмичное. Грета поначалу приняла его за пение ночной птицы. Но звук слишком быстро приближался. Она подняла глаза от последнего письма и поняла, что прошло два часа. Отец не вернулся. Странно, с маленьким ребенком обычно возвращаются домой рано. Где они могли быть? Уехали? Вернутся завтра? Через два дня? Никогда? И что теперь делать ей? Где спать этой ночью? Грете стало страшно. Одна в незнакомом месте и без денег. Поскрипывание вдруг прекратилось, и она увидела, как из темноты проступает что-то. Кто-то.

Человек.

И велосипед.

И серая шляпа.

Он приехал.

Это был он. Ансельмо.

Он появился как один из героев сказок о маленьких девочках, которые теряются в лесу, а когда наступает ночь, встречают других детей, своих собратьев по долгим скитаниям. Как Гензель и Гретель, Ансельмо и Грета оказались рядом в темноте, ухватились друг за друга, застигнутые судьбой врасплох, и потерялись навсегда, найдя каждый свою вторую кожу. Чтобы больше не расставаться.

Листы бумаги слетели с ее колен, и, прежде чем они успели коснуться земли, Грета оказалась в объятиях Ансельмо.

— Как ты меня нашел? — спросила она, пряча лицо на его груди.

Ансельмо рассмеялся и ответил вопросом на вопрос:

— Ты надеялась вот так просто от меня избавиться?

Грете тоже стало смешно.

— Не знаю, поняла ли ты, с кем связалась. Я посланник неба — вот кто я… Я еще не на такое способен.

Он был какой-то странный. Решительнее, чем обычно, и немного… глупее. Она тоже чувствовала себя глупой, как будто душа, подавленная долгими днями тоски и ожидания, заявляла о своем священном праве делать, что ей угодно. Грета чувствовала себя глупой, а глупым девочкам можно задавать глупые вопросы:

— Ты нашел меня, идя по следу за светящейся полоской?

— На этот раз нет.

Ансельмо поцеловал ее в губы. Как в первый раз, когда полоска красного цвета пересекла небо перед его изумленными глазами, чтобы привести его к Грете Бианки. Потом посмотрел ей в глаза и добавил неожиданно серьезно:

— Я был у твоей матери. Это она дала мне адрес.

Грета оцепенела:

— Зачем ты это сделал?

— Я должен был тебя найти.

Это было важнее неба, важнее его светящихся полосок и его миссии. Это вдруг стало важнее всего остального. Обо всем остальном она подумает завтра. Сейчас нет ничего, кроме ее счастья. Грета посмотрела на Ансельмо, будто он был единственным проблеском света в темноте.

— Я… я так рада, что ты здесь, — сказала она вслух и добавила, опустив глаза: — Хотя и не уверена, что мы в нужном месте.

— Разве это не дом твоего отца?

— Я звонила в домофон, никто не отвечает.

— Наверное, его нет дома.

— Или он больше здесь не живет.

Ансельмо пробежал глазами с первого этажа до крыши. Верхнее окно подъезда было приоткрыто. Он прижал к себе Грету, набрал в легкие воздуха и закрыл глаза:

— Сейчас мы это узнаем.

Ансельмо взмыл вверх и поднял Грету к приоткрытому окну. Они скользнули на лестничную площадку последнего этажа.

— Мы только что совершили преступление, — прошептала Грета.

— И немедленно совершим еще одно!

Юноша сжал в темноте ее руку и потянул за собой. Они прочли одну за другой все фамилии рядом со звонками на дверях. Маурицио Бианки жил на первом этаже. Ансельмо уже собирался постучать, когда за их спиной открылась дверь квартиры напротив и на пороге появилась маленькая женщина с лицом собаки-ищейки.

— Добрый вечер, — не растерялся Ансельмо, — мы искали выключатель…

Грета поразилась его находчивости и едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Вот он, — произнесла женщина, зажигая свет на лестничной площадке.

— Спасибо, вы очень любезны. Так намного лучше, — поблагодарил молодой человек и тут же добавил, указывая на закрытую дверь: — Но, кажется, их нет дома.

— Они уехали в отпуск, — проинформировала ищейка и смерила обоих недоверчивым взглядом. — А вы что, не знали?

Грета, нахмурившись, потупила взгляд. И что теперь? Где ей теперь искать отца? У нее, правда, был его телефон, но она не решалась позвонить ему вот так вдруг, после стольких лет.

— Нет, синьора, мы не знали, — с грустью в голосе соврал Ансельмо и замолчал, как актер, собирающийся с мыслями для следующей реплики. Потом глубоко вздохнул: — Я должен вручить господину Бианки бандероль.

— Вручить бандероль? В такое время?! — еще больше насторожилась ищейка.

— Если он не получит ее к завтрашнему дню, у него будут большие неприятности.

С этими словами Ансельмо открыл свою почтальонскую сумку и предъявил женщине внушительный конверт темно-желтого цвета.

— Что в нем? — повела носом ищейка.

— Не знаю. Я всего лишь… почтальон.

Соседка господина Бианки выхватила конверт из рук Ансельмо:

— А я консьержка. Я должна знать.

— Но…

Она не дала ему закончить фразу, вскрыла конверт и проверила его содержимое: полосатый шарф с испачканной в грязи бахромой. Тот, что Ансельмо нашел рядом с озером в EUR. Женщина изменилась в лице. Ищейка пропала, и консьержка расплылась в широкой улыбке:

— Шарф! Он меня просто измучил с этим шарфом! То и дело спрашивал: «Не находили ли вы его на лестнице?» А я ничего не находила…

Ансельмо замер. Это не могло быть простым совпадением. И, тем не менее, в этот раз он не следовал за светящейся полосой, чтобы доставить утерянный предмет законному владельцу в совершенный момент. Он просто ехал за Гретой.

— Послушайте, оставьте его мне! Я отдам его Маурицио, когда он вернется.

— Мы не можем! — вмешалась Грета.

— Почему?

— Потому что, — снова начал импровизировать Ансельмо, — потому что это моя работа. Я должен был доставить шарф еще три дня назад. Но дело в том, что я потерял конверт. Потом моя девушка нашла его, и вот мы здесь, пытаемся исправить непростительную ошибку. Но, наверное, так будет лучше. Правильнее. Я потеряю работу. Я ошибся, я должен ответить.

И Ансельмо скорбно поник головой.

Консьержка окончательно растаяла:

— А если ты вручишь его мне, тебя все равно уволят?

— Мне нужна подпись господина Бианки… Где мне теперь его искать?

— В доме на Капри, — спокойно объявила женщина.

Ансельмо и Грета обменялись заговорщическими взглядами.

— Я думаю, ты должен сообщить своему начальству обо всем, что произошло, и объяснить ситуацию, — сказала Грета, изображая рассудительную девушку с таким выражением лица, которого Ансельмо у нее никогда прежде не видел.

— Синьорина права, — согласилась консьержка.

— Но, не зная точного адреса, мы не сможем доставить бандероль в срок, — сурово добавила синьорина. — А теперь пойдем, мы и так отняли слишком много времени.

— Ну что вы! Что вы! — поспешила успокоить ее консьержка. — Мне так жаль, что у таких хороших ребят будут из-за этого неприятности…

— В этом нет вашей вины, — грустно сказал Ансельмо, собираясь уходить.

— Постойте!

Они остановились.

— Я дам вам адрес. Они мне его оставили на всякий случай.

Хорошие ребята одарили друг друга победными взглядами.

— Спасибо большое! Вы нам так помогли! — ликовал Ансельмо.

— Не за что. Только впредь уж будь повнимательней с этими посылками. Не все ж твоей девушке улаживать твои дела!

Хорошие ребята расстались с консьержкой и вышли на улицу.

— Вот не ожидала! — сказала Грета, и глаза у нее светились как звезды.

— Чего?

Того, что он сядет в поезд и поедет за ней, что они влетят в дом, где живет ее отец, что обведут вокруг пальца бдительную консьержку и, главное, что Ансельмо назовет ее своей девушкой.

— Ничего из того, что ты сделал и сказал в последние двадцать минут.

— Знаешь, что самое интересное? — спросил Ансельмо, искренне удивляясь. — Я сам этого не ожидал.

— Твой голландский десерт всегда изумителен, Марта, — похвалила хозяйку госпожа Дюваль, проглатывая последний кусок еще теплой вафли. — Правда, к своему стыду, я никак не могу запомнить, как он называется. — Гостья запустила руку в волосы, словно надеялась найти ответ в аккуратных волнах укладки. — Такое необычное название…

— Стропвафли. Я делаю их по рецепту моей матери. Эммина бабушка питает подлинную страсть к этим вафлям. Правда, darling?

Darling, откровенно и нелюбезно скучавшая с самого начала ужина, неуверенно качнула головой вверх и вниз.

Марта продолжала в таком тоне, будто любимая внучка далекой голландской бабушки выдала вежливый и участливый комментарий.

— Она делает их с разными начинками, но лично я предпочитаю традиционный вариант: сахарный сироп с корицей.

— Специи способствуют пищеварению, — громко проинформировал присутствующих сын гостей Алессандро.

Эмма отчетливо представила себе, как выплюнет в тарелку этого умника комок сахара с корицей, который она, скучая, тщательно пережевывала вот уже несколько минут, встанет из-за стола, пожелает всем спокойной ночи и удалится со сцены под возмущенные взгляды публики. Но для этого надо было подойти ближе к тинейджеру. Пусть даже на мгновение. Эта мысль вызывала в ней глубокое отвращение. Он же улыбался ей с самого своего прихода, так интенсивно сдвигая щеки к скулам, что, казалось, прыщи, в изобилии зревшие на его лице, вот-вот взорвутся. Вот чему он улыбается? Человек с такими прыщами не должен улыбаться. Он должен рыдать дни напролет и не высовываться из дома, и уж во всяком случае ни под каким предлогом не входить в их дом. А он улыбался и мило беседовал с ее матерью, словно с хорошей приятельницей. И мать, кажется, была… польщена.

— Какие планы на следующий год, Алессандро? — спросила Марта у своего «приятеля». — Ты уже выбрал лицей?

— Вообще-то я через десять дней уезжаю в Китай. Решил проучиться один триместр в частной школе в Пекине. Чтобы подтянуть язык.

— Похоже, что китайский вскоре станет важнее английского, — рассеянно прокомментировала госпожа Дюваль.

— Это факт, мама, — поддержал ее сын. — И потом, мне это очень пригодится в американской школе в следующем году. Они хотят провести эксперимент и ввести китайский в обязательную программу школы. Думаю, Эмма уже знает об этом.

Она ничего не знала. Какая американская школа? Какое ей до нее дело?

— Что еще за школа такая?

— Ты пойдешь в нее в следующем году, darling. Когда окончишь среднюю школу.

Эмма вытаращила на мать огромные глаза. Она еще не думала, в какую школу ей пойти после средней. Но была уверена, что выбирать будет она сама. И тут вдруг поняла, что за нее уже все решили.

— Выходит, я могу надеяться, что это лишь первый наш совместный ужин, — расцвел от счастья прыщавый умник.

Господин и госпожа Дюваль посмотрели на сына с одинаковой нежностью и одинаковой гордостью. Казалось, им это рябое лицо и его менторское выражение вовсе не противны. Напротив, оно их забавляет, как может позабавить щенок, который учится ходить и падает, и все вокруг смеются, но никто ничего другого от него не ждет — все и так его любят, таким, какой он есть. На Эмму ее родители никогда так не смотрели. Она прониклась к умнику тихой завистью.

— Говорят, метро в Пекине просто кошмар, а в городе совершенно нечем дышать.

Это были ее первые за вечер слова, обращенные к юному гостю, и назвать их вежливыми было бы большим преувеличением. Мать бросила на нее неодобрительный взгляд:

— Могу поспорить, что наша Эмма кое-кому здесь завидует. Думаю, ей бы тоже очень хотелось провести несколько месяцев вдали от дома и выучить какой-нибудь новый язык.

Вот и не угадала. Впрочем, она, наверное, и не пыталась угадать. Эмма узнала сочувствующую улыбку и добродушный кивок. Такое выражение лица появлялось у матери, когда она имела что-то в виду. Что-то, что Эмме обычно совсем не нравилось.

— Ты могла бы поехать со мной, — продолжил тему Алессандро.

Лучше умереть тут же.

— Спасибо, но я обожаю Рим и думаю, что уже достаточно в своей жизни поездила по миру.

— Ой, дети! Для них жизнь всегда такая короткая, — улыбнулась госпожа Дюваль.

Какое остроумие. Эмма даже не ответила. Только полоснула ее взглядом, полным заслуженной ненависти. Хозяин дома безошибочно опознал этот взгляд и вмешался, как всегда сдержанно и тактично:

— Может, перейдем в гостиную, выпьем биттер? Или ты предпочитаешь виски, Дэвид?

— Зависит от виски…

— Шотландский торфяной.

— Мой любимый.

Отец Эммы положил гостю руку на плечо в знак глубокого уважения, и веселая компания в полном составе мигрировала в длинный коридор по направлению к гостиной. Эмма приближалась к торфяникам отца медленным шагом приговоренного к смерти, но тут, как гром небесный, грянуло спасение. Даром что это были не медные трубы, а всего лишь телефонный звонок. Новая мелодия, которую она закачала пару дней назад. Точнее, не мелодия, а переливы велосипедного звонка.

— Простите, мне звонят! — возликовала Эмма в шаге от эшафота.

— А я думала, это велосипед, — испугалась гостья.

Марта снисходительно улыбнулась:

— Наша дочь в последнее время увлекалась миром велосипедного спорта. Но мне кажется, что Рим не создан для двухколесного транспорта. Другое дело Голландия…

Эмма услышала, как слова матери стихают за ее спиной, и вздохнула с облегчением. Потом посмотрела на экран. Грета. Наконец-то!

— Ты где? У тебя все хорошо?

— Привет. Все хорошо. Прости, что я не отвечала на звонки, я не знала…

— Не важно. Если ты сделаешь так еще раз, я убью тебя, но это не важно.

Они рассмеялись.

— Я в Неаполе. С Ансельмо.

— Хорошо, во всяком случае, ты не одна: Слушай, перестань так пропадать. Я переживаю за тебя.

— Прости.

— А почему ты в Неаполе?

— Ищу своего отца.

Эмма побледнела:

— Но… я думала, ты ничего о нем не знаешь.

— А я и не знала — до недавнего времени.

— И ты уехала, ничего не сказав!

— Вот сейчас говорю.

— Ладно, — вздохнула обезоруженная Эмма. — И что? Ты нашла его?

— Нет. Он в отпуске на Капри.

— Когда вернется?

— Не знаю.

— Грета, послушай. Садись в поезд и возвращайся в Рим. Этот человек уже и так причинил тебе много горя. Зачем позволять ему делать это снова?

Молчание.

— Правда, поверь мне. Родители — они такие. Они хотят, чтобы мы росли и учились, а сами ничему не желают учиться. Они считают, что и так все знают, и никогда нас не слушают. Они такие, они никогда не меняются. Прошу тебя, возвращайся домой.

— Нет. Сначала я хочу его увидеть.

Бесполезно даже пытаться переубедить ее.

— Значит, ты едешь на Капри?

— Завтра на пароме. Но мне нужна твоя помощь…

Первая ночь

Серена провела фиолетовым ногтем по выцветшим буквам своей старой телефонной книжки. Она не открывала ее много лет. Место маленького бархатного блокнота давно занял мобильный телефон, но в нем не хватало одного номера. Маурицио Бианки. Серена нашла его в блокноте на букву Л. «Любимый». Она подумала, что сейчас она бы занесла его в архив под буквой Н — «нуль». Или Т — «трус». В общем, поближе к концу алфавита. Где бы его больше никто не искал. Пожалуй, так она и сделает, только не сегодня ночью. Сегодня ночью она должна позвонить ему и предупредить о приезде Греты.

Серена долго смотрела на экран телефона, прежде чем набрать номер человека, который когда-то был ее мужем. Ни одного звонка за все эти годы. Серена снова попробовала дозвониться до Греты. Телефон был по-прежнему отключен. Она в очередной раз набрала номер Ансельмо, и он в очередной раз не ответил. Серена посмотрела в темноту за окном, и ей показалось, что она умирает. С тех пор как родилась Грета, это была первая ночь, когда она ничего не знала о дочери. Самая страшная ночь в ее жизни. Такое отчаяние не охватывало ее никогда, даже в ночь, когда ушел Маурицио. Ей было страшно звонить ему сейчас, столько лет спустя. Но еще страшнее ей становилось при мысли, что ее дочь снова окажется перед отцом, которому она не нужна. Ему никогда не были нужны ни Грета, ни Серена. Все эти его письма — сплошная ложь. Если он действительно хотел о них заботиться, он мог бы это сделать, когда в этом была необходимость. Некоторым вещам не учатся. Их просто делают, и все. Поэтому она прятала от дочери письма. Чтобы не питать напрасных надежд. И не испытать новой боли. А теперь дочь выросла и улетела из гнезда, которое Серена построила для них двоих. И в котором сегодня осталась одна.

Она собралась с духом и набрала номер. Электронный голос сообщил ей, что набранного номера не существует. Серена попробовала еще раз. И услышала тот же голос. Тот же голос, то же сообщение. И что теперь делать? Она почувствовала, как тяжелеет воздух в комнате. Ей казалось, стены медленно сжимаются вокруг и скоро она задохнется.

Серена вновь посмотрела в окно и увидела в темноте маленькую светящуюся точку. Она вышла на балкон, поближе к этому огоньку. Сжала руками перила и попыталась найти успокоение в тихом свете, лившемся из дома далеко внизу. Она вдруг поняла, что это была хижина Таццины. Ведь это он нашел письмо. Может быть, у старика найдутся и слова утешения для нее. Серена набросила пиджак и сбежала вниз по лестнице. Пересекла улицу, площадь, луг.

Оказавшись на поляне перед домом, она почувствовала, как сильно вспотела от быстрого бега. Представила свои растрепанные волосы, испуганные глаза. Если она постучит в дверь в таком виде, старик примет ее за сумасшедшую. Серена оглядывалась кругом, пытаясь привести себя в порядок. Перепуганные козы, с которыми Таццина издавна делился лугом, смотрели на нее своими красными глазами. Издалека доносился приглушенный гул ночного города, поляну окружала почти кромешная тьма. По спине побежал холодок от остывающего пота, уединенная хижина показалась опасной, мысль о встрече с одноухим стариком тревожила все больше. Но он был ее единственной надеждой. Серена сделал шаг к двери, и козы вдруг заблеяли — все вместе, как живая сигнализация. Из хижины тут же вышел Таццина. Серена в ужасе спряталась за дерево.

— Чего тебе? — каркнул старик, не двигаясь с места.

Он не мог видеть ее с порога. Серена молчала в надежде, что Таццина войдет в дом.

— Я спрашиваю: чего тебе?

Ей Грету. Здесь, сейчас, рядом с ней. Все. Больше ничего. Она не хотела ничего знать о письме. И о том, как оно попало в руки этого пугала. Она не хотела знать ничего о том, чего она не знала. Ей не нужна была правда — ей нужна была ее дочь. Покой, что приносит правда, слишком тяжел. Успокоение во лжи легче. И наступает незамедлительно. Серена вышла на свет:

— Простите. Я ошиблась. Прошу прощения за беспокойство.

Она повернулась спиной к единственному человеку на свете, который мог бы ей помочь, и вернулась домой. Еще более напуганная. Еще более одинокая.

— Эми?

— Эмма?.. — ответил изумленный голос.

— Ты спал?

— Нет.

Эмилиано спустил ноги с вишневого дивана и замолчал. Он в первый раз разговаривал с Эммой по телефону. И не знал, что сказать.

— Чем занимаешься?

— Держусь подальше от семейного ужина. Ты?

— Держусь подальше.

Молчание.

Как сильно бьется сердце. Разве оно должно так биться?

— Ты где? — спросила Эмма.

— На диване.

Это была его первая ночь в мастерской, и он не был уверен, что стоит говорить об этом Эмме. Она поняла, что он не хочет ничего объяснять. И не стала задавать других вопросов.

— Слушай… помнишь ту золотую цепочку, которую ты у меня…

— Помню.

— Я бы хотела продать ее. Мне нужны деньги. Ты можешь мне помочь?

Он мог, он прекрасно знал, что нужно делать. Но это означало снова вернуться туда, откуда он только что выбрался.

— Зачем тебе деньги?

— Мне надо отправить их Грете. В Неаполь. Она умоляла меня выслать ей двести евро.

— Ты не можешь попросить их у отца?

— Нет, не могу! — обиделась Эмма. Потом раскаялась. Не самый подходящий момент, чтобы ссориться. — Я не хочу, — уточнила она.

— Зачем она поехала в Неаполь?

— Сколько вопросов! Я просто хочу знать, ты можешь мне помочь или нет. Если нет, я сама справлюсь.

— Каким образом?

— Пойду в магазин, где покупают золото. Я видела много таких в Риме.

— Они тебя обманут. Дадут тебе самое большое пятьдесят евро. Они воры.

— А ты кто?

Она не сдержалась. Она разозлилась и затевала ссору. Эмилиано обладал способностью выводить ее из себя как никто другой в мире.

— Я тот, кто спит на диване.

— Что ж, спокойной ночи!

Эмма почти положила трубку, когда вдруг услышала его веселый смех.

— Почему ты смеешься?!

— Я представил, какая ты красивая.

Эмма улыбнулась. Почти против воли.

— Увидимся завтра, во второй половине дня. Я позвоню тебе и скажу, где. Цепочку не забудь.

— А… хорошо…

— Спокойной ночи, Эмма.

Эмилиано нажал на кнопку, не дожидаясь ее ответа. Вытянулся на диване и снова рассмеялся, медленно скатываясь в сон без снов.

— Тебе нравится здесь? — спросил Ансельмо, кивнув на деревянную постройку в нескольких шагах от моря.

Грета поднялась по двум ступенькам и осторожно ступила на пол из досок, покрытых белым налетом морской соли. Они казались вполне прочными. Дом примыкал к высокой скале, а перед ним был пустой берег и волны, покрытые лунными крапинками.

— Нравится.

Она села прямо на деревянный пол и сняла с плеч рюкзак. Он еще не коснулся белых от соли досок, как у Ансельмо зазвонил телефон.

— Твоя мать.

— Я не хочу с ней говорить, — сухо ответила Грета.

Она ненавидела мать. За то, что та все эти годы скрывала от нее письма, за то, что заставила поверить, что отец забыл о ней. А он не забыл и писал ей, не получая ответа. Ансельмо отключил телефон, не задавая лишних вопросов. Он понимал, что чувствует Грета. Ему не нужны были объяснения. Он поднялся на деревянный настил и молча сел рядом с ней. Грета обхватила руками колени. Она не хотела думать о матери. Не сейчас.

Прибой накатывал на берег, осыпая его серебристым жемчугом брызг и унося все мысли далеко в морскую тьму, раскинувшуюся до самого горизонта. Грета доверила прибрежным волнам свою печаль, и Серена с ее ложью исчезла на дне Неаполитанского залива.

— Все хорошо? — спросил Ансельмо.

— Да.

Хорошо. Ей было хорошо. С ним рядом и с ветром вокруг.

Они будут спать здесь. Одни. В первый раз. Всю ночь до рассвета. Она почувствовала тепло Ансельмо на своих сомкнутых руках и ногах. Если она сейчас посмотрит ему в глаза, сердце в ее груди разлетится на куски и она взорвется в ночи, превратившись в звездную пыль. Поэтому лучше смотреть на звезды.

— Они кажутся такими близкими, — робко шепнула Грета.

Ансельмо поднял глаза в небо:

— Точно.

— Как будто их можно коснуться рукой.

Шум ветра, гул моря.

— Я как-то дотронулся до одной.

Грета посмотрела на него недоверчиво:

— Правда?

— Нет. Вру.

И он поцеловал ее.

— Зато я касался прекрасной родинки, — добавил Ансельмо, положив палец на черную точку в центре ее подбородка.

Сердце в ее груди разлетелось на куски, и она взорвалась в ночи, став звездной пылью. Ансельмо сложил ладони и в эту чашу нежно собрал все осколки Греты. Она отчетливо увидела, как мир вокруг них исчезает, тает по кускам. Деревянный дом, унесенный ветром, ветер, проглоченный морем, море, выпитое луной, луна, пробитая звездами, звезды, потерявшиеся в песке, песок, ссыпавшийся в воронку пустой клепсидры. И в пустоте на нее опустился тихий сон. И еще один поцелуй.

Все будет хорошо

Лючия нервно допила последний глоток горячего молока, и ее завтрак закончился на четверть часа раньше обычного.

— Сегодня я еду в школу на велосипеде! — Громко объявила она своим старшим братьям.

Адриано и Чезаре обменялись удивленными взглядами. Их родители уходили из дома очень рано, чтобы вовремя открыть фруктовую лавку на Кампо де Фиори, поэтому Лючию в школу всегда отвозили братья. По очереди. Сегодня была очередь Адриано и его полицейского мотоцикла.

— А у мамы ты разрешения спросила?

— Да, вчера вечером. Она разрешила, только я должна ехать по безопасным улицам.

— Хотел бы я знать, какие улицы в Риме безопасны…

Лючия подробно расписала свой маршрут. Адриано одобрительно кивнул. Он хорошо знал город, каждый день объезжая его на своем служебном мотоцикле темно-синего цвета.

— Неплохо. Ты должна добраться минут за десять.

— Знаю, мама тоже так сказала. Когда я приеду в школу, я отправлю ей сообщение.

— А что, мама умеет читать сообщения? — удивился Чезаре.

— Да, мама уже большая, — совершенно серьезно ответила Лючия. — И я тоже уже не маленькая девочка.

Братья рассмеялись.

— Ладно, только я все равно провожу тебя, хотя бы сегодня утром, так мне будет спокойнее.

— Но… — попыталась возразить Лючия.

— Никаких «но». Я старший брат.

Лючия слышала эту фразу от Адриано с самого рождения и прекрасно знала, что возражать не имеет смысла.

— Тогда поехали, а то я опоздаю.

— Приятной прогулки, моя большая сестра, — пожелал Чезаре, целуя ее в лоб.

— Спасибо! — просияла счастливая Лючия и поскакала вниз по лестнице.

— И это ты называешь велосипедом?! — воскликнул Адриано, в изумлении оглядывая «Грациеллу», украшенную цветами и шариками, с ангелами на изогнутой раме и бумажными розами в корзинке.

— Это самый красивый велосипед в мире! — ответила Лючия, немного обидевшись.

— Это ты его так?

— Кое-что я… — сказала она, краснея.

— А остальное?

— А остальное нарисовал… один мой друг.

Адриано оторвал удивленный взгляд от велосипеда и перевел его на сестру:

— Что еще за друг?

— Его зовут Коррадо, но все называют его Шагалычем, потому что он рисует так же хорошо, как художник Шагал. А может, даже лучше. На велосипеде труднее рисовать, чем на бумаге.

— Постой, ты хочешь сказать, что твой друг… художник?

Адриано сложил руки, словно умоляя сестру ответить «нет», но она гордо произнесла прямо противоположное:

— Да! Он еще футболки расписывает!

— Да кто он такой? Сколько ему лет? Кто его родители? Где вы познакомились? А мама в курсе?

Не зная, на какой из этих вопросов ответить сначала, Лючия решила не отвечать ни на один:

— Это не твое дело. Поехали, а то я опоздаю.

Адриано застыл у дверей дома. Может, он и хотел что-то сказать, но у него не было слов, а на лице появилось какое-то новое выражение. Нечто среднее между возмущением и грустью. Он молча сел на мотоцикл и поехал за сестрой.

— Ты стала богатой и знаменитой? — пошутила Эмма, когда увидела Лючию в сопровождении эскорта в парадной форме.

— Не смешно…

Лючия обернулась, чтобы попрощаться с братом, и, спрыгнув с велосипеда, пошла рядом с подругой по школьному двору.

— У меня для тебя две важные новости! — объявила рыжая.

— Выкладывай!

— Вчера вечером мне позвонила Грета.

— Наконец-то! Как она?

Эмма рассказала о телефонном разговоре и о своем решении продать цепочку через знакомых Эмилиано.

— Ты уверена, что это не опасно?

— Я ему доверяю.

— Грета бы сказала, что ты сошла с ума!

И, наверное, была бы права, но Эмма не следовала логике. Она двигалась по иным путям, совершенно ей незнакомым и безумно заманчивым.

— Грета ничего не должна об этом знать.

— Я ей ничего не скажу. А ты будь, пожалуйста, осторожна. Всегда держи телефон под рукой и…

— Не переживай. Со мной ничего не случится. Я оставлю цепочку, возьму деньги и уйду.

Эмма помогла Лючии привязать велосипед и посмотрела ей в лицо. Сдвинутые к переносице брови напоминали два вопросительных знака. Губы скривились в непривычной хмурой гримасе. Лючия переживала за нее.

— А потом я заскочу в мастерскую. И завтра тоже приеду в школу на велосипеде.

Губы расплылись в улыбке, но вопросительные знаки остались.

— Вот увидишь, все будет хорошо.

Магазин был маленький: одна-единственная витрина, обрамленная клейкой синей лентой. Наверху — желтая надпись в красной окантовке: «Антиквариат».

— Мы приехали, — догадалась Эмма.

Эмилиано не ответил. Он не произнес ни слова с того момента, как они увиделись. Один небрежный поцелуй, потом шлем — и вперед. Он не спросил, как у нее дела. Не рассказал, как провел день. Он казался нервным и встревоженным.

— Что-то не так? — робко спросила Эмма.

— Дай цепочку.

Понятно, мы сегодня не в духе. Эмма молча отдала ему цепочку.

— Пойдем.

Она вошла вслед за Эмилиано и оказалась в темной комнате. Из освещения — только неоны, встроенные в стеклянные прилавки, забитые пыльными предметами. Золота среди этого антиквариата не наблюдалось. При их появлении высокий мужчина в красной рубашке, расстегнутой на широкой гладкой груди, поднял глаза от газеты. Темные брови, изрядно подправленные щипчиками, поползли вверх:

— Тебя не должно здесь быть.

Гортанные звуки, прикрытые веки на опухших глазах. Неприятный. Крайне неприятный мужчина, подумала Эмма.

— Через пять минут я уйду, — ответил Эмилиано.

Эмма стояла за его спиной, изучая обстановку. Мужчина бросил на нее беглый взгляд, потом снова перевел глаза на Эмилиано:

— Что ты принес?

Эмилиано положил на стол цепочку:

— Если ты хорошо меня примешь, я уйду раньше.

Мужчина ухмыльнулся. И стал еще неприятнее.

— Сто, — предложил он, внимательно изучив цепочку и бросив ее обратно на стол словно тряпку.

Эмилиано подобрал ее и повернулся к выходу:

— Я ухожу.

Эмма, растерявшись, двинулась за ним следом.

— Подожди! Сколько ты хочешь?

Эмилиано вернулся:

— Триста.

— Хорошо, уходи.

Эмилиано снова пошел к двери.

— Двести евро вполне достаточно, — шепнула ему Эмма.

Он испепелил ее взглядом.

— Смотри-ка, твоя девочка намного мудрее тебя. Как тебя зовут, красавица?

— Глория, — ответила Эмма не задумываясь.

— И что же ты делаешь в таком месте с таким типом?

— Пытаюсь заключить выгодную сделку.

— Ты ее уже заключила.

Мужчина вынул двести евро и положил их на стол.

— А подслушивать чужие разговоры нехорошо, — не удержалась Эмма, забирая деньги.

Владелец антиквариата раскрыл рот, чтобы ответить, но она его опередила:

— И ходить трепаться всем вокруг о том, кто приходит к тебе в магазин, нехорошо тоже. Я знаю людей, которым это может не понравиться.

— Кто это такие?

— Люди, у которых много таких золотых безделиц. Так много, что они даже не замечают, когда одна из них пропадает. Я бы очень хотела, чтобы они и на этот раз не заметили пропажу. А вы?

— Они не заметят, — пообещал мужчина.

— Ну, тогда все будет хорошо.

Эмма повернулась к нему спиной и вышла из магазина. Эмилиано вылетел следом за ней. В ярости.

— Ты что, совсем обалдела, да?!

— Мне казалось, у тебя возникли трудности.

— Я вел переговоры.

— Нет, ты собирался уходить.

— А ты позволила ему обвести тебя вокруг пальца.

Он говорил, как Грета. Эмме это не нравилось.

— Послушай, мне нужны были двести евро, и я их получила. Все.

Эмилиано подошел ближе, сжимая от злости кулаки:

— Ты не знаешь, как я рисковал, чтобы просто прийти сюда.

— Нет, не знаю. Ты мне ни слова об этом не сказал. Ты вообще со мной не разговариваешь. Откуда мне знать?

У него возникло непреодолимое желание ударить ее. И тут же прошло. Резкий скачок назад. Так взмывают вверх ястребы, заметив более крупного хищника. Желание ударить сменилось новым чувством. Тем, до которого от любви один шаг. Эмма узнала его. И чуть не расплакалась. Эмилиано тоже узнал его и решил укрыться в надежном месте.

— Садись на мотоцикл. Поехали отсюда.

Она беспрекословно подчинилась, но прежде чем успела надеть шлем, услышала наглый шум двух мопедов. Перед Эмилиано возникли два бывших друга. Предавшие его не так давно.

— Мао, — сказал Мао.

— Уже уходишь? — почти с нежностью спросил Штанга, сопровождая вопрос жестом, который Эмилиано хорошо знал: правая рука под ветровым стеклом, где лежала его железная дубина.

— Приятно снова оказаться дома, — с иронией ответил на приветствия их бывший командир.

Мао и Штанга не уловили иронии:

— Это больше не твой дом.

— Малыш предупреждал тебя, забыл?

Нет, он все хорошо помнил.

— И что мы теперь ему скажем?

Как объяснить тому, кто остается, почему ты уезжаешь? Эмилиано ушел из этого «дома» намного раньше, чем его выгнали. В тот день, когда увидел рыжие волосы Эммы.

— Ничего. Просто ничего ему не говорите.

Ответ друзьям явно не понравился.

— Нет, мы скажем ему, что ты приходил за деньгами, — угадал Штанга. — Но свалил, как только нас увидел. — Для пущей убедительности он достал свою штангу.

— Все, поехали, — шепнула Эмма.

Эмилиано сжал челюсти. Сбежать? Ему предлагают сбежать? Но остаться на этом пепелище было еще хуже. Здесь были эти двое. И была дорога. Достаточно сместиться на сотню метров — и ты уже в другом Корвиале. Там, где мастерская. И Гвидо. Надо было выбирать. И он сделал выбор.

— Счастливо оставаться, — попрощался он с друзьями, садясь на мотоцикл.

Штанга положил свою железную палку на подножку, преградив ему путь.

Эмилиано рванулся к нему, но почувствовал, как рядом дрожит Эмма. И тогда, не моргнув глазом, он дал этим двум разбить его мотоцикл. С каждым ударом он терял часть своего прошлого. Оно разбивалось на осколки вместе с ветровым стеклом, скручивалось и извивалось вместе с покореженным железом, истекало кровью вместе с масляным пятном на асфальте. Когда они закончили, Эмилиано ощутил невероятное облегчение.

— Прощай, — процедил Мао, и они исчезли так же внезапно, как приехали.

— Мне очень жаль, — сказала Эмма.

Эмилиано только пожал плечами.

— У меня теперь есть велосипед, — ответил он и взял ее за руку.

На крышах Змеюки горело знойное полуденное солнце, когда Эмма и Эмилиано навсегда простились с этой частью Корвиале.

Не знаю как

— Доброе утро.

Голос Греты. Тихий шепот рядом с его щеками, согретыми первыми лучами солнца. Ласковый шорох волн в ушах, тепло поцелуя на лбу. Сколько бы небесных посланий он ни сохранил, сколько бы разорванных судеб ни связал заново, сколько бы заблудших душ ни соединил навеки друг с другом, он не знал других совершенных моментов, кроме этого. Здесь. Рядом с ней. В полусне он представил себе лучшую историю, в которой небо не было бы границей и он мог бы любить ее, не теряя своего дара.

— Привет, — ответил Ансельмо, как эхо волн.

Вчера ночью они заснули, крепко обнявшись, и сейчас у них ломило все кости. Но они и не думали жаловаться.

— Который час?

— Уже поздно.

Они засмеялись.

Экран телефона Греты показывал полдень, двадцать непринятых вызовов и одно сообщение. Звонки были от матери, сообщение — от Эммы.

Я нашла двести евро.

Можешь забрать их на улице Луки Дʼорвието.

Там рыбная лавка. Спроси Марчелло.

Удачи. Эмма.

— Невероятно! Как ей это удалось?! — воскликнул Ансельмо.

— Я не сомневалась в ней ни минуты.

— Что, идем искать этого Марчелло?

Ансельмо вскочил, направляясь к велосипеду, прислоненному к скале.

— Подожди, мне надо сделать одну вещь.

Эмма, спасибо. Не знаю, что бы я делала без тебя. Грета.

Эмма прочла сообщение и расплакалась.

— Что с тобой? — спросил Эмилиано.

Она сама толком не знала, что с ней. У нее был трудный день. Сначала пришлось договариваться с отвратительным перекупщиком, делая вид, что у нее все под контролем, потом выстоять перед гневом Эмилиано, делая вид, что ей не больно, потом снова столкнуться с этими двумя типами, делая вид, что ей не страшно. И вот теперь наконец кто-то сказал ей за все это спасибо. И отпустил петлю, все плотнее сжимавшуюся вокруг горла.

— А тебе кажется, что сегодня ничего такого не произошло?

Эмилиано смотрел на нее и молчал.

— Скажи мне хоть что-нибудь!

— Что я должен тебе сказать?

— Да что угодно. Почему ты не можешь вернуться домой? Где ты ночуешь? Почему не рад меня видеть? О чем сейчас думаешь?

Эмма превратилась в реку, вышедшую из берегов. Эмилиано поднял руки, как плотину на ее пути.

— Я ночую в мастерской. Точнее, ночевал. Всего одну ночь. Домой не могу вернуться, потому что не хочу. Единственное, чего я хочу, — остаться с тобой.

Его слова не произвели эффекта, которого он ждал. Эмма не успокоилась. Она крепко обняла его, но не успокоилась. Наоборот, стала плакать еще сильнее, поливая своими слезами его кожу. Эмилиано никогда не слышал ничьих слез так близко. Он положил ей руку на голову и нежно провел по волосам.

Вот, уже лучше. Она успокаивалась. Стала дышать ровнее. Потом отодвинулась от него, чтобы посмотреть ему в глаза. И вдруг рассмеялась.

— Почему ты смеешься?

Эмилиано провел рукой по мокрому от ее слез лицу, уже совсем ничего не понимая.

— Такое ощущение, будто ты тоже плакал, — объяснила Эмма, не переставая смеяться.

Она вытерла ему лицо рукавом футболки и успокоила:

— Мне уже лучше.

— Надеюсь, — ответил Эмилиано с подобием улыбки на лице, — потому что это как-то не совсем нормально — плакать и смеяться вот так. Одновременно.

— Сразу видно, что ты нас, девочек, плохо знаешь.

Это правда. Во всяком случае, таких, как она, он не знал вообще.

— Может, познакомишь меня с кем-нибудь?

— Дурачок, — уже совсем спокойно сказала Эмма и добавила, кивая головой на дверь мастерской, которая неожиданно оказалась от них в двух шагах: — Может, поработаем немного?

— Ага.

«Дельфина». Так называлась рыбная лавка Марчелло. Странное название, подумал Ансельмо. Может, Марчелло как-то повстречал дельфина в море? И потом в его жизни случилось что-то очень важное. Но почему название было женского рода? Не иначе как во всем этом была замешана женщина. Интересно, много ли на свете женщин по имени Дельфина? Ансельмо отметил про себя, что его ненужные вопросы становятся все более романтичными. Ему стало неловко. Поэтому он решил сосредоточиться на более важных вещах. Например, на том, как добраться до порта Неаполя.

Грета сунула конверт с деньгами, переданными Эммой, в карман рюкзака и повесила рюкзак не на спину, а на живот, чтобы не выпускать карман из виду. Потом села на раму велосипеда и ухватилась за руль.

— Готова? — спросил Ансельмо.

Готова к чему? Увидеть своего отца? Не совсем. На самом деле ей было очень страшно, но она делала вид, что все хорошо.

— Готова!

Они быстро заскользили по улицам города. Двигаться в шумном и беспорядочном потоке машин было еще труднее, чем в Риме, но Ансельмо, казалось, только забавлялся. Будто принимал участие в многолюдном танце. Каждый из танцоров перемещался в собственном ритме под собственную музыку. Оркестр выводил свою мелодию с быстрыми сменами тональности и темпа. И Ансельмо находил в этом хаосе гармонию, исполняя свою танцевальную партию на колесах велосипеда.

Они остановились на красном сигнале светофора, вызвав гнев всех окрестных автомобилистов.

— Разве я не должен был остановиться? — удивился Ансельмо.

— Наверное, ты должен был увеличить скорость, — смеясь, ответила Грета, — здесь свои правила дорожного движения.

— Не понимаю, как они все еще живы.

— Я тоже не понимаю.

— Я не слишком быстро еду?

— Нет! Так здорово! Вперед в том же духе.

— Уверена? — спросил Ансельмо и кивнул на дорогу, под крутым наклоном уходящую в море.

Грета не любила спуски. Она чувствовала подвох и угрозу, когда дорога слишком быстро уходила из-под колес велосипеда. В Риме она всегда пыталась избегать их, а когда деваться было некуда, спускалась на натянутых тормозах и нервах. Но сегодня страха не было. Она посмотрела, как дорога убегает к кромке моря, и повторила:

— Вперед.

Они промчались между автомобилей, ни разу не остановившись. Клаксоны коротко шумели, как удары крыльев, и тут же стихали за спиной. Ветер уносил с собой их звуки. А остальное проглатывало море. И Грете не было страшно.

Они купили два билета для себя и один для велосипеда и сели на паром. Точнее, все сделал Ансельмо, потому что Грета пребывала в состоянии эйфорического опьянения. Ее первый спуск без тормозов был незабываем, и она не хотела, чтобы ее покидало это ощущение. Чары разрушил телефонный звонок.

— Это Серена.

Среди всех людей, с которыми она сейчас не хотела разговаривать, мать занимала почетное первое место.

— Давай я отвечу. Просто скажу, что у нас все хорошо, и положу трубку.

Грета понимала, что так и надо сделать. И была благодарна, что ей этого делать не придется.

— Хорошо, ответь, только разговаривать с ней я не стану.

Ансельмо послушался:

— Добрый день… Да, все хорошо… На пароме, мы едем на Капри… На пляже… Нет… Хорошо… Не беспокойтесь, я о ней позабочусь.

Ансельмо говорил что-то еще, но Грета его не слушала. В ушах все еще стояли эти слова: я о ней позабочусь. У нее кружилась голова. Как при первом спуске с ним вместе.

В веломастерской никого не интересует, откуда ты пришел, кто твои родители, какой марки твоя обувь, на скольких языках ты говоришь, хочешь ли ты вообще говорить. Единственное, что у тебя спросят: «Ты умеешь кататься?»

И если даже ответ будет «нет», найдется кто-нибудь, кто тебя научит. Эмма умела кататься, но еще несколько недель назад ей бы и в голову не пришло ремонтировать велосипед.

Она посмотрела на своего наконец готового «голландца» и поняла, что сделала что-то хорошее своими руками, воспользовавшись только парой добрых советов. И не потратив ни цента. Эта мысль наполнила ее новым неведомым ощущением. Ощущением свершившегося счастья.

— Красиво, — одобрил ее работу Эмилиано.

Они улыбнулись друг другу.

— Теперь тебе надо бы его обкатать, — посоветовал Гвидо.

Эмма хотела сделать больше. Она решила, что вернется домой на велосипеде и в первый раз одна проедет по улицам Рима. Она попрощалась со всеми и медленно покатила под небом, окрашенным закатом.

Гвидо улыбнулся. Хулиган с окраины и богатая иностранка. Две судьбы, которые не должны были пересечься, и пересеклись здесь, в его мастерской. Среди пыли и масла. Вдали от тех мест, где все решают деньги и сила.

— Продолжим? — спросил Эмилиано, отвлекая мастера от его мыслей.

Они работали несколько часов без перерыва. Под аккомпанемент классической музыки, без спешки и суеты. Когда они закончили, было далеко за полночь. Гвидо сделал шаг назад, чтобы оценить проделанную работу. Эмилиано тоже.

— Я бы мог поспорить, что когда его купили, он именно так и выглядел, — сказал он.

И выиграл бы спор: когда Гвидо купил этот велосипед, он был так же красив, как сейчас.

— Я его опробую, — заявил новый владелец.

Через несколько минут он был на улице Джентилини под высокими звездами. С каждым оборотом педалей на лице юноши появлялось новое выражение: Гвидо видел, как разглаживается складка на лбу, плечи расслабляются и опускаются вниз, а уголки губ поднимаются вверх. Эмилиано все сильнее жал на педали, меняя скорости и неожиданно тормозя.

И лицо Гвидо вдруг тоже изменилось.

— Это лучший велосипед в мире! — сказал Эмилиано, глядя в сияющие глаза Гвидо.

— Я знаю.

— Тот, кто оставил его здесь, полный идиот.

Правильно.

— Почему ты его выбрал? — спросил идиот.

Юноша на мгновение задумался:

— Потому что ты мне сказал, что он побывал в аварии.

— И что?

— Я тоже недавно попал в аварию. На мотоцикле. Мне перерезала дорогу ласточка, и я потерял равновесие. Я думал, что авария — это всегда плохо. Но для меня все было по-другому. С того дня моя жизнь изменилась.

Гвидо не нужны были другие объяснения. Наоборот, он почувствовал желание рассказать Эмилиано историю, о которой старался не вспоминать.

— Это был мой велосипед.

Этого Эмилиано никак не ожидал. Он молчал и слушал.

— Я был с Ансельмо, когда мы попали под машину. Ему было два года. А я был молод и непобедим, — начал Гвидо.

Забытые картины далекого осеннего вечера медленно выходили из теней, омрачая его взгляд. В темноте возникли две фары. Он затормозил и упал на землю. Прямо перед ним проехали колеса «Ауди», и он отчетливо увидел собственное отражение в металлических дисках. Колеса были совсем близко, когда его схватила чья-то рука. Пять крошечных пальцев его сына. Гвидо обернулся и увидел, что сын висит в воздухе. Как на старинном холсте. Ангел, парящий над жалким подлунным миром. Спустя мгновение они оба были на земле. Целые и невредимые. Гвидо никогда не рассказывал об этом Ансельмо. Он всегда считал, что мальчик сам должен узнать о своем даре. И полагал, что если Ансельмо узнает о нем слишком рано, то может испугаться. Гвидо всегда говорил ему, что их спас один его друг. Дзено, владелец веломастерской в Милане.

— Мы чудом остались в живых, — закончил он свой рассказ.

Эмилиано опустил глаза:

— Я не верю в чудеса.

— Научишься.

— На сегодня я и так многому научился.

— Спасибо, — сказал Гвидо, положив руку на руль велосипеда.

— За что?

— За то, что починил мой велосипед.

И снова Эмилиано был застигнут врасплох. Этот человек отдал ему свой велосипед, предоставил ночлег и раскрыл свою тайну. Никто никогда не давал ему так много. Это он, Эмилиано, должен был благодарить Гвидо. Но он не знал как. И решил отшутиться:

— Теперь это мой велосипед. Если ты его украдешь, я натравлю на тебя пару моих дружков.

Они рассмеялись.

— Не волнуйся. После аварии я больше ни разу не сел на велосипед…

Эмилиано внимательно посмотрел на мастера и нашел свой способ его отблагодарить:

— Время проходит, и люди меняются…

Вилла стояла на берегу моря. На входной двери была синяя фарфоровая табличка. Рамка из аккуратно прорисованных желтых лимонов. В рамке — номер дома. Грета неподвижно стояла перед оградой и смотрела в комнату, освещенную синим прожектором телевизора. Часы на столе показывали час ночи. Отыскать дом по адресу оказалось не так просто, но они его нашли.

— Если в окнах горит свет, значит, они еще не легли, — заметил Ансельмо.

В ответ — молчание.

— Хочешь, вернемся завтра?

Она не знала, чего она хочет. Она не знала, что ей делать. Она стояла и смотрела в окно. Стулья, диваны, стол и люстра казались театральной декорацией. А на сцене шел спектакль, смысл которого она не понимала. На диване сидят мужчина, женщина и ребенок. И баюкают друг друга. Ребенок спит на руках у матери. Мать дремлет на руках отца. Отец обнимает их обоих, глядя в телевизор. Со спокойным лицом человека, у которого есть все, чего он хочет. Вдруг что-то нарушает идиллию. Мать встает и начинает качать расплакавшегося малыша. Отец подходит и целует их. Дает сыну игрушечного кролика. Малыш не хочет кролика и отбрасывает его в сторону. Родители смеются и что-то говорят. Потом снова смеются. Целуются. Он гасит свет, и сцена погружается в темноту. Потом свет зажигается в комнате на нижнем этаже, и спектакль продолжается. Снова поцелуи и объятия. И колыбельные. И снова поцелуи. Те, что не достались ей.

— Грета?

Молчание.

— Хочешь, вернемся завтра?

— Я больше никогда не хочу возвращаться.

— Что случилось?

— Увези меня отсюда.

— Сейчас? Я не знаю как…

— Я сказала — увези меня отсюда! — закричала она голосом, которого Ансельмо никогда у нее не слышал.

— Хорошо. Поехали.

Он посадил ее на велосипед и надавил на педали. Он чувствовал, как дрожит ее тело. От плача, который она держала в себе.

— Куда тебя отвезти?

К моим подругам. Я хочу к Эмме, которая меня злит, и к Лючии, которая порет всякую чушь. Я хочу к моему Мерлину, к нелепой «Грациелле» и к кремовому «голландцу». Я хочу в веломастерскую, к Шагалычу и Гвидо. Хочу, чтобы руки были в масле, а волосы в пыли. Хочу стричь волосы, слушать веселую болтовню, ходить по магазинам и есть много-много…

— Шоколада. Я хочу шоколада. Отвези меня туда, где много шоколада.

Вторая ночь

Она представляла себе диван, пыль и холод и не могла заснуть. Эмилиано вторую ночь проводил в мастерской. А она в удобной кровати, в огромном доме, в окружении бесполезных и прекрасных вещей думала о том, что есть что-то в корне неправильное в этом мире. Что-то, что проводит границу между тем, кто нежится в кровати с балдахином, и тем, кто спит на диване, найденном на свалке. Ей казалось, что по какой-то таинственной причине она наделена властью стереть эту границу.

Ей захотелось пить. Назойливая жажда не давала думать и не хотела ждать. Эмма встала с кровати и пересекла темный коридор за дверью своей комнаты. Добравшись до кухни, она обнаружила, что в доме Килдэр не одна она страдает бессонницей. Ее мать еще не ложилась. Странно, Эмме и раньше доводилось просыпаться от жажды среди ночи, но она никогда никого не заставала на кухне. Мать сидела спиной и не замечала ее присутствия. Казалось, она с большим увлечением изучает страницу какого-то сайта на своем белом ноутбуке. Эмма вытянулась вперед, чтобы получше рассмотреть сайт. И увидела формуляр на английском языке. Имя, фамилия, возраст, место жительства… В правом верхнем углу бланка — забавный логотип. Какой-то странный рисунок. Нет, не рисунок. Это китайские иероглифы. И ниже перевод: Пекинский университет. Мать вписала в первую пустую клетку имя Эммы.

— Что ты делаешь? — спросила обладательница имени, выходя из укрытия.

— Эмма! — подскочила на стуле Марта Килдэр. — Как ты меня напугала! Ты почему до сих пор не спишь?

— Я задала тебе вопрос, мама. Что это?

— Твое будущее, — ответила синьора Килдэр, не поведя бровью.

— Ты записываешь меня на эти дурацкие курсы китайского языка?!

— Я подумала, тебе будет интересно получить более подробную информацию. Вот и все.

— Разреши, пожалуйста, мне самой думать о моем будущем. И еще разреши заметить, что мне все это совершенно не интересно.

— Darling, почему ты такая категоричная?

Когда мать начинала использовать в речи трудные слова, у Эммы возникало непреодолимое желание отвечать ей грубо и вульгарно:

— Что, на хрен, значит «категоричная»?

Губы матери вытянулись в узкую линию.

— Кто научил тебя таким словам?

— Я самоучка.

Это было уж слишком.

— Все, хватит, — решительно сказала синьора Килдэр. — Сядь, мне надо с тобой поговорить.

— Мне тоже надо с тобой поговорить.

Марта согласилась, но на своих условиях:

— Хорошо. Я тебя слушаю. Сядь.

Эмма села.

— Один мой друг спит на диване в мастерской, в месте, где нельзя ночевать. А у нас такой огромный дом. Я подумала, может, мы пригласим его к нам ненадолго…

Узкая линия превратилась в участливую складку. Но Эмма не заметила разницы.

— Ты всегда была такой щедрой.

Вступление Эмме не понравилось. Эта сочувственная реакция сулила фонтан трудных слов. Трудных и пустых.

— И такой доверчивой. Это бесценный дар. Это наследство, которое ты получила от своей семьи. Великодушие благородных предков.

Так, начинается.

— Но следует проводить границу между теми, кто нуждается в нашей помощи, и теми, кто должен научиться достигать определенных целей собственными силами.

— Так ты считаешь, что крыша над головой — это цель? Ты считаешь, что молодой человек, не достигший совершеннолетия, должен прилагать усилия, чтобы заслужить себе место для ночлега? По-твоему, спать дома — это не его законное право? По-твоему, это каприз, вроде новой кухни или массажа?

— Мы сейчас говорим о молодом человеке, который разъезжает на мотоцикле за десять тысяч евро?

В яблочко. Эмма почувствовала, как все слова, которые она хотела сказать, сжались в один глухой гул. Полный гнева. И ядовитый, как рокот мотоцикла Эмилиано.

— А, так вот в чем проблема! Тебе не нравятся мои новые друзья, и ты ищешь способ упрятать меня подальше от них.

— Послушай меня, Эмма…

Она перестала называть дочь «darling» и взяла ее за руку:

— Я рада, что у тебя появились друзья в этом новом городе, но ты еще так молода, и жизнь готовит для тебя еще так много сюрпризов. Это всего лишь три месяца. Они пролетят незаметно. Ты вернешься из Китая с большим запасом новых впечатлений. И с лучшими перспективами.

Эмма не хотела уезжать из Рима даже на день. Три месяца — это вечность.

— И потом, вполне возможно, что там ты тоже встретишь новых друзей. В этот колледж съезжаются ребята со всего мира. Они, как и ты, много путешествовали.

Марта развернула к Эмме компьютер и показала фотографию ребят разного цвета кожи в одинаковых темно-красных футболках, одинаково улыбавшихся навстречу радужному будущему. За их плечами ликовали лилии и пагоды в обрамлении идеально подстриженных английских газонов.

— Я не такая, как они.

Мать натянула на лицо наивное и искренне удивленное выражение:

— Почему? А мне кажется, ты бы хорошо смотрелась на этой фотографии.

Эмму охватило страстное желание взять ноутбук и разбить его о полку, на которой были расставлены фарфоровые статуэтки.

— Не знаю, заметила ли ты, но мне совсем не хорошо. Мне нехорошо от мысли поехать Китай. Мне нехорошо от перспективы вернуться через три месяца и пойти в американскую школу. Мне хорошо только с моими друзьями. Но тебе на это наплевать.

Эмма дрожала от злости.

— Я тебя понимаю, мы слишком часто вынуждали тебя менять города и школы, вполне нормально, что у тебя бывают моменты слабости. И в такие моменты очень важно, чтобы с тобой рядом был нужный тебе человек. Тот, кто тебя любит и знает, как тебе помочь.

И снова эта ненавистная сочувственная складка у губ.

— Мне кажется, сейчас ты не способна думать о своем будущем. Но не беспокойся. Я все сделаю сама.

Именно это и беспокоило Эмму больше всего.

— Мама, я только хочу, чтобы ты поняла, что я наконец нашла настоящих друзей. И я не хочу никуда уезжать даже на три месяца.

— Я все прекрасно понимаю. Мне тоже случалось покидать города, которые я любила.

— И что ты делала? Покупала себе новую кухню? Шла в спа-салон?

Эмма не стала дожидаться ответа. Она повернулась к матери спиной и отправилась в свою комнату прятать разочарование в темноте и слезы в подушке.

Шоколадное пирожное с начинкой из горького шоколада. Пирог с шоколадом и грушей. Шоколадные конфеты с черничным сиропом внутри. И три разоренных круглых блюдца в центре стола. Ансельмо рассматривал растерзанные следы темного крема на розовом фарфоре и размазанные остатки шоколада на губах Греты. И был счастлив. Она тоже казалась приободрившейся. Он мысленно сделал для себя запись на будущее: не стоит недооценивать эффект, который на эту девушку производит шоколад.

— Теперь мне намного лучше, — подтвердила его мысли Грета. — Просто чудо, что это место оказалось открыто в такой час.

Она задумалась над тем, что сказала, и рассмеялась.

— Что такое? — весело спросил Ансельмо.

— Ты ангел, вот что такое.

— А, да. Я забыл.

Они рассмеялись еще громче.

— Мы закрываемся, — объявила официантка, принеся счет.

Они только теперь заметили, что в кондитерской кроме них никого нет.

— Да, мы уходим.

Они встали из-за стола и подошли к кассе. Грета вынула из конверта немного денег и передала их Ансельмо.

— Куда же мы пойдем? — спросила она.

Через несколько секунд они снова останутся на улице. И это будет вторая ночь под открытым небом.

— Двадцать евро, — сказал кассир.

Ансельмо не ответил. Он не сводил глаз с рекламного листка на стойке. Розовые буквы на голубом фоне. Красивый шрифт: Bed&Breakfast «Пульчинелла».[4] Любимец неаполитанцев спал на ложе из звезд в костюме и маске. Ансельмо отдал кассиру деньги и взял листок:

— Сюда.

— Вот видишь: ты — ангел!

Взявшись за руки, они пересекли пару слабо освещенных улиц и остановились перед дверью, над которой висела черная маска. Им открыла довольно бодрая, несмотря на поздний час, девушка и вручила ключ от маленького, чистого и недорогого номера.

Они смотрели на единственную кровать в смущении, какого никогда в своей жизни не испытывали.

— Пожалуй… мне надо принять душ, — выкрутился Ансельмо.

— Да, мне тоже.

— Тогда иди ты.

— Нет, если хочешь, иди ты.

— Не переживай, я не тороплюсь…

Они говорили, не поднимая друг на друга глаз. И краснели при каждом слове.

— Хорошо, я пошла, — решилась Грета.

Когда дверь в ванную закрылась, Ансельмо услышал глухой удар. Что-то упало на пол. Потом снова такой же звук. Ботинки. Тишина. Неожиданный грохот воды. Скрип двери. Снова шум воды, но уже тише. Ансельмо лег на спину и посмотрел в потолок. Навстречу его дыханию медленно поднимался аромат мыла.

Дверь открылась, и Грета вышла из ванной, окутанная белым паром. Длинная черная майка, зачесанные назад волосы, розовые от горячей воды щеки, глаза, блестящие, как роса на листьях.

— Я все. Теперь твоя очередь.

Ванная была еще мокрой. На полу валялись ботинки Греты. Ансельмо быстро умылся и вдруг вспомнил, что у него нет пижамы. Единственный выход — футболка и боксеры. К счастью, когда он вернулся в комнату, Грета уже погасила свет. Она плыла в тишине, укутавшись в простыню и прислушиваясь к тому, как он скользнул на кровать с ней рядом. Их дыхание зазвучало в унисон, и ночь дышала вместе с ними.

Ансельмо вдруг показалось, что из темноты к нему летит рой красных бабочек. Ярких, словно палящее солнце в сердце ночи. Он остановил их одним вдохом и четырьмя словами, одним из которых было ее имя:

— Я люблю тебя, Грета.

Ночь хотела спрятать их в своих объятиях от всего мира.

Времена меняются

На следующее утро Гвидо проснулся раньше обычного. С тех пор как уехал Ансельмо, прошло три дня. Они созванивались несколько раз. Сын говорил, что у него все хорошо. Он с Гретой. Он нужен ей. Гвидо все понимал. Он понимал, почему Ансельмо не занимался, во всяком случае в эти дни, сообщениями и доставками. Он не понимал только одного: что будет, когда они вернутся. Будет ли он еще нужен сыну. Гвидо резко откинул одеяло и пошел на кухню.

Он уже несколько лет не завтракал один. Заглянув в чашку с дымящимся чаем, он увидел в ней старика. Длинная борода, волосы с проседью, морщины вокруг глаз и на лбу. В янтарном зеркале все цвета смешивались в один, и его лицо напомнило ему старую пожелтевшую фотографию. Гвидо выпил свое отражение, чтобы забыть о нем, но, оказавшись перед зеркалом в ванной, понял, что у него нет выхода. Сегодня его лицо действовало ему на нервы. Это было не его лицо. Оно изменилось, и он не заметил, как и когда это произошло. Он все это время был слишком занят другими вещами: мастерская, велосипеды, сын. Особенно сын. Но в Ансельмо не было ничего от него. Ансельмо явился с неба, и в его лице были краски облаков. Ничего общего с колючей бородой и черными глазами Гвидо.

Наверное, когда отец узнает в лице сына свои черты, он чувствует, что время меняется по законам любовной гармонии.

Гвидо чувствовал лишь раздражение. Невыносимый зуд в основании шеи. Он выдвинул ящик, которого не касался много лет, достал две деревянные коробки и кисточку. Потом раскрыл первую коробку, круглую, и поскреб по ее светлому дну влажной кисточкой. В коробке образовалась пена. Гвидо покрыл ею всю бороду и открыл вторую коробку. Взял бритву и гладко выбрил лицо. Зуд не прошел. Гвидо намылил грудь, подмышки, ноги и стал быстро водить по пене бритвой. Закончив, он почувствовал, как его кожа задышала.

Она настойчиво требовала чего-то. Гвидо понял и подчинился.

Открыл шкаф и стал перебирать вещи на дне нижнего ящика. Вот он. Его велосипедный костюм, синий с желтыми надписями на груди и спине. Гвидо оделся, вышел из дома и быстрым шагом направился к веломастерской. Свежий воздух на скулах. На бедрах, на икрах. С каждым шагом его кожа вспоминала ветер. Когда он подошел к винту перед входом в мастерскую, его голова была полна воспоминаний. Он был готов.

— Ты что?! — удивился Эмилиано, еще не до конца проснувшись.

— Время проходит, и люди меняются.

Эмилиано зевнул:

— Я первый это сказал.

Гвидо не ответил, исчез в глубине мастерской и через мгновение вернулся с гоночным велосипедом. «Бианки» светло-зеленого цвета.

— Сегодня ты тут за главного.

Мастер сел в седло, поставил ступни на педали и стронулся с места. У него задрожали ноги и сжался живот. Он услышал, как рядом резко затормозил автомобиль и пронзительно закричал ребенок. А потом почувствовал ветер в ногах и поехал вслед за ним.

— Ты историю учила?

— Нет.

Эмма уже неделю не открывала учебники. У нее были более важные дела.

— А если Моретти тебя спросит? — в ужасе вытаращила глаза Лючия.

В любой другой день подобный вопрос встревожил бы Эмму. Не сильно, но встревожил бы. Ровно настолько, чтобы пробудить внимание. Сегодня он не произвел на нее никакого эффекта.

— Моретти сегодня не будет опрашивать, я чувствую, — медленно произнесла Эмма, глядя на пустой стул Греты.

— Да, но все же, если она тебя спросит?

Эмма теряла терпение:

— Говорю тебе, не спросит.

— Хорошо, извини. Что случилось? Ты такая нервная.

— Я не нервная, — с досадой ответила рыжая. — Просто я уверена, что она не будет опрашивать.

И она, как всегда, угадала. Моретти не стала устраивать опрос, она неожиданно для всех предложила контрольную работу.

— Небольшое задание на даты. Десять дат, десять исторических событий, которые вы должны описать, и десять баллов тому, кто не сделает ни одной ошибки. За каждую неверную дату я буду отнимать по баллу. Постарайтесь быть лаконичными.

В классе наступил ледниковый период. Эмма же почувствовала, как у нее разбухает голова от жара. Одна плохая оценка по истории — и ей конец. Мать в тот же вечер засунет ее в фирменный чемодан и отправит в Китай. Этого нельзя допустить. Ни в коем случае. Надо срочно сделать что-то. И Эмма сделала то, что первым пришло ей в голову:

— Простите, но какой в этом смысл?

Моретти посмотрела на нее как на насекомое:

— Ты что-то сказала, Килдэр?

— Список дат — это не совсем то, что лично я понимаю под словом «история».

— Интересно. И что же ты понимаешь под этим словом?

Моретти надеялась, что Эмма замолчит, но та заговорила еще громче:

— Нечто более сложное, чем сухая временная последовательность событий. Нечто, что принимает во внимание эволюцию мысли и общества, расстановку политических сил.

Моретти слушала, не сводя с нее глаз и бледнея при каждом слове. Ученица решила, что имеет право удвоить дозу.

— На мой взгляд, это совершенно бессмысленное задание.

— И чем, на твой взгляд, мы должны заняться на сегодняшнем уроке?

— Чем-нибудь полезным.

— Перестань! Что на тебя нашло? — зашептала побледневшая Лючия.

Эмма и сама не знала, что на нее нашло. Но остановиться уже не могла.

— Может, предложишь какое-нибудь новое задание, и мы представим его на рассмотрение в министерство образования? Знаешь, они очень внимательны к запросам учащихся. Ты, наверное, и сама об этом слышала.

— Нет, честно говоря, ничего такого я не слышала.

— Ну, значит, мы можем поговорить об этом с директором. Он все же ближе, чем министерство.

— Почему нет? Отличная мысль.

— Можно узнать, что именно ты ему скажешь? Я, например, выскажу несколько замечаний по поводу твоего поведения.

— А я — несколько замечаний по поводу вашей компетентности и дидактических методов.

Пожалуй, тут она перегнула палку.

— Эмма, хватит! — На этот раз Лючия пару раз ущипнула подругу за ногу, чтобы заставить ее одуматься. Но было поздно. Эмма шла в атаку с разъяренным лицом человека, требующего мести. И Лючия никак не могла понять причину этой внезапной ярости.

— Килдэр, предупреждаю: ты переходишь всякие границы. Я требую извинений.

Но Эмма уже не контролировала себя. Теперь ее ничто не могло остановить. В ее глазах застыла та же злость, что появилась во время ночного разговора с матерью. И то же разочарование.

— Я не сказала ничего такого, за что стоило бы просить прощения. Я готова повторить все это перед директором, если потребуется.

— Именно так мы и поступим. Ты повторишь все это перед директором и твоими родителями.

А вот и то, что ее остановит.

— Они будут вызваны в школу сегодня же. И завтра ты сможешь рассказать им о своем видении истории. Что скажешь?

Если бы в радиусе нескольких метров была темная комната и подушка, которой можно накрыть голову, Эмма бы спряталась от всех, как сделала накануне ночью.

Но перед ней была только парта, пустая без Греты. И с десяток испуганных глаз.

Отступать было некуда.

— Отлично, — гордо ответила рыжая.

Когда Ансельмо открыл глаза, солнце было уже высоко. Грета спала, беспокойно хмурясь во сне. Одна ее рука свисала с кровати. Он нежно положил ее руку на подушку, поцеловал в ладонь и ушел в ванную. А когда вернулся — Грета уже встала, оделась и заправляла постель.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — ответила она, не поднимая глаз.

Ансельмо пристально посмотрел на нее. Она казалась нервной. Он взял ее за руку:

— Как ты?

Она не знала. Под ее кожей клокотал водоворот эмоций. Она плохо спала. Тысячу раз просыпалась и подолгу смотрела на него. Слушала его ровное дыхание и силилась понять, что произойдет с ними дальше. Сегодня Грета встретится с отцом, и они вернутся в Рим. И Ансельмо снова начнет преследовать светящиеся полоски в небе.

— Ты… я… мне страшно, — наконец выговорила она. — Я не хочу снова тебя терять.

Ее глаза наполнились слезами. Она сдержала их глубоким вдохом:

— Прости, я не должна так говорить.

— Я тоже не хочу тебя терять. Но я не знаю, что я должен делать.

Грета увидела, как его глаза затуманились, и отвела взгляд. Небо за окном было хмурым. Погода менялась.

— Вот бы сейчас появилась полоска, которая подсказала нам, куда идти.

Ансельмо проследил за взглядом Греты, уводящим в облака, и сильнее сжал ее ладонь:

— Сегодня мы знаем, куда нам идти.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Да.

— Все происходит именно тогда, когда должно произойти. Сегодня должна произойти встреча с твоим отцом. Я буду с тобой. Мы пойдем к нему вместе.

Грета опустила веки и поцеловала его. Когда она снова открыла глаза, в них больше не было слез.

Когда просишь прощения

— Что теперь будет? — спросила Лючия, когда они вышли из школы.

— Ты же все слышала, — ответила Эмма, открывая замок своего велосипеда. — Она вызовет моих родителей.

— Что ты им скажешь, когда вернешься домой?

Эмма надела цепь, которой был прикован ее велосипед, через плечо, как это делала Грета, и защелкнула сбоку замок.

— Я не вернусь домой.

— Мне кажется, это не совсем правильно, — робко заметила Лючия.

Она в первый раз встретила идею подруги без пылкого энтузиазма.

— А мне кажется, это лучшая мысль, когда-либо приходившая мне в голову.

— И куда ты пойдешь?

Для начала в веломастерскую. Ей нужно увидеть Эмилиано:

— Поеду покатаюсь на велосипеде.

— Хочешь, я поеду с тобой? — предложила Лючия, усаживаясь на свою «Грациеллу». — Только сначала мне надо предупредить маму. Я обещала ей помочь сегодня вечером. В мастерскую я поехать не смогу, но, если хочешь, проедусь с тобой немного, и мы поговорим…

— Нет, не волнуйся. Я поеду одна.

Но Лючия волновалась. С самого утра. Она никогда раньше не видела у Эммы такого хмурого лица. Когда та потом начала спорить с Моретти, ее взгляд стал злым и тревожным. У нее что-то случилось. И ей не хотелось об этом говорить.

— Эмма…

— М-м?

— Я хотела тебе сказать… Ну, в общем, когда у меня были трудности, я всегда тебе все рассказывала, и ты мне всегда помогала. Теперь, если хочешь, мы можем поменяться ролями.

— Нет, спасибо… Мне не хочется.

Есть люди, которые цепко хватаются за чужие проблемы, чтобы не оказаться лицом к лицу с собственными страхами. Эмма в тот момент хотела видеть лицо только одного человека, к которому она и направлялась.

— Увидимся завтра.

Эмма села на велосипед и покатила вперед.

— О’кей. Если передумаешь, я всегда рядом, — крикнула Лючия ветру.

Полчаса спустя Эмма резко затормозила прямо в центре улицы Джентилини.

— Молодец! Тормоза работают отменно, — улыбнулся ей велосипедист, перерезая дорогу.

Он был в синем велосипедном костюме с желтыми надписями. На раскрасневшемся от езды лице сияла счастливая улыбка.

— Не узнаешь?

— Гвидо!

— Он самый. Я вернулся.

Он въехал в свою мастерскую и поздоровался с Эмилиано.

— Можешь идти, я тебя сменю. Мне тут надо починить кое-что.

— Хорошо, шеф. Если хочешь, я тебе помогу.

— Не думаю, что у тебя будет время…

Вслед за заговорщическим кивком головы Гвидо в мастерскую вошла Эмма.

— Что ты тут делаешь? — изумился Эмилиано.

Она подошла ближе, крепко прижалась к нему и шепнула на ухо:

— Я сбежала из дома.

— И ты тоже?

Эмилиано улыбнулся в первый раз за день.

— Знаешь, мои новые знакомства дурно на меня влияют. Ты не заметил?

— Нет. Мне казалось, ты счастлива.

Она в самом деле была счастлива. Как никогда в жизни.

— Скажи это моей матери.

У Эмилиано была идея получше.

— Может, покатаемся?

Эмма посмотрела на экран телефона. Ровно час. Минут через десять мать позвонит ей, чтобы выяснить, что с ней и где она. Эмма нажала на красную кнопку, и экран спросил у нее, хочет ли она выключить телефон.

— О’кей.

Грета остановилась посреди улицы в нескольких шагах от дома отца не в силах сделать следующий шаг.

— Что с тобой? — спросил Ансельмо.

— Подожди.

Он остановился:

— Боишься?

— Нет… я… — забормотала Грета, охваченная паническим страхом.

Он смотрел на нее спокойными, как горные озера, глазами.

— …я хочу познакомить тебя с волком, — вдруг выпалила Грета.

Он посмотрел на нее в изумлении, но потом увидел в ее глазах что-то вроде мольбы. Мольбы маленькой испуганной девочки.

— Познакомь.

Грета сунула руку в рюкзак и достала из него мягкую игрушку.

— Как его зовут?

— Волк.

Ансельмо улыбнулся:

— Он добрый или злой?

— Злой.

— А шерстка белая, как у овечки.

— Еще раз так скажешь, он тебя укусит.

— Прости, Волк.

— Волк не хочет идти в тот дом. Волк хочет на море. Он никогда не был на море. Ему так интересно.

— Мне кажется, ему там не понравится. Слишком жарко.

— А он все равно хочет на море.

Молчание.

— Почему Волк не хочет идти в тот дом?

— Потому что там мой отец.

— Они знакомы?

— Да, это он подарил мне Волка.

— Я не знал.

— Я тебе не говорила.

— Ты говорила, что он ушел, когда ты родилась.

— Я бы хотела, чтобы так было. Я редко об этом говорю, но когда приходится, говорю именно так. Но это неправда. Когда я видела его в последний раз, мне было три года. Он держал в руках этот подарок.

Ансельмо посмотрел на волка. Он был смешной. И совсем не казался злым. Но Грета ничего не хотела об этом знать.

— Так давай возьмем с собой Волка. Если твой отец будет себя плохо вести, Волк его покусает и спасет нас. А если он будет себя вести хорошо, Волк его покусает за то, что он плохо себя вел раньше.

Грета весело рассмеялась:

— Что скажешь, Волк?

Грета покачала головой игрушки вверх и вниз.

— Это ответ «да»?

— Да.

Она положила Волка обратно в рюкзак, повесила его на плечи и посмотрела на Ансельмо спокойными глазами:

— Волк говорит, что ты милый.

Маурицио Бианки положил в кофеварку три ложки сахара и быстро перемешал. Добавлять сахар прямо в «Моку» он научился в Неаполе. «Иначе кофе остынет, а остывший кофе — вещь очень грустная», — любила повторять его жена. Это была неправда, но женщины научили его тому, насколько опасна правда, а неаполитанцы — тому, как важен хороший кофе. Теперь у него была неаполитанская жена.

— Спасибо, любимый.

Жена взяла чашку с горячим кофе. Отпив глоток, удовлетворенно выдохнула и поцеловала мужа.

— Папа? — позвал сын.

— Нет, Витторио, тебе это нельзя.

Малыш ударил рукой по пластиковому столику своего высокого детского стула. Но на этот раз он не смотрел на чашку, как делал всегда, почувствовав в воздухе запах кофе. Его зеленые глаза были направлены вдаль, за окно.

— Ма-а-а-ати.

За высокой калиткой ограды стояли парень и девушка. В доме Бианки зазвенел звонок.

— То та? — спросил Витторио.

Его родители обменялись недоуменными взглядами:

— Ты ждешь кого-нибудь?

— Нет.

— Динь-динь. То та? — повторил ребенок.

Маурицио выглянул в окно. Парень поднял руку, приветствуя его. Девушка стояла неподвижно. Хозяин подошел к домофону:

— Да?

Ответила девушка:

— Это Грета.

Чашка выпала у Маурицио из рук и разлетелась на куски. Малыш расплакался, мать тут же взяла его на руки:

— Что случилось?

— Это… моя дочь.

В черных глазах Маурицио расплескалась неуверенная радость. Жена смахнула с его лица слезу.

— Папа паче?

— Да, папа плачет. От счастья.

Малыш явно ничего не понимал. Мать гладила его по волосам:

— К нему в гости пришли его друзья. И сейчас он пойдет с ними гулять. Смотри, какой хороший день…

Ребенок успокоился.

— Иттоио?

— Витторио останется дома с мамой. Мы что-нибудь нарисуем для папы.

Маленькие пальцы выхватили черный локон из маминых волос:

— Колика?

— Да, кролика. Мы нарисуем большого красивого кролика.

Она улыбнулась мужу и нажала на кнопку, чтобы открыть ворота:

— Иди. Она ждет тебя.

Маурицио дрожащей рукой закрыл за собой дверь дома. Медленными неуверенными шагами направился к ограде. Осторожно открыл калитку, прятавшую от глаз маленькую фигурку его дочери.

— Ты здесь. Ты приехала.

Он потянулся рукой к ее лицу. Хотел погладить его и убедиться, что это не сон. Что день, которого он ждал десять лет, наконец пришел.

— Девочка моя.

Он действительно был высокого роста, как говорила мама. У него были светлые волосы, как у Греты. Все остальное мешалось и путалось, стиралось сильной пульсацией сердца. Грета увернулась от его объятий. Отец понял и опустил руку, но его глаза продолжали сиять от радости.

— Пойдемте на море!

Чисто папина фраза. Сакраментальная фраза для жаркого летнего выходного с папой. Звучит красиво и непривычно.

— Может, я оставлю вас вдвоем?.. — предложил Ансельмо.

— Нет, — взмолилась Грета.

— Нет-нет, пойдем с нами. Мне будет очень приятно. Как тебя зовут?

Ансельмо назвал свое имя. Потом сказал что-то еще. Маурицио тоже что-то говорил. Дорога быстро убегала из-под ног. Обещанное папой море становилось все ближе. Волны блестели под солнцем, катясь навстречу их шагам. И Грета вдруг оказалась сидящей на бревне у самой кромки воды.

— Как ты нашла меня? — спросил отец.

Грета смотрела на море и его безразличное движение и пыталась успокоиться, слушая равномерное дыхание волн.

— Я нашла твои письма.

Дальше этого дело не пошло. Все остальное рассказал Ансельмо.

— И как там в Риме? Ты ходишь в школу?

Грета почувствовала, как волна отступает, оставляя пустоту. Конечно, она ходит в школу. Все девочки ее возраста ходят в школу. Что за вопрос?

— Да.

— Тебе нравится?

Еще один пустой вопрос. Она проделала весь этот путь, чтобы оповестить своего отца о школьных буднях? Разговор становился невыносимым. В пустоте показалась пропасть. Из пропасти выступила сердитая тень.

— А что? Тебе это интересно?

Маурицио опустил глаза:

— Очень интересно. Я думаю о тебе каждый день с тех пор, как ушел.

Грета посмотрела в небо, и тень сказала: неправда. Иначе он бы вернулся. Если бы он так скучал по тебе, он бы вернулся. А он не вернулся. Он только и умеет что болтать.

Отец продолжал:

— Бывают дни, когда мне кажется, что в мире нет ничего более важного, чем задавать тебе вот такие банальные вопросы. В другие дни я притворяюсь, что есть более важные дела, но потом все равно понимаю, что это не так. Но хуже всего бывает, когда я вспоминаю, что все это происходит по моей вине. И мне хочется просить у тебя прощения. Но тебя нет.

Неправда. Это его нет. А это разные вещи. Он сам ушел. А это разные вещи. Сказала тень.

— Если бы тебе это было важно, ты бы остался.

Грета сделала невероятное усилие, чтобы выдавить из себя эти несколько слов. Все равно что сдвинуть все море на выдохе одной фразы.

— Я бы мог. Но я… не смог.

Она посмотрела на него так, будто хотела ударить. Он защитился, сложив оружие.

— Когда ты родилась, мне стало страшно. Ты была такая маленькая — и в то же время такая огромная. Бесконечная. Как волны. Видишь, какие они маленькие вдали, а потом становятся все больше и больше. Мне было очень страшно, мне казалось, что меня накрывает слишком высокая волна. Я боялся, что она разрушит мою жизнь. И я сбежал.

Тень стала ростом с Грету. Она почувствовала, как тьма проникает ей под кожу. Миллиметр за миллиметром, до самых глаз. Грета повернулась к отцу.

— Но я сам разрушил свою жизнь, когда ушел. Хотя и понял это много лет спустя. Когда действительно остался один. Мне стыдно за то, что я сделал. Я надеюсь, ты сможешь простить меня, — прошептал он.

Маурицио вытянул руку, ища руку дочери, и нашел сжатый кулак.

— Не трогай меня.

Кулак вырвался и отбросил руку отца быстрым движением запястья. Она хотела обнять его и не думать больше о прошедших годах. Об их боли. Об их тенях. Она бы хотела обнять его — но не могла. Как обнимают папу? Она не знала. Она не помнила. И тогда она сделала то, что умела делать. Кулак рванул, как пуля, в направлении отцовского живота. Но она не успела ударить его. Ее что-то остановило.

— Успокойся, — сказал Ансельмо, хватая ее за плечи.

Грета почувствовала за спиной его теплое дыхание.

— Отпусти меня!

— Нет.

— Уходи. Я не хочу тебя больше видеть.

— Не уйду.

Живот сжался в узел, который разорвал ее на две части. Одной частью была она. Другой — ее тень. А потом пришла огромная волна и унесла с собой всю черноту ее злости. И Грета осталась дрожать от холода, лишившись своих доспехов.

Ансельмо тихо усадил ее на бревно. Открыл рюкзак, достал из него Волка и положил его ей на колени.

— А теперь я уйду, но не надолго.

Он попрощался с отцом Греты и отошел подальше, ни на минуту не выпуская их из виду.

— Белая собака. Она все еще у тебя. Она должна была охранять твою комнату. Она справилась?

— Это не собака, это волк.

— Ну, тогда он должен был справиться.

— Он справился.

— А я нет.

— Нет.

— Мне было двадцать три года, когда я подарил тебе эту… этого волка. Когда ты родилась, мне было двадцать. Я старался быть хорошим отцом. Я старался три года. Но у меня не получалось. Я был напуганным эгоистичным мальчиком. Я не мог заботиться о тебе. Ни о тебе, ни о твоей матери. У меня даже не хватило смелости расстаться с ней. Просто мне предложили работу в Неаполе, и я уехал, ничего не сказав. Я целый год пытался убедить себя в том, что поступил правильно. Что я все равно не смог бы быть хорошим отцом. Что так будет лучше и для тебя, и для Серены. Потом я понял, что все это ложь. Понял, как мне вас не хватает. И я позвонил твоей матери, чтобы попросить прощения. Чтобы сказать, что я по-прежнему люблю ее и все время думаю о ней. И о тебе.

— И что она сказала?

— Она сказала: думать мало. И попросила больше ей не звонить. Тогда я начал писать тебе письма.

— Но ты мог бы приехать. Мог бы по-настоящему попросить прощения.

— Когда просишь прощения — просишь доверия. Я не смог бы доказать, что заслуживаю его.

— Ты мог попробовать еще раз. Мог бы сделать что-то еще.

— Она не хотела. Она защищала тебя.

— Нет. Она скрывала от меня правду. И твои письма.

— Если бы она не хотела, чтобы ты их когда-нибудь прочла, она бы сожгла их. А она их сберегла. Она оказалась мудрее меня. Она знала, что пока не время. Что ты еще слишком маленькая, чтобы понять такую жестокую правду. И стала ждать подходящего момента.

— Идеального момента…

— Что?

— Ничего. Не твое дело.

— Три года назад судьба дала мне еще один шанс. Я встретил мою жену. У нас родился сын. Но я не забыл о тебе. Я всегда верил, что когда-нибудь увижу тебя. И вот сегодня этот день настал. И ты здесь.

— И я тебя ненавижу.

— Хочешь ударить меня?

— Да.

— Я это заслужил. Ударь.

Грета взвесила все обстоятельства и прикусила губу:

— Не буду.

— Тогда послушай меня, хоть я этого и не заслуживаю. Если у тебя хватило смелости проделать весь этот путь, чтобы приехать сюда, значит, ты готова. Значит, твое сердце хочет знать, может понять и простить. Так бывает. Я знаю.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Тогда расскажи мне о себе. Я не прошу ничего другого.

— Я… не…

— Не сейчас. Когда захочешь. У нас теперь много времени. Столько, сколько тебе потребуется. Я не убегу. Я больше никогда не убегу.

— А как мне узнать, что ты не врешь?

— Спроси у своего волка. Он никогда тебе не солжет.

Волны приходили и уходили десять раз. На одиннадцатый Грета посмотрела своему отцу прямо в глаза:

— Возьми моего Волка и отдай его своему сыну. Так я буду уверена, что ты не уйдешь, потому что он будет на страже. И ты будешь знать, что я вернусь за ним, когда настанет время.

— Грета… спасибо.

Море и все его волны разлились в груди небесным водопадом. Она плакала и смеялась одновременно.

— Сын хотел собаку, но волк даже лучше.

— Намного лучше.

— Может… ты сама отдашь его ему?

— Я? Я не думаю…

— Хорошо-хорошо. Я тебе обещаю, что больше не сбегу. Я очень боюсь волка.

— И правильно делаешь, папа.

Закат длиной в километр. Разорванные облака и асфальт. Пурпурные отблески в окнах Корвиале. Эмма и Эмилиано уже несколько часов ехали в противоположном направлении.

Когда едешь по Риму на велосипеде, он кажется бесконечным, а иногда кажется, что это вовсе и не Рим. Ты вдруг обнаруживаешь себя на узенькой улице с низкими домами, ленивыми кошками и вьющимися растениями, и тебе кажется, что ты в маленьком провинциальном городке. Потом выезжаешь на уходящую вверх дорогу в четыре полосы и вспоминаешь об интенсивном уличном движении столицы, но тут же рядом открываются просторные луга и сады, запутавшиеся в телеграфных проводах, и тебе снова кажется, что ты где-то в чужом незнакомом месте, пока по краям дороги не начинают мелькать бары и рестораны с их услужливыми столиками, скатерти на которых раздувает ветер. И ты представляешь морскую набережную и волны праздных туристов на ней.

Эмма и Эмилиано проехали сквозь все эти места и оставили за спиной вечер. И настала ночь.

— Я не хочу домой, — призналась Эмма.

— Почему?

— Не скажу.

— Предпочитаешь диван?

Она улыбнулась:

— Угу.

Час спустя они стояли перед вишневым диваном веломастерской.

— У меня ноги ломит, — пожаловалась Эмма.

— Сядь-ка.

Эмилиано сел рядом, взял ее за лодыжки и устроил их у себя на коленях:

— Расслабься.

Он снял с нее балетки светло-лазурного цвета и обхватил руками ее правую ступню. Белая, как мрамор. С маленькими коричневыми пятнами на подъеме.

— У тебя даже на ступнях веснушки…

— Уф-ф-ф, я знаю, — фыркнула Эмма.

— А я не знал.

Она почувствовала, как его большой палец поднимается по своду стопы.

— Мне щекотно.

— Ш-ш-ш-ш.

Его пальцы поднимались все выше по пяткам, вдоль лодыжек до основания икр. Потом до колена. Сжавшиеся от усталости мышцы начали расправляться. Она больше не смеялась, прикрыв глаза, как кошка, и глубоко дыша всей грудью.

— Ну как?

— Ш-ш-ш-ш. Продолжай.

Он улыбнулся и продолжил. Взял другую ногу и стал ее массировать. Взобравшись по лодыжкам быстрыми глубокими движениями указательных пальцев, он замер на вершине, там, где проходила граница розовых льняных шорт. И почувствовал, как по ее белой коже прошла короткая дрожь. Пальцы побежали дальше и поднялись вверх, прервав свой бег в нескольких сантиметрах от ее лица.

— Все.

Эмма открыла глаза. Ей хотелось продолжения, но она не подала виду. Поцеловала его руки и сказала:

— Спасибо.

Эмилиано обхватил одной рукой ее голову. Другой — талию. Нежно притянул к себе и поцеловал в губы. Пальцы быстро поднимались по спине под футболкой в горизонтальную полоску. Пробежали вверх по позвонкам до самой шеи и сомкнулись вокруг затылка, как лепестки вокруг венчика. На шее. Там, где когда-то была золотая цепочка. В тот день, когда она впервые увидела Эмилиано и он ее ограбил.

— Стой! — приказала Эмма.

Эмилиано тут же отодвинулся в сторону:

— Что? Что такое?

— Прости. Я… я не знаю.

Неправда. Она знала. Но не хотела говорить об этом.

Они какое-то время пристально смотрели друг другу в глаза. События последних недель мелькали в их зрачках, как кадры на кинопленке. Эмилиано увидел, как с Эммы срывают цепочку и она дрожит от страха. Он опустил глаза и отсел на почтительное расстояние.

— Это я должен просить у тебя прощения…

Рыжая голова опустилась на его грудь, как малиновка — на выемку в стволе дерева. Эмилиано нежно обнял ее обеими руками и вытянулся на диване. Осторожно погасил свет и стал слушать, как ее дыхание успокаивается и становится все более ровным. Они уснули почти одновременно.

Я знаю

— Гета?

— Да, Витторио.

— Волк — сеста?

Грета внимательно смотрела на малыша, уютно сидевшего на руках у матери. Он не сводил с нее серьезных глаз, будто задал вопрос жизни и смерти. Грета перевела взгляд на белого волка, которого все еще держала в руках, не зная, что ответить. Ей на помощь пришла мама малыша:

— Нет, любовь моя, твоя сестра — Грета.

Витторио протянул к Грете свои маленькие ручки, и она сама не заметила, как он повис у нее на шее. Он был меленьким и очень… ароматным. Он пах булкой, только что вынутой из печи. Девочка стояла как каменная, не представляя, что ей делать с этим необременительным грузом. Тогда малыш взял ситуацию в свои руки — сначала приласкал ручонкой волка, потом сестру.

— Волк — сеста и Гета — сеста.

Он так решил. У него было две сестры. И ему было все равно, что у одной из них вместо носа была пуговица. Ему очень нравилась эта новая игра в сестру. И он весело рассмеялся, как умеют только дети, — смехом полного и абсолютного счастья. Грета покраснела от смущения и волнения.

— Игаешь?

— Нет, сейчас Грете надо домой, но она скоро вернется. И вы сможете играть сколько захотите, — объяснила мама.

— Не-е-е-е, — помрачнел малыш.

— Я оставлю тебе волка, — пообещала Грета, обрадовавшись, что на этот раз она знает, что сказать. — Ты должен его гладить. И каждый день рассказывать ему самые интересные истории, какие знаешь. Тогда волк будет счастлив.

Мальчик обнял волка и закрыл глаза:

— Щасли.

Откуда-то с неба к нему потянулась еще одна нежная рука. Он поднял глаза и увидел своего отца.

— Очень счастлив, — добавил папа и поцеловал сына в лоб.

— Нам надо идти, последний паром отходит через полчаса, — сказала Грета, боясь, что у нее разорвется сердце от всех этих ласк и поцелуев.

— Давайте я отвезу вас в порт, — предложил Маурицио. — Сейчас загрузим велосипед Ансельмо в машину и поедем.

— Подождите, — остановил его Ансельмо, — я чуть не забыл. Это ваш?

Он вынул из сумки полосатый шарф и протянул его хозяину дома. Маурицио смотрел на шарф, не веря своим глазам:

— Мой… я потерял его. Но как… где вы его нашли?

— В Риме. У озера в районе EUR.

Маурицио взял шарф и все смотрел на него, не зная, что и думать.

— Я был там пару месяцев назад. Еще было холодно. Я надеялся встретиться с тобой, Грета. Я даже написал тебе письмо…

Она помнила каждую строчку этого письма. Его тоже нашел Ансельмо. Как и шарф.

— Я… не знаю. Это все как-то… В общем, если это совпадение, то… это что-то удивительное, — пробормотал отец.

Грета и Ансельмо не смотрели друг на друга, но каждый из них чувствовал, как в сердце другого разрывается большой шар.

— Возьми его себе, — сказал Маурицио, протягивая шарф дочери, — тебе шарф — нам волк.

— Спасибо, — ответила Грета, принимая подарок.

— Сасиба, папа, — вступил в разговор малыш, перебираясь на руки к отцу.

Пока он возвращался обратно в нежные объятия своей матери, Грета проводила его грустным взглядом. Малыш и волк оставались на острове, белые, как облака. Она уезжала. Рука Ансельмо сжала ее руку. Теперь он был ее облаком.

— Приезжай когда захочешь, — приглашала ее жена отца. — Мы будем тебя ждать. Счастливого пути.

Они вышли из дома в только что опустившуюся ночь. Погрузили велосипед в машину и полетели к молу. Паром блестел на темных волнах, медленно глотая жалкий хвост немногих припозднившихся автомобилей. Ансельмо въехал в чрево парома на велосипеде.

— Я буду ждать тебя на палубе.

Грета осталась одна с отцом.

— Позвони мне, когда доедешь домой. И потом звони. Когда захочешь. Я буду ждать.

— Я напишу тебе письмо, — смеясь, сказала Грета.

А отец вдруг стал очень серьезным:

— Ты дважды врывалась в мою жизнь. В первый раз я оказался не готов. Теперь все по-другому. Спасибо, что вернулась.

Они обнялись. И его руки сказали ей, что это правда. Что теперь все по-другому. Время довело свою работу до конца, и Грете удалось уловить хитроумные сплетения своей судьбы. И вернуться.

Она посмотрела на отца. Он был очень высокий. Но сегодня она тоже чувствовала себя высокой, до самых звезд.

— Все хорошо? — спросил Ансельмо, едва заметив ее голову над лестницей, ведущей на палубу.

— Очень хорошо.

Она села рядом с ним, и ее взгляд упал на вещь, которую она давно у него не видела. Дневник. Ансельмо держал его в руках, заложив палец между закрытых страниц.

— У тебя есть ручка? — спросила Грета. — Мне надо кое-что записать…

— Пиши здесь, — сказал Ансельмо, протягивая ей ручку.

Она замерла в нерешительности. Ее смущало слишком личное содержание этих страниц. Ансельмо положил дневник ей на колени и, встав со скамейки, облокотился о парапет. От них медленно уплывал остров Капри. Окна домов уже превратились в маленькие звезды, повисшие, как по волшебству, прямо в море. Когда звезды исчезли, Ансельмо повернулся к Грете. Закрытый дневник лежал на скамейке рядом с ней, на месте, где до этого сидел он.

— Можешь прочитать, если хочешь.

Ансельмо в волнении переворачивал страницы, пока не добрался до последней. Эти тетрадные листки были самой сокровенной частью его души. Разделить их с Гретой казалось ему чем-то совершенно естественным и в то же время чудесным. Она написала всего несколько строк:

Я не знаю, что написано в небе,

я не знаю, что принесет ветер,

я знаю только, что в сердце каждого из нас

вписано счастливое слово.

Оно упрятано далеко, как драгоценность. Его редко можно увидеть.

Оно показывается, только когда приходит его время.

Я могу узнать этот момент. Я могу ждать его.

Буквы сливались в одну строчку с тем, что было записано в сердце Ансельмо. Их эхо зазвенело ветром в его венах. И он посмотрел на свою попутчицу с безумной надеждой в глазах.

Они вышли из веломастерской очень рано. Прозрачный утренний воздух, дрожащий от свежего ветра, медленно будил их с каждым новым оборотом колес. Они подъехали к школе, с растрепанными волосами и ровным румянцем на коже, но когда Эмма увидела перед входом своих родителей, тихое утро закончилось и ее сердце принялось стучать тяжелым молотком.

— Уезжай, — в панике приказала она Эмилиано.

— Ты уверена? — спросил он, мгновенно оценив ситуацию. — Если хочешь, я останусь.

— Нет. Лучше уезжай. Я позвоню тебе.

Эмилиано развернул велосипед. Он не был уверен, что поступает правильно. Но так хотела Эмма. Ему этого было достаточно.

Эмма набрала полную грудь воздуха, пытаясь успокоиться. Потом привязала велосипед и пошла навстречу своей судьбе.

— Привет.

Мать посмотрела на нее ледяными глазами.

— О том, что ты натворила, мы поговорим после, — сказала она и перевела многозначительный взгляд на толпившихся у входа школьников. Не в ее стиле устраивать скандал на глазах у всех. — Через полчаса у нас встреча с Моретти. Я принесла тебе чистую одежду. Пойдем. Я тут на углу видела бар…

Она вручила дочери пакет со свежевыстиранными вещами и решительно направилась к бару. Эмма, не двигаясь с места, смотрела на отца. Он ответил ей загадочным взглядом и двинулся вслед за женой. Дочь, скорбно понурив голову, последовала за родителями. Они сели за самый дальний столик и заказали два кофе и свежевыжатый сок. Эмма так и не смогла его допить. Когда она, переодевшись, вернулась из туалета, ее отец сидел, как за баррикадой, за высокой стеной утренней газеты, погрузившись в мировые проблемы. Мать достала из сумочки маленький флакон:

— Возьми, darling…

— Мама, мне надо сказать тебе…

— Тебе ничего не надо говорить. Папа обо всем позаботится. Возьми духи. От тебя несет… пылью.

Эмма молча повиновалась. И почувствовала, как запах прошедшей ночи тает в удушливом аромате нелепых духов ее матери. У нее свело живот.

— Итак, — бумажная стена вдруг сложилась с легким шелестом, — есть что-то, что нам следует знать о прошедшей ночи?

Эмма почувствовала, как ее кровь превращается в лед.

— Я ночевала у друзей, а утром приехала в школу.

— Мы еще поговорим об этом дома. В более спокойной обстановке, — пообещала Марта Килдэр. — Мы уверены, что ты сможешь объяснить нам причины своего поведения.

— А ты можешь быть уверена, что больше никогда не увидишь этих своих друзей, — заверил дочь господин Килдэр.

Потом посмотрел на часы и положил газету на стол вместе с купюрой. Встал и вышел из бара. Жена и дочь последовали за ним, не произнеся ни слова.

В школе все семейство в глубоком молчании дожидалось появления Моретти. Когда она пришла, взрослые пожали друг другу руки и сели за стол. Эмма села рядом, наблюдая всю сцену с космического расстояния.

— Я вызвала вас в школу, — начала Моретти, — чтобы поговорить о поведении Эммы. Мне кажется, что в последнее время она стала очень нервной и раздражительной. Ее успеваемость, как всегда, на высоте, но у меня ощущение, что она чем-то очень сильно встревожена. Она стала рассеянной, а когда до нее достучишься, отвечает совершенно неадекватно.

Казалось, Моретти читает по книге. Как будто все эти слова были отпечатаны четкими буквами в воздухе между ней и родителями Эммы. Самой Эммы не существовало. Они говорили о ней, но никто из них на нее даже ни разу не взглянул.

— Что вы имеете в виду под словом «неадекватно»? — осведомился господин Килдэр.

— Я имею в виду — нагло и высокомерно. Эмма претендует на то, чтобы решать, что важно и что не важно в школьной программе, одобренной министерством образования и проверенной годами преподавательской работы.

— Другими словами, вы считаете, что школа не должна поощрять критический образ мышления своих учеников?

— Я считаю, что ученикам должны быть даны инструменты для развития их критического мышления. В первую очередь инструменты, и уж потом критика. Если вы понимаете, о чем я.

— Я прекрасно все понимаю. И вы, значит, полагаете, что Эмма этими инструментами не владеет?

Моретти посмотрела на Килдэра с тем же выражением, какое у нее появлялось, когда она приступала к устному опросу.

— Если бы она ими владела, ходить в школу не имело бы никакого смысла. Вы так не думаете?

— Или не имело бы смысла ходить в эту школу, — уточнил господин Килдэр.

Эмма заметила, как на лице Моретти дернулась мышца.

— Может быть. Но до тех пор, пока она моя ученица, я обязана сделать все, чтобы ваша дочь имела возможность усвоить то, что предусмотрено школьной программой. — Моретти сделала небольшую паузу. — Впрочем, это лишь небольшая часть моей работы. Я воспитываю новые поколения. Здесь они живут в маленьком сообществе под названием «класс». Покинув школу, они будут жить в большом сообществе под названием «мир». А мне известно, что в мире существуют некоторые правила, которые, чтобы чего-то достичь, надлежит соблюдать.

Господин Килдэр поднял бровь и глубоко вздохнул, словно только что выслушал сбивчивую речь на редкость наивного ребенка.

— Вы напрасно так волнуетесь. Моя дочь вскоре уедет учиться в другую страну, а сразу по возвращении будет записана в частную школу.

Слова отца прошлись холодными лезвиями по барабанным перепонкам Эммы.

— Папа?! — прошептала она в панике.

Ее никто не услышал.

— Я и моя супруга уверены, что она отлично поработала в этом году. И хватит об этом.

Он поднялся из-за стола, пожал Моретти руку и вышел из класса в сопровождении семьи. Моретти застыла, стоя перед пустым столом. Рыжая шевелюра Эммы удалялась от нее все дальше, в мир, где соблюдать правила совершенно ни к чему и где мужчины решают, на чем закончить разговор, не спросив мнения своего собеседника. Потом Эмма вдруг обернулась и бросилась назад с горящими глазами.

— Вы… я… — выдавила она, собираясь с духом, — простите меня за то, что я вам наговорила в классе. И простите моего отца.

Эмма быстро ушла, не сказав больше ни слова.

Моретти почувствовала, как в воздухе разливается что-то похожее на радость.

— Коррадо, мы должны что-то придумать!

Она назвала его по имени, видно, дело было серьезное.

Шагалыч принял самое глубокомысленное выражение лица, на какое был способен. Получилось невесть что, но по телефону все равно не видно.

— Я художник, Лючия. Придумывать что-то — моя работа.

— Если бы ты только ее слышал! Она была в полном отчаянии. Она так плакала! Но ее матери нисколечко не больно видеть ее такой грустной. У моей бы сердце разорвалось.

— Непременно бы разорвалось.

— И потом, зачем отправлять ее в Китай?! Я еще понимаю — Лондон. Мы бы могли съездить к ней. А до Китая разве доедешь?

— Не доедешь. А что, она не может сказать, что не хочет туда ехать?

— Да она говорит! Но ее родители некополе… бимы, нет, некопобелимы…

— Непоколебимы?

— Да. Мать Эммы говорит такими сложными словами, когда злится…

Лючия была в ярости.

— Слушай, мой отец прав.

— В смысле?

— Он говорит, что в Риме так много китайцев, что она могла бы и здесь ходить в китайскую школу.

— Ничего смешного! — возмутилась Лючия, услышав в трубке смех Шагалыча.

— Прости…

— Подруги никогда не смеются, когда их подруга плачет.

— Прости, я этого не знал.

— Вот теперь знай.

— Хорошо, я уже не смеюсь.

— Я понимаю, что она больше моя подруга, чем твоя, но все равно. Смеяться нехорошо.

— Нехорошо. Прости. Я увлекся.

Последовала назидательная пуаза.

— И потом, когда человеку так плохо, он должен быть рядом с друзьями, с семьей, а не на другом конце света среди незнакомых людей, говорящих на непонятном языке. Разве не так?

— Так! — возликовал Шагалыч.

— Ты чего?

— У меня появилась идея!

— Какая?

— Я должен сделать то, что умею делать лучше всего!

— А именно?

— По телефону этого не объяснить. Нам надо увидеться.

Разумеется, это был всего лишь предлог, чтобы увидеть ее, но Лючия легко попалась в расставленные сети:

— Да, но когда?

— Как можно быстрее! Лучше прямо сейчас!

— Прямо сейчас я не могу.

Охваченный творческой лихорадкой, Шагалыч ее больше не слушал:

— Захвати с собой семь футболок. Одну серую, одну белую, одну розовую, одну черную, одну красную, одну зеленую и одну желтую — желтый цвет молодит.

— При чем тут это?

— Я тебе потом все объясню.

— Хорошо, я куплю их на рынке по пути в мастерскую…

— Отлично. Увидимся в мастерской в пять. Пока.

Шагалыч положил трубку и открыл свой любимый шкаф. С красками и кисточками.

— Ты больше никогда не будешь плакать, Эмма Килдэр. Клянусь!

Он быстро покидал в сумку все, что нашел в шкафу, и полетел стрелой на своем гоночном велосипеде в направлении мастерской.

Велосипедисты-оптимисты

В последний раз Серена ездила на велосипеде маленькой девочкой. У нее была загорелая кожа и бутылка воды в корзине. Ее родители каждое лето снимали одну и ту же квартиру. Во дворе всегда стоял все тот же велосипед, который с каждым годом становился все меньше для ее вытягивавшихся ног. На велосипеде до моря было минут десять. Серена доезжала за семь. И не уходила с пляжа до тех пор, пока не закатывалось солнце, а след от купальника не становился чуть четче по сравнению с предыдущим днем. Это был велосипед для девочек. Совсем не похожий на велосипед ее дочери. Серена осмотрела голубую раму так же быстро, как в детстве, когда хотела добраться до солнца как можно скорее, чтобы не пропустить ни одного луча. Она тщетно пыталась успокоиться.

— Я приеду завтра в девять на вокзал Термини, — сказала Грета.

Серена не слышала ее голоса три дня, которые показались ей тремя годами. Висевшие на кухне часы с гусеницами показывали восемь. Через час она снова увидит свою дочь. Надо спешить.

— У меня все болит, — сказала Грета, потягиваясь.

Они сели в Неаполе в ночной поезд. Второй класс, с сидячими местами. Деревянный настил, на котором они спали с Ансельмо на берегу моря, показался ей царским ложем. Тут она поняла, что в третий раз просыпается рядом с ним, и внезапно охватившая ее радость смела все остальные чувства.

— Привет.

— Привет.

Утренний поцелуй. Вот что такое счастье.

— Мы почти приехали.

По их лицам пробежала легкая тень. Скоро она снова увидит свою мать. А он вернется к своим посланиям, полоскам в небе и ветру.

— Что теперь будет? — спросила Грета полушепотом, глядя, как Рим встречает их согнувшимися в поклоне олеандрами.

— Теперь мы постараемся быть оптимистами.

Звучало не очень убедительно. Чего-то не хватало. Может, немного смелости, может, чувства реальности. Но больше у них ничего не было. И они решили, что этого должно хватить. Поезд замедлял свой ход, а они продвигались по коридору в обратном направлении, постепенно приближаясь к велосипеду Ансельмо, привязанному в последнем вагоне.

Грета посмотрела за окно.

Они шли, но стояли на месте. Движение поезда вперед уничтожало их движение в обратную сторону. Казалось, что весь мир вокруг остановился и только они могли идти дальше, рука в руке, бесконечно. Вместе навсегда.

Они дошли до последнего вагона. Поезд остановился на вокзале.

Грета спрыгнула на перрон и почувствовала себя космонавтом, который приземлился на Луне и пытается медленно передвигаться неуклюжими и неестественными шагами, пока рядом стремительно проносится темная непознанная Вселенная, кружа вокруг спутника Земли. В этом хаосе она увидела Серену. Мать шла ей навстречу. Потом побежала. Потом остановилась в нескольких шагах, словно хотела попросить разрешения обнять ее.

— Созвонимся позже? — спросил Ансельмо.

— Да.

Ансельмо помахал Серене рукой и исчез в толпе на своем велосипеде.

— Грета. Я чуть не умерла от страха.

Серена взяла дочь за руки. Ни тени упрека в голосе. Она просто была счастлива снова видеть ее.

— Ты не сердишься?

— Сердилась. Чуть-чуть. Сейчас уже нет. Ты здесь. С тобой все хорошо. Все остальное… все остальное мы уладим, — закончила Серена, с трудом скрывая волнение.

Звучало здорово. Но на деле все было несколько сложнее.

— Ты так много и так долго от меня скрывала.

— Ты сердишься?

— Да.

Серена приняла удар, но не сдалась. И начала заново:

— А я знаю, что надо делать, когда Грета сердится. Я ведь ее мама. Кто, как не я, может это знать…

Грета в изумлении смотрела на мать. Она вела себя не так, как обычно. Она была не такой жесткой. И не такой глупой.

— …пойдем, у меня для тебя сюрприз.

Грета осторожно двинулась по перрону вслед за матерью.

За длинным вокзальным коридором у входа стоял столб. К столбу был привязан Мерлин.

— Ты что… приехала на велосипеде?!

— Да.

Грета не верила своим ушам. Ее мать на велосипеде! Она даже представить себе этого не могла. В голове просто не складывалась такая картина.

— Это было забавно… То есть сначала я умирала от страха на каждом спуске, потом пошло лучше. В общем, мне понравилось.

Картина по-прежнему не складывалась.

— Ты три дня без велосипеда, и я подумала, что он тебе сейчас будет нужен. После всего, что произошло…

Так и есть. И мать это поняла. Она поняла, что ей нужно. И даже сделала именно то, что ей нужно.

— Ты довольна?

Грета кивнула и спрятала улыбку. Серена заметила ее, но промолчала, отдала дочери ключи от цепи и попрощалась:

— Я жду тебя дома. Я расскажу тебе все, что ты захочешь. Если ты, конечно, захочешь.

— Мама!

— Что?

Грета хотела поблагодарить ее, но вместо этого сказала:

— Беги! Посмотрим, кто будет первым!

Она вскочила в седло и счастливая вылетела на дорогу.

— Нет, постой! Не так быстро! — услышала она у себя за спиной.

Мамин голос. Мамины переживания, мамины упреки — и снова Рим под колесами ее велосипеда. Грете все это показалось прекрасным. Привычки — это чудесно, хотя никто в этом не признается.

Эмилиано ненавидел ждать. Он выбрал самый разбитый велосипед и полностью разобрал его. Детали, разложенные вокруг него в строгом порядке, создавали иллюзию, что он держит ситуацию под контролем. Но это была всего лишь иллюзия. Эммино молчание напоминало ему, что с ней что-то происходит. Он не знал что. Он мог только ждать. А Эмилиано ненавидел ждать. Тогда он начал аккуратно собирать велосипед заново. Он умел это делать. И быстро учился тому, чего еще не умел.

— Ты молодец! — похвалил его Гвидо.

Эмилиано молча продолжал надраивать старую цепь. Гвидо еще какое-то время наблюдал за его работой.

— Сегодня возвращается Ансельмо. Через несколько часов он будет здесь и начнет работать. Для тебя работы почти не останется…

— Ты меня прогоняешь? — спросил Эмилиано.

Он вдруг понял, что ему очень не хочется уходить из мастерской, и почувствовал себя глупо.

— Нет, я предлагаю тебе работу. Не здесь. Я хотел представить тебя одному моему приятелю. Механику.

До прихода в мастерскую Эмилиано никогда в жизни не работал. Он добывал деньги, общаясь с нужными людьми. Подчиняясь сильным и повелевая слабыми.

— Машины?

— Мотоциклы.

Было бы здорово найти работу. Да еще такую, которая тебе нравится. Предложение Гвидо казалось слишком заманчивым, чтобы быть правдой.

— Когда?

— Да хоть сейчас.

Нет, действительно слишком хорошо.

— Ты не боишься, что я позвоню друзьям и мы обчистим его мастерскую?

— А разве у тебя еще есть друзья?

Жестоко. Но не больно. Потому что тот, кто ему это говорил, был настоящим другом. Эмилиано едва заметно улыбнулся:

— Уговорил. Пойдем.

— Куда вы? Вам нельзя сейчас уходить!

Шагалыч въехал в мастерскую, согнувшись на велосипеде под тяжестью огромной сумки.

— Что это ты принес? — спросил Гвидо.

— Кучу всего.

— Это заметно.

— Объявляется чрезвычайная ситуация. Никто никуда не уходит. Мы должны объединить наши усилия.

Шагалыч поставил сумку на стол, открыл молнию и достал около двадцати флаконов с красками, гору кисточек самых разных размеров, утюг и арсенал коробок неведомого предназначения.

— Ты решил спасти мир кисточкой? — пошутил Эмилиано.

— Пожалуй, я пока ограничусь спасением подруги.

— Что-то случилось с Лючией? — заволновался Гвидо.

— Нет, с Эммой.

Эмилиано отложил в сторону инструменты.

— Родители хотят отправить ее на три месяца в Китай учить язык будущего, а когда она вернется, запишут ее в частную школу. Вполне вероятно, что ей навеки веков запретят приходить в мастерскую. Кажется, мы не очень им приглянулись…

Так вот в чем дело. Вот почему она не позвонила. Вот почему не хотела, чтобы он после того, первого, раза провожал ее домой, а сегодня утром попросила уехать. Он не нравился ее папе с мамой. Этого надо было ожидать. С такими, как он, можно весело проводить время, но когда речь заходит о будущем — тут уж извините. Тут надо ехать за границу или поступать в частную школу. И общаться с правильными мальчиками.

— Но мы заставим их изменить свои планы! — кричал Шагалыч, размахивая кисточкой.

— Такие, как они, плевать на все хотели, — охладил его пыл Эмилиано.

— Какие это «такие, как они»?

— Люди при деньгах. Они не меняют своих планов. Они могут прицениться к твоим планам. И если твои планы им понравятся, они их у тебя купят.

— Уверяю тебя, они им понравятся! Но они не смогут их купить… — весело рассмеялся художник, будто уже видел, как он огорчит этим Эмминых родителей.

— Ты, видно, не понял. Они богаты. Они баснословно богаты.

— Ну и ладно. Они богатые, а мы зато… — Шагалыч на мгновение задумался, — мы — велосипедисты!

— М-м-м…

— Велосипедисты-оптимисты! — выпалил восторженный художник. — Это чудесно! Понимаешь?!

Эмилиано не понимал.

И не хотел продолжать этот спор.

Он не мог объяснить самому себе, как этому пухляку пришло в голову, что он может хоть малейшим образом повлиять на решение двух взрослых людей, привыкших отдавать приказы секретаршам, прислуге и собственной дочери с одинаковой самоуверенностью и с одним и тем же результатом: полное беспрекословное повиновение. Но Шагалыч, казалось, был герметично закрыт для реальности. Мир для него был тем, что он умел нарисовать своими кисточками. Всего остального просто не существовало.

— Нет. Не понимаю.

— Сейчас я тебе объясню. Только Лючию дождемся. Она должна принести главный элемент сюрприза.

— Какого сюрприза? — снова вмешался Гвидо.

— Скоро увидишь.

Эмилиано не хотел видеть никаких сюрпризов. Весь этот энтузиазм казался ему совершенно неуместным и начинал глубоко раздражать. Эмма не нуждалась в их помощи. Она даже не позвонила. Если Шагалычу нравилась роль художника, спасающего человечество своим искусством, он мог и дальше играть ее. У Эмилиано были дела поважней. Он не хотел больше оставаться в веломастерской.

— Разве мы не должны были идти к твоему приятелю? — спросил он у Гвидо.

Шагалыч смотрел на них разочарованно:

— Что, прямо сейчас?

— Лючия все равно опаздывает…

Шагалыч не знал, что сказать.

— Мы быстро, — успокоил его Гвидо, — ты тут пока посмотри, что с этим велосипедом.

Они вверили художнику разложенные на полу детали и вышли из мастерской. У порога Эмилиано обернулся на большую комнату и вишневый диван в надежде, что он их больше никогда не увидит.

Ода велосипеду. С тобой я пересекла волны луж, обратила воду в пот, подправила ход дней, в которые все шло не так, умножила мысли и улыбки и вернула к жизни нескольких водителей, умиравших со скуки.

А вот и еще один водитель. Он перерезал ей дорогу, даже не заметив этого. Чтобы пробудить его от сомнамбулического движения в потоке машин, требовалось настоящее чудо. У Греты был только фиолетовый горн, установленный на руле велосипеда.

— Чего тебе?! — возмутился водитель, притормаживая от резкого звука горна.

Ничего. Ей абсолютно ничего не было нужно. Она хотела просто катить дальше на велосипеде по родному городу. Смотреть на улицы, которые знала наизусть, находить то, что ожидала найти. Всю свою маленькую жизнь она пыталась от чего-то сбежать, потом один из таких побегов привел ее к отправной точке. Она нашла своего отца. И теперь, когда он был рядом, ей нечего было оставлять за спиной, ей нечего было забывать. Дыра внутри начинала зашиваться короткими стежками с каждым новым шагом. И она хотела идти дальше. Она хотела получать удовольствие от этого пути. Она улыбнулась, глядя в нахмуренное лицо автомобилиста, и произнесла громким голосом, словно обращала к Вселенной песню радости:

— Я здесь, ты меня видишь?

Человек за рулем автомобиля посмотрел на нее изумленными глазами. Грета не изменилась в лице. Изменился он. Он ей улыбнулся. О, чудо. Потом уступил ей дорогу и подумал: «Может, пересесть завтра на велосипед?» Скорее всего, он этого не сделает. Но зато еще раз улыбнется. Грета была в этом уверена. Ее удивили ее мысли. Они не были ее мыслями. Может, Лючии или Эмме в момент рассеянности могла прийти в голову подобная чушь. Или Ансельмо, который решил быть оптимистом. Только не ей. Грета стала слушать, как Рим тихо шуршит в старых переулках, нашептывая слова любви. Она ответила городу коротким неустанным шуршанием колес, которые везли ее к дому, к высокой стене из цемента, где ее ждала мама. Она уже почти приехала, когда увидела еще один велосипед и еще одно чудо.

Это был старый маунтинбайк, который она как-то заметила в мастерской. Кто-то хорошо над ним потрудился, вернув его к жизни. Чуть позже Грета увидела владельца. Эмилиано! У него был велосипед! И… рабочий комбинезон! Грета перевела взгляд на пожилого мужчину: он сидел на корточках рядом с Эмилиано у дверей гаража перед мотоциклом и что-то говорил. Эмилиано слушал и кивал. В его позе было непривычное спокойствие. Он казался самым обычным юношей, который осваивает самую обычную профессию. Что случилось? Что произошло за те несколько дней, что ее не было? Пока Грета раздумывала, стоит ли подойти и спросить об этом у Эмилиано, у нее в кармане завибрировал телефон. Лючия. Грета свернула раньше, чем ее могли увидеть, и спряталась в соседнем переулке.

— Привет! Ты вернулась? Как дела? Все хорошо?

— Да, все хорошо. Я вернулась полчаса назад.

— Здорово! Ты должна мне все рассказать. Но сначала я тебе кое-что расскажу.

Приятно было слышать ее веселый голос.

— Рассказывай.

— Нет, ты должна прийти сюда, в мастерскую. Это сюрприз. Ты должна нам помочь.

— Я сейчас не могу…

— Почему?

— Мне надо… то есть я хочу поговорить с мамой.

— А, конечно. Тогда после мамы — мы?

После мамы она была готова на все. Ее ждал очень трудный разговор, один из тех, после которых требуется поддержка подруги.

— Хорошо, но…

— Тогда мы тебя ждем, — оборвала ее Лючия. — Только давай быстрей. Мы тут такое придумали!

Лючия явно умирала от желания рассказать все по телефону, но, видно, кто-то попросил ее не выдавать секрет.

— «Мы»? С кем ты там?

— Я не могу тебе больше ничего сказать. Но ты не волнуйся. Я уверена, тебе понравится.

Почему-то Грета тоже была в этом уверена. Она попрощалась с подругой и поехала дальше. Около сотни оборотов педалей, семь этажей пешком и счастливые глаза мамы.

— Я выиграла! — победно произнесла Серена.

— Да уж.

Грета приставила Мерлина к стене и села за стол перед матерью.

— Устала?

— Устала.

— Есть хочешь?

— Хочу.

Серена достала из холодильника суппли и филе трески. Две минуты в микроволновке. Две минуты молчания и смущенных улыбок.

— Приятного аппетита.

— Спасибо.

Глубокий вдох.

— Я… я не знаю, с чего начать, — выдохнула Серена. — У меня было время в эти дни подумать, как тебе все объяснить. Я столько речей составила в голове… а теперь не могу вспомнить ни слова. Не знаю, может, ты будешь задавать мне вопросы?

Грета проглотила кусок трески:

— Только один.

— Смелей. Я готова.

Грета тоже была готова. Время пришло, и она смогла остановить его.

— Ты… его любила?

Из всех возможных вопросов этот был самый трудный.

— Да. Очень.

Грета молча смотрела на мать.

— Даже когда он ушел? Ты все равно любила его?

— Любовь нельзя объяснить, как устройство лампочки.

Это точно. Во всяком случае, когда это действительно любовь.

— Тогда почему ты не вернула его, когда стала получать от него письма?

— Жизнь должна была продолжаться.

— Хочешь сказать, что ты сделала это ради меня?

— Нет, Грета.

— Тогда почему?! Он мог вернуться. Мы могли снова быть вместе. Втроем. Как одна семья.

Она не хотела плакать. Она пообещала самой себе, что не будет плакать. Но у нее не получилось.

Серена нежно положила ее голову себе на плечо.

— Такие вещи всегда сложно объяснить, иногда жизнь вынуждает тебя принимать трудные решения. Говорят, надо делать то, что подсказывает сердце, но когда сердце болит, оно подсказывает слишком громко. Я столько раз видела во сне, что твой отец вернулся и мы наконец счастливы. Бывали моменты, в которые я думала все бросить и отвезти тебя к нему.

— Так и надо было отвезти.

— Нет, я решила не делать этого и ничего не говорить тебе о письмах. Он не был готов, он не изменился. Может быть, он и вернулся бы, но потом он бы снова сбежал, и мне пришлось бы постоянно возвращать и удерживать его. Это было бы слишком больно для меня и для тебя. Я могла только ждать и надеяться, что, может быть… однажды…

Серена стиснула зубы от старой обиды и боли. Боли всех женщин, которые ждали и тихо надеялись. Которые увидели пустыню на краю своей жизни и перешли ее. В одиночестве, с каждым шагом оставляя позади часть своих страхов. Они разучились плакать. Они сильнее чувствовали радость в жизни за пустыней. Во имя завтрашней любви.

Серена не плакала, она баюкала на плече голову своей дочери и казалась очень счастливой.

— И вот теперь этот день пришел. Ты стала сильной и смелой. Смелее меня. И воплотила мои надежды.

Грета пыталась понять смысл этих слов и поступков. Мама была права: это и вправду было непросто. Любовь показалась ей высшей несправедливостью. Слишком большой ставкой для жизни, которая у тебя одна и второй не будет. Любовь показалась ей похожей на солнце, которое никогда не гаснет. Просто каждый день заходит за горизонт.

— Плохие новости, — вздохнула Лючия, положив трубку.

Шагалыч поставил на подставку горячий утюг и провел рукой по потному лбу:

— Не придет?

— Нет. Она сказала, что хочет побыть сегодня вечером с мамой.

— Грета?! — изумился Шагалыч. — Наверное, произошло что-то ужасное…

— Я думаю, совсем наоборот, — улыбнулась Лючия. — Но в любом случае она придет завтра. И принесет торт. Домашний!

— Нет, все-таки произошло что-то ужасное.

— У меня есть новость и похуже. Эмма не отвечает на звонки. Грета набрала ей на домашний. И ее мать сказала, что она наказана. У нее на неделю отобрали мобильный. По-моему, ее родители переходят всякие границы.

— А мы пойдем еще дальше!

— Точно! Как далеко ты продвинулся?

— Я только что закрепил краски утюгом.

— Я хочу увидеть их все сразу! — обрадовалась Лючия.

— Смотри!

Художник взял в руки только что отглаженную футболку и повесил ее рядом с остальными шестью на последние пустые плечики. На каждой майке он нарисовал по велосипеду, достоверно скопировав модели своих друзей. На серой он изобразил велосипед Ансельмо, на зеленой — Мерлина, на черной — маунтинбайк Эмилиано, на желтой — светло-зеленый «Бианки» Гвидо, красную футболку он приберег для своего гоночного велосипеда, розовая была для «Грациеллы» Лючии, а последняя, белая — для Эммы и ее кремового «голландца». На каждой футболке был небольшой уголок голубого неба, а над небом надпись: «Велосипедист-оптимист».

— Какие красивые! А самая красивая — моя!

Лючия светилась от радости.

— Они тебе правда нравятся?

— Да, и ты мне нравишься тоже!

В порыве восторга Лючия наградила Шагалыча поцелуем. Он зарделся от смущения и счастья.

— Теперь нам надо продумать часть «Б» нашего плана, — сказала она.

— «Б» — в смысле «Боцелуй»?

Шагалыч явно поглупел от первого. Второй только ухудшил бы положение.

— Нет, дурачок, — кокетливо ответила Лючия, — «Б» — в смысле… не знаю, в каком смысле! Просто так говорится. Эмма так всегда говорит.

— Жаль.

Шагалыч, понурив голову, снова занял свое место у утюга и стал слушать, как Лючия нежнейшим голосом разрабатывает коварные планы по освобождению несчастной узницы дома Килдэр.

Третья ночь

Я терплю и еду дальше.

Педали спорят с подъемом,

дыхание спорит с ветром.

Тут нужна выучка и тренировка.

Сильные ноги, чтобы двигаться вперед.

И длинная дорога под колесами и облако в сердце,

чтобы все изменить.

Встреча на Кампо де Фиори. В восемь часов вечера. Все на велосипедах. Ансельмо, Грета, Эмилиано, Шагалыч и Лючия прибыли без опозданий. Разноцветные футболки и велосипеды, непонятно для чего оснащенные метлами. В корзинке Лючии — распухшая сумка. На багажнике Греты — картонная коробка.

— Все готовы?

Скорее всего, готов не был никто. Они несколько дней не встречались вот так, все вместе. Им надо было сказать друг другу много важного. Но они не могли. Им не хватало Эммы.

— За мной! — скомандовала Лючия, становясь во главе колонны.

Фара «Грациеллы», направленная в ночь, и решительные удары по педалям истинной воительницы. Все остальные двинулись вслед за Лючией, и Грета подумала, что это немного напоминает тот вечер, когда они несколько месяцев назад собрались перед Колизеем на их первую «Критическую массу».[5] Она вспомнила обо всем, что случилось после. Вспомнила ту ночь, когда Ансельмо почти поцеловал ее, и полоски в небе погасли для него в первый раз. Ей было радостно и немного грустно. Было похоже на облака, которые меняют форму, подчиняясь ветру.

Грета посмотрела на Ансельмо и перехватила его взгляд. И узнала в его глазах те же мысли. Они замедлили ход, чтобы остаться вдвоем.

— Мать сильно сердилась? — спросил Ансельмо.

— Нет… она… она мне все рассказала.

Они обменялись улыбками и стали снова смотреть на дорогу.

— Сначала я злилась. Потом поняла.

— Похоже на счастливый конец…

— Да, похоже.

Грета посмотрела на небо, где в прозрачной ночи стали появляться первые звезды. Потом снова на Ансельмо.

— А ты как?

Ансельмо продолжал уверенно давить на педали, но на его лице появилось сомнение.

— Мне надо с тобой поговорить. Потом. Если захочешь.

В ее голове зазвучал плотный мотив тревожных мыслей. Ей едва хватило дыхания, чтобы ответить:

— Хорошо.

Оставшиеся силы она приложила, чтобы догнать друзей, предоставив Ансельмо место в арьергарде.

— Эмилиано! — шепнула Лючия, спрятавшись за углом на площади перед домом Килдэр.

— Я здесь.

Лючия открыла сумку и подала Эмилиано усилитель на батарейках. Его одолжил им на эту ночь ее старший брат. Шагалыч подсоединил к нему свой MP3 и показал Лючии, как он включается. Разобравшись с техникой, девочка продолжила отдавать распоряжения, вручая каждому рулон коричневого скотча.

— Прикрепите метлы, как на генеральной репетиции.

После того как все закрепили скотчем ручки метел, водрузив их на рамы своих велосипедов, Лючия достала из сумки последний, главный элемент бутафории.

— Давай помогу, — предложил Шагалыч.

Они вместе подхватили длинное полотнище и прикрепили его скотчем к древкам метел. Над головами велосипедистов появилась растяжка с гигантскими буквами.

— Как только я скажу «три», начинайте двигаться к подъезду. Потом пойдет музыка.

Отряд сел в седла и стал ждать команды.

— Что это за гвалт? — раздраженно спросил господин Килдэр.

Они только сели за стол, и его мигрень разыгралась с новой силой. Долгий день, трудные решения, жена, которая говорит слишком много, дочь, которая не говорит вообще. Уже два дня. А теперь еще этот адский шум.

— По-моему, это музыка, — предположила госпожа Килдэр. — Наверное, какой-нибудь автомобиль паркуется внизу.

— Там парковка запрещена.

— Уличный музыкант?

Муж остановил поток ее гипотез одним взглядом. Музыка звучала все громче. Дерзкие ноты бурной симфонии врывались с улицы, срывая с петель ледяной покой дома Килдэр голосами ликующего хора. Воспоминание сорвалось с губ Эммы, и она не смогла его удержать.

— Да почувствует весь мир этот поцелуй! — отчеканила она, глядя своему отцу прямо в глаза.

Это были ее первые слова, обращенные к нему после визита в школу. И отец их не понял.

Он увидел, как его дочь вскакивает из-за стола и подбегает к окну.

— Darling… — позвала ее мать.

Эмма не слышала ее. Она распахнула окно, и ее охватила бившая через край радость. Волны звуков, способные разогнать тишину на другой части неба, и зрелище, прекраснее которого она ничего в своей жизни не видела. У ее ног перед домом распускался дикий цветок. Там стояли ее друзья. Все ее друзья собрались под ее окнами. Для нее. Они держали большой плакат и ждали, как ждут самую большую волну на берегу моря. Когда волна пришла, они стали кричать, смеяться, размахивать плакатом и трезвонить звонками своих велосипедов. Все громче и громче. Радость, радость, радость. Радость окунуться в волну, которую так долго ждал.

— ВЕР-НИ-ТЕ-НАМ-ЭМ-МУ. И восемь восклицательных знаков, — отчеканил Килдэр-папа, читая надпись на растяжке.

— Кто это? — спросила Килдэр-мама.

Эмма повернулась к родителям. Она смеялась и плакала одновременно:

— Это мои друзья!

— Они производят слишком много шума! — внушительно заметил отец.

— Да-а-а-а-а!!! — с радостью и гордостью воскликнула его дочь.

Ей хотелось спуститься вниз и обнять их всех по очереди. Но она не могла — наверху с ней были ее родители. И тогда она стала обнимать их. Сначала одного, потому другую, потом обоих сразу. Отца она даже поцеловала в лоб.

— Эмма, что происходит? — спросил он, совершенно сбитый с толку.

— Что-то чудесное, — ответила ему жена, тронутая давно забытыми чувствами.

Она тоже много раз уезжала, оставляя за спиной друзей и города, но ее никто никогда не просил остаться. Во всяком случае, не с восемью восклицательными знаками.

— У нас сообщение для Эммы Килдэр! — раздался снизу голос Греты.

— Мне кажется, ты должна им сказать, чтобы они убирались отсюда, — подсказал господин Килдэр, оглядываясь кругом.

В их доме одно за другим стали зажигаться окна, и в них замелькали раздраженные лица соседей.

— Нет, — возразила дочь, — я должна сказать кое-что вам. Я тут в эти два дня подумала-подумала и решила, что я поеду в Китай и потом пойду в американскую школу, но вы должны пообещать, что не запретите мне видеться с моими друзьями.

— Тебе никто не запрещает… — попытался вставить отец.

— Перестань, — оборвала его дочь, — ты сам знаешь, что это неправда. Я понимаю, они вам не нравятся. Но я люблю их. И они меня тоже любят.

— Спускайся, Эмма! — послышался робкий голос Лючии. — Нам нужно тебе кое-что передать.

— А если вы мне не пообещаете никогда больше не вмешиваться в нашу дружбу, я сейчас тоже начну кричать!

— Это уж слишком… — снова начал выговаривать отец, чувствуя на себе возмущенные взгляды соседей.

— А то и похуже что придумаю, — с вызовом ответила дочь.

— Хватит, пусть они замолчат.

— Обещай.

— Эмма, как ты не понимаешь, что мы просто хотим оградить тебя от беды. А такие люди приносят только неприятности.

— Неправда.

— Здесь я решаю, что правда, а что нет, — взорвался отец, пытаясь удержать дочь за руку. Жена остановила его ледяным взглядом:

— Иди к своим друзьям, darling.

Darling недоверчиво захлопала глазами. Она победила. То есть нет. Они победили. Она и ее друзья. И ее мать это поняла.

— Спасибо, мама.

На лице госпожи Килдэр мелькнуло что-то похожее на искреннее чувство.

— И скажи им, чтоб выключили музыку, — добавила она с улыбкой.

Родители смотрели, как она пробежала по дому и через несколько секунд вышла из подъезда. Ее друзья, взявшись за руки, сомкнули вокруг нее хоровод, а Грета протянула ей подарок: белую футболку с кремовым велосипедом и надписью на голубом небе «Велосипедист-оптимист». Люди в окнах захлопали в ладоши, как в театре, когда все жили долго и счастливо. Потом музыка стихла, и вслед за ней погасли окна в доме.

— Кто такие эти «велосипедисты-оптимисты»? — спросила Эмма, натягивая футболку.

— Это мы! — объяснила Лючия. — Мы хотели тебе этим сказать, что, куда бы ты ни поехала, мы всегда будем рядом. Правда, Грета?

Грета встала по стойке «смирно». Теперь была ее очередь. Она бросилась к Мерлину и отвязала от багажника картонную коробку. В коробке был торт, залитый разноцветной глазурью. Цветы, сердечки, улыбочки и разбухшие буквы, выводившие надпись «Друзья навсегда».

— Какой красивый! Грета, ты… ты сама его сделала?

— Частично. Я сделала ту часть, которую не видно. Все, что сверху, сделала мама. У нее хорошее чувство цвета, она все время красит себе ногти…

Эмма рассмеялась:

— Да уж. Он мне показался немного слишком… цветным.

— Вы знаете, что я бы мог часами рассуждать о чувстве цвета, — вмешался Шагалыч, — но мне любопытно: а есть этот торт можно?

— Что… здесь?

— Мы хотели устроить тебе сюрприз в мастерской, но тебе нельзя было выходить из дома.

Эмма в нерешительности оглядывалась вокруг.

— Я и салфетки принесла. С сердечками! — подбодрила ее Лючия.

На сердечки Эмма не осмелилась ничего возразить. Опершись на велосипеды, они стали есть торт под звездами. Эмма в восхищении смотрела на небо. Это была лучшая крыша для такого неожиданного праздника. Опустив глаза, она заметила, что к ней подошел Эмилиано. Какое-то время они внимательно смотрели друг другу в лицо.

— Ты куда-то пропала, принцесса.

— У меня большой замок и два злых стражника.

— Злее меня?

— Ты не злой.

Лючия заметила, что их разговор становится слишком приватным.

— По-моему, их надо оставить одних, — объявила она Грете.

— Да ты зациклена на этом!

— Ну ты что, не видишь? Им надо поговорить…

Грета видела. Ей и самой надо было поговорить.

— Хорошо. Пойдем.

Друзья попрощались, оставив Эмму и Эмилиано в тени балкона, и пошли парами по домам.

— У меня тоже есть для тебя подарок, — сказал Эмилиано, протягивая ей сложенный вчетверо лист бумаги.

— Что это?

— Разверни.

Внутри была фотография. На фотографии — золотая цепочка в витрине магазина.

— Через три месяца ты вернешься в Рим и я вручу тебе настоящую.

Эмма смотрела на него, ничего не понимая.

— Я устроился на работу. Чиню мотоциклы. Буду откладывать зарплату и верну тебе цепочку.

— Значит… ты будешь меня ждать?

— Я ждал тебя семнадцать лет. Три месяца — это ничто.

Эмма поцеловала его, не дав ему больше сказать ни слова.

— Куда мы пойдем?

— В одно место, которого ты никогда не видела.

Над их головами висел бесконечный черный свод. Ночь была залита мириадами звезд. Грета поставила одну ногу на педаль велосипеда и посмотрела на Ансельмо, окруженного немигающим светом небесных светляков. Первая ночь на берегу моря, вторая — на кровати из темного дерева, третья — в пути. А сейчас куда?

— Я за тобой, — кивнула она.

Грета знала, куда они едут. Туда, где расстанутся навсегда. Это должно было случиться в тот день, когда они упали с облаков. Но тогда она сбежала. В последний раз. Теперь ей некуда было бежать. Как эти звезды, неподвижно висевшие в небе по законам всемирного притяжения и отталкивания, она должны была быть там, рядом с ним. Ансельмо нерешительно тронулся в путь. Она поехала сбоку, глядя на звезды. Они молчали. Обороты педалей неумолимо отсчитывали время их короткого пути. Потом в небе что-то мелькнуло, внеся хаос во время и его законы. Падающая звезда. Белая полоска ее падения прочертила путь, по которому ни он, ни она еще не прошли.

— Ты тоже ее видела?

— Да!

Одна и та же ненужная мысль мелькнула в их головах в одно и то же мгновение. И Грета грустно высказала ее вслух:

— Это единственная полоска, которую мы можем видеть вместе.

Ансельмо притормозил:

— Мы приехали.

Они стояли перед мастерской. Там, где все началось.

— Не понимаю, — сказала Грета, сбитая с толку. — Это и есть то место, которого я никогда не видела?

Ансельмо повернулся спиной к звездам и ветру, чтобы смотреть только на нее.

— Нет, — сказал он, достал из кармана ключи и открыл дверь.

Они прошли мимо велосипедов в большой комнате, направляясь к маленькому дворику за задней стеной дома. Другим ключом, поменьше, Ансельмо открыл замок на металлической двери, которую Грета никогда раньше не видела. За дверью находился склад недоставленных сообщений. Она была в этом месте впервые, но Эмма и Лючия, когда-то тайком пробравшиеся в секретную комнату, описали все довольно точно.

Ансельмо толкнул дверь:

— Это здесь.

Он зажег свет, и высокие стены, исполосованные полками, празднично засияли разноцветными пакетами и посылками. На каждой полке было написано имя ветра. Все именно так, как она себе представляла.

— Ты можешь сделать для меня одну вещь? — спросил Ансельмо.

Все что хочешь.

— Что именно?

— Выбери что-нибудь из этого.

Грета медленно подошла к утерянным вещам. Села на колени и взяла черно-белую открытку. Горы, залитые солнцем: маленькие каменные домики карабкаются вверх, опираясь друг на друга.

— Теперь сожми ее в руках и закрой глаза.

Она не понимала, какой в этом смысл, но сделала все, как он сказал. Под пальцами — чуть влажная бумага, под веками — кромешная тьма.

— Дыши и смотри в темноту.

Грета сосредоточилась на его голосе и на тишине, царившей в тайной комнате. В темноте начали кружиться завитки, похожие на клубы дыма почти потухшего пожара. Потом ленты густого тумана обрели форму, нарисовав в темноте три четких знака. Три числа. Грега недоверчиво раскрыла глаза.

— Что ты увидела?

Она назвала Ансельмо три цифры. И увидела, как все звезды Вселенной засияли в его глазах и превратились в слезы.

— Я знал. Я знал. Это ты.

Он обхватил ее голову руками и поцеловал в лоб:

— Я нашел тебя.

— Я… что происходит, Ансельмо?

— Когда консьержка в доме твоего отца узнала шарф, я подумал, что что-то меняется. Было ясно, что я в тот самый момент должен был быть там, чтобы она могла видеть это сообщение. Но я приехал туда, не следуя за полоской. Я приехал за тобой.

Он немного помолчал. Грета продолжала смотреть на него, все еще не улавливая траекторию его мысли.

— Потом твой отец сказал… помнишь… когда мы вручили ему шарф?

— Что это чудесное совпадение.

— Да. И потом, на пароме, ты в дневнике написала те слова…

Грета по-прежнему ничего не понимала. А лицо Ансельмо засияло новым светом. Светом надежды.

— Не понимаешь?

— Нет.

— «Я знаю только, что в сердце каждого из нас вписано счастливое слово. Оно упрятано далеко, как драгоценность. Его редко можно увидеть. Оно показывается, только когда приходит его время. Я могу узнать этот момент. Я могу ждать его», — процитировал Ансельмо слова, которые Грета записала в его дневнике.

Он перечитывал их с тех пор несколько раз, надеясь, что это правда. И сейчас понял, что надеялся не зря.

— С тех пор как я выбрал небо, я снова начал видеть светящиеся полосы, но я не мог видеть цифры. А без них невозможно вручать сообщения, они нужны, чтобы понять, когда настает совершенное мгновение. До встречи с тобой я закрывал глаза и видел три цифры. Но с тех пор как я встретил тебя, я закрываю глаза и вижу только твое лицо. Я могу читать небо. Но только ты можешь знать, когда придет время.

— Но я… я ведь не ангел.

— Я тоже не ангел, Грета.

— Тогда кто ты?

— Посланник. Я живу между небом и землей и поэтому могу читать ветер. Письмо твоего отца, шарф, твой волк. Это все вздохи, которыми ветер пишет историю каждого из нас. Небо дышит вместе с нами, оно привело нас сюда. И вот мы здесь. Вместе. Ты и я.

— Ты и я, — повторила она как куплет простой песни.

— Я — только половина тайны, Грета. Вторая половина — ты.

Узнать друг друга, прежде чем сорваться вниз. Разорвать ударом крыла неустанно блуждающий ветер. Смотреть, как он летит дальше, и остаться там, где стихает последнее «прощай».

Грета сцепила свой палец с пальцем Ансельмо:

— Я думала, что потеряла тебя навсегда. Что сегодня ночью ты уйдешь от меня, а ты…

— А я как раз шел к тебе.

Он сжал ее руку в своей руке. Потом взял другую руку и поднял ее вверх. Они подошли к открытой двери, глядя друг другу в глаза. Потом выскользнули наружу, в ночь, и поднялись чуть выше. Над узким двором и над террасами на крышах Рима. Он парили медленно, чувствуя, как мир внизу растворяется и слова, все слова этой истории исчезают далеко-далеко. Из всех слов остаются только три. Те, которые Грета еще никогда не произносила.

— Я люблю тебя.

Примечания

1

Архитрав — балка, расположенная над колоннами, над оконными или дверными проемами. (Здесь и далее — примеч. ред.).

2

Адажио — медленно, в спокойном темпе. Фортиссимо — очень громко, с усилением.

3

Кариатида — скульптурное изображение женской фигуры, выполняющее функцию колонны.

4

Пульчинелла — персонаж традиционной итальянской комедии масок. Иногда он выступает как глупец, иногда — как находчивый остряк и весельчак.

5

«Критическая масса», «КМ» — сбор велосипедистов, традиционно проходящий во многих городах мира в последнюю пятницу каждого месяца.

Content

Мириам Дубини
ТАНЕЦ ПАДАЮЩИХ ЗВЕЗД

Молчи

Вполголоса

Четкая граница

Глупость

Поцелуй меня

Как собака

Первая ночь

Все будет хорошо

Не знаю как

Вторая ночь

Времена меняются

Когда просишь прощения

Я знаю

Велосипедисты-оптимисты

Третья ночь

Примечания