Михаил Николаевич Загоскин

СТИХОТВОРЕНИЯ

ПОСЛАНИЕ К Н. И. ГНЕДИЧУ

Расстался я надолго с вами,

Брега священные Невы!

Уже исчезли пред глазами,

Среди туманной синевы,

Небес Петрополя унылых

Последние главы церквей.

И я как вихрь лечу, друзей оставя милых,

На тройке удалых коней,

И в первый раз, живя досель с весельем в дружбе,

Узнал я горе не шутя.

А ты, товарищ мой по чувствам и по службе,

Бессмертных дев любимое дитя.

О Гнедич, может быть, с тобою

Навек, мой друг, простился я!

Увы! Сей грустною мечтою

Полна теперь душа моя!

Кто знает, что в своем совете

Творец небесный мне предрек?

Слепые смертные на этом жалком свете,

Играем в жмурки мы весь век!

Грядущего никто не знает —

Оно сокрыто от людей:

Таясь во мраке, как злодей,

Судьба удар свой совершает.

Сегодня я здоров, а завтра бил мой час!

И часто, может быть, забыв, о друг мой милый,

Что жизнь зависит не от нас,

Мы пляшем над своей могилой!

Так думал я, и дух невольно унывал,

Предчувствием во мне таинственным смущенный;

Казалось мне, что я, на скорби обреченный,

И счастье и друзей навеки покидал.

Далёко уж за мной роскошная столица;

И я, сквозь легкий сон, закутавшись в шинель,

Мечтаю о тебе, о севера царица,

О юных дней моя вторая колыбель!

В тебе я начал жить, в тебе я встретил друга;

В тебе я в первый раз знаком с любовью стал

И счастие в тебе ж семейственно познал,

Название приняв священное супруга.

Ты скрылася, но мне осталися мечты:

Средь их ищу я утешенья.

И вдруг, о чудо вображенья!

Моим глазам явилась снова ты.

В тебе опять с друзьями я встречаюсь,

Иду опять бродить по улицам твоим;

Любуюсь снова всем и молча восхищаюсь

Или спешу с утра к занятиям моим

И, свой окончив труд, народное теченье

Иду смотреть на Невский тротуар.

Какая пестрота и чудное смешенье!

Тут вижу персиян, бухарцев и татар,

Французов ветреных и англичан степенных;

Там храбры воины, отечества сыны,

В одеждах, златом испещренных,

И мирный квакер здесь, не знающий войны.

Или окрестности градские посещаю.

Вот в Царском я Селе, в волшебных сих местах,

Где всякий раз певца Торквато вспоминаю,

Мечтая быть в его Армидиных садах.

Иль, в шумном жить наскуча в мире,

Я мыслями лечу в унылый Петергоф,

И там на берегу морском я в Монплезире,

Дремлю под шум седых валов,

Гляжу, как бледная Геката

Верхи дерев сребрит в саду.

Или, в час солнечна заката,

В обитель Невскую иду;

Люблю смотреть я там на чудное сближенье

Предметов двух, столь разных меж собой.

Вот здесь в моих глазах, теряясь в отдаленье,

Та улица, куда веселою толпой

Стремятся все, где роскошью все дышит,

Где пышность дивную — причудницу творца

Волшебное перо едва ли нам опишет,

Где вечной суете и шуму нет конца,

Где все сулит нам век счастливый

Среди приятных жизни снов!

И что ж в конце сей гордой перспективы?

Жилище смерти, ряд гробов!

Невольно здесь душой я возвышаюсь,

Мирскую суету ничтожность всю узрев.

Но день уже протек; я дале отправляюсь.

С холодным чувством осмотрев

Умерших пышные могилы,

Предмет тщеславия и роскоши живых.

Теперь я на мосту, склонившись на перилы.

Встречаю сумерки. Вот шум градской затих:

Вечерние мольбы уж кончились во храмах,

И я смотрю, ночной любуясь тишиной.

Как светится Нева в своих прозрачных рамах.

Чуть-чуть волнуяся, течет передо мной:

Луна и ряд планет, как будто бы в картине,

На гладком зеркале ее прозрачных вод.

«Давно ль, — подумал я, — в ужасной здесь пустыне

Лишь ветер выл? Теперь кишит везде народ.

Давно ли здесь, среди болот, лесов дремучих,

Не смел и дикий зверь прокладывать следа?

Явился град Петров, краса царей могучих,

Прошли немногие года,

И слава уж его вселенну наполняет!

О русский царь, ты был воистину велик!

Ты восхотел — и флот твой море покрывает;

Сказал — и новый Рим на севере возник!»

Вот так-то, милый друг, мечтою обольщенный,

На краткий миг я горе забывал.

«О, если б, — я сказал, — восторгом увлеченный,

Небес священный дар, тобой я обладал!

Когда б я мог, певец Омирова рожденья,

Вослед тебе, на лире золотой,

Воспеть душевны наслажденья,

Беседы все с волшебною мечтой;

Когда бы мог...» Но вдруг, незнаемый дотоле,

По членам трепет пробежал;

Уста сомкнулись поневоле,

В груди священный огнь вспылал;

Все стало для меня приятней:

Свежее зелень на лугах,

И воздух чистый ароматней,

И тень прохладнее в лесах;

Всей, всей природы обновленной

Казался мне прелестней вид!

О, радость... наконец, восторгом упоенный,

Познал я в первый раз бессмертных Пиерид;

Познал небесно наслажденье,

Поэтов счастливых кумир,

Тебя, святое вдохновенье!

И новый мне открылся мир;

И новым озарилась светом

Моя душа и друг твой стал поэтом!

АВТОРСКАЯ КЛЯТВА

Как часто я слыхал, что главный наш порок —

Любовны клятвы все и нежны уверенья

Писать лишь на песке: повеет ветерок,

И мигом страстные исчезнут выраженья,

А с ними и любовь. Так точно иногда

Поэт, обиженный судом несправедливым,

Клянется с музами расстаться навсегда,

Навек прости сказать мечтам любимым,

И, чтоб верней свой выполнить обет,

Об этом он друзьям в посланье объявляет,

И, разругав путем коварный злобный свет,

Стихов он не писать... стихами обещает.

Что эту истину не трудно доказать,

В том спора нет нимало,

Лишь только б в вас, друзья, терпения достало

То выслушать, что вам хочу я рассказать.

Однажды в скуке я (тому назад неделю)

Дремал у камелька, десятый час пробил,

И я сбирался на постелю,

Как вдруг вбежал ко мне Людмил,

Старинный мой приятель,

Изрядный малый и с умом!

А ремеслом

Комический писатель.

«Что вижу, — я вскричал, — ты бледен и смущен!

Взглянувши на тебя, нельзя не испугаться». —

«Ах, дай прийти в себя и с мыслями собраться:

Я так замучен, разбешен!» —

«Да сказывай скорей, что сделалось с тобою?» —

«Ничтожный вздор; к чему рассказывать его?

Я только в дураках — и больше ничего! —

Осмеян, посрамлен — и сам тому виною!

Какой нечистый дух...» — «Да полно, не тужи!

Садись-ка лучше здесь — и все мне расскажи!» —

«Ты хочешь знать?» — «Весьма желаю». —

«Так слушай же, мой друг, и смейся надо мной!

От Вельского вчера письмо я получаю,

В котором просит он — любовию одной

К моим талантам побужденный —

Прочесть в кругу его лишь искренних друзей

Мой новый труд и что, заране восхищенный,

Творца он завтра ждет с супругою своей.

Попутал грех меня: подумал, соблазнился

И, давши мой ответ на сей проклятый зов,

Сегодня вечером я ровно в семь часов

С пиесою моей у Вельского явился.

Вхожу — и что ж? Полна гостиная людей.

«Кой черт, — подумал я, поклоны раздавая, —

Как много искренних у Вельского друзей!»

Меж тем хозяйка пожилая,

Известная своим умом,

Ужасно суетилась

Вокруг стола, покрытого сукном.

И вот толпа гостей по креслам разместилась,

Умолкли все — и начал я читать.

Увы! Язык гостей не долго был спокоен!

Чтоб тонкий вкус вполне свой оказать,

Знаток прямой ничем не должен быть доволен.

Хвалить! И кстати ли себя унизить так,

Хвалить ведь может и дурак;

Но тот, кто смело все бранит и осуждает,

Уж верно умница и все на свете знает.

Едва лишь первый акт окончить я успел,

Как вдруг один, словесности любитель,

Известный меценат, талантов покровитель,

Своим блеснуть умом и вкусом захотел.

Окинув взором всех надменно,

«Я вам,— сказал он мне,— признаюсь откровенно,

Что экспозиция ужасно не ловка». —

«Быть может, что долга?» — «О нет! Ее бы можно

Еще порастянуть». — «Что, вижу, коротка?» —

«И этого в ней нет, признаться должно». —

«Скучна?» — «Нимало, нет!» — «Так, видно, не верна,

Фальшива, сбивчива?» — «О нет, совсем другое!

И лучше б быть могла, конечно, вдвое...» —

«Позвольте мне сказать,— пристала тут одна

Премудрая жена,

Которая везде по городу считалась

Игрицей первою в бостон и модный вист, —

Мне кажется, у вас язык не очень чист:

Я это замечать, по чести, не старалась,

Но, признаюсь, мой слух давно уже отвык

От всех тяжелых выражений.

В комедии у вас слуга совсем мужик,

Везде он говорит без всяких украшений

Таким преподлым языком;

Признайтесь сами в том!

Ведь я не вовсе виновата,

И если критика вам кажется строга...» —

«Помилуйте! Да он не принц — простой слуга!» —

«Так что ж, не важная утрата —

Могли б и выкинуть его!

А впрочем, — знаете ль, прочтите Мариво!

Вот истинный талант — везде в нем превосходство!

Какой прелестный тон, какое благородство!

Служанка, госпожа, лакей и господин». —

«А я совсем не то заметить вам желаю, —

Прервал с улыбкою и нюхая табак

Мудрец, которого назло везде встречаю,

Педант несносный и чудак, —

Искусством вы меня своим не обманули:

Сюжет в Теренции вы точно почерпнули». —

«В Теренции?» — «Ну да! Я вздора не скажу:

Поверьте, сходство есть большое;

Вы спросите, какое? —

Постойте, докажу:

У вас...» — «Нет сил терпеть, — хозяйка закричала, —

Вы только спорите, а время все идет!» —

«Позвольте доказать!» — «Нет, нет! уж я устала,

И этот долгий спор тоску лишь наведет.

Прошу вас, продолжайте!

Успеем, может быть... Ахти, десятый час!

Что, если б вы... иль нет, послушайте, для вас,

Конечно, все равно, вы все-таки читайте,

А я меж тем могу гостей занять в бостон!»

Хотя терпеньем я изрядным одарен,

Однако ж, черт возьми, всему ведь есть граница:

Я вышел из себя, вскочил, схватил тетрадь —

И прежде, чем могла проклятая игрица

Опомниться путем, ударился бежать,

Кой-как до улицы добрался;

Забывши о гостях, не помня о себе.

Прыгнýл в карету и помчался

Прямехонько к тебе.

И вот, мой милый друг, судьи, которых мненья,

Везде всеобщего достойные презренья,

Оракулом, законом чтут,

Которые, к стыду нас всех, признаться должно,

Хваля без толку все иль все браня безбожно,

Бесславие и славу раздают!

И после этого за славою гоняйся!

Забудь веселье и покой.

Пиши комедии — будь мученик — старайся,

Но льстить себя не смей наградой никакой!

Читать в домах — беда! Отдать играть — другая;

Да что и говорить, скажу без дальних слов:

Театр, где царствует посредственность златая,

Страшнее для меня и самых знатоков.

У нас хоть не пройдет без новости недели,

Зато уж ничего, не езди под качели,

Играют мастерски — ну, любо посмотреть!

А если примутся артисты наши петь

Иль станут в опере при всех менять кулисы,

То вон беги!

И, словом, от царя до самого слуги

Певицы и певцы, актеры и актрисы,

И даже самая суфлера западня

Терзает все и мучит лишь меня.

Нет, кончено! Писать я больше не намерен,

Клянусь — и клятве сей, конечно, буду верен!

Да, да, мой друг! Клянусь... а жаль! Ведь есть сюжет,

И если б только я решиться мог... да нет!

Все кончено!.. А план и сцены уж готовы —

Придумал и конец,

И все характеры так новы!

Прекрасный резонер — чувствительный отец;

Контрасты резкие — с природы, а не с сказки!

Тут будет все: и плут, и честный человек,

Интрига чудная... а веселей развязки

Нельзя придумать ввек,

И интересных сцен, конечно, будет с двадцать!

Да впрочем... почему ж... ага, уж бьет двенадцать!

Пора домой!» — «Так ты решился не шутя?» —

«Прощай!» — «Да погоди, карета не готова!»

Но мой Людмил в ответ ни слова;

Поклон и, шляпу ухватя,

Отправился домой. Домой? Конечно, спать?

Ах, нет, мои друзья: комедию писать!

ВЫБОР ЖЕНЫ

В дурачествах своих нам трудно сознаваться:

Мы все помешаны на том,

Что сами никогда ни в чем

Не можем ошибаться.

Причиной неудач, всех горестей и бед —

Иль случай, иль судьба, иль что-нибудь другое,

Но только уж не мы. Один несчастье злое

Клянет, с дурной игрой поставивши лабет;

Другой, хотя блеснуть с умеренным доходом,

Вступает с богачом в неравную борьбу

И после, не сведя никак приход с расходом,

Винит во всем жестокую судьбу,

Как будто бы она и в том уж виновата,

Что бедный человек не должен жить богато,

А с взяткою одной бостон нельзя играть.

Но чтобы вы, друзья, не начали дремать

От сих преважных поучений,

Не лучше ль мне наместо рассуждений

От скуки вам кой-что порассказать?

Сюда, друзья, в кружок — я сказку начинаю;

В одной из двух столиц, — а точно где, не знаю,

Положим, что в Москве — для сказки все равно, —

Тому назад не так чтобы давно,

Среди веселья жил счастливец,

Фортуны баловень, по имени Клеон.

И подлинно был счастлив он:

Красот московских всех любимец,

Душа их общества и зависти предмет;

Все маменьки его ласкали

И часто дружеский совет

Без умысла ему давали

(Хваля своих любезных дочерей)

Жениться поскорей.

И после этого — кому поверить можно —

Счастливец сей, признаться должно,

Природой был не слишком одарен:

Красавцем он не мог назваться,

Отлично не был и умен,

И даже — я стыжусь по чести вам признаться

И даже не умел в мазурке рисоваться,

А несмотря на то, как будто б наподряд,

Невесты скромные его ловили взгляд.

За что, вы спросите, Клеона уважали?

Хотите знать? Он был... я вижу — отгадали!

Да, да, друзья, он был богат.

Но участью своей кто в мире сем доволен?

Клеон вдруг сделался задумчив, беспокоен;

Стал редко ездить со двора,

Вздыхать, грустить, томиться,

Иль, попросту сказать, ему пришла пора жениться.

Поверьте, в тридцать лет приятней жить вдвоем!

Итак, счастливец наш, обдумав все путем,

Решился общему последовать закону

И, чтоб сомненья все вернее истребить,

Отправился тотчас к приятелю Честону

И так с ним начал говорить:

«Жениться никогда, мой друг, шутить не должно!

Уж надо поступать отменно осторожно:

Ты опытен и знаешь свет,

Так в этом можешь дать полезный мне совет!

Из всех невест я двух сестер предпочитаю;

Послушай, я тебе точь-в-точь их опишу:

Знать мнение твое, Честон, весьма желаю,

Но только, милый друг, быть искренним прошу!

Они фамилии не знатной, но известной:

Аглая, старшая сестра, тиха, скромна,

Имеет нрав прелестный

И даже, говорят, умна,

Но только утверждать я этого не смею:

С тех пор, как езжу я к ним в дом,

Едва ли удалось, как помнится, о том

Сказать слов шесть мне с нею,

Что время скверное и дождь идет с утра.

Какая разница, мой друг, ее сестра!

Представь себе,Честон, Киприду для примера:

Как слабо и тогда сравнение твое!

Нет, нет! Эмилия, конечно, не Венера,

А лучше во сто раз ее!

Остра, умна, талантов бездна,

А как ловка, мила, любезна!

Пускай иной в ней слабости найдет:

Она, не спорю я, как будто бы спесива,

Немножко ветрена, немножко прихотлива,

Да только вот беда: все это к ней идет;

Насмешлива — нельзя и в этом не признаться,

И если уж над кем она шутить начнет,

То мертвого заставит рассмеяться!» —

«Все это хорошо, да только не в жене —

Ведь сердцу доброму таланты не замена!

Поверь, Клеон, как другу, мне:

Коварство, злоба и измена

Всегда насмешников удел!» —

«И, милый друг, ну что за преступленье!

Как будто бы грешно

Над тем смеяться, что смешно?

Да где же взять терпенья

С глупцом без смеха говорить?

Притом же — с клятвою могу я утвердить —

Чувствительней ее не может быть;

Она добрее, чем Аглая:

Та любит лишь людей,

А эта даже и зверей.

Эмилия на днях, лишившись попугая.

Почти иссохла от тоски...

Нет, нет, мой друг, она совсем не злоречива,

А любит изредка глупцам давать щелчки!

Сестра ж ее уж слишком молчалива.

Ты скажешь, что она скромна.

Что ж толку в том? Зато ведь вовсе не видна;

А я хочу, чтобы жена моя блистала,

Чтоб свет не только красотой —

Талантами, умом и всем обворожала,

Чтоб праздник тот считался за пустой,

Который ей самой украсить не угодно.

А если ж вздумаю явиться всенародно,

Пущусь в собранье с ней...

Какое торжество! Среди толпы людей,

В глазах у всех она как грация танцует;

Не только что умы — сердца у всех волнует:

Того-то и хочу.

Все вкруг нее теснятся,

Все ахают, дивятся.

А я — стою спокойно и молчу;

Гляжу на всех с улыбкой сожаленья

И думаю: «Ей дань платите удивленья,

А мне — завидуйте, друзья!»

И вот уж шепчут, слышу я:

«Вот муж ее, вот он», — и вкруг меня народу

Ужасная толпа, и мне уж нет проходу!» —

«Умерь его, мой друг, — сказал Честон, вставая, —

И выслушай совет — я в двух словах скажу:

Супругой доброй быть способнее Аглая.

Поверь, блистать всю жизнь не может человек —

С женою жить не год, не два, а целый век.

Теперь прощай, — в деревню еду,

Мне хочется поспеть на станцию к обеду;

Смотри ж, Клеон, держи совет мой в голове!»

Простился; а Клеон подумать обещался...

И на Эмилии спустя недели две

С большим парадом обвенчался.

Три года минуло, и вот опять Честон

В столицу возвратился;

Оправиться едва успел с дороги он

И тот же час к приятелю пустился.

«Ну вот, Клеон, опять в Москве я наконец:

Куда, мой друг, давно с тобой мы не видались!

Ты был жених, когда расстались,

Теперь любовник, муж и счастливый отец...

Но ты нахмурил лоб, молчишь, не отвечаешь?

Какой ужасный взгляд — ты стал совсем другим,

Тебя, по чести, не узнаешь!

Давно ли чудаком ты сделался таким?» —

«Давно ль? С тобой на что таиться...

С тех пор, как за грехи задумал я жениться!» —

«Возможно ли, Клеон? Да разве уж жена

Твоя в собраньях не блистает?» —

«По-прежнему всегда окружена

И всех собой обворожает». —

«Талантов, что ль, убавилось число?» —

«О нет... ведь нравиться желанье не прошло:

В мазурке и пенье она весьма успела!» —

«Так что ж? Неýжели богиня подурнела?» —

«Богиня, скажешь, красоты?..» —

«Да это говорил не я, мой друг, а ты!» —

«Не может быть! Я толк немного в этом знаю!

И что в ней нравится — никак не понимаю,

У ней во всем лице нет правильной черты». —

«Скажи же наконец, что сделалось такое?» —

«А то, Честон, что добрая моя жена

Долг матери считает за пустое:

По балам каждый день, в гостях разряжена!

Супружеской любви в ней даже нет и тени:

Со всеми страх мила, но только не со мной;

И если я когда останусь с ней одной,

Тотчас пойдут и спазмы и мигрени...

И сверх того, злодейка так хитра,

Что в свете прослыла предоброю женою,

Я мученик — и все ж смеются надо мною!» —

«А где теперь ее сестра?» —

«Давно уж замужем, Людмил на ней женился:

Ну, видно, богу он молился!

Как счастливо живет он с ней!

Она всегда с детьми, всегда в семье своей.

В женитьбе испытал Людмил одно блаженство;

За что ж такое неравéнство?

Один счастлив, другой судьбою угнетен;

За что ж не он, а я жить должен несчастливо?

Куда, подумаешь, судьба несправедлива!» —

«Напрасно ты винишь судьбу,— прервал Честон,—

Вини себя в своей печали:

С Людмилом оба вы нашли, чего искали!

Аглая попросту без пышных всех затей

Живет для мужа и детей;

Зато твоя ловка, по моде разодета,

Пленяет всех, а мучит лишь тебя;

Но кто же виноват? Ты взял жену для света,

А он женился для себя».

ПОСЛАНИЕ К ЛЮДМИЛУ

С каким торжественным и радостным лицом,

С каким восторгом мне, Людмил, ты объявляешь,

Что, резвой Талии решившись быть жрецом,

Досуги ты свои театру посвящаешь.

Поверь, в том жалости, мой друг, нимало нет,

Кто вздумал дать тебе столь пагубный совет!

Скажи, какой злой дух, конечно в наказанье

За тяжкие грехи, внушил тебе желанье

На этом поприще твоих изведать сил?

Иль участь горькую не знаешь ты, Людмил,

В удел сужденную комическим поэтам?

Веселья все забыв, расставшись с целым светом,

Трудам всю жизнь свою ты должен посвятить,

С терпеньем слушать вздор, без ропота сносить

Насмешки остряков, нападки журналистов,

Суждения купцов, лакеев, копиистов, —

И словом, всей Москве отдав себя на суд,

За милость почитать, когда из снисхожденья,

Порядком осмеяв твое произведенье,

С ним вместе и тебя забвенью предадут.

Все это б доказать я мог легко примером, —

Но участи тебе других не можно ждать,

Уж верно, будешь ты у нас вторым Мольером;

Все станут и должны тебе рукоплескать.

Согласен и на то. Не скажем мы ни слова,

Как много ты ночей провел совсем без сна;

Положим, что твоя комедия готова,

Отдать ее в театр — забота лишь одна

Осталася тебе, — и вот из доброй воли,

Мытарства все пройдя, успеешь наконец;

Пиеса принята, расписаны все роли,

Друзья заранее плетут тебе венец,

Враги до времени свою скрывают злобу,

И ты, довольный всем, являешься на пробу,

Спешишь ее начать... О, бедный мой Людмил!

Крепись, мой друг, терпи! Час бедствий наступил.

Каких ты перенесть не должен испытаний,

Препятствий и досад, несносных истязаний...

Ты, верно, скажешь мне: «Все это не беда,

Награду приобресть не можно без труда».

Она перед тобой — твоя, в том нет сомненья!

И вот настал уж день желанный представленья;

На сцене ты давно — в ужасных суетах,

С смущеньем на челе, с улыбкой на устах.

К актерам всем в глаза с поклоном забегаешь,

Здесь руку жмешь слуге, там дядю обнимаешь,

И даже сам суфлер, попав к тебе в друзья,

Бросает вкруг себя взгляд важный и спесивый.

Но вот шумит партер — сей грозный судия,

В суждениях своих нередко торопливый;

Пробило шесть часов — знак подан роковой;

Хлопочет режиссер, актеров всех сзывая,

Оркестр гремит, и ты, с поникшей головой,

Смятение свое и страх едва скрывая,

Спешишь среди кулис прижаться в уголок.

Хоть скромность лишняя — не авторский порок.

Поверь, Людмил, в сии минуты ожиданья

Исчезнут все твои надменные мечтанья,

Надежда пропадет — твой труд, в котором ты

Доселе находил одни лишь красоты,

Представится тебе столь мелким и ничтожным,

Что, всякий уж успех считая невозможным,

Предвидишь торжество завистников твоих,

Погрешности забыть стараешься напрасно,

Ошибка каждая и каждый слабый стих —

Все-все придет на ум теперь; ты видишь ясно:

Завязка сбивчива, интрига не верна, —

Так точно — боже мой! комедия дурна!

Все зрители должны дремать, заснуть от скуки...

Уже ты чувствуешь начало адской муки —

Ты слышишь злобный смех, и шиканье, и свист;

Ты видишь пред собой — о, страшное явленье! —

Как сердцем ледяным холодный журналист

Подробно описав постыдное паденье

И подписью скрепив твой смертный приговор,

В листах своих тебя выводит на позор!

Тогда, Людмил, с каким душевным сокрушеньем

Ты вспомнишь мой совет — винишь, клянешь себя.

Но вдруг затихнет все, и вместе с представленьем

Мученья новые начнутся для тебя.

Ты с трепетом глядишь на каждого актера...

Недаром за себя боишься и за них.

Тот выйти опоздал, тот скушал целый стих.

А здесь другой, отстать не смея от суфлера,

Без точки с запятой не скажет ничего.

Терпи, Людмил! Терпи, а более всего

Показывать не смей ни гнева, ни досады.

Но вот уж наступил желанный час награды:

Могущество свое доказывать любя,

Партер шумит, кричит и требует тебя.

Все эти вызовы между собой похожи:

С приличной скромностью, согнувшись весь в кольцо,

Приятелям своим покажешь ты из ложи

Давно уже для них знакомое лицо —

Доволен, счастлив ты! Не спорю я с тобою,

Но знаешь ли, какой ужасною ценою

За этот счастья миг ты должен заплатить?

Жрец истины святой, всегдашний бич порока,

Поэт комический льстецом не может быть,

И если не успел хорошего урока

Он дать насмешникам, надменным богачам,

Иль, кистью верною изображая нам

Бесстыдного ханжи смиренную личину,

Не смел сорвать с него обманчивый наряд,

Не смел сказать в глаза большому господину,

Что гордость есть порок, что славных предков ряд

Без собственных заслуг да тайны уваженья

Есть для него и стыд и поношенье;

Коль хитрость и обман, злословье и вражда

Судью не строгого найдут в тебе — тогда

Напрасно ты себя поэтом называешь;

Но если ты сей долг священный исполняешь

И смело обличать порок везде готов,

То знай, мой друг: полки бесчисленных врагов

Восстанут на тебя всеобщим ополченьем,

Весь ум свой изострят над бедным сочиненьем,

Найдут погрешности, не сыщут в нем красот

И, чтоб верней убить едва возникший гений,

Творение твое, прекрасный, зрелый плод

Ужаснейших трудов, глубоких размышлений,

О, стыд, с каким-нибудь посланием сравнят!

Проснется клевета — зоилы зашипят.

Тогда, при помощи услужливых журналов,

Презренная толпа новейших ювеналов,

Тяжелых, как свинец, педантов и вралей,

И, словом, сборище парнасских всех шмелей,

Как туча над тобой разверзнется и грянет;

Под тяжким, желчью их напитанным пером

Твой юный, свежий лавр безвременно завянет.

И ты, Людмил, поверь, согласен будешь в том,

Что лучше век не быть комическим поэтом,

Без славы умереть, чем сделаться предметом

Злословья, и клевет, и злобных эпиграмм.

Ты хочешь мне сказать: — Я знаю это сам,

Поэтам истинным прилична ль боязливость?

Что значит в их глазах врагов пристрастный суд? —

И рано ль, поздно ли, а верность, справедливость

Таланту твоему потомки отдадут:

Забвение твоим не может быть уделом;

Оставя за собой в твоем полете смелом

Ничтожных всех певцов, театр украсив наш,

Творения свои векам ты передашь! —

Прекрасно, милый мой! Большое утешенье,

Награда лестная — всю жизнь терпя гоненье,

По смерти быть в чести! Не лучше ли хотеть,

Безвестный кончив век, спокойно умереть,

Чем жертвой вечной быть интриг и вероломства?

К чему нам льстить себя бессмертия мечтой?

Что слава мне тогда и что мне до потомства,

Когда в сырой земле и прах истлеет мой!

Что нужды мне, что свет и лживый и коварный

Раскается тогда в суждении своем?

Нет, нет! Людмил! Оставь сей труд неблагодарный!

Коль славным хочешь быть, ступай иным путем:

Известность не всегда подруга дарованья!

Будь лириком, мой друг, примись-ка за посланья

Писателей, друзей хвалить не уставай!

Хороших — потому, что их хвалить не стыдно,

Дурных же — для того, чтоб не было обидно;

Описывай пиры, а чаще их давай!

А так как здравый смысл давно уже не в моде,

То можешь иногда писать и в мрачном роде.

Поймут тебя иль нет... что нужды — все равно!

А лучше и того, певец любви счастливой,

Воспой прелестный взгляд Лаисы прихотливой,

Забавы юности, беспечность и вино.

«Да это, — скажешь ты, — не новые предметы,

В сем роде есть отличные поэты».

От них-то и живись! Гражданские права

Не значат ничего в республике словесной.

Талант украсть нельзя — так выкради слова.

Лети вослед мечты, крылатой и прелестной;

Все сны волшебные чувствительной души

И неги праздной сон описывай в тиши,

Оплачь потерю дней, в чужбине проведенных,

Кипящей младости отцветшие года.

Короче, модных слов, талантом освященных,

Будь полным словарем — описывай всегда

Души растерзанной все бури и ненастья,

Цвет жизни молодой, грядущего обет,

Бывалые мечты, а пуще сладострастье:

Без этого словца в стихах спасенья нет.

Хоть это все старо — не спорю я нимало, —

Зато, Людмил, чернил лишь только бы достало,

А то, мой друг, пиши! Стихи твои жестки?

Не бойся ничего! Друзья найдут в них силу.

Разбавлены водой? Так что ж? Они легки.

Ошибки все простят богатому Людмилу.

Шампанским кто поит, того никто не тронь!

Нет смыслу, наконец, — зато какой огонь!

И словом: ты рожден писателем чудесным!

Ты должен славным быть, ты должен быть известным!

Стихам твоим гремит повсюду похвала;

И вскоре, может быть, без всяких затруднений,

По милости друзей и сытного стола,

Ты будешь все — талант, поэт и даже гений.

КОММЕНТАРИИ

Овладение навыками версификации для Загоскина, не умевшего сочинять стихи, было делом его литературного престижа. Им написано четыре стихотворения — все в начале 1820-х гг. Вместе с одноактной комедией «Урок холостым, или Наследники» стихотворения служили своеобразной подготовкой к созданию больших трудов — пятиактных стихотворных комедий «Благородный театр» (1828) и «Недовольные» (1835).

Послание к Н.И.Гнедичу. — Соревнователь просвещения и благотворения, 1821, ч. XVI, № 6.

Расстался я надолго с вами, // Брега священные Невы!.. — В июне 1820 г. Загоскин переехал из Петербурга в Москву.

...товарищ мой по чувствам и по службе... — Загоскин и Гнедич были сослуживцами по Публичной библиотеке в Петербурге.

Бессмертные девы — музы.

Севера царица — Петербург.

Тассо, Армидины сады — Армида  — героиня поэмы Т. Тассо (1544 — 1595) «Освобожденный Иерусалим», волшебница, влюбленная в рыцаря Ринальдо и своими чарами удерживающая его в волшебном саду.

Монплезир — дворец в Петергофе.

Геката (римск. миф.) — богиня Луны.

Обитель Невская — Александро-Невская лавра.

...та улица, куда веселою толпой... — Невский проспект.

...пышность дивную — причудницу творца... — Творец Петербурга — Петр I.

И что в конце сей гордой перспективы? — Кладбище Александро-Невского монастыря.

...певец Омирова рожденья... — Гнедич переводил «Илиаду» Гомера; здесь имеется в виду также стихотворение Гнедича «Рождение Гомера» (1816); Омир — Гомер.

Пиериды — музы.

Авторская клятва. — Соревнователь просвещения и благотворения, 1821, ч. XV, № 7.

Мариво (1688 — 1763) — французский писатель.

Теренций (ок. 195—159 до н. э.) — римский комедиограф.

...не езди под качели… — То есть на гулянье, где дают спектакли в балагане.

Выбор жены. — Соревнователь просвещения и благотворения, 1821, ч. XV, № 8.

Сюда, друзья, в кружок — я сказку начинаю...— В жанровом отношении это стихотворение ближе всего к стихотворным сказкам (ср.. у И. И. Дмитриева в «Модной жене»: «Так слушайте меня, я сказку вам начну...»). Стихотворная сказка в русской поэзии второй половины XVIII — начала XIX в. (во Франции XVIII в.: conte) — это небольшая стихотворная новелла с забавным или поучительным сюжетом.

Киприда — одно из имен богини любви Венеры.

Как будто бы грешно // Над тем смеяться, что смешно...— Цитата из «Послания к А. А, Плещееву» (1796) Н. М. Карамзина.

Послание к Людмилу. — Вестник Европы, 1823, ч. 128, № 7; затем перепечатано в «Трудах oбщества любителей российской словесности» при имп. Московском университете (1823, ч. 3, кн. 8).

Талия — муза комедии.

Презренная толпа новейших ювеналов... — Намек на полемику с А. Е. Измайловым в 1817 г.

Описывай пиры... — Намек на поэму Е. А. Баратынского «Пиры» (1820), но также и шире — насмешка, адресованная вообще молодым поэтам нового поколения, прославившимся на рубеже 1810—1820-х гг. (А. С. Пушкин, А. А. Дельвиг, В. К. Кюхельбекер, Баратынский).

...описывай   всегда // Души растерзанной…  — Пародирование штампов элегической поэзии.

Content

Михаил Николаевич Загоскин
СТИХОТВОРЕНИЯ

ПОСЛАНИЕ К Н. И. ГНЕДИЧУ

АВТОРСКАЯ КЛЯТВА

ВЫБОР ЖЕНЫ

ПОСЛАНИЕ К ЛЮДМИЛУ

КОММЕНТАРИИ